/ Language: Русский / Genre:detective / Series: Инструктор

Последний аргумент закона

Андрей Воронин

В центре остросюжетного и увлекательного романа-боевика — приключения неуловимого и бесстрашного Иллариона Забродова, известного читателям по предыдущим книгам Андрея Воронина. Волей обстоятельств он оказывается одним из свидетелей жуткого инцидента на шоссе. Других свидетелей убивают, остается только Забродов. Бывший инструктор спецназа играет с огнем, начав собственное расследование. Его пытаются купить, запугать, а затем — уничтожить. Но это не удается. Великолепная выучка в отряде спецназа в очередной раз спасает ему жизнь. Он умело проводит операцию по ликвидации одного из олигархических кланов столицы.

Воронин Андрей

Последний аргумент закона

Глава 1

Двор, в котором жил бывший инструктор спецназа ГРУ Илларион Забродов, никто из жильцов уже не представлял себе без его машины. Она стала такой же неотъемлемой частью старого уголка Москвы, как Амуры в стиле модерн над аркой въезда в тот самый двор.

Старый «лэндровер», один из первых появившихся в Москве, выкрашенный защитной краской, занимал в маленьком дворике почетное место. Если он стоял, уткнувшись бампером, в низкий заборчик цветника, каждый житель двора знал: Илларион Забродов дома. Когда же машина отсутствовала, становилось ясно Забродов уехал, и место возле заборчика никто из автомобилистов занимать не рисковал.

Забродов ни разу ни с кем не поскандалил за это место, просто такого уважаемого человека, как Илларион, никому не хотелось ставить в неловкое положение. Свой джип Илларион любил так же, как хороший охотник любит собаку, как наездник любит верного коня. Но любить — не значит баловать. Машине от хозяина доставалось крепко. — Автомобиль был не броский, никакого лака, обычная матовая краска цвета хаки, которой красят военную технику, покрывала его элегантный кузов.

Скромность и достоинство — вот что роднило хозяина и его машину. Самый сильный и выносливый от природы человек когда-нибудь да устает — самая надежная, неприхотливая техника в конце концов изнашивается. Джип, в свое время пробежавший не один десяток тысяч километров по горным дорогам Афганистана, доставшийся Иллариону в качестве трофея и перегнанный из Кабула в Москву своим ходом, прослуживший Забродову верой и правдой пятнадцать лет, уже требовал основательного ремонта.

Даже Забродову, уже не мыслившему себя без старого, но верного автомобиля, пришлось согласиться с фактами. Иногда «лэндровер» не желал заводиться, иногда в нем клинило рычаг передач, а звук работающего двигателя по ассоциации вызывал в памяти образ отрывающегося от бетонной полосы перегруженного самолета.

«Да, вечных вещей, как и вечных людей, не существует», — подумал Забродов, когда в одно прекрасное утро чуть не опоздал на встречу из-за того, что «лэндровер» упорно не заводился на протяжении четверти часа.

На машину тогда все же подействовали уговоры:

— Ну, заводись же! — приговаривал Забродов, слушая урчание стартера. — Ты меня не подводил раньше, не подведешь и теперь.

Наконец, двигатель отозвался, и в его злом рычании Забродову почудилось это в последний раз! И вот теперь Иллариону предстояло отогнать машину в ремонт, лишиться ее на несколько дней.

Важные дела принято совершать утром, так, словно отсекаешь определенный период своей жизни и начинаешь новый. Инструктор легко спустился с пятого этажа старого дома (а это было равноценно девяти этажам современного) и оказался в небольшом дворе, который по площади был чуть больше его квартиры. Присел, заглянул под машину. Сосед по подъезду, отставной полковник, которому жена не позволяла курить в квартире, стоял возле заборчика, опираясь на собственноручно вырезанную из коряги и покрытую лаком палку с резиновым набалдашником. В его пальцах тлела тонкая дамская сигарета, дым от которой, пропущенный через длинный фильтр, был, наверное, даже чище, чем воздух в центре Москвы.

Раньше полковник курил «Беломор» по две пачки в день, а теперь здоровье не позволяло ему развернуться более чем на десяток сверхлегких дамских сигарет.

Илларион в стильных потертых джинсах стоял на коленях и заглядывал под машину. Полковник хмыкнул:

— Доброе утро, Илларион.

— Доброе, — из-под машины ответил Забродов.

— Небось, мину ищешь? Теперь все на взрывах помешались. Раньше в столице колбасу хорошую труднее было купить, чем сегодня бомбу с часовым механизмом.

— И дешевле, — в тон отставному полковнику ответил Илларион.

— И ты туда же, — осипшим голосом проговорил сосед и тут же закашлялся, поперхнувшись дымом. — Ты-то бизнес не крутишь, нефтью не торгуешь, водкой тоже. Так какого хрена тебе бомбу станут подкладывать?

— Угу…

Отставной полковник толком не знал, чем занимается Забродов, а тот никогда не распространялся о своей профессии. Сосед знал лишь то, что Забродов раньше служил в армии.

— У тебя машина такая, что и без бомбы скоро развалится.

— Внешность бывает обманчива, — отозвался Забродов и наконец-то увидел то, что искал.

У заднего колеса, вплотную прижавшись к нему, сидел уже вполне самостоятельный котенок и беззвучно шипел на инструктора. Манеру прятаться под машину котенок, появившийся во дворе месяц тому назад, завел с первого же дня. Первый раз Илларион его чуть не переехал, тот выскочил уже из-под двинувшейся машины. И теперь каждый раз Забродову приходилось заглядывать под «лэндровер», чтобы случайно не отправить котенка на тот свет.

— Кис, кис, кис, — поманил котенка Забродов. Тот поднял лапу с выпущенными когтями и готов был защищаться.

— Ну и дурак же ты! — беззлобно произнес Илларион и несколько раз щелкнул пальцами.

Испуг у котенка сменился любопытством. Он перестал шипеть и, склонив голову на бок, стал рассматривать шевелящиеся пальцы.

— Кто дурак? — недоуменно проговорил полковник.

Он не мог поверить, что сосед хладнокровно обозвал его дураком. — Что ты сказал? — переспросил он.

Забродову наконец-то удалось выманить котенка из-под машины.

— Конечно, он дурак, — сказал Илларион, провожая взглядом котенка. Тот, гордо подняв хвост, перебрался под соседнюю машину. — Дождется, что его кто-нибудь ненароком задавит.

У бывшего полковника отлегло от сердца:

— Мужики у нас не злобные, — ответил он, — никому не хочется божью тварь зазря прикончить.

«Почему мужики, — подумал Забродов, — вот эту машину женщина водит со второго этажа».

Но поправлять соседа он не стал, а лишь подумал, что если у человек выработался стойкий стереотип, будто за рулем может сидеть только мужчина, то не стоит его в этом переубеждать. Сам полковник уже лет пять за рулем не сидел — здоровье не позволяло.

Старик, усмехаясь, следил за Илларионом и за машиной, которая никак не заводилась. После того как он сам перестал ездить, у него выработалась стойкая ненависть к автомобилистам, всем без исключения. Так иногда ненавидят представителей другой национальности, объединяемых одним емким словом «нерусский». В друзьях у такого человека могут ходить и евреи, и татары, и чеченцы, но все они будут являться исключениями, которые, как известно, лишь подтверждают правило.

«Выпендриваются, — подумал старый полковник, — иномарки им подавай! Навезли металлолома в Россию, не пройти, не проехать! Нет, чтобы „Жигули“ купить или „Волгу“, как говорится, поддержать отечественного товаропроизводителя!»

«Жигули» по застарелой привычке казались отставному полковнику верхом технического совершенства. И хоть он умом понимал, что те, по сравнению с «лэндровером» — обыкновенная консервная банка, но сердцем навсегда прикипел к простым, незатейливым отечественным автомобилям.

Старик глянул на окна своей квартиры. Ни в одном из них своей жены не увидел. Сигарета догорела почти до фильтра, а он так и не накурился. Поскольку супруга за ним сейчас не наблюдала, то скандала он не опасался — отломал фильтр и, обжигая пальцы, один раз затянулся, но зато по-настоящему, почувствовал и вкус табака, и пьянящее действие дыма.

«И сигареты заграничные дрянь, — подумал старик. — То ли дело был „Беломор“!»

Илларион лихо развернулся в тесном дворе, проехался задним колесом в каких-то пяти сантиметрах от ноги отставного полковника. Тот даже не дернулся, знал, инструктор с машиной управляется так же виртуозно, как летчик-ас со своим самолетом. «Лэндровер» исчез в узкой темной арке.

— Развелось у нас живности! — пробурчал старик, глядя на единственного в их дворе бездомного котика, того самого, которого Забродов выманил из-под машины.

Котенок сидел, высунув на божий свет из-за колеса хвост, пребывая в полной уверенности, что его никто не видит.

— Спешат, носятся, — бурчал старик, шаркая ногами по выцветшему асфальту, — будто дела у них какие-то есть! Дела у тех, кто на работу спешит с утра, а все остальные — бездельники, такие же, как коты, только жрут и гадят, а пользы от них никакой.

Бывший военный с трудом забрался на крыльцо и, задрав голову, громко крикнул:

— Маня!

Его зычный голос эхом разнесся в узком, высоком колодце двора. Он до сих пор не научился обращаться с кодовым замком на двери подъезда, и каждый раз, выходя покурить, звал жену, чтобы та открыла ему дверь.

Пропищал зуммер, зажглась красная лампочка, дверь чуть отошла.

— Из-за бездельников и нормальным людям мучиться приходится! — продолжал возмущаться бывший полковник, пробираясь в собственный подъезд. — Замков понаставили, противоугонных устройств… Каждый раз ночью машины завывают, как стая голодных собак, выспаться толком не дадут. И по телевизору одна дрянь идет, то политика, то боевики, то секс…

Бывшему полковнику и в голову не приходило, что три перечисленные им с отвращением занятия и составили основу его прожитой почти до самого конца жизни. К ним еще стоило добавить четвертое — неумеренное питье спиртного, отчего лицо у него по цвету напоминало подсохший гранат.

Забродов был настолько приучен к езде на машине, что практически не замечал того, что сидит за рулем. Он физически ощущал возможности автомобиля, то же самое происходило с ним, когда он брал в руки оружие. И неважно, знакомой системы или нет, достаточно было двух-трех пробных выстрелов, и Забродов уже владел им в совершенстве.

Илларион даже толком не знал, поддается его «лэндровер» восстановлению или же он отправляется на нем в последний путь. Поэтому он выбрал самого лучшего специалиста по машинам.

Во всех областях знаний лучшим специалистом является не тот, кто широко разрекламирован, а одиночка, не выставляющий собственное умение на широкую публику. Хороший специалист сродни талантливому художнику, его работа не терпит суеты, чужих глаз, утомительных разговоров о деньгах, он работает лишь потому, что это приносит ему удовлетворение.

Один московский пейзаж сменялся другим. Наконец, Забродов очутился неподалеку от Коломенского.

«Давненько я здесь не бывал!» — Илларион всматривался в разительно изменившийся за последние годы пейзаж. Тут, вдалеке от улицы, основу застройки составляли дома частного сектора. Но если раньше это определение к району подходило полностью, то теперь приземистые домишки, напоминавшие о дореволюционной и довоенной Москве, почти полностью сменились огромными коттеджами.

Буйство фантазии архитекторов, подстегнутое еще докризисньми финансами заказчиков, не знало границ. В домах прослеживались почти все архитектурные стили, какие только создало человечество. Имелись миниатюрные замки, фланкированные башнями, чьи стены прорезали узкие стилизованные бойницы для пушечного и арбалетного боя. Временами попадалось прямое наследование сталинскому ампиру. Реже встречались образчики неорусского стиля с кокошниками и резными карнизами. Не хватало, разве что, египетских пирамид да ацтекских храмов.

Забродов подумал, что опрометчиво отказался от того, чтобы хозяин встретил его на въезде в переулок.

«Кажется, здесь», — решил Илларион, поворачивая руль.

Он помнил, что перспективу улочки замыкала шатровая колокольня храма. Гладкий асфальт, разметка, высокие заборы, один погонный метр которых стоил не меньше двухсот долларов. И тут Забродов улыбнулся: буйное сочетание фантазии и богатства прерывалось на двадцать метров довольно крепким деревянным забором. Доски плотно прилегали друг к другу, их покрывала темно-зеленая краска. Над воротами имелась небольшая деревянная крыша-навес.

За забором, для прочности обитым проволокой, виднелся одноэтажный деревянный дом и шиферная крыша длинного сарая. В общем, стоять бы на сегодняшний день и этому дому, и этому ограждению в каком-нибудь провинциальном городке, а не в столице, где один земельный участок стоит раз в сто больше подобной усадьбы.

На воротах красовалась десять раз подновленная табличка: «Осторожно, злая собака!»

«Феликс, — подумал Забродов о своем знакомом, — ты, наверное, изменился не больше своего дома».

В последний раз они виделись года два назад, теперь же лишь созвонились по телефону. Феликс был одним из тех людей, кого можно не видеть годами, но, тем не менее, он остается другом.

О нем никогда никто не говорил «мой бывший друг» или «мой бывший знакомый», достаточно было провести с ним вечер в гостях, и расположение к нему оставалось на всю жизнь. У него, как и у Иллариона, не было ни жены, ни детей. В прошлом имелась лишь служба в спецназе ГРУ, где они и познакомились, а в настоящем существовала одна всепоглощающая страсть — восстановление старинных и редких автомобилей.

Феликс мог на несколько месяцев пропасть из Москвы, никого не предупредив, и колесить по всей стране в поисках того, что другие считали металлоломом. Именно поэтому табличка, предупреждавшая о злой собаке во дворе, была всего лишь декорацией. Нельзя держать в доме собаку, если ты постоянно в нем не живешь.

Калитка в воротах со скрипом отворилась, и из-за нее выглянул мужчина около пятидесяти. Его лицо густо покрывали морщины, но не злые, ни одной вертикальной. Сеточка морщин возле глаз и губ навечно впечатала в лицо Феликса приветливую улыбку. Длинные, не по годам густые и ухоженные волосы на затылке стягивались в хвост простым обувным шнурком с озорными металлическими наконечниками.

Феликс даже не кивнул, не сказал «здрасьте», а подмигнул Забродову, исчез и зазвенел засовом. Ворота, оставляя на траве словно прочерченные циркулем дуги, распахнулись, и Илларион въехал на «лэндровере» в сельский двор. Здесь даже не было бетонных дорожек. Сквозь гравий, усыпавший подъезд к длиннющему сараю, пробивалась трава. Под деревьями старого сада уютно чувствовали себя крапива, полынь и прочие растения, которые нормальные люди иначе, как сорняками, не называют. По углам дома под короткими водосточными трубами стояли деревянные бочки с водой, в которых отражалось высокое городское небо.

Феликс точно так же, как и Илларион, избегал бурного проявления чувств, особенно, если это касалось встречи двух мужчин. Несмотря на то, что они не виделись два года, всего лишь обменялись рукопожатием, правда, крепким и продолжительным.

— Не стану врать, Феликс, я не скажу, что ты совсем не изменился.

— А вот тебе это удается, Илларион, — бывший спецназовец, а теперь мастер по реставрации автомобилей тряхнул головой.

Забродов отступил на пару шагов и с ног до головы осмотрел друга.

— Странное дело, — проговорил он, — в американском джинсовом комбинезоне, в клетчатой рубашке и с ковбойским платочком на шее ты почему-то все равно смахиваешь на средневекового русского мастерового.

Феликс усмехнулся, не зная, воспринимать сказанное как похвалу или же как дружескую издевку:

— Это потому, Илларион, что профессия не знает национальности. Рабочая одежда должна быть удобной — это единственное правило. Поэтому, думаю, и русский мастеровой, и итальянский, и китайский в средние века выглядели одинаково.

— Да, — рассмеялся Забродов, — в самом деле, гайка — она национальности не имеет.

— С твоей машиной придется повозиться, — немного помрачнев, произнес Феликс.

— Ты еще капота не открывал.

— Я слышал, как ты по улице ехал и переключался, во двор въезжая.

— Тебе этого хватило? — засомневался Илларион.

— Хороший доктор иногда по одним глазам пациента ставит диагноз.

— Жить будет? — в тон Феликсу спросил Забродов. Он по-прежнему относился к своему автомобилю как к живому существу и в этом находил единомышленника в лице Феликса.

— У каждой машины есть душа, — проговорил тот, кладя руку на капот.

Он сделал это так, как делают взрослые, кладя ладонь на лоб ребенку, чтобы проверить, нет ли температуры.

— Пусть остынет немного, а мы посидим. Только сейчас Забродов увидел, что под старыми, давно одичавшими яблонями, среди сорняков стоит вкопанный в землю стол, надежный, сделанный больше чем на одну человеческую жизнь. Четыре стальные трубы, на них лежал щит из дубовых досок в ладонь толщиной. Доски были свежеструганные. С одной стороны от стола растянулся старый сетчатый гамак, с другой стороны стояла железная двуспальная кровать с матрасом, обтянутым брезентом. Брезент давно выгорел на солнце, его грязноватая в разводы белизна вполне могла сравниться с белизной гимнастерки солдата, уходящего на дембель.

— Садись, — предложил Феликс, указывая Забродову на кровать. — Если не удобно, возьми подушку.

Сам он устроился на гамаке и, запустив руку под обширный стол, вытащил четыре бутылки пива, холодные, покрытые конденсатом.

— Угощайся, — без всякого усилия Феликс содрал жестяные пробки большим пальцем.

— Я не буду.

— Почему?

— За рулем, — автоматически ответил Забродов. Феликс мягко поставил перед ним бутылку:

— Отвыкай. Твоя машина пробудет у меня не меньше трех дней. Привыкай к нормальной жизни, когда можно пить пиво, если захочется утолить жажду, когда ходишь пешком.

— За встречу, — произнес Забродов, поднимая бутылку с пивом.

Бутылки сошлись со звуком, который возникает от соприкосновения двух средних размеров булыжников.

— Знаешь, в этом что-то есть, — усмехнулся Илларион. — Я имею в виду в пиве, которое пьешь с утра не для того, чтобы опохмелиться, — Забродов перевел дыхание, наслаждаясь новым аспектом собственной жизни, и сделал еще несколько глотков. — Пиво как пиво, обыкновенное, «Жигулевское»… — говорил он, разглядывая этикетку, — а у тебя оно почему-то пьется вкусней.

— И пива «Жигулевского» не бывает, — напомнил Феликс.

— Конечно, по справедливости это пиво должно назваться «Баварским», во всяком случае, технология приготовления немецкая.

— Вот так и рушатся патриотические мифы.

— Ты же сам только что говорил, гайка не имеет национальности.

— Гайка — нет, — убежденно произнес Феликс, — а вот машина — имеет душу. И пиво тоже.

Бутылки пива вполне хватило на то, чтобы утолить жажду и уже не желать других удовольствий. Забродов почувствовал, как ему стало хорошо и как спокойно сделалось на душе.

— Ты патриархален. Такое впечатление, будто время за воротами твоего дома остановилось.

— Только в такой обстановке и можно восстанавливать антикварные машины, поведал Феликс и рывком допил остаток пива в бутылке.

По глазам друга он понял, что вторую предлагать не надо.

— Я читал о тебе в газете «Автобизнес», — вспомнил Забродов.

— Неужели ты веришь журналистам? — недовольно улыбнулся Феликс. — Приезжал ко мне один… Вроде нормально с ним говорили, а потом почитал статью и разочаровался. Единственное, что в ней напоминало обо мне — настоящем, так это фотография. После этого один за другим стали появляться клиенты. И хотя бы один из них пришел с дельным предложением!

— Чем тебе клиенты не понравились?

— Никто не предлагал мне старую машину, все хотели купить у меня готовую.

— Не для своего же удовольствия ты их делаешь?

— А для чьего? Пойдем, покажу, если любопытствуешь.

— Ты бы мою посмотрел.

— Успеется, еще не остыла.

С виду сарай больше походил на конюшню, чем на автомастерскую покосившийся, деревянный, с маленькими окошками в бревенчатых стенах. Феликс отворил широкие ворота, Забродов шагнул на дощатый настил. Потолка здесь не было, редкую обрешетку стропил прикрывал шифер, а на балках висели заводские светильники, похожие на церковные колокола.

Вспыхнул яркий свет. В правой стороне сарая находились станки — токарный, сверлильный, фрезеровочный, несколько точильных. Тут же высился кузнечный горн и огромная наковальня, на которой лежал увесистый молот на длинной деревянной ручке. Кузница выглядела так, словно ее специально готовили для съемок этнографического фильма. Впечатление портил лишь компрессор, который Феликс использовал вместо классических кузнечных мехов. Работать ему приходилось без подмастерья, вот и придумал новшество.

В другом крыле сарая стояло четыре автомобиля: почти готовые, уже сияющие лаком «мерседес бенц» времен второй мировой войны, длиннющий «ЗИМ» пятидесятых годов странного кофейно-сиреневого цвета, двухместный спортивный «БМВ» начала пятидесятых годов и что-то совсем невразумительное, разобранное на части.

— Ну, как? — с гордостью поинтересовался Феликс.

— Я не любитель старинной техники, — признался Илларион.

— Ты же любишь старину!

— Старина старине рознь. Старые книжки можно читать, в старом кресле с удобством отдыхать. Но я никогда не буду смотреть на экран допотопного телевизора, если есть возможность усесться перед современным аппаратом. Вещи, не приносящие пользы, бессмысленны.

— Еще ни одну машину не утащили отсюда на буксире, все выехали сами, Феликс любовно провел ладонью над сверкающим капотом старого «мерседеса», боясь прикоснуться к нему.

— Я понимаю, что это интересно, но настолько же и бесполезно.

— Илларион, ты просто завидуешь мне. Мы с тобой знаем, что женщину и машину выбирают одинаково, выбор останавливают на той, к которой лежит душа. Тебе какая из них нравится больше всего?

— «ЗИМ», — не задумываясь, ответил Забродов.

— Почему?

— В нем может разместиться большая компания и останется место для закуски и выпивки. Идеальная машина ездить на пикники вместе с детьми и собаками.

— Странные у тебя ассоциации рождаются в голове — дети, собаки…

— Он функционален, в нем — старый комфорт без наворотов. Сейчас такого в машинах не отыщешь — соединение трактора и лимузина.

— Насчет трактора ты это зря, — почти всерьез обиделся Феликс.

— Что, этот «ЗИМ» и есть твоя любимая машина? Феликс обиделся еще больше:

— Как ты мог подумать подобное? Таких «ЗИМов» осталось довольно много. Ценна та машина, которая существует в единственном экземпляре, какую невозможно повторить. Чтобы разработать и создать модель, строились заводы, отрабатывались технологии. Немыслимо воссоздать все это громадье в точности, уже утеряны станки, не существуют марки стали…

— Они не существуют в чистом виде, — негромко сказал Илларион. Современные машины — дети тех, которыми занимаешься ты. Честно признаться, я и люблю «лэндровер» за то, что он, практически, не перетерпел никаких изменений со времен второй мировой войны. Поменялся лишь дизайн кузова, а то, что внутри, осталось прежним.

— Только поэтому я и согласился заняться твоей машиной, — буркнул Феликс, недовольный тем, что его перебили. — Моя любимая и самая ценная машина — та, он указал рукой на что-то, стоявшее у стены. Машиной это можно было назвать лишь условно. — Синий «бьюик» четырнадцатого года выпуска.

— Синий? — усмехнулся Илларион. — Откуда ты знаешь, что он синий?

То, о чем шел разговор, с таким же успехом можно было назвать и колхозной сноповязалкой. Стальная рама, какие-то агрегаты, пара рычагов. Даже намека на руль не существовало.

— Я абсолютно точно знаю, что это синий «бьюик», который держали специально для тех случаев, когда члены императорской семьи приезжали в Москву. Больше никому не позволялось ездить на этой машине.

Глаза у Феликса горели одержимостью. Он подошел к стене и снял с самодельной полки папку.

— Вот, — Феликс распахнул папку.

На фотографии виднелась открытая машина, у дверки которой стоял император, то ли перед войсками, то ли перед пожарными. Качество печати, ухудшенное ксероксом, не позволяло это понять.

— Вот, эта самая машина! Ты даже не представляешь себе, чего мне стоило ее отыскать.

— По-моему, на такие вещи натыкаются случайно, — небрежно заметил Забродов.

— Я знал, что она существовала, и даже знал, где нужно искать «бьюик». Но попробуй пойми, что именно из груды металла принадлежало раньше автомобилю, когда на руках нет чертежей, когда нет даже примерного технического описания!

— Ты надеешься его восстановить?

— Обязательно!

— И он будет ездить?

— Конечно!

— Тогда я с легкой душой передаю свой «лэндровер» в твои руки.

— Твоя машина по сравнению с синим «бьюиком» — арифметическая задача для первоклассника по сравнению с логарифмическим уравнением.

— Что ждет эти машины в будущем?

— Три продам, — с неохотой признался Феликс, — а «бьюик» останется у меня.

— Ты единственный, кто знает, что эта машина существует? Я знаю, но пока еще не верю в то, что это реальность, — глядя на ржавый, хотя местами уже очищенный металл, признался Илларион. — И все же посмотри мой автомобиль.

— Да, конечно.

Мужчины вышли во двор, и Феликс, подняв капот, хитро глянул на Иллариона.

— У тебя взгляд человека, который наблюдает, как хирург копается во внутренностях его близкого родственника.

— Ты близок к истине.

Феликс быстро отсоединял провода, снимал патрубки, простукивал детали, разве что не нюхал и не лизал языком системы и агрегаты.

— Я, конечно, не волшебник и не знахарь, но, по-моему, твоя машина послужит еще лет двадцать, даже если ты будешь стараться ее угробить.

— Я никогда не ставил такой цели.

— Вся твоя жизнь, Илларион, это стремление угробить если не других, то самого себя. Мне придется перебрать двигатель по винтику.

— Как боевой автомат? — ухмыльнулся Илларион.

— Да. С той лишь разницей, что в двигателе деталей в сотни раз больше.

— Надеюсь, ты не собираешься делать это с завязанными глазами?

— Понадобилось бы — сделал.

Разговор подошел к самому неприятному моменту:

— Сколько я тебе буду должен?

Феликс посмотрел на друга непонимающим взглядом:

— Ты серьезно спрашиваешь или издеваешься?

— Всякая работа имеет свою цену. Я забираю твое время, эксплуатирую твое умение.

— Кое-что из моего умения получено от тебя, — напомнил Феликс, — и считать, кто кому должен «по жизни» — дело пустое.

— Так не пойдет, — жестко произнес Забродов. — Знал бы, что ты так поведешь себя, то обратился бы к другому мастеру.

— Мог бы — обратился бы, — ухмыльнулся Феликс. — Только я один справлюсь с твоей машиной. Пригнал бы к халтурщику, слесарь открыл бы капот и выругался бы матом. Простому смертному не разобраться, где тут что находится.

— Если ты не возьмешь деньги, я уеду на машине прямо сейчас.

— Ты про выпитое пиво забыл, — напомнил Феликс.

— Позже уеду. Бутылка пива выветривается через сорок пять минут.

В голове у Забродова имелось множество полезных сведений, которые, в лучшем случае, пригождались раз в жизни, а иногда так и оставались невостребованными. В этом смысле он был ходячим энциклопедическим справочником.

Феликс поставил ногу на бампер джипа и задумчиво крутил в руках сигарету.

— Без денег ты, Илларион, не оставишь джип у меня?

— Нет. Не забывай, ты уже подрядился чинить машину.

— И ты заплатишь любую сумму, которую я запрошу? — в глазах у Феликса читалось веселье, он, как и Забродов, любил розыгрыши.

— Если ты не заставишь меня платить в монгольских тугриках, то, считай, заметано.

— Ладно. Чтобы потом не говорил, будто я тебя обманываю, уточним сразу: сумма в долларах.

Забродов всегда возил с собой около тысячи «баксов». Теперь же, отправляясь к Феликсу, прихватил еще две на случай, если придется менять двигатель. К тому же деньги были у него разного достоинства, мелкие и крупные, так, чтобы рассчитаться без сдачи.

— Найду, не вопрос. Расчет на месте.

— Не сумеешь.

— Ты же не собираешься запросить больше трех штук?

— Нет, что ты.

— Тогда не вопрос.

— Один металлический доллар, — прищурившись, произнес Феликс и тут же протянул руку с открытой ладонью, будто был уверен, что Забродов так просто положит в нее увесистую монетку.

Забродов развел руками:

— В других брюках оставил.

— Слабо, Илларион? Вот и не заводи разговор о деньгах, если не платежеспособен. Мне от тебя ничего не надо, появляйся только почаще и без машины, чтобы не сидеть за бутылкой минеральной воды. Со мной пить не страшно, я или пиво пью, или что-нибудь дорогое и крепкое.

— Я это еще в твоем сарае заметил — на полках пустые бутылки от виски и бренди.

— Я, Илларион, во всем размеренность люблю — в работе, в питье, в сексе. В любом занятии главное не спешить, тогда получаешь максимум удовольствия.

Забродову казалось, что в отсоединенных проводах и патрубках уже никому не разобраться без схемы, но Феликс лишь мельком поглядывая на руки, все присоединил на свои места за считанные секунды.

«С первого раза она у него не заведется», — мстительно подумал Забродов, когда Феликс садился за руль.

Машина завелась с пол-оборота, и Иллариону показалось, что двигатель работает безукоризненно. Ему хотелось сказать, что все уже готово, мол, Феликс, вылезай из-за руля.

«Лэндровер» скрылся в сарае, в полумраке поблескивая лишь никелированным бампером. Феликс даже не посчитал нужным выйти на улицу, поднял капот, засучил рукава и принялся за работу.

Забродов стоял, ждал, ковыряя землю носком ботинка. Не выдержал, зашел в сарай. Его поразила обстановка рабочего места Феликса. Рядом с машиной уже стоял стол на колесах — такой, как в хирургических операционных, двухъярусный, заложенный гаечными ключами, отвертками, пилками, напильниками и какими-то хитрыми инструментами, о предназначении которых мог знать лишь искушенный мастер. Среди этого железного великолепия стояла бутылка виски и маленькая, граммов на тридцать рюмочка, налитая до половины.

Феликс увлеченно разбирал машину и даже не глядел на друга. Сняв какую-нибудь из деталей, мастер брал бумажную салфетку, обворачивал вокруг рюмки и отпивал микроскопической глоток.

— На сколько тебе бутылки хватает?

— Ты еще здесь? — изумился Феликс. Для него прощаться подобным образом было в порядке вещей. В этом он отличался от Иллариона, тот всегда любил ставить в разговоре точку.

— Попрощаться все-таки стоило бы.

— Зачем? — удивился Феликс. — Мы же с тобой не навеки расстаемся. Три дня — не срок, к тому же эти дни станут для тебя незабываемыми.

— Почему?

— Сам увидишь, — хитро улыбнулся мастер по реставрации старинных автомобилей.

— Ты-то сам на чем ездишь? — наконец сообразил Забродов, оглядев сарай.

— На мотоцикле, — и Феликс кивком указал на бесформенный объем — только сейчас стало понятно, что скрывается под брезентом.

— Напоминает скульптуру, приготовленную к открытию, — сказал Забродов.

— Раньше в Москве неплохо было ездить на машине, а теперь столько развелось автомобилистов, что иногда быстрее пройти пешком, — бурчал Феликс, продолжая ковыряться во внутренностях машины. — Вот я и завел себе мотоцикл. Между рядами прощемишься, а надо, так и по тротуару. Я и тебе, Илларион, советую завести мотоцикл. Незаменимая вещь в современном городе!

— Особенно зимой, — съязвил инструктор.

— Ну и что? — пожал плечами любитель техники. — Резина у меня шипованная, хоть по катку катайся или по Москве-реке гоняй. Одеваться только теплее приходится. Но мы с тобой, Илларион, люди закаленные, нам русские морозы нипочем. Не немцы же мы, в конце концов!

— Прошу учесть, что мой джип — мужчина, а не какой-нибудь там «мерседес» или «тойота».

— Твоя машина среднего рода, как и все английское. Только корабль у них из неодушевленного мира почему-то женского рода.

— И ты меня собираешься учить тонкостям английского языка?

— Бойся гостя стоячего, а не сидячего, — намекая на то, что Забродов задерживается сверх выделенного ему лимита времени, сказал Феликс.

— До встречи, — Забродов протянул руку, но поскольку у Феликса ладони уже были испачканы, ему пришлось пожать запястье.

Забродов не спеша прошелся по двору. Ему не верилось, что в столице еще остались подобные патриархальные уголки в смысле пейзажа, дома и человека, живущего в нем. При всем при том Феликс входил, наверное, в десятку самых продвинутых знатоков техники в Москве.

«Я и сам не лучше, — улыбнулся Забродов. — Одна только разница, что выглядит моя квартира побогаче. А, в сущности, ее наполнение так же допотопно, как и содержимое дома Феликса».

Он прошел мимо низко расположенных окон, за которыми виднелись засохшие вазоны с цветами в глиняных горшочках, оставшиеся в память о последней любовнице автомеханика. Женщины от него уходили сами, он не выгнал ни одной.

«Не поймешь, какой век на дворе — то ли конец девятнадцатого, то ли конец двадцатого?»

Он притворил за собой калитку и оказался на улице.

Странно было чувствовать себя не обремененным машиной. И до этого Илларион много ходил пешком, но лишь за городом. Вблизи дома он преодолевал путь не дальше, чем до газетного и табачного киосков. Сейчас же казалось, что даже земля немного покачивается под ногами. Так случается с моряками, долго плававшими и сошедшими на берег.

«Такое чувство, будто я лишнего выпил».

Забродов оказался на людной улице и с удивлением для себя отметил, что он уже давно не разглядывал лиц прохожих.

«Боже, сколько в Москве красивых девушек! — подумал он. — А раньше я их не замечал. Да, красивых много, но привлекательных мало, — с трудом Иллариону удалось отыскать два привлекательных на его взгляд лица. — Остальные — полная дешевка, хотя и красивые. Откроет рот, и такое от нее услышишь, что потом захочется уши помыть».

Вскоре развеялся еще один миф, который Забродов твердо усвоил по отношению к себе. Ему раньше казалось, что Москву он знает досконально. В какой-то мере, так это и было. Сидя дома, он мог мысленно совершить путешествие в любой уголок столицы, рассказывая обо всем увиденном по дороге, включая названия магазинов, кафе, ресторанов, количество полос движения на дорогах. Он практически наизусть знал, какие дорожные знаки и где висят, но он и понятия не имел, какие автобусные, троллейбусные и трамвайные маршруты пролегают по городу, каким номером и куда можно доехать.

Из всего городского транспорта он досконально знал лишь метро.

«Вот те на, — подумал Забродов, — попал в классическую для дремучего провинциала ситуацию: ехать надо, а как и на чем — не знаешь!»

Бесполезный ключ от автомобиля лишь оттягивал карман. Расспрашивать людей не позволяла гордость, из любой ситуации Забродов привык выбираться сам. Можно было дойти до станции метро, но хотелось испытать себя.

«Я, умеющий ориентироваться ночью в лесу, когда на небе не видно звезд, легко находящий дорогу в горах, где оказался впервые, заблудился в родном городе!»

Забродов подошел к остановке. Номера троллейбусных и автобусных маршрутов, указанных на табличке, ничего ему не говорили. Он пропустил несколько машин, присматриваясь к названиям диспетчерских, начальных и конечных — ничего подходящего. В запасе оставалось еще два маршрута.

Наконец подскочил новенький, сверкающий краской троллейбус, идущий в центр, проезжавший почти возле самого дома Забродова.

«Все-таки есть на земле справедливость», — подумал Илларион, заходя в салон.

В троллейбусе было до нереального свободно, не занятых сидений хоть отбавляй. Но, несмотря на это, некоторые пассажиры стояли, то ли не хотели мять одежду, то ли привыкли ездить стоя и не желали нарушать традицию. Забродов взялся за поручень, троллейбус тронулся.

«Давненько я не смотрел на улицы с такой высоты. Из машины абсолютно другой ракурс. Город почему-то кажется более нарядным. Наверное, из-за скорости. Троллейбус тащится еле-еле, а машина летит, и больше красот успеваешь увидеть за одно и то же время. Красоты спрессовываются в сознании, и получается, что город выглядит привлекательнее…»

Через пару остановок Илларион уже привык к новому восприятию Москвы и переключился на пассажиров. Мужчина с книжкой в руках, двое школьников, старушка с мешком бутылок, пара молодых девушек. Забродов скользил взглядом по салону.

Лицом к нему на одном из передних сидений расположилась женщина лет тридцати пяти. Коротко подстриженные волосы, одежда дорогая, не с базара. В сережках поблескивали небольшие бриллианты.

«Одни ее камешки стоят, как подержанная малолитражка, — подумал Забродов. — Может, она, как и я, машину на ремонт поставила, или муж у нее автомобиль водит, а сегодня не сумел ее подбросить куда хотела? Нет, она не замужем, женщины обычно обручальные кольца с гордостью носят, как военные медаль „Звезда героя“. Она умна, — подумал Забродов, разглядывая лицо, а следом блузку, юбку, туфли на высоких каблуках. — Невозможно быть дурой И одеваться с таким вкусом».

Женщина, уже успевшая заметить, что ее пристально разглядывают, подняла глаза. Сделала она это не спеша, с достоинством. Взгляд Забродова встретился с ее взглядом. Обычно в таких случаях глаза отводят в сторону, но они продолжали смотреть друг на друга. К прежним впечатлениям у Иллариона добавилось еще несколько.

«Волевая женщина. Она не прочь, чтобы я подошел и познакомился с нею. Она самодостаточна. Мужчина — совсем не обязательный объект для нее, этой женщине мужчины нужны лишь время от времени», — и Забродов тут же перевел взгляд на молодую девушку, одетую вызывающе ярко, в короткую юбку, в красную облегающую блузку на множестве пуговиц. На ногах — гольфы, правый нежно-сиреневый, левый бледно-розовый, полосатые, как зебра, живущая на радуге, туфли на массивной подошве.

«Красиво, но глупо до крайности» — подумал Забродов и краем глаза поймал взгляд женщины, которую недавно рассматривал.

Не удержавшись, он улыбнулся. Женщина смотрела на него зло, она не могла простить не ему, а себе, то, что Забродов потерял к ней интерес.

Их взгляды снова встретились.

«Да, она умна», — подумал Илларион, потому что женщина точно догадалась, о чем он думает, и тоже улыбнулась.

Но как каждый умный человек, она смеялась не над тем, что увидела, а над собой.

«Мы были бы неплохой парой, — подумал инструктор, — но если ты встретил подходящую женщину, это не значит, что обязательно должен быть с ней. Врут, когда говорят, что для каждого человека существует лишь одна, предназначенная ему Богом половина, иначе человечество давньм-давно перевелось бы. Таких половин должно быть много, может, миллион, тысяча, пусть сто тысяч…»

По мере того как троллейбус приближался к центру, народу в нем прибывало. Но пока еще можно было стоять, не задевая соседа плечом. И вот, когда Иллариону оставалось проехать еще две остановки, в троллейбус вместе с пассажирами забрался огромный доберман.

— Чья собака? Уберите ее! — истерично проговорила девушка, когда ей в бедро принялся тыкаться мокрым носом огромный пес.

Пассажиры переглядывались, никто не признавался, кому принадлежит пес. Забродов уже понял, доберман бесхозный, несмотря на то, что шею его охватывал кожаный ошейник. Не может же домашний пес быть таким грязным и таким голодным.

От девушки доберман переключился на мужчину, стоявшего у заднего окна, ткнулся носом в портфель и несколько раз шумно вдохнул, почуяв съестное.

— Боже мой, он сейчас кого-нибудь укусит! — девушка с задней площадки перебралась в середину троллейбуса и брезгливо вытирала руку бумажным платком.

— По мне, он вполне добродушный, — заметил Забродов. Если бы хотел укусить, сделал бы это сразу.

— Вы заметили, какая у него пасть? Он же кисть мог отхватить!

— Хотел бы, отхватил.

Пес, не дождавшись угощения, улегся на резиновом полу, загородив собой заднюю дверь. Те, кому надо было выходить, разделились надвое, одни стали пробираться вперед — к средней двери, другие же опасливо переступали через добермана, который добродушно ворчал.

Остановка. Двери открылись. Стоявшие перед троллейбусом были в замешательстве, задние на них напирали, не понимая, почему это вдруг никто не решается зайти в полупустую машину.

Наконец, ругаясь, чертыхаясь, публика пробралась на заднюю площадку. Каждый входивший считал своим долгом предупредить идущих за собой:

— Осторожно, не наступите!

Пес и не думал подниматься, он нагло лежал поперек двери, лениво поглядывая на пассажиров, которые понимали, отдави случайно ему лапу или хвост, не досчитаешься чего-нибудь на собственном теле.

— Пошел отсюда, пошел! — пыталась выгнать его из троллейбуса одна из пассажирок, пробуя сумкой согнать пса с места.

Тот лишь поворачивал морду, чтобы лучше рассмотреть человека, посмевшего ему указывать, где он может лежать, а где нет.

— Нужно же что-то делать? Водителю скажите!

— А он чем поможет?

У пассажиров появилось общее занятие — придумывать, как выгнать пса из троллейбуса. Тот вел себя как хозяин положения и не думал подниматься.

Женщина и Илларион переглянулись.

— Я, наверное, знаю, что надо делать, — сказала она, раскрывая пакет, стоявший у нее на коленях.

Из пластиковой коробки она вытащила тонко отрезанный ломоть копченого мяса и в нерешительности застыла. Пес, учуяв угощение, поднял голову и принюхался, хотя его отделял от женщины весь салон.

— Пусть тот, кто выходит, выманит его мясом из троллейбуса.

Никто не проявил особого желания заигрывать с собакой.

— Я выхожу, — сказал Забродов и шагнул к женщине.

— Я так и знала, что вы согласитесь, — улыбнулась она.

Илларион взял кусок мяса и отправился к наглому доберману. Тот уже облизывался, слюна текла между зубов на черную губу.

— Погоди, не спеши, — Забродов смотрел прямо в глаза псу, — сейчас ты получишь свою пайку.

Троллейбус уже подъезжал к остановке. Дверь открылась. Илларион, перебравшись через добермана, уже стоя на остановке, показал ломоть псу. Тот быстро поднялся, покинул троллейбус и требовательно взглянул на Иллариона.

— На, заслужил, — инструктор опустил руку. Доберман высунул длинный шершавый язык и подхватил им мясо. Огромный кусок моментально исчез в его пасти. Пес сглотнул. Створки дверей сошлись, и троллейбус благополучно уехал.

— Ну, что, обманули тебя? — Илларион подмигнул псу, ожидая, что тот понял подвох и сейчас забеспокоится.

Но доберман крепко стоял на земле с видом победителя, так же спокойно, как и люди, ожидающие прибытия троллейбуса. Вновь остановился троллейбус. Доберман пропустил пассажиров вперед и зашел следом за ними, спокойно, по-деловому, будто бы ехал на работу. Не дожидаясь закрытия дверей и отправления, он улегся поперек выхода.

«Вот же, черт, — сообразил Илларион, — хитрая псина! Мы-то думали, что провели его, а это он провел нас. Сам создает условие, когда единственное, чем его можно выманить на улицу — это угощение. Так и ездит по маршрутам. Зашел, вышел. У людей всегда найдется в сумках съестное. С утра то, что берут на работу, а днем и вечером — купленное в магазинах. Хитер до чрезвычайности! Интересно, он потерялся или его выгнали хозяева? — впервые Забродову приходилось видеть такого ушлого пса. — Был бы он человеком, устроился бы в жизни не хуже меня», — справедливо рассудил Забродов и после этого думать забыл о собаке.

Когда он вошел в свой двор, тут же нос к носу столкнулся с отставным полковником. Теперь лицо соседа по цвету напоминало хорошо обожженный кирпич. Старик был чем-то чрезвычайно озлоблен, и веселая улыбка Забродова портила ему целостную картину паскудного мира.

— Что-то вы не в духе сегодня, — откровенно заметил Илларион.

— Да уж, будешь тут в настроении, — буркнул отставной полковник, вертя в руках незажженную сигарету. — Покурить вышел, — сосед двинулся рядом с Забродовым. Тот сообразил, скорее всего, отставной полковник покурил, да жена дома завозилась и не услышала истошных криков «Маня», вот и не может человек в подъезд попасть.

Он не стал расстраивать полковника своими догадками, открыл дверь подъезда и пропустил его вперед. Подниматься вместе с соседом было бы ужасной мукой, тот с трудом преодолевал по одному пролету. Забродов же взбежал на пятый этаж быстрее, чем старик поднялся на второй.

Квартира встретила Забродова спокойствием и уютом.

Глава 2

«Хорошо жить одному, — подумал Илларион. — Но хорошо лишь с одной стороны. Никто не устраивает беспорядка, но и некому навести порядок. Никто не оставит посуду невымытой, но зато мыть ее всегда приходится самому».

Забродов был настолько искушен в чтении, что практически никогда не начинал читать с первой страницы. Как он говорил, чтобы понять вкус супа, совсем не обязательно съедать всю кастрюлю, достаточно попробовать пару ложек.

Он подошел к крайней от вешалки полке, единственной, где книги не были расставлены в строгом порядке. Тут находились те издания, с которыми он еще не успел ознакомиться. Вытащил наугад том и развернул его посередине, выхватил взглядом абзац на сто пятидесятой странице. Затем совершил бросок к началу, к пятой, отхватил кусок послесловия, и Иллариону тут же стало ясно, что книга ничего нового ему не откроет, хотя его знакомый букинист уверял, что ее обязан прочесть каждый, кто считает себя образованным человеком.

«Наверное, я слишком образованный, — подумал Забродов. — Но не стоит огорчать старика, скажу, что прочел, что она мне понравилась. Держать ее дома не имеет смысла, под рукой должны находиться книги, к которым время от времени возвращаешься. Книги — как друзья, если не встречаешься с ними, то лучше не переписывать их адреса и телефоны в новую записную книжку».

Книжки легли на журнальный столик, и Илларион, сидя в кресле у окна, взял в руки увесистый металлический дротик с оперением. Мишень висела в конце коридора, подсвеченная лампой на штативе.

«Каждый раз я придумываю себе новую цель, — рассуждал Илларион, глядя на цветные концентрические круги мишени, — стараюсь взяться за то, что у меня может не получиться. Только в неизвестности есть азарт, в предопределенности он отсутствует напрочь. Я знаю, что попаду отсюда прямо в центр и поэтому мне абсолютно не интересен сам процесс метания. Я могу попасть дротиком в десятку даже с закрытыми глазами. Да, во мне уживаются два человека. Один — тот, который уже прожил жизнь, которому не жалко и умереть. Он умеет многое, но уже ни к чему не стремится. Для него многое в этой жизни — лишь повторение пройденного.

И есть второй человек, которому подавай неизведанное. Вот почему, ухмыльнувшись, подумал Илларион, — двадцатилетний, более сильный, всегда проиграет уставшему, но более опытному сорокалетнему мужчине. Один человек борется против двух…»

Бросок, удар дротика в доску, и Илларион раскрыл глаза.

«Вот же, черт! — рассмеялся он. Дротик торчал в десяти сантиметров от центра доски. — В этом и заключается прелесть жизни: никогда и ничего нельзя звать наперед».

Забродов уже давно не пил пиво, и если до этого считал, что не пьет, поскольку оно ему не нравится, то после бутылки в саду у Феликса почувствовал, что лучшего напитка не существует на свете, во всяком случае, на сегодняшний день.

«Расслабляться так расслабляться», — решил он.

Человеком он был запасливым, всегда держал у себя то, чем сам не пользовался, но угощал гостей. В его квартире можно было отыскать десятки марок сигарет, двадцать сортов вин, коньяка и водки. Пиво же имелось в самом бедном ассортименте, всего четыре вида.

Забродов извлек из холодильника две жестянки, две бутылки, достал из бара массивный приземистый стеклянный стакан и пил его мелкими глотками — так, как вьют дорогой коньяк. Из каждого занятия он пробовал извлечь пользу. Сейчас пытался на вкус определить, чем один сорт отличается от другого.

Тем временем, пока Забродов наслаждался внезапно свалившейся на него свободой, его сосед, отставной полковник злой, как скорпион, сидел в своем кабинете, который, было непонятно, на кой черт ему сдался. Даже действующим полковником он никогда не работал дома, во кабинет оборудовал сразу, как только переехал в этот престижный дом.

Два больших стеклянных книжных шкафа стояли по обе стороны от двери. За ними золотился корешками «Брокгауз и Ефрон». Многотомный энциклопедический справочник ему подарили сослуживцы на пятидесятилетний юбилей. Подарок абсолютно бесплатный для даривших, — случайно на складе в штабе округа отыскался завезенный туда еще из оккупированной Германии огромный ящик с книгами. Какой-то ушлый офицер собрал в германской библиотеке русские книжки и притащил их в Москву. Но, видно, не успел воспользоваться трофеем: то ли перевели в другое место, то ли арестовали, то ли послал добычу впереди себя, а сам затерялся по дороге.

Отставной полковник никогда к этим томам не притрагивался, а шкафы всегда держал закрытыми на замочки. Письменный стол тоже был старый, практически не пользованный, с балюстрадкой с трех сторон, с зеленым сукном, прикрытым толстым стеклом. Причина злости у полковника была прежняя — то, что жена не открыла ему дверь подъезда. Но кричать на супругу он не решался. Полковник, которого в свое время до дрожи в коленях боялись все младшие по званию, до умопомрачения боялся собственной жены. По собственному опыту он уже знал, если не направит злость в другое русло, она непременно сыграет злую шутку: то ли приступ сердечный случится, то ли инсульт.

Как и положено, в кабинете отставного полковника стоял телефонный аппарат, старый, черный, с увесистой трубкой, подсоединенной к корпусу при помощи длинного шнура в изящной кожаной оплетке. Из всех телефонов бывший полковник на память знал лишь — 01, 02, 03, 09. Как истинный командир, он умел сводить свои задачи к минимуму и по максимуму нагружать подчиненных. Если не мог направить энергию злости на то, что было ограничено стенами его квартиры, то телефон как раз и являлся окном в мир, через которое злость можно было слить без последствий для себя, как сливают позавчерашний суп в унитаз.

Сидя в кабинете за солидным письменным столом, бывший полковник вновь ощущал себя человеком, облеченным властью. Трубка старого телефона удобно легла в руку, и палец уверенно крутил диск аппарата — 09.

— Девушка, мне телефончик службы, которая борется с бродячими животными.

— Такого названия не существует, — спокойно, так, чтобы ее нельзя было упрекнуть в невежливости, ответила оператор. — Если вы мне дадите точное название организации, я сообщу вам телефон.

— Что вы себе позволяете? — брызгая слюной, разразился гневом бывший полковник. — Я не обязан знать, как называется контора!

— Я тоже не обязана, — вежливо вставила оператор. — У вас есть еще какие-нибудь просьбы?

— Да найди-ка ты мне номер этой живодерни! По голосу девушка почувствовала, что звонит старый вздорный старикашка, который будет только рад тому, если его пошлют подальше, и уж тогда станет доставать все начальство, которое ему только известно. А если у него еще имеется опыт в писании кляуз, то сочинит гневное письмо на имя министра связи, а копию пошлет в приемную президента.

Быстро прокрутив в уме возможные катаклизмы, девушка вкрадчиво произнесла:

— Подождите минутку…

Не прошло и тридцати секунд, как она сообщила отставному полковнику номер соответствующей службы. Она даже повторила номер дважды, вопреки обыкновению, убедившись, что звонивший успел его записать. Бывший полковник вывел его на краю газеты синим, тридцатилетнего возраста карандашом, на одной из граней которого золотились малопонятные современному поколению слова «Сакко и Ванцетти».

— Живодерня, — засело в голове у отставного полковника хлесткое слово.

Он повторял его, накручивая диск. Слово вполне соответствовало его сегодняшнему состоянию. Он с радостью отправил бы упрямую жену именно в это учреждение, но приходилось прибегнуть к сублимации, заменить недоступные объекты доступными.

— Вашу мать, — кричал бывший полковник в трубку, — развели в столице нашей родины бардак! В самом центре от бродячих котов не пройти, заразу разносят, лишаи стригущие, бешенство!

— Я вас поняла, — ответила диспетчер. Длинную тираду она выслушала, отведя трубку от уха. — Назовите ваш адрес, пожалуйста.

— И что, можно подумать, вы сразу же приедете?

— Почему сразу, возможно, завтра, возможно, послезавтра.

— Рассказывайте сказки!

— Я записала вашу жалобу. Еще какие-нибудь пожелания есть?

— Я проконтролирую, — крикнул полковник.

— Надеюсь, вы не забудете потом написать благодарственное письмо? — съязвила диспетчер и повесила трубку.

— Черт знает что, — говорил бывший полковник, уже сидя на кухне возле жены, — они просто не представляли, с кем разговаривают! Будто со мной можно обращаться как с последним оборванцем!

Старушка острым, как кончик гвоздя взглядом, оценивающе посмотрела на супруга:

— Тебе не очень долго пришлось ждать во дворе?

— Почему ждать, я покурил и вернулся.

— А дверь с кодовым замком преодолел?

— Сам открыл.

— По-моему, тебе помог наш сосед.

«Вот же, сучка, — подумал старик, — все в окно видела, а поленилась даже кнопку нажать, мужа родного впустить. Ей бы только на живодерне работать».

Окно в кухне выходило во двор — на площадку перед невысоким заборчиком. Все машины разъехались, и котенок в гордом одиночестве сидел на сером выцветшем асфальте, старательно себя вылизывал, не зная о том, что существует такая примета: если кот моется, то это к гостям. А гости случаются разные.

* * *

Андрей Мещеряков старался встречаться с Забродовым не реже одного раза в десять дней, даже если во встрече не было необходимости. Он прекрасно знал себе цену и понимал, что для Главного разведывательного управления Илларион куда более полезен, чем он сам. Вроде, парадокс получался: человек, находившийся в отставке, знал больше, чем действующий офицер. Но жизнь и держится на парадоксах.

Нестандартно мыслит лишь самостоятельный человек. А самостоятельных в армии не любят, даже если речь идет о суперэлитной структуре, такой как ГРУ. Мещеряков знал, если прижмет, обращаться за помощью ему придется к бывшему инструктору Иллариону, и чтобы не услышать потом обидного: «где же ты раньше был, когда на службе все шло хорошо», он с легкостью жертвовал свободным временем для встреч с Забродовым.

Приличные люди без приглашения или, хотя бы, предварительно не позвонив, в гости не ходят. Забродов был из категории непредсказуемых людей, которые могут исчезнуть из города на пару недель, никого не предупредив, а затем так же неожиданно объявиться.

Мещеряков остановил машину в двух кварталах от дома Забродова и зашел в кабинку телефона-автомата.

«Скажу, что проезжал мимо и решил заскочить».

Он набрал номер. Когда на другом конце провода сняли трубку, полковник ГРУ даже не успел произнести слово:

— Привет, Андрей, — тут же услышал он спокойный голос Иллариона.

— С чего ты взял, что это я? — изумился Мещеряков и осмотрелся. Он уже готов был поверить в то, что в нескольких метрах от него стоит Илларион с телефон-вой трубкой в руке.

— Разве я ошибся? — засмеялся Забродов.

— Нет, но как-то это — Странно? — подсказал Илларион.

— Да, вот именно.

— Наверное, ты хотел сказать мне, что проезжал мимо и решил заскочить, точно?

— Да, — уже окончательно растерялся Андрей. — Но как?

— Очень просто.

— Забродов, ты просто издеваешься надо мной!

— Ничуть. Я хочу быть предупредительным и вежливым. Разве это плохо предчувствовать желания друга?

Любопытство разбирало Мещерякова. Сколько раз он уже попадался на уловки Иллариона! Происходившее казалось нереальным и необъяснимым, но потом Мещерякову становилось стыдно за то, что он не сумел докопаться до правды сам.

— У тебя стоит определитель номера, — неуверенно проговорил Андрей.

— Во-первых, не стоит, а во-вторых, ты звонишь из автомата.

— Бог ты мой, а это откуда ты узнал? Илларион разочарованно вздохнул:

— Я-то думал, ты сообразительнее. Ты слышал в трубке мелодию, прежде чем произошло соединение? Блям-блям, такое…

— Слышал.

— И я тоже. Его издают только новые таксофонные аппараты, а их недавно поставили, только в моем районе. Такое объяснение тебя устраивает?

— Хотелось бы чего-нибудь более изощренного, — сказал Мещеряков.

— О том, что это ты звонишь, догадаться несложно. Виделись мы с тобой в последний раз десять дней тому назад. Больших перерывов во встречах ты себе не позволяешь.

— Не я же один тебе звоню — Женщины иначе дышат в трубку, — произнес Забродов и бросил:

— Приезжай, я тебя жду.

«Вот же, гад, — подумал Андрей Мещеряков, вешая трубку, — рядом с ним всегда чувствуешь себя идиотом».

Буквально через две минуты он уже оказался во дворе дома, где жил Илларион Забродов. Мещеряков на своем «опеле» с трудом вписался в узкую арку. По обеим сторонам проезда на старой штукатурке были видны многочисленные царапины. Тут оставляли свою краску все чужие машины, — принадлежащие не тем, кто жил в этом доме. Только ежедневно тренируясь, можно было достичь совершенства, въезжать сюда, не царапая кузов.

Мещеряков вышел из машины и уже забрался на крыльцо, как что-то заставило его обернуться. Ему хотелось; быть проницательнее Иллариона, хотя он и понимал, что мысль эта зряшная, а желание недостижимое. «Лэндровера» во дворе не оказалось. Представить себе, что Илларион куда-то отправился пешком, Мещеряков еще мог, но вообразить, что Забродов доверил руль машины чужому человеку, было невозможно, так же, как и предположить, что солнце сегодня зайдет на востоке.

«Когда он успел уехать? Снова меня разыграть решил? Сказал, приезжай, а сам смылся. Нет, не стану я подниматься на твой пятый этаж для того, чтобы звонить в дверь пустой квартиры».

Мещеряков, обиженный до глубины души, вернулся к машине. Ехать никуда не хотелось, время для встречи с Илларионом он уже выкроил в плотном графике, а следующая встреча была назначена лишь на самый вечер.

«Выкурю сигарету. Если он за это время не вернется, можно считать, мы поссорились. Он, конечно, человек ценный, но нельзя же до такой степени не уважать лучших друзей!»

Огонек зажигалки лизнул кончик сигареты, и Мещеряков в утешение себе подумал: «Я все-таки наблюдательный, сообразил, что Илларион меня надуть решил. Посмотрю-ка я на его кислую рожу, когда он узнает, что я наверх не поднимался. Небось, записочку в двери оставил, что вернусь, мол, через пятнадцать минут. Такое время назначит — четверть часа, что и наверху торчать глупо, а вниз спустишься, сразу же подниматься придется».

Тощий котенок сидел возле забора и старательно вылизывал лапку, норовя пройтись языком между когтями.

Но тут же идиллическую картину нарушило появление во дворе собаки. Из арки появился огромный грязный доберман с основательно погрызенными ушами. Но, несмотря на потрепанный вид, он держался с достоинством и, как каждый сильный самец, всем своим видом показывал, что не боится никого и ничего.

Котенок, до этого блаженствовавший на солнце, тут же замер и медленно опустил лапу. После чего стал похож на чучело, даже глаза его не двигались. Доберман не спеша приближался к котенку, и Мещеряков, вначале посмеявшийся над испугом бездомного кота, даже сам струсил. Пес был таких размеров и такой силы, что сопротивляться ему без оружия в руках, даже владея приемами самообороны, было бессмысленно.

— Хороший песик, — вкрадчиво проговорил Мещеряков, прижимаясь к машине и пытаясь открыть дверцу. Выходя, он запер ее на ключ и теперь та не поддавалась.

Услышав, что к нему обращаются, доберман остановился и, повернув голову, смерил взглядом Андрея Мещерякова, мол, тебе-то что здесь надо, чего ты не в свои разборки лезешь?

Нервы у котенка не выдержали, он громко зашипел, натопырил шерсть на загривке и попятился, хотя Мещеряков твердо знал, что кошки назад двигаться не умеют. Котенок исчез за колесом машины. Доберман равнодушно опустил голову и понюхал ботинок Андрея. Тот прикинул, если пес тяпнет зубами, то сможет прокусить и толстую кожу. Ступню со стороны подошвы спасет лишь то, что резина на ней толстая.

Хлопнула дверь подъезда, и на крыльце появился Забродов. Он легко сбежал и подал руку:

— Осторожно, укусит! — предупредил Андрей.

— Меня — нет, — в этой фразе Мещерякову почудился намек, что Иллариона пес не тяпнет, но его самого — наверняка. — Это самая умная собака, которую я только встречал в жизни.

— Что-то я не заметил его ума.

— Умное существо никогда не показывает, насколько оно умно, — подмигнул Мещерякову Забродов.

Они двинулись к крыльцу. Пес, играя, пытался выгнать из-за колеса котенка, как в арке послышалось сперва гудение, затем, как водится, проскрежетал по штукатурке металл и во двор въехала машина — небольшой фургончик без всяких внятных надписей.

Чужие автомобили здесь появлялись редко, и поэтому фургон привлек внимание Иллариона. Врагов он имел достаточно, но редкие из них решались напасть на него. Но непобедимых людей не существует, и если появился фургон, то его нутро вполне могло скрывать с десяток вооруженных людей.

— Осторожней, — проговорил Мещеряков, запуская руку в карман куртки, надетой не по сезону, но куда еще спрячешь пистолет?

— Не суетись, — проговорил Забродов.

Мещеряков послушался, оружие доставать не стал, но крепко сжал вспотевшей ладонью рифленую рукоятку «Макарова» и перевел предохранитель в боевое положение. Худшие опасения Мещерякова подтверждались: двое мужчин в брезентовых комбинезонах выпрыгнули из кабины и даже не закрывали дверцы, двигатель продолжал работать.

На ходу один из них разматывал сетку. Такого Мещерякову наблюдать еще не приходилось, чтобы двоих ГРУшников пытались взять живьем при помощи огромной капроновой сети-. Рука его дернулась.

Забродов схватил Андрея за запястье:

— Я же сказал, не суетись! — лицо инструктора сделалось жестким и злым, как всегда бывало в момент опасности.

— Про котов диспетчер говорила, — тихо обратился один мужчина в комбинезоне к другому, — а тут тварь такая объявилась.

— Молчи! Главное его не упустить.

Мужчины растянули сеть и, крадучись, стали подбираться к доберману, который пока не обращал на них никакого внимания. Будучи сильным от природы, он считал, что одолеет любого врага.

— Сбоку заходи, да смотри, чтобы не тяпнул.

— Ружье надо было прихватить!

— Только живьем брать.

За живых собак ловцам бродячих животных платили неплохо, их сдавали в медицинские институты для опытов.

— Фу, черт, — выдохнул Мещеряков, вытаскивая руку из кармана и вытирая вспотевшую ладонь носовым платком, — я-то уж подумал…

— Все только начинается, — шепнул Забродов и шагнул к мужикам. — Какого черта?

— Отойди, спугнешь, — даже не глядя в его сторону, сказал один из живодеров.

Доберман уже ощутил опасность, но гордость не позволяла ему убегать. Он принял боевую стойку и грозно зарычал, голова его дергалась из стороны в сторону. Пес прикидывал, на кого первого ему кинуться.

— Может, ну его на хрен? — прошептал один из ловцов.

— Нет уж! — профессиональная гордость не позволяла второму отступить.

— Убирайтесь из моего двора, — тихо произнес Забродов.

— Мужик, отвали! — рослый живодер умело заводил край сетки с таким расчетом, чтобы набросить ее на собаку раньше, чем та успеет достать его зубами.

— Мужики, не делайте этого, пожалеете.

— Отвали!

Доберман сжался перед прыжком, бока его нервно вздымались при каждом вздохе. Пес смотрел на одного нападавшего, но прыгнул на другого, не ожидавшего прыжка. Как всегда бывает в схватке, успех решили доли секунды. Ловец бродячих собак оказался поверженным. Пес навалился лапами ему на плечи и клацал зубами возле самого лица.

— Васька, он мне сейчас морду сожрет! — кричал живодер.

Он встретился взглядом с псом и тут же замолчал. Он даже двигаться перестал, таким сильным был его испуг.

Второй живодер, бросив сеть на асфальт, побежал к машине. Дрожащими руками он извлек из-за спинки сиденья ружье, передернул затвор и вскинул его, целясь доберману в голову. Но руки продолжали дрожать, по лицу мужчины было видно, что он страшно боится попасть в напарника.

— Если не хочешь убить друга, целься повыше, — вкрадчиво посоветовал Забродов, направляясь к мужчине с ружьем в руках.

Тот с ужасом увидел в разрезе прицела лысину напарника.

— Стрелять умеет тот, кто делает это сразу. А ты не умеешь, если медлишь, — Забродов взял ружье за ствол и, завладев им, тут же разрядил. — Ты что, не видишь, что пес не хочет причинить вреда твоему другу? Если бы хотел, то уже отгрыз бы лицо до черепа.

Обезоруженный мужчина часто моргал, его правая рука рвалась перекреститься, но до этого не доходило. Опрокинутый навзничь живодер боялся проронить даже мольбу о помощи, пес навис над ним, готовый в любой момент клацнуть челюстями.

— Держи свое ружье, — небрежно бросил Забродов и отдал оружие, и тихонько свистнул.

Он не был уверен, что доберман его послушается. Одичавшая собака всегда себе на уме. Жизнь учит, что жить лучше всего своим умом, а люди склонны обманывать.

Доберман покосился на свист Иллариона, но с места не сошел.

«От них пахнет собачьей смертью, — подумал Забродов, — я тоже чую запах убийц, когда они оказываются близко, я с ними не церемонюсь».

Он вновь свистнул и тут же улыбнулся. Всех собак Забродов не делил для себя ни по породам, ни по размерам, ни даже по полу. Одни понимали человека только с позиций силы, другие — если с ними обращались ласково, не приказывали, а просили.

— Слушай, друг, — Забродов уверенно направился к доберману и взял его за ошейник. Пес напрягся. Илларион почувствовал, если тот не захочет, так его с места не сдвинешь. — Пошли, брось, — убеждено произнес он и легонько дернул ошейник на себя.

Доберман неуверенно переступил лапами и освободил жертву. Живодер продолжал лежать на спине, боясь шелохнуться. Он напоминал большое неуклюжее насекомое, притворившееся мертвым, чтобы птицы его не склевали.

Наконец, поверив в то, что остался жив, мужчина в брезентовом комбинезоне сел и осмотрел себя. Ему слабо верилось в то, что все у него цело. О пережитом напоминали только бледность лица да нездоровый блеск в глазах.

— Чего вы ждете, ребята? — дружелюбно проговорил Забродов. — Долго я его держать не смогу, а вас он, по-моему, не любит.

Как бы в подтверждение этих слов доберман дернулся и громко залаял.

— Жалостливый нашелся! — крикнул водитель фургона лишь после того, как оказался в кабине.

— Я вас предупреждал, мужики, — покачал головой Илларион, уже с трудом удерживая пса.

Машина дала задний ход, вновь проскрежетала металлом по стене арки, и во дворе мгновенно стало тихо. Пес смолк, едва машина исчезла с глаз.

— Я чего-то не догоняю, — признался Мещеряков. — Чья это собака?

Забродов пожал плечами:

— Леший ее знает.

— По-моему, вы с ней знакомы.

— Не с ней, а с ним, — уточнил Илларион. — В твоем возрасте, Андрей, пора бы отличать кобеля от суки.

— Спас, а теперь отпускай на свободу.

— У тебя угощения для него не найдется?

— Всю жизнь только и занимаюсь, что вожу с собой бесплатные обеды для бродячих кобелей. Все равно он долго на свободе не протянет, в лучшем случае, до зимы. А потом замерзнет. Для него лучший выход — погибнуть от пули. Он привык жить с людьми, поэтому не умеет до конца стать их врагом, а только это помогло бы ему выжить.

— Не рассуждай, ты не видел его в деле, — возразил Илларион и разжал пальцы.

Пес никуда не собирался уходить. После стычки с живодерами он почувствовал себя хозяином территории.

— Машина-то твоя где? — вспомнил Мещеряков, — Я подумал, тебя дома нет.

— В ремонт загнал. Об этом тоже нетрудно было догадаться.

— В самом деле, — пожал плечами Андрей. Во двор бодрым шагом зашел милиционер, за ним следовали неудачники собаколовы.

— Вот, — указал тот, которого Илларион спас от собачьих зубов, — он на нас псину натравил, чуть горло мне не перегрыз!

Завидев внушительных размеров добермана, милиционер предусмотрительно расстегнул кобуру. Забродов мало походил на человека, способного без основательных на то причин натравливать собаку на человека.

— Что тут произошло? — стараясь оставаться беспристрастным, поинтересовался милиционер.

Забродов с Мещеряковым переглянулись. Илларион подмигнул правым глазом, которого не мог видеть милиционер, он стоял к нему в профиль.

— А это кто такой? — спросил у милиционера Илларион, глядя на мужчину в комбинезоне.

— Ты что! Чуть не убил меня, а теперь спрашиваешь, кто я такой?

— А, — протяжно произнес Забродов, — недавно появлялись во дворе двое таких. Но спецодежда, понимаете, в ней все люди на одно лицо.

— Собака ваша?

— Моя.

— Вы ее на него натравливали? Забродов криво усмехнулся:

— Разве я похож на человека, который не способен постоять за себя сам? — выходило, что Илларион прав. — Андрей, подтверди.

Мещеряков оказался в идиотской ситуации. Врать ему не хотелось, но сказать сходу, что врет его друг, он тоже не мог.

Андрей избрал третий путь:

— Извините, по-моему, это недоразумение, — он шагнул к милиционеру и показал удостоверение. — Мой друг живет в этом доме, мы работаем вместе. Ошибка, наверное.

Вид удостоверения на милиционера подействовал умиротворяюще. Он все-таки видел свое место в обществе поближе к спецслужбам и подальше от живодеров.

— Собаку на поводке выгуливать надо.

— Извините, он по лестнице сбежал, на улицу рвался погулять. Сейчас исправлю.

— Врут они! — закричал собачник.

— Не мешайте, сам разберусь!

Милиционер строго посмотрел на Иллариона, козырнул и покинул двор. Мужчины в комбинезонах стояли в нерешительности, раздумывая, то ли продолжать скандал, то ли убраться восвояси.

— Я вам что сказал!

— Пошел ты..! — услышал Илларион в ответ. Забродов вплотную приблизился к мужчинам. Он стоял, запустив руки в карманы, но острый взгляд его глаз мог испугать кого угодно. Мужчины попятились:

— Да ну его, ты же видишь… — и мужики исчезли.

— Какого черта ты меня врать заставляешь? — возмутился Андрей.

— Тебя не заставлял и сам никогда не врал, — невозмутимо отвечал Забродов.

— Ну конечно! А кто сказал, что эта тварь его не трогала?

— Я всего лишь сказал, что не натравливал его на живодеров. Он сам бросился, ты же видел.

Мещеряков прокрутил в памяти разговор, и ему пришлось согласиться. Илларион был прав, он умудрился не сказать ни слова против правды.

— Может, хоть домой пригласишь?

— Пошли.

Пес двинулся за ними.

— Эй, пошел вон! — Мещеряков загородил собой вход в подъезд.

— По-моему, он понял, что я сказал милиционеру, за слова отвечать придется, — усмехнулся Илларион Забродов. — Не мешай проходить, — Илларион отодвинул за плечо полковника Мещерякова. Тот с удивлением посмотрел на Забродова. — Пошли!

Забродов качнул головой. Пес дважды моргнул и несмело переступил металлический порог.

— Ты что, домой его хочешь взять?

— Разве это запрещено? — съязвил Илларион. — Квартира у меня большая, места хватит. А ты не милиционер, чтобы меня поучать.

Пес шел рядом с Забродовым, не обгоняя и не отставая. Было видно, что для него взбираться по лестнице дело привычное.

— Не отвык от людей, не боится, — заметил Забродов.

Мещеряков опасливо косился то на пса, то на своего приятеля, не понимая, что на уме у одного и у другого. Илларион открыл дверь и пропустил пса так, словно тот был важным гостем. Мещерякова это даже задело, он не ожидал подобного почтения к собаке.

— Присаживайся, Андрей, где хочешь. А ты — за мной.

Доберман понял, чего от него хотят. Принюхался, осмотрелся и, стуча когтями по паркету, прямиком направился в ванную.

Мещеряков слышал, как шумит вода, слышал хохот Забродова и радостный лай пса.

— Ну вот, теперь порядок.

Пес, стоя в ванне, отряхнулся. Илларион вытер его старым полотенцем, потрепал по загривку.

— Вот теперь у тебя вид товарный. Отоспишься, отъешься и на выставку можно выводить. Только погоди, давай я тебе ссадины обработаю.

Медицинские процедуры Илларион провел так умело, словно лет двадцать работал ветеринаром. Пес не противился, лишь иногда от неприятных ощущений прикрывал глаза, темные, красивые, глубокие.

— Теперь порядок. Пошли, получишь пайку. Илларион выгреб из холодильника все, что счел пригодным для кормежки животного. Пес вел себя аристократично, не накинулся на сардельки сразу, а посмотрел на них, затем на Забродова и лишь после того, как Илларион сказал: «Чего медлишь? Угощайся, приятель», набросился на еду.

Из кухни Илларион вернулся вместе с псом. Мещеряков уже заждался.

— Ты решил его оставить?

— Нет, это он решил остаться.

— А если он решит уйти? — издевательски спросил полковник ГРУ.

— Я противиться не стану.

Пес улегся на ковре рядом с креслом, стараясь занимать не очень много места, но так, чтобы видеть и Мещерякова, и Забродова. Он водил мордой из стороны в сторону, словно ожидая подвоха.

— Наверное, в тесной квартире жил, — сказал Илларион.

— С чего ты взял? — спросил Мещеряков.

— Видишь, как аккуратно устроился — чтобы ему ни лапы, ни хвост не отдавили.

— Я бы до этого не додумался. Назовешь ты его как? — спросил Мещеряков.

— Полковником.

— Полканом, что ли?

— Нет, Полковником. В твою честь, Андрей. Ведь если бы ты ко мне не наведался, живодеры его пристрелили бы. Ты его спаситель, так что можешь считать себя его крестным отцом.

— Не богохульствуй, животных не крестят, — сказал Мещеряков.

— Ну, крестить, может, и не крестят, а вот выпить по этому поводу мы можем. К тому же я на три дня без колес остался, так что могу себе позволить.

В руках Иллариона, сидевшего в кресле, появилась бутылка. Откуда она взялась, для Мещерякова оставалось загадкой. Это было похоже на карточный фокус, когда вначале видишь пустую ладонь, а затем на ней вдруг лежит колода карт, и прямо на глазах эта колода превращается то в веер, то в вопросительный знак, потом сама собой складывается и так же незаметно, как появилась, исчезает с глаз.

Мещеряков тряхнул головой:

— Опять ты свои фокусы, Илларион, показываешь?

— Какие фокусы, бутылка стояла возле кресла.

— Стаканы где?

— И стаканы здесь, — опустив руку с подлокотника к полу, Илларион извлек два стакана, держа их одной рукой. Второй он наполнил их. Забродов проводил все эти манипуляции так быстро, что Мещеряков не успевал опомниться.

— Ну, давай, поехали, — Илларион ударил своим стаканом о стакан Мещерякова.

Мещеряков успел опомниться лишь тогда, когда водка обожгла горло. Он закашлялся и принялся чертыхаться. Илларион хохотал, казалось, что даже доберман и тот смеется над нерасторопным полковником.

— Ты, сволочь, Илларион, зубы заговорил, налил, в руки сунул, а я же за рулем!

— Я тебе что, в рот, Андрей, лил, или лейку в горло вставил? Ты взрослый человек, я предложил, ты выпил. Откуда я знаю, вдруг ты всегда пьяным машину водишь?

— Никогда, ты же это знаешь! У меня закон — выпив, за руль не сажусь.

— Успокойся, пятьдесят граммов, которые ты успел проглотить, выветриваются через четыре часа. Вот, закуси яблоком, — в руке Забродова лежало красное яблоко. Он бросил его.

И тут доберман неожиданно для Иллариона, а тем более, для Мещерякова, сорвался с места, взлетел в воздух, и яблоко захрустело в его пасти.

— Черт бы вас подрал, цирк настоящий!

— Хороший, хороший, — потрепал по загривку добермана Илларион. Оказывается, ты мастер.

Пес положил надкушенное яблоко на колени Мещерякову. Тот фыркнул, взял яблоко в руку и не знал, что с ним делать.

— Тварь! — сказал Мещеряков. Доберман зарычал.

— Ты, Андрей, сейчас договоришься. Цапнет за ногу и пойдешь в отставку, как инвалид, пострадавший чреслами за отечество. И будешь всем рассказывать, что вражеская пуля настигла тебя в момент проведения спецоперации. — Мещеряков недовольно морщился.

— Ты зачем приехал, собственно говоря? Настроение у Забродова было благодушное, поэтому он язвил, шутил, подначивал своего приятеля. Тот заерзал в кресле, не зная, с чего начать. Цель приезда была простой: каждые дней десять Мещеряков приезжал, звонил, чтобы засвидетельствовать свое почтение к Забродову. Случалось, тот и сам разыскивал его в редчайших случаях.

— Чего я приехал? Хотел пригласить тебя на рыбалку.

Илларион засмеялся:

— Ты меня на рыбалку? Это что-то новенькое. В ресторан — понятное дело, а вот на рыбалку… С каких это пор полковники ГРУ рыбаками заделались?

— Ну, просто… Илларион, пообщаться хотелось. Давно не виделись в неформальной обстановке, без галстуков, так сказать.

— Девочек на себя берешь?

— Могу и на тебя, — пошутил Мещеряков.

— Что ж, предложение твое принимаю. Значит, машина, девочки и черви за тобой.

— Где я червей возьму?

— Там же, где и девочек — в злачных местах.

— Нет, давай так, Илларион: снасти и черви — за тобой, а за мной выпивка, закуска и машина.

— Ладно, идет. А то тебе поручи, привезешь не тех червей и рыбалка будет испорчена.

— У меня есть три свободных дня. Завтра можем поехать.

— И конечно, Андрей, ты хочешь поехать ко мне на прикормленные места?

— Куда же еще? Далеко от города отлучаться не могу, ты же знаешь.

— Договорились.

— Возьмем с собой еще одного — Полковника. Готовить ты будешь.

— Я — готовить? — хмыкнул Мещеряков. — Меня делать это не может заставить даже жена.

— Разберемся, как приедем на место. Есть захочешь — приготовишь.

Мещерякову пришлось сидеть у Забродова четыре часа, чтобы выветрился алкоголь. За это время он уже смирился с присутствием добермана, а доберман примирился с полковником ГРУ, хотя явно не питал к нему уважения. Зато Забродову повиновался беспрекословно, словно тот воспитал его с рождения.

Иллариону возиться с псом нравилось. Вот здесь для Мещерякова и начала раскрываться душа Забродова, тот уголок, о котором он даже не подозревал. Илларион, оказывается, мог быть трогательно-заботливым. Он буквально опекал своего нового друга, водил по квартире, объяснял, как ребенку, что где находится. Открыл холодильник, показал содержимое, подвел к книжным полкам. Мещерякову показалось, что Забродов сейчас начнет читать надписи на корешках книг, показывая богатство своей библиотеки. Он даже не удивился бы, приехав через пару недель, если бы застал добермана за чтением «Метаморфоз» Овидия в оригинале или за рассматриванием какой-нибудь топографической карты.

— Ты смышленый, — приговаривал Забродов, — несмотря на то, что Полковник. — Мещеряков морщился, понимая, что фраза адресована ему, а не доберману. Видишь, как ты быстро во всем разобрался, — затем Илларион взглянул на часы. Ну, что, Андрюха, или пьешь еще или поезжай. Мне, понимаешь ли, Полковника надо вывести, чтобы он на деревья помочился или на колесо чьей-нибудь машины.

— У тебя намордник для него есть?

— Зачем ему намордник? Он послушный. Полковник, ты послушный?

Пес сел напротив Забродова, и, как в цирке, кивнул. Мещеряков ахнул.

— Видал, каков?! Поумней твоих подчиненных будет, не говоря уже о начальниках!

— Хорошо тебе, Забродов, ни от кого ты не зависишь, никому не подчиняешься. Можешь шутить, подкалывать, и никто тебя не накажет.

— Я это заслужил, Мещеряков.

— Я, по-твоему, не заслужил?

— Когда на пенсию выйдешь, вот тогда и ты сможешь всех подкалывать и шутить. А пока ты при должности, при портфеле и при погонах. Шутки шутить — не полковничье дело! Вам, товарищ Мещеряков, приказы отдавать надо, руку к голове прикладывать. Так что, уволь, такой образ жизни пока не для тебя.

— Понимаю, — согласился Андрей. Втроем они спустились на улицу. Мещеряков подал руку, Забродов пожал.

— Полковнику пожать лапу не хочешь? Пес сел и поднял лапу, правую, как положено. Мещеряков нагнулся и тряхнул собачью лапу.

— Ну вот, порядок, — пошутил Забродов, — теперь вы друзья. Самое интересное, звание у вас одинаковое.

Мещеряков сел за руль машины и, поворачивая ключ в замке зажигания, подумал: «А что было бы, назови он добермана Генералом? Чего доброго, заставил бы честь отдавать».

Доберман бросился к машине, залаял. Из-под колеса выскочил котенок.

— Ко мне, Полковник, нельзя! — негромко приказал Забродов.

Доберман, весь дрожа, замер на месте, как вкопанный, похожий на скульптуру. Забродов подошел и поощрительно погладил пса.

— Умница, молодец! Что я могу сказать, соображаешь. Так и дальше себя веди.

«Интересно, впишется Андрей в арку или нет? — Мещеряков справился, скрежет металла не послышался. — Прогресс», — подумал Забродов и, негромко свистнув, позвал добермана, направляясь к арке, в которой еще висел голубоватый дымок выхлопа.

Глава 3

— Твой «лендровер» готов. Заедь за машиной пораньше, часиков в шесть утра, — сказал Феликс по телефону.

Выяснять, почему понадобилась такая спешка и есть ли смысл приезжать именно в шесть утра, а не в семь или восемь, Илларион не стал. Он знал, его друг Феликс о лишнем никогда не попросит.

— Буду, — коротко ответил Забродов.

На этот раз пришлось воспользоваться такси. И ровно в шесть утра Илларион уже входил в калитку, на которой красовалась табличка «Осторожно! Злая собака». Феликс был уже на ногах.

Люди делятся на сов и жаворонков. Жаворонки бодры с утра, но вечером с ними лучше не оказываться в одной компании — они зевают, невнимательны. Совы наоборот, вечером бодры и деятельны, а с утра скорее мертвы, чем живы.

Феликс же и Илларион не принадлежали ни к одной из этих людских пород. Прошлая служба в ГРУ приучила их полностью контролировать мысли и тело. Если требовалось, они могли по трое суток быть на ногах; сидеть в засаде, почти не шевелясь, несколько дней подряд, при этом с виду оставались такими же свежими, как человек, пробывший с неделю на курорте. Зато потом могли отсыпаться сутками. Поэтому по лицу Феликса нельзя было понять, провел он ночь за работой или же спал как убитый.

— Здорово, — Феликс вскинул широкую ладонь и с размаху пожал руку Иллариону. — Машина твоя теперь в полном порядке. Если бы ни я, ты бы на ней наездил, в лучшем случае, полтысячи километров, а потом бы развалилась.

— Не набивай себе цену.

Ворота сарая были распахнуты, и когда мужчины вошли вовнутрь, Илларион увидел не только свой «лэндровер», но и громоздкий джип «чероки» девяносто девятого года выпуска. «Лэндровер» внешне ничем не изменился, все та же потертая зеленая краска, вмятины по бокам, изношенная до предела разрешенного резина. «Чероки» же сиял краской, лаком, никелем. Эти две машины разнились между собой так же сильно, как солдат в камуфляже отличается от бизнесмена в смокинге.

— Заглянуть под капот хочешь? — спросил Феликс.

— Я тебе доверяю полностью. К тому же знаю, хуже внутри не стало.

— Это ты верно подметил.

Феликс чувствовал себя несколько неловко, словно стеснялся красавца «чероки».

— Твоя?

— Пока моя…

— Ты поменял ориентацию? — усмехнулся Илларион, обходя сверкающую машину.

— Нет, — досадливо щелкнул языком Феликс, — мы с приятелем одну аферу затеяли. Он немного битый джип пригнал, отремонтировал, и продать хочет. Машина почти нулевая, за восемнадцать тысяч, в крайнем случае, отдать ее хотим, но лучше — за двадцать. Я сам такими делами не занимаюсь, он уговорил. Как и тебе, не сумел отказать. А теперь ему срочно понадобилось в Свердловск к родителям поехать, сегодня мне придется на базаре этим монстром торговать.

Илларион с трудом представлял себе Феликса, торгующего хоть чем-то, не было в нем купеческой жилки.

— И так на душе муторно, не смотри на меня, — поджал губы Феликс. Забирай машину и езжай, я свои обязательства перед тобой выполнил. Все, садись за руль и уматывай! — уже зло добавил мастер по реставрации автомобилей.

Илларион любил изучать городскую среду. Одним из его увлечений было обследовать московские окраины, заезжать в те районы, где никогда прежде не доводилось бывать. Потом это пригождалось в работе. А авторынок для него, любителя одной и той же машины, оставался белым пятном на карте столицы.

— Можно, я с тобой поеду?

— Зачем? Ты себя в той тусовке, по-моему, не очень уютно почувствуешь.

— Я тебе этого не говорил.

— Мне там, кстати, регулярно бывать приходится.

— Ты на своей машине поедешь, я на своей. Надо же мне твою работу принять в деле, двигатель испробовать.

Феликс смотрел на Забродова все еще зло, но губы уже растягивались в улыбку:

— Черт с тобой, компания мне не помешает. Только потом не жалуйся, что зря день пропал. И не забывай, Илларион, ты со мной едешь, поэтому первым покачу я — ты будешь ведомым.

Машины одна за другой выехали со двора. Илларион, оставивший добермана дома, за пса не волновался, тот умел неплохо находить себе занятие сам.

На рынке, несмотря на раннее время, уже царило оживление.

— Свой «лэндровер» оставишь у платной стоянки, — распорядился Феликс. Заодно, если удастся продать «чероки», завезешь меня домой. Хоть какая-то от тебя польза.

Продавцы выстраивали машины рядами. Они усердствовали не меньше продавцов яблок, которые непрестанно протирают фрукты, чтобы те блестели. Сияли капоты, стекла. Казалось, что некоторыми машинами совсем и не пользовались.

Сосед Феликса, достав баночку с ваксой, усердно тер ею протекторы старого «мерседеса», и те понемногу приобретали товарный вид. Чувствовалось, что все продавцы — люди не случайные и оказались на рынке не впервые, так сказать, живут здесь. Ставились раскладные столики, появлялись термосы с кофе, чаем.

Феликс же особо машину не украшал, она и так поражала своей новизной. Он извлек из папки красиво отпечатанный на принтере лист, где указывались год выпуска, возможная цена. Илларион же тем временем развлекался тем, что вспоминал марки редких машин и затем отыскивал их взглядом среди выставленных на продажу. Пока ему не удавалось загадать такую марку, которой бы здесь не оказалось. Отсутствовали лишь машины этого года. В этом отношении «чероки», пригнанный Феликсом, являлся исключением.

— У тебя цена такая, что сразу отбивает охоту покупать автомобиль, облокотясь о капот, сказал Илларион.

— Ни черта ты в психологии торговли не понимаешь, — окрысился Феликс. Видишь, снизу приписано: «Возможен обмен с доплатой»?

— Обмен на что?

— На что угодно. Можно другую машину — постарше, плюс деньги. Мне даже квартиру в дальнем Подмосковье предлагали. Но если я насчет машины сразу могу сказать, годна она или нет, то в квартирных делах не разбираюсь, и решил не рисковать.

— А купить только за деньги желающих нет?

— До кризиса этот «чероки» на «три-пятнадцать» ушел бы, а теперь посложнее. Совсем богатые новые машины покупают в салонах, в магазинах, чтобы было потом кому претензии предъявлять. А средний слой, те, кто может спокойно двадцать штук выложить, в России вывелся.

— На что же ты рассчитываешь? — поинтересовался Забродов.

— Одна надежда на черные деньги. Стоит машина как новая, классом пониже, тут много не сэкономишь. Тот, кто собрал двадцать, может и чуть больше выложить. Но беда в том, что покупку нового автомобиля декларировать надо. Трудно объяснить, где большие деньги взял, не заплатив ни рубля налогов, а подержанную машину можно документально на небольшую сумму оформить.

— Криминал какой-то, — усмехнулся Илларион.

— На базаре так всегда. На любом: и там, где огурцами торгуют, и где машинами. Разве с квартирами другая ситуация?

— По-моему, еще хуже, — согласился Забродов.

Уже появлялись первые покупатели.

О них Феликс шепотом сказал Иллариону:

— Это «олени» ходят.

— Какие «олени»?

— Ну не скажешь же о человеке, что он козел? — усмехнулся Феликс. — Это покупатели, которые в машинах ни хрена не смыслят, смотрят только на краску, на обивку, на спидометр. Сверху все машины накрашены-напидарашены, а внутри может сплошное гнилье стоять! Тут некоторые автомобили за месяц по три раза продаются. Придет человек и видит машину своей мечты. Двигатель заводится, работает бесшумно, только потом почему-то выясняется, что ездить этот автомобиль отказывается. И вновь притаскивают ее на базар. И сидит человек, продает свою мечту очередному «оленю».

У джипа «чероки» «олени» задерживались, но никто даже не рисковал открыть дверцу, заглянуть в салон. Понимали, не выглядят они на людей, способных выложить двадцать штук, значит, незачем перед продавцом позориться.

Когда рядом не оказалось покупателей, Феликс обратился к соседу:

— Ты, Вася, недоработал. Не может машина девяносто третьего года так блестеть.

Илларион глянул на автомобиль. «Хонда» сияла красками, титановые диски матово блестели на солнце.

— Почему? — удивился Илларион. — По-моему, это максимум, чего можно было достичь.

— Ты почему краску не состарил? Сразу видно, что машина перекрашенная. — И уже Забродову Феликс принялся объяснять. — Краску на старой машине, если ее по новой покрасил, нужно «состарить».

— Как на иконах и на подделках «малых голландцев»? — усмехнулся Забродов.

— Именно. На все существует своя технология. Если видишь краску, чуть тронутую временем, не такую блестящую, не такую яркую, сомнений не будет. На базаре стоящих машин раз два и обчелся, все остальные битые.

— И эта? — усомнился Илларион, глядя на «хонду».

— Хочешь, покажу?

— Феликс, ты мне антирекламу не устраивай, — возмутился Вася.

— Он твой автомобиль покупать не собирается, а «оленю» я ни черта не скажу. Пусть думают, будто твоя машина у прежнего хозяина шесть лет в гараже на колодках стояла, и он каждое утро ее тряпочкой протирал. Видишь, зазор какой? — указал пальцем Феликс на щель между крышкой капота и крылом. — Машина хорошая, слов нет, но в Германии ее помяли. В Германии хороший жестянщик три тысячи марок возьмет за то, чтобы кузов вытянуть. А в Литве или в Беларуси это обойдется долларов в триста. Вот и таскают битые машины, красят и тут продают. А потом удивляются, почему это на иномарках так быстро резина съедается?

Феликсу пришлось прервать свою лекцию, потому что появился очередной «олень». И тут Иллариону пришлось удивиться перемене в настроении Феликса. Сработала корпоративная солидарность, один продавец помогал другому.

— Илларион, смотри, — Феликс разговаривал с Забродовым так, словно тот собирался покупать машину, — не часто такой автомобиль найдешь. «Хонда» — это фирма. Недаром они «формулу один» делают. Тут одни космические технологии. Тебе приходилось видеть, чтобы такая машина мертвой во дворе стояла?

— Нет, — подыграл Илларион.

Большего от него и не требовалось — одно-два слова.

— Потому что они все живые, ездят. Их у нас мало, поскольку европейцы сами на них раскатывают, а сюда привозят всякий хлам. Только пара стоящих машин тут на весь базар найдется, и это одна из них.

Феликс, обернувшись, сделал вид, что только сейчас заметил «оленя».

— Извините, что мешаем, мы посмотреть хотели, мой друг сегодня без денег приехал, жаль, что машина не ему достанется, а вам, — и передал потенциального покупателя в руки Василию.

— Мне даже неприятно стало, — признался Илларион, когда зашел с Феликсом за громаду «чероки», — Базар, Илларион, по-другому здесь не выживешь.

Илларион прищурился. По проезду между автомобилями шел парень в куртке из толстой бычьей кожи.

Казалось, что у него кожа на лице не менее толстая. Он немного брезгливо посматривал на «фольксвагены», «мазды», «опели», чуть задержался возле «кадиллака», машины более внушительной и солидной.

— Погоди, Илларион, кажется, наш клиент идет.

— Морда мне его не нравится, — признался Забродов.

— Почему она тебе должна нравиться? — резонно заметил Феликс и сел на переднее сиденье машины.

Мужчина был достаточно молод, лет тридцать с небольшим, и по его виду было понятно, что он не привык сидеть в офисе, не привык писать деловые бумаги. Но и на торговца он не походил, огромные кулаки, как у него, требовали ежедневного применения.

Мужчина остановился напротив джипа «чероки», заложил руки за спину и с минуты две постоял, покачиваясь, скользя взглядом по машине.

— Ты хозяин, что ли? — спросил он у Забродова. Естественно, обращение на «ты» Иллариону не понравилось, но он не хотел портить торговлю Феликсу.

— Он хозяин, — лениво бросил Забродов и сел на подножку.

Феликс выбрался в проход между рядами. Чувствовалось, что и ему противен покупатель, но особо этого он не выказывал.

— Почти двадцать штук, говоришь?

— Да.

— Круто для такой тачки.

— Почти нулевая, — прищурившись, отвечал Феликс.

— Угнанная, небось? Но для краденой цена поменьше быть должна.

— Была бы краденая, я бы так и сказал, — даже не улыбнувшись, отвечал Феликс. — Сам ментам доплачивал, чтобы проверили. Провели по компьютеру, двигатель чистый и кузов.

— Все равно, круто берешь.

— Она того стоит. А если денег нет, то можно и поменяться с доплатой. Я бы хороший дизель взял, трехчетырехлетний и деньги сверху. Один мужик мне за нее квартиру в Серпухове предлагал.

— А если партию товара предложу и доплату? — криво усмехнулся покупатель.

— Что ж, тоже можно. Смотря, какой товар. Если не очень объемный и легко реализуемый, обсудим.

Молодой мужчина колебался. Джип ему явно приглянулся. Он уже видел себя на переднем сиденье, рассекающим на крутой машине московские улицы.

— Ее оформить за копейки можно, — подсказал Феликс, — декларация ни тебе, ни мне не понадобится.

— Это хорошо. Подними-ка капот! — мужчина явно искал в машине изъян, чтобы придраться и сбить цену. Но все оказалось в полном порядке.

— Товар у меня компактный, легко реализуемый, — глаза мужчины сузились.

— Какой?

Он прищурился так сильно, что белки глаз стал совсем не видны.

— Партия героина, — шепотом произнес он. Феликс даже не сразу понял:

— Чего?

— Партия героина, говорю. Ты мужик интеллигентный, я же вижу, то ли музыкант бывший, то ли художник, — покупателя сбили с толку длинные волосы Феликса, стянутые на затылке в хвост. — Среди твоих друзей наверняка сбыть такую штуку — не большая проблема. В розницу, конечно. Я по опту отдам, подъем большой.

Феликс выставил перед собой ладони:

— Знаешь что, мужик, я тебя не видел, ты мне ничего не говорил, лучше иди отсюда.

— Как знаешь. Я хорошую сделку тебе предложил, зря отказываешься, — в голосе неудавшегося покупателя не было ни обиды, ни презрения, а глаза выражали только недоумение, мол, чего ерепенишься?

— Иди. И лучше возле меня не появляйся.

— Пока, — бросил мужчина и медленно зашагал вдоль ряда машин, ни одна из которых ему уже больше не нравилась после того, как он положил глаз на джип «чероки».

— Вот так-то, — сказал Феликс и от расстройства закурил, присев рядом с Забродовым на подножку машины.

— По-твоему, он серьезно говорил или дурака валял?

— Конечно, серьезно, — зло усмехнулся Феликс, — тут и не такое услышишь.

— Тогда почему ты отказался?

Феликс посмотрел на Забродова, пытаясь понять, серьезно он говорит или шутит. Все-таки они довольно давно не встречались, мало ли что могло измениться в жизни человека?

Новые времена принесли новые нравы и занятия. Многие из старых знакомых, из тех, кто при прежней власти служил государству, уходили в криминал.

— По-моему, ты шутишь, — неуверенно сказал Феликс.

— Я все понимаю, — Забродов потер ладони, те были сухие, словно обсыпанные мелом, — уходить от налогов, прятать прибыли, оформлять сомнительные документы… Но всему, Феликс, существует предел. Торговать наркотиками нельзя, даже для меня существуют неприемлемые вещи.

— Ты говоришь так, будто я продал джип за партию героина. Я наоборот, послал этого мужика куда подальше… и он ушел.

— Вежливо послал, — уточнил Илларион.

— Хочешь, догоню, пошлю его жестче?

— У тебя, Феликс, точно что-то с мозгами случилось, я тебя не узнаю. Может, ты еще из дому побоишься выскочить, если ночью услышишь на улице женский крик «Помогите!»?

— Выскочу, — неуверенно отвечал Феликс.

— Я уже не уверен в этом, — вздохнул Илларион. — Этот парень тебе героин не втюхал, так втюхает кому-нибудь другому. И разойдется партия в розницу. Скольких человек она убьет?

— Одно дело, если к женщине на улице пристают, другое — если идиот отравой ширяется.

— Это то же самое, — Забродов поднялся. — Извини, Феликс, если мои слова показались тебе нравоучением. Если я могу смерть остановить, я ее останавливаю.

— Я не могу во все вмешиваться, — напомнил Феликс. — Ты не представляешь себе нюансы, жизнь на базаре имеет свои законы.

— Для тебя — да. Но я человек свободный — со стороны пришел.

— Куда ты?

— Разберусь с торговцем смертью.

— Если надо, Илларион, я с тобой.

— Я в этом не сомневаюсь.

Во время разговора Забродов не спускал глаз С парня, который приценивался к джипу. Тот ушел далеко, но Забродов умел следить, его натренированный взгляд мог часами отслеживать человека в толпе, даже если тот пытался оторваться. А парень вел себя достаточно неосторожно для человека, торгующего наркотиками.

Забродов внешне ничем не выделялся из завсегдатаев и продавцов на рынке, разве что, имел взгляд абсолютно независимого человека.

— Постой, — негромко окликнул он парня, когда тот с чашечкой кофе и бутербродом в пластмассовой тарелочке устраивался под зонтиком летнего кафе.

Секунд пять парень раздумывал, узнавать Забродова или нет.

Наконец, сделал выбор:

— Твой друг послал тебя договариваться насчет машины?

— Не совсем. Того мужика я даже толком не знаю, случайно рядом с ним тут оказался.

Илларион купил кофе и тоже устроился за столиком. Парень сидел, положив ноги на соседнее кресло, с рифленых подошв сыпался влажный песок.

— Я же говорил, предложение выгодное. Твой приятель пораскинул мозгами и понял, что упускать не стоит.

— Нет, ошибаешься, — покачал головой Илларион. — Он-то как раз остался непреклонен. Честно говоря, я мало его знаю, так, случайный знакомый, не больше. Приехал с ним за компанию кое-каких запчастей купить…

— Если он не собирается продавать, зачем ты здесь?

— Законы бизнеса, — улыбнулся Забродов. — Если двое не могут договориться, то должен появиться третий, который сведет желания и возможности в одну схему.

— Что у тебя есть?

— У меня есть немного свободных денег, — Забродов вертел в руках не зажженную сигарету, искусно изображая волнение.

— Сколько?

— Пятнадцать тысяч, — попытался сходу угадать требуемую сумму Илларион. Я покупаю товар у тебя, а ты рассчитываешься за джип деньгами. Все интересы будут учтены.

Парень пока молчал, неторопливо отпивал кофе — глоток за глотком и, не отводя взгляд, смотрел на Забродова, пытаясь понять, кто же перед ним. В торговле наркотиками парень не был новичком, умел оценивать людей, практически безошибочно выбирая тех, кто может клюнуть на зелье. Так же он умел определять работников спецслужб, как бы они не рядились в покупателей.

Забродов оставался для него загадкой. Он не походил ни на покупателя, ни на опера. Для покупателя не было у него в глазах алчного блеска, а для опера выглядел слишком независимо, свободно. Не может настолько прямо держать спину человек, над которым существует высшее начальство.

— На меня не смотреть надо, — сказал Илларион, — а отвечать — «да» или «нет». Удивляешься, почему у меня не по десять центов в глазницах, а нормальные глаза?

— Ты сам наркоту не употребляешь, — констатировал парень. — И ты не мент, это чувствуется сразу. И не торговец. Кто ты?

— Инструктор, — спокойно ответил Илларион.

— Инструктор чего?

— Жизненных ситуаций. И смотри, если ты намерен время тянуть, я тебе в этом не помощник. Мое время дорого стоит, — Забродов взглянул на часы. — Если не решился сразу, у тебя есть пять минут подумать.

Парень уже допил кофе и, вытянув шею, пять минут разглядывал джип, стоявший в ряду машин. Большой «чероки» возвышался над ним, впечатлял. У продавца героина появлялась возможность уехать сегодня с авторынка на машине своей мечты. И хотелось, и кололось.

— Может, ты так, сгоряча сболтнул? — дожимал парня Забродов. — Если — да, то я ничего в людях не понимаю. С виду ты показался мне мужиком серьезным, который запрягать не станет.

— Пятнадцати тысяч мало, хотя бы шестнадцать дай, и по рукам.

— Я твоего товара еще не видел, не взвешивал, не пробовал. Вдруг у тебя не героин, а подделка? Если у тебя то, что меня устроит, могу и пятнадцать с половиной заплатить. Больше у меня нет, извини.

Илларион подозревал, что парень работает не один. Если уж тот завел речь о партии героина, то наверняка где-нибудь неподалеку устроился его дружок, щупленький с виду. На него и не подумаешь, что при нем наркотики.

«Это только в кино, — подумал Забродов, — курьеры для перевозки грязных денег, наркотиков — амбалы с пушками за поясом. Обычно деньги перевозит какой-нибудь недомерок в потертых джинсах, и самая выразительная деталь в его образе — дешевые очки „велосипед“ на бесцветном лице. Пачки же с банкнотами лежат в дешевенькой сумке, а не в кейсе с кодовыми замками».

Парень полез в карман куртки и вытащил небольшую рацию. От Иллариона не скрылось то, что его собеседник пытается держать ее как телефонную трубку.

«На публику работает, — подумал Илларион, — „крутого“ из себя строит, словно „сотовик“ у него в кармане».

— Ваня, жди меня на выезде, через пять минут буду. И не один.

Забродов, стараясь не привлекать к себе внимание, осмотрелся по сторонам. Нигде поблизости не было видно человека второго с рацией в руке.

«Машина, наверное, на стоянке, — решил Илларион. — Сильно ему в душу автомобиль Феликса запал!»

— Пойдем, — парень поднялся и двинулся к выходу с рынка.

«Пейзажи здесь просто фантастические,» — думал Илларион, глядя на торговые ряды. Казалось, что до самого горизонта штабелями выставлены автомобильные покрышки. В том, что ни Илларион, ни продавец героина не интересовались именами друг друга, ничего странного не было. Когда находишься не в ладах с законом, лучше не знать, кому продаешь и у кого покупаешь.

— Мужик с машиной твой друг?

— Нет, — ответил Илларион, — так, случайный знакомый. Ты рисковал, когда с ним о товаре говорил.

— Я в людях не ошибаюсь, сразу вижу, кто заложит, а кто нет.

— А я? — усмехнулся Забродов.

— Ты не из тех, кто закладывает.

— Ты не ошибся. Свои проблемы я привык решать сам, но и отвечать за решение приходится самому.

На выходе, возле рекламного щита, притормозила новенькая «Волга». Когда-то такая машина была мечтой каждого советского гражданина, но теперь она ни на кого не производила впечатления.

— Садись, — бросил парень и плюхнулся на переднее сиденье.

Ваня оказался не совсем таким, как представлял его себе Илларион толстый, большой. Глядя на такого мужчину, не сразу скажешь, сильный он или толстый слабак, не понять, что скрывает под собой одежда — жир или мышцы. «Волга» набирала скорость, уносясь к шоссе.

— Зачем далеко ехать? — спросил Илларион.

— Не буду же я здесь товар держать!

— Я надолго с рынка уезжать не собираюсь.

— Надолго никто и не предлагает, — в присутствии Вани парень вел себя жестче, чем до этого.

«То ли ему прибавило уверенности в себе то, что он сейчас не один, подумал Илларион, — то ли у него с Ваней отношения натянутые».

Нутром Илларион чувствовал, что героин находится не в этой машине.

— Деньги у тебя с собой?

— Я тоже не дурак их при себе носить. Если меня все устроит, получишь их в течение часа.

Ваня чуть сбросил скорость, но взглядом сидевший с ним парень показал: «Езжай, я за все отвечаю». Машина свернула на узкую асфальтированную дорогу, идущую вдоль забора рынка. За обочиной простиралась вечная стройка, выкорчеванные с корнями старые тополя, кучи гравия, песка, застывшая без движения, тронутая ржавчиной техника.

— Расширять рынок хотели — до кризиса, но не успели.

— Куда едем? — изобразил волнение Забродов. Надежнее, когда противник думает, что ты слаб духом, когда считает, что ты боишься его.

— Скоро, — и словно в подтверждение слов «Волга» свернула в проселок. Загудел мотор, машина взбиралась по грунтовке к березовой роще, покрывавшей довольно крутой холм.

«Теперь ясно, — подумал Забродов, увидев среди светлых, казалось, подсвеченных изнутри, березовых стволов короткую, словно обрубленную „ниву“. Однако их будет четверо, — насторожился Илларион».

В его планы не входило такое количество народа. Каким бы умелым ты ни был, всегда существует критическая масса противников, способных с тобой справиться. Штук восемь подростков всегда сумеют одолеть сильного тренированного мужчину, если доберутся до него и повиснут на нем.

Из «нивы» выбрались два мордоворота. С первого взгляда можно было подумать, что это братья-близнецы. Широкие, лишенные всякой печати интеллекта и интереса к сложностям жизни лица, короткие стрижки ежиком, легкие синтетические куртки.

— Вот и приехали, — Ваня заглушил мотор, лихо развернув «Волгу» прямо на косогоре. Дернул ручной тормоз.

— Выходим.

— Этот? — один из «близнецов» косо взглянул на Забродова.

Ваня кивнул.

«Странные у них отношения, — подумал Илларион, — договаривается один, подтверждает другой, а товар находится у третьих».

— Сидел, радио слушал, — произнес второй мордоворот, — передавали, что день сегодня неудачный, сатанинский.

— Для нашего дела, — бесстрастно заметил Забродов, — сатанинский день самый подходящий.

— Не понял, — прозвучало в ответ.

— Товар посмотреть надо, — Илларион остановился, не доходя до «нивы» шага четыре, и боковым зрением отметил, что находится в каре, все его движения контролируются.

Сверху, с вершины холма авторынок был виден целиком. Огромное скопление народа, машин, торговых палаток, киосков. Безжизненная березовая роща находилась совсем недалеко от этого новоявленного Вавилона.

— Он хоть в товаре разбирается? — не у самого Забродова, а у Вани поинтересовался мордоворот.

— Не разбирался бы, не покупал бы, — коротко ответил Забродов.

Он в свое время уже сталкивался с торговцами наркотиков в Афганистане. Там половина населения кормилось с этого дела. Илларион мог по вкусу отличить хороший товар от плохого, разбавленный от концентрированного.

— Что ж, можно и посмотреть, — парень нырнул в машину, вытащил из-под заднего сиденья небольшую кожаную сумочку, в какой обычно носят портмоне, ручки и записные книжки.

Дернул молнию и достал квадратный пакет из толстого полиэтилена, внутри которого пересыпался порошок. Владелец наркотика ладонями поддерживал пакет, горловина которого была на треть криво срезана острым ножом.

От того, насколько уверенно человек пробует товар, от того, какое у него при этом выражение лица, зависит многое. Сразу можно понять, дилетант он или профессионал, привыкший иметь дело с наркотиками.

Илларион мокнул палец в порошок и поднес его к кончику языка. Затем словно выпал из реальности, стоял не шелохнувшись. Так опытный дегустатор пробует шампанское, разделяя вкус на множество составляющих. Героин был качественный, не разбавленный, это Забродов ощутил сразу, а значит, самый опасный. Обычно в розницу продают уже разбавленный порошок, чтобы снять побольше денег, и потом, когда наркоману попадает концентрированный и качественный товар, он, привыкший к определенной пропорции, почти наверняка введет себе смертельную дозу.

— Ну, как? — чуть заметная улыбка тронула губы Вани. — Мы бы его ни за что не продавали, но обстоятельства поджимают, нужны быстрые деньги.

— Отличный, крепкий, — негромко ответил Забродов.

Мордоворот уже хотел убрать руки, но Илларион крепко держал край пакета.

— Погоди, может, он крепкий только сверху, а вниз вы сахарную пудру насыпали? — и Забродов резко поднял пакет, зажав его в пальцах, встряхнул, перемешав все содержимое.

Стоявшие парни дернулись, но человек, взявшийся купить героин, имел право на проверку.

«Один против четырех, — подумал Илларион, — к тому же они будут злые, как черти, им есть, что терять. Самые опасные двое возле „нивы“, их следует нейтрализовать в первую очередь».

Он сделал вид, что собирается попробовать порошок, запустил пальцы в пакет, а затем резко развел их, разрывая горловину, и тут же, перехватив пакет снизу, сыпанул порошком в стоявших перед ним двух амбалов. К счастью для Забродова никто из них не успел моргнуть, так напряженно всматривались они в манипуляции инструктора. Мужчины даже не успели сообразить, что произошло, так быстро сработал Забродов. Они мгновенно ослепли.

Ваня и парень, предлагавший героин на, базаре, замерли. У них в голове не укладывалось, что можно просто так высыпать наркотик, стоивший пятнадцать штук баксов. Они были готовы к тому, что Забродов рискнет убежать с героином, готовы к тому, что он выхватит пистолет и, угрожая им, попробует вырваться. Неожиданность всегда дает выигрыш, это правило Забродов старался претворять в жизнь, когда приходилось действовать одному против нескольких.

В пакете оставалось еще немного героина, и он бросил его стоявшему как столб Ване:

— Лови!

Хватательный инстинкт сработал, Ваня попытался поймать кувыркающийся в воздухе пакет. И в этот момент Забродов ударил его ногой в пах. Пакет упал на траву. Времени оставалось мало, мордовороты уже протирали глаза. Парень, который заварил всю эту кашу, решив за наркотики купить джип, понимал, что ему несдобровать. Часть вины ему простили бы, завали он сейчас Забродова. В руке у него щелкнул лезвием выкидной нож.

— Ты че, охренел?! — прорычал парень и махнул ножом.

Лезвие рассекло воздух. Но пока он еще не пытался достать Забродова, просто проверял реакцию. Илларион даже не дернулся назад, траекторию ножа он чувствовал.

«Со второго удара попробует меня достать. Лишь бы пушки у них не оказалось под руками», — успел подумать он, когда лезвие ножа пошло назад.

Одновременно парень сделал выпад. Он оказался не так прост, как думал Илларион, рука с ножом шла неровно. За один взмах парень успел совершить пару обманных движений, и инструктору так и не удалось перехватить руку. Забродов бросил взгляд вправо и увидел налитые кровью, выпученные глаза одного из мордоворотов. Второй еще тер кулаками веки, слезы текли из-под пальцев, густая слюна пеной покрывала губы.

— Васек, сзади заходи, — хрипел парень, махая перед собой ножом, выбирая удобный момент для нападения.

Против двоих Забродов мог держаться, маневрируя, сколько угодно, но третий противник уже приходил в себя. Слезящиеся, покрасневшие глаза уставились на инструктора.

Ваня был пока не у дел, он корчился, катаясь по сухой траве, и жалко скулил, пытаясь понять, что же творится у него между ног. Боль была такая острая и глубокая, что ему чудилось самое ужасное.

— Ближе, ближе, Васек, подходи!

«Жаль, Феликса со мной нет, — подумал Забродов, — вдвоем бы мы уложили их за три секунды».

Забродов краем глаза увидел, как рука скользнула в карман куртки, и оттуда появился сверкнувший на солнце пистолет. Раздумывать о том, боевое это оружие или газовое, было некогда. Забродов не стал дожидаться, когда ствол найдет цель.

Рискуя попасть под нож, он пригнулся и ударил ногой в колено пытавшемуся прицелиться мужчине. Удар был такой сильный, что послышался хруст сустава. Нога согнулась в колене, но не в ту сторону, как обычно, а как в песне про кузнечика — «коленками назад». По роще разнесся дикий вопль, и сильный мужчина рухнул в траву.

Забродов успел увернуться от нападавшего на него сзади и ударил ногой лежавшего — в грудь, зная наперед, что у того минут на пять перехватит дыхание. Нагибаться за пистолетом времени не было, Илларион ударил по нему ногой, и тот вспорхнул из травы, как встревоженная птица. Подлетев верх метров на пять, он ударился в ствол березы. Прогремел выстрел — спуск был очень чувствительным.

«Боевой», — краем сознания отметил Забродов, услышав характерный звук вошедшей в землю пули.

Нож блеснул перед самым его лицом, и Забродов отскочил назад, упершись спиной в «ниву». Васек ринулся на него, надеясь использовать единственное свое преимущество — больший вес — и придавить к машине. Забродов опередил его. Оттолкнувшись спиной от «нивы», он ударил ногами нападавшего в живот. Бил он что было силы. Хрустнули ребра.

Бьющему после такого удара трудно устоять на ногах. Илларион и не пытался этого сделать. Он подкатился под парня с ножом и сбил его с ног. В руках у противника еще сверкал нож, но Илларион уже был спокоен за себя. Один на один Забродов всегда выходил победителем. По взгляду парня Забродов почувствовал: из нападавшего тот превратился в обороняющегося.

Парень ждал, что Илларион попытается схватить его руку. Но Забродов действовал иначе, он правой рукой снизу нанес удар в подбородок и лишь потом ребром левой ладони по запястью. Сказалось возбуждение, удар оказался слишком сильным. Хрустнула кость, нож отлетел метров на семь, под углом воткнувшись в землю. Парень еще попытался поднять голову, но это была юань попытка. Забродову даже не пришлось бить еще раз, веки противника пару раз дернулись.

Парень прохрипел: «Сука…» и отключился. Из уголков губ тонкой струйкой потекла кровь, прокушенный язык так и остался зажатым между зубов.

— Сам ты сука, — проговорил Забродов и поднялся в полный рост.

Осмотрелся. Даже куртка и та осталась целой, хотя ему показалось, что острие пару раз зацепило одежду.

— Уроды! — проговорил Забродов, не сомневаясь в том, что хотя бы двое его слышат. — Вам сегодня крупно повезло, потому что мне не хочется убивать. Но, думаю, вам круто придется ответить за уничтоженный героин. Что ж, тот, кто собирается нажиться, должен быть готов к полному банкротству. Ваши дела — ваши проблемы.

Ваня попытался подняться на четвереньки. Наконец-то ему удалось нащупать распухшие гениталии.

— Лежать! — крикнул Забродов и, поскольку Ваня не отреагировал, то завалил его на траву, ткнув ногой в плечо.

Бить больше никого не хотелось, хотя злости в душе оставалось хоть отбавляй — эти люди готовы ради наживы обрекать других на мучительную смерть.

— Сейчас посмотрим, кто вы такие, — Забродов обшарил карманы у четырех мужчин.

Улов оказался негустым, лишь у двоих из них имелись удостоверения ветеранов афганской войны. Права же на вождение машины, найденные у Вани, ни о чем новом ему не сказали. Забродов глянул с высоты холма на дорогу, ведущую от авторынка. По ней очень резво мчалась милицейская машина с включенной мигалкой.

— Понятно, — пробормотал он, опуская найденные удостоверения в карман, выстрел все-таки услышали.

«Можно было бы уйти пешком, но далековато», — решил Забродов, сел в бандитскую «Волгу» и дал задний ход.

Он ехал через рощу, держа скорость как на ровной дороге, но петляя так, словно спускался на лыжах по слаломной трассе. Из милицейской машины заметили выезжающую из рощи «Волгу».

Забродов выехал на узкий асфальтированный съезд и глянул в зеркальце заднего вида.

«За мной гонятся. Нет у меня времени, ребята, с вами разговаривать. Несправедливо будет на вас потратить остаток дня, я все-таки вашу работу сделал».

Несколько машин попались навстречу. Все они испуганно шарахнулись вправо. На милицейской машине включили уже не только мигалку, но и сирену. Съезд резко забирал в сторону, исчезая за большим бугром.

Забродов, как только милицейская машина исчезла из поля зрения, вывернул руль и тормознул. «Волга» развернулась практически на месте и тут же поехала в обратную сторону, но уже не так быстро. Солнце светило милиционерам в глаза, поэтому цвета «Волги» они толком не различили — то ли темно-синяя, то ли темно-зеленая, то ли вообще черная. Им и в голову не могло прийти, что тот, кто от них только что убегал, теперь неторопливо едет навстречу. Да и невозможно было, по их мнению, развернуться за одну секунду на узком съезде, где и двум машинам разъехаться тесно.

Инструктор законопослушно принял вправо и остановился. С любопытством проводил взглядом милицейскую машину.

«Ребята, вам ничего не остается, как ехать на холм, потому что меня вы уже упустили».

Забродов, особо не торопясь, доехал до авторынка. Бросил «Волгу» у стоянки такси и отыскал Феликса. Тот стоял, прислонившись к передним дугам джипа «чероки», и смотрел туда, где на холме зеленела березовая роща. Сквозь стволы слегка просматривалась ярко-зеленая «нива».

— Тебя ищут? — с тревогой спросил Феликс.

— Кто?

— Милиция, — указал на взбирающуюся на косогор милицейскую машину Феликс.

— С чего ты взял?

— Я же видел, как «Волга» от них ушла. Только ты такие финты выделывать можешь.

— Спасибо за комплимент.

Мужчины переговаривались шепотом, не глядя друг на друга. Стороннему наблюдателю могло показаться, что они просто смотрят вдаль.

— Чего ты там натворил?

— Героина на пятнадцать штук по ветру распылил. Представляешь, какие они стали злые?

— За это и убить могут.

— Что они и пытались сделать.

— Я им не завидую.

— Ты же знаешь, я привык отвечать ударом на удар.

— Все живы остались?

— Стыдно сказать, но это так.

— Илларион, с огнем играешь. Наркотиками в одиночку не торгуют, это всегда цепь, которая ведет на самый верх. Обозлишь против себя кого не следует.

— Я не хочу, чтобы мерзавцы меня любили, я хочу, чтобы они меня ненавидели. Вот что я у них нашел, — и Забродов протянул Феликсу удостоверения ветеранов афганской войны.

Тот покрутил их, посмотрел.

— Настоящие. Они тебе точно героин предлагали?

— Вне всякого сомнения, чистый. Можно сказать, стопроцентный, — Илларион посмотрел на свою руку.

На запястье еще белел порошок, словно он выпачкался в муку. — Смотри.

Феликс взял немного порошка на палец, приложил к языку.

— Продукт афганский. Эти подонки, — он щелкнул ногтем по обложке удостоверения, — даже не винтики, они пыль. Простые солдаты не в состоянии наладить коридор, по которому наркотики идут из Афганистана в Москву. Этим занимаются генералы.

— Ты знаешь кто?

— Не знаю, и знать не желаю. Еще во время войны они наладили переброску наркотиков, теперь же многие из их афганских друзей промышляют наркотой. Смотри, Илларион, чтобы тебя не зацепили.

— Лучше ты смотри, все-таки меня они возле тебя видели.

— Это мои проблемы, которые я тоже привык решать сам.

— Я пойду, — сказал Забродов, протягивая ладонь.

— Что ж, дела.

— Счастливо продать машину.

— Лучше пожелай мне, чтобы ко мне такие типы, как тот, больше не подходили. Потому что один раз я выдержал, но, посмотрев на тебя, и самому захотелось справедливости.

— Каждому свое, — подмигнул Забродов. Милиционеры тем временем пытались понять, что же произошло в березовой роще. Ясно, что ни один из торговцев наркотиками помогать им в этом не хотел, Наркоторговцев уже распихали в машины, пакет лежал в ящичке милицейского автомобиля, а сержант все еще допытывался у задержанных, кто стрелял.

— Был один козел, — мрачно отвечал Ваня, — с пушкой и уехал.

Пистолет отыскался случайно. Лейтенант отбежал к березе помочиться и чуть не наступил на затерявшийся в траве пистолет. Теперь было что присоединить к пакету с белым порошком.

— Посмотрим, чьи на нем отпечатки пальцев окажутся, — мстительно пообещал лейтенант.

Глава 4

Забродов разминулся с милицейской машиной и ярко-зеленой «нивой» на шоссе. Даже если бы кто-нибудь из наркоторговцев узнал его в лицо, вряд ли стал бы кричать: «Остановите машину, вот он!».

— Счастливо добраться до тюрьмы, — пробормотал Илларион и постарался забыть о том, что случилось.

Он понимал, что по большому счету только сорвал злость на пешках. Хотя и они ради наживы готовы гробить людей. Добраться до тех, кто покровительствовал им, кто возил наркотики килограммами, Забродов не мог и не хотел, справедливо считая, что долг свой государству отдал сполна. Продажные же генералы найдутся всегда, они как зараза. Бороться с ними, конечно, можно, а искоренить нельзя.

«Молодец все-таки Феликс!» — Илларион прислушивался к звуку двигателя, к тому, как машина держит скорость.

Ни одна панель, ни одна деталька не отзывались вибрацией или дребезжанием, словно автомобиль был вырезан из цельного куска.

«Зря я на него сегодня наехал. Его теперешняя жизнь не позволяет действовать абсолютно свободно. Это я ни от кого не завишу, нет у меня ни семьи, ни детей, ни даже любимой работы. Есть только жизнь. Не совсем правильно рассуждаю, — усмехнулся Забродов, — теперь у меня есть и своя собака. Кличка Полковник может показаться кому-то обидной, но главное, пес на нее отзывается».

Забродов остался доволен машиной, убедившись, что лучшего мастера, чем Феликс, не отыскал бы ни за какие деньги. При всей своей независимости Илларион привязывался к старым вещам, с которыми в его жизни были связаны воспоминания, и «лэндровер» был одной из них.

— Теперь отдохнешь, — прошептал Забродов, поворачивая во двор и умудряясь при этом похлопать рукой по приборной панели — так, как хлопают верного коня.

«То-то пес обрадуется, с самого утра один сидит!» — подумал Илларион, распахивая дверцу.

Но не успел он даже поставить ногу на асфальт, как к нему подбежала соседка, которую он знал лишь в лицо. За руку женщину держала маленькая девочка. Для Забродова, не имевшего своих детей, все чужие были на одно лицо.

— Добрый вечер, — старательно и внятно проговорила трехлетняя девчушка, прежде чем ее мать успела обратиться к Забродову.

Чувствовалось, девочке с трудом далась эта фраза и она ужасно горда тем, что сумела выговорить сложные для себя буквы «р» и «ч».

— Извините, пожалуйста, — тараторила женщина, — я даже ваше имя и отчество забыла…

— Илларион меня зовут, — напомнил Забродов и краем глаза заметил большой чемодан и сумку, стоящие на крыльце подъезда.

— Тут такое дело… я никогда никого не прошу, всегда сама… — сбивчиво объясняла женщина.

— Я понимаю, что вы спешите на вокзал или в аэропорт, а такси не приехало, — улыбнулся Илларион.

— Да, — произнесла соседка и тут же замолчала.

— Садитесь. Сейчас заброшу ваши чемоданы. Вам куда?

— В Шереметьево. Я даже не знаю, мне так неудобно, это далеко, но другого выхода у меня нет. Я заплачу.

— Бросьте вы! С кем не случается.

Несмотря на то, что Забродов выехал из дому черт знает в какую рань, он ничем не дал понять соседке, что меньше всего ему хочется сейчас ехать в Шереметьево.

— Даже не знаю, как вас благодарить, — шептала женщина, когда, наконец, поверила в то, что успеет к самолету.

— У вас счастливое лицо, — проговорил Забродов, — а счастье — из разряда чувств, которые невозможно подделать.

* * *

В двухкомнатной убого обставленной квартире в районе Ленинградского шоссе царило оживление, щедро замешанное на девичьем смехе. В квартире жили три девчонки. Профессия, при помощи которой они зарабатывали на хлеб насущный, была самой древней. За неимением другого все трое торговали своим телом.

Все три девчонки московской прописки не имели, жили в городе нелегально. Квартиру для них снял сутенер Яша Клещ. Шляться по улицам без документов на руках было делом рискованным, попадать в неприятные истории не хотелось.

Работа начиналась ближе к вечеру и продолжалась всю ночь до утра. Когда темнело Яша вывозил своих подопечных на шоссе.

Галя из Житомира сидела на кровати, положив на колени старую телефонную книгу. В правой руке был стержень от шариковой авторучки. На телефонном справочнике лежала тетрадь, Галя писала письмо матери.

Две подруги охотно помогали ей:

— Слушай, Галька, ты написала свой матушке, что в Москве в магазинах есть все?

— Про это я в прошлый раз писала.

— Напиши, что ты ешь ананасы.

— Когда это я их ела?

— Ты все равно напиши, что ешь. Галя хмыкнула и написала:

«…А вчера у Жанны был день рождениями, мы ели ананасы. Очень вкусный фрукт!..»

— Эй, напиши еще, что зарплату нам не задерживают, деньги получаем в срок.

Галя написала и про зарплату.

— Слушай, слушай, ты забыла… напиши, чтобы сала прислали, только не очень жирного и не перекопченного. Слышишь, напиши.

— И про сало я писала.

— Еще напиши.

«…В общем, дорогая мама, у меня все хорошо. Только на работе устаю. Но это с непривычки. И девчонки говорят, что у них по первому времени так было…»

— Напиши, что ходили в Большой театр на «Лебединое озеро».

— Ты другие названия знаешь?

— Знаю, — засмеялась Жанна, — «Риголетто» называется.

— Что «Риголетто»?

— Яша так говорит. Кстати, напиши, что начальник у нас очень хороший, не обижает.

Галя написала о воображаемом начальнике. В глазах заблестели слезы, когда она выводила слова: «и совсем к нам не пристает». Затем Галя передала приветы всем родственникам, тетушкам, бабушкам, соседям и одноклассникам. Галина мама была учительницей младших классов, зарплату не получала уже три месяца.

Жанна подошла к подруге, глянула на исписанный листок и посоветовала:

— Ты бы, Галя, пятерку баксов маме послала. Положи в конверт.

— Дойдут?

— Не знаю… Что тебе — пять баксов жалко? Тут это не деньги.

— Ладно, положу.

Галя вытащила пять долларов из сумочки, расправила купюру, положила вместе с письмом в конверт, посмотрела на окно. Деньги просвечивались.

— Открытки у нас никакой нет?

Нашлась и открытка — с двадцать третьим февраля, старая, еще советская, но не использованная. Галя, сунула в конверт открытку, еще раз посмотрела на свет.

— Теперь порядок.

Она тщательно заклеила конверт и стержнем нарисовала несколько черточек, вывела адрес.

— Главное, не забудь сделать.

— Что?

— Не забудь в ящик бросить.

Она положила конверт на видное место.

— Обратный адрес писать боишься?

— Нет, не боюсь, все равно мать не приедет. Где она денег возьмет?

— Что ты дальше собираешься делать? Вечно же обманывать не станешь?

— Заработаю денег, выйду замуж… Две девчонки, более опытные в жизни, принялись хихикать:

— Все так говорят. Галька, что замуж, мол, выйдут, детей родят, квартира появится, деньги… А кончается все, в лучшем случае, вендиспансером.

— Я такой не стану.

— Ты уже такой стала, — сказала Жанна, — только по роже еще не видно. Молодая ты, здоровая. А через год ты на себя посмотришь, так в зеркало плюнуть захочется, — Жанна закурила, закинула ногу за ногу и взглянула на Галю. Та сидела на диване как пришибленная. — Пока ты тут денежки зарабатываешь, все твои одноклассницы замуж выйдут.

— Какое там замужество! Вы же сами знаете, дома жрать нечего. Вот и приходится выбирать — или сытая, или замужем. Лучше чай сходи поставь. В холодильнике еще сало осталось, перекусим немного…

-..ананасов, — пошутила третья подруга, нарезая черствый хлеб.

Квартира, в которой жили девчонки, была убогая. Вся мебель — добитая. Вместо ножки у дивана, на котором Галя писала письмо, виднелись два кирпича. Краны в ванной и на кухне текли, занавески на окнах не стирались, наверное, год. Одежда была разбросана по всей квартире.

— Надо порядок навести, — в который раз за последнюю неделю произнесла Жанна, брезгливо, двумя пальцами взяла лифчик, переложила его со стула на комод.

— Да, надо. Давайте уберем?

— Давайте.

Но никто так и не бросился заниматься уборкой. Все трое собрались на кухне и принялись есть черствый хлеб с салом, запивая его круто посахаренным чаем. При этом начинающие проститутки курили, стряхивая пепел в расколотое блюдце. Девчонки хоть и были молоды, но выглядели уже довольно потрепанными. Под глазами темнели круги, сигареты в тонких пальцах дрожали.

— Пойду помоюсь.

— И зубы почистить не забудь.

— А ты пасту купила? — спросила Жанна. В ванной зашумела вода. Галя посмотрела на старшую подругу сквозь голубоватый сигаретный дым.

— Тоска. Не хожу никуда… Думала, Москва — это такое место, такое место! Жизнь здесь, казалось, кипит, все здесь хорошо.

— Хорошо, да не про нас. Ты в Большой театр сходи на «Лебединое озеро».

— У меня от него «Риголетто» случится, — рассмеялась Галя. — Но ведь устраиваются же некоторые? Ты же сама мне говорила.

— Да, бывает такое, но редко.

— Ты почему не устроилась? Девушка пожала плечами:

— Не везет мне. Я неудачница. Заявление уже в ЗАГС подали, а он меня бросил. Я беременна была… Потом и со вторым парнем не получилось. Теперь я даже надежду потеряла. Хорошо еще, что мама ребенка смотрит. Без этого — хоть в петлю. Представляешь, с дочкой вдвоем остаться? Я безработная, без профессии, только со школьным аттестатом.

— Неужели у нас ничего не получится? — уже в который раз задала сакраментальный вопрос Галя. — Неужели нам не повезет?

— Не повезет.

— Всю жизнь по машинам шоргаться?

— Думаю, лет через пять тебя и в легковую машину уже никто не пустит.

— Хватит панику сеять!

— Я не панику сею, я правду говорю. Поверь, знаю.

— А я все равно надеюсь. Я везучая по жизни, я даже под лед однажды провалилась и то выплыла, — сказала Галя, нервно давя окурок. — Хоть бы телевизор был, что ли, фильм какой-нибудь посмотреть.

— Хорошие фильмы вечером идут или утром. Вечером работаем, а утром спим. Днем только новости посмотреть можно. Я за последний месяц сто баксов заработала. Представляешь, целый месяц ишачила, не разгибаясь, а всего сто долларов на руках осталось?

— А сколько ты отложить сумела за все время?

— Сто и собрала. Раньше, говорят, в Москве было здорово, до кризиса. Тогда мужики денег не считали, можно было сотню за один раз срубить.

— Да, было такое. А сегодня за сотку корячиться всю ночь надо, да и то обмануть норовят, — грустно произнесла Маша.

Темно-синий «Форд сиерра» въехал во двор и резко остановился возле подъезда. Мужчина постучал татуированным кулаком по баранке, затем взглянул на золотые часы.

«Семь вечера», — подумал Яша Клещ, поправляя немного засаленный манжет рубашки.

Два окна квартиры на третьем этаже были приоткрыты. Яша лениво кулаком вдавил кнопку клаксона. Автомобиль просигналил. Штора в мелкие цветочки качнулось, появилось лицо девушки, глаза выражали испуг. На отлете в руке дымилась сигарета.

Яков Клещев открыл двери машины и, бормоча под нос стандартную фразу: «пора прошмандовок на работу выгонять», принялся взбираться на лестницу. Лифта в этом пятиэтажном доме не было. Яша тяжело поднимался в квартиру, остановился у двери, обитой дерматином.

— Вот же, сучки, сами открыть не могут! — Яша вытащил свой ключ, хрустнул им в замке, толкнул плечом дверь, немного провисшую, а потому туго открывавшуюся, и переступил порог.

В квартире пахло табаком, дешевой парфюмерией и женщинами легкого поведения. Этот запах Яшу не возбуждал, у него имелось особое отношение к проституткам. Они для него были инструментом зарабатывания денег, а инструмент надо держать в исправности, он хорош только тогда, когда приносит пользу.

— Ну, что, курицы? Как вы тут?

В ванной шумела вода. Квартира не блистала чистотой. Яша брезгливо поморщился. Две девицы сидели в кухне, одна мылась в ванной.

— Семь часов уже, — сказал Яша и постучал указательным пальцем по циферблату часов. — Вы что, еще не собрались?

— Никого толкового в такую рань не снимешь, мужик пойдет, когда стемнеет. Слышишь, Яша? — сказала одна из девиц, ставя на стол еще одну чашку. Вторая девица сидела в углу, прикрыв лицо руками.

— Ты чего, плачешь? — спросил Яша, взял проститутку за руку и резко отвел ладонь от лица. На губах Гали плавала глупая улыбка, а под правым глазом темнел лиловый синяк, небольшой, но достаточно заметный. — Это тебя кто?

— Кто-кто, дед Пихто.

— В кожаном пальто? — парировал Яша.

— Я же не знаю, есть у него пальто или нет, заехал по роже, когда я деньги попросила.

— Ну, и? Адрес хоть запомнила?

— Какой там адрес, заехал по роже и из машины вытолкнул!

— А я где был? — спросил Яша Клещ.

— Ты уже уехал.

— Ты куда смотрела? — спросил Яша у Жанны. — Ты — старшая.

— Куда, куда, я в другой машине была, «Экспресс обслуживание. Мак Драйв».

— Понятно, сосала, значит, — усмехнулся Яша. — А что эта дура делает? — он кивнул в сторону ванной.

— Подмывается, что же она еще делает! Яша подошел к ванной, открыл дверь, крючков и задвижек не было ни тут, ни в туалете.

— Ты еще долго собираешься плескаться?

— Все, все… иду, — восемнадцатилетняя Лариса, говорившая с заметным украинским акцентом, даже не стала прикрываться.

Яша осмотрел ее так, как мясник осматривает тушку молодой свиньи, уже осмоленную и вымытую.

— Нравлюсь, Яша?

— Мне «бабки» нравятся. Главное, чтобы ты не мне, а другим нравилась. Давайте быстрее, у меня еще есть важное дело.

Яша проституткам нравился, работать с ним было даже приятно. Своих подопечных, в отличие от большинства сутенеров, он бил лишь по делу, не заставлял работать бесплатно, относился к ним как старший брат. И девицы отвечали ему взаимностью, понимая, что работа на обочине шоссе — не самая плохая в этой жизни из той, которую они могли получить в Москве, не имея ни прописки, ни даже российского гражданства. Украинские паспорта Яша у них забрал сразу, как только взял девушек в оборот, и хранил у себя.

Даже в худшие дни эта троица приносила Яше сто пятьдесят долларов дохода в день. Деньги не ахти какие по московским меркам, но выжить можно. Яше их хватало.

Для сутенера у Яши была нетипичная биография. Он имел высшее образование, вдобавок прошел тюремные университеты. Отсидел три года и вышел по амнистии. Но поскольку впаяли ему пять, Яша любил при случае подчеркнуть, что имеет полное академическое образование, но экзамен сдал экстерном.

Оказаться на тюремных нарах вновь и получить еще одно «высшее образование» Яков не собирался. Поэтому в отличие от большинства московских сутенеров с несовершеннолетними девицами дел не имел, паспорта проверял сразу. И если даже девица выглядела на все двадцать, а имела лишь семнадцать с половиной, он, как строгий начальник отдела кадров, полистав паспорт, возвращал его владелице и показывал на дверь.

— Иди, погуляй, малышка, ты еще годами не вышла. Я с таким контингентом не работаю. Зачем мне срок мотать? Могу дать телефончик, если хочешь, там тебя с распростертыми объятиями примут. А я — извини, работаю только с совершеннолетними.

У Яши, как и положено, имелся знакомый гинеколог, которому он платил сто пятьдесят-двести баксов в месяц, и тот пользовал его подопечных, устраняя венерические заболевания, ненужную беременность. Так же Яша Клещ имел знакомых ментов, которых он в душе презирал и ненавидел, но без которых кашу не сваришь.

Ментам тоже приходилось отстегивать за то, что они выделили ему для работы участок на оживленном шоссе длиной в сто метров — от одной мусорки до другой. На чужую территорию своим подопечным Яша выходить запретил. Даже сходить в кусты можно было только на своей территории. Девицы работали исключительно по машинам.

Каждый вечер, лишь только смеркалось, и автомобили включали фары, Яша вывозил девушек своим транспортом на шоссе, ведущее к Шереметьевскому аэропорту. Девицы занимали свои места, принимали подобающие позы, замирали, как суслики, провожая глазами со свистом проносящиеся автомобили, следовавшие из аэропорта в город. Сам Яша располагался неподалеку. Поднимал капот, включал аварийную сигнализацию и выставлял знак аварийной остановки.

Милиция и сотрудники московской ГИБДД Яшу знали. Иногда стреляли у него сигареты, преимущественно пачками. Дешевых сигарет гаишники никогда не брали, словно брезговали, да Яша никогда и не предлагал. В машине у него всегда лежали начатые блоки «LM», «Мальборо» и «Кента». Сигареты он давал в зависимости от должности и звания просившего угостить. Иерархия здесь существовала четкая.

— Ну, курицы, поторапливайтесь!

Девушки начали суетиться и уже через четверть часа они, как индейцы перед выходом на тропу войны, заканчивали боевую раскраску. Косметику накладывали густо, чтобы хорошо читалась при плохом освещении. У каждой из девиц в сумочке лежали презервативы, это Яша проверял лично, на слово не верил.

— Быстрее, а то клиент уйдет!

— Никуда они не денутся, — сказала Галя, поправляя челку, — мы на этом отрезки самые…

— Были бы вы самые, клиенты были бы постоянные. А так только с таксистов и частников пробавляетесь.

— Тоже хорошие люди.

— Хорошие — те, кто хорошо платят, а все остальное — сброд.

Одна из девиц подумала, но не сказала: «Значит, ты тоже, Яша, сброд, платишь негусто, забираешь все до копейки».

Но тут же в мыслях одернула себя. В отличие от других сутенеров, а она имела горький опыт, Яша лишнего не забирал, лишь то, о чем было договорено, верх девчонки оставляли себе. Сумела выторговать больше, значит, твои, а не сумела — сиди на мели.

— Пошли, — Яша поднялся. Девчонки двинулись за ним. — Вы бы хоть в квартире убирали.

— Зачем? Мы же здесь только спим да едим, никого сюда не водим.

За этим Яша Клещ тоже следил неукоснительно. Запрет был строжайший, даже родственники не могли проведать девчонок. Яша боялся соседей, которые могли настучать, куда следует, и он мог лишиться площадей. И снова возникли бы проблемы поиска квартиры неподалеку от шоссе, договаривайся, встречайся, трать время, а работа будет стоять.

Девчонки собрались внизу, возле машины, немного похожие на экзотических птичек, так ярко они были накрашены и разодеты — дешево и сердито, — как говаривали они сами. Все трое забрались на заднее сиденье, Яша сел за руль и выехал со двора.

— Квартиру закрыли?

— Закрыли, закрыли, — в один голос залепетали девицы.

Через двадцать минут Яша уже был на рабочем месте. Дул холодный ветер, девицы морщились, ворчали проклятия, поглядывая на небо, на быстро летящие облака. Яша припарковал машину на том же месте, где и всегда.

Не успели девушки занять исходные позиции, как остановилась милицейская машина.

— Здорово живешь, Клещ! Везешь прошмандовок на работу?

— Да, вот, привез, — ответил Яша, посмотрел на погоны, оценил звание, вытащил из блока пачку «Мальборо». Но тут же подумал и вытащил еще одну. Подошел к машине гаишников. — Вы что, сегодня здесь дежурите?

— Нет, — сказал гаишник, — но закурить у тебя не найдется?

— Как же, всегда найдется.

Яша дал каждому из гаишников по пачке. Те даже не стали их распечатывать, попрятали в карманы. Посмотрели на девиц:

— Что-то новеньких телок у тебя, Яша, давно не появляется.

— Где же их взять? Если кого найдете, приводите, я трудоустрою.

— В оба смотреть будем, — пошутил лейтенант, — как бесхозную на дороге найдем, обязательно привезем прямо к тебе, Яша. Только ты нам приготовь сотку.

— Нет, мы так не договаривались.

— А если товар стоящий?

— Если вы мне стоящую добудете, я вам по двести каждому кину.

Гаишники принялись нагло ржать, глядя прямо на сутенера.

— Кстати, мужики, — Яша приблизился к открытой дверце гаишной машины, отгадайте загадку?

— Валяй.

— Чем х., от жизни отличается?

Гаишники переглянулись, затем один потер висок:

— Ну, и чем же? — спросил он у сутенера.

— Жизнь жестче, чем х… Гаишники опять заржали.

— Тебе, наверное, прошмандовки анекдот рассказали, а, Яша?

— Нет, не они, приятель рассказал.

— Он голубой, что ли?

— Нет, не голубой, он самый что ни на есть нормальный — майор ГИБДД.

— Панкратов, что ли?

— Ага, — сказал Яша.

— Этот может. Еще тот фрукт. — Гаишники завели машину. — Успехов тебе, Яша.

Девчонки помахали гаишникам так, словно те были им, по меньшей мере, близкими друзьями.

— Я вон ту, Галю, как-то пользовал, — сказал сержант лейтенанту.

— Ну, и как?

— Да никак, полегчало, давление снял, и все. Я вообще, честно говоря, тех мужиков, которые за это еще бабки платят, абсолютно не понимаю.

— Ты не понимаешь? Знаешь почему? Потому что сам бабой бесплатно пользуешься, а когда бесплатно, тогда и кайфа никакого.

Гаишники смеялись, поглядывая на машины, мчащиеся к Москве. Они выбирали объект. И вскоре заметили, серебристая «тойота» пронеслась рядом с их машиной.

— Сто двадцать прет, — сказал лейтенант сержанту. Сержант хмыкнул, осклабился. Лейтенант взял в руку рацию и, нажав кнопку, забурчал:

— Эй, Петров, слышишь? Серебристая «тойота», тормозни ее, мы сейчас подъедем. Ты меня понял?

— Так точно, понял, торможу!

— Вот и все, двадцать баксов в кармане, — откладывая рацию в сторону. Быстрые и легкие деньги. Дорога — как река, — философски заметил лейтенант, забросил удочку и вытаскивай рыбину.

— Всю ночь нам мотаться туда-сюда по этой реке, как рыбнадзору.

— Это ты другим рассказывай про рыбнадзор, мы с тобой — браконьеры, усмехнулся лейтенант и тут же увидал черный джип «мерседес», мчащийся по встречной полосе. Даже с большого расстояния было понятно, что водитель нещадно превышает скорость.

— В аэропорт спешит, — на губах сержанта появилась хищная улыбка. — С тех, кто в аэропорт едет, можно и стольник срубить. Главное — тормознуть и время потянуть. На самолет люди опаздывают, готовы откупиться любой ценой. Ну что! Стопорнем?

— Не успеем. Пока остановимся, разделительную перебежим, махнем, а он уже вон где будет. Курочка — она по зернышку клюет и сыта бывает. Наша верная двадцатка нас ждет, поедем, срубим ее. Дураков на шоссе хватает, всех не переловишь.

Сержант с тоской во взгляде проводил глазами уносящийся к аэропорту джип.

— Этот под сто пятьдесят валит.

— Такую машину и тормозить опасно, может, депутат какой, наглости у него не меряно. А может, министра какого встречать едет. Опасно тормозить, нарваться можно. Номер не рассмотрел?

— Где ж рассмотришь! Увидел, что два нуля впереди, и то, что частник.

— Сортир на колесах: не тронь, не завоняет. Лейтенант, умудренный службой, умел переключать внимание. Если не тормознул машину, забудь о ней, жди другую.

— Упустили.

Молодой же сержант все еще жалел об упущенной возможности. Он еще не накушался. Квартира у него была обычная, обставлена без лишней роскоши. Но вкус к жизни он уже начал чувствовать, ребенок его учился в платной школе, постигая сразу два иностранных языка. Сам-то сержант и по-русски изъяснялся с трудом, умудрялся слово «заявление» писать через апостроф — «заявление». У лейтенанта уже имелась довольно свежая иномарка, и полгода как в окнах его «хрущевки» стояли немецкие стеклопакеты.

Джип мчался в Шереметьево. На время судьба развела водителя черного джипа «мерседес» и сотрудников ГИБДД. За рулем сидел молодой человек, длинноволосый, с хищным взглядом. Он мерно жевал резинку и смотрел на дорогу так, словно на дороге никто не мог причинить ему ни малейшего вреда, словно не существовало гаишников, осветительных мачт ограждения, не было машин, мчащихся в двух направлениях.

Галкин-младший прекрасно понимал, что творится у него за спиной, поэтому и не оборачивался. Ему было наплевать на то, что он причиняет кому-то неудобства.

— Захочешь жить — увернешься, — приговаривал он, подрезая очередную машину и слыша за собой визг тормозов.

Впереди показался подержанный «лэндровер», выкрашенный в защитный цвет.

Галкин хмыкнул:

— Ну, что, браток, я тебя сейчас подрежу, ты увидишь, как красиво я это сделаю.

Он вдавил педаль газа. Обычно в таких случаях, когда сзади нагло наседают на крутой тачке, водитель впереди идущей машины считает за лучшее уступить дорогу.

«Немного покочевряжится, но потом уступит!»

Но «лэндровер» шел ровно, ни сбавляя, ни прибавляя скорости, словно не мчался на него сзади другой автомобиль.

«Может, он глухой», — подумал Галкин-младший и трижды мигнул фарами.

Водитель «лэндровера» даже не обернулся. Аркаша Галкин выплюнул жвачку под ноги и сказал:

— Ты у меня сейчас запоешь по-другому! Он попытался объехать «лэндровер», но водитель перекрыл ему дорогу. Тогда Аркаша попробовал опередить справа, но и тут «лэндровер» плавно принял к обочине. Аркаше пришлось сбавить скорость, а это он уже рассматривал как прямое оскорбление. Теперь он сигналил непрестанно. Машины разделяла пара метров. Аркаша рассмотрел за рулем мужчину, а на заднем сиденье — женщину с ребенком.

— Ну, я тебя, суку, сейчас сделаю! — и Галкин, немного поотстав, вновь разогнал свой джип, давая себе твердое обещание, что тормозить не станет.

Габаритные огни «лэндровера» стремительно приближались. Аркаше стало не по себе, он почувствовал, что теряет контроль над ситуацией и сейчас врежется в автомобиль. Он вдавил сигнал и втянул голову в плечи. Когда ему показалось, что столкновение неизбежно, «лэндровер» внезапно увеличил скорость и ушел вправо. На спидометре у Аркаши было сто пятьдесят.

— Ни хрена себе, развалюха валит! — проговорил он, вытирая рукавом вспотевший лоб.

— Вот так, — сказал Илларион, поворачивая голову к своей спутнице.

Быстрой езде радовалась лишь ее трехлетняя дочка.

— Вы бы не ехали так быстро, — попросила женщина. — Сейчас мы уже успеваем, — она взглянула на часы.

— Знаю, — ответил Илларион Забродов, — но очень хотелось мерзавца проучить. Надеюсь, вы не испугались?

— Нет, что вы, с вами не страшно, абсолютно не страшно! — губы женщины все еще были бледными.

Илларион сбросил скорость, и его «лэндровер» пошел восемьдесят. Женщине показалось, что машина замерла на месте.

— Что-то случилось? — спросила она, глянув в боковое стекло на промчавшийся рядом черный джип с тонированными стеклами.

— Гаишники впереди, сейчас они этого лихача остановят.

И действительно, так оно и случилось. Через два километра Забродов увидел черный джип, криво стоявший на обочине, и машину гаишников.

— Как вы думаете, что они с ним сделают? — спросила женщина.

— Ровным счетом ничего, — холодно произнес Забродов. — Получат деньги и отпустят.

Так оно и случилось. Гаишники получили с Аркаши Галкина сто баксов и вежливо попросили не превышать скорость.

Глава 5

Забродов и черный джип прибыли в аэропорт Шереметьево одновременно. Аркаша Галкин выбрался из джипа гордый собой. Ни одна машина за всю дорогу от Москвы до Шереметьево его не обошла. А то, что ему пришлось заплатить за удовольствие сто долларов, так это мелочи. Один телефонный звонок, сделанный из машины, мог поставить гаишников на место. Но было жалко терять на это время, он мчался на встречу с женщиной, которая одновременно умудрялась быть и его любовницей, и любовницей отца. Подобная ситуация младшего Галкина веселила несказанно.

«Палашка-то не знает, что Лиля в Москву прилетела. То-то удивится! Но я успею ею попользоваться».

Лиля возвращалась из Европы. Ей было двадцать пять. Деньги приходили к ней легко, от поклонников не было отбоя. Но далеко не на каждое предложение она откликалась. С мужчинами обращаться умела, разводила их и сводила с такой же легкостью, с какой вор в законе разводит поссорившихся и обиженных друг на друга коммерсантов. При этом она никогда не забывала своих интересов.

Лиля знала, кто ее встретит, и специально прилетела на день раньше, чтобы эту ночь провести в объятиях Галкина-младшего. Старший же, снабжавший ее и собственного сына деньгами, пребывал в уверенности, что его пассия прилетит завтра, и поэтому сегодняшний вечер проводил в одиночестве. Уже два года Галкину-старшему приклеили ярлык — Олигарх Галкин. Сам же Галкин-старший этого слова не любил, оно напоминало ему изощренное ругательство. Он просто считал себя удачливым бизнесменом и талантливым политиком, который вхож в верхний эшелон власти, причем, не в вагоны, где сидят важные пассажиры, а в локомотив, где собрались многочисленные машинисты. Иногда Галкину позволяли ухватиться за властный штурвал, хотя, как известно, поездом рулить невозможно, он мчится по проложенным предыдущими поколениями рельсам.

Лиля выглядела, как всегда, прекрасно, словно вышла не из самолета после трехчасового перелета, а из самого дорогого косметического салона. Галкин-младший, увидев Лилю, даже облизнул пересохшие губы. В его руках был букет цветов.

Женщина приняла цветы, чмокнула Аркашу в небритую щеку:

— Чего запыхался?

— Мчался, как угорелый, боялся, что разминемся, — сказал Аркаша.

— Как папаша поживает? — с иронией поинтересовалась Лиля.

Аркаша не выдержал, сплюнул под ноги. Вести разговоры об отце он не любил, особенно с Лилей.

— Век бы его не видать, совсем сбрендил, крыша поехала. Ты же его знаешь, хлебом не корми, дай поучить, как жить. Строить свое окружение пытается, хочет, чтобы все были такими же, как он. Но так не бывает. Не могу я в офисе с утра до ночи сидеть, у меня от костюмов с галстуками аллергия, я от них весь красными пятнами покрываюсь.

Лиля улыбнулась немного снисходительно:

— А денежки у отца брать не стесняешься?

— Ты тоже не стесняешься, — парировал мужчина. — И еще неизвестно, кто из нас больше берет.

— Брала бы больше, с тобой не гуляла бы.

— Я думаю, ты со мной не из-за денег…

— Нет, не только из-за денег, — утихомирила мужчину Лиля, — у нас с тобой отношения другие, правда? — она опять чмокнула его в щеку, и Аркадий немного отошел.

— Представляешь, с самого утра меня начал строить! Говорит, что я много денег трачу на ерунду.

— Ты действительно много тратишь?

— Всего чуть-чуть.

— Ты их хоть считаешь?

— Что я, бухгалтер? — самодовольно и напыщенно произнес Аркадий. — Пойдем, на нас и так все уже пялятся, только фотографов со вспышками нет.

— Мне все равно, — вяло ответила Лиля, поглядывая по сторонам.

Она столкнулась взглядом с мужчиной. Он был, наверное, единственным, кто смотрел на нее не так, как другие. Мужчины обычно смотрели с вожделением, женщины — с завистью, некоторые даже с ненавистью, а он смотрел странно — без эмоций, так гоголевские мужики смотрели на бричку, при этом рассуждали, сможет ли та доехать до Москвы или нет. Затем на лице мужчины появилась улыбка, которая Лиле не предназначалась.

Лиля оглянулась и заметила женщину с ребенком, спешивших к регистрационной стойке. Лиля, как женщина, мгновенно поняла, эта женщина с ребенком ему не жена, и не любовница. Ни жену, ни любовницу так не провожают.

«Почему же он на меня смотрит, словно я стеклянная, словно его взгляд проходит насквозь, словно рассматривает не меня, а то, что за моей спиной?»

Ответ был прост: Лиля для Иллариона Забродова стала понятной через пять секунд не очень пристального изучения.

«Не дура, но и не умная. Скорее, хитрая. Да-да, — подумал Илларион, именно хитрая от природы. Воспитанием это не достигается. Красота у нее тоже от природы, но умело подчеркнутая стилистами и советчиками. Сама же она, пусти ее в свободное плавание, намазала бы себе губы черт знает какой помадой. Ее тянет к вульгарности. Умело живет, пользуясь хитростью и красотой. Она умудряется продавать себя, не отдавая взамен ничего, лишь обещая. Вот и сейчас она стоит и демонстрирует себя, просто так, на всякий случай, по привычке. А вдруг кто-то предложит больше, чем любитель быстрой езды, явно сынок какого-нибудь нувориша? По его роже сразу понятно, сам заработать деньги на дорогую машину не в состоянии, а потратить отцовские для него плевое дело».

Забродов махнул рукой соседке. Трехлетняя девчонка, продолжая держать мать за руку, обернулась и помахала ему ладошкой в ответ. В терминале стоял шум, и не было слышно, что кричит девчонка. Но по движению губ Забродов легко прочел:

— Пока, пока!

— Пока, — прошептал он и, скользнув взглядом по Лиле и ее спутнику, двинулся к выходу.

Лиля вздрогнула. Стоило ей отвести взгляд на секунду к стеклянной витрине, в которой она хотела проверить, привлекательной ли, обворожительной получилась улыбка, как Забродов растворился в толпе. Был человек, и нет его, словно испарился. Улыбка медленно сползала с лица девушки. Лиля тряхнула головой.

— Ты чего? — поинтересовался Аркаша, почувствовав перемену в настроении спутницы.

— Показалось, что знакомого увидела.

— Ты со многими встречаешься, всех не упомнишь. Аркадий, чтобы засвидетельствовать свои права на красивую женщину, взял ее за талию и медленно, под завистливыми взглядами, повел к выходу. Он упивался тем, что идет с исключительно красивой дамой, и все обращают на нее внимание, все ему завидуют.

«Каждый из мужиков не прочь оказаться на моем месте, и каждая женщина из пялящихся на нас, мечтала бы пройтись рядом со мной. Ради таких мгновений стоило заплатить стольник гаишникам. Твари!»

— Угадай, какая машина моя? — рассмеялся Аркаша, придержав Лилю на тротуаре перед стоянкой.

Выбор машин перед аэропортом был грандиозный, как в автосалоне. Но Лиля хорошо знала Аркашу и его папашку.

— Вот эта, — она кивком указала сразу на две машины — красная «лянча» и черный джип «мерседес».

— Так какая, красная или черная? Девушка лишь на секунду задумалась и уверенно произнесла:

— Черная.

— Почему?

— Ты сам купил бы красную, но твой папашка помешан на черном цвете: черные костюмы, черная мебель в кабинете, черные галстуки. Даже носки только черные носит. Вот он и купил тебе черную машину.

Аркаша почувствовал себя так, словно его ткнули мордой в асфальт. Предмет гордости превратился в орудие унижения.

— Я сам выбирал.

— Я не говорю, что ты не назвал марку, какую хотел бы, но цвет остался за твоим папашей.

«Сучка, — выругался про себя Аркаша, — видит меня насквозь. Но ничего, я еще отыграюсь на тебе, найду способ».

— Садись, — он распахнул дверцу и похлопал Лилю по ляжке, когда та устраивалась поудобнее.

— Руки не распускай, я тебе не придорожная шлюха, которая за двадцать баксов в лепешку расшибется, чтобы клиенту угодить.

Букет она небрежно швырнула через плечо на заднее сиденье, даже не поинтересовавшись, как он приземлился. Бросила цветы так, как подвыпивший мужчина бросает через плечо пустую скомканную пачку из-под сигарет, наверняка зная, что она ему в жизни уже больше не понадобится.

Младший Галкин картинно одернул манжету и взглянул на дорогие часы — тоже новое приобретение, которого раньше Лиля не видела. Та хоть и заметила обновку, но сделала абсолютно безразличное лицо.

В душе она смеялась: «Боже, какая он дешевка! И главное, никогда не станет таким, как его папашка. У того хватка что надо, даже меня иногда умудряется на место поставить».

Аркаша запустил компакт-диск и почти до предела выставил громкость.

— Слышишь, как звучит? Акустика что надо! Сабвуфер новый поставил, все навороты, какие только могут быть. И знаешь, что мне мастер сказал, когда мы с ним колонки подбирали?

— Что же?

— О басовых тонах. Говорит, сабвуфер должен быть таким, что когда музыку слушаешь, надо, чтобы немножечко поташнивало.

— Прибереги свои шуточки для придорожных шлюх. Это на них производит впечатление. Купил машину — и радуешься, как пацан. Какой ты, в сущности, ребенок! — и, поймав обиженный взгляд Аркадия, Лиля смилостивилась над ним, положила руку на плечо. — Давай, гони с ветерком.

— Нас никто не обгонит! — с гордостью воскликнул Аркадий и рванул с места.

— От твоей музыки, в самом деле, поташнивает.

Лиля порылась в компакт-дисках и, оборвав мелодию на полутакте, вставила новый компакт.

Классика ей не нравилась, но она знала, что она не нравится и Аркадию. Вот и решила ему досадить. С другой стороны, когда звучит классическая музыка, можно на чем-то сосредоточиться, подумать, поговорить. Попса же не позволяет думать, она выворачивает наизнанку, как испорченная котлета.

Аркадий выехал на прямую и сразу же разогнал свой джип до ста двадцати. Он упивался собой, упивался скоростью. Так продолжалось минут десять-двенадцать. Он обогнал всех. И тут впереди увидел ненавистный «лэндровер».

— Соперник, — сказал он.

— Кто соперник? Где соперник?

— Видишь зеленую развалюху?

— Вижу, — сказала Лиля.

— Этот козел меня чуть в кювет не сбросил, когда я за тобой ехал.

— Ну, и что из того?

— Я ему сейчас отомщу.

— Может, не надо? — наперед зная реакцию, спросила Лиля.

Она знала, скажи она «сбрось скорость», Аркадий вдавит педаль в пол. Галкин-младший, когда сидел за рулем, становился невменяемым. Сам он большой силой не отличался, поэтому любил мощные машины, которые давали преимущество перед остальными. Да и кошелек, полный денег, стал продолжением его комплексов.

«Лэндровер» черт знает какого года выпуска шел с приличной скоростью, ровно и спокойно. Аркаша нетерпеливо просигналил, требуя, чтобы ему уступили дорогу.

Забродов видел черный джип, медленно настигающий его.

«Вот же, идиот, — подумал Забродов, — такие люди в своей постели не умирают. Наверняка на его похоронах кто-нибудь будет рассказывать гостям о покойнике: „Да, рано погиб, но зато как ездил! Как настоящий джигит!“»

Мерседес сзади буквально наседал на Иллариона. Слева машины шли довольно плотным потоком, и Аркадий не мог в них вклиниться. Он требовал, чтобы Забродов съехал на обочину, уступив ему дорогу.

Аркадий привык к нервной реакции других водителей, когда те тоже бросаются наперегонки, начинают сигналить, грозить кулаком. Этот же странный водитель вообще никак не реагировал, словно бы Аркадий оставался для него пустым местом.

— По-моему, он нас не замечает, — негромко произнесла Лиля. — Может, он глухой?

— Ты еще скажи, что он слепой и ничего не видит! По-моему, он вконец обнаглел. Тачку жалковато, всего неделю на ней езжу. Но сейчас он навсегда отучится нагло вести себя на дороге, — и Аркадий ткнул бампером впереди идущий «лэндровер». Вернее, ему показалось, что он ткнул — Забродов оторвался от задней машины в самое последнее мгновение.

— Что такое? — Аркадию даже захотелось привстать как всаднику на лошади и глянуть на передок машины.

— Не получилось, — засмеялась Лиля, — он лучше тебя водит.

Такого оскорбления Галкин-младший стерпеть не мог. Глаза его налились кровью, лицо стало бледным, на лбу выступил пот.

— На таран идешь? — поинтересовалась девушка, на всякий случай пристегивая ремень.

— Держись, — прошипел Аркаша, — и не вякай под руку.

Лиле сделалось страшно. Машина рванула вперед, ветер засвистел так, что почти перекрыл музыку. Ей показалось, они сейчас врежутся в «лэндровер». Но тот резко ушел вправо — это выглядело так, будто бы невидимая рука переставила его с одной полосы на другую — и Галкин чуть не смял зад впереди идущего «вольво». Какое-то время машины ехали рядом, и Илларион Забродов спокойно смотрел на взбешенного Галкина и на побледневшую девушку, сидевшую рядом с ним.

Наверное, впервые в жизни Лиля не думала о том, как она выглядит. Она в растерянности улыбнулась, словно просила прощения за поведение своего парня. Аркадий зло скалил зубы. Забродов же лишь смотрел, его лицо не выражало никаких эмоций, словно он наблюдал толчею мух, а не бурю гнева и ненависти.

И тут произошло то, что уже случилось в аэропорту — Забродов исчез, мгновенно растворившись в темноте. Лиля даже не поняла, рванул он вперед или отстал, просто была машина, и вот ее уже нет. Девушке даже захотелось перекреститься.

— Где он? — крикнул Галкин-младший, бешено вертя головой.

— Вперед смотри, а то сейчас разобьемся.

— Ты видела?

— Я уже начинаю сомневаться, был ли он вообще.

— Не глупи.

— Вперед, наверное, вырвался.

— Не мог, меня никто не обгонит!

— Забудь о нем, — наконец отошла от испуга Лиля. Ей стал неприятен взбешенный Аркадий, ее раздражала слюна, скопившаяся в уголках его рта.

— Дай сигарету!

Лиля вытащила тонкую дамскую сигарету.

— Раскури!

Галкин тягал ее жадно, кусая и слюня фильтр.

«Вот что мне никогда не нравилось, что раздражало, и будет раздражать тонкая дамская сигарета в мужских пальцах. Что-то в этом ненормальное, как женская шляпка на мужской голове или высокие каблуки на мужских сапогах», подумала девушка.

Илларион же отстал совсем ненамного — на две машины. Вернее, не отстал, он выбрал себе место, пристроившись за темно-синим микроавтобусом, который своими габаритами полностью закрывал «лэндровер» и увидеть его из джипа было невозможно. За все время Забродов даже ни разу не глянул на стрелку спидометра, он чувствовал скорость нутром. Уж что, а водить машину его научили, потом ему оставалось лишь совершенствовать свое умение да учить других.

Правда, его учили ездить не на таких машинах. Первым автомобилем, которым Забродов овладел в совершенстве, был военный «уазик». На нем он накрутил свои первые километры по бетонкам на полигонах, по гравейкам, по бездорожью. После «уазика» было невероятное количество машин самых разных марок. И не нашлось бы, наверное, такой модели, которая для Иллариона Забродова являлась загадкой.

Для Галкина-младшего исчезновение «лэндровера» и странного мужика, который проучил его, подействовало удручающе. Ему захотелось сделать какую-нибудь гадость, выкинуть одну из своих штучек.

— Держишься? — спросил он, не глядя на Лилю.

— В каком смысле?

— Вижу, пристегнулась. Держись крепче, сейчас мы его догоним.

Галкин был уверен, что темно-зеленый «лэндровер» где-то впереди.

— Два красных огонька — это он.

Но когда Галкин догнал, это оказалась совсем другая машина. Аркадий принялся грязно материться, ничуть не смущаясь и не стесняясь Лили. Та включила музыку погромче, чтобы не слышать гнусных ругательств. Она решила дотянуть до Москвы, а уж потом устроить сцену, на что она была большой мастерицей.

У нее всегда был козырный ход — в сумке лежала трубка спутникового телефона и она имела возможность напугать Аркашу, сказав, что сейчас позвонит отцу. Этот финт действовал на сына олигарха убийственно. Аркадий становился сразу же податливым, хотя делал вид, что не боится ни отца, ни Бога.

Бога он не боялся, поскольку не верил в него, а вот не верить в существование папаши, снабжавшего его деньгами, не получалось. Галкин-младший от Галкина-старшего — олигарха зависел на все сто, и сам приполз бы на коленях вымаливать прощение, случись что. «Регулярно блудящий», — так любил называть своего отпрыска Галкин-старший.

И тут Лиля увидела, как на губах у Аркаши появилась радостная улыбка, как он приоткрыл рот. Она проследила за его взглядом и увидела впереди в свете фонарей, пока еще далеких, но стремительно приближающихся, две женские фигурки. Позы, в которых стояли девицы и их наряд не оставляли сомнения: проститутки.

На дороге местами сверкали лужи. Аркаша сбавил скорость и призывно моргнул фарами.

— Ты проституток снять решил? — холодно поинтересовалась Лиля.

— Сейчас развлечемся. Опускай стекло. Лиля, естественно, не стала этого делать. Девушки, поняв, что их заметили, приободрились и подошли ближе к краю дороги. И тут Галкин прибавил газу. Машина пронеслась, чуть ли не задев носки туфель, чуть ли не отдавив проституткам ноги. Из-под колес брызнули фонтаны грязной воды. Послышались визг и крики. Лиля обернулась.

Две проститутки бежали за машиной. Если бы у них было чем запустить вслед джипу, кроме сумочек и туфель, они непременно разбили бы ему стекла. Но кто же стоит с кирпичом наготове, имея в мыслях снять мужика?

— Два ноль в нашу пользу, — сказал Галкин. — С искаженными злостью рожами и по уши в грязи они теперь никого не снимут.

— А жаль, — сказала Лиля.

— Ты их жалеешь?

— Нет, вас, мужиков. Кто-то хотел поразвлечься, а ты всю малину испортил. Зачем девчонок пугаешь?

— Шлюхи они, а я шлюх не жалею и с ними дел не имею.

Лиля ничего не сказала, лишь подумала: «Ну и гнусный же ты тип, Аркаша, придется с тобой расстаться. Как это сделать, я знаю. Ты забудешь даже номер моего телефона, а встречи со мной будешь бояться, как СПИДа».

— Сильно проституток жалеешь?

— Жалею, — сказала Лиля.

— Потому что сама проститутка? — произнес Аркадий презрительно и свысока.

— Может быть, и поэтому.

— Приготовь еще порцию жалости.

Аркадий увидел машину Яши Клеща, стоящую на обочине, с поднятым капотом, под которым горела переноска, и девушек, стоящих метрах в десяти за машиной. Они походили на чаек, устроившихся возле небольшого озера, берег которого им заменяла узкая лужа.

— Сейчас вы у меня попляшете!

Он вновь сбросил скорость. Глаза Яши Клеща сверкнули, он заметил дорогую тачку, которая явно собиралась остановиться.

«Ну вот, клиент пошел, первый за этот вечер. И клиент вроде состоятельный. Если мои бабы его не раскрутят, грош им цена!»

Проститутки, зная, что за ними наблюдает хозяин, старались изо всех сил.

— Слушай, Галка, — сказала Катя, расстегивая две пуговицы блузки.

— Чего тебе? — Галя выставляла колени, белеющие в свете фар, как молочная кость.

— Ты письмо матушке отправила?

— Черт подери, забыла! Возле почты проезжали! Утром брошу. Спасибо, Катька, что напомнила.

Из-за машины Клеща подъехать к девушкам вплотную было неудобно. Миновав автомобиль с поднятым капотом, Галкин резко вывернул руль. Передние колеса попали в лужу, а Галкин в это время газанул. Машину понесло юзом. Лиля в ужасе отпрянула от лобового стекла.

Галю, стоявшую первой, затянуло под колеса. Второй удар был очень сильный и громкий с леденящим душу хрустом. Джип слегка подбросило, когда он переезжал тело. Третья проститутка бросилась бежать, но от испуга бежала, как заяц — в свете фар. Аркадий попытался вывернуть руль, бампером сбил убегающую проститутку. Та покатилась по обочине и замерла, уткнувшись лицом в лужу.

— Тормози! Тормози! — взвизгнула Лиля, вцепившись в локоть Аркадию.

Тот затормозил. Аркаша с удивлением посмотрел на свои руки — даже не дрожали. Он секунды две вообще не шевелился. Молчала и Лиля, она смотрела в заднее стекло на тела, распростертые на асфальте. И не потому, что ей было так интересно, живы девушки или нет, просто по переднему стеклу текла неровная струйка крови.

Аркаша тихо выругался и включил омыватель стекол. Дернулась щетка, размазывая кровь по стеклу. Затем он резко рванул дверцу и выбежал на дорогу.

Яша Клещ склонился над Галей. Ему казалось, что девушка еще жива.

— Твою мать, что ты наделал! — крикнул Яша севшим голосом, который и сам узнавал с трудом.

Ему казалось, это кричит кто-то другой, а не он. Яшка впервые за последние годы забыл о том, что девушки принадлежат ему. Он видел мертвые тела и убийцу перед собой. Аркашу от него отделяло шагов двенадцать, ему казалось, что парень нагло ухмыляется, хотя это была всего лишь нервная гримаса.

Яша, сопя, двинулся на Аркадия. Сделал несколько шагов и остановился, встретившись с ним взглядом. Галкин пытался сообразить, что сейчас делать — то ли падать на колени и каяться, то ли пытаться оказать помощь, то ли бросаться в драку, — но, в отличие от Яши, он понимал, что девушки мертвы.

Наконец, само собой пришло четвертое, с точки зрения Галкина-младшего абсолютно верное решение. Так поступал его отец, когда попадал в затруднительную ситуацию — исчезал из столицы, из страны, предоставляя все решать собственным адвокатам, заранее оплаченным. Такое поведение было беспроигрышным. Если не удавалось снять вопрос, Галкин-старший не возвращался до тех пор, пока не менялись настроения власти. Если же деньги делали свое дело, он приезжал победителем, щедро жертвуя на возведение очередного храма, литье колоколов или же на детский дом, в зависимости от обстоятельств. Но самым же надежным и действенным средством было подбросить деньжат на избирательную компанию. Галкин-старший жалел, что выборы проходят не каждый месяц.

Аркадий повернулся, сделал шаг, второй.

— Стой! — крикнул Яшка.

И Аркаша сорвался с места. Он тронул машину, даже не закрыв дверку. Та глухо ударилась и защелкнулась сама — от рывка. Джип улетал в темноту. Яша, как идиот, бежал за ним, размахивая кулаками.

— Стой, сука! Стой!

Он был так напуган и потрясен происшедшим, что не успел даже запомнить номер автомобиля.

Наконец, Яша Клещ выдохся и бессильно опустил руки. Он стоял и тупо смотрел на шоссе, по которому неслись машины. Водители притормаживали, но никому и в голову не приходило остановиться.

«А я чего стою? — подумал Яша. — Если начнутся разборки, то мне крышка. Это же я сюда баб поставил! А у них ни документов, ни хрена… Посадят, как пить дать! Гаишники на дороге прикуплены, но приедут разбираться другие менты. Три трупа…»

Яша перепрыгнул через брус ограждения и по косогору, прячась в темноте, побежал вдоль дороги поближе к машине. Пригибаясь, он юркнул в дверцу и когда глянул перед собой, то ничего не увидел и только потом сообразил, что забыл опустить капот. Действовал он быстро, но путано, чуть не отдавил себе пальцы. Машины все так же проносились по шоссе.

И тут, когда Яша вновь садился в автомобиль, послышался визг тормозов. Темно-зеленый «лэндровер» замер метрах в трех от первого тела. Из машины выскочил мужчина и бросился к девушке.

Яша резко вывернул руль.

Мужчина оторвал пальцы от сонной артерии мертвой проститутки и бросился ему наперерез. Яша успел затормозить в каком-то метре от Иллариона Забродова.

— Ты куда? — крикнул инструктор. Яша заморгал глазами, а потом сообразил:

— Я догоню эту падлу! Он убежал! Черный «мерседес»!

— «Мерседес»? — спросил Забродов. — Парень и девушка?

— Да, там и баба сидела на переднем сиденье! Догоню — убью!

— Милицию вызови! — крикнул Илларион, отступая в сторону.

Он скользнул взглядом по автомобилю Яши Клеща, чисто автоматически запомнил номер и бросился ко второму телу. Девушка лежала в неестественной позе, на ее теле отпечатались следы протектора.

«Травмы, несовместимые с жизнью», — промелькнула формулировка в голове у Забродова.

Но на всякий случай, он приложил пальцы к сонной артерии. Разное случалось в жизни, иногда люди искалеченные, изуродованные все еще оставались жить.

Но чуда не случилось, девушка была мертва. Надежда оставалась лишь на то, что третья девушка, лежащая у самой обочины, у ограждения, жива. Автомобиль, совершая наезд, явно сбрасывал скорость. Никто не нажимает на газ, когда под колеса попал человек.

И действительно, Илларион услышал сдавленный стон. Он бросился к девушке. Та лежала, запрокинув голову, все лицо было залито кровью. Но сонная артерия слабо пульсировала.

Первым делом следовало проверить, цел ли череп, можно ли сдвинуть ее с места. Когда Илларион притронулся к голове, девушка ойкнула. Череп был цел, во всяком случае, осколков кости не чувствовалось.

— Лежи, лежи, родная. Тихо, — пальцы Иллариона скользили по телу девушки.

Ребра были сломаны — три справа и два слева. Илларион Забродов за свою жизнь видел столько раненых и убитых, что вид крови и рваных ран его нисколько не пугал, как не пугают, а лишь удивляют сложные раны и травмы видавшего виды военного хирурга.

— Э, мать, да у тебя и нога сломана. Позвоночник, скорее всего, цел.

Илларион действовал умело. Он положил девушку ровно, руки опустил вдоль тела. Сбегал к своему джипу и вернулся со шприцем. Аптечка Забродова кардинально отличалась от обычных аптечек автолюбителя, как охотничий дробовик отличается от снайперской винтовки. Илларион снаряжал ее сам. Он вернулся со шприцем, жгутом и перевязочным материалом.

— Потерпи, потерпи, родная, сейчас ты уже не будешь чувствовать боли.

Он сделал инъекцию — полный шприц обезболивающего. Затем принялся за перевязку.

А машины все проносились мимо. Когда он перевязал шею и разбитую голову, завизжали тормоза гаишников, и два милиционера с автоматами выскочили на дорогу. Они еще не знали, что здесь произошло, и подумали, что виновник аварии — зеленый «лэндровер». Но тут же, опуская ствол короткого автомата, лейтенант сообразил: если виновник бросился оказывать помощь, то он не стал бы отгонять машину с места происшествия.

— Что случилось? — спросил лейтенант, присаживаясь на корточки возле Забродова. Тот продолжал перевязку.

— Принеси аптечку… в моей машине на переднем сиденье, — бросил Илларион лейтенанту, — потом все объясню.

— Ты врач, что ли?

— Почти.

Лейтенант и не подумал подниматься. В его распоряжении был младший по званию.

— Сержант, принести аптечку, быстро! Сам же он, вытащив рацию, сообщил об аварии. Подробности, естественно, не передал, оборвав расспросы резким: «Мы оказываем помощь».

— Кто это устроил? Вы видели?

— Не видел, но знаю. Вы по вызову приехали?

— Нет, просто ехали по дороге. Мы на дежурстве. Нутром милицейский лейтенант чувствовал, что человек, перевязывавший девушку, хоть и имеет абсолютно гражданский вид, был военным. Он спинным мозгом чуял это, поэтому и вел себя предупредительно.

— Что с теми? — спросил милиционер.

— Мертвы, — коротко отвечал Забродов.

— А она как?

— Пять ребер сломано, нога и рука. Голова разбита, позвоночник цел. Возможно, одно из ребер зацепило легкое. Видишь, пена изо рта идет? Значит, легкое повреждено.

— Вы военный врач?

— Нет.

Сержант тем временем ходил по асфальту, пытаясь восстановить картину происшедшего. Он нашел в конце лужи следы широкой резины. Посветив фонариком, обнаружил на асфальте капли крови. Но на всякий случай вернулся к «лэндроверу» и внимательно осмотрел его. Ни следов крови, ни пятен на машине не было.

«Нет, точно не он», — решил сержант.

Да и тормозной след показывал, что «лэндровер» выехал со второй полосы.

— Черный джип, — сказал Забродов, — «мерседес» девяносто восьмого года выпуска, — он назвал госномер. — За рулем парень с длинными волосами, стянутыми в хвост, и девушка, скорее всего, манекенщица или фотомодель.

— Так вы видели сам наезд? — спросил лейтенант.

— Нет, не видел, — Проститутки, — разоткровенничался лейтенант. — Мы их знаем, примелькались. Каждый вечер здесь стоят.

— С ними еще парень был сутенерского вида, погнался за джипом, — сказал Забродов, — милицию обещал вызвать.

Лейтенант усмехнулся. Когда подъехала еще одна милицейская машина, а вслед за ней и «Скорая помощь», Забродов продолжал возиться с потерпевшей. Он негромко сообщил врачу все, что ему удалось узнать, назвал препарат, который ей ввел.

— Откуда у вас это? — изумился врач «Скорой помощи».

— Вожу на всякий случай.

— Очень сильное обезболивающее, лучшего нельзя и придумать. Американский, кажется, препарат?

— Да, его выдают морской пехоте, когда посылают на задания, и у каждого летчика он тоже в аптечке есть. Раненую погрузили в «Скорую помощь».

— За остальными приедут попозже, им уже некуда спешить.

Два трупа прикрыли кусками выцветшего брезента.

«Скорая помощь» с воем, сверкая мигалкой, понеслась в сторону города.

Появился и майор ГАИ, толстый и важный, на дороге он чувствовал себя самым главным. Забродов сидел с лейтенантом на брусе ограждения и курил. Лейтенанта удивляло, что у этого мужчины с седой щетиной на лице руки не дрожали, а о смерти он говорил так спокойно, словно сталкивается с ней по несколько раз на день.

— Кстати, ваши документы.

Забродов сунул руку за пазуху, извлек паспорт, подал гаишнику. Тот переписал данные. Затем взял права. Ничего примечательного, человек как человек, правда, по поведению сильно отличается от тех, кто попал или участвовал в аварии. Свидетели всегда нервничают, а он абсолютно спокоен.

— Вам что, часто приходится с подобным сталкиваться?

— Приходилось часто, — устало объяснил Илларион.

Глава 6

Гаишники объявили операцию «Перехват». Задача выглядела абсолютно простой: были известны марка машины, цвет и номер. Миновать посты ГАИ машина не могла, и гаишники пребывали в уверенности, что в ближайшее время машина будет задержана.

Минуть пять Лиля молчала, а затем крикнула:

— Останови!

Аркаша никак не отреагировал на это. Он неподвижно смотрел вперед на дорогу, но уже не гнал. Его лицо было напряжено.

— Останови! — кричала Лиля, вцепившись в плечо Галкину-младшему.

— Заткнись, стерва!

— Слышишь, останови!

— Выйти хочешь? Свежим воздухом подышать?

— Да!

— Сейчас выскочишь, — Аркаша, не останавливая автомобиль, наклонился и открыл дверцу. — Прыгай! — он резко толкнул Лилю в плечо, зная наперед, что та не вывалится, пристегнута.

Лиля завизжала, вцепилась в сиденье и заплакала. Аркаша, съехав на обочину, остановил машину и вышел. Стал, опершись руками на капот.

— Чего не выходишь?

— Я боюсь, — прошептала девушка.

— Меня боишься? — усмехнулся Аркадий. — Правильно, трех шлюх завалил и четвертую могу завалить, если из машины не выйдешь. Хочешь с автомобилем под откос полететь? Я не удерживаю. Только сними ручник.

Лиля дрожащими пальцами расстегнула ремень и выскочила из машины, как ошпаренная.

— Цветы забери и сумку.

Лиля схватила букет, багаж и отбежала в сторону. Аркаша снял джип с ручного тормоза и, дождавшись, когда рядом не будет машин, скатил его в глубокий кювет. Автомобиль съехал, не перевернувшись, и теперь из темноты лишь поблескивал диск запасного колеса.

Галкин-младший отряхнул руки. Лиля зябко повела плечами, ей было холодно. Она уже готова была вскинуть руку, когда увидела свет фар, но Аркаша злобно цыкнул на нее:

— Пошли отсюда, дура! Нельзя здесь машины останавливать!

Аркаша даже не взял у нее сумку, бежал по обочине налегке. Лиля еле поспевала за ним. Страх остаться одной подстегивал ее. Тяжело дышавшие, уставшие, они оказались на автобусной остановке, на которой не было видно ни одного человека — маршрутный автобус недавно ушел.

— Что делать? — шептала Лиля. А потом тряхнула головой:

— Какого черта я переживаю? Ты же за рулем сидел, я ни при чем.

— Ладно тебе, — усмехнулся Аркаша, — я тебя не встречал, ты меня не видела.

— Как это не встречал? Как это не видел?

— А вот так. Я вообще сегодня из дому не выходил, за руль не садился.

— Но я же прилетела в Шереметьево! Кто-то же меня вез.

— Твои проблемы. Придумай, чем могла домой добираться.

— Для кого я должна придумывать?

— Может и не придется врать, — Аркаша соскочил с бордюра и взмахнул рукой, завидев микроавтобус. — Останавливается, — пробормотал он, — иногда везет все-таки.

Он отодвинул дверцу в сторону и пропустил Лилю вперед. Сам же, прячась за ней, забрался в темный салон. Толкнул девушку локтем в бок, мол, сама обо всем договаривайся, и тут же свесил голову, словно задремал на заднем сиденье.

— Вам куда? В район ВДНХ еду, могу у станции метро высадить.

Лиле, конечно же, хотелось, чтобы ее завезли к самому дому, но от ВДНХ до проспекта Мира оставалось совсем недалеко. Можно взять такси и через пять минут оказаться дома. Она протянула водителю деньги — пятидесятидолларовую банкноту — более мелких дензнаков из понятных русскому человеку у нее при себе не было. Не станешь же расплачиваться франками?

— У меня сдачи нет, — быстро нашелся водитель, завладев бумажкой, — разве что, русских дам немного. Я вас к дому заброшу.

— Не надо.

Водитель решил не продолжать щекотливую тему, спрятал бумажку во внутренний карман и довольный тем, что неплохо заработал, решил развлечь пассажиров.

— Там, километрах в двенадцати, такая авария случилась! Три трупа, «Скорая», гаишники. Не видели?

— Мы с дачи возвращаемся.

— Ясненько. Говорили, проституток кто-то сбил. Может, не угодили кому-то, а может, просто дуры, сами под колеса лезут, заработать им хочется.

Дальше насчет проституток шофер не стал распространяться. Он не знал, кем является его пассажирка, может и она проститутка, только очень дорогая? Сказал и забыл. Дорога требует внимания, особенно, если подъезжаешь к большому городу.

Перед постом ГАИ уже собралась пробка. Машины проезжали его очень медленно, милиционеры с автоматами пристально рассматривали пассажиров и водителей. Микроавтобус проехал рядом с худощавым гаишником в бронежилете. Тот даже не остановил его, лишь мельком глянул в стекла и махнул рукой, мол, проезжай быстрей, не задерживай других.

— Он что, с дороги съехал? — сказал один гаишник другому.

— Вроде бы некуда ему деться. Мы здесь, ребята там, по времени должен уже был появиться.

— Я бы на его месте тоже не спешил к посту ехать, — усмехнулся в усы пожилой сержант. — Может, по Кольцевой рванул или на Химки свернул? Но и там его остановят!

Машины останавливали на постах до самого утра, уже не надеясь на успех, но команду никто не отменял. Джип обнаружили на рассвете, таксист остановился у поста ГАИ и сообщил, что видел машину в кювете, в которой никого нет. Номер и марка совпадали, машина принадлежала Аркадию Галкину.

— Галкин, Галкин, — проговорил гаишник. — Фамилия больно знакомая. Может, сынок, а может, племянник Бориса Аркадьевича Галкина.

— Точно, зовут его Аркадий Борисович, компьютер врать не может!

— Да ты посмотри, сколько Галкиных в Москве на машинах разъезжает.

— Но новый джип только у одного, у Борисовича Галкина, да и зовут его Аркадий, как отчество у папашки-олигарха.

— Точно! У них традиция по деду называть?

— Наверное. Да и у нас, у славян, такая же.

— Скажешь тоже! У нас сплошные Анжелы да Марианы, Артуры и Хосе, гаишники засмеялись, хоть дело выглядело не очень весело.

Галкин-младший выбрался с Лилей из микроавтобуса неподалеку от метро ВДНХ. Он выходил, втянув голову в плечи, заправив волосы под куртку. Водитель особо не разглядывал своих пассажиров, единственное, что запомнил, так это букет и то, что женщина очень привлекательная.

Аркадий схватил Лилю за плечи, тряхнул и заставил посмотреть себе в глаза.

Та испуганно кивнула в ответ:

— Я тебя не видела, из аэропорта добралась на попутке, на частнике. Номер не помню, даже марки не запомнила.

— Вот и молодец, вот и умница. Деньги у тебя, надеюсь, есть?

— Нет, — сказала Лиля.

— Тогда на, — Аркадий наполовину опустошил свой бумажник и сунул в руки Лиле шестьсот долларов. Затем из кармана куртки вынул пачку российских и тоже отдал Лиле. — Доберешься до дома сама. Смотри, если к тебе приедут и что-то будут спрашивать, не отвечай, скажи, без адвоката разговаривать не станешь. Позвони мне, — и тут же осекся. — А лучше папашке, пусть он расхлебывает.

«Скотина!» — подумала Лиля, но в ответ лишь вымученно улыбнулась.

— Ну вот, видишь, ты все поняла. Сообразительная. А теперь ступай на такси. Пока, красотка, надеюсь, встретимся. Жаль, вечер сегодня испорчен, придется не своими делами заниматься.

— Ты куда? — спросила Лиля.

— Не твое дело.

Лиля села в такси и даже не взглянула, куда направился Аркаша после того, как распрощался с ней. Придя домой, она твердо решила, что ни на звонки в дверь, ни на телефонные отвечать не станет. Для всех она еще не вернулась из Парижа.

Если уж коснется вплотную, придется признаться, что вернулась сегодня. А так, удобнее всего и безопаснее разыгрывать из себя еще не приехавшую. Даже свет в квартире она не включала, вполне хватало ярких фонарей, горевших на проспекте Мира.

Лиля налила себе высокий, узкий стакан мартини, бухнула туда три кубика льда и выдавила половинку лимона. Мартини всегда успокаивал ее. Другие пьют валерьянку, а Лиля предпочитала аперитив.

Аркадий Галкин минут двадцать ходил кругами по двору дома, где находилась одна из отцовских квартир. Он знал, отец сейчас там, но надо было собраться с силами, сосредоточиться.

«Какого черта я выпил полстакана виски в баре? Думал, легче станет. Но легче не становится. Пусть теперь не только у меня, пусть и у него голова болит».

Аркадий вошел в квартиру как побитый пес. Отец был в кабинете и по виду сына сразу понял, нужны либо очень большие деньги, либо тот что-то натворил.

— Садись, Аркаша, — сказал Галкин-старший, указывая на кресло для посетителей. Это был плохой знак.

— Ничего, я постою.

— Садись, — Галкин-старший толкнул сына в грудь. Тот плюхнулся в кресло. Выпить уже успел?

— Ага, — отвечал Галкин-младший, вставляя в рот сигарету и щелкая зажигалкой.

Отец вырвал сигарету, сломал ее.

— Что на сей раз?

— Лажа.

— В чем дело? Давай по порядку.

— Я поехал в аэропорт Лилю встретить…

— Как встретить? — встрепенулся Галкин-старший, бледнея лицом и сдвигая брови к переносице. Но по испугу сына понял, в чем дело.

«Ладно, это я переживу», — подумал олигарх, подвигая к себе деревянную шкатулку с сигаретами. Курил он чрезвычайно редко, раз или два в неделю, и то лишь в тех случаях, когда ему было либо очень хорошо, либо очень скверно.

— Ну, а дальше?

— Мне закурить можно?

— Тебе нельзя. Ты посетитель.

— Я гость?

— У тебя есть своя квартира, свой дом, вот там и кури. Туда и баб води. Своих баб, — подчеркнул Галкин-старший.

— Я тебе всю правду расскажу, всю начистоту, как мужчина мужчине.

— Это ты мужчина, что ли? Мужчина свои проблемы сам решает, а к родителям ходит на праздники, с днем рождения поздравить, с юбилеем или просто на чай в выходной день, — Мы ехали назад… и я трех проституток сбил…

— Что? Что? — старший Галкин поднялся. Его лицо стало бледным. — Как сбил?

— Насмерть, — равнодушно произнес Галкин-младший. Вытащил из пачки новую сигарету, сунул в рот, понимая, что отец сейчас растерян и на сигарету внимания не обратит.

— Почему ты тогда здесь?

— Я скрылся с места…

— С какого места?

— С того, где эти дуры стояли. Понимаешь, они, стервы, прямо под колеса лезли…

— Погоди, погоди… На чем ты был?

— На новом джипе, который ты мне подарил, — мстительно добавил Аркадий. Я к нему не успел привыкнуть.

— Лиля где?

— Домой поехала, можешь позвонить.

— Нет уж, позвоню, когда сочту нужным. Тебя там видели?

— Не знаю, может, и видели. Я постоял немного, а потом подумал, их все равно не воскресить, а тебе неприятностей будет два вагона. Может, пусть считают, что их кто-то другой задавил? Тебе комфортнее будет, да и мне спокойнее.

— Может, мне тебя ментам сдать, а? — он смотрел на своего сына так, как Иван Грозный смотрел на наследника трона перед тем, как садануть посохом в висок.

Галкину-младшему стало не по себе. Он втянул голову в плечи, заморгал и поспешил предупредить отца:

— Тебе это не выгодно, тебя в газетах полоскать начнут, по ящику показывать. Такого навешают, что тебе ввек не отмыться.

— Так ты говоришь, Лиля с тобой была?

— Со мной, где ж еще ей быть? На переднем сиденье, платочком кровь со стекла стирала. Она на день раньше приехала, чтобы со мной потрахаться.

Галкин-старший сжал виски ладонями. Он давно подозревал, что крупная неприятность ждет его, и что исходить она будет от кого-то из близких. То, что его родной сын спал с его любовницей, Галкина-старшего устраивало, как-никак, сын под присмотром, в случае чего он узнает о неприятностях первым. Но подобный расклад, стань он достоянием гласности, в его планы не входил.

— Значит так: где машина?

— В двенадцати километрах от места аварии. Я ее в кювет сбросил, а мы с Лилей на каком-то микроавтобусе до города добрались. У ВДНХ я ее в такси посадил, меня шофер даже не видел, на ее ноги пялился.

— Понятно… — пробормотал Галкин-старший, вставая из-за стола. Он почувствовал в душе если не гордость за своего отпрыска, то легкое уважение. Так, так, так… — зачастил он, как всегда в минуты предельного волнения, понимая, что план действий Аркаша подсунул ему в готовом виде. Оставалось лишь все утрясти, сгладить углы, где-то подмазать деньгами, кому-то что-то пообещать, посулить и все может сойти с рук. — Так говоришь, свидетелей не было?

— Стояла там какая-то машина, то ли «опель», то ли «форд», и парень возле нее крутился, я не успел рассмотреть. Наверное, сутенер.

— Так, так, так… — опять зачастил Галкин-старший, и его рука потянулась к мобильнику. — Ты в милицию заявил, что у тебя машину угнали?

— Нет, еще не успел.

— Ладно, мы сейчас заявим, — и Борис Аркадьевич позвонил знакомому генералу. — Слушай, тут такая херня приключилась… Сын в гости приехал. Кстати, как твои отпрыски, все в порядке?

— Как всегда.

— Слава богу. Так вот, — продолжал Галкин, держа телефон у щеки и расхаживая по обширному кабинету, — вышел Аркаша на улицу, а его нового джипа нет. Какие-то мерзавцы угнали, даже мои охранники не заметили. Не захотел он в гараж загонять, представляешь, придурок! Все они, молодые, такие. Так что, дай там сигнал своим, пусть машину разыщут. Заявление, если надо, сейчас привезут.

— Да, Борис Аркадьевич. Я понял, поможем, — сказал генерал.

Через пятнадцать минут раздался звонок от того самого генерала.

— Слушай, Борис Аркадьевич, действительно, херня получается. На машине твоего сына было совершено дорожно-транспортное происшествие. Два трупа, одна девчонка в тяжелом состоянии в больнице.

— Но машина-то хоть цела? — абсолютно спокойно поинтересовался Галкин.

— Машина цела, ее нашли в кювете. Так что заявление придется подвезти.

— Уже поехали, — сказал Галкин-старший. — Ты держи меня в курсе, что к чему.

— Сына твоего ищут.

— Ты скажи, что он у меня. Чего его искать, он с шести часов вечера у меня.

Охрана у подъезда уже была предупреждена и знала, что говорить в случае, если возникнет надобность отвечать на вопросы следователя. Мол, охранник, дежуривший во дворе, ровно в семь отлучился по нужде, а когда вернулся, то подумал, что Аркадий Галкин уехал от отца. Вот и получалось, что где-то между семью и семью пятнадцатью автомобиль угнали. А наезд произошел в девять.

— Что-то ты повеселел, — сказал Борис Аркадьевич, присаживаясь на край стола и глядя на сына, после того как тот под диктовку адвоката, вызванного Галкиным-старшим, написал заявление об угоне машины. — Придется тебе пока пожить у меня. Сюда без приглашения ни одна сволочь не сунется, мои ребята никого не пустят, тем более, без ордера.

— А ордер выпишут?

— Думаю, что нет.

Галкин позвонил в прокуратуру Москвы и договорился с одним из важных чиновников. Тот уже был в курсе и не удивился просьбе приехать, объяснил, что надо делать, и даже объяснил, что в таких случаях следует говорить, а что может быть истолковано не в пользу подозреваемого.

— Ты запомнил? — когда чиновник из прокуратуры покинул кабинет, спросил Галкин-старший.

— Я все понял.

— Наконец-то!

— Слушай, отец, Лилю куда-нибудь отправь.

— Это я без тебя решу. Надо будет, отправлю, не твое дело, понял?

— Понял, — Галкин-младший поднял ладони и сделал движение, словно отталкивал от себя возможные нравоучения.

— Время позднее. Может, пойдем поужинаем? — спокойно произнес Галкин-старший.

— Мне кусок мяса в горло не полезет, разве что, выпью.

— Можешь, кстати, выпить. Я скажу, что ты не уехал от меня, потому что был выпивши. Хотя, думаю, это никого не будет интересовать.

Но Галкин-старший ошибался. Дорожно-транспортное происшествие заинтересовало многих, особенно когда журналисты узнали, что черный джип, найденный в кювете, принадлежит сыну олигарха — человека, чья фамилия каждый день упоминалась в прессе, звучала из уст телеведущих.

Народ любит, когда у богатых случаются неприятности. Задави двух проституток обычный смертный, это, в лучшем случае, появилось бы на последней странице газеты, набранное мелким шрифтом. Да и то, наверное, журналисты посочувствовали бы шоферу. А тут запахло жареным, и появилась возможность порезвиться.

Автомобиль уже вытащили и до выяснения обстоятельств поставили на штрафплощадке. Тела убрали, кровь смыл дождь. Но досужие журналисты облюбовали эти места. Пришлось даже выставить гаишника, который отгонял телеоператоров с проезжей части. Проституток же, стоящих вдоль обочины, словно смыло цунами, их не было ни одной от Шереметьево до Москвы. Джипу же Галкина-младшего сделали такую рекламу, словно ее оплатил сам концерн-производитель.

Галкины, как старший, так и младший, никаких интервью не давали, от встреч с журналистами отказались. Поэтому всю славу приняла на себя черная машина, ее фотографировали с разных сторон. Неплохо заработали и милиционеры, охранявшие штрафную площадку. С каждого журналиста они брали деньги, естественно, нелегально. Гоняли лишь тех, кто пытался бесплатно снять ставшую за одну ночь знаменитой машину.

Криминалисты в джипе обнаружили отпечатки пальцев двух людей. Одни принадлежали Аркадию Галкину, другие, скорее всего, женщине, но какой — не известно. Но не она угоняла машину — ни на руле, ни на рычагах ее отпечатков не было.

Генералы — тоже люди, даже милицейские. Деньги они получают в своем ведомстве небольшие, во всяком случае, так они считают сами, чувствуют себя обиженными, и если подворачивается возможность заработать по-крупному, тем более, особо не рискуя, мало кто из них упустит такую возможность.

Молодой генерал с лицом киноактера по фамилии Иваньковский как только переговорил с Борисом Аркадьевичем Галкиным, тут же понял, что сумеет хорошо заработать. Когда он узнал подробности дорожно-транспортного происшествия, то понял сразу, кто сидел за рулем и почему олигарх так отчаянно засучил ножками. А поскольку генерал был молодым, он усвоил правило современной цивилизации: самый дорогой товар — информация. А информацию он получил.

Больше всего генерал опасался за то, что набралось целых три свидетеля: некий Илларион Забродов, остановившийся и оказавший первую помощь уцелевшей проститутке; Яков Клещев, скорее всего, сутенер, сидевший в машине неподалеку от девушек; и сама проститутка, оставшаяся в живых, которая вполне могла видеть того, кто сидел за рулем джипа.

Проститутка пока еще не пришла в сознание, и было не известно, придет ли. Забродов, как понимал генерал, был не очень важным свидетелем, поскольку самой аварии не видел. Главным свидетелем оставался Яков Иванович Клещев по кличке Клещ, ранее судимый.

Его искали. Машину обнаружили довольно быстро в Мытищах, а вот сам он пропал. На квартире, которую он снимал, его не оказалось. Особо подгонять подчиненных в поисках Клеща Иваньковский не стал. Он сказал, что будет занят часа два, прихватил папку с документами и, отпустив шофера, пешком добрался до ближайшей стоянки такси. Иваньковский спешил, понимая, что информацией поделиться может не только он, а дважды платить за одно и то же дураков нет.

Но, несмотря на спешку, сообразительный генерал до дома Галкина не доехал.

«Давненько я уже кроссов не бегал и пеших походов не совершал», усмехнулся Иваньковский, шагая по тротуару. Даже город выглядел по-другому, когда он шел пешком.

Во дворе генерала остановил кодовый замок на металлической двери. Раньше у Бориса Аркадьевича ему бывать не приходилось, но в других так называемых «приличных домах» он являлся частым гостем. Поэтому наличие замка его удивило. В таких домах обычно сидят консьержки перед самым лифтом и вежливо интересуются, к кому человек пришел. Один звонок, вопрос, и если хозяин согласится, его пропустят. Если нет — гостю вежливо укажут на дверь.

— Извините, вы к кому? — послышался сзади вкрадчивый голос, но от его вкрадчивости душа могла уйти в пятки.

Иваньковский обернулся, желая увидеть лицо собеседника. Но вместо этого его взгляд уперся в широкую грудь. Будучи мужчиной не низким. Иваньковский редко сталкивался с подобными гигантами. Двухметровый верзила с грубым, словно выбитым зубилом лицом смотрел на него, не моргая.

— Вы к кому?

Чувствовалось, что верзилу долго учили хорошим манерам. В прежние годы он наверняка не стал бы беседовать с пришедшим, будь на нем даже генеральская форма. Но Иваньковский на этот раз был облачен в штатский костюм.

— К Борису Аркадьевичу Галкину, — выдохнул Иваньковский.

К Галкину без приглашения не приходили, это было железным правилом. Это к богу в храмах можно взывать когда угодно и по любому поводу, а люди, занятые земными проблемами, время свое ценят, уважают собственное спокойствие. Прийти без приглашения означало одно из двух: или же человек обнаглел до такой степени, что ему жить надоело, или же ему есть что предложить олигарху.

Происшествие, случившееся по вине Галкина-младшего, поменяло приоритеты в доме олигарха. Иваньковского не отправили восвояси.

— Вас приглашали? — осведомился охранник, дежуривший во дворе.

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— У меня к Борису Аркадьевичу разговор. Я из МВД, генерал Иваньковский, он меня знает.

— Сейчас поинтересуюсь.

Охранник не стал пользоваться домофоном, знал, что к нему подойдет такой же бесправный коллега, который ничего не решит. Он извлек из кармана рацию и связался с начальником охраны. Галкиным был выкуплен целый этаж в подъезде четыре квартиры старой постройки. В одной из них, двухкомнатной, располагалась смена охраны.

— Тут посетитель к Борису Аркадьевичу, генерал Иваньковский из МВД, жестом охранник показал, чтобы пришедший предъявил документы.

— Проверял?

— Да-да, точно, сам проверил…

— Погоди, — послышалось из рации.

И генерал, привыкший, что к нему на прием попадает не каждый смертный, ждал теперь, как школьник перед дверью директорского кабинета. Охранник рацию не выключал, из динамика слышались щелчки, легкое гудение.

— Проведи его до квартиры, — послышался спокойный голос.

— Прошу, — электронный ключ открыл дверь.

Все-таки консьерж в доме существовал. Мужчина с внешностью спортсмена-борца, одетый в костюм, белую рубашку, при галстуке сидел за небольшим письменным столом с настольной лампой и телефонным аппаратом.

Лифт вознес генерала Иваньковского на третий этаж, и охранник передал его из рук в руки своему коллеге. Как профессионал, Иваньковский замечал многое: и то, как топорщатся пиджаки и куртки у охранников, и то, как нервно они ведут себя.

«Даже если сюда прислать взвод ОМОНа брать Аркашу, возни будет больше, чем при освобождении захваченного террористами самолета».

— Проходите.

Естественно, в этом доме гости никогда не снимали обувь. Галкин-младший на мгновение выглянул из соседней комнаты.

«Похож на папашу, однако», — подумал генерал.

Ему было с кем сравнить, сам Борис Аркадьевич вышел встретить гостя на порог кабинета.

— Извините, что побеспокоил вас тогда звонком, — несколько грустно произнес олигарх, — но я так волновался. И видите, не зря. Проходите, — Галкин тут же закрыл дверь и бросил взгляд на папку в руках генерала.

«Не с пустыми руками, — отметил он про себя. — Быстро же они начинают шевелиться, когда неприятности случаются у людей с деньгами!»

Иваньковский сглотнул слюну и произнес:

— Кое-какие материалы уже удалось добыть.

— Оперативно работаете, — похвалил Галкин.

— Пока ничего конкретного, но уже определились свидетели происшествия.

— Да? — улыбка тронула губы Галкина-старшего. Он чувствовал, что потихоньку втягивается в новую игру. Но поскольку был человеком азартным, с готовностью принимал новую судьбу.

— Этого, конечно, не положено делать, но я думаю, случай особенный…

— Конечно, особенный, — подтвердил Галкин, довольно откровенно делая пальцами легкие движения — так, словно бы тер в них купюры.

Глаза Иваньковского заблестели:

— Много найдется, да уже нашлось мерзавцев из средств массовой информации, которые на чужой беде делают деньги.

. — Я с вами абсолютно согласен, — подтвердил Галкин и вновь прошуршал воображаемыми купюрами.

— Дело настолько ясное, что яйца выведенного не стоит, а у вас могут появиться неприятности.

— Послушайте, генерал, — устало произнес Галкин, — мы здесь одни, наш разговор не прослушивается, не записывается и незачем валять дурака. У вас есть адреса и фамилии свидетелей, есть их показания, а у меня есть деньги. И вы, и я хотим, чтобы дело как можно скорее утряслось, и о нем забыли. Давайте поменяемся: вы мне передадите то, что стало известно следствию… — Борис Аркадьевич протянул руку и взялся за край папки.

Генерал сначала замешкался, потом разжал пальцы.

— Вообще-то…

— Ах, да, извините, — рассмеялся Галкин, — я не назвал суммы. Но и товара еще не видел, — хохотнул он, усмотрев замешательство на лице Иваньковского.

Тот не ожидал такой откровенности от олигарха.

— Я…

— За свидетелей — всех скопом — я готов вам заплатить пятьдесят тысяч. Но с одним условием: если возникнут новые фигуранты, вы или постараетесь их отсечь, или же сдадите мне.

Язык у генерала присох к небу. В жизни ему приходилось брать взятки, давать их, но всегда это приходилось делать стыдливо. Люди отводили глаза, принимая подношение, смотрели себе под ноги, когда двигали по столу пачку с деньгами. Генералу раньше казалось, что наверху подобные дела совершаются с еще большей осторожностью, что деньги вообще не фигурируют в явном виде, а даются туманные обещания, после чего взятки тайно переводятся на счета, оформленные на подставных лиц.

«Хотя, — задумался Иваньковский, — им-то кого бояться? Они сами себе и закон, и судьи, и даже, если потребуется, палачи. Пятьдесят тысяч — неплохие деньги, — подумал он. — Информация — в самом деле, идеальный продукт, ее продаешь, и в то же время она остается при тебе».

— Согласен, — с трудом выговорил генерал Иваньковский и не из-за того, что его мучила совесть, а просто, он не привык к полной откровенности в подобных делах.

— Ого, — вскинул брови Галкин, посмотрев на документы, — вы принесли оригиналы бумаг. Они мне ни к чему.

Борис Аркадьевич включил ксерокс и быстренько снял копии со всех бумаг. Иваньковского коробило, что Галкин даже не пытается сделать вид, будто сын его не виноват в аварии. Бориса Аркадьевича интересовал лишь результат, промежуточные впечатления, чужие эмоции его нисколько не интересовали.

Галкин присел, выдвинул ящик письменного стола. Выбросил на столешницу пачки долларов — пять штук. У генерала сложилось такое впечатление, что весь нижний ящик набит пачками, потому как Галкин глубоко руку не запускал.

«Пять! — сосчитал Иваньковский и уже ощутил эти деньги своими. — Жене, естественно, ничего не скажу», — решил он.

После похождений генерального прокурора, освещавшихся в прессе не хуже, чем визит президента в США, Иваньковский твердо решил, что за все сомнительного характера удовольствия теперь будет платить сам. Поскольку он был человеком не очень требовательным в развлечениях, то денег ему должно было хватить надолго.

— Ах, да, — хлопнул себя по лбу Галкин, когда составлял пачки одну на другую, — за эти же деньги я хотел бы получить несколько консультаций. Это ничего, если я несколько расширяю круг наших договоренностей?

— Нет, что вы, — тут же ответил генерал, не сводя глаз с денег.

— Я мельком просмотрел документы, и вот что мне подумалось: следователи, наверное, решили сделать из Якова Клещева главного свидетеля, хотя он человек, не заслуживающий доверия.

— Абсолютно с вами согласен. Сутенер, и за деньги он может согласиться сказать все что угодно, — Иваньковский произнес эту фразу и тут же осекся. Он сам вполне подходил под это определение, разве что не был сутенером.

— В этом я не вижу ничего зазорного, — без тени иронии сказал Галкин. — Я имею в виду, что он человек без принципов и к тому же недалекий. Ему вполне может прийти в голову взять деньги в двух-трех местах, а потом из-за его путаных показаний начнется неразбериха. Мои конкуренты тоже не упустят случая подпортить мое реноме. Ваши люди уже ищут его?

— Конечно, усиленно ищут, — Иваньковский замялся, наконец, нашелся:

— Специальных распоряжений насчет поисков я не отдавал.

— И правильно сделали, — просиял Галкин, — и не отдавайте. Охрана к раненой девушке в больнице выставлена?

— Нет. Зачем? Разве надо было?

— Конечно же, зачем? — развел руками Борис Аркадьевич. — Произошло не убийство, не террористический акт, а всего лишь несчастный случай.

— Извините, я так и не понял, надо выставлять охрану или же… — генерал при этом не смотрел на Галкина.

— Делайте со своей стороны, генерал, все, что считаете нужным.

— Это как?

Борис Аркадьевич по одной пачке отдал деньги в руки Иваньковскому. Тот рассовал их по карманам.

— Поступайте так, как если бы это было самое рядовое дорожно-транспортное происшествие, самый обыкновенный угон автомобиля, одно из тех, которые годами остаются нераскрытыми.

Робкая улыбка тронула губы генерала:

— Я понял, Борис Аркадьевич.

— Вы очень мудро рассудили. Я же не собираюсь давить на следствие, уговаривать следователей. В нашей стране все равны.

Иваньковский поднялся.

— Спешу.

— Будет еще что-нибудь интересное, обязательно заходите, заезжайте без приглашения. Был рад встретиться.

Иваньковский раздумывал, подавать руку на прощание или не стоит, при встрече они поздоровались только словами.

«Если захочет, первым подаст руку на прощание», — решил генерал.

Этого Галкин так и не сделал, хотя и оставался с Иваньковским подчеркнуто-радушным:

— Заходите, буду рад видеть, — он довел визитера до самой входной двери, и было непонятно, чему он так улыбается, чему радуется, то ли тому, что генералы в России продажные, то ли тому, что выгодно купил нужную информацию.

— До свидания.

Иваньковский в сопровождении охранника покинул квартиру. Его передавали из, рук в руки. Последний из провожавших, двухметровый гигант, проводил его до самой стоянки такси.

Лишь только генерал покинул квартиру, Аркаша тут же выбежал к отцу:

— Зачем приходил? — визгливо выкрикнул он.

— Тебя арестовать, — спокойно ответил Борис Аркадьевич.

Аркаша моментально осекся, его остекленевшие глаза выражали ужас:

— Правда?

— Дурак ты, — бросил Галкин-старший, — сиди и не дергайся, от тебя уже ничего не зависит. Мало я твоим воспитанием занимался.

Аркаша, как оплеванный, поплелся в свою комнату, захлопнул дверь и включил музыку, сперва так, как любил — громко. Но тут же, вспомнив об отце, уменьшил звук.

«Менты поганые! И папашка тоже! Нет, чтобы сказать все, как есть, специально на моих нервах играет. Воспитатель долбаный! Думает, если у него деньги, то может мной вертеть, как хочет!»

Глава 7

Галкин-старший вернулся в кабинет. Несмотря на занятость, ему приходилось оставить все важные дела на пару дней и заниматься тем, что было неприятно.

— Антон; зайди, — бросил он в микрофон переговорного устройства и устало откинулся на спинку кресла.

— Секунду, Борис Аркадьевич.

Квартира, где жил Галкин, и квартира, где располагалась охрана, соединялись между собой двойной дверью. Галкину даже показалось, что ответ начальника охраны еще звучит в динамике, а он сам уже стоял перед хозяином.

— Ты уже в курсе случившегося? — сказал он немолодому мужчине, чьи коротко стриженые виски сплошь покрывала седина.

— Знаю то, что мне положено знать по должности, — ответил начальник охраны.

— Этого вполне достаточно. Мне передали информацию о свидетелях происшедшего на шоссе, — папка перекочевала к Антону. — Обрати внимание на Якова Клещева, он до сих пор где-то скрывается.

— Значит, сильно напуган. Я понимаю, что мы должны найти его раньше, чем милиция.

— Мне не хотелось бы принимать по нему решение самому, — вздохнул Борис Аркадьевич.

— По-моему, для всех будет лучше, если решение по нему не придется принимать вообще, — бесстрастно сказал Антон.

— По-моему, ему все же стоит дать шанс. Вдруг он парень с головой и поймет, что к чему?

— Сомневаюсь, — Антон не спорил, а лишь излагал свою точку зрения. — Умные люди поднимаются к его годам выше обыкновенного сутенера.

— По-моему, ты прав. Найдите его и прощупайте по двум основным направлениям. Первое, узнайте, что он видел и что запомнил. Второе, достаточно ли он умен, чтобы держать язык за зубами.

— Если я сам приму по нему решение, это не будет ошибкой?

Галкин-старший задумался, затем улыбнулся:

— Делай то, чем занимаешься всегда: обеспечь безопасность мне и моей семье. Все остальное не стоит внимания.

Антон кивнул:

— Я доложу, когда мне удастся снять проблему.

— Смотри, не создавай новых.

— Их не будет.

— Бумаги забери с собой, мне они ни к чему.

— Я хотел бы сам лично заняться поисками.

— Зачем?

— Боюсь, решение придется принимать на ходу.

— Тоже правильно. Ты свободен.

В распоряжении Антона было не так уж много данных на Яшку Клеща. Он знал адрес, по которому раньше жили проститутки, но там уже побывала милиция, и появляться в тех краях означало лишний раз привлечь внимание к олигарху. Имелся адрес, по которому был прописан Клещев, но и там милиция уже все проверила.

— Человек не может далеко исчезнуть, — пробормотал Антон, — если только он не прихватил много чужих денег. — Клещев же, судя по всему, всегда испытывал недостаток в деньгах. Долго на дне он не просидит, даже если бы ему этого очень хотелось.

* * *

В первое мгновение после того, как растворились в темноте трупы девчонок и мужик с «лэндровером» Яшка еще не знал толком, что будет делать. Вопреки обещанию, данному Забродову, догонять джип «мерседес» он, естественно, не собирался. Его владелец — человек богатый, а богатые имеют привычку носить с собой оружие, — рассудил Яшка Клещ. Незачем нарываться под горячую руку, владелец джипа мог запросто отправить на тот свет и его, единственного свидетеля.

Из обещаний, данных Забродову, оставалось еще одно — сообщить в милицию. Яшка Клещ даже остановился у столбика с ящиком аварийной связи, но из машины так и не вышел. Он был из тех, кто не любит решать проблемы, а предпочитает, чтобы те рассасывались сами собой.

«Едут и едут, — думал Яшка, глядя на проезжавшие мимо машины, — из сотни лишь один остановился, чтобы помочь, да и то, наверное, теперь жалеет об этом. Хорошие были девчонки, только теперь им уже не помочь, можно только себе навредить. И чего я рядом с ними стоял? Отвертеться не удастся, менты разозлятся, если им не удастся по горячим следам найти того, кто задавил проституток. Вот и набросятся на меня… Ну их всех на хрен, — вздохнул Яша Клещ, плавно трогая автомобиль с места, — и ментов, и водителей, и клиентов. У них своя жизнь, у меня — своя. Я никому ни хрена плохого не сделал».

Клещ верил в божественную справедливость. Она ни разу его не подводила. Как бы плохо ни приходилось, после черных понедельников и вторников всегда наступали светлые дни.

«Ментам главное, — рассуждал он, — найти виновника. Когда отыщут на кого дело повесить, я им уже на хрен не нужен. Хорошо я придумал, когда сказал, что поеду ментов вызывать, мужик, пока поймет, что я никуда не позвонил, пока сам ментовку вызовет, время пройдет, — подумал Яшка, проезжая пост ГАИ, — иначе бы они тут уже все машины останавливали. Я бы все равно не успел их предупредить из дурного ящичка, установленного у дороги, чтобы черный джип задержали. Он так понесся, что парень со своей бабой наверняка где-нибудь уже в Москве испуг водкой лечат».

Самому Яшке страстно хотелось выпить. Спиртное являлось для него единственным лекарством, которым можно снять стресс.

«Рискнуть или не стоит?» — подумал Клещ, оказавшись неподалеку от своего дома.

Со времени происшествия минуло всего чуть больше часа. Вряд ли его уже бросились искать вовсю, он всего лишь свидетель.

«Потом они ко мне домой обязательно наведаются, а пока наведаюсь-ка я к себе сам».

Яшка не зря хотел оказаться дома раньше, чем милиция. Самые большие неприятности ему могли доставить паспорта девушек. Объяснить потом, почему они все три оказались у него в кухонном шкафчике, завернутые в полиэтилен, он, конечно, не смог бы. Кто бы поверил его объяснениям? А так, ну, стоял человек рядом с погибшими на шоссе, может, просто знал этих несчастных девушек. Так это еще не преступление!

И все же, когда Клещ поднимался по лестнице, его мучили нехорошие предчувствия. И лестница ему казалась плохо освещенной, и тихо было в подъезде, как на кладбище, и ключ плохо вставлялся в замок, словно до этого в нем поковыряли отмычкой. Оказавшись в квартире, Яшка повсюду зажег свет.

«Нет, никто не появлялся», — с облегчением вздохнул он, когда уверился, что в его отсутствие никто к нему не наведался.

Первым делом он вытащил паспорта и рядком разложил их на столе.

«Хорошие вы бабоньки были», — вздохнул он, разглядывая фотографии девушек.

У Яшки чесались руки сжечь паспорта прямо сейчас: зачем они покойницам? Но уважение к документам было заложено в нем с детства, рука не поднималась щелкнуть зажигалкой и превратить «ксивы» в груду пепла.

«С собой заберу, — паспорта исчезли во внутреннем кармане куртки. Рискую, конечно, но что сделаешь? Паспорта — тоже товар, как и люди», грустно усмехнулся сутенер.

Яшка выгреб из серванта деньги и собственные документы. Бросил в сумку блок сигарет. Покупал он их на толкучке сразу по несколько блоков, так выходило дешевле. Теперь Клещ был готов к автономному плаванию.

К квартире он не был привязан, за свою московскую жизнь сменил уже пять жилищ. И не потому, что квартиры не нравились ему или новые были получше, просто манера избегать проблем приводила к тому, что по старому адресу начинали наведываться малоприятные личности. И Яшка с легкой душой продавал квартиру, обрубая все концы, всплывал в новом месте.

Новым жильцам потом, конечно же, приходилось переживать не лучшие минуты своей жизни. Приходили те, кто одалживал Клещу деньги и, естественно, не верили, что тот пропал в неизвестном направлении, подозревая, что Яшка для отвода глаз на время поселил к себе посторонних людей. Поэтому кредиторы появлялись и ночью, и на рассвете. Приезжали целые бригады по вышибанию долгов.

Визиты прекращались месяца через два, когда кредиторы и те, кто имел к Клещу претензии, обнаруживали его в другом районе Москвы, все-таки бизнес у него был, как любил выражаться сам Яшка, «публичный», втемную его не провернешь. Так что оставлять в спешке собственную квартиру Клещу было не впервой.

«Потопчутся, помыкаются и уйдут ни с чем», — подумал Клещ, сбегая по лестнице.

Машину он оставил на видном месте не потому, что хотел сделать милиции подарок, а потому, что все равно не мог ею больше пользоваться. Номер подадут в розыск, а платить за аренду гаража было дороже, чем за пребывание автомобиля на штрафной площадке. Деньги считать Клещ умел. Психологию следователей Яшка выучил досконально, им главное сделать вид, что хоть немного продвинулись в следствии. Начальством поставлена задача отыскать Якова Клещева — и вот, пожалуйста, в руках у следователя уже есть бумажка о том, что полдела сделано, обнаружена машина разыскиваемого. На вопросы требовательного прокурора всегда найдется ответ, мол, не зря хлеб едим. А значит, искать его будут не так уж старательно.

Теперь предстояло определиться с местом, где пересидеть черные деньки. Знакомых у Яшки водилось, хоть отбавляй. При желании он мог бы выступить консультантом в издании книги «Продажные женщины Москвы: их пользователи и покровители». При всем при том Клещ отродясь не имел записной книжки, хотя, естественно, не мог в голове удержать такую тьму адресов, телефонов и фамилий. В моменты, когда позарез требовался нужный телефон, он звонил знакомым и интересовался:

— Помнишь того оленя, который месяц назад пьяным Гальку снял, да так и не кончив, заснул на ней?

Два-три звонка, и нужный телефончик находился.

«На этот раз следует нырнуть так, чтобы даже пузыри не пошли», — почесав затылок, решил Клещ.

Важное решение не терпело суеты. Зайдя во дворик, Яшка устроился на лавке, сел на спинку, ноги поставил на сиденье.

«Безобразие, ни одной чистой лавки, все с ногами норовят сесть! — возмущенно думал он, размазывая подошвой грязь по крашеным планкам. — Коллеги сутенеры сдадут, как пить дать! Народ ненадежный, — по себе мерил Клещ, — к родственникам не сунешься, их вычислят в первую очередь. Если снять квартиру, вновь придется светиться. Эх, была бы у меня верная женщина!» — вздохнул Яшка.

Но одиночество было одним из недостатков его профессии. На женщин он уже разучился смотреть как нормальный мужчина, видел в них лишь инструмент для зарабатывания денег.

Приходилось шевелить мозгами: «Неужели я никому в жизни не сделал хорошего дела, — изумился Клещ, такого, чтобы человек меня приютил на пару недель?»

Год за годом откручивал Яшка назад события своей жизни, попутно поражаясь тому, что его существование ужасно однообразно: пьянки, влеты, пробросы. Даже обидно стало.

«Неужели нет ни одной падлы на свете, которая захотела бы мне помочь? Всего-то и надо с недельку перекантоваться».

И тут Клещ вспомнил о приятеле (друзьями он никого не называл) который торговал запчастями для автомобилей — Толике Копоте. Вспомнил лишь потому, что фамилия была несколько дурацкой на слух. Само собой разумеется, что Копоть не владел заводами и мастерскими по производству запасных частей. Добывались они путем разборки краденых автомобилей на железяки. Работа довольно хлопотная, требующая больших площадей. В гаражном кооперативе этим заниматься не станешь, вмиг засекут, а в частном секторе — пожалуйста, даже соседи ничего не заподозрят.

Многие владельцы частных домов промышляют на жизнь тем, что сдают свои участки под стоянку машин.

Одно дело — бросить автомобиль под открытым небом во дворе, другое — тоже под открытым небом, но за оградой, под присмотром хозяина и злого пса. Так что, загоняй ты днем, ночью в ворота частного дома машину за машиной, никто и ухом не поведет. Ну а то, что машина въехала, а потом так и не появилась из ворот, никто специально внимания не обращает. Сегодня у людей своих проблем хватает, стараются в чужой карман не заглядывать, чтобы не огорчаться: а вдруг там окажется больше, чем в собственном?

«Дом у него большой, перебьется. Если надо, я в работенке пособлю, ключ в руках, слава богу, держать умею. И парень он веселый, пару раз девок у меня заказывал, так те возвращались довольные, будто у родителей в гостях побывали. Девок… — повторил про себя Яша Клещ, шагая к остановке. — Нету уже тех девок, веселиться некому».

Клещ успел догнать трамвай, который уже готов был двинуться с остановки, и, тяжело дыша, устроился на задней площадке.

Ехать было недалеко, и уже через полчаса Клещ бодро шагал по узкой улице.

«Однако Толик успел построиться!» — изумился Яшка, увидев, что теперь на участке Колотя вместо забора со стороны улицы стоят два новых гаража.

Яркий свет пробивался сквозь щели в железных гаражных воротах, за ними кипела жизнь. Мат-перемат, лязгание металла. Понять, где теперь вход в дом, было мудрено. Два месяца назад на месте гаражей еще поскрипывала калитка со старомодным почтовым ящиком. Дом вплотную подходил к тротуару, нижние окна закрывали жалюзи-роллеты.

И Яшке ничего не оставалось, как стать под домом и истошно завопить:

— Толик, ты дома, что ли?

Загудел электромоторчик, роллета медленно поползла вверх. И только сейчас Яшка увидел, что она скрывала под собой не только окно, но и дверь, находившуюся, правда, в метре над уровнем тротуара. Свет в коридоре погас, и в круглом стекле двери показалось лицо хозяина дома. Он долго всматривался в гостя.

— Яшка я, Яшка! — твердил Клещев. — Яшка Клещ. Не узнал, что ли?

Дверь отворилась. Толик Копоть, присев на корточки, подал руку Клещу:

— Почему не признал? Как твой крик услышал, тут же понял, кто в гости пожаловал.

— Чего не открывал?

— Хрен его знает, зачем тебя принесло! Если каждому открывать — долго не проживешь.

— Как ты сюда залезаешь? — возмущался Яшка, взбираясь по приставной лесенке в дом.

— Скоро тут такое крыльцо отгрохаю, закачаешься! — с гордостью сообщил Толик Копоть. — Ступеньки винтом, металлические, сверху мрамором покрытые. Чего это ты без машины да с сумкой?

Яшка с неудовольствием отметил проницательность Толика. Тот сразу почуял, что пришли просить помощь, а не предлагать.

— Недельку у тебя перекантоваться можно? — напрямую спросил Яшка Клещ.

— Это смотря что ты натворил. Яшка поспешил заверить:

— Я сам ничего не натворил, в историю попал.

— Все так говорят.

— Я только свидетель.

— Следователи тоже сперва, когда повестки присылают, пишут в них: «Вызывается в качестве свидетеля», а потом — хвать и в КПЗ. Так что ты мне голову не дури, выкладывай сразу начистоту. Кому ты подлянку подстроил, почему решил на дно залечь?

До этого Яшка еще колебался, стоит ли говорить правду, но теперь решил не крутить, выложил все как на духу.

— Вывез я сегодня прошмандовок на шоссе. — начал Яшка и через пять минут кончил, — теперь у тебя ночевать прошусь.

Эта прямота, наверное, и сыграла решающую роль в благополучном исходе. Копоть был готов к вранью, но искренний испуг приятеля смягчил его сердце.

— Жаль твоих баб, они бы еще не одному мужику сгодились, прежде чем их в утиль списывать…

Когда же Яшка Клещ оказался в большой комнате, где стоял телевизор, Копоть подозрительно посмотрел на незваного гостя:

— Ты уверен, что не сам по пьяни телок переехал?

— Ты что! — вжался в кресло Клещ. — Я же не душегуб!

— Но и не ангел, — вставил Копоть. — Клясться я тебя не принуждаю, но смотри, если соврал…

— Не дурак, сам знаю, — вздохнул Клещ. — Мне бы выпить чего-нибудь, а спать я могу где угодно, хоть и здесь на диване.

— Здесь не спят, тут только пьют и трахаются, — предупредил хозяин.

— Если тебе руки рабочие нужны, я помогу. Денег захочешь — заплачу.

— Лучше пока денек отдохни, потом твои вопросы обсудим.

Толик Копоть вернулся в комнату с большой бутылкой недорогой водки, купленной явно не для себя.

— Вот тебе колбаса, хлеб и стакан. Пей один, я уже второй день спиртного в рот не беру.

— Пить бросил, что ли?

— Не могу больше! День рождения у одного урода отмечали, так нам мало показалось, на ночник пошли, да по дороге в киоске пива прихватили, полирнулись.

— Бывает, — Яшка Клещ жадно сорвал пробку с бутылки, понюхал.

— Отрава?

— Черт его знает! — Клещ зажал пальцем горлышко и энергично раскрутил бутылку. — Настоящий водоворот, — проговорил он, вглядываясь в пузырьки. Те выстроились в змейку и пронизали толщу водки до самого дна. — Иногда случается, что и хорошая попадется.

— Другой в доме просто нет.

— И за эту спасибо.

Яшка налил стакан до половины, понюхал. Но водка пахла спиртом, а не ацетоном или бензином.

— Твое здоровье, Толик!

— Здоровье после крутых пьянок не быстро возвращается.

Клещ знал, первая порция водки всегда пьется в удовольствие. Это вторая или третья могут стать колом в горле. Он поглубже вдохнул, чтобы ощутить обжигающее тепло, и, даже не отрезая, отгрыз от палки колбасы кусок пальца на три. А затем впился зубами в хлебную горбушку.

— Простая еда вкуснее деликатесов! Не останавливаясь, Яшка налил еще водки, на этот раз побольше. И вновь осушил стакан залпом.

— Спешишь как на пожар.

— Шутка ли, столько пережил сегодня!

— Не думай о девках, все там будем, кто раньше, кто позже.

— Мне хотелось бы попозже.

— Извини, работа, — Толик поднялся и вышел из комнаты.

Клещ почувствовал, как его отпускает по большому счету. Дальше можно было и не пить. Но попробуй остановись! Пока есть спиртное, оно пьется, лишь назавтра человек понимает, что выпил лишнее.

Яшка, наконец, почувствовал и голод. Он сгрыз всю колбасу, даже обглодал пересохшую оболочку. Хлеб сжевал до последней крошки и все это запил последним стаканом водки.

«Это же надо, ноль семь уговорил!»

Обычно Яшка останавливался на пол-литре. Попробовал подняться, чтобы дойти до ванной комнаты, но лишь оторвал задницу от дивана, и тут же понял, что ноги для него сейчас — не самая надежная опора. Комната покачивалась перед глазами, дверь то появлялась в поле зрения, то внезапно исчезала, и на ее месте возникал телевизор с мертвым экраном.

— Вот, черт, — прошептал Яшка, — забыл за упокой душ выпить. Три трупа… и я четвертый, я тоже напился, как труп, — Клещ закрыл глаза, надеясь, что от этого станет легче.

И тут Яшка уже окончательно потерял ощущение верха и низа. Ему казалось, что он очутился внутри вращающегося барабана. Он то ли поджал колени к подбородку, то ли согнулся так, что грудь его коснулась ног, и отрубился. Он умудрялся захрапеть даже в таком положении.

Толик отсутствовал ровно десять минут. Вернулся он, ожидая застать Яшку хотя бы бодрствующим.

— Труп, — поставил диагноз Копоть, — это лучшее состояние для того, кто мучится кошмарами. Ты, Клещ, не только труп, но и скотина. Тащить тебя наверх — на второй этаж, в комнату, укладывать на кровать не стану, ты этого не заслужил.

Он ткнул Клещева в плечо. Тот, словно до этого балансировал на канате, тут же завалился на бок. Храп прекратился.

В каждой работе, даже в воровской, круглосуточной, встречаются перерывы. Трое механиков, занимавшихся разборкой краденой машины, потянулись наверх.

— Ты смотри, Клещ приперся, — изумился один из парней.

— Пьяный, что ли?

— Нет, просто очень крепко спит, — усмехнулся Копоть, переставляя влажные бутылки с пивом на газету, чтобы не испортить довольно потрепанный журнальный столик.

Дом его находился в стадии нескончаемого ремонта и отделки. Мебель тоже никак не хотела собираться в цельный ансамбль. Парни расстилали тряпки, чтобы не запачкать диваны грязной одеждой, они успели помыть лишь руки. На лицах виднелись черные полосы, словно механики были спецназовцами, занявшими позицию в засаде.

— Пульт не трогай, — пригрозил Копоть механику, который потянулся к пульту дистанционного управления телевизора.

— Я руки мыл, — как школьник в столовой, механик продемонстрировал руки.

— Ты уже ими за колбасу схватился, — Толик сам включил телевизор.

— Когда им надоест эту хрендю показывать? — возмутился самый молодой механик.

Шли последние новости. Он-то предпочитал им боевики и фантастику.

Но Толик не давал своим работникам расслабляться. Новости идут недолго, фильм же захватывает, под него начинают медленнее есть. Краденую же машину следовало разобрать до утра на винтики — так, чтобы следа не осталось.

— У них своя свадьба, — сказал Толик, глядя на экран телевизора, где депутаты Госдумы выясняли отношения, — у нас своя.

— Он уже свое отгулял, — молодой механик осторожно отодвинулся от сопящего Клеща. — Блеванет еще.

— Не блеванет, — заверил его Копоть, — Яшка — мужик крепкий.

Никого из механиков пока не интересовало, какого черта Яшка Клещ появился в доме. Они уже привыкли к тому, что разный народ проворачивается у Толика.

Новости смотрели вполглаза. Им, как людям, не интересующимся политикой, казалось, что в новостях изо дня в день показывают одно и то же. Но вот за столом произошло оживление.

Криминальная хроника относится к разряду развлекательных сюжетов, ее и приберегают в выпусках новостей под конец, поближе к новостям культуры, спорта и к выпускам прогноза погоды.

«…сегодня на шоссе, ведущем в Шереметьево, — вещал корреспондент, — уже не увидишь ни одной „жрицы любви“. То ли испугались, то ли правоохранительные органы постарались? Сегодня на этой оживленной трассе милиционеров стоит больше, чем в лучшие времена стояло проституток…»

— Это он правильно ментов проститутками обозвал, — хохотнул Толик.

А дальше пошел рассказ о том, как джип «мерседес» насмерть переехал двух проституток, а третью покалечил так, что она попала в реанимацию.

«…теперь не утихает спор… — продолжал журналист, — джип принадлежит сыну олигарха Галкину Аркадию. Сам Аркадий утверждает, что машину у него угнали. Погибшие девушки до сих пор не опознаны, скорее всего, они приехали в Москву издалека…»

Одна за другой на экране возникли фотографии, найденные в квартире, которую снимал Яшка Клещ для своих девчонок.

— Твою мать! — только и воскликнул Толик Копоть. — Это ж его бабы! — и он бросил взгляд на мирно посапывающего Яшку Клеща. Он хоть и слышал всю историю из уст самого Яшки, но в телевизионной версии событий главным являлось то, что за рулем джипа сидел сын олигарха. Это кардинально меняло расклад.

— Вот так да! — воодушевился мастер «золотые руки», слесарь по разборке краденых автомашин, — я с двумя из этих баб трахался.

— Не ты один.

«…Следствию предстоит выяснить, — вклинился в разговор тележурналист, правду говорит Аркадий Галкин или же таким способом хочет спастись от правосудия. Во всяком случае, у его отца, олигарха Бориса Галкина, возникли крупные неприятности…»

На экране возникла картинка. Съемки велись из салона машины. Ночная дорога, пляшущий свет фар… Затем послышался визг тормозов, и свет ударил в бесконечную темноту, растворившись в ней.

«…машину обнаружили неподалеку от места происшествия, в кювете…»

Тут же показали и джип на штрафной площадке, снятый с достаточно большого расстояния. У репортерa с собой оказалось из мелких лишь двадцать долларов. Сотку отдавать за то, чтобы пропустили на штрафную площадку, было жалко, а сдачи у милиционеров не нашлось.

— Вляпался Клещ, — сказал слесарь, особо приближенный к хозяину. Двое других права голоса не имели, они лишь работали, но в доле от проданных запчастей не участвовали. Они были чем-то вроде мебели или инструментов в этом доме. При них могли говорить о чем угодно, зная, что те распространяться не станут. При определенном роде занятий становишься нем как рыба.

— Почему вляпался? — осторожно спросил Толик. — Он же их не переезжал?

— Ясное дело, что не он. Но наверняка рядом с ними стоял. Теперь его, поди, ищут.

— А он спрятался, — усмехнулся Копоть. — Думает, если напился так, что сам никого не видит, и его не видно.

Это дурацкое предположение развеселило парней. Слесарь одним махом допил пиво.

— Все, — хлопнул в ладоши Толик, — идите работать. До рассвета нам надо закончить работу, а у вас еще конь не валялся.

— Ни хрена себе, конь не валялся! — возмутился слесарь «золотые руки». Мы уже двигатель вытащили и мосты разобрали.

— Работа не ждет, — не обратил внимания Толик. — Ты смотри, — обратился он к слесарю, — насчет Клеща — никому!

— Ясное дело. Что я, враг самому себе? Может, ты его зря в дом пустил?

— Кто ж знал, — пожал плечами Копоть. Слесари сгребли объедки и газеты со стола в большой полиэтиленовый мешок, побросали туда бутылки и отправились в гараж.

Толик же сел напротив спящего Клеща и хитро ухмыльнулся: «Ясное дело, сынок олигарха за рулем сидел. Как же, машину у него угнали! Обгадился! Потом от страха, прибежал к папашке, наверное. Спасай меня, отмазывай от ментов. А те тоже рады стараться. Им главное не сыночка за решетку упечь, а деньги сорвать с папашки. Доят теперь, наверное, олигарха аппаратом машинного доения. Неплохо бы и нам к ручейку пристроиться!».

— Эй, Клещ, — крикнул Толик. Тот лишь пьяно засопел и вновь погрузился в сон. — Деньгами большими запахло, Яшка!

При слове «деньги» Клещ вздрогнул, но так и не проснулся.

— Менты! — резко произнес Копоть. Яшка мгновенно раскрыл глаза и сел:

— Где?

— Где, где, у тебя в…

Яшка продолжал безумно озираться. Он не протрезвел, действовало лишь подсознание, автопилот. Если человек одержим мыслью о том, что за ним охотятся, то готов видеть опасность повсюду.

— Шутка, — смилостивился над ним Копоть. Яшка вновь завалился спать.

— Протрезвеет, тогда и поговорим. Думаю, неплохие деньги срубить сможем. Мне за посредничество перепадет, а Яшка свои получит.

Эти мысли взбудоражили торговца крадеными запчастями. Честно жить он разучился давно, и любую жизненную ситуацию рассматривал с позиции зарабатывания денег.

— Яшка, судьба свела нас вместе, — тихо проговорил Толик Копоть с гнусной улыбкой на губах. — Спи, дорогой товарищ, завтра нас ждут великие дела.

Он уже не злился на приятеля за то, что тот притащился к нему на ночь глядя, сломал привычный образ жизни, да и, напившись, как свинья, уснул в гостиной на диване. Копоть заботливо прикрыл Клеща грязным клетчатым пледом, чистого на первом этаже не нашлось, и сделал уж совсем невообразимое для себя — снял ему ботинки и забросил ноги в потных носках на диван. Сам же еще долго не мог уснуть от предвкушения легкой и, как ему казалось, совсем безопасной наживы.

Глава 8

Утро одно для всех, но настает оно для каждого по-разному. Все зависит от того, в каком настроении человек лег спать, мучили его перед этим кошмары или он засыпал с чувством исполненного долга.

Яшка Клещ проснулся, но открывать глаза не спешил. Он абсолютно не помнил, что произошло после того, как он покинул вагон трамвая. Помнил случившееся на шоссе, помнил то, как собирал деньги и документы в квартире, помнил, как рассуждал, куда податься.

Дальше существовал один большой черный провал, пустоту которого можно было сравнить разве что с вакуумом. И этот вакуум прочно поселился у Яшки в голове. Любая мысль, не успев начаться, обрывалась и исчезала. Открывать глаза было страшно, черт знает где окажешься.

«А вдруг лежишь на тюремных нарах?» Яшка немного поворочался и почувствовал, что под ним совсем не жесткие доски — поскрипывала кожаная обивка дивана. Такого дома у него не было.

«Значит, все-таки я не вернулся к себе, — подумал он. Чужим был и плед, колючий, пахнущий то ли нафталином, то ли солидолом. — Хорошо хоть не блевотиной, — подумал Яшка. — Я вчера выпил здорово», — решил он, ощутив, что каждый его выдох сильно отдает перегаром, а кровь в голове пульсирует мощными толчками.

Собравшись с духом, Клещ открыл глаза. Это ситуацию не прояснило, он видел над собой потолок с выкрашенными белой эмалью досками. Вместо люстры над ним висела гроздь голых лампочек на хитро загнутом жестком кабеле. Он сел и принялся тереть глаза, чтобы заставить себя посмотреть на мир.

Наконец, он припомнил интерьер, в котором оказался. «Толик Копоть, его дом», — с облегчением вздохнул Яшка.

Он у своих, и пока сам не наделает глупостей, ему ничего не угрожает. В углу комнаты рычал холодильник, сквозь гул компрессора слышалось позвякивание бутылок. Яшка открыл дверцу, и ему захотелось минут на пять засунуть голову в морозильник. Брезгливо отодвинув бутылки с дешевой водкой, Яшка добрался до пива. Дрожавшая до этого рука клещами вцепилась в скользкие от влаги бутылки. Прохлада приятно передалась через ладонь страждущему телу.

— Фу! — наконец-то выдохнул Яшка, когда последняя капля пива скатилась ему в горло.

И только сейчас он обнаружил, что находится в гостиной не один. Перед окном на стуле сидел Толик Копоть и с ехидной ухмылочкой наблюдал за страданиями Клеща.

— Так и испугаться можно, — промокнул носовым платком пену с губ Яшка.

— По себе знаю, пока пива не дерябнешь, ничего вокруг не видишь. Вот я и подождал, пока ты в себя придешь.

— Какой-то ты странный, — разглядывая Колотя, признался Яшка, — то ли я перебрал, то ли ты чего задумал.

— Задумал, — подмигнул Толик приятелю, — и, по-моему, неплохо получается. Ты говорил, что мужика видел, который за рулем «мерса» сидел?

— Видел. Он сперва еще на меня двинулся, а потом испугался и на пяту дал.

— Похож он был на угонщика машины?

— Нет. Тут я голову на отсечение дать могу. Угонщиков многих знаю, у них взгляд совершенно другой. Да и баба с ним в машине сидела видная, такую телку на чужой тачке не катают. Выделывался, наверное, с ней на шоссе, вот девок моих и размазал по асфальту.

— Кстати, одна из них жива.

— Машка, что ли? Она ж последней стояла, — в изумлении воскликнул Клещ, я сам видел, как по ней джип проехал!

— Значит, не Машка. Но одна точно жива.

— Откуда знаешь?

— В новостях передали.

— Да ну!

— Везучий ты, Клещ. Знаешь, кто за рулем сидел?

— Я у него имени и фамилии не спрашивал, да и вряд ли он мне стал бы сообщать. Пристрелить меня мог. Упакованные с собой всегда пистолеты возят. Но у него от страха крыша поехала.

— Это Галкин был, — выдохнул Копоть.

— Ерунда, — махнул рукой Яшка. — Я что, Галкина в телевизоре не видел? Он мужик серьезный, солидный, а тот был лишь бы что — молодой, волосы длинные хвостом конским завязаны.

— Не один Галкин на свете, — засмеялся Копоть, — это сынок его был, Аркашей зовут.

— Ну и что из этого? — пожал плечами Яшка. — Мне-то какая польза?

— Дело в том, что он сейчас отмазаться хочет, говорит, будто у него машину угнали.

— Падла! — проговорил Клещ. — Из-за него мне столько неприятностей.

— За неприятности ему платить придется. Папашка богатый, пусть и раскошеливается.

Яшка уже понял, какую игру затевает Копоть. Он даже забыл о том, что мучится с похмелья, взгляд его просветлел.

— Как, по-твоему, Толик, сколько может стоить свобода его сынка?

— Я думаю, стоит она не очень дорого, — покачал головой Толик, — больше семидесяти тысяч нам цену загибать не стоит. Собьет до пятидесяти, и то хлеб, по двадцать пять на брата.

Яшка хотел возразить, но после короткого раздумья лишь вяло махнул рукой:

— Правда твоя. Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— К тому же не забывай, — добавил Копоть, — ты не оказал помощь на шоссе, ты проституток содержал. Тебя тоже от ментов отмазывать придется. Зато потом выйдешь из воды сухим.

— Хорошо ты придумал, — пробормотал он, — но как я свяжусь с Галкиным-старшим? Небось, адресочка олигарха ни в одном справочнике не сыщешь, и телефон его по «09» мне никто не скажет. А разговорчик-то у нас с ним конфиденциальный…

— Дурак ты, — незлобно проговорил Копоть, — совсем от жизни отстал. Каждый уважающий себя человек, располагающий деньгами, электронным адресом давно обзавелся.

Клещ, конечно же, слышал и об электронных адресах, и об Интернете, но в реальности с этими явлениями никогда не сталкивался. Он не умел делать лишние движения, осваивал лишь то, что требовала от него жизнь. С трудом освоил даже пейджер, в котором три кнопки. Компьютер же оставался за рамками его понимания.

— Деревня ты, Клещ, никакого у тебя интереса к жизни нету! Не подскажи я тебе насчет Галкина, ты бы до сих пор хавалом щелкал.

— Ты-то умеешь с компьютером обращаться?

— Кое-чему научился, не в деревне живу. Толик повел Яшку наверх. На втором этаже дома порядка оказалось еще меньше, чем на первом, строительная отделка тут только начиналась. Но пару комнат Копоть уже считал жилыми. Возле неоштукатуренной стены стоял довольно сильно залапанный компьютер. На клавиатуре темнело пятно лишь у кнопок управления курсором — явный признак того, что хозяин использует машину только как игрушку.

Перед непосвященным в тонкости Клещом Копоть разыгрывал из себя профессионала:

— Ничего сложного здесь нет. Сейчас мы отыщем Галкина на три пятнадцать.

Яшка следил за руками Толика, как за руками фокусника. Тот тыкал в клавиши одним пальцем.

Наконец, поиск увенчался успехом. На мониторе собрались в одну рамочку адреса, по которым можно было что-то узнать о Галкине.

— Вот его личная страница, — глаза Копотя сияли радостью.

Появилась краткая биография Галкина старшего, прочитав которую, оставалось только удивляться, почему это Борис Аркадьевич до сих пор не причислен к лику святых.

— Такой же, как в телевизоре! — восхитился Яшка, рассматривая большую цветную фотографию олигарха.

Само это ругательное слово в сопроводительном тексте ни разу не попадалось, предпочтение отдавалось более нейтральным: бизнесмен, финансист. Толик вошел во вкус, листал страницу за страницей.

— Вот, — радостно воскликнул он, — посмотри! Почти во весь экран, оставив слева лишь узенький столбец для текста, всеми цветами радуги переливалась фотография.

— «Борис Аркадьевич с семьей», — прочел подпись Толик.

— Это же тот самый урод! — с придыханием произнес Клещ. — Только волосы у него на фотографии в хвост не стянуты. И не костюмчик с галстуком на нем были, а черт знает что. Хотя и дорогое, — вынужден был признать он напоследок.

— Признал?

— Расфуфырился, — приговаривал Яшка Клещ, разглядывая на экране фотографию Аркадия Галкина, — вырядился словно голливудская кинозвезда.

— Ты уверен, что это он?

— Абсолютно, на все сто процентов. Взгляд его я запомнил.

— Надо будет зарядить пятьдесят штук. Аппетиты Клеща разгорались, достаточно ему было взглянуть на интерьер кабинета, в котором восседал Галкин-старший.

— Он у нас в кармане, — ликовал Копоть. — Ведь ты точно видел его сыночка за рулем?

— Видел, не видел, какая разница, главное, что я могу рассказать об этом ментам.

Копоть отыскал электронный адрес, по которому мог забросить сообщение для Бориса Аркадьевича, но в своей жизни ни Клещ, ни Толик не писали ничего более длинного, чем школьное сочинение, а поскольку десятилетку они окончили давно, сочинение короткого послания являлось для них сущей пыткой.

— Ну, — глубокомысленно произнес Толик.

— Чего ну, пиши.

— Что писать?

— Так, мол, и так, гони пятьдесят штук, иначе… — Клещ замялся.

— Он же нас за полных идиотов примет, поймет в чем дело.

Согнутым указательным пальцем, Толик водил над клавиатурой, не решаясь нажать клавишу:

— Уважаемый Борис Аркадьевич, — запинаясь сказал Клещ, вспомнив навязший в мозгу оборот, употребляемый в деловой переписке.

Руки Копотя были привычны к гаечному ключу, к отвертке — он ужасно медленно отыскивал нужные буквы и сжимая тремя другими пальцами указательный, как шариковую ручку, тыкал им в кнопки. Наконец в окошечке на мониторе появилась фраза.

— Лучше написать, господин Галкин, — прошептал Клещ.

— Я уже набрал.

Исправлять текст было выше его сил. Выдав предложение, Клещ выдохнул остатки воздуха и провел ладонью по голове.

— Чего-то не хватает, — прочитав то, что он набрал, промолвил Копоть. Добавим — «Жду ответа» и адрес.

Адрес набирать не пришлось, Копоть скопировал его из сайта.

— Он хоть поймет, что мы у него деньги требуем?

— Поймет обязательно, он теперь только об этом и думает.

— Вот же, черт, — ругнулся Клещ, — никогда не думал, что так трудно писать письма.

— В этой жизни все трудно делать, — заметил Толик. — Я набираю, ты диктуешь.

«Если вас интересует виденное мною на шоссе к Шереметьево, согласен за вознаграждение сообщить это вам», — выдав предложение, Клещ снова провел ладонью по голове, словно поощряя свою старательность.

— Херня какая-то! — прочитав то, что набрал, промолвил Копоть. — «…Жду ответа. Мой адрес…»

— Никуда он не денется. Давай! Посылай! С функциональными клавишами Копоть обходился куда проворнее, чем с буквенными. На экране взмахнула крыльями нарисованная летучая мышь, и сообщение ушло по телефонному проводу.

— Все правильно сделали?

— Кто ж его знает! Посмотрим. Водкой от тебя разит, — принюхался Копоть, так, словно ты только что стакан выпил.

— От хорошей водки такого с утра не бывает, только от дряни.

— Я тебя вчера пить не заставлял!

— Ты знаешь, — прислушался к собственным ощущениям Яшка Клещ, — полегчало. Лучший способ, когда нервничаешь и от мыслей голова разрывается, это немного выпить.

— Лучший способ избавиться от головной боли, — подколол Копоть, — голову отрезать.

— Если не навсегда, то можно.

* * *

Галкин-старший поступающую на его имя информацию не читал, на это имелись секретари, и в их обязанности входило сортировать корреспонденцию, распределять, что должен прочесть сам хозяин, а что могут решить помощники. До недавнего времени критерием служили две вещи: сумма контракта, фигурировавшего в деловом предложении, и статус корреспондента. Лично Борис Аркадьевич занимался всем, что было свыше четверти миллиона долларов и теми, кто занимал положение не ниже депутата Государственной Думы.

Теперь же приоритеты поменялись, хотя точных указаний на этот счет Галкин не отдавал. Но сотрудники, имеющие доступ к его телу, четко чувствовали перемены в настроении хозяина. Как и милицейский генерал, они понимали: все, что имеет отношение к недавнему происшествию, заслуживает внимания.

— Борис Аркадьевич, тут интересное сообщение поступило, — связался с Галкиным по телефону его секретарь.

— Перебрось-ка его мне! — Борис Аркадьевич подсел к компьютеру, который никогда не выключал. Он прочел безграмотно составленное письмо, изобилующее ошибками. Сперва Борис Аркадьевич заподозрил, что кто-то просто хочет его пошантажировать, выдавая желаемое за действительное, но профессиональный шантажист писал бы грамотнее. Здесь же стиль выдавал с головой безыскусного любителя, случайно выступившего в роли шантажиста.

Галкин продолжал держать у уха трубку радиотелефона.

— Откуда послано сообщение? На экране моментально появились адрес и номер телефона. От себя секретарь добавил:

— Это в частном секторе. Номер принадлежит некоему Анатолию Копотю. Если вы хотите, могу узнать о нем поподробнее.

— Нет, не стоит, спасибо, — бросил Борис Аркадьевич и, не прощаясь, прервал разговор. Он всегда так делал, давая понять собеседнику, что излишнее рвение — дурной тон.

Галкин размышлял недолго. Имелось всего два свидетеля, если не считать находившейся в коме проститутки, которые видели происшествие.

«Значит, это или Забродов, или Клещев. По стилю поведения — выход на меня через Интернет, это, скорее всего, Забродов. Но какой ему смысл шантажировать? Он уже дал показания милиции, и фамилии своей в этом послании не указал. Прячется и скрывается, наверное, Яков Клещев, потому как у самого рыльце в пушку. Что ж, наверное, этот парень решил немного подняться за счет моих денег».

Галкин всегда принимал решения быстро, за три секунды, как говорили его сотрудники и партнеры, и никогда их не отменял, даже если потом приходилось признавать, что они ошибочные. Большим пальцем он вдавил кнопки телефона. Номер считал прямо с монитора.

Копоть и Клещ вздрогнули, когда раздалась резкая трель телефона. Звонили в этот дом нечасто, Толик давал номер лишь хорошим знакомым.

— Алло, — осторожно поинтересовался он, с опаской поглядывая на аппарат.

— Мне Яков Клещ нужен, — услышал он голос спокойного, уверенного в себе человека.

— Да-да, угу… — бормотал Толик, знаками показывая Яшке, что интересуются им. Тот махал руками, мол, его нет.

— Его, вроде, нет, — промямлил Копоть.

— По-моему, это он хотел со мной связаться. Но если я ошибся, что ж, извините. Тогда пусть с ним разговаривает милиция. Передайте ему, если увидите, конечно, — звонил Галкин.

— Подождите, — выпалил Копоть, — это вы? Я же не знал, — и, прикрыв, трубку ладонью, прошептал:

— Галкин! С тобой говорить хочет.

Клещ сдался через секунду раздумий.

— Здравствуйте, — шепотом проговорил он в трубку. Он держал ее от уха на расстоянии, будто боялся, что из наушника сейчас выползет змея и ужалит его прямо в голову.

— Это я.

— Слушаю.

— Я на дороге рядом стоял, когда… — тут Клещ замялся, почувствовав, что не стоит говорить отцу о сынке в лоб. — Девушки рядом были, я все видел. И потом он сам из машины вышел, вроде броситься на меня хотел Баба в джипе сидела… А потом передумал.

— Вы денег хотите? — спокойно поинтересовался Галкин.

— Я могу сказать об этом ментам, а могу и нет, — волнуясь, шептал Клещ, а затем на одном дыхании выпалил. — Пятьдесят штук!

— Не понимаю, о чем вы говорите, — холодно отвечал Галкин, — но, возможно, у вас есть то, что меня заинтересует. Оставайтесь на месте, сейчас к вам подъедет мой человек, все ему толком объясните и, возможно, договоритесь. На большее у меня нет времени, — и связь тут же отключилась.

— Ну?! — Копоть бросился к Клещу.

— По-моему, клюнул, — самодовольно, но вместе с тем и испуганно признался Яшка. — Перетрухнул папашка.

— Мне так не показалось, — сказал осторожный Толик Копоть.

— А я говорю, перетрухнул, обещал человека своего прислать, чтобы мы с ним договорились.

— Думаешь, сразу деньги привезет?

— Я ему сумму назвал, ты сам слышал.

— А он?

— Конкретно не ответил. Не дурак же Галкин, чтобы по телефону о таких вещах говорить!

— Дураки богатыми не бывают, — отозвался Толик Копоть.

— Никогда не знаешь, чем к тебе жизнь повернется, — глядя в окно на крыши домов, подытожил Яшка Клещ. — Кажется, задницей к тебе судьба повернулась, ан, нет, смотришь, это лицо у нее такое.

Галкин же тем временем связался с начальником охраны. Антон нравился ему тем, что никогда не пытался представить дело в лучшем свете, чем оно есть.

— Пока мы его еще не нашли, — коротко сообщил Антон и добавил. — Фильтруем знакомых.

— Он сам объявился, на меня вышел.

— Чего-то хочет?

— Он только что со мной говорил по телефону, кажется, хочет денег. Разузнай, что конкретно он видел, и решай на свое усмотрение. Да, по-моему, он глуп и жаден, — и хорошо поставленным голосом Борис Аркадьевич произнес адрес.

— Понял, спасибо за информацию.

Антон разговаривал с Галкиным, сидя в машине. Располагался он на заднем сиденье, двое других охранников — спереди.

— Ребята, он сам объявился. Едем к нему. Ребята, служившие в охране Галкина, никогда не называли себя по фамилиям, обращались друг к другу по кличкам, образованным от имен. Только их начальник носил свое настоящее имя Антон.

Двоих ребят, сидевших напротив его, звали Семен и Петр. Но для легкой конспирации они обращались друг к другу Сэм и Пит. Во-первых, для сохранения инкогнито, что немаловажно в экстренных ситуациях, а во-вторых, Семенов и Петров тысячи, а в Москве не так уже много обладателей англоязычных имен.

— Сэм, — обратился Антон к охраннику, сидевшему за рулем, — ты даже не спрашиваешь, куда ехать, а направление выбрал правильное. Ты мне нравишься.

— Привычка, — пожал плечами Сэм. — Мне достаточно вашего взгляда в зеркальце заднего вида. Теперь направо?

— Верно. А ты, Пит, так не умеешь.

— Поэтому за руль и не сажусь, если не знаю, куда ехать.

— Что будем делать? — бросил через плечо Сэм, когда машина остановилась у светофора.

Успех действия в подобных делах всегда зависит от слаженности группы. Выигрывает тот, кто знает, что делать наперед, вот и следовало уточнить позиции. Антон в охране навел такой порядок, что и часы у охранников показывали одно и то же время, с точностью до нескольких секунд, и думали они практически, одинаково. Каждый мог представить себя на месте другого, а значит, и предвидеть реакцию напарника.

— Ребята, — отеческим тоном сказал Антон, — дело нам предстоит совсем несложное. Следите за мной, сами инициативу не проявляйте. Разговаривать буду я, вы мне нужны лишь для мебели.

— Ну да, — рассмеялся Сэм, — мы что-то вроде пистолета в руке, которым пугают, но обычно стреляют не сразу.

— Вот именно. Постарайтесь выглядеть абсолютно нейтрально, словно ничего не видите и не слышите.

Антон так и не произнес адрес, Сэм подвез его к самому дому Толика Колотя.

— Я не ошибся? — с самодовольной улыбкой спросил он.

— Нет, иначе бы пришлось искать тебе замену.

Антон не сразу вышел из машины. Он оценил обстановку.

«Когда входишь в комнату, прежде ты должен понять, как из нее выйдешь», было правилом начальника охраны Галкина.

«Гаражи закрыты снаружи на замок, — отметил он, — на окнах спущены роллеты. Значит, никто не увидит, что происходит в доме. Дверь, конечно, здесь абсолютно идиотская. Это то же самое, что укрепить писсуар в туалете на полутораметровой высоте. Думаю, нас уже заметили».

— Ребята, без лишних движений, действовать спокойно и уверенно.

Антону не очень нравилось, что придется проводить операцию в частном секторе. Подобных мест он не любил. В многоэтажном доме, особенно оснащенным лифтом, люди не знают в лицо даже соседей со смежных этажей, и появление посторонних проходит незамеченным. В частном же секторе все как на ладони, и любопытных поглазеть в окно хватает.

Антон подошел к двери, подняв руку, постучал по самому низу дверного полотна. Копоть с Клещом, прильнув к окну, пытались рассмотреть сквозь узкие щелочки между планками роллет, кого это принесло.

— Уверен, что не менты? — испуганно спросил Толик у Клеща, словно тот не провел с ним все это время в его доме.

— Ты на машину посмотри, менты на дорогих точилах не ездят.

— Еще как ездят, — возразил Толик. — Присмотрят себе машину, и найдут повод конфисковать.

— Но я же вижу, машина ухоженная. А та, что в руки ментам попадает, дорезается через пару дней. За чужим так не смотрят, как за своим.

— Это от Галкина, точно! Шмотки на мужиках дорогие. Ты только подумай, Толик, скорее всего, у него по карманам пять пачек баксов лежит, и мы с тобой эти деньги распилим.

— Хорошо бы. Стук повторился.

— Одно мне не нравится, как быстро они нас вычислили. Такое впечатление, будто Галкин на нас через увеличительное стекло смотрит.

— Конечно, для него все смертные люди — букашки да козявки.

— Было бы у тебя столько бабок, и ты бы так смотрел. Открывай дверь, запускай гостей.

Толик открыл дверь, поздоровался и вместо приветствия услышал короткое:

— Мы от Бориса Аркадьевича.

— Проходите, — он спустил самопальную лесенку.

Антон сумел подняться по ней, не теряя собственного достоинства и не сгибая спину, даже не придерживаясь руками за стену. То же самое проделали и его охранники. Гаражные ворота оставались закрытыми навесными замками, чтобы никто не влез с улицы, чтобы слесари не отлучались никуда без ведома хозяина. Выход из гаражей существовал лишь один — через смотровую яму, оттуда лесенка выводила прямо в коридор дома.

Глава 9

Трое слесарей уже в кровь сбили руки, вспотели, разбирая краденую машину. Основную часть внутренностей они уже вытащили, и теперь предстояло разобрать остальное на детали и порезать газовой горелкой.

— Сушит, — сказал слесарь «золотые руки», прополаскивая горло минералкой и брезгливо выплевывая ее на пол.

— Правду говоришь, Валик, — отозвался самый молодой слесарь, — после пива всегда сушит. Когда пьешь, кажется, жажду утоляешь, а потом начинается.

— Ни пивом, ни водой никогда не напьешься, — назидательно произнес Валик Кошель, — и вином тоже. Жажду можно утолить только водкой.

Спорить с ним не стали. Когда нельзя выпить, то выпить хочется еще больше.

— Пиво только раззадоривает, — регулируя пламя горелки резака, ответил слесарь и сглотнул слюну. — Копоть, гад, не позволяет пить, хотя и можно было бы. Одно дело — агрегаты снимать, пьяному их можно повредить, а другое дело кузов резать.

— Ребята, все будет шито-крыто, — предложил мастер «золотые руки» Валик, готовый найти выход из любой ситуации. — Я тихонько за пузырем сбегаю, а вы за меня поработаете.

— А если Копоть хватится, что тебя нет? Голову снимет.

— Скажите, что мне плохо стало.

Валик после отсидки на зоне страдал множеством болезней, и еще большее количество научился мастерски симулировать.

— Астма прихватила, скажете. Мол, вышел воздухом подышать. Или нет, скажите, домой ушел, потому, как совсем невмоготу сделалось. А не заметит моего отсутствия, я с пузырями и вернусь. Много брать не будем, две бутылки на троих без закуси — в самый раз.

Предложение выглядело соблазнительным, и отказаться от него никто не смог. Быстро скинулись, и Валик, переодевшись в чистое, спустился в смотровую яму, откуда лестница вела прямо в коридор дома. Еще находясь внизу, он услышал доносившиеся из гостиной негромкие голоса. Беседовали трое. Двоих он узнал сразу — Копоть и Клещ — голос же третьего человек был ему незнаком, низкий, грудной, уверенный.

Валик особо не вдавался в смысл разговора, ему важно было незамеченным прошмыгнуть возле двери в гостиную, взять замок на собачку и сбегать в ближайший магазин. Он поднимался до тех пор, пока его глаза не оказались вровень с полом коридора. Темный проем лестницы специально не освещался, чтобы не бросался в глаза непосвященным. Гостиная просматривалась неплохо.

Клещ с Толиком сидели на диване. Гостей оказалось трое: двое абсолютно молчаливых парней стояли в профиль к слесарю, заложив руки за спины. Третий, беседовавший с Клещом, сидел на стуле.

«Солидный мужик, — решил Валик, — и ухоженный».

Антон был гладко выбрит, недавно стриженные седоватые волосы аккуратно зачесаны.

— Вы здесь одни? — спросил начальник охраны Галкина.

— Еще трое ребят в гараже ковыряются.

Валик немного присел, чтобы не быть замеченным.

— Они свои ребята, я их приучил, что их место — гараж, остальное слесарей не касается.

От Валика не ускользнул быстрый взгляд, брошенный Антоном своим спутникам. Он улучил момент, когда никто не смотрел в сторону двери, и на четвереньках пробрался к выходу. Новый, хорошо отрегулированный замок беззвучно открылся. Валик соскочил на тротуар и тут же прикрыл дверь.

«Не заметили!» — радостно подумал он и, подбежав к гаражу, прошептал в щель между металлическими створками:

— Получилось, ждите!

«Классная машина! — Валик не удержался от искушения получше рассмотреть автомобиль гостей. — Жаль, что редкая марка, ее угонять на запчасти нет смысла. Разберешь, а потом два года ждать придется. Лучше уж массовые марки на запчасти разбирать, они со свистом уходят».

Держа в потном кулаке деньги, Валик беззаботно шагал к магазину.

Антон пристально смотрел на Клеща. И странное дело, его взгляд обладал удивительным свойством. Яшка хоть и хотел отвести глаза в сторону, но вынужден был смотреть на гостя, не хватало духа ни опустить веки, ни повернуть голову.

— Значит, ты абсолютно уверен в том, что видел на шоссе Аркадия Галкина? — с легкой ухмылкой поинтересовался начальник охраны.

— Да, — простодушно сказал Клещ, — конечно! Мы еще секунд десять стояли, смотрели друг другу в глаза. Я его отлично запомнил.

— И ты видел, как он, сидя за рулем, проституток переехал?

— Видел. С ним еще баба была красивая, видная, — Яшка чувствовал, что в определении дамы чего-то не хватает. Наконец, нашелся:

— Дорогая баба была.

— Откуда ты знаешь, что видел именно Галкина-младшего?

— Я на фотографии его рассмотрел, в компьютере.

— Да уж-Антон ухмыльнулся, запустил руку в карман куртки и вытащил фотографию, которую вот уже неделю возил с собой. Борис Аркадьевич просил его отыскать одного ингуша, который крепко нагадил олигарху.

— Узнаешь?

Яшка, ничего не понимая, уставился на фотографию.

— Это Аркадий Галкин, — без тени эмоций произнес Антон.

Яшка быстро повернулся к Копотю:

— Не догоняю. Это не он, а кавказец какой-то.

— Это Аркадий Галкин, — повторил Антон. — Ты его видел на шоссе.

— Не надо из меня дурака делать, — осмелел Клещ.

— Парень, я не пойму, за что ты хочешь пятьдесят штук получить?

— Сынок Галкина сам за рулем сидел, а не этот… черный… — нервно принялся говорить Клещ, — я его видел сам. Он моих телок переехал, я ментам могу все засвидетельствовать.

— Дурак ты, — незлобно отозвался Антон, — если Галкин-младший за рулем сидел, тогда за что тебе платить пятьдесят тысяч? А вот если человек на фотографии тот самый Аркадий Галкин, которого ты на шоссе видел, тогда другое дело.

До Яшки Клеща стало понемногу доходить:

— Хитро, — усмехнулся он. — Значит, я этого мужика на шоссе видел? Это он телок переехал?

— Можешь считать его кем угодно — Галкиным, Палкиным, Шмалкиндом, но запомни его лицо. Он сидел за рулем.

— А баба рядом с ним была?

— Была, но ты ее не рассмотрел.

— Понятно. Я и ментам то же самое говорить стану, если только… — и тут Клещ поводил пальцами, будто мял в них невидимые деньги.

Насчет показаний, которые Яшка должен дать в милицию, Антон договаривался для отвода глаз. Он хотел успокоить Клеща и хозяина дома, который имел несчастье узнать правду от Яшки.

Человека, бдительность которого усыпили обещанием близких денег, быстрее идет на откровенность, становится менее подозрительным. Он уже видит деньги, ощущает их в своих руках, и все остальное потихоньку становится для него неважным.

— Ты все понял, теперь знаешь, что следует говорить следователям?

— Конечно, — рассмеялся Клещ, — понял, но усвоил не до конца.

О том, что речь идет о передаче денег, убеждал масляный взгляд сутенера.

— Мы, кажется, поладили? — спросил Антон.

— Еще как! Но это в будущем, — предупредил Клещ.

— Будущее всегда можно сделать настоящим. Как я понимаю, времени с того момента, как ты понял, кто был на шоссе, прошло не очень много, но парень ты болтливый. Скажи-ка честно, кто еще знает?

Копоть и Клещ переглянулись.

— Никто, — ответил Клещ без особой уверенности.

— Все ясно, — произнес Антон, — правду знаете ты и ты, — он развязно ткнул пальцем на парней, а затем указал на дверь, ведущую в коридор. — И те трое слесарюг в гараже. Думаете, я не знаю, чем занимаются ваши ребята?

— Это к делу не относится, — вставил Копоть.

— Я бы хотел договориться и с ними, — вкрадчиво произнес Антон.

— Можно.

«Он прав, если человек собирается платить деньги, то должен знать, за что», — рассудил Толик.

Но на всякий случай, ткнул локтем в бок Клеща, между ними произошел немой диалог.

«Эти парни привыкли получать все сполна, но наши деньги останутся нашими. С ними договор отдельный».

«С ними отдельный расчет», — молча подтвердил Яшка.

«Какие проблемы?» — улыбнулся Толик, подумав.

— Деньги все равно не мои, — и подмигнул Яшке. Тот, как идиот, ответил радостным подмигиванием сразу двумя глазами.

— Позови ребят.

Копоть бегом бросился выполнять просьбу. В гараже он застал лишь двоих слесарей. Те, понимая, что сейчас придется объясняться насчет Валика, делали вид, что усердно работают и даже не замечают появление хозяина.

— Стоп! — крикнул Копоть, ударяя молотком по толстому железному листу, прислоненному к стене.

— А, это ты, — промямлил один из слесарей, снимая сварочную маску.

— Где Валик?

«Ну вот, началось», — подумали ребята.

— Плохо ему стало, дымом надышался. Пока резаки не включали, он как огурчик был.

— Но кому же пять лет зоны на пользу пойдут? Астма у него, задыхаться начал, подышать вышел. А потом вернулся и говорит, мол, пойду-ка, ребята, домой, пока не сдох, вы тут без меня управитесь.

— Не хотели тебе мешать.

В другое время Толика насторожили бы столь пространные объяснения в два голоса. Обычно люди, говорящие правду, изъясняются коротко. Врущие же пускаются в долгие разговоры.

— Ушел так ушел, — махнул рукой Копоть. — Кончайте пока работу — и наверх, в гостиную. Разговор есть.

— Ну вот, теперь из-за Валика неприятности начнутся, — шептали слесари, сворачивая сварочные шланги. — Говорил я, не надо за водкой бежать. Кончили бы работу и выпили.

— Ничего ты не говорил. Тебе, как и мне, выпить хотелось!

Наконец, ребята поднялись в гостиную. Антона и его подручных они видели впервые. Первая мысль была о том, что незнакомцы из милиции, но радостное выражение лица Яшки опровергло эту версию.

— Вот, пожалуйста, договаривайтесь — мои работники.

— Их было трое, — напомнил Антон.

— Валик домой ушел, плохо себя почувствовал.

— Когда, прямо сейчас? — недовольно спросил Антон.

— Нет, раньше. Вас еще не было.

«Черт с ним», — подумал начальник охраны Галкина и поднял руку, вскинув два пальца. Сэм и Пит чуть заметно кивнули ему, мол, все поняли, теперь, если понадобится, вступаем в дело.

— Водка у тебя есть?

— Плохая, — разочарованно протянул Толик. — Я ее не для себя держу. А для вас, если хотите, и коньяк найдется.

«Вот же, гад, — подумал Яшка Клещ, — меня гнусным пойлом потчевал, а у самого и коньяк имеется!»

— Много водки — бутылок шесть, семь.

— Зачем? — пожал плечами Толик.

— Секрет, — подмигнул Антон.

Толик, словно под гипнозом, двинулся к холодильнику, открыл дверцу. Семь бутылок по ноль семь стояли на полке. Одну за другой он выставил их на пол.

— На стол неси. А ты стаканы поставь, — Антон кивнул Клещу.

Тот уже уловил перемену в настроении визитера, но еще не чувствовал опасности, выставлял с нижней полки журнального столика стаканы, блестевшие чисто вымытым стеклом. И лишь когда поставил последний стакан, увидел, что один из охранников — Пит — уже стоит в дверном проеме, широко расставив ноги, запустив руку под полу куртку.

— Толик, засада! — прошептал Яшка, когда тот сел рядом с ним.

Но это тихое, практически беззвучно промолвленное слово услышал Антон.

— И вы садитесь к столу, — бесцветным голосом произнес Сэм.

В руках у охранников уже появились пистолеты с короткими цилиндрами глушителей на стволах.

— Мужики, вы чего? — в страхе попятились слесари.

— К столу, я сказал! — мягко улыбнувшись, приказал Антон. — Я, по-моему, ничего плохого не предлагаю. Слесари смотрели на Толика. Тот согласно кивал:

— Садитесь, делайте, что говорят.

Он уже был не рад, что связался с Яшкой Клещом.

— Так, мужики, — сказал Антон, — налили по полному стакану водки и выпили.

— А вы? — по-идиотски моргая, поинтересовался Клещ.

Антон сухо хохотнул:

— Я не пью, — и тут же крикнул:

— Налили! Дрожащими руками все четверо принялись откупоривать бутылки. Водка полилась в стаканы. Антон, Сэм и Пит зорко следили за каждым движением подопечных.

— А теперь выпили. И не дай бог вам проливать спиртное!

— Зачем? — выдохнул Клещ.

— Дурак ты, — незлобно произнес Антон и улыбнулся, — отметить договор.

— А — неуверенно произнес Яшка и, только поднеся стакан ко рту, почувствовал, что руки страшно дрожат. Стекло застучало о зубы.

— Пить до конца, не отрываясь!

Давясь водкой, парни пили, с трудом сглатывая спиртное. Выпивка, казавшаяся совсем недавно им вожделенной, теперь пилась, как отрава.

«Странно, — подумал Антон, — как быстро удовольствие для человека превращается в пытку. Например, секс — приятное занятие, но лишь только он принимает форму насилия, тут же превращается в пытку, одну из самых изощренных».

-..закусить, — неуверенно попросил Яшка.

— Сидеть! — остановил его этим коротким словом Антон. — Налили по второму стакану и выпили.

Спиртное еще не успело ударить в голову. До Яшки стало доходить, что ситуация повернулась не в его пользу.

— Я не буду пить, — он поставил стакан. И тут же ствол пистолета в руках Пита повернулся в его сторону.

— По-моему, ты не это хотел сказать?

— Вообще-то, да…

И вновь полилась водка. Сидевшие за столом осилили и по второму стакану.

— А теперь из горла. И если кто-нибудь попробует пролить больше десяти граммов, я буду думать, что меня не уважают, — рассмеялся Антон.

Давясь, булькая, парни допили водку из бутылок. Их взгляды уже сделались совсем осоловевшими.

— Еще! — приказал Антон и заставил на одном дыхании распить оставшиеся две бутылки водки.

Человек устроен так, что если попадает в безвыходное положение, то сознание практически отключается. В самом деле, к чему сопротивляться, если на это нет сил? Поэтому парни за столом пьянели буквально на глазах. Антон смотрел на них с хитрой улыбкой.

Яшка сдавал первым, начиная пьяно сопеть и раскачиваться. Сидевший перед ним на стуле Антон, то расплывался, то двоился. А потом вдруг изображение резко сфокусировалось, и тогда он увидел издевательскую улыбку врага.

— Эй, да я тебя… — пробурчал Яшка, поднимаясь и пытаясь дотянуться до начальника охраны.

Копоть тоже осмелел и привстал, одновременно замахнувшись.

— Сидеть! — Сэм ткнул Яшку пистолетом в грудь. — Еще одно движение и дырка!

— Можешь бить. Насчет синяков не беспокойся, — негромко, почти не шевеля губами, произнес Антон.

Сэм наотмашь ударил Яшку в грудь, и тот, пьяно взмахнув руками, плюхнулся на низкий диван. Засуетился, засучил ногами, но второй раз подняться у него не хватило сил. Голова его свесилась на грудь, он бормотал, тихо ругался.

Копоть крутил головой, словно его одолевала невидимая стая мух.

— Мудаки! — бурчал он. — Падлы! Суки! Разговаривать с пьяными уже не было смысла. Они практически ничего не слышали, погрузившись в свой мир. Самый молодой слесарь, не выдержав, блеванул прямо на стол. Блевотина медленно стекала парню на ботинки, а он сидел и вздрагивал от новых приступов тошноты.

Сэм брезгливо поморщился:

— Пристрелить бы их, чтобы не мучились.

— Никаких пуль, — ответил Антон. — Пит, сходи в гараж, наверняка там найдется бензин.

Пит спустился по крутой лестнице в смотровую яму, и за металлическим шкафом вскоре нашел две ярко-красные канистры с бензином. Он прекрасно понял замысел Антона — все должно выглядеть как несчастный случай. Пит осмотрел гараж. Газовый резак, бензин — ситуация для возникновения пожара идеальная.

Пожарники, которым придется искать очаг пожара, легко примут на веру, что все началось именно отсюда. Надо лишь оставить кран на вентиле чуть приоткрытым, будто бы пьяные слесари оставили на горелке небольшой огонь, а сами пошли добавить в гостиной, окончательно плюнув на работу.

Держа канистру на отлете, Сэм лил из нее бензин. Сильная рука легко удерживала двадцатилитровую емкость, лицо даже не выражало напряжения, тревоги, будто человек занимался обыденным делом. Отдельные ручейки Сэм провел к куче ветоши, к газовым баллонам. По лестнице он поднимался спиной вперед.

По деревянным ступеням темной полоской разливался бензин.

Антон встретил Сэма улыбкой и быстро взмахнул рукой.

Они тщательно полили ковер бензином перед спящими пьяными парнями. На все хватило одной канистры, вторая даже не понадобилась.

— Занеси ее в гараж. Немного подозрительно, если канистру хранят в гостиной.

— Хороший мог получиться дом, но хозяин так и не успел его достроить, Пит глубоко вздохнул, потому как сам никак не мог привести в порядок собственный дом, который начал строить за городом два года назад. — Для Запада, — проговорил он, — лучшая имитация несчастного случая автокатастрофа, для России — пожар, случившийся по пьяне.

Антон не стал консультироваться с Галкиным, что делать с жадным шантажистом. По глазам олигарха во время разговора он понял, того устроит только смерть свидетеля. Сколько ни плати человеку, ему захочется больше. А знания — такой товар, за который можно платить до бесконечности.

— Ребятки, вы не наследили?

«Как можно!» — хотел было возмутиться Пит.

Служба в охране олигарха приучила его к полной индифферентности. Он огляделся. В доме он вообще ни к чему не прикасался, ни к дверной ручке, ни к стакану, ни к спинке стула. Делал он это уже автоматически.

Поджог люди из охраны Галкина организовали профессионально, но Антону недоставало пары штрихов.

— Форточку открой.

Сэм хотел открыть ее в окне, выходящем на улицу, но Антон отправил его на второй этаж.

— Воздух должен проходить через весь дом, он и потянет за собой огонь.

— Боюсь, возле них гореть плохо будет.

— Каркас в диване деревянный и стол сосновый. А главное, дыма от ковра много будет, сразу и задохнутся. Пошли, — бросил он своим спутникам. — Ты, Сэм, выходи первым и отгони машину за угол налево. Там нас и жди.

Антон немного постоял у входной двери, разглядывая замок, поставленный на собачку. Он никак не мог припомнить, фиксировал ли его Копоть, когда впустил их в дом. По логике выходило, что он, наоборот, должен был закрыть дверь надежно — так, чтобы никто посторонний случайно не вошел в дом. Так поступил бы осторожный человек. В том, что Копоть и Клещ — люди недалекие, сомнения не оставалось. Они легко подыграли Антону, сами того не желая, в задуманной им пьесе по названию «Смерть от несчастного случая».

Они и двое слесарей еще жили, сопели, бормотали в пьяном забытьи, но уже ничто не могло их спасти.

«Может, он и не такой дурак, — усмехнулся Антон, — и оставлял дверь открытой, чтобы унести ноги в случае чего? Какая теперь разница? Даже если он поступил так, это ему не помогло».

— Выходи, — бросил он Сэму.

Через две минуты после того, как Сэм уехал на машине, Пит спрыгнул. Антон достал коробок спичек. Картинных жестов с зажигалкой он не любил, бросишь бензиновую «Zippo», потом ее найдут пожарники, возьмут версию несчастного случая под сомнение. Поджигать же и забирать зажигалку неудобно, обожжешь руку. Спичка же хороша тем, что сгорает, превратившись в пепел, и не оставляет никаких следов.

С секунду Антон смотрел на огонек, миллиметр за миллиметром пожиравший толстую туристскую спичку, которая не гаснет даже на ветру, загорается, даже если перед этим ее окунули в воду.

«Я становлюсь сентиментальным, — подумал Антон. — Плохой признак. Хочется сказать что-то, вроде, „аминь“ или „мир вашему праху“».

Он разжал пальцы, и короткая спичка, чуть слышно фыркая огнем, упала на доски пола. Сперва начальнику охраны показалось, что огонь погас, но это было обманом. Синие язычки пламени заплясали над лужицей, а затем огонь по проложенным Сэмом дорожкам рванул в две стороны — в переход, соединяющий гараж с домом, и в гостиную.

Когда появился первый дым, Антон удовлетворенно хмыкнул. Движение воздуха сложилось так, как он и хотел. Дым клубами вырывался из подвала, исчезал в гостиной. Прижимаясь к стене, Антон заглянул в комнату, посреди которой уже полыхал костер, занималась обивка дивана. Дым уходил по лестнице, ведущей на второй этаж.

Антон снял замок с собачки и спрыгнул на тротуар. Захлопнул дверь. С улицы еще не было видно признаков пожара, лишь чуткому уху Антона удалось различить гудение огня в гараже.

— Там газовые баллоны, могут рвануть в любой момент, — зашептал Пит.

Мужчины быстро зашагали по неширокой улице. Они шли, не оборачиваясь, спокойные и уверенные в себе.

Бывший зек, пять лет отмотавший в зоне, слесарь «золотые руки» Валик родился под счастливой звездой. До магазина он добрался быстро, и водка в отделе оказалась его любимая, так что у него имелись все шансы быстро вернуться в гараж.

Определение «любимая водка» относилось не к сорту, а к цене. Валик любил дешевую, лишь бы только она не была подделкой. «Здоровье прежде всего» — любил говорить он. Хватило еще и на две бутылки пива. Продавщица, молоденькая девушка, уже отлично изучила покупателей своего отдела, знала, с кем можно полюбезничать, а с кем следует вести себя также непреклонно, как инспектор ГАИ с нарушителем правил дорожного движения. Валик входил в число тех, с кем лучше любезные разговоры не заводить. Заговорит зубы, а тем временем один из его дружков что-нибудь стащит.

Выйдя на крыльцо, Валик принялся распихивать бутылки. Водку, как наиболее ценное, он пристроил во внутренние карманы куртки, поближе к сердцу. Пиво он запихнул в рукава и, придерживая бутылки пальцами, двинулся по улице, с виду не обремененный никакой ношей. Он вышел из-за угла и тут же остановился. Джип гостей, приехавших к Копотю, все еще стоял перед домом, хотя, по мнению Валика, они не собирались пробыть долго. Если собираешься остаться надолго, то хотя бы сядешь, а двое из гостей, как он помнил, стояли.

— Мудаки, — тут же обозвал их слесарь «золотые руки». Рисковать не хотелось. Открыть дверь и нос к носу столкнуться с Толиком он не желал.

«Чего это я переживаю? — рассмеялся Валик. — Мне и подождать можно».

Он уселся на низенькую узкую лавочку у забора соседского дома и скрылся от посторонних глаз под защиту разросшихся кустов шиповника. Одна бутылка пива выскользнула из рукава. Натренированными пальцами Валик снял жестяную пробку и щелчком отправил ее в кусты, вспугнув огромного полосатого шмеля. Валик пил и поглядывал на машину.

Вскоре открылась дверь, и один из гостей спрыгнул на тротуар. Валик успел заметить двух оставшихся в коридоре. Джип выбросил из выхлопной трубы легкое облачко дыма и скрылся за поворотом.

«И какого хрена они остались? Неужели пешком пойдут? Такие мужики своими ногами не ходят, — подумал Валик, отправляя пустую бутылку под лавку и откупоривая вторую. — Если они решили надолго остаться, то придется мне и водку пить в гордом одиночестве», — усмехнулся слесарь.

Тут дверь отворилась, и двое мужчин спрыгнули на тротуар, двинулись в том же направлении, в котором скрылся джип.

— Херня какая-то! — подытожил Валик, торопливо открывая пиво. — Не дай бог, дверь окажется закрытой!

Его насторожило то, что он не увидел Копотя. Тот, прежде чем захлопнуть дверь, осматривал улицу в обе стороны. Валик пробрался к дому и подковырнул ногтями край двери, потянул ее на себя.

«Закрыто! — он выругался себе под нос. — Ребятам стучать придется».

Он прислушался. Из-за двери гаража доносилось неровное гудение.

«Резак, что ли, так шипит? Быть того не может!»

Он подобрался к гаражным воротам, закрытым на навесной замок, и еще раз прислушался к гудению. Так сильно шуметь не мог даже резак, пламя гудело, как в паровозной топке. И тут на глазах у пораженного Валика свежая краска на гаражных воротах стала вздуваться пузырями. Не веря собственным глазам, он тронул ворота рукой и тут же вскрикнул, одергивая ладонь.

— Вашу мать! — закричал Валик. — Да вы сейчас сгорите!

Он уже не прятался. Несколько раз ударил ногой в ворота, затем подбежал к двери и бросился колотить в нее кулаками.

— Толик, Яшка, гараж горит! На его крик никто не откликнулся. Зато в соседнем доме распахнулось окно.

— Чего орешь?

— Пожар!

И, словно в подтверждение слов слесаря, в окне лопнуло стекло, сквозь планки защитной роллеты пробились языки пламени.

— Точно, дым со второго этажа валит, — почему-то очень спокойно сказал сосед.

Валик огляделся, чем бы выломать дверь, но, естественно, ни топора, ни лома на улице не валялось. Он бросился к двери гаража, под которой лежал обломок бордюрного камня.

И тут взорвался газовый баллон, стоявший в гараже. От взрыва распахнулись ворота, Валика бросило на проезжую часть. Падая, он даже толком не успел подставить руки. От соприкосновения с асфальтом хрустнули обе бутылки водки. Валик лежал лицом вниз, а из-под куртки сочилась кровь — стекло порезало ему грудь. Огонь, как водопад, текущий вопреки законам тяготения вверх, лизал балки гаража.

Казавшаяся до этого вымершей улица, внезапно ожила. Мужик, выглянувший первым в окно на крик, уже успел вызвать пожарных и вышел полюбоваться зрелищем в палисадник. Когда раздался взрыв, он даже присел от испуга. Над его домом со свистом пролетело то, что раньше было газовым баллоном.

— Ни хрена себе! — пробормотал он. Но когда увидел распростертого на асфальте Валика и пару секунд спустя — кровь, из зрителя мужик превратился в участника. Он выскочил на улицу, подхватил оглушенного Валика под руки и потащил в свой двор подальше от огня.

— Братан, ты живой, а? Братан! — приговаривал мужик, усадив Валика под забор и оттягивая большим пальцем веко.

Резко пахло водкой, в карманах куртки звенели стеклянные осколки.

— Во, не повезло парню, — бормотал мужик, наконец, поняв, что произошло. — И водку разбил.

Валик медленно открыл глаза и уставился на своего спасителя.

— Братан, ты порезался весь.

— Ни хера, — упрямо ответил Валик и приложил ладонь к груди. Отвел руку и тупо смотрел на собственную кровь.

— Живой? — спросил мужик.

— Живой.

— Посиди, сейчас пожарные приедут. Я тебе «Скорую» вызову.

— На хера? — Валик, расстегнув рубашку, рассматривал порезы. Они были неглубокими, хотя и сильно кровоточили.

— Промыть бы надо.

— Водка промыла.

— Ты посиди, я сейчас.

В этот момент уже слышались сирены пожарных машин, главное действие перемещалось на улицу. Мужик побежал смотреть. Валик набрался сил, встал на колени и наблюдал за происходящим сквозь широкую щель между досками невысокого забора.

Пожарные разворачивали шланги, откинули люк посреди улицы, опускали туда рукава. Валик сел по-турецки, сложив ноги, и, боясь порезать пальцы, выбрасывал из карманов стеклянные осколки.

«Это ж что получается, — думал он, — хана дружкам моим! Сейчас и менты тут будут. Кого первым повинтят — конечно же, бывшего зека! Вот вам!» — Валик скрутил фигу и неуверенно ткнул ее в щель между досками.

Пока до него никому не было дела. Мужик, вытащивший его с улицы, беседовал с пожарными. Толпа любопытных прибывала, то и дело слышалось слово «теракт». Вот оно-то и подхлестнуло Толика.

«Пока обо мне не вспомнили, надо выбираться отсюда. Пошел и пошел… Какого хрена возвращался? Сгорели ребята», — с досадой сплюнул Валик на сочную траву.

Он запахнул куртку, чтобы не бросалась в глаза окровавленная рубаха, и выбрался на улицу. Немного, с пару минут потусовался среди зевак.

— Давно горит? — хрипло спросил он у любителя острых ощущений.

— Только что занялось, но зато как! — восхищенно отвечал ему парень с бутылкой пива в руке.

— Вытащили кого-нибудь?

— Пожарники еще в середину не забрались, но хрен там кто живой останется.

Валику показалось, что пожарники действуют слишком медленно, даже не пытаясь никого спасать.

«Хотя, — подумал он, — ребята наверняка в дыму уже задохнулись».

Сам он не рвался в огонь, не кричал и, несмотря на выпитые бутылки пива, трезво оценивал ситуацию. И тут, впервые после того, как его бросило взрывом на асфальт, вспомнил о машине, стоявшей возле дома, вспомнил о трех странных субъектах. И тут же ему сделалось страшно. Он осмотрелся, Валику померещилось, что среди толпы увидел одного из них — того, кто сидел в кресле, когда двое других стояли.

«Так это ж они дом подожгли! — дошло до него. — И я там должен был оказаться».

Теперь уже расшибленный лоб и изрезанная грудь, а так же две безвозвратно загубленные бутылки водки казались ему нереально малой платой за жизнь. Страх прочно поселился в его душе, ему казалось, что в толпе, присутствуют те, кто хочет его убить.

— Не было меня здесь, — шептал Валик, пробираясь вдоль забора. — Не было! Ну вас всех к черту, я ничего не сделал!

Отойдя метров на сто, Валик побежал. Мозг его лихорадочно искал ответ на вопрос: за что?

«Может, машину у кого из „крутых“ украли, а „крутой“ вычислил, приехал на разборки? Но тогда это уж слишком. Если мужик хотел машину вернуть, то четыре трупа даже за навороченную тачку — жирно будет!» Оказавшись дома, Валик придумал для себя приемлемое объяснение. — «Точно, тачку, небось, украли, на запчасти развинтили, вот Копоть и не сумел вернуть машину. Мужик крутой попался, рассчитался по полной программе, чтобы другим не повадно было. Яшка Клещ, конечно, дурак, думал отсидеться у Толика, спрятаться, а ни за что под замес попал — смерть нашел. А я, наверное, под счастливой звездой родился. И пить-то мне особо не хотелось, но как будто внутренний голос в голове шептал: иди за водкой! Вот я его и послушался. Прежде он меня не подводил, не подвел и теперь».

Обращаться к докторам Валик был не приучен, зона научила его полной самостоятельности. Выпив стакан сорокаградусной вместо наркоза, он заправил в иглу суровую нитку и сам принялся зашивать порезы, потому как обращаться к врачам — значит, накликать на свою голову неприятности.

«Они обязательно сообщат о визите в милицию, а те потом нагрянут домой. Посыплются вопросы: что? где? почему?.. Еще, чего доброго, повесят на меня поджог дома Толика Копотя!» — думал бывший зек, сидя в своей халупе.

Глава 10

Ночное происшествие оставило в душе у Иллариона Забродова неприятный осадок. Он был привычен к виду крови, на трупы мог смотреть так же равнодушно, как на поваленное бурей дерево. Но раньше были другие трупы, другая кровь. Война, разрушение всегда ужасны, но гибель мужчины — не то же самое, что гибель женщины. А если женщина погибла несправедливо…

…хотя может ли смерть вообще быть справедливой? И тогда уже неважно, кем она являлась при жизни — проституткой, воровкой, известной актрисой или председателем правления банка. К «смерти вообще» можно привыкнуть, но не к конкретной «смерти».

Наверное, именно поэтому Илларион чувствовал себя с утра в большой квартире не слишком уютно. Спокойствие, к которому он раньше стремился, оборачивалось для него теперь одиночеством. Не помогало даже присутствие в доме пса. Доберман чувствовал настроение хозяина. Собаки всегда чувствуют смерть, в каком бы виде она не объявлялась в доме. Забродов почувствовал, что случившееся на дороге крепко зацепит его. Не знал как, с какой стороны, но это неприятное ощущение не покидало его.

Поэтому когда раздался телефонный звонок, Забродов охотно взял трубку, хотя обычно отвечал через силу, недовольный тем, что его беспокоят.

— Алло!

— Вот теперь-то ты меня не узнал, — послышался радостный голос полковника Мещерякова.

— Да.

— И знаешь, почему ты меня не узнал? Потому, что мы не виделись меньше десяти дней.

— Что ж, на этот раз тебе кое-что удалось, — рассмеялся Забродов.

— Говорят, ты уже отличился?

Илларион не стал ни соглашаться, ни опровергать, потому, что не знал, о чем пойдет разговор — то ли о сбитых на дороге девушках, то ли о торговцах наркотиками, с которыми он разобрался на холме неподалеку от рынка. О торговцах знал только Феликс. Иллариону же не хотелось, чтобы об этом говорили в ГРУ.

— Видишь, и я кое-что о тебе знаю. Помощь твоя нужна, Илларион.

— Надеюсь, ты помнишь, Андрей, родному ведомству я согласен помогать сейчас только консультациями?

— Именно консультация мне и нужна.

— В качестве кого?

— Ты не только классный инструктор, — принялся льстить Иллариону Мещеряков, — но и большой знаток восточных языков.

— Восточные языки — понятие неопределенное, — хмыкнул Забродов, — это то же самое, что сказать «западные языки». Можно отлично знать польский, но ни слова не понять из уэльского, который относится к кельтской группе.

— Не лезь в дебри, — предупредил Мещеряков. — И только не притворяйся, что не понимаешь по-арабски.

— Поздно притворяться, хотя хотелось бы.

— Надо перевести пару слов.

Забродов пожал плечами. Специалистов-востоковедов в ГРУ с избытком хватало еще со времен арабо-израильского конфликта.

— Свои переводчики вывелись?

— Особый случай. Текст они перевели, но какие-то странные словечки попадаются. Наверное, чисто разговорные. Ты же живьем с арабами общался, может, и нахватался их сленга.

— Хорошо, читай мне по телефону, — с хитрой улыбкой, которую, естественно, не мог видеть Мещеряков, попросил Забродов.

— Нет уж, давай поступим так: ты меня дождешься, а я сейчас подскочу. Для меня арабские закорючки хуже медленной смерти на слабом огне.

— Что ж, жду тебя полчаса, больше не обещаю.

И чтобы Мещеряков не успел возразить, Илларион повесил трубку. Телефон тут же затрезвонил вновь, но Забродов не отвечал.

«Нечего баловать! Привыкли на халяву получать консультации, словно я городская справка».

Обычно к приезду Мещерякова Забродов готовил какой-нибудь сюрприз, который ставил Андрея в тупик, какую-нибудь безобидную шуточку.

— Ну-ка, Полковник, — щелкнул Илларион пальцами, подзывая пса, — разыграем друга? — пес преданно смотрел на хозяина. — Ты готов выполнить любое приказание, как солдат? — Забродов подмигнул доберману, тот согласно кивнул, этому трюку он был обучен еще до инструктора. — Значит, ему понадобился переводчик с арабского?

Забродов направился в коридор. Пес, цокая по паркету когтями, последовал за ним.

— Так, так, — приговаривал Илларион, присаживаясь на корточки. — Арабская литература.

Книги на арабском занимали две полки огромного стеллажа. Среди книг, на корешках которых виднелась вязь, понятная в Москве лишь посвященным, нашлось пять словарей. Три из них старые, антикварные издания, если берешь их в руки, тут же начинаешь испытывать волнение.

— Эти не пойдут, — Забродов отправил их на полку и взял в руку современный арабо-английский словарь. — Нюхай, хорошенько нюхай, — он поднес словарь прямо к морде пса. Тот послушно принюхался. — Все книги, как и люди, пахнут по-разному, — усмехнулся Забродов и поставил словарь на полку в первый ряд. Искать! — приказал он доберману.

Тот обнюхал корешки книг и принялся тыкаться носом в нужный, синий, с золотым тиснением.

— А достать тебе его слабо? — Забродов пальцем чуть выдвинул книгу.

Пес лапой вывалил словарь на пол и радостно заурчал.

— Поднять! Взять! — приказал Забродов. Доберман при помощи лап исхитрился-таки изогнуть книжку в мягкой обложке и несильно сжал ее зубами.

— Дай!

Пес положил словарь на колени Иллариону.

— Теперь усложним задачу.

Забродов уже завелся. Все, что он ни делал, он старался делать по максимуму. Расчистил место во втором ряду книг, где стояли те тома, до которых у него никогда не доходили руки. Затем поставил книжки на место.

— Искать! — приказал он.

Псу пришлось повозиться, пока он не вывалил на пол штук пять толстых томов первого ряда. Делал он это достаточно забавно, и обычно ужасно педантичный в отношении книг Забродов все-таки смирился с тем, что тома валяются по полу, а пес стоит на них лапами. Доберман исхитрился-таки вытащить лапой из второго ряда хорошо обнюханный словарь, уже без команды схватил его в зубы и сунул Забродову.

— Молодец! Со мной скоро человеком станешь.

Словарь спрятался во втором ряду. Забродов вернул тома на место и уселся в гостиной в кожаное кресло с газетой в руках. Пес лежал у его ног.

Когда над дверью задребезжал звонок, Забродов выдержал паузу и неторопливо направился открывать. Времени между звонком и щелчком замка было ровно столько, чтобы начать нервничать. На лице Мещерякова, когда он переступил порог, прочно держалась глуповато-виноватая улыбка.

— Пса своего на живодерню еще не сдал? — не увидев добермана в прихожей, поинтересовался Андрей. Он понимал, что Иллариону не так-то легко менять привычки. Человек, привыкший жить один, заполучив взрослого кобеля, основательно подпорченного бродяжничеством, должен был, по его представлениям, взвыть уже через неделю.

— Он мне не мешает, и я ему, кажется, тоже.

— Ну-ну, — Мещеряков прошел в гостиную и только намерился сесть в кресло, как пес зарычал. Креслом этим Мещеряков пользовался каждый раз, когда приходил к Забродову. — Чего он? — осторожно поинтересовался Андрей, но только стал опускаться, как доберман клацнул зубами.

— Извини, Андрей, если кто-то садится без моего приглашения, он нервничает.

— Животное, — проговорил полковник ГРУ, глядя на Иллариона.

— Садись, — предложил Забродов. Пес тут же опустил голову на лапы и, как показалось Мещерякову, даже подмигнул хозяину.

— Дело, конечно же, срочное? — спросил Забродов.

— Да так себе, — пожал плечами Мещеряков.

— Было бы не срочное, тебя бы в служебное время ко мне не отпустили.

— Я бы сказал, скорее, важное, а это не совсем то же, что срочное.

— Философом становишься? — Илларион требовательно протянул руку.

Андрей тут же достал бумагу. Это была ксерокопия, арабский текст, написанный от руки. Маркером подчеркнуты слова, которые не сумели перевести спецы из ГРУ. Забродову было достаточно одного взгляда, брошенного на эти слова, чтобы понять, в чем дело. Но ему не хотелось раскрывать секрет так просто, это было равноценно тому, как если бы фокусник, не показав фокус, тут же объяснил его публике.

— Да, задачка… — не будучи в силах скрывать улыбку, Илларион потер ладонью губы. — Даже не знаю, что тебе и сказать.

— На тайнопись похоже? — охотно стал помогать Мещеряков. — Но тогда, какого черта писать все открытым текстом и лишь несколько слов шифровать?

— А если зашифрованы ключевые слова?

— Может быть, может быть… — сделался серьезным Мещеряков.

Подловив это настроение собеседника, Илларион произнес:

— По-моему, англичане издавали словарь ненормативной арабской лексики.

— Такого в нашей библиотеке не оказалось, — горестно развел руками Мещеряков. — Нашелся даже словарь арабской лексики средневековых поэтов тюркского происхождения. В Интернете ничего похожего нет.

— Вы не правильный алгоритм поиска выставляли. Так всегда бывает, нужной книжки под рукой как назло нет, — Илларион сделал значительную паузу и добавил. — Но только не у меня.

— У тебя есть такой словарь?

— Полковник, у нас есть такая книжка? Доберман, уже привыкший откликаться на кличку Полковник, поднял голову.

— Не знаешь? В самом деле, ему эти книжки без надобности. Послушай, друг, — обратился Илларион к псу, — найди-ка мне словарь арабской ненормативной лексики. Искать!

Доберман пошел в коридор. Мещеряков недоверчиво ухмылялся. Когда же полковник ГРУ увидел, что доберман замер у полки, где стояли книжки изданные по-арабски, улыбка потихоньку стала сползать с его лица. Лапой доберман выбросил четыре тома и сунул голову в образовавшийся проем. Принюхался.

— Да-да, синий корешок и надпись, тисненая золотом, — через плечо бросил Забродов доберману.

Мещерякову хотелось покрутить указательным пальцем у виска.

Пес резко выдернул голову и лапой выбросил на пол глянцевую книгу. Схватил ее в зубы и, резво вернувшись в гостиную, положил ее на журнальном столике перед хозяином.

Мещеряков, не отрываясь, смотрел на синий корешок, на котором золотились арабские буквы.

— Твою мать! — только и выдавил он из себя. Забродов же с таким видом, будто бы не происходит ничего сверхъестественного, поблагодарил добермана и раскрыл книгу. В отличие от Андрея, он знал, что словаря ненормативной арабской лексики не существует в природе. Он также был уверен, что ни одно из слов, приведенных в словаре, ему не понадобится.

— Это самое последнее и полное издание, — напропалую врал он, листая страницу за страницей. — Здесь собраны уличные речевые обороты всех арабо-язычных стран и даже некоторых тюркоязычных, где арабский используется для богослужения.

Забродов мог бы и не говорить таких сложных конструкций, мог бы просто считать вслух: раз, два, три, четыре…

Ошеломленный тем, что доберман отыскал нужную книгу, Мещеряков слышал лишь звуки, смысл до него уже не доходил.

— Синяя с золотом, — пробормотал он и спросил, обращаясь уже не к Забродову, а напрямую к доберману:

— Ты что, и читать умеешь?

— По-арабски. Это я его научил, — бесстрастно проронил Илларион, продолжая листать словарь.

Это добило Мещерякова окончательно. Он уже легко смирился бы и с тем, что пес заговорил человеческим голосом, пусть всего лишь по-русски. Такая частность уже не играла роли.

Забродов взял в руки карандаш и быстро надписал над словами, очерченными в ксерокопии маркером, их русские эквиваленты.

— На, держи.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Но почему их нет в словаре?

— Андрей, человек силен, если верит в собственные силы. Ты в них не веришь, и в этом твоя беда. Прочти вслух эти слова по-арабски.

— Я, вообще-то…

— Я не подозреваю тебя в том, что ты в тайне от начальства изучал арабский, но, поскольку ты крутишься среди людей образованных — в восточном секторе, то наверное выучил, как читаются буквы?

— Немного знаю, — согласился Мещеряков.

— Читай.

Полковник ГРУ протяжно по слогам прочел одно слово, затем другое, третье.

— Тебе их звучание ни о чем не говорит?

— Галиматья какая-то!

— Пробуй еще раз. Вслушайся в свой голос. Но и новая попытка не внесла для Мещерякова никакой ясности.

— Ты не старайся выговаривать слова по-арабски, говори, как привык.

Мещеряков прочел их уже нормальным голосом и тут же рассмеялся:

— Вот же, черт, как это раньше я не догадался? Это английские слова, вкрапленные в текст, только записаны они арабскими буквами. Так же, как мы иногда пишем какой-нибудь «интерфейс» русскими. Но если бы, Илларион, ты не надписал их по-русски сверху, я бы ни за что не догадался. Уж какие у нас ушлые переводчики, а никто не догадался. А ведь все знают английский, как родной.

— Значит, с арабским у них проблемы, с разговорным. Мещеряков мрачно посмотрел на словарь в руках Забродова.

— На кой черт тебе эта книга понадобилась?

— Ты же сам сказал, что текст арабский.

— Откуда я мог знать?

Мещеряков смотрел то на Забродова, то на пса, то на словарь, на обложке которого проступали следы от зубов.

— Все равно, я ни хрена не понял!

— Обманул я тебя. Доберман не умеет читать по-арабски, — Забродов провел пальцем по замысловатой вязи, — пока выучил лишь английский. Тут, видишь, название продублировано.

Мещеряков, как идиот, подался вперед и рассмотрел на корешке английскую надпись, сделанную меньшим шрифтом.

— Теперь ты успокоился? Ну, в самом деле, невозможно же пса, подобранного на улице, за несколько дней научить читать по-арабски! По-английски он и то еле осилил, произношение у него ни к черту из-за не правильного прикуса.

Мещеряков еще долго хлопал бы глазами, если бы Забродов не предложил:

— Пойдем прогуляемся? Из-за твоего дурацкого звонка доберман на природу еще не выбирался.

— Это фокус какой-то, — бурчал полковник ГРУ в спину приятелю, когда они спускались по лестнице.

— Ну что ты, я не фокусник, а солидный человек, инструктор.

— Гад ты, а не инструктор! Я теперь несколько ночей кряду спать не смогу, буду прикидывать так и этак.

— Разминка мозгов — занятие полезное.

Мест для прогулки собак в центре города не так уж и много. Чтобы не пугать прохожих, Забродов вел пса в наморднике на коротком поводке, хотя знал, что тот абсолютно безобиден, потому что умен.

Они направлялись к небольшому запущенному парку, который располагался на месте старого кладбища. Кладбище снесли в пятидесятые годы, остались лишь старые деревья, да остатки аллей.

До него было минут десять хода.

Когда они дошли до первого перекрестка, Забродов окончательно убедился в том, что за ним следят. Будучи человеком обученным и искушенным, он чувствовал слежку издалека. Пока он обнаружил только одного человека — солидного, в дорогом плаще. Но по его поведению догадывался, что тот не один.

Мещеряков что-то болтал, пытался шутить, но Илларион слушал его в пол-уха. Он покрепче накрутил поводок на руку, не давая псу отдаляться. Людей на улице оказалось много.

«Я не ошибся, — подумал Илларион, — он следит за мной».

Забродов с Мещеряковым вошли в парк, миновав старую кирпичную ограду. Илларион спустил пса, и тот радостный, что получил свободу, рванулся вперед. Народа в парке практически не было, тут появлялись одни собачники, ведь ни киосков, ни скамеек здесь не стояло. Забродов не упускал возможности незаметно посмотреть назад. Он то делал вид, что счищает грязь с рукава, то якобы прикрывал от ветра зажигалку, когда прикуривал. Мужчина тоже оказался в парке, но близко не подходил.

«Ага, — отметил про себя Илларион, — вот еще двое появились!»

Вдалеке на аллейке стояли двое молодых мужчин. Они очень уж старательно не смотрели в сторону Забродова, зато пару раз обменялись взглядами с его преследователем.

«Это не убийцы, те глаза не мозолят, стреляют из укрытия, — усмехнулся Илларион. — Но и на обыкновенных топтунов не похожи, выучка в них чувствуется. Они не боятся засветиться. Значит, остается единственный вариант — мне хотят сказать что-то конфиденциальное, и пока со мной Мещеряков, разговора не произойдет».

— Это, конечно, интересно, — вклинился он в рассуждения Андрея, — но как ты думаешь, почему я пошел в парк подальше от людских глаз?

— Собаку выгулять.

— Свидание у меня здесь назначено. Мещеряков не сразу понял:

— Свидание? Чего ж ты прячешься? Ты же мужик холостой.

— Она женщина замужняя, — с достоинством произнес Забродов, — мы не хотим, чтобы нас видели вместе.

— Извини, — Мещеряков рад был услужить Забродову, тем более что услуга не требовала с его стороны никаких усилий. — Раз надо, значит, надо. Я враг тебе, что ли? Ты мне помог…

— Да…

— Красивая?

— В такую нельзя не влюбиться.

— Молодая?

— Для моего возраста все красивые женщины молодые. Красивая старость случается редко.

— Блондинка? Брюнетка?

— Нет, она крашеная — в зеленый цвет, — прочувствованно сказал Забродов, протягивая руку на прощание.

До рукопожатия можно говорить сколько угодно, но, пожав ладони, люди, как правило, спешат разбежаться в разные стороны.

Мещеряков подозрительно покосился на него и засеменил по дорожке.

«Вот и пойми его, правду говорит или разыгрывает».

Доберман догнал его, лизнул руку и опрометью бросился назад к Забродову.

— Пакость какая, — шептал Мещеряков, вытирая руку о штанину. Но сколько ни вытирал, неприятное чувство не покидало его.

Илларион, оставшись один, повернулся к мужчине, томившемуся в конце аллеи, и махнул ему рукой, давая понять, что давно заприметил слежку.

«Нервы у него в порядке», — подумал Илларион, увидев, что преследователь, совсем не смутившись, неторопливо двинулся к нему.

Двое других мужчин остались на своих местах. Опасности Забродов пока не ощущал. Человек, собирающийся ударить или убить, источает энергетическое поле, которое Илларион научился распознавать давно. Агрессией тут не пахло.

— Добрый день, — мужчина остановился, но руки не подал. Он демонстративно сцепил запястья у себя за спиной и немного насмешливо посмотрел на Иллариона.

— День так себе, — ответил Забродов.

— Кому-то он запомнится надолго, а кто-то не вспомнит о нем и следующим утром. Вы, если я не ошибаюсь, Илларион Забродов? — спросил незнакомец.

— Это не я сказал, а вы, — уклончиво ответил Илларион, понимая, что незнакомец не спрашивает, а просто дает понять, что ему кое-что известно.

— У меня к вам есть деловое предложение.

— У вас лично? — взгляд Иллариона стал неподвижным. Он чувствовал, что человек, который пытался произвести впечатление важного и самостоятельного субъекта, на самом деле кому-то подчиняется.

Незнакомец усмехнулся:

— Скажем, предложение от человека, которого я представляю.

— Деловое предложение — достаточно расплывчатая формулировка. Может, мне предлагают торговать семечками на остановках трамвая или устраивать тараканьи бега?

Пока еще Забродов не решил главной для себя задачи: в связи с чем к нему подкатились? То ли в связи с уничтоженной партией героина, то ли в связи с происшедшим на дороге? Для первого случая с ним говорили достаточно мягко, для второго — достаточно неопределенно.

— Я вас слушаю, — Забродов тоже заложил руки за спину. В пальцах он держал толстый кожаный поводок, заканчивающийся стальной цепью.

— Вам готовы предложить деньги за молчание, большие деньги, — уточнил собеседник, заметив, что на лице Забродова не дрогнула ни одна мышца.

— За что?

— Вы забудете о том, что случилось.

— Я не понимаю, о чем идет речь.

— Не притворяйтесь.

— Вы меня с кем-то спутали.

— Вот уж нет, — улыбнулся незнакомец, — со мной таких промахов не случается. Подумайте, молчание стоит больших денег. Вам не нужно специально что-то делать, надо всего лишь кое-что забыть.

— Не знаю, про что именно вы говорите, но человек, который платит, всегда надеется остаться в выигрыше. А значит, то, что у меня есть, стоит дороже. Я не привык уступать.

— Я еще не назвал сумму.

— Это правило непреложно, оно действует для меня при любой сумме.

«Странный и на первый взгляд беспредметный разговор», — подумал Забродов, разглядывая собеседника, — его уже не так интересовало то, что тот говорил, сколько появилось желание понять, кто он. «Бывший военный, — решил Илларион. Хотя нет, этот человек привык говорить. Прежде, чем он произнесет фразу, она сначала у него складывается в голове. Военные же привыкли говорить готовыми формулами. Спецслужба, скорее всего, КГБ. Но это в прошлом».

— Я, честно говоря, вообще не понимаю, о чем вы меня просите, — проговорил Илларион.

Доберман уже потерял всю свою веселость, стоял невдалеке, осторожно поглядывая на незнакомца, жадно втягивая в себя воздух, запоминая его запах.

«Да, — продолжал думать Забродов, — таких людей мне доводилось встречать в жизни десятками. Они в большинстве были честны, вернее, были уверены в том, что честность — лучшая манера поведения. Но для каждого из них существует свой порог, измеряемый деньгами, и сами они с удивлением для себя обнаруживают, что готовы продать самое святое. Его уже успели купить. Он умен, сообразителен и умеет добиваться результата».

— Вам готовы предложить денежную компенсацию, — тихо проговорил незнакомец.

«Интересно он выражается — не „я готов, а вам готовы“».

— Меня интересуют две вещи, причем, конкретные, — спокойно сказал Забродов. — Кто готов? За что?

Незнакомец улыбнулся:

— Вы еще не созрели для разговора.

— Почему?

— Вы не спросили «сколько», а это самая существенная часть. Я вижу, вы человек честный, врать не привыкли, вернее, даже не умеете, и я не стану просить вас о невозможном.

«Такой ласковый, что его прямо к ране прикладывать можно!» — усмехнулся про себя Забродов.

— Вам никого не придется обманывать. Сказать не всю правду — не значит солгать, — продолжал незнакомец.

— Кому я должен говорить?

— Вас сегодня найдут, и вы поймете, о чем идет речь. Вы скажете, что не все помните, кое в чем не уверены. Вот и все, что от вас требуется.

Говоривший запустил руку в карман и вытащил две пачки долларов.

— Возьмите, это задаток. Еще столько же получите, когда я смогу убедиться, что вы поступили правильно.

Забродов пожал плечами. Он хотел сейчас лишь одного — чтобы его оставили в покое. После разборок на авторынке он дал себе зарок не влезать в конфликты, которые его не касаются.

— Я не привык брать деньги, которые не заработал.

— Эта сумма вас ни к чему не обязывает, — мягко говорил доброжелатель, это всего лишь знак того, что наш разговор состоялся.

— Засунь их себе в задницу, — не меняя тона, произнес Забродов и посмотрел собеседнику прямо в глаза.

Тот оставался так же невозмутим, как и прежде. Чувствовалось, что он печется не о себе, а выполняет чье-то поручение:

— Я не хочу, чтобы у вас появились неприятности, но вы сами стремитесь к этому.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, предостерегаю. К нашему разговору, так или иначе, мы еще вернемся. Но могут произойти вещи, о которых вам придется пожалеть.

— Иди ты на хрен! Я с бандитами в переговоры не вступаю, — Забродов негромко свистнул и хлопнул ладонью по ноге. Доберман тут же подбежал к хозяину. — Пошли, не о чем с ним говорить.

— Я вас предупредил, — проговорил незнакомец в спину Забродову.

Двое парней, увидев, что Илларион идет к ним, не спеша отошли в сторону, не по дорожке, а прямо по траве.

«Может, стоит съездить ему по морде? — подумал Забродов, но тут же себе ответил. — Нет, пожалуй, он этого только и ждет».

Он еще с полчаса гулял по парку, никто ему больше не досаждал. Но интуиция подсказывала Забродову, что его в покое не оставят.

Начальник охраны олигарха Антон дождался, пока Забродов покинет парк, и только тогда махнул рукой Сэму и Питу, топтавшимся возле кустов.

— Он, — указал Антон рукой в спину удаляющемуся Забродову, — все понял, но ни с чем не согласился. Сэм хмыкнул и поинтересовался:

— Его убрать?

— Нельзя, — отвечал Антон, — пока еще он не дошел до этой ступени. Его нужно убедить. Пит тут же улыбнулся.

— Хозяева иногда любят собак больше, чем собственных детей.

Антон взглянул на часы.

— Придется действовать. Скоро он вернется в квартиру, но его выманят из дома. Держи, — он отдал Сэму две пачки долларов и расклеенный почтовый конверт, в котором было что-то потолще обычного письма.

— Понятно, — усмехнулся Сэм.

— На все про все у вас полчаса.

— Этого хватит с лихвой, — ответил охранник.

И двое молодых людей из охраны олигарха Галкина неторопливо двинулись по тротуару, стараясь не терять из виду Забродова.

— Чего он тебе дал? — спросил Пит.

— То же, что и в прошлый раз.

— В прошлый раз, — задумался Пит, — он, по-моему, давал патроны.

— Не все ли тебе равно? — ответил напарник.

Забродов, как только вошел во двор, сразу же увидел чужую машину с милицейским номером. Двор был спокойным, милиция здесь появлялась редко. За рулем сидел молодой человек лет двадцати пяти, которого, казалось, совсем не интересует то, что происходит вокруг. Он читал, устроив папку с бумагами на руле.

Когда Илларион уже зашел в подъезд и чуть повернулся, чтобы прикрыть дверь, то поймал в зеркальце заднего вида машины пристальный взгляд молодого мужчины.

«Или я стал слишком подозрительным, — подумал Забродов, — или они все сошли с ума».

Пес так же радостно, как и час тому назад сбегал с лестницы, теперь мчался наверх.

— Наглое ты животное, — бормотал Забродов, — считаешь, что я тоже должен мчаться вприпрыжку, если тебе этого хочется? Вот уж, не получится!

Дверь на третьем этаже была открыта. Полковник-пенсионер стоял на площадке в домашних тапочках, в старом трико и начищал латунную табличку на двери квартиры. Выглядела она достаточно старомодно, словно пришла еще из тридцатых-сороковых годов. Но на самом деле, табличке было десять лет от роду, ее подарили полковнику сослуживцы, когда тот уходил на пенсию.

Фамилию, имя и отчество гравер исполнил по кальке, нарисованной штабным писарем, с завитками, петельками и прочими каллиграфическими излишествами. Тогда полковник, особо не подумав, в радостном угаре привинтил табличку на дверь, чтобы порадовать друзей, и теперь ему приходилось раз в месяц начищать ее до зеркального блеска, отвинчивать рука не поднималась. Любопытный доберман просочился между полковником и дверным косяком в квартиру, сделал круг по гостиной и негромко тявкнул.

— Пошел вон! — закричал полковник и попытался топнуть. Но мягкий тапок погасил звук. — Что вы себе позволяете! — набросился сосед на Забродова. Мало того, что пса завели, не спросившись, так еще и без поводка его водите!

— Извините, он квартиру перепутал, — Забродов, сжав кулак, погрозил псу. Тот, даже не устыдившись, гордо прошествовал назад на площадку, не преминув потереться о полковничью ногу.

— У меня аллергия от шерсти, — сосед был настроен на скандал.

Но Забродов умел выпутываться из всяких ситуаций. Он улыбнулся соседу:

— Извините, всякое случается. Больше не повторится.

— Псы поганые! Собаки, кобели, суки… — бурчал полковник, натирая табличку суконной тряпкой, смазанной полировочной пастой.

— Еще одна такая выходка, — прошептал Забродов, обращаясь к доберману, — и я заставлю тебя заниматься арабским языком.

Он впустил пса в квартиру. Сам зашел следом. Илларион лишь успел помыть руки, как раздался звонок в дверь.

«Неужели сосед пришел ругаться?» — с тоской подумал он.

Любого незнакомца Илларион готов был спустить с лестницы, но соседи категория особая, с ними ссориться не приходится, даже если очень хочется, приходится терпеть. Забродов отворил дверь, приготовив на лице сочувствующую гримасу. Но произошло то, что случалось крайне редко: Илларион ошибся. Перед ним стоял тот самый молодой человек, который сидел в «опеле» с милицейским номером.

— Здравствуйте, — казенно проговорил гость.

— Да, — во взгляде Забродова не было даже намека на радость.

— Извините, я — следователь, — молодой человек распахнул удостоверение и довольно быстро, с громким щелчком сомкнул твердую картонную обложку, — веду дело о происшествии на шоссе, ведущем в Шереметьево.

— Да…

— Разрешите войти?

Илларион, немного поколебавшись, пропустил гостя.

— Обувь не снимайте, — бросил он, заметив, что следователь раздумывает, не сбросить ли ботинки. Квартира сияла чистотой. — Проходите в гостиную, Илларион еще находился под впечатлением беседы с неизвестным в парке.

Если бы он знал, с кем ему пришлось говорить, то сразу бы увязал теперешний визит с предыдущим разговором в парке.

Пока же он только подумал: «Такая оперативность подозрительна».

— Садитесь, — Забродов сел напротив следователя и приготовился слушать. Он использовал один из своих любимых приемов — лучше поменьше говорить самому, и тогда собеседнику приходиться выкладывать больше, чем тому хотелось бы. — Да, я слушаю.

— Вы были свидетелем дорожно-транспортного происшествия на шоссе вчера?

— Да.

— Хотя свидетелем вас можно назвать только условно. Ведь самого момента наезда вы не видели? Забродов кивнул:

— Какие-нибудь проблемы?

— Вы даже не поверите, какие странные вещи иногда случаются! — всплеснул руками следователь. — Мой коллега ночью не правильно оформил ваши показания, а наша работа не терпит неточностей. Вот и получается, что придется оформлять ваши показания снова.

— По-моему, все было в порядке.

— Мне тоже так показалось, но он перепутал дату, поспешил поставить завтрашнее число. Еще не было двенадцати ночи. Да вы сами понимаете. К току же существует несколько неточностей.

— Каких именно?

— Чисто профессиональные тонкости, — улыбнулся следователь, — и, к сожалению, их можно соблюсти только в управлении. Дело на особом контроле в прокуратуре, и лучше, если мы сделаем все официально. Я передаю вам повестку. Я вас завезу к себе на службу и привезу обратно.

Было чему удивляться. Обычно следователи любезностью не отличаются, и о том, чтобы возить свидетелей на своей машине речи не идет.

— Еще мы проведем опознание. Ведь вы указывали, что видели мужчину, сидевшего за рулем джипа?

— Да. Чувствую, мне придется поехать с вами.

— Спасибо, вы мне очень поможете.

Забродову не нравилась суетливость следователя, слащавость в его словах. Любезности звучали одинаково неприятно как от него, так и от незнакомца в парке. Оба этих человека были слеплены будто бы из одного теста.

Забродов захлопнул дверь и вместе со следователем спустился во двор.

— Это не займет много времени. Несколько формальностей, и вы снова дома.

— Я вас не тороплю. Машина выехала за ворота.

Глава 11

Сэм и Пит сидели за столиком в кафе возле самого окна.

— Уехали и мент и Забродов, — Сэм глотком допил кофе и забросил в рот оставшуюся половину бутерброда.

— Вот так всегда, — недовольно бросил Пит, — толком поесть не дадут.

— Ты уже обедал.

Мужчины торопливо встали из-за стола и направились в арку. Сэм про себя отметил, что во дворе никого нет, если не считать котенка, сидящего у колеса «лэндровера».

— Это его машина? — почти не шевеля губами, спросил Пит.

— Да.

— Стильный мужик, — охранники обменялись этими фразами на ходу Сэм даже не попытался отгадать код замка, вытащил из кармана пластиковую карточку и сунул ее в щель между половинками двери. Карточка отодвинула ригель замка, и мужчины прошли в подъезд.

— Ловко ты управился, — прошептал Пит, — мне такая конструкция попадается впервые.

— Мне тоже, — ухмыльнулся Сэм.

— Шикарный дом, — тихо говорил Пит, — я бы сам не отказался жить здесь.

— Рылом не вышел, — огрызнулся Сэм.

— Кто он — этот мужик, к которому мы идем, если квартирку в таком доме имеет?

— Понятия не имею, но с виду мужик тертый.

— Староват для супермена, — заметил Пит. Охранники, не сговариваясь, улыбнулись, увидев ярко начищенную табличку на двери отставного полковника.

— Не хрен людям делать!

— Чтобы по несколько раз взбираться на такую высоту, надо железное здоровье иметь, — сказал Сэм, разглядывая уже дверь в квартиру Забродова.

Пит присел на корточки и стал изучать ключевую щель замка.

— Эту дверь твоей карточкой не откроешь, тут трехсторонний ригель.

И тут за дверью послышались звуки. Пит слегка от прянул от двери, а Сэм инстинктивно запустил руку под куртку, сжал рукоять пистолета.

— Нам сказали, что он живет один, — прошептал Пит. — Собака, — беззвучно напомнил Сэм.

И точно, за дверью послышалось царапанье когтей по двери, а затем недовольное урчание.

— Не обращай внимания, — проговорил Сэм. Пит, успокоившись, что за дверью не человек, достал из кармана футляр с отмычками, напоминающий готовальню профессионального чертежника. В ней имелось пять приспособлений по типу замков. Тонкая пластинка скользнула в щель для ключа. Пит стал подводить стержень за стержнем, прислушиваясь к щелчкам. Доберман, почувствовав, что кто-то ковыряется в замке, громко залаял, зло и грозно.

— Твою мать, — выругался Сэм, — и пасть ему не заткнешь!

Пару раз Пит ошибся, нервничал. Пес ощутимо ударял лапами в дверь, и тонкая работа не ладилась. Лай добермана гулким эхом носился в подъезде. Двумя этажами ниже открылась дверь. Сэм присел, чтобы его не было видно снизу.

— Собаку завели, так следите за ней! — крикнул отставной полковник в лестничный пролет.

Прислушался, возымел ли действие его крик. Пес продолжал лаять.

— Покоя нету! — вновь раздался крик, и дверь с силой захлопнулась.

— Кажется, нам повезло, — проговорил Пит, — дверь он закрыл всего на один замок.

— Зачем закрывать на два, — усмехнулся Сэм, — если уходишь ненадолго?

Пит осторожно провернул сердцевину замка. В глубине двери что-то щелкнуло, и стальное полотно чуть заметно дрогнуло. Доберман надрывался от лая.

— Осталось повернуть ручку, — хитро улыбнувшись, сказал Пит и отступил в сторону, предоставляя сделать это Сэму.

— Пса боишься?

— А ты, можно подумать, нет?

И тут случилось то, к чему не были готовы ни Сэм, ни Пит. Смышленый доберман ударил лапой по ручке двери, и та открылась. Пес выскочил на площадку. Трусливые собаки сперва пугают противника, принимают стойку, рычат, скалят зубы, а смелые бросаются тут же, без предупреждения.

Доберман моментально вцепился зубами в лодыжку Питу, хоть тот и стоял подальше. Пит беззвучно взвыл и ударил пса кулаком в голову. Сэм попятился к перилам. Доберман все сильнее сжимал челюсти. Сэм вытащил пистолет и принялся лихорадочно наворачивать на него глушитель.

— Быстрее же! — хрипел Пит. — Он мне ногу отгрызет!

Доберман, увидев нацеленное на него оружие, отпустил Пита и готов был уже прыгнуть, чтобы вцепиться Сэму в горло, но тут прозвучал тихий, как хлопок ладонями, выстрел. Пуля вошла собаке в череп. Доберман дернулся, обмяк и завалился на бок. Дым тонкой струйкой стекал из массивного глушителя.

Пит шепотом ругался матом, пытаясь закрутить кровоточащую лодыжку большим носовым платком.

— Скорее! — прошептал Сэм и, ухватив еще дергающегося пса за задние лапы, заволок его в квартиру, втолкнул туда Пита и захлопнул дверь. — Сухожилия не порвал?

Пит осторожно шевелил ступней, морщился от боли.

— Нет, сухожилия целы и кость тоже. Кожу порвал, урод! — и он пнул ботинком неподвижно лежавшего на паркете добермана.

Заковылял по коридору, пытаясь понять, где здесь ванная. Рванул на себя дверь, схватил белое махровое полотенце и туго закрутил им ногу. Одернул окровавленную изодранную штанину.

— Теперь ты в порядке?

— Более-менее, — огрызнулся Пит, протирая ручку двери ванной, за которую только что брался голой рукой.

Сэм надел белые нитяные перчатки, прошел в гостиную. Бросил на журнальный стол возле телефонного аппарата две пачки долларов. Вернулся в коридор. Взгляд его скользил по корешкам книг.

Наконец, недобрая ухмылка заиграла на его губах. Верхнюю полку под самым потолком занимали подшивки толстых журналов, собранные по годам. Сразу было видно, что хозяин не часто вспоминает о них.

— Придержи стремянку, — Сэм вскарабкался по самодельной деревянной стремянке под самый потолок и двумя руками аккуратно вытащил подшивку журналов, стараясь не изодрать пересохшие, пожелтевшие обложки.

Прежде, чем поставить полученный от Антона распечатанный почтовый конверт на полку, он заглянул вовнутрь, чтобы убедиться, на месте ли содержимое. Небольшой запаянный пластиковый пакетик с белым порошком оказался на месте. Конверт стал к самой стенке, подшивка журналов закрыла его. Сэм подравнял журналы.

— Скорее, у меня уже нога немеет! — предупредил Пит.

— Порядок, — Сэм быстро спустился и сам поставил стремянку в угол, точно так же, как она стояла раньше. — Уходим!

— Невезуха у меня сегодня.

— Посмотри внимательнее, нет ли на паркете твоей крови.

Пит перешагнул через лежащего пса.

— Ерунда, у собак и у людей кровь одного цвета! Мужчины вышли на площадку. Пит тронул Сэма за локоть:

— Ты не забыл?

— Что?

— Гильзу подобрать.

У Сэма холодок прошелся внутри, никогда раньше о таких вещах он не забывал. Теперь же проклятый пес выбил его из колеи.

Пит сидел на корточках и вытирал с метлахской плитки бумажной салфеткой капли своей крови.

— Куда же она закатилась? — Сэм шепотом матерился, ползая по площадке.

— Здесь должна быть. Если бы ее в пролет бросило, мы бы звон услышали.

Наконец, Сэм отыскал гильзу возле керамического плинтуса, бросил ее в карман. Пит ступал тяжело, опираясь правой рукой на перила. Проходя мимо двери с сияющей латунной табличкой, охранники слышали, как все еще ругается отставной полковник.

— Что бы ты сдох! — кричал он в адрес добермана, даже не подозревая, как близки его слова к правде.

Оказавшись на улице, Пит, превозмогая боль, пошел ровно.

— По-моему, ты даже слишком стараешься, — прошептал Сэм.

— Как это?

— Припадаешь на здоровую ногу.

— Шутки у тебя дурацкие!

Оказавшись в арке, Пит тихо застонал и обернулся. Смерил взглядом «лэндровер», стоявший во дворе.

— По-моему, теперь он поймет, — сказал Сэм.

— У меня такое чувство, что нам еще придется сюда вернуться, — ответил Пит.

Свое обещание следователь не сдержал. Хоть он и божился, что завезет Забродова к самому дому, но в последний момент извинился, сославшись на срочные дела. Илларион особо и не стремился оставаться с ним в одной компании. Разговор получился тягостный и не совсем предметный.

Илларион почувствовал, что следователь все время ходит вокруг да около, не говоря ничего толкового. Люди в парке хотя бы предлагали деньги, с теми было ясно. Следователь же постоянно намекал на какие-то обстоятельства, которые надо прояснить, уточнить — ссылался на то, что дело было вечером, разглядеть человека в машине Забродову было довольно проблематично, а тем более, его опознать, и что любой мало-мальски опытный адвокат разобьет эту теорию в пух и прах, и предъявить веские объяснения будет чрезвычайно трудно.

Забродов же избрал прямую линию поведения, он уже в который раз повторил с мрачной улыбкой:

— Все, что знал, я уже сказал. Зрительная память у меня отличная, за каждое свое слово я отвечаю. И мне, поверьте, не больше, чем вам, хочется засудить невиновного человека.

— Но вы еще подумайте. Мы и других свидетелей опрашиваем, в общем, работаем. Вы надолго из города не исчезайте.

— Я и не собираюсь. Могу дать, если хотите, подписку.

— Нет, нет, что вы, это ни к чему! Я даже не уверен, понадобятся ли ваши показания, ведь есть и другие, более важные свидетели.

— Вы хотели сказать, более надежные? — вновь мрачно усмехнулся Забродов.

— Можно сказать и так, — констатировал следователь.

По его лицу и по поведению Иллариону было понятно, следователь будет рад, если Забродов вообще исчезнет и растворится, как дымок от сигареты.

Иллариону Забродову после беседы со следователем, которую и допросом назвать было нельзя, довелось возвращаться домой пешком.

Инструктор в который раз поймал себя на том, что отвык ходить по городу пешком. А в самостоятельном передвижении есть своя прелесть. Можно зайти в любой магазин, в любое кафе, можно остановиться, проводить взглядом симпатичную девушку, посмотреть на двух любопытных старух, кормящих голубей черствым батоном, и даже подать милостыню неизвестно откуда появившемуся на дороге попрошайке.

Забродов прекрасно понимал, что это цыган, а не кавказский беженец, чей дом сожжен бандитами или федералами, цыган об этом тактично старался не говорить, но все равно Забродов дал ему монету, положив на грязную ладонь с черными ногтями.

«Я ему дал не потому, что он беженец, а потому, что он неплохой актер, умеющий себя подать», — нашел он оправдание своему поступку.

Улицы выглядели на удивление чистыми и ухоженными. Забродов поймал себя на мысли, что витрины оформляются по-новому чаще, чем он переставляет мебель в своей квартире. Там, где когда-то был гастроном, почему-то появляется кафе, а где маленький книжный магазин — теперь бар. Табачный киоск вдруг начал торговать алкогольными напитками, а вино-водочный магазин превратился в уютный ресторанчик.

Наконец, появилась знакомая арка с двумя майоликовыми амурами.

Забродов взглянул на окна своей квартиры: «Интересно, услышал бы меня пес, если бы я свистнул?»

Илларион специально для этого перешел на другую сторону улицы, и, лихо заложив два пальца в рот, издал пронзительный свист. От него шарахнулись прохожие.

Забродов извинился:

— Пса зову, — объяснил он насмерть перепуганному пенсионеру с длинным зонтиком, снабженным бамбуковой ручкой.

— Какого еще пса? — пожал плечами дедушка и, постукивая зонтиком по асфальту, быстро засеменил прочь.

«Скорее всего, не слышит. А может, спит? Залег в мое кресло, положил голову на лапы, а когда услышит меня на лестнице, тут же переберется на коврик. Но меня он не проведет, приду и сразу проверю. Положу ладонь — если кресло теплое и на нем есть мелкая шерсть, значит, лежал. Наказывать не стану, он и так все поймет».

«Лэндровер» стоял во дворе на своем законном месте.

У подъезда в спортивных штанах с почти генеральскими лампасами, с сигаретой в углу рта топтался отставной полковник, нервно матерясь, и время от времени топая ногой в изношенном шлепанце.

— Добрый день! — поприветствовал соседа с третьего этажа Илларион.

— Какой он на хрен добрый! Опять замок сломался! Забродов не стал разочаровывать соседа:

— Неужели?

— Черт бы их всех подрал!

— Иногда он сам налаживается. Вот видите? — Илларион вытащил свой электронный ключ.

В недрах металлического дверного полотна что-то прожужжало, а затем хрустнуло. Илларион потянул за ручку, дверь открылась.

— Попробуйте еще разок.

На этот раз Илларион воспользовался кодом, и опять дверь покорилась.

— Как вы это делаете?

— Все очень просто.

— Пес ваш, кстати, лаял, разбудил меня. Да так громко, словно на него кто-то напал.

— Серьезно?

— Да-да, — сказал сосед, разглядывая цифры кодового замка.

— Что-то здесь не так. Может, кот под дверью ходил, на чердак пробирался?

Илларион быстро поднялся наверх. Уже на втором этаже в душе появились смутные подозрения. Когда же он поднялся на четвертый и не услышал лай своего добермана, то убедился в своих предположениях.

«Что-то стряслось!»

Он остановился перед дверью. Затем присел на корточки и увидел царапины на цилиндре замка. Одна царапина поблескивала. И тут, втянув воздух, он уловил еле различимый, но до боли знакомый запах сожженного пороха.

Забродов весь подобрался, бесшумно извлек из кармана ключи. Резко открыл дверь, прижался к стене. Его пес с простреленной головой лежал в луже темной крови почти у самого порога. Илларион опять втянул воздух. В квартире порохом не пахло.

«Значит, стреляли с площадки!»

Было ясно, пес мертв. Илларион осмотрел площадку, гильзы нигде не было. Затем аккуратно переступил порог, боясь вступить в темную загустевшую кровь, аккуратно прикрыл дверь. На журнальном столике лежали две пачки долларов, перетянутые цветной резинкой, те самые, которые ему предлагали в парке.

«Уроды!» — подумал Забродов.

И тут телефон ожил.

— Ну, как тебе? — даже не дождавшись вопроса, осведомился звонивший.

Телефон, конечно, слегка искажал голос, но эту интонацию Забродов запомнил хорошо — так говорил незнакомец в парке, стоя с ним на аллейке. Илларион вспомнил его взгляд, брошенный на добермана.

— Я же говорил тебе, согласиться все равно придется, и лучше сделать это раньше, меньше будет жертв. Деньги ты уже взял, — голос звучал насмешливо.

— Эти деньги я засуну-таки тебе в задницу, — абсолютно спокойно произнес Илларион, понимая, что нельзя сейчас нервничать, что нервозность — признак слабости. Боятся уверенных в себе и невозмутимых людей.

— Тебе не жаль пса?

— Мне его жаль в тысячу раз больше, чем таких уродов, как ты! Запомни это, мы с тобой еще встретимся.

— Лучше тебе со мной не встречаться, — так же спокойно, как Забродов, произнес незнакомец. — Я тебе все объяснил, ты знаешь, что делать. И если будешь артачиться, не послушаешься умных людей, то жди новых неприятностей. Тебя самого пока еще не трогали. А если ты так любишь животных, то заведи себе другого пса, этих денег тебе хватит с лихвой.

И тут же связь оборвалась. Все время разговора Забродов смотрел на определитель номера, но тот так и не выдал цифру. Звонили по телефону с прерывателем.

Илларион стоял минут пять неподвижно Но это было не оцепенение. Его глаза медленно скользили по комнате, отыскивая малейшее несоответствие тому, к чему привык сам хозяин. Все находилось на своих местах, лишь только ворс на ковре лег в другую сторону — это подходил к столику человек, положивший туда деньги.

Илларион заглянул под ковер. Он понимал, если его предупредили о неприятностях, то не стали оставлять их источник на виду. Беда с доберманом уже случилась, деньги положили на стол, значит, они были в квартире достаточно долго.

«В комнате ничего не трогали, — отметил про себя Забродов, — лишь положили деньги и вышли вон».

Настала очередь прихожей. Забродов включил все лампочки, какие только там были, взял в руки переноску и принялся ею освещать стеллажи — полку за полкой, присматриваясь к тонкому слою пыли, к тому, как там стоят книги. Он добрался до самого конца, где стояла стремянка. Сам он на нее никогда в ботинках не лазал, лишь босиком или в домашних тапочках. Теперь же отчетливо виднелась полоска от черной резины на одной из ступенек.

«Наверху! — подумал Илларион, и яркий свет переносной лампы тут же ударил в верхние полки. — Вот тут».

Он расставил стремянку и вскарабкался к самому потолку. Возле связки журналов «Новый мир» за 1988 год пыли на полке практически не было, хотя подшивку ставили назад очень аккуратно — так, что она ни на миллиметр не выступала, ни западала.

«Вы, конечно, ребята хитрые, но не очень, — Забродов вытащил подшивку, со мной ваш номер не прошел».

Возле стены стоял незапечатанный почтовый конверт, в котором что-то было Илларион аккуратно взял его двумя пальцами, уже догадываясь, что в середине. И не ошибся: на верхнюю ступеньку стремянки выпал запаянный пластиковый пакетик с белым порошком.

«Героин. Тяжелый наркотик. Серьезно вы за меня взялись! Это уже тенденция, второй раз героин за последние дни».

Забродов спустился, держа в пальцах целлофановый пакетик с героином. Он выдвинул нижний ящик стеллажа, где лежали давно просроченные черно-белые пленки и реактивы. Он взял пакетик проявителя, по виду почти такой же, как подброшенный, положил его в конверт, легко забрался на стремянку и водворил пакет с проявителем на место изъятого. Героин же спустил в унитаз, разорвав пакетик, тщательно смыл.

«Вот теперь порядок».

Еще минут сорок Забродов осматривал свою квартиру, пытаясь найти хоть что-нибудь подозрительное. Но все было неизменно, хотя пару деталей вызвали подозрения. Но Забродов тут же определил — это следы деятельности покойного добермана. А вот в ванной его ждал сюрприз — пропало полотенце.

«Значит, успел-таки цапнуть зубами, — понял Илларион и с благодарностью взглянул на бездыханное тело пса. — Ты был верным другом, жаль, что наше знакомство оказалось таким коротким. Я спас тебе жизнь, но, наверное, такова твоя судьба — погибнуть от пули. И, судя по всему, погиб ты геройски, свою жизнь просто так не отдал и квартиру защищал до последнего. Ладно, ты достоин похорон по первому разряду, как настоящий военный».

Илларион нашел черный целлофановый мешок, спрятал в него мертвого пса, тщательно вымыл кровь. Половую тряпку спрятал в пакет для мусора. А через десять минут он уже открывал заднюю дверцу автомобиля и бережно укладывал мешок с телом верного пса на заднее сиденье. Саперную лопату Забродов всегда возил с собой.

Первая ярость уже прошла. Пока Иллариону было известно совсем немного его враги безжалостны и имеют деньги. Торговцев наркотиков он отмел почти сразу. Если у тех не хватало денег на покупку машины, не стали бы они подбрасывать двадцать тысяч, да и пытаться скомпрометировать его наркотиками. Значит, это другие люди, скорее всего, это связано с дорожно-транспортным происшествием. Явно не о себе беспокоился мужик в черном плаще, предлагая деньги.

«Но ничего. Сейчас надо похоронить пса. Ко мне должны нагрянуть гости, ведь не просто так на книжном стеллаже спрятали героин. Если я буду артачиться и делать опасные с их точки зрения заявления, то у меня в квартире сотрудники правоохранительных органов найдут наркотик. И тогда мне придется туго».

— Найдут, как же! — ухмыльнулся Забродов. — Уже, кроме проявителя, ничего не найдут.

Когда Забродов выехал за Кольцевую и свернул на лесную дорогу, он уже знал, что сделает. И если бы кто-нибудь увидел со стороны то, чем занимался Илларион Забродов, он не без оснований заподозрил бы мужчину в каких-то кровожадных помыслах. Забродов извлек пулю из головы добермана. Его руки были перепачканы кровью. Илларион вытер их, выкопал яму, опустил туда пса. Быстро забросал землей, заложил сверху дерном и разбросал остатки песка — так, что после первого же дождя место отыскать будет невозможно.

Пуля была выпущена из пистолета, маленькая, аккуратная. Ее Илларион положил в бумажник, в отделение, где хранится мелочь.

«Завезу ее Мещерякову, пусть баллисты дадут точный ответ, из какого пистолета убит мой пес. Вполне может оказаться, что за пистолетом есть еще что-нибудь, и тогда у меня появится информация к размышлению».

* * *

Уже смеркалось. Наступил тот момент, когда в квартире становилось темнее, чем на улице. Окна сделались ультрамариновыми, но свет Забродов не зажигал. Мещеряков сидел напротив хозяина в глубоком кресле. На журнальном столике стояли две бутылки виски и нехитрая закуска. В массивной пепельнице рядом с Мещеряковым уже покоилось несколько сложенных в рядок окурков. Окурки напоминали патроны. Илларион Забродов за вечер еще не выкурил ни единой сигареты, хотя курить хотелось. Он сдерживал себя усилием воли. Да и выпили мужчины не много.

— Я одного не пойму, — продолжал Мещеряков, — какого черта ты не вызвал милицию, похоронил пса, убрал кровь? Теперь ничего не докажешь. Есть только вот эта пулька, — он повертел в пальцах маленький пластиковый пакет, аккуратно запаянный.

О наркотиках Забродов Мещерякову ничего не сказал. Чем был полезен разговор с полковником ГРУ Мещеряковым, об интеллектуальных способностях которого Забродов был не очень высокого мнения? Польза была в том, что полковника Мещерякова Илларион использовал, как лакмусовую бумажку, обкатывая на нем свои идеи, проверяя их верность и точность. По уровню образования и сообразительности Мещеряков был таким же, как остальные полковники, в том числе и милицейские.

— У меня была такая мысль, она появилась и тут же угасла. Ты сообразил, Андрей, кто меня вытащил из квартиры?

— Следователь, — уверенно произнес Мещеряков.

— Правильно, — подтвердил Забродов.

— Может, это фальшивый следователь? Забродов расхохотался, как над детской шуткой.

— И кабинет у него ненастоящий, и мебель арендованная, и табличка на двери сделана наспех к моему приходу? Пришел и арендовал кабинет в МУРе на одни сутки, как тебе такая теория?

Мещеряков даже поперхнулся:

— Ты его видел, тебе и судить.

— Вот я и сужу. Следователь он настоящий, и ему, кстати, все известно, свидетели, детали. Он специально держал меня полчаса в коридоре и битый час в кабинете, хотя все решалось за пять-десять минут.

— Так ты предполагаешь, что следователь в сговоре с бандитами?

— Почему, Андрей, ты решил, что они бандиты?

— Кто же тогда? Пса застрелили… Кстати, славный был пес, я уже стал подумывать, не завести ли мне такую псину.

— У тебя все впереди. Отправят в отставку, и заведешь.

— Да уж, — произнес Мещеряков.

— Насчет сговора — это ты верно заметил, без тебя я бы не догадался.

— Вот видишь, как полезно иногда со мной разговаривать! Кстати, если тебе надо, Илларион, я могу справки в МВД навести. У меня есть там свои люди.

— Что, служили вместе?

— Нет, учились.

— Да, мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, — сказал Забродов, наливая в стаканы виски и бросая в них лед.

— Чего же, в конце концов, они от тебя хотят?

— Хотят, чтобы я исчез.

— Так может, лучше исчезнуть? — произнес полковник Мещеряков.

— Ты, Андрей, когда-нибудь видел перепуганного Забродова?

— Нет, не видел, — сказал Мещеряков. — За