/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Слепой

Слепой против маньяка

Андрей Воронин

В романе А. Воронина «Слепой против маньяка» читатель вновь встретится с Глебом Сиверовым по кличке «Слепой». У Глеба новое задание: необходимо добыть документы государственной важности.

Добыв документы, Сиверов становится объектом настоящей охоты. По указке ФСБ фотография Сиверова публикуется в газете как портрет кровавого маньяка, насилующего и убивающего несовершеннолетних девочек. Кажется, западня захлопнулась…


ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-01 OCR Leo's library EDA1DABC-E3E8-4FFA-B2A6-D39D0FCFA3AC 1.0 Андрей Воронин. Слепой против маньяка Современный литератор Мн. 2003 985-456-220-0

Андрей ВОРОНИН

СЛЕПОЙ ПРОТИВ МАНЬЯКА

Глава 1

Моросил надоедливый мелкий осенний дождь. Катя Фролова с большим пестрым зонтиком в руках спешила по улице. Она хотела как можно скорее попасть к ресторану «Валдай». Вчера ей не повезло, а вот сегодня она надеялась, что все сложится как обычно. Ее кто-нибудь снимет, и она заработает. Подруга, на которую она рассчитывала, сослалась на насморк и отказалась идти.

Сегодня была суббота, занятия закончились раньше, что было на руку Кате. Родители уехали на дачу копать картошку и снимать яблоки, так что Катя Фролова, ученица восьмого класса гимназии с английским уклоном, была предоставлена сама себе.

Она бросила портфель и долго, как опытная женщина, прихорашивалась перед зеркалом, выставив на полочку всю косметику матери. В душе она проклинала свою подругу, высоченную Зойку, обзывала ее всякими словами. Для верности она перезвонила ей.

– Так ты идешь или нет? – строго спросила Катя.

– Я не могу. Ты же понимаешь… Слышишь, как я разговариваю?

Действительно, Зойка разговаривала гнусаво.

– А тебя там никто и не просит говорить.

– Знаешь, Катька, я боюсь заболеть. Да меня и мать не пускает.

– А ты скажи, что идешь ко мне слушать музыку и заниматься английским.

– Она не поверит и уж точно не отпустит.

– А ты что, забыла, что должна мне полтинник?

– Да помню, Катька, помню. Вот оклемаюсь, насморк пройдет, заработаю и отдам.

– Смотри, подруга, счетчик включен, – по-взрослому сказала Катя и добавила:

– Слышишь, он уже начинает щелкать? – она постучала ногтем по микрофону трубки.

Зойка захихикала.

– Досмеешься у меня, дылда. Это тебе не в подъездах с азербайджанцами трахаться. Полтинник – деньги немалые. Так что в среду чтобы приготовила!

– Ладно, ладно, Катька, не нервничай. Ты же знаешь, я всегда отдаю. А куда ты пойдешь? – на всякий случай спросила Зойка.

– А ты что, собираешься прийти?

– Не знаю, может… – замялась Зойка.

– Я буду возле «Валдая». Подскакивай, вдвоем сподручнее ведь работать.

– Ладно, видно будет, – прогнусавила Зойка и повесила трубку.

«Вот сучка! Грудь третьего размера, а она работать не хочет. Ну ладно, я с ней разберусь!»

Катя натянула на майку кожаную косуху, одернула. коротенькую юбочку, сунула ноги в ботинки, выбежала на кухню и глянула в окно. По стеклу струились капли дождя, перечеркивая пейзаж.

– Только этого мне не хватало, – буркнула Катя, – еще простыну – буду гнусавить, как Зойка.

Она открыла свою сумку, слишком большую для ее маленькой хрупкой фигурки, заглянула внутрь. Салфетки, косметика, несколько пестрых пачек презервативов и газовый баллончик, который она вытащила у своей матери из плаща…

Полностью экипировавшись, взглянув перед выходом в зеркало, Катя осталась вполне довольна своим видом. Единственное, чего у нее не было, это денег. А она любила, несмотря на свои тринадцать с половиной лет, чтобы у нее в кармане всегда были деньги.

И вот сейчас, когда она аккуратно обходила лужи, единственным утешением для нее было то, что насморк – не сифилис. В свои тринадцать лет Катя Фролова умела делать очень многое, и в классе она слыла едва ли не самой крутой. Вот уже год, как у нее почти всегда водились деньги. Ей не повезло: в одиннадцать лет ее изнасиловали на чердаке два старшеклассника – Витька и Колька. К тому же сделали это неумело… Но все обошлось.

А затем Катя поняла, что это ей нравится. А потом она поняла и другое: мужчинам это тоже нравится и они готовы платить за это деньги, и деньги немалые, по ее понятиям.

И Катя Фролова, почти отличница, занялась выгодным промыслом. Она пополнила ряды представительниц древнейшей профессии, хотя себя проституткой Катя не считала. Зарабатывала она себе не на жизнь, а на удовольствия. Мать, наверное, кое о чем догадывалась, но Катя умело врала. Она говорила, что занимается переводами, репетиторством и иногда водит туристов по Москве, показывая достопримечательности.

– Чертова погода! – бормотала Катя, пока шла до ресторана.

К сожалению, у нее не было денег даже на чашку кофе, и поэтому пришлось торчать у входа. Дождь все накрапывал. Становилось прохладно. Катя поеживалась.

Даже сигарет не на что купить!

И тут она увидела высокого парня в длинном светлом плаще, вышедшего на крыльцо и пытающегося закурить. Огонек от зажигалки все время задувало ветром.

Катя подошла к нему и приподняла свой пестрый зонт. Парень взглянул на нее и подмигнул. Катя подмигнула в ответ.

– Что, крошка, закурить хочешь?

– Не отказалась бы, – во весь рот улыбнулась Катя, показывая ровные белые зубы.

Парень протянул ей пачку «Мальборо». Катя вытащила одну сигарету и помедлила.

– Да бери еще. Вдруг, тебе долго придется торчать. Твой парень не пришел на свидание?

– Нет у меня никакого парня, – буркнула в ответ Катя и вытащила три сигареты.

Парень щелкнул зажигалкой, Катя затянулась.

– Ну ладно, крошка, мне пора, – парень взглянул на часы и, увидев медленно движущееся такси, махнул рукой.

«Вот черт, не повезло! Неплохой парень и, наверное, не жадный».

Такси приостановилось, парень открыл дверцу, придержал полу плаща, сел и через опущенное стекло помахал Кате. Девочка тоже махнула ему в ответ.

«А может, он еще вернется? Наверное, я ему понравилась. Интересный парень, но сильно смахивает на голубого».

Голубых Катя не любила. Они вызывали у нее холодное отвращение, как лягушки, змеи и пиявки. Но разговаривать с гомиками было интересно. Они, как правило, были образованными и остроумными, чего не скажешь о представителях солнечного Кавказа. Все их комплименты Катя знала наперед: «Дэвочка, повернись так», «стань так», «твоя попка как пэрсик». С представителями Кавказа Катя по возможности старалась не иметь дел. Но довольно часто на нее наезжали то осетины, то чеченцы,. пытаясь взять в оборот и получать с нее деньги. Поэтому Катя старалась менять места своей работы.

Смеркалось. Зажигались огни рекламы. Катя зябко ежилась.

«Наверное, день сегодня такой, наверное, звезды расположены неудачно», – она посмотрела на небо.

Но там не было видно не то что звезд, но даже облаков. Небо было ровным и серым, чуть подсвеченным заревом большого города. Проносились шикарные авто, останавливались такси. Роскошные парочки выходили из машин, направляясь в ресторан.

Катя бурчала им вслед:

– Раскормленные индюки! Козлы вонючие!

Ей иногда нравилось ругаться матом, особенно если было холодно и настроение было никудышным. Именно таким, как сейчас.

* * *

Григорий Синеглазов, сорокапятилетний мужчина с довольно длинными волосами, начинавшими седеть, развязал тесемки коричневой коленкоровой папки, положил ее себе на колени. Его глаза, под которыми были темные круги, сузились.

В кончиках пальцев появилась дрожь. Он раскрыл папку и одну за другой принялся вытаскивать большие глянцевые фотографии. Он раскладывал их на журнальном столике так, как раскладывают карты в пасьянсе. Менял местами, облизывал пересохшие губы и вздрагивал.

– Забавно… забавно… – шептал мужчина, – как же ты визжала! Как же ты хотела! Но потом ты хотела выскочить, и это тебе не удалось. Ключик-то от квартиры лежал у меня в брюках, а ты об этом не знала. Я поймал тебя у самой двери.

На фотографии было распластанное в ванной, исполосованное бритвой мертвое тело. Глаза вытаращены, язык вывалился, мокрые волосы прилипли к краю ванны.

– Люблю мелкие подробности, – проговорил мужчина и, подняв за уголок следующий снимок, поднес к глазам.

На этом снимке была окровавленная голова совсем молоденькой девушки, почти ребенка. Следующая фотография задрожала в пальцах Григория Синеглазова. В раковине умывальника лежала аккуратно обмытая отрезанная женская рука. Пальцы были выпрямлены, и рука с, колечком казалась фарфоровой. На запястье поблескивали часы. Снимок был настолько отчетлив, что мужчина мог видеть даже время, остановленное вспышкой фотолампы: два часа пятнадцать минут.

Григорий Синеглазов отлично помнил эту ночь. Он помнил девушку, почти подростка, он помнил, как она немного запинающимся голосом соврала, что ей уже восемнадцать лет. На самом же деле ей было не более четырнадцати, может быть, четырнадцать с половиной. Именно такой возраст больше всего возбуждал референта по экономическим вопросам, кандидата экономических наук Григория Синеглазова, разведенного шесть лет назад. Он быстро просматривал снимок за снимком. В уголках глаз собрались слезы.

– Какие вы все хорошенькие! – прошептал Синеглазов и судорожно вздохнул. – Какие вы хорошенькие! Как я вас всех люблю!

Все фотографии были ужасны. Они больше напоминали страницы патологоанатомического атласа, чем снимки, сделанные фотографом-любителем.

Руки, отделенные от туловища, вспоротые животы, вывалившиеся кишки, отрезанные груди, уши, разорванные рты, выколотые глаза. На обратной стороне каждого снимка были аккуратно проставлены дата и имя жертвы. Возможно, имена были не настоящие, но если жертва называлась Валей, Таней, Мариной, Григория это вполне устраивало. Его абсолютно не интересовало настоящее имя девчонки: Валя так Валя, Катя так Катя.

Просматривая снимки, Синеглазов возбуждался все больше и больше. И он понимал, что уже не сможет сегодня спать спокойно, что ему опять хочется крови, хочется наслаждения, хочется видеть наполненные ужасом глаза жертвы.

Он быстро собрал снимки, аккуратно сложил, завязал на бантик тесемки и спрятал коричневую коленкоровую папку в секретер, где лежали фотоаппараты.

Затем он взглянул на свое отражение:

– Ну что ж, Гриша, время пришло.

Он потуже затянул узел итальянского шелкового галстука с миниатюрными смешными машинками – такими, как их рисуют дети, сунул в карман пиджака пачку сигарет, накинул на плечи синее кашемировое пальто и, оставшись вполне довольным своим внешним видом, вертя на пальце ключи от машины, быстро сбежал вниз. Его серая «вольво», хоть и не новая, но все еще довольно привлекательная, поблескивала, вымытая дождем, прямо у подъезда на небольшой площадке. Кровавой капелькой мерцал огонек сигнализации.

«Хорошо бы сегодня найти какую-нибудь совсем молоденькую, но с большой грудью и худыми острыми коленками!»

Такая однажды попалась Григорию. Это было в прошлом году. Он снял девочку возле ресторана «Прага». Она назвалась Мариной. Этот фотоснимок хранился на самом дне папки, и Григорий Синеглазов любовался им только в самые торжественные моменты своей жизни.

– Все будет хорошо, – сказал он сам себе, вставляя ключ в замок зажигания и запуская двигатель.

Затем он щелкнул кнопкой магнитофона, и в кабине зазвучала мягкая, спокойная музыка. Это была запись Патрисии Каас, которая очень нравилась Синеглазову. Но не как женщина, а как певица. Ее песни не возбуждали Григория, а наоборот, приводили его в состояние равновесия и придавали уверенности в себе.

Дела в посреднической фирме «Гарант», где Синеглазов был не последним человеком, шли как нельзя лучше. За последние пару месяцев было совершено четыре крупные сделки, и в кармане кашемирового пальто в большом бумажнике из мягкой крокодиловой кожи лежало четыреста долларов. Остальные деньги он хранил, заложив в толстую книгу, предназначенную для психиатров.

Это была книга по сексуальным извращениям. Григорий иногда любил полистать страницы, при этом криво улыбаясь и причмокивая. Там были описаны такие ужасные случаи, до которых ему еще очень далеко. И еще Синеглазов очень любил вырезки из всевозможных газет. Несколько коричневых папок лежало в глубине секретера, заполненные вырезками из разных газет и журналов.

А вот тоненькая синяя папка была посвящена ему. В ней хранились фотографии его жертв, фотографии, напечатанные в газетах, показанные по телевидению. По сей день милиция и родственники безуспешно пытались отыскать без вести пропавших девочек.

Это была любимая папка Григория Синеглазова. И он время от времени тешил себя надеждой, что когда-нибудь она станет очень толстой, такой толстой, как коричневая. И все, что там будет, будет посвящено ему – Григорию Синеглазову, человеку, который мечтал стать хирургом.

Но родители решили по-другому и отдали Григория – конечно же, по большому блату – в престижный Плехановский институт. Григорий закончил его с отличием, хоть в душе люто ненавидел экономику. Но специалист он был отличный.

Сразу же после окончания его распределили в Госснаб, выдали сафьяновые корочки.

Но проработал там Григорий недолго. Началась перестройка, и всевозможные реформы уничтожили эту славную тихую организацию.

Григорий почти полгода был без работы. Попытался устроиться в один из коммерческих банков, но чуть не оказался за решеткой. Председатель банка и два его заместителя, уехав в отпуск за границу, так и не вернулись. Вместе с ними не вернулись и деньги вкладчиков. ФСБ, ФСК, налоговая инспекция очень долго мучили оставшихся сотрудников. Больше всех досаждали клиенты, но им Григорий радовался, ведь он проработал в банке всего лишь две недели и не был ни в чем замешан. Его оставили в покое.

Затем ему повезло. Он встретил одного из своих однокурсников по «Плешке». Тот процветал. Имел свою фирму и после бутылки джина с тоником предложил Григорию:

– Ты, Гришка, мужик сообразительный, а мне такие нужны. Замы у меня никудышные. Я их, скажу откровенно, держу лишь для того, чтобы в случае чего все свалить на них. Если хочешь, я возьму тебя референтом. Ответственности никакой, а дела проворачивать можно крутые. Ведь в основном мы работаем с наличкой.

Григорий попросил два дня на то, чтобы подумать. На третий день Синеглазов в строгом сером костюме уже был в офисе посреднической фирмы со звучным названием «Гарант». Что и кому гарантировала фирма, было не понятно. А самое главное, было не ясно, чем она может гарантировать… Но офис был шикарный.

Однокурсник усадил Григория в кожаное кресло, посмотрел ему в глаза.

– Ну что, Григорий, я тебя поздравляю. Теперь ты мой подчиненный. Вот тебе бумаги. Разберись с ними и подумай, что можно сделать. А вот на эту бумагу надо написать ответ, она – из налоговой инспекции. Но налоги, как ты понимаешь, мы платим исправно, и поэтому постарайся придать всему вид законности, чтобы ни одна сволочь не докопалась.

Григорий кивнул и занялся делом. Ему удалось представить дела фирмы так, будто она работает даже себе в убыток, занимаясь при этом благотворительностью направо и налево…

Уже через полгода Григорий Синеглазов смог купить себе квартиру на проспекте Мира. Квартира была неплохая – с большой кухней и двумя комнатами.

Одна была очень большая, а вторая очень маленькая. Но Григория это устраивало.

В маленькой он устроил фотолабораторию и спальню. А в большой была гостиная и полки с книгами. А главное – нашлось место и для родительского секретера со сложным замочком, с множеством полочек и выдвижных ящичков.

Поначалу на Синеглазова сотрудницы фирмы «Гарант» поглядывали довольно скептично. Но со временем он приоделся, приобрел автомобиль, хоть подержанный, но в хорошем состоянии. Это придало ему веса. Но как ни пытались женщины фирмы «Гарант» затащить его к себе в постель или попасть в постель к нему, это им не удавалось. И в офисе поползли противные сплетни, которые распускала любовница шефа, его секретарша Анжела.

Женщины вначале шепотом, потом довольно откровенно стали поговаривать, что Григорий Синеглазов импотент. Эти слухи были опровергнуты довольно скоро.

Как-то на одном из банкетов, когда все перепились, а шефу позвонила жена и он покинул праздник, Григорию представилась возможность – вернее, это была просьба шефа, уверенного в том, что Григорий Синеглазов импотент, – отвезти домой Анжелу. Григорий выполнил просьбу своего бывшего однокурсника, а теперь президента фирмы. Он отвез Анжелу домой в роскошную однокомнатную квартиру, купленную на деньги шефа, и там, в этой квартире, Григорий не ударил лицом в грязь. Он остался с Анжелой, и та призналась ему утром, что такого мужчины, как Григорий, она еще не знала. А мужчин на двадцатисемилетнем жизненном пути Анжелы попадалось немало.

Григорий тоже остался доволен.

И теперь, время от времени, когда шеф уезжал в командировки, Григорий наведывался к Анжеле. И та рассказывала ему, сладострастно постанывая и вздыхая, все секреты фирмы, а уж она-то их знала – шеф считал ее доверенным лицом.

Так что все у Григория складывалось наилучшим образом. А то, что он извращенец, или, как пишут в бульварной прессе – сексуальный маньяк, никто даже и не догадывался. Знали об этом только жертвы.

Но мертвые, как известно, молчат. А Григорий еще ни разу не отступил от своих правил – каждая жертва становилась трупом, над которым он долго и изощренно глумился, затем расчленял, ждал, пока сойдет кровь, тщательно мыл части тела, запаковывал их в целлофан, большой рулон которого он приобрел на рынке развозил в разные концы города и прятал.

И вот сейчас этот человек с горящим взглядом темно-серых глаз спокойно вел машину. Дворники смывали капли дождя, салон наполнял приятный голос Патрисии Каас. Григорий покачивался, уверенно поворачивая руль то вправо, то влево.

Жертвы он находил всегда в разных местах. Сейчас он выехал на Калининский проспект. Сердце ему подсказывало, что вскоре он найдет то, что ищет. Григорий внимательно смотрел по сторонам. Его глаз был наметан. Он сразу же отличал представительниц древнейшей профессии. Но далеко не каждая из них приходилась ему по вкусу: он искал подростков.

Наконец, он увидел пестрый зонтик, под которым дрожала Катя Фролова.

Серая «вольво» притормозила, уткнувшись правым колесом в бордюр. Боковое стекло медленно опустилось, прохладный влажный воздух ворвался в кабину. Вместе с воздухом салон заполнил шум улицы. Григорий сидел и смотрел на девочку в черной кожаной куртке, в коротенькой юбке, на ее худые коленки, на хрупкую фигурку.

Затем он подался к дверце и махнул рукой.

Катя сорвалась со своего места, как листок срывается с ветки. Но, не доходя до автомобиля несколько шагов, напустила на себя важный вид и попыталась унять озноб. Это ей удалось.

– Скучаем? – немного охрипшим голосом поинтересовался Григорий.

– А что, есть варианты? – ответила вопросом на вопрос девочка.

– Могу покатать, – осклабился в улыбке Григорий.

– Если недалеко, то можно, – кивнула Катя, подойдя уже к самой машине.

Ей не терпелось как можно скорее оказаться в теплом салоне. Голос Патрисии Каас манил, да и мужчина ей понравился. Сразу было видно, что серьезный и состоятельный. Но на всякий случай Катя проверила:

– Слушай, – девочка мгновенно перешла на «ты», – а деньги у тебя есть?

Потому что бесплатно я с дядями не катаюсь, – ребячливо пошутила ученица гимназии с английским уклоном.

Григорий понял, чего от него добиваются. Он сунул руку за пазуху, извлек роскошный бумажник и вытащил две бумажки по пятьдесят долларов.

– Надеюсь, этого тебе хватит, крошка?

– Этого, дядя, мне хватит.

– Тогда садись, поедем.

– А куда мы поедем?

– Ко мне.

– А тети там не будет?

– Там не будет никого, только ты, крошка, и я.

– А что мы там будем делать? – дурачась, поинтересовалась Катя и положила руку на бедро Синеглазова.

Она постучала пальцами, Синеглазов поежился, его глаза сузились.

– Ни тетей, ни дядей там не будет – только ты и я. И если будешь хорошей девочкой, может, я тебе дам еще одну бумажку.

О подобном счастье Кате даже и мечтать не приходилось. Вот так, за вечер оторвать полторы сотни, да еще с хорошим представительным мужчиной, а не с каким-нибудь азером или грузином! Это было именно то, чего Катя хотела.

Мотор заревел, и серая «вольво» помчалась по Калининскому проспекту.

Катя смотрела, как проплывают высотные здания, поблескивая мокрыми стеклами, смотрела на рубиновые огоньки стоп-сигналов. Стекло было поднято, Синеглазов включил обогрев, и тепло заполнило салон.

– Классно у тебя! – сказала Катя, расстегивая молнию кожанки.

– А сколько тебе лет, крошка? Тебе уже можно этим заниматься?

– Конечно, можно, мне даже мама разрешает, – пошутила Катя.

– Так сколько все-таки? – настаивал Синеглазов, глядя на забрызганное дождем стекло.

– Мне семнадцать, – соврала девочка.

– Ну что ж, семнадцать, так семнадцать. А зовут тебя как, семнадцатилетняя красотка?

– Зовут меня Зоя, – сказала Катя Фролова, тут же вспомнив о подруге и уже представив, как та будет ей завидовать, узнав, что Катька за один вечер оторвала полторы сотни.

Серая «вольво» въехала во двор дома на проспекте Мира.

– Вот тебе ключи, крошка, поднимайся на третий этаж, – остановив машину у подъезда, сказал Синеглазов – а я загоню тачку на стоянку. – Какая квартира?

– Третий этаж, квартира тридцать семь.

– Хорошо, – развязно кивнула девчонка, вышла из машины и, не раскрывая зонтик, заспешила к подъезду.

Григорий взглянул ей вслед, и его тело напряглось. Его сотрясла судорога. Он ловил взглядом каждое движение девочки.

– Повезло, повезло мне сегодня, – прошептал он, скрежетнув зубами, – ночь будет длинная, до утра я успею сделать все, что хочу.

Он отогнал машину и в распахнутом пальто вальяжно направился к подъезду. На первом этаже он встретил соседку, забирающую почту из ящика, и вежливо поздоровался.

– Добрый вечер, Зинаида Петровна, как ваш спаниель?

– Ой, вы знаете, – махнула рукой седовласая пожилая женщина, – совсем ничего не ест. Наверное, у него глисты.

– А вы попробуйте поить его отварами из трав.

– Да я уж пробовала. Он такой капризный, ничего не хочет есть. А если поест – его сразу же тошнит.

Григорий не нашел, чем еще утешить бедную женщину, и только пожал плечами. Он не торопясь поднялся на третий этаж и толкнул дверь своей квартиры.

Катя уже сидела в кожаном кресле у журнального столика. Синеглазов взял плечики, повесил на них свое пальто и прошел в большую комнату.

– Тебе нравится у меня, крошка? – строгим голосом спросил он.

– Да, ничего у тебя, дядя, квартирка. Ты один живешь?

– Сейчас будем жить с тобой.

Катя расхохоталась, но в то же время какое-то смутное предчувствие появилось у нее в душе.

– А мне, между прочим, нужно будет вернуться домой. Меня мама ждет.

– Что ж, вызовем такси, сядешь и поедешь.

– Ну так что, займемся? – глядя в глаза Синеглазову, спросила Катя и до конца расстегнула молнию на куртке.

– Вначале ты, крошка, примешь душ. Я люблю, чтобы мои партнерши были чистыми.

Катя пожала плечами, сбросила на кресло куртку, осталась в одной майке.

Ее не по-детски развитая грудь приподнялась, когда она вытащила заколку из волос. Синеглазов сладко поежился.

– Давай скорее в душ, мне уже невтерпеж.

– А выпить у тебя есть, дядя?

– А мама тебя ругать не будет?

– А это не твое дело.

– Ну что ж, тогда выпьем, – сказал Синеглазов, выкатывая из секретера сервировочный столик, на котором, тесно прижавшись друг к другу, стояли разнообразные бутылки с пестрыми этикетками.

Катя посмотрела на бутылки.

– Мне вот из этой плоской.

– Так это же ром, крошка!

– Ром так ром. А ликера у тебя нет, дядя?

– Что, любишь сладкое?

– Люблю, – призналась Катя, – тем более я замерзла.

– Хорошо, выпей ликера.

Из граненой бутылки, на этикетке которой красовался женский профиль, Синеглазов плеснул в стакан вязкого густого ликера. Катя попробовала. Напиток пришелся ей по вкусу. Она осушила стакан, облизала свои по-детски пухлые губы и вздохнула. Она понимала, что сейчас ей придется работать.

– Ну, ступай же в душ, скорее.

Синеглазов развязал галстук и швырнул его на диван. Туда же бросил и пиджак.

– А ты можешь рассчитаться со мной сразу?

– Могу, – сказал Синеглазов и положил две бумажки на стол.

– Ты же обещал три.

– Третья – это премия за хорошее поведение. Если ты будешь стараться – получишь и .ее.

– Я уж постараюсь, дядя, не боись, – тряхнув волосами, развязно сказала девочка.

Она сбросила свои тяжелые ботинки, стянула колготки, швырнула на диван майку и, покачивая худенькими бедрами, шлепая босыми ногами по паркету, направилась в ванную. Зашумела вода.

Синеглазов жадно набрал полную грудь воздуха и зажмурился. А затем подошел к двери ванной и резко распахнул ее. Катя стояла под душем. Она мылась, стараясь не мочить волосы. Синеглазов расстегнул ремень на брюках, затем вытащил его и положил на ящик для белья.

Катя смотрела на немолодого голого мужчину, стоящего перед ней, и чувствовала, как ее тело покрывается мелкими пупырышками, хотя вода была довольно горячей.

Синеглазов, прямо в носках, переступил край ванны и сел на дно.

– Мойся, мойся, тщательно намылься.

Катя принялась покорно выполнять приказание этого странного мужчины.

Озноб сотрясал ее тело.

А Синеглазов привалился спиной к краю ванны и смотрел на свой член.

Хлопья пены падали на грудь Синеглазову, и он растирал их рукой.

– А ну-ка, крошка, полей на меня, – сказал Синеглазов, вставая.

Катя направила на него дождик.

– Ну и горячая вода! – Григорий заурчал. Что-то хищное почудилось Кате в его голосе. Затем он повернулся к ней спиной.

– А ну-ка, потри мне спину. И хорошенько.

Катя принялась большой розовой мочалкой тереть мужчине спину.

– Хватит, – строго сказал Синеглазов. – А теперь засунь мне пальцы в зад.

Катя вздрогнула.

– Я кому сказал!

– А вот так мы не договаривались, – запинаясь, проговорила она.

– Мы с тобой вообще ни о чем не договаривались, кроме цены, – не оборачиваясь, сказал Григорий, – быстро выполняй.

Катя просунула два пальца в задний проход Синеглазову. Мужчина выгнул спину, пальцы его правой руки обхватили змеевик отопления.

– А теперь другой рукой возьми мой член.

Девочка, вся дрожа, нащупала напрягшийся член Синеглазова.

– Что ты его сжимаешь, как поручень в троллейбусе? Нежнее, нежнее двигай… – приказал Синеглазов.

Катя, не вынимая пальцев из анального отверстия Григория, продолжала мастурбировать его огромный член.

– Пошевели пальцами, пошевели! – захлебываясь слюной, приказал Синеглазов.

Катя выполнила и это.

Затем Синеглазов резко разогнулся и повернулся к Кате лицом.

– А теперь – в рот, крошка, в рот.

– Не хочу, – сказала Катя сквозь сжатые зубы.

– Это что значит «не хочу»? Не можешь или не хочешь?

– Не хочу! Не хочу! – истерично выкрикнула девочка, и по ее щекам покатились слезы, смешиваясь с каплями воды, в глазах появился страх.

Вот этого момента Синеглазов и ждал. Он схватил девочку за плечи и заставил стать на колени. А затем принялся тыкать членом в ее плотно сжатые губы. Член упирался в закрытые глаза, в нос, в щеки, в уши. Но Катя упрямо не открывала рот.

– Что же ты, недотрога? – сказал Синеглазов. – И никогда этого не делала даже со своими мальчиками?

– Никогда, – сквозь зубы прошипела Катя.

– А вот со мной будешь делать.

Катя смотрела сквозь ресницы на черные мокрые носки Синеглазова. Пальцы Синеглазова сжали голову Кати так сильно, что ее рот открылся. Жилистый член Синеглазова еще раз ткнулся в ее губы и скользнул в рот. Катя едва не задохнулась. Она попыталась вырваться, но это ей не удалось.

– Не нравится? – рычал Синеглазов и заглядывал в полные смертельного ужаса глаза Кати. – Совсем не нравится? А говорила, любишь сладкое. Только попробуй сжать зубы, и я размозжу тебе голову о стену! Ясно, маленькая стерва?

Катя покорно делала все, что хотел этот страшный мужчина. А он, как она ни старалась, никак не мог кончить. Он буквально рвал ее на куски, тряс, заставлял лизать ему ноги, лизать задницу. Катю от отвращения стало поташнивать.

Наконец, она не смогла удержаться и ее вырвало. Это привело Синеглазова в неописуемый восторг. Он принялся пачкать Катино тело рвотной массой. Он обмазывал ее лицо и просил:

– Еще, еще блевани…

Катю продолжало рвать. И не потому, что она подчинялась его требованию, она просто не могла сдержаться. Она сотрясалась от судорог, хлебала воду, а ее все выворачивало.

Член Синеглазова вошел в ее промежность. Но, как ни старался мужчина, все попытки кончить были безуспешны. И тогда он принялся хлестать ладонью девочку по лицу. Та от ужаса даже не могла кричать.

– Сволочь! Сволочь! Стерва! – шептал Синеглазов.

Кровь сочилась по губам Кати, а на лице Синеглазова застыла гримаса неудовольствия.

– Мало крови, мало! – и он ударил девочку кулаком в нос.

Катя потеряла сознание, и если бы Синеглазов не держал ее, то рухнула бы на дно ванны, где винтом закручивалась и пропадала в водостоке вода, смешанная с кровью и пеной.

Синеглазов поднял Катю за волосы, переключил воду и направил холодные струи ей в лицо. Она быстро очнулась.

– Отпусти… Отпустите меня… Отпустите, я вас прошу… – лепетала девочка, захлебываясь водой.

– Это только начало, – прошептал мужчина и, перевалившись через край ванны, потянулся и взял свой кожаный ремень.

Он сделал петлю и быстро привязал ее руки к змеевику.

– А теперь я завяжу тебе рот, чтобы ты не вздумала крикнуть…

Он полотенцем завязал рот девочки.

Затем Григорий Синеглазов вышел из ванной и вернулся, держа в руках чемоданчик, с какими ходят, как правило, водопроводчики, и стул, захваченный им в кухне. Он поставил стул возле ванны, на него с грохотом водрузил чемоданчик и раскрыл его.

Катя пришла в себя и глазами, полными смертельного ужаса, посмотрела на страшные инструменты. Вернее, страшными они были только в этой ситуации.

Поблескивали огромные никелированные скальпели, щипцы, ножи, пилы, какие-то странные сверла. Катя закрыла глаза и потеряла сознание. Она висела на ремне, который не давал ей упасть. Пальцы ее рук посинели.

Синеглазов вновь исчез в недрах своей квартиры и вернулся с маленькой бутылочкой нашатырного спирта и фотоаппаратом. Он повесил фотоаппарат на шею и придирчиво осмотрел висящую на ремне бесчувственную девочку.

– Хороша, чертовка, – пробурчал он и облизал пересохшие губы и принялся ощупывать ее худые колени.

А затем прижался спиной к белому кафелю стены и щелкнул фотоаппаратом.

Вспышка была мгновенной. Синеглазов сладострастно поежился.

– Еще парочку снимков на память. Парочку снимков для начала. Это первый этап. Пока ты, крошка, цела.

Еще несколько раз вспышка залила безжизненным светом ванную комнату.

Затем Синеглазов поднес бинт, смоченный нашатырем, к лицу Кати. Та поморщилась, открыла глаза и попыталась подняться на ноги. Но ванна была мокрая. Она поскользнулась и вновь повисла на ремне.

– Вот так-то будет лучше. Смотри сюда, смотри внимательно – прямо в объектив! – приказал Синеглазов и нажал кнопку.

Это повторилось несколько раз. Кате казалось, что она уже ослепла от вспышек.

– Повернись! – приказывал мужчина. И Катя выполняла его приказы.

– А теперь улыбнись, – Синеглазов снял полотенце. – А если будешь кричать – отрежу язык.

Катя попыталась улыбнуться в кровь разбитыми губами. Улыбка получилась страшной, глаза были полны страха, зрачки расширились.

Синеглазов был удовлетворен. Он закрыл объектив крышечкой, снял аппарат с шеи и положил на ящик с бельем.

– А теперь начнется самое интересное!

Далее началось самое ужасное. Через час растерзанное, исполосованное тело Кати Фроловой покоилось на дне ванны. Все вены были вскрыты, горло перерезано от уха до уха, живот распорот. И уже не вода, а темная кровь вертелась в водостоке…

Синеглазов сидел на краю ванны, улыбаясь, глядя на свой вялый член. Он опускал ладонь в кровь, пачкал себе лицо, грудь, вымазывал еще почти горячей кровью свой член. Тот от прикосновений набухал, наливаясь силой.

Сделав еще с десяток снимков, Синеглазов остался удовлетворен сделанным. Он сел в ванну прямо на ноги Кати Фроловой и двумя руками вцепился в девичью грудь. Он мял и терзал ее так сильно, словно это были мячики для тренировки пальцев. А потом принялся мыться, словно абсолютно не замечал того, что у него под ногами.

Вымыв голову шампунем, Синеглазов вытерся и причесался. Вся кровь из тела девочки уже ушла.

Затем тело было расчленено на куски, каждый кусок тщательно вымыт. В коридоре, рядом с ванной, Синеглазов расстелил целлофан и принялся паковать в него то, что еще недавно было гимназисткой, то, что еще недавно смеялось, двигалось, то, что хотело жить. Синеглазов, как мясник, взвешивал в руках каждый кусок обескровленной плоти, тщательно заворачивал его в целлофан и завязывал бечевки аккуратными бантиками.

Затем он поднял голову девочки за волосы и посмотрел в пустые глазницы.

– Ну что, крошка, побалдела? Тебе понравилось с дядей? – спокойно сказал мужчина, завязывая крепкий узел на целлофановом мешке.

Когда все было упаковано и разложено, Синеглазов занялся уборкой. К шести часам утра все было закончено. Ванная и вся квартира сияли чистотой. Вещи Кати Фроловой он сложил в отдельный мешок, а вот серебряный крестик на витой цепочке почему-то оставил себе. Цепочку он не расстегивал. Он снял крестик, когда отделил голову от туловища.

Затем он вновь принял душ, смыв с себя пот и возбуждение, тщательно высушил голову феном и аккуратно расчесал свои седеющие волосы. Он хотел побриться, но передумал. Вместо этого он взял флакон дорогого дезодоранта, побрызгал им ванную и себя.

Теперь Григорий Синеглазов выглядел помолодевшим и отдохнувшим, словно он только что вернулся с удачного уик-энда. Оставалось еще одно дело – избавиться от останков Кати Фроловой. Но технология была отработана до мельчайших деталей.

Существовал один канализационный люк во дворах вечно ремонтирующегося квартала. Синеглазов знал, что этот люк, кроме него, никто открывать не будет.

Туда он отправлял головы своих жертв. А вот остальные части, по которым нельзя было опознать убитых, он разбрасывал по мусорным контейнерам. Это он делал для того, чтобы о преступлении стало известно.

На этот раз он не надел свое шикарное кашемировое пальто. Он облачился в джинсы и джинсовую куртку, накинул ветровку с капюшоном, разложил целлофановые мешки по спортивным сумкам, застегнул молнии И спустился к машине.

Внизу он встретил соседку. Та прогуливала во дворе своего спаниеля.

Собака тут же подбежала к сумкам и, обнюхав, принялась тявкать.

– Фу, Тим, фу! – закричала хозяйка.

– Да ничего страшного, – махнул рукой Синеглазов, – я тут мясо для шашлыков везу, так он и радуется. Нельзя тебе, Тим, нельзя! – сказал Синеглазов, помня о том, что спаниеля мучат глисты.

– А вы никак за город собрались? – осведомилась соседка.

– Да, вот договорились с друзьями встретиться… Надо же хоть когда-нибудь отдыхать!

– Ну, удачного вам отдыха, – сказала соседка, взглянув на серое осеннее небо. – Это ничего, что дождь, – поймал ее взгляд Григорий Синеглазов, – там есть навес, а под крышей не капает.

Женщина согласно закивала головой и раскрыла над собой зонт.

Синеглазов загрузил сумки в багажник, нагнулся к спаниелю и потрепал его за длинные мохнатые уши.

– Хороший пес, умный. Ты, Тим, поправляйся, не расстраивай хозяйку, она у тебя хорошая.

Соседка улыбнулась доброму слову. Тим сердито заворчал и попятился.

Глава 2

– Да вы закуривайте, не стесняйтесь, – предложил человек, сидевший за привинченным к полу столом, и положил перед Глебом Сиверовым пачку дорогих американских сигарет.

– Вы даже знаете, что я курю? – улыбнулся Глеб. Бесцветные глаза незнакомца смерили его, как сперва показалось Сиверову, безразличным взглядом.

– Я знаю о вас очень многое.

«Интересно, знает ли он мое настоящее имя? – подумал Сиверов и взял сигарету. – Да, он, несомненно, из ФСБ. Пусть спрашивает, помогать я ему не собираюсь. Посмотрим, так ли много он знает, как говорит».

– Ну что ж, рассказывайте, – улыбнулся чин из ФСБ и, явно демонстрируя свое превосходство в данной ситуации, подошел к окну и поднял раму. Свежий морской ветер ворвался в каюту.

«Наверняка он здесь не один, – подумал Сиверов, – иначе бы не стал поворачиваться ко мне спиной».

– А собственно, о чем вам рассказывать?

– Ну как же, дел наворотили вы немало.

– Не понимаю…

– Признаюсь, впервые мне приходится встречаться с таким человеком, как вы, у меня не хватит пальцев на двух руках, чтобы пересчитать все ваши жертвы.

Глеб пожал плечами и продолжал курить.

– Ах, да, – спохватился чин из ФСБ, – я забыл представиться: полковник Студинский Владимир Анатольевич.

За этим последовала пауза, явно предполагавшая то, что представится Глеб Сиверов. Но Глеб схитрил:

– Мое имя, надеюсь, вам известно.

– Неужели вы считаете меня таким идиотом? – искренне рассмеялся полковник Студинский, возвращаясь к столу и пряча сигареты.

– Так вы и впрямь не знаете моего имени?

– Я хотел бы услышать его от вас.

– Я не настроен сейчас беседовать с вами.

Полковник пожал плечами.

– Хорошо. Я оставлю вас минут на пять, и когда вернусь, мы продолжим разговор.

Владимир Студинский поднялся, вышел на палубу, и Глеб услышал, как ключ поворачивается в замке.

И только теперь Сиверов почувствовал, как он устал за последние дни. И даже пожалел, что сейчас рядом с ним нет полковника Студинского. Смертельную усталость нельзя победить бездельем. Только крайнее напряжение нервов может вывести человека из тупика.

А тут Глеб позволил себе непростительную роскошь расслабиться. Ему вспомнилась сегодняшняя ночь, пьяный разгул во дворе пансионата «Самшитовая роща», вспомнился вкрадчивый голос Лады. Эта женщина, его первая любовь, возникла из небытия и так же быстро ушла в него. Так быстро гаснут искры, улетающие в ночь от костра.

«Она была лишь воспоминанием, – сказал сам себе Глеб Сиверов, – милым воспоминанием детства, и не больше. Она была уже совсем не та и тоже лишь на два дня вернулась в прошлое. Забудь о ней, – приказал себе Глеб, – забудь».

Но приказ не так-то легко было выполнить. Едва он прикрывал глаза, как вновь видел ее распущенные, мокрые после купания волосы. И на мгновение ему даже показалось, что он все еще ощущает на губах вкус ее поцелуя.

"Этого не было, – сказал Глеб, – не было, и все. Как не было меня в прошлой жизни. Совсем другие люди, иные заботы. Ты, Глеб, решил поиграть в прятки со смертью, и до сегодняшнего дня тебе это удавалось. Но вот уже двое людей погибли, – ему тяжело было это произнести, но он все-таки, беззвучно шевеля губами, проговорил и эту фразу:

– благодаря тебе, Глеб. Если бы не ты, Соловьев и Лада остались бы живы. Если бы не ты… – повторил Глеб. – Ты сумел уничтожить лучшие воспоминания, ты сумел предать дружбу, любовь. Единственная вещь в этом мире, которой ты не изменял, – это смерть. И чего же ты теперь хочешь? Затеял игру в прятки со смертью и теперь, когда тебя нашли, ты пытаешься сделать вид, будто и не собирался играть. Да, ты последний из всех. И теперь тебя заставят закрыть глаза, стать лицом к стенке, и ты сам или кто-нибудь другой, начнет отсчет: раз, два, три… А когда ты обернешься, никого рядом не будет – ты один. И сколько ни ищи своих друзей – не найдешь. Их надежно спрятала смерть".

Вновь повернулся ключ в замке, и полковник Студинский зашел в каюту.

Удобно устроился за столом и принялся барабанить по пачке сигарет.

– Я вижу, вы не намерены делиться со мной своими секретами?

– Не намерен, – улыбнулся Сиверов.

– Неужели вы считаете, что мы берем вас на пушку? – рассмеялся полковник Студинский. – Да, к сожалению, ваш друг Соловьев мертв и не может рассказать о том, как вы его убили.

– Я не убивал его, – сквозь зубы прошептал Глеб.

– А может, вы и в поезде Москва-Адлер никого не убивали? Кстати, о поезде, – спохватился Студинский, – именно благодаря ему мы и сумели понять, куда вы направляетесь.

«Да, не стоило мне вмешиваться в разборки с террористами», – подумал Глеб.

– Только таинственный Слепой из отчетов Соловьева мог совершить подобное, – улыбнулся полковник Студинский.

– Вы льстите мне.

– Ничуть, – полковник подался вперед и сказал Глебу:

– На вашем месте я тоже все отрицал бы, ни в чем не сознавался. Но дело в том, что это бесполезно, поверьте мне.

– Но и вреда мне не принесет.

– Тут вы тоже правы.

Вновь наступило тягостное молчание. Первым прервал его Глеб.

– И все-таки, может, вы соблаговолите объяснить мне, полковник, в каком качестве я нахожусь на катере абхазской береговой охраны или морских погранвойск, не знаю, как это у них называется?

– А какое качество устроило бы вас лично?

– Меня – любое. Могу быть и пленником, могу быть и гостем. Но больше всего мне нравится считать себя левым пассажиром.

– Я и сам левый пассажир, – Студинский принялся нервно вертеть в руках пачку сигарет. – Мне многое не нравится из того, что вы совершили, но я уважаю профессионалов. Одно дело, когда человек убивает из озорства, из желания самоутвердиться, и совсем другое, когда он делает это за деньги, без всякой ненависти к своим жертвам. Поэтому мне хотелось бы наставить вас на истинный путь. Потому что в последнее время вы убивали бессистемно и действовали, как дешевый герой из третьесортного фильма. А это для профессионала непростительно.

Ненависть – вот что погубило вас.

– По-моему, я еще жив, – усмехнулся Глеб.

– Ладно, – полковник Студинский хлопнул ладонью по столу, как бы отбрасывая все ранее сказанное, – я не враг вам и, тем более, не враг себе.

Давайте играть в открытую.

– Сперва я должен узнать, что вам от меня нужно.

– Я хочу вернуть вас к прежней жизни.

– Прежней? Это какой? – усмехнулся Сиверов.

– А вы знаете другой способ зарабатывать себе на жизнь?

– Мне нравится моя работа, – скромно заметил Глеб.

– А мне нравится, как вы работаете. И все же, – продолжал полковник Студинский, – мне как-то неудобно разговаривать с вами, называя по кличке.

– Пожалуйста, – Глеб опустил руку в карман куртки и положил на стол паспорт, но открывать его не спешил.

– Боже мой, как официально! – воскликнул Студинский.

– Нет, это игра, – усмехнулся Глеб. – Назовите имя, известное вам, и посмотрим, совпадет ли оно с тем, которое написано в паспорте.

– Не знаю, настоящее оно или поддельное, – рассмеялся полковник, – но мне известно, что вас зовут Федор Анатольевич Молчанов.

– Пожалуйста, – Глеб щелчком передвинул паспорт поближе клолковнику.

Тот, не скрывая своего любопытства, взял книжечку в руки и пролистнул несколько страниц.

В том, что паспорт сделан по всем правилам, Сиверов не сомневался. Вряд ли Сергей Соловьев собирался подставлять его. Но он знал и другое – обычно спецслужбы во всех фальшивых документах делают какую-нибудь пометочку. Это может быть даже маленькое пятнышко, на первый взгляд похожее на полиграфический брак, но он с завидным постоянством будет повторяться в нескольких десятках документов. Потом эта отметка меняется на другую. Правда, когда Глеб получил этот паспорт, он долго его изучал и не нашел ни одной из известных ему отметок.

– И впрямь, Федор Анатольевич Молчанов, – полковник Студинский старательно изучал страничку за страничкой и явно был разочарован, обнаружив, что паспорт не поддельный. – Ну, если вам нравится быть Молчановым Федором Анатольевичем, то пожалуйста.

Глеб глубоко вздохнул.

«Значит, сработало! Или… – тут же задумался он, – ему нет никакого интереса раскрывать мое настоящее имя. Значит, дела мои еще не так плохи».

– Вы согласны вернуться, Федор Анатольевич, к своей прежней работе?

– Я ее и не оставлял.

– Ну вот и чудесно, – полковник Студинский поднялся из-за стола и пригласил Глеба следовать за собой.

Они оказались на палубе.

– Меняем флаг! – скомандовал Студинский. И вот уже на корме вместо абхазского развевался российский флаг. Вовсю заработали двигатели, и катер понесся на север.

– Я обещаю вам, – сказал полковник Студинский, – никогда не напоминать о том, что случилось в «Самшитовой роще», ведь это не наши дела. Пусть с ними разбираются в Абхазии. К тому же, признаюсь вам откровенно, нам было известно о бандитской сходке, и всех ее участников, лишь только они окажутся у российских берегов, арестуют.

– Так ли уж всех? – усмехнулся Глеб.

– Нет. Как всегда, окажутся нужные люди, с которыми придется подписать контракт и время от времени пользоваться их услугами, что, признаюсь, не очень приятно, – и тут же полковник Студинский спохватился:

– Я не имею в виду вас, Федор Анатольевич, вы мне симпатичны.

Глеб подумал:

«Наверное, этот мерзавец всю жизнь мечтал кого-нибудь убить, но у него не хватило на это мужества, и теперь он попросту мне завидует».

Это теперь Глебу легко отправлять людей в иной мир, а раньше, прежде чем нажать на курок, ему приходилось напрягать всю свою волю, чтобы не смалодушничать.

– Куда мы плывем?

– Вы спрашиваете меня так, словно вы здесь и впрямь левый пассажир, который боится проехать свой поворот. Не беспокойтесь ни о чем, мы плывем вместе.

– До самой Москвы? – улыбнулся Сиверов.

– Да, до самой.

– Я хочу побыть один, – сказал Глеб.

– Пожалуйста, – полковник Студинский кивнул, – потому что как только мы ступим на берег, я не оставлю вас ни на минуту. И хочу вас предупредить: не делайте глупостей.

Двое матросов по знаку Студийского заняли позиции у него за спиной.

Каждый из них сжимал в руках автомат, но, даже несмотря на это, лица молодых парней выглядели испуганными. Глеб повернулся к ним и ободряюще улыбнулся. Те постарались сделать вид, что не заметили этого.

А тем временем полковник Студинский зашел в радиорубку и отправил шифрограмму следующего содержания: «Слепой в дороге. Готовьте почву». Он вновь появился на палубе, радостно потирая руки. Все складывалось для него как нельзя более удачно. Правда, предстояла еще дорога до Москвы, но особых трудностей не предвиделось. Он чувствовал, что его пленник, которого он искренне считал Федором Молчановым, морально подавлен и не способен сейчас на какие-нибудь решительные действия…

Глеб так и стоял возле поручней. Он не отошел от них даже тогда, когда показался берег и знакомые пейзажи Адлера.

Катер уже находился в паре миль от побережья, когда полковник Студинский напомнил Глебу о своем существовании.

– Я уверен, Федор Анатольевич, что вы не собираетесь никуда убегать. Но думаю, не лишними окажутся кое-какие предосторожности.

– Я согласен, – кивнул Глеб.

Полковник отвел его в каюту и извлек из шкафа тяжелый атгаше-кейс с цифровыми замочками и металлической ручкой.

– Попробуйте, не слишком тяжел для вас? Глеб взвесил кейс в руке.

– Килограммов десять, не меньше, – изумился он, – что там внутри?

– Да всякая ерунда, – полковник Студинский не глядя набрал на замочке код и отбросил крышку.

В портфеле лежали камни, подобранные на пляже, – отшлифованная морем галька.

– Так, возьмите портфель в руку, а теперь я пристегну его.

Полковник Студинский достал из ящика стола пару наручников. Один из браслетов прикрепил к ручке кейса, второй защелкнул на запястье Глеба.

– Ну вот и отлично. Он достаточно тяжелый, чтобы вы могли с ним далеко убежать.

– А если мне взбредет блажь ударить им вам по голове?

– Во-первых, должен предупредить: ключи от наручников я в кармане не ношу. А во-вторых, он достаточно увесистый для того, чтобы вы не могли им быстро размахнуться. А теперь, если не возражаете, прикроем наручники сложенным плащом, не стоит шокировать публику.

«Он, наверное, идиот, – подумал Сиверов, глядя на то, как полковник старательно расправляет складки плаща, пытаясь замаскировать им браслеты».

– Это ваше личное изобретение? – поинтересовался он.

– А что, разве плохо придумано?

– Я бы сделал по-другому.

– Вот именно поэтому я и сделал так, – не без гордости сообщил полковник.

Катер тем временем уже вплотную подошел к причалу. Послышались голоса матросов и грохот перекидываемых мостков.

– Пошли. У нас не так уж много времени, – взглянул на часы Владимир Студинский.

– Надеюсь, вы не заставите меня идти пешком до самого аэропорта?

Никто из матросов не сошел на берег, и лишь только полковник и Сиверов оказались на причале, катер вновь вышел в море.

Пара рыбаков, застывших с удочками, загорелые до черноты местные дети – вот и все встречающие.

– Что, система дала сбой? – улыбнулся Глеб.

– Нет, все идет по графику, – полковник поглядывал на часы.

Глеб ухе успел заскучать, когда наконец показалась черная машина с антенной радиотелефона на крыше. По прояснившемуся лицу полковника Студийского Сиверов без труда догадался – это та машина, которую они ждут. И уже было сделал шаг вперед, как его остановил тихий голос полковника:

– Стойте!

Оставалось только добавить: «стрелять буду». Автомобиль свернул с променада и въехал прямо на пирс. Задние дверцы открылись одновременно, и из них появились похожие, как братья-близнецы, двое рослых парней в джинсовых костюмах – коротко стриженные, в черных очках. Они стали по обе стороны от Глеба, и полковник скомандовал:

– Пошли!

«А все-таки они боятся меня», – подумал Глеб, садясь на заднее сиденье.

Парни устроились по обе стороны от него, и только после этого полковник Студинский уселся на переднем сиденье. Шофер с виду больше напоминал обыкновенного таксиста, чем сотрудника Федеральной службы безопасности.

Студинский вновь посмотрел на часы и самодовольно улыбнулся. Наверное, больше всего его волновало, совпадет ли реальность с составленным планом.

Шофер вел машину аккуратно, соблюдая все правила дорожного движения.

Глеб смотрел на дорогу через тонированное стекло. Яркое осеннее солнце словно померкло. Люди, проходившие мимо, никакого интереса к машине не выказывали.

Тяжелый кейс-атташе покоился на коленях.

«А вот если взять, – подумал Глеб, – и садануть сейчас этим портфелем Студийского по голове. Просто так, ради собственного удовольствия. Интересно, что бы предприняли эти амбалы, мнящие себя суперменами?» Уже из чистого любопытства Глеб скосил глаза и рассмотрел желтую кобуру с пистолетом, спрятанную под полой джинсовой куртки сидящего рядом с ним парня.

«Можно спокойно вытащить из кармана носовой платок, медленно поднести его к лицу, промокнуть пот, а затем на повороте выхватить пистолет. И он даже не успеет вскрикнуть. Но только зачем? – равнодушно подумал Глеб. – Насколько я понимаю, никто не собирается судить меня. Им вновь понадобилось мое умение. А самое странное то, что полковник Студинский уверен, это я убил Соловьева. Черт с ним, пусть считает! Мне безразлично, что думают другие, главное то, что ты сам думаешь о себе».

Машина подъехала к служебным воротам аэропорта. Полковник, даже не выходя из нее, показал в окно удостоверение. Охранник, козырнув, распахнул тяжелые металлические ворота. Черная «волга» набрала приличную скорость. Самый обыкновенный ТУ-154 стоял в углу летного поля. На него и указал шоферу полковник.

Горячий ветер дул над аэродромом, когда Глеб в сопровождении Студийского поднимался по трапу. Ни стюардесс, ни пилотов – никого не было видно.

– Федор Анатольевич, проходите в конец второго салона, – полковник старался, чтобы его голос звучал доброжелательно, словно бы он заискивал перед Сиверовым. – Последний ряд кресел. Садитесь.

Глеб устроился возле иллюминатора, после чего полковник достал, вопреки своим словам, ключ от наручников из кармана, отсоединил кейс, а затем защелкнул один из браслетов на подлокотнике кресла.

– Вы все-таки думаете, я могу совершить глупость?

– Не сомневаюсь в этом.

– Не стану же я выходить из самолета на ходу!

– Мне бы этого не хотелось.

– До того как мы окажемся в Москве, полковник, я глаз не открою, – Глеб опустил спинку сиденья и закрыл глаза.

– Должен вас предупредить, Федор Анатольевич, в Москве тоже нас будет ждать машина возле самого трапа.

– Хорошо, – пробормотал Глеб и приказал себе уснуть.

* * *

Если никуда не уезжаешь из большого города, то время бежит на удивление быстро, и несколько дней могут пролететь совсем незаметно. Так было и с Ириной Быстрицкой. Скучать ей не приходилось. Работа, домашние заботы, дочь. Дождливые мрачные дни исчезали один за другим, не оставляя после себя даже минуты, чтобы задуматься. Но стоило прийти сумеркам, как женщина понимала, что вокруг нее творится что-то неладное.

«Где Федор? – спрашивала она себя. – Почему до сих пор не позвонил мне, не пришел?»

Квартира, погруженная в темноту, лишь усиливала тревогу. И тогда Ирина подключала к музыкальному центру наушники, ставила любимый диск Глеба и, лежа в постели, вслушивалась в звуки оркестра. И тогда ей казалось, что любимый мужчина рядом. Стоит лишь протянуть руку – и она коснется его разгоряченного после любви тела.

– Федор, – шептала она в темноту, не зная, что называет его чужим именем, – наверное, ты сейчас тоже думаешь обо мне? Именно поэтому я ощущаю тебя так близко от себя.

Когда диск кончался, женщина нажимала кнопку на пульте, и вновь звучал «Полет Валькирии». Что-то зловещее, мистическое было в непрестанно повторяющейся мелодии, в нарастающем темпе. Словно кто-то рассказывал Ирине ужасную историю о смерти, о страшном грехе, а она отказывалась в нее верить, и тогда тихий голос вновь и вновь повторял ее. Было нечто завораживающее в том ужасе, который испытывала Ирина.

Проходил час, второй. Наконец, измученная, она засыпала, так и не сняв наушники. А наутро не могла понять, чего она, собственно, испугалась. Пропадал же ее возлюбленный и на две недели, и на месяц, не давая о себе знать, и все кончалось хорошо. Он вновь возвращался и, улыбаясь, убеждал ее, что ничего плохого с ним случиться попросту не может. И она каждый раз верила, загоняя свой страх в дальние уголки души.

Субботнее утро выдалось погожим. Ее разбудило неяркое осеннее солнце, странным образом сочетающееся с шумом дождя, барабанившего по жестяному карнизу. Ирина потянулась и сбросила с головы наушники, в которых уснула. Она посмотрела в окно и попыталась улыбнуться.

«Не может в такой хороший день приключиться что-нибудь плохое», – подумала женщина, отправляясь в ванную.

Хотя ей и не нужно было никуда спешить, Ирина собралась довольно быстро. Она чувствовала, что хорошее настроение может быстро улетучиться, если она останется в квартире. Она решила себя побаловать – выпила большую чашку кофе с молоком и съела баночку йогурта. Она оделась так, словно шла в гости, и без какой-нибудь определенной цели отправилась на улицу. Дочь нужно было забирать во второй половине дня, магазины в своем районе Ирине уже давно надоели, и она решила направиться ближе к Центру.

Когда она вышла из метро, солнце уже безвозвратно исчезло, небо заволокли серые тучи, дождь усилился. Чтобы скрыться от его холодных струй, Ирина заспешила к небольшому магазинчику, где, она знала, есть небольшой кафетерий, несколько столиков и где варят вполне приличный кофе. Она заказала себе маленькую чашечку и рюмку ликера.

Мокрый зонт прислонен к стене. Ирина сидела, глядя в окно на суетливую городскую улицу, жизнь которой не способен остановить даже противный дождь.

Проносились автомобили, спешили люди, пряча свои лица за зонтиками.

Смотреть на улицу не хотелось. Ирина глотнула кофе, затем ликера.

Увидев на соседнем столике забытую кем-то газету, она от нечего делать взяла ее и быстро пробежала взглядом заголовки. В общем-то, все в этом мире было как всегда. В Чечне неспокойно. О Чечне ей читать не хотелось. Взгляд зацепился за броский заголовок из рубрики «Преступление и наказание». Черные буквы складывались в три слова: «Насильника поджаривали четырежды». Ирина принялась читать.

"В прошедшую пятницу в провинциальном американском штате Небраска на глазах у трех блюстителей закона – тюремного медика и двух официальных свидетелей – на электрическом стуле был умерщвлен сорокатрехлетний убийца и насильник Гарольд Оути. Для того чтобы довести дело до конца, профессиональным электрикам, палачам, понадобилось четыре раза подключать к зловещему стулу ток общим напряжением в 2400 вольт. Первые две попытки не дали желаемого результата. Пациент лишь слегка подергался в кресле, да глаза начали вылезать из орбит. Он оставался жив и после третьей, правда, на этот раз отчетливо было видно, как из его левого колена пошел густой дым. И лишь после четвертого заряда представитель медэкспертизы удовлетворенно кивнул и констатировал смерть.

На протяжении всей процедуры казни, которую, кстати, пришлось на двадцать минут отложить, у тюремщиков возникали проблемы с ремнями, замками и прочим оборудованием. Гарольд Оути не издал ни звука и не попросил пощады.

Накануне он отказался от ужина – казнь состоялась в полночь, – а также от своего права произнести последнее слово. Вместо этого он сказал будущим свидетелям своей смерти, что искренне любит их…"

Ирину покоробило от этого текста. И теперь совсем по-другому она восприняла запах жареных кофейных зерен. Она попыталась заставить себя не читать дальше, но желание пересилило ее. И она опять склонилась над газетой, на которой еще не просохли капли дождя.

"…Оути был казнен во исполнение приговора суда Небраски, вынесенного еще в 1978 году. В прошедший четверг Верховный суд США отклонил его последнюю апелляцию и проголосовал большинством в шесть голосов против двух за проведение первоначального решения суда в жизнь. Последний раз в Небраске человек умер на электрическом стуле тридцать пять лет тому назад. Это был маньяк убийца, повинный в смерти одиннадцати женщин и детей. Около пятнадцати лет смертная казнь в Небраске была запрещена и вновь разрешена судом в 1976 году как раз незадолго до того, как на страницы печати попали подробности дела Оути. Гарольд Оути совершил одно из самых тяжких, по американским понятиям, преступлений.

Летом 1977 года он проводил домой двадцатишестилетнюю студентку местного университета Джейн Макманус, избил ее, изнасиловал, затем в течение нескольких часов пытал ее каленым железом, изуродовав ее до неузнаваемости, после чего задушил кухонным полотенцем и, как писали газеты, снова изнасиловал еще теплый труп. В каком-нибудь Нью-Йорке или Лос-Анджелесе подобное зверство не сочли бы чем-нибудь из ряда вон выходящим. В крупных городах, где еженедельно пытают, убивают и насилуют тысячи человек, люди привыкли к куда более изощренным и оригинальным преступлениям. В каком-нибудь другом штате Оути просто отделался бы пожизненным заключением, но только не в Небраске, которая в негласном списке штатов американского захолустья стоит даже позади аграрно-безлюдного Арканзаса…"

Ирина поморщилась, но продолжила читать дальше. "…Гарольд Оути, как теперь выясняется, оказался неплохим стихотворцем. За годы ожидания смерти в тюрьме строгого режима он сумел опубликовать сборник своих поэтических изысков.

Критики пророчат книге головокружительный успех. Но автор им уже не сможет насладиться. Кстати, Оути до последней минуты жизни отрицал свою виновность в убийстве студентки. После ареста, по его словам, он имел неосторожность сознаться в убийстве лишь потому, что боялся кулаков парней из полицейского участка…"

Ирина прочла. Ей нестерпимо захотелось закурить. Почему-то она подумала о своей дочери, о маленькой Ане, которую любила безоглядно, С Ани мысли переключились на Федора, и она опять принялась раздумывать об их непростых взаимоотношениях, о том, что она почти ничего не знает о своем возлюбленном, не знает даже, где он живет.

Она допила ликер, а к кофе, который успел остыть, уже больше не притронулась. Вышла из магазина, взмахнув рукой, остановила такси и, даже не торгуясь с нагловатым водителем, села на заднее сиденье и назвала адрес школы, откуда ей предстояло забрать дочку.

Она понимала, что еще не время. Но ей хотелось как можно скорее увидеть дочь, прижать ее к себе, убедиться, что с ней все в порядке, а затем, сжав маленькую руку в своей ладони, направиться в какое-нибудь кафе есть мороженое.

Это стало их доброй традицией. Каждую субботу они с дочкой посещали кафе. Сама она мороженое не любила, а вот Аня была ужасной сладкоежкой и никогда не могла отказаться ни от мороженого, ни от шоколада, ни от конфет.

«Ладно, – подумала Ирина, – пусть все будет, как ты хочешь».

Водитель остановил машину у самой школы.

– Будьте добры, – рассчитавшись, сказала Ирина, – подождите меня минут десять-пятнадцать. Мы поедем с вами к ВДНХ.

Водитель обрадованно потер руки. Его явно устраивало подобное предложение.

– Счетчик я выключать не буду.

– Как хотите, – махнула рукой Ирина, покидая машину.

Она забрала дочь, извинилась перед учительницей, что пришла немного раньше обычного, и с радостно смеющейся девочкой, довольной тем, что ее забрали раньше, чем остальных детей, вышла на крыльцо. Ирина растерянно взглянула на то место, где оставила такси. Его не было. Но зато на месте такси стоял маленький микроавтобус фирмы «Мерседес» с темными стеклами.

Ирина пожала плечами.

– Вот видишь, Аня, нас обманули.

– Кто? – поинтересовалась девчонка.

– Да водитель такси. Попросила подождать, а он уехал.

– Давай возьмем другое.

– Придется, – согласилась Ирина и, сжав руку дочери, сбежала с крыльца.

Дверь темно-синего микроавтобуса открылась, на землю соскочил мужчина спортивного вида.

– Будьте добры… Извините, – крикнул мужчина. Ирина с дочкой застыли на месте.

– Вы Ирина Быстрицкая, не так ли?

– Да, это я, – чуть улыбнулась женщина, пытаясь припомнить, видела ли она когда-нибудь этого мужчину.

– Меня зовут Андрей, и мы с вами никогда раньше не встречались.

– Так в чем же дело? – немного недовольно спросила Ирина.

– Я думаю, вас это заинтересует.

Мужчина извлек из кармана удостоверение сотрудника ФСБ и показал его Ирине. Та с недоумением посмотрела на фотографию, которая соответствовала оригиналу, на размашистую подпись, на несколько штампов с двуглавыми орлами и пожала плечами.

– Я думаю, вы знаете Федора Молчанова? – задал вопрос сотрудник ФСБ.

Испуг застыл на лице Ирины.

– Конечно, – она кивнула.

– Так вот, я его коллега.

– Коллега? – растягивая звук, произнесла Ирина.

– А что, разве вы не знали, где он работает?

Умело изобразив недоумение, Ирина пожала плечами.

– Я вас слушаю.

– Не бойтесь, с ним ничего не случилось. Все в полном порядке, и он хочет с вами встретиться.

– А почему он не позвонил мне?

– Понимаете, не стоит задавать лишних вопросов. Служба есть служба. Он вам сам обо всем расскажет.

Ирина на этот раз улыбнулась от предвкушения встречи с Федором.

– Скажите, Андрей, с ним действительно ничего не случилось?

– С ним все в полном порядке.

– Тогда хорошо.

Аня с радостью забралась в автобус. Они уселись на заднем сиденье.

Стекла были настолько темными, что даже не было видно, что происходит на улице.

Из потолочного люка струился дневной свет. Андрей закрыл дверь и, постучав в перегородку из такого же темного стекла, бросил водителю:

– Серега, поехали.

– Слушаюсь, товарищ майор.

– А куда мы поедем? – спросила девочка.

– А как тебя зовут? – вместо ответа поинтересовался мужчина.

– Не скажу, – произнесла девочка и прижалась к матери.

– А я знаю, тебя зовут Аня.

– Ну и дурак, – прошептала маленькая Аня.

– Как тебе не стыдно! – принялась урезонивать дочь Ирина.

– Да ничего страшного, – заулыбался Андрей, показывая крепкие белые зубы, – слышал я в свой адрес и похуже. У меня, кстати, такая же и иногда после школы такое залепит, что волосы на голове начинают шевелиться.

– Аня хорошая, – сказала Ирина, погладив дочь по голове.

Та заулыбалась.

– Извините, я не хотела.

– Ну, вот это другой разговор.

Автобус быстро мчался по улицам, явно не собираясь нигде останавливаться. Только сейчас Ирина догадалась, что наверху горит синяя мигалка, и темно-синий микроавтобус не останавливается даже на перекрестках, а остальные автомобили уступают ему дорогу.

– Так куда мы едем? – минут через двадцать поинтересовалась Ирина.

– Не далеко, – не очень определенно сказал Андрей.

– Мне это не нравится, – призналась Ирина.

– Ничего-ничего. Успокойтесь, не волнуйтесь. Я думаю, эта встреча доставит вам удовольствие.

– А я вот так не думаю, – сказала маленькая Аня. – Я ничего не вижу. Я хочу мороженого, хочу конфет. Мужчина немного виновато заулыбался.

– Если бы я знал, Аня, что ты такая сладкоежка, купил бы тебе шоколадку. Но извини, я не знал.

Ирина открыла свою сумку и вытащила оттуда шоколадку.

– На, только не капризничай.

Девочка схватила плитку и, шелестя фольгой, принялась ее разворачивать, потеряв всякий интерес к происходящему вокруг. Затем Аня отломила часть плитки и протянула матери. Та взяла, поблагодарила дочь и выразительно посмотрела ей в глаза. Девочка отломила еще кусок, но на этот раз значительно меньший, и протянула его Андрею. Тот замялся, явно растерявшись.

Обманывать взрослых – это одно дело, а вот обмануть ребенка куда сложнее, тем более, если у тебя самого такой же. Но Андрей выполнял приказ. Ему всего лишь надо было доставить Ирину Быстрицкую с дочкой на одну из загородных дач, которая принадлежала ФСБ.

Автомобиль мчался по Ярославскому шоссе, а Ирина даже не знала, что проезжает сейчас невдалеке от своего дома. Разговор был обычным – о погоде, о ценах, о газетных статьях, о фильмах. Аня весело рассказывала о том, какие события произошли у них в школе, о том, что один мальчик разбил себе нос, а девочка порвала платье.

Эти нехитрые рассказы развеселили и Андрея, и Ирину. Сейчас все трое находились в прекрасном расположении духа. Они смеялись, перебрасывались шутками. Андрей время от времени не без интереса поглядывал на Ирину. Эта женщина была в его вкусе, ему нравились вот такие – раскованные, уверенные в себе, умные, умеющие разговаривать с мужчинами без кокетства. И к тому же Ирина Быстрицкая была очень хороша собой.

* * *

Андрей Миронов, майор ФСБ, совершенно не знал для чего ему велели доставить Быстрицкую на дачу. Но он был уверен, что с ней по идее ничего не должно случиться. Да и не была она похожа на обычную клиентуру майора ФСБ.

Но ведь случается всякое, разные бывают люди. И он понимал, что может ошибаться. Несколько раз и он ловил на себе заинтересованный взгляд женщины.

Она смотрела на него странно: не оценивающе, а так, словно пыталась проникнуть ему в душу.

И неожиданно спросила:

– А вы давно знаете Федора?

Миронов, который никогда в глаза не видел Федора Молчанова и о его существовании узнал только сегодня утром от генерала Кречетова, пожал плечами:

– Это смотря что считать долго. В нашей службе можно знать человека двадцать лет, а видеть его всего два раза.

Ирина понимающе кивнула.

«Везет же этому Молчанову! – подумал майор Миронов. – Такая женщина у него красивая. Интересно, ребенок от него или нет?»

Ирина почувствовала, что машина сворачивает с шоссе. Под колесами зашуршал гравий, и несколько раз ветви деревьев коснулись стекол.

– Как бы мы не свалились куда-нибудь, – пошутила женщина.

– Не бойтесь, Серега классный водитель.

– Так куда мы все-таки едем?

– Мы уже почти приехали.

Еще дважды свернув, автомобиль выехал на какую-то твердую и гладкую дорогу и вскоре остановился. Послышался скрежет отъезжающих металлических ворот, автомобиль просигналил и мягко вкатился во двор. Ворота закрылись.

– Ну вот мы и приехали, прошу выходить, – галантно сказал Андрей, отодвигая дверь.

Яркий свет ударил в глаза, и Ирина даже зажмурилась. Двухэтажный белый дом с четырьмя квадратными колоннами у входа стоял, окруженный большими мохнатыми елями.

– Ой, – воскликнула девочка, соскакивая на землю, – как здесь красиво!

Ирина огляделась. Высокий забор окружал двор со всех сторон. В будочке возле ворот дежурил вооруженный охранник в камуфляжной форме.

Ирина обернулась к Андрею. С лица того уже исчезла улыбка, оно приняло постное служебное выражение.

– Где Федор? – упавшим голосом спросила Ирина.

– Пройдите в дом, там все и узнаете.

Ирина почувствовала дрожь в коленях и взяла Анну за руку. Она преодолела это неприятное чувство и направилась к дубовым дверям, украшенным вместо ручки деревянным кольцом. Двери прямо перед ними раскрылись.

Ирина с девочкой и Андрей оказались в гостиной, застланной большим красным ковром, в центре стоял большой бильярд с недоигранной партией. Над зеленым сукном с кием в руках склонился мужчина. Он был коротко стрижен, волосы поблескивали сединой.

Андрей, увидев мужчину, тут же подобрался. Мужчина аккуратно положил кий, взял салфетку, вытер испачканные мелом пальцы и, улыбаясь, направился к Ирине.

– Мне сказали, что меня здесь ждет Федор Молчанов.

– Это не совсем так, – глуховатым голосом сказал мужчина и представился:

– Виталий Константинович Кречетов, генерал.

Ирина не подала руку. Аня смотрела на мужчину, стоящего перед ними, с интересом и безо всякого страха.

Чрез полчаса Ирина Быстрицкая уже все знала. Генерал Кречетов объяснил, что Ирине Быстрицкой и ее дочери угрожает опасность, а посему они какое-то время должны будут пожить здесь, на этой даче, которая хорошо охраняется. Они не должны будут пытаться с кем-нибудь связываться или самостоятельно выбираться отсюда. Ирину не совсем устроило подобное объяснение, но ей ничего не оставалось делать.

Им были приготовлены комнаты. Постельное белье было казенное, с печатями, но в доме было тихо. Наверху был телевизор, радио, на столе лежали свежие газеты.

– Андрей не обманывал вас, когда говорил, что здесь вы встретитесь с Федором, – произнес генерал, оглядываясь по сторонам. – Но случилось так, что он не смог приехать к назначенному времени.

– Ему угрожает опасность? – встревожилась Ирина и попыталась перехватить вечно ускользающий взгляд генерала.

– Думаю, пока не угрожает. И если я чего-то вам не говорю, Ирина, то это лишь потому, что меня об этом просил Федор. Он сам приедет и все расскажет.

– Но неужели я не могу поговорить с ним хотя бы по телефону?

– Думаю, сможете, – сказал генерал, – но не сегодня. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к Андрею. Майор Миронов будет с вами все время.

Ирина пожала плечами.

Генерал покинул дом.

Вскоре заскрежетали ворота, и черная сверкающая «волга» медленно выкатилась из подземного гаража, взвизгнув тормозами, развернулась во дворе и вместе с генералом Кречетовым выехала с территории.

Глава 3

Прошла неделя с того вечера, когда Катя Фролова исчезла из дому.

Конечно же, родители бросились ее искать. Одноклассница Кати, Зойка, рыдая и растирая губную помаду по лицу, выложила следователю всю правду, вернее, то, что она знала, в обмен на обещание ничего не рассказывать родителям.

Следователь, конечно же, пообещал и, конечно же, рассказал родителям Кати о том, чем занималась их дочь.

Все поиски были безуспешными. Никто не видел Кати Фроловой после того, как она позвонила своей подруге и сообщила ей, что идет в ресторан «Валдай».

Зато сама Зойка в душе была счастлива. Она хоть и потеряла подругу, но была довольна, что накануне подхватила насморк и не смогла пойти с Катей. И еще она была довольна тем, что ей не придется возвращать подруге пятьдесят долларов, а это, как-никак, для нее не меньше двух вечеров работы. И вообще Зойка сказала себе: больше заниматься проституцией не буду.

Но, конечно же, свое обещание нарушила и уже на следующий день после разговора со следователем, захлебываясь, делала минет какому-то грузину прямо в машине, на заднем сиденье. Грузин оказался не таким щедрым, как обещал. Вместо двадцати пяти долларов, он вышвырнул Зойку из машины, расплатившись пинком под зад. Но в тот вечер ей все же повезло. То ли индус, то ли пакистанец снял ее, когда она уже собиралась уходить домой. Привел ее в комнату общежития недалеко от станции метро «Сокол». За все она получила двадцать баксов. Но, тем не менее, она смогла стащить часы иностранного студента и пару компакт-дисков.

Правда, диски пришлось выбросить, на поверку они оказались записями народных песен – блямкающих, заунывных и грустных. А вот часы были классные. И у Зойки их на следующий же день купил учитель физкультуры за тридцать баксов, хотя цена их была больше сотни. Об этом Зойке сообщила еще одна из ее подруг, промышлявшая тем же самым ремеслом.

* * *

Григорий Синеглазов скупал все газеты в киосках, смотрел по телевизору все московские программы в надежде, что сможет увидеть фотографию своей жертвы.

Но и пресса, и телевидение молчали. В прихожей Синеглазова собралась огромная кипа газет. Зато отпечатанные фотографии лежали в коричневой папке. На каждой из них стояли дата и подпись «Зоя».

Только на седьмой день в одной из вечерних программ, в криминальной хронике, появился портрет девочки-подростка, а диктор спокойно сообщил, что Катя Фролова неделю назад ушла из дома и не вернулась. Из сообщения Григорий Синеглазов узнал настоящие имя и фамилию девочки. Особенно развеселила Синеглазова просьба диктора ко всем, знающим о местонахождении девочки, сообщить в милицию.

Он потер руки и злорадно сказал в экран:

– А вы поищите по свалкам в разных концах города. А еще можете поднять канализационный люк. Правда, голова Кати, может быть, уже сгнила, и ее обгрызли крысы. Ищите, ищите и обрящете.

Синеглазов получил сатисфакцию и почувствовал нарастающее возбуждение.

Если раньше перерывы между убийствами длились по несколько месяцев, теперь Синеглазов уже не мог остановиться. Уж слишком легко все сходило ему с рук. И еще – после убийства Фроловой Григорий понял, что девочки-подростки и зрелые женщины перестают его интересовать. Они его больше не возбуждают. Ему нужен кто-нибудь помоложе. И он вспомнил маленьких девочек, учениц вторых-третьих классов, спешащих в школу. Вспомнил их нежные лица и словно бы ощутил под пальцами гладкую детскую кожу. Вот кого ему хотелось.

Вчера вечером ему позвонила Анжела и пригласила к себе в гости. Шеф как раз отбыл на неделю в Финляндию. Синеглазову не хотелось ехать. Он сослался на то, что у него болит спина. Но Анжела пообещала сделать массаж, и к тому же, Григорий понимал, что с Анжелой лучше не ссориться. Он приехал. Все было как всегда, только, лежа в постели с Анжелой, он испытывал какое-то отвращение. Его раздражало потное тело, волосатая промежность, раздражало белье. А в ванную идти с ним она не согласилась.

Кое-как, превозмогая отвращение, Григорий удовлетворил Анжелу, хотя несколько раз поймал на себе ее странные испытующие взгляды.

– Ты какой-то не такой, как всегда.

– Спина болит, – опять соврал Синеглазов.

– Тогда обратись к врачу, пока не поздно. А то разовьется радикулит, будешь лежать как бревно.

– Ладно, воспользуюсь твоим советом, – пообещал Григорий, затягивая брючный ремень.

А вот от прикосновения к ремню на его лице появилась улыбка, и он тут же возбудился, вспомнив, как висела в ванной Катя Фролова, и ее руки стягивал именно этот ремень.

Анжеле пришлось удивиться, когда Григорий вдруг быстро сбросил брюки, повалил женщину на ковер, грубо овладел ею, что, как ни странно, доставило и Анжеле какие-то новые ощущения и неописуемое удовольствие.

– Вот теперь я вижу, что ты такой, как прежде. А также я поняла, Григорий, что ты симулянт и ссылаешься на свою спину только потому, что не хочешь меня.

Она не догадывалась о том, что Синеглазова возбуждало не ее тело, что он приходил в восторг, сжимая в руке свой брючный ремень, упругий и длинный…

Взволнованный и покрытый испариной после просмотра криминальной хроники, Григорий заметался по квартире. Его энергия искала выхода. Он быстро оделся. На этот раз он был в светлом плаще, кроссовках, джинсах и свитере. В джинсах был все тот же ремень.

Григорий сбежал вниз, прислушиваясь к тому, как поскрипывает узкая полоска кожи, втянутая в шлевки брюк.

Смеркалось. Небо было серое, асфальт еще не высох от недавнего дождя.

Григорий, широко шагая, двигался по проспекту Мира. Он вглядывался в лица детей и был похож на отца, который безуспешно пытается отыскать дочь, потерявшуюся в толпе.

И вдруг возле рыбного магазина, где нестерпимо воняло селедкой и раскисшим от рассола деревом бочек, он увидел то, что хотел, – девочка лет восьми или девяти стояла прижавшись к стене. Ее глаза были полны страха, она вздрагивала. А люди проходили мимо, не обращая внимания.

– Что-то случилось? – опустившись на корточки, спросил Григорий.

– Да, я потеряла маму, – в глазах девочки был настоящий страх.

И Григорий почувствовал, как горячая волна возбуждения охватила его от пяток до кончиков седеющих волос.

– Так ты говоришь, потеряла маму?

– Да, маму.

– Я помогу найти ее. Как тебя зовут?

– Меня зовут Саша, фамилия Петрова.

– Так вот, Саша, сейчас мы ее найдем. Давай свою руку.

Девочка протянула ладошку. Цепкие пальцы Синеглазова сжали детскую руку.

– Пойдем, пойдем, отыщем твою маму. Что же она у тебя такая невнимательная?

– Она сказала, чтобы я ждала ее в магазине, но я вышла на улицу и теперь стояла вот здесь, – немного сбивчиво и путано объясняла Саша Петрова.

– Так говоришь, она была в магазине?

– Да, мы были в магазине, но я туда не пошла.

– А ты знаешь, Саша Петрова, свой домашний телефон?

– Да, – кивнула девочка и сказала номер.

– Ну вот и прекрасно, – обрадовался Синеглазов. – Мама, наверное, уже давно ждет тебя дома и волнуется. Мы сейчас пойдем ко мне и позвоним ей.

Хорошо?

– Да, – согласилась девочка, абсолютно не понимая, на что дала согласие.

У подъезда своего дома Синеглазов огляделся. Во дворе никого не было.

Он схватил Сашу Петрову за руку и потащил наверх. Он боялся только одного – в подъезде может столкнуться с кем-нибудь из соседей. Но было время бесконечной «Санта-Барбары», и все пенсионеры и домохозяйки сидели у экранов телевизоров, раздумывая над перипетиями сложной судьбы Си Си Кэпвелла и его многочисленных жен, а также брачных и внебрачных детей. Инспектор Круз продолжал выяснять свои отношения с Идеи, адвокат Мэйсон пил виски, заливая тоску по поводу неудавшейся жизни и отношений с принципиальным Си Си.

Щелкнул замок, вспыхнул свет.

– Проходи, Саша, садись вот в это кресло.

– А где у вас телефон?

– Погоди, не спеши, я сам позвоню. Сейчас я угощу тебя конфетами. Ты ведь любишь сладенькое?

– Люблю, – подтвердила Саша Петрова. Ее большие голубые глаза смотрели на мир спокойно, и этот взрослый дядя не вызывал у нее никакого страха.

Она даже заулыбалась, когда на журнальном столике появилась огромная коробка с цветами на крышке.

– Угощайся. Ты моя гостья.

Девочка взяла конфету и надкусила. Липкий ликер полился на пальцы. Она чуть вскрикнула.

– Дай, я тебе оближу, – сказал Синеглазов и, схватив руку девочки за тонкое запястье, поднес ладошку к своим губам и принялся жадно слизывать ликер.

Затем он засунул пальцы девочки себе в рот.

– Мы с тобой будем играть, Саша. Ты будешь вымазывать руки конфетами, а я буду слизывать. Хорошо?

Девочка отрицательно замотала головой.

– Нет-нет, я не хочу. Это плохая игра.

– Это замечательная игра, Сашенька, – сказал Синеглазов и посадил девочку себе на колени. – Ну же, бери конфеты.

– Я больше не хочу, – призналась Саша.

– Зато я хочу. Бери конфеты и клади мне в рот.

Саша чуть испуганно набрала пригоршню конфет и поднесла к раскрытому рту Синеглазова. Тот схватил ее за локоть и протолкнул липкие от ликера и размятого шоколада пальцы себе в рот.

– Как вкусно, – прорычал он, закатывая глаза и чувствуя, как напрягается его плоть. – А теперь встань.

Саша с готовностью выполнила это.

– Позвоните, скорее позвоните маме! Я не хочу быть у вас.

– Все в свое время. Твоя мама, наверное, еще не дошла до дома.

– Как не дошла? Вы же говорили, она сидит и ждет меня дома!

– Ну погоди немного, – махнул рукой Синеглазов, расстегивая молнию на джинсах. – Я тебе сейчас кое-что покажу.

– Не хочу! – крикнула Саша.

Синеглазов тут же закрыл ей рот. Затем развернул к себе лицом.

– А ну-ка смотри!

– Не хочу! – зажмурила глаза девочка и попыталась укусить его за ладонь.

Новая волна удовольствия прошла по телу Синеглазова.

– Ах, ты, маленький зверек, пушистый и наглый! – Синеглазов растрепал волосы девочки.

Его руки были липкими от ликера, волосы Саши приклеивались к ним.

– Все идет хорошо, все замечательно, – шептал Синеглазов, облизывая перепачканные ликером губы. – Смотри сюда, смотри!

Молния разъехалась окончательно, кожаный коричневый ремень выскользнул из брюк и оказался в руке мужчины.

– А если не будешь слушаться, я тебя накажу. Видишь этот ремешок? Я отшлепаю им тебя по заднице.

Девочка бросилась к двери и судорожно рванула ее на себя. Но дверь была закрыта, ключ лежал у Григория в джинсах. Мужчина схватил ребенка за шиворот и приподнял над полом. Несколько раз тряхнул.

Саша завизжала. Синеглазов несильно ударил ее по щеке, и она смолкла.

Затем он включил музыку – все ту же Патрисию Каас. Звуки музыки из двух черных колонок заполнили комнату.

– А теперь мы пойдем мыться, – сказал мужчина. Девочка стояла у секретера нахохленная, перепуганная, похожая на маленькую озябшую птицу.

– Ну, пойдем, давай руку! – махнув ремнем, который со свистом разрезал воздух, рявкнул Синеглазов и, схватив Сашу за худенькое плечо, поволок в ванную.

Зашумела вода. Синеглазов принялся срывать с девочки одежду. Она отчаянно кричала. Он закрыл ей рот. Саша впилась зубами в его ладонь.

Синеглазов отнял руку, зверея от боли, ударил девочку головой о стену. Девочка обмякла. На кафеле остались брызги крови.

– Звереныш! Так укусила!

Мужчина подставил укушенную ладонь под струю. На ладони четко отпечатались детские зубы.

– Животное! – выругался он и занялся привычным делом.

Из ремня он быстро соорудил петлю, просунул в нее Сашины руки, а затем привязал к змеевику.

– Вот так будет лучше.

Затем сходил в комнату и принес флакон с нашатырным спиртом. Но сколько он ни тыкал под нос Саши вату, обильно политую нашатырем, девочка не приходила в себя.

– Маленькая сволочь! – наконец-то сообразив, что переусердствовал, зло пробормотал мужчина. – Ладно, сейчас мы тобой займемся основательно.

Он стащил с нее всю одежду, затем вымыл. Детское тело казалось мраморным. Волосы прилипли ко лбу, и Синеглазов, взяв расческу, принялся расчесывать девочку. Когда он это сделал, то разделся и сам. Затем, шлепая босыми ногами по холодному паркетному полу, Синеглазов пошел к своему секретеру, вытащил фотоаппарат и вернулся в ванную уже с ним. Он выглядел странно: абсолютно голый, с большим массивным фотоаппаратом на груди. Вспышки, щелчки… Маленькая девочка, висевшая на трубе отопления, навсегда осталась на пленке.

– Маленькая сволочь! Маленькая стерва! – шептал Синеглазов, нажимая на кнопку. – Зачем же ты сдохла раньше, чем надо? Я не увидел твоих глаз, полных ужаса, я не испытал того, ради чего привел тебя к себе. Ты меня обманула, стерва. Но ничего, я с тобой разберусь.

В его голове мелькнула мысль. Он знал, что ему надо сделать. Он отложил фотоаппарат на бельевой ящик и стал быстро одеваться.

Тщательно заперев дверь, он сбежал вниз, сел в свою машину и помчался к Анжеле.

«Только бы она была дома! Только бы она никуда не ушла!»

Он не стал звонить ей по телефону, а вбежав в подъезд, сразу же бросился к лифту. На седьмом этаже лифт остановился. Синеглазов расстегнул молнию на. джинсах и большим пальцем вдавил кнопку звонка.

– Кто там? – послышался голос Анжелы.

– Открывай быстрее! – выкрикнул Григорий.

– Это ты? – удивленно и чуть испуганно сказала Анжела, сбрасывая дверную цепочку.

– Я, я…

Плащ упал на пол прямо в прихожей. Ногой Григорий захлопнул дверь и, услышав щелчок сработавшего замка, бросился на Анжелу, срывая с нее шелковый халат.

– Ты что?! С ума сошел?! – кричала женщина и безуспешно пыталась вырваться. – Мне нельзя! Нельзя!

– Можно! – рявкнул Синеглазов, валя ее на пол. Он был весь перепачкан кровью. Анжела лежала безропотно, без движения. По ее щекам катились слезы – от страха и омерзения.

А Синеглазов склонился над ней и своим испачканным в крови членом водил по ее лицу.

– Ну, хватит, Григорий. Ты что, совсем спятил?

– Мне очень хорошо, – выдохнул мужчина, завалившись на бок. – А теперь – пока.

Он поднялся, застегнул брюки, схватил плащ и покинул квартиру Анжелы.

Анжела осталась сидеть на полу и зарыдала. Она никак не могла прийти в себя. Подобное с ней никогда еще не случалось: чтобы вот так, грубо, без всяких слов и разговоров ее повалили в собственной квартире прямо на пол и изнасиловали! По-другому она никак не могла это назвать. Но в то же время она понимала, что никому рассказать о происшедшем не сможет. Уж слишком ужасно все это было.

Синеглазов вернулся домой вполне удовлетворенный. Взял трубку радиотелефона, не снимая плаща, зашел в ванную, сел на край ванны и набрал номер Анжелы. Та долго не подходила к телефону.

Наконец он услышал ее голос.

– Слушаю.

– Анжела, ты меня извини. Со мной что-то случилось. Помнишь, у Бунина есть рассказ «Солнечное затмение»?

Григорий говорил и водил левой рукой по тельцу привязанной к змеевику уже холодной Саши Петровой. Он просунул указательный палец ей в промежность, и его голос стал ласковым:

– Я приношу извинения, Анжела. Я постараюсь загладить свою вину, постараюсь исправиться. Ты, пожалуйста, не обижайся на меня и никому не говори.

– Ты сволочь, Синеглазов! Ты свинья и скотина! Больше у нас с тобой ничего не будет!

Одновременно разговаривая с только что изнасилованной Анжелой и поглаживая тельце мертвой Саши Петровой, Синеглазов испытывал удивительное удовольствие. Он разжал губы девочки и просунул ей в рот три пальца. Он чувствовал кончиками пальцев гладкое небо, чувствовал язык, острые твердые зубы. Ему было невыразимо хорошо.

Анжела тяжело дышала на другом конце провода и посылала в его адрес проклятия, которые каплями бальзама падали на душу Синеглазова.

– Больше мне не звони. Никогда! И будет лучше, если я тебя больше не увижу.

– Анжела, завтра мы с тобой встретимся, все обсудим, я тебе все объясню. И надеюсь, ты меня поймешь…

Анжела бросила трубку. Синеглазов с улыбкой отложил радиотелефон, поднялся, снял плащ, вытащил из гардероба чемодан с инструментами. Затем отвязал ремень. Тельце Саши Петровой скользнуло в ванну, и голова глухо ударилась об эмалированный чугун.

Процедура расчленения не заняла много времени. Дело это было привычным и приносило какое-то странное удовольствие. И Синеглазов подумал, что, наверное, из него получился бы замечательный хирург, если бы не идиоты родители. Они все ему испортили, послав учиться не туда, куда следовало бы.

Быстро стекла кровь. Тельце Саши Петровой было расфасовано по целлофановым пакетам. Бечевка была аккуратно завязана на бантики. На этот раз ему потребовалась всего одна спортивная сумка.

Синеглазов вымылся, привел в порядок ванную. Тщательно оттер уже успевшую засохнуть кровь на белых плитках кафеля. Ванная сияла так, как обычно все сияет в операционной. Здесь не хватало только бестеневого освещения.

«Надо будет этим заняться, – подумал Григорий Синеглазов, глядя в потолок на лампу, забранную в матовый колпак, – и тогда будет полный кайф. И еще надо будет достать зеленый халат и прозрачный фартук».

Затем он оделся, осмотрел квартиру. Коробку конфет аккуратно закрыл крышкой и спрятал в секретер. Он чувствовал себя на верху блаженства. Ему доставляло удовольствие сознание того, что в красной спортивной сумке лежит расчлененное тело девочки и что сейчас он поедет и разбросает по городу остатки своего сладкого пиршества, расстанется с ними навсегда. Но у него останутся фотографии, и по ним он всегда сможет вспомнить все то, что его волновало и приносило удовольствие, сможет вспомнить даже то, какой на ощупь была кожа похолодевшего трупа, какими были волосы. По черно-белым фотоснимкам он легко мог представить себе цвет крови и даже ощутить ее теплоту и вязкость.

С сумкой через плечо, насвистывая песенку Патрисии Каас, Синеглазов, тщательно причесанный и надушенный дорогой туалетной водой, спустился вниз. Во дворе не было ни души. Он подошел к своей машине и легко забросил на заднее сиденье сумку.

«Что похороним вначале? – задал он себе нехитрый вопрос, на который у него был готовый ответ. – Первым делом – голову. А вот руки, ноги и туловище – в разных местах и желательно подальше друг от друга».

Автомобиль зашуршал шинами по влажному асфальту и выехал на проспект.

На этот раз Григорию Синеглазову не повезло. Когда он заехал в разрушенный квартал и направился к канализационному люку, его удивлению и злости не было предела: прямо на люке стоял поддон с кирпичом.

«Какая скотина сгрузила кирпич именно сюда, именно на этот люк? Ну и черт с вами!» – пнув кроссовкой кирпич, сказал Синеглазов и, развернувшись, направился к машине.

По дороге ему попался еще один люк. Синеглазов постоял над ним, слушая, как журчит внизу вода, уносящая нечистоты, и передумал. Но, тем не менее, он понимал, что голову надо спрятать основательно – так, чтобы никто никогда ее не нашел. А это было задачей довольно непростой.

Подойдя к машине, Синеглазов огляделся. Он увидел торчащие подъемные краны, на которых горели лампочки.

– Вот туда, – сказал он сам себе, ныряя в дыру, проделанную строителями в заборе.

Он вышел на безлюдную стройку. Ни сторожа, никого на ней не было. Он увидел уже готовую опалубку фундамента.

– Возьму и брошу туда, – сказал сам себе Синеглазов.

Он прислушался, огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, расстегнул молнию на сумке, достал целлофановый мешок, похожий на шелестящий кочан капусты, и двумя руками, как футболист, вбрасывающий мяч на линии поля, швырнул голову в опалубку. Послышался звон арматуры, и все стихло.

– А если найдут, тоже будет интересно, – сказал мужчина и, перескакивая через строительный мусор, через брошенные носилки, покореженные корыта и ведра, выбрался на тропинку; – Все будет класс, и как ни случится – все будет хорошо.

Следующий мешок он оставил в мусорном контейнере на Беговой, неподалеку от ипподрома. Сверток с руками он тоже бросил в мусорный контейнер. А ноги Саши Петровой оказались в открытом канализационном люке, возле которого стоял жестяной знак «Земляные работы».

Синеглазов чертыхнулся.

– Лучше бы я сюда бросил и голову. Все-таки, наверное, зря я оставил ее на стройке. А может, и не зря, – утешил он себя, наконец-то почувствовав усталость и непреодолимое желание уснуть.

Он заспешил к машине, завел мотор.

Неподалеку от дома, проехав перекресток, он увидел милицейскую машину и двух гаишников в бронежилетах и с автоматами. Был поднят жезл. Синеглазов подъехал и затормозил.

Один из гаишников подошел к машине, а второй навел на ветровое стекло автомат. Сержант представился и попросил документы. Синеглазов подал, вежливо улыбаясь.

– У женщины я был, командир. А живу там, во дворе.

Гаишник придирчиво осмотрел документы, светя фонариком, затем посветил в лицо Синеглазову.

– А что, кого-то ловите?

– Да, работаем, – сказал сержант, понимая, что с Синеглазова ничего не возьмешь.

– Надеюсь, не муж моей знакомой поднял вас на ноги? Он ведь генерал милиции.

Гаишники невольно расхохотались, сержант вяло козырнул и сказал:

– Проезжай. И лучше по ночам не езди. Машина у тебя еще ничего, можешь ее лишиться.

– Да кому она нужна, эта развалина? Да и езжу я всегда один, никого с собой не беру.

– Ну вот и поезжай.

Мотор заревел, и серая «вольво» помчалась по пустынному проспекту Мира.

Поворот, еще поворот – и Синеглазов затормозил у подъезда своего дома. Он даже не стал отгонять свой автомобиль на площадку.

– Все равно завтра утром на работу, – сказал он, включая сигнализацию.

Выбрался, проверил замки, захватил с собой пустую легкую сумку, которая почему-то показалась ему похожей на шкуру, содранную с убитого животного.

Еще раз приняв душ, тщательно вымывшись и вымыв сумку, Синеглазов зашел в маленькую комнатку и растянулся на кровати. Его глаза слиплись, и он мгновенно заснул.

Глава 4

Каких только учреждений не бывает в Москве. Все уже привыкли к разнообразию вывесок, от самых дешевых, выполненных на стекле масляной краской, до изготовленных из отполированной латуни, где надпись дублируется на английском языке. Теперь уже никого не удивишь каким-нибудь экзотическим названием, вроде трастовой компании «Секай», банка «Манитип» и какого-нибудь ЖЖЖ, которого не знает никто.

Среди этого базарного обилия вывесок появилась одна, не очень приметная, да и здание было расположено в стороне от основных магистралей.

Название не слишком вычурное, но достаточно непонятное, во всяком случае, прочитав его, внутрь заходить не хотелось: «Экспо-сервис» и три латинских буквы – Ltd.

Дровяной переулок. Самый Центр, но не самая престижная его часть.

Когда-то в этом неприметном здании, наверное, жила купеческая семья или какой-нибудь промотавший свое состояние дворянин. Затем дом, как водится, перешел в ведение местной власти. В гостиной, разделенной фанерными перегородками, умудрились разместить целую коммуналку вместе с кухней, ванной, туалетом и грязным коридором. Дом был ценен только своим расположением.

Рассуждая здраво его давно нужно было сломать и построить на этом месте дом из кирпича, потому что старый грозил вот-вот рассыпаться в пыль.

Почти так оно и случилось. Дом купили не коммерсанты, а префектура.

Жильцы получили квартиры в блочных домах на окраине, спустя какое-то время и думать, наверное, забыли о доме, где когда-то жили.

Полтора года он стоял бесхозный, никому не нужный, разве что пьяницам да бомжам, которые облюбовали его безжизненную утробу, расписали углем стены и чуть было не устроили пожар, разложив на полу костер из обломков громоздкой мебели.

Но одним ненастным вечером, когда погода стояла такая, что нос высовывать на улицу не хотелось и все временные обитатели дома находились на месте, к дому подъехала большая машина с зарешеченными окнами, послышался лай собак, и никому из бомжей не удалось улизнуть. Привыкшие к такому обращению, бомжи не очень-то и сопротивлялись. Раз не удалось убежать, ну что ж, переночуем в другом месте – все равно с нас взятки гладки.

Всех их продержали ровно три дня: столько, сколько позволяет закон для выяснения личности. Ни за кем из них серьезных прегрешений не водилось, и вскоре всех выпустили. А куда же направиться, как не в свой уже обжитой дом, откуда рукой подать до основных вокзалов и уличных кафе, где можно разжиться очень вкусными, да еще и теплыми объедками.

Но бомжей, которые один за другим подтягивались к дому, ждало разочарование: дом успели обнести высоким строительным забором, даже крышу невозможно было разглядеть из-за козырька, сбитого из толстых досок. Лишь телескопическая стрела японского подъемного крана возносилась над их любимым сооружением.

Никого из бомжей не заинтересовало странное обстоятельство – на заборе отсутствовала вывеска, где бы значились строительное управление, производящее работы, а также фамилия прораба. Их больше волновало то, что придется искать новое подобное пристанище, а таковых в центре Москвы осталось не так уж много.

Проклиная в душе ни в чем не виноватых коммерсантов, которые к выкупу здания не имели никакого отношения, бомжи поплелись прочь.

А в Дровяном переулке началась грандиозная стройка.

Строили быстро, и не прошло и двух месяцев, как кран выехал за ворота.

В течение одного часа все секции забора оказались сложенными на грузовую машину – и взорам горожан предстал восставший из руин особняк.

Оконные проемы сияли зеркальными стеклопакетами, дубовые, пропитанные полимером рамы благородно темнели, и лишь смутно угадывались за стеклами планки белых жалюзи. Самым большим достижением строителей были, конечно же, двери – массивные, из пуленепробиваемого стекла, вся фурнитура из полированной бронзы.

Рядом с дверным проемом небольшая аккуратная коробочка переговорного устройства, утопленная в облицовке стены. Чуть выше – довольно скромная вывеска: «Экспо-сервис», не богатая, но и не бедная, ни о чем не говорящая ни уму ни сердцу обыкновенного прохожего. Вот если бы здесь было написано: «Обмен валюты» или хотя бы «Отделение коммерческого банка», может быть, кому-нибудь и пришло в голову попытаться зайти за стеклянную дверь, за которой в полумраке коротали время два вооруженных охранника.

А так никто из прохожих даже не притрагивался к сверкающей ручке.

И еще одну удивительную вещь соорудили строители в доме по Дровяному переулку – низкая арка, ведущая во двор, оказалась забранной тяжелыми металлическими сворачивающимися жалюзи.

Каждое утро к этой арке подъезжал микроавтобус «мерседес» с затемненными стеклами; жалюзи, как по мановению волшебной палочки, сами сворачивались ровно на столько, чтобы под ними мог проскочить микроавтобус, затем, бесшумно скользя по хорошо смазанным пазам, опускались. Точно так же вечером автобусик покидал территорию.

Посетители появлялись редко, все они были какие-то неприметные, с одинаковым выражением лица и бесцветными взглядами, характерными для представителей определенной профессии, о которой лучше не вспоминать на ночь глядя. Каждый из них, зайдя за дверь, показывал охранникам удостоверение и исчезал в глубине здания.

Но перечисленные выше меры предосторожности были не единственными. Если подняться чуть выше, на уровень второго этажа, то можно было обнаружить несколько укрытых от посторонних глаз телекамер, направленных на дверь, на соседнюю крышу, которую от дома отделяла высокая металлическая сетка. Над сеткой в туманные вечера можно было разглядеть тонкий лучик охранной сигнализации.

И днем и ночью в этом странном здании горел свет, днем на двух этажах, ночью – только на втором. Короче, странный дом появился в Дровяном переулке, загадочный.

Никакого отношения к коммерции «Экспо-сервис» не имел. Да и сама вывеска была, честно говоря, липовой, с таким же успехом там можно было нарисовать кукиш, а под ним три звездочки.

Здание в Дровяном переулке принадлежало Управлению охраны Президента и носило гордое название Второго аналитического центра. А заправлял им человек, довольно известный в своих кругах, Эдуард Ефимович Бушлатов. Сорокапятилетний, с лысеющей головой и руками пианиста. Правда, если и прикасался он к клавиатуре, то никак не музыкального инструмента, а компьютера.

Вот уже целый месяц Эдуард Ефимович дневал и ночевал в этом здании, где для его отдыха была оборудована небольшая комнатка с душем.

Задание у него было сверхважное и сверхсекретное. Как всегда, в преддверии выборов, людям, подобным ему, находилась работенка – не очень чистая, но за нее хорошо платили. Целыми днями просиживал Эдуард Бушлатов перед монитором компьютера, старательно изучая всю стекающуюся к нему информацию.

Если бы в этом доме по Дровяному переулку висела карта мира, то лучики, расходящиеся из Москвы, доставали бы до всех континентов, исключая разве что Антарктиду – и то только потому, что там нет банков.

Собрать компрометирующие материалы на своих оппонентов – святое дело. И Эдуард Ефимович с завидным постоянством отслеживал все, что могло пойти во вред будущим претендентам на место в Государственной Думе. У кого-то абсолютно случайно оказывался свой личный счет в одном из западных банков, кто-то непонятно на какие деньги успел приобрести кусок земли в Подмосковье, оформив его на близкого родственника, кого-то видели в воюющей Югославии, хотя по документам он продолжал оставаться в России. Но на мелочи Бушлатов не разменивался. Только что-нибудь сногсшибательное, достойное первых газетных полос.

Такая информация стоила дорого и для того, кто добывал ее, и для того, против кого ее собирались использовать.

Никому из сотрудников, кроме Эдуарда Ефимовича, не позволялось прикасаться к святая святых этого дома, к тому, ради чего он и существовал. В красную папку, тисненную золотом, складывались материалы, которые через определенное время должны были лечь на стол самого Президента. А уж потом он сам решит, что делать, кому снять голову, а кого, наоборот, приблизить к себе.

Да, пожалуй, та информация, которая заключалась в красной папке, тисненной золотом, была подороже самого золота. Это была самая настоящая бомба!

Способная уничтожить многих людей и далеко не последних в этом государстве.

Эдуард Бушлатов был блестящим аналитиком, отличался огромной трудоспособностью и неутомимостью. В офисе под скромной вывеской «Экспо-сервис Ltd» была маленькая комнатка, где он и жил. Его сотрудники удивлялись: появляясь на службе, они заставали его за клавиатурой компьютера, пепельница, стоящая справа, была полна окурков, хоть секретарша исправно выносила ее через каждые три часа. Слева почти постоянно дымилась чашка черного кофе.

Время от времени, помассировав тяжелые веки тонкими пальцами пианиста, Эдуард Ефимович брал чашечку и делал маленький глоток. Затем откидывался на спинку изящного кожаного кресла и полминуты пребывал в состоянии оцепенения. Но это было только видимостью отдыха, вернее, отдыхали его глаза, а мозг продолжал интенсивно работать.

Сотни фамилий, огромное количество цифр – все вмещалось в этой лысеющей голове. И если он вызывал какую-нибудь из справок, хранящуюся в недрах его супермощного компьютера, то делал это лишь для того, чтобы убедиться в своей феноменальной памяти. Недобрая улыбка появлялась на его тонких губах, и Эдуард Ефимович злорадно поглядывал на монитор.

– Ты, конечно, умен, – шептал он, обращаясь к компьютеру, – но и я не лыком шит. Тебя можно заставить замолчать навсегда, а вот со мной будет посложнее.

Он был единственный из всего персонала, кто знал достоверно, для чего собирается, сортируется, анализируется эта компрометирующая информация.

Фамилии, которые проходили в списках Эдуарда Ефимовича, были известны всей стране.

В то, чем занимается сейчас Бушлатов, были посвящены несколько человек из администрации Президента, ну и, конечно, сам Президент. Он дал не много времени для такой сложной и кропотливой работы, но знал, что если Бушлатову что-то поручают и он за это берется, значит, работа будет выполнена непременно и в срок.

А качество любой работы, которую выполнял Бушлатов, всегда было на высоте, он все делал безупречно, аккуратно, его логика была железной, просто непоколебимой. За свою жизнь он раскрутил столько всяческих изощренных махинаций, что не справиться и целому отделу. Бушлатов никогда не стремился быть главным, не стремился руководить, все как-то получалось само собой.

Постепенно Эдуард Ефимович Бушлатов стал очень важным человеком, хотя старался все время оставаться в тени. Это ему нравилось, он любил работу больше, чем все то, что она приносила ему: больше денег, больше различных благ.

Весь мир был заключен для него в этом доме в Дровяном переулке, а голубизну неба заменила голубизна экрана.

Если кто-нибудь спросил бы сейчас у Эдуарда Ефимовича: «Который сейчас час? День? Месяц? Время года?» – он бы ответил, но не сразу, а подумав.

Но спроси про источники финансирования политических партий, он ответит без запинки, не отрывая взгляда от ровных столбиков, высвеченных на мониторе.

Но дело в том, что Бушлатова об этом никто пока не спрашивал, вся его работа держалась в секрете, и все раздобытые тайны он поверял красной папке, которая в скором времени должна была лечь на стол Президента, чтобы тот мог расправиться со всеми своими противниками.

Чем меньше времени оставалось до выборов, тем меньше друзей оставалось у Президента, он подозревал буквально всех: тех, кто открыто заявлял о своем противостоянии ему, и тех, кто выдавал себя за его друзей. В число подозреваемых попали и руководители Федеральной службы безопасности.

В свое время Эдуард Ефимович сполна натерпелся от их предшественников.

Но благодаря именно этому обстоятельству он и попал в число тех немногих допущенных к секретам, способных пошатнуть устои государства. Чем держать такого врага на свободе, решили в верхах, пусть лучше он поработает на нас.

И вот, бывший когда-то хроническим отличником, ненавидимым всем классом, Бушлатов стал безымянной тенью, наводившей ужас на политических деятелей. Никто не был застрахован от его тайного вмешательства в личные дела.

Бушлатов упивался своим всезнанием. Он прекрасно помнил, что в школе все смеялись над ним, называли маменькиным сыночком и никто из девчонок не хотел сидеть с ним за одной партой. Так получилось, что он оказался единственным евреем в классе, и ему пришлось отдуваться за всю нацию.

Злоба, копившаяся годами, нашла себе выход. Теперь от него зависело, как скоро попадет под прицел прессы тот или иной политик. Ведь всегда можно дать маленькую наводку какому-нибудь дотошному журналисту и тогда только держись – тот начнет копать, словно собака на прошлой неделе зарывшая кость, да позабывшая где. Другой бы человек, узнав то, что становилось известно Эдуарду Ефимовичу, наверняка посчитал бы, что жизнь не так прекрасна, как кажется на первый взгляд и вряд ли есть смысл ждать дня завтрашнего, лучше сразу просунуть голову в петлю и удавиться.

Но этот сорокапятилетний мужчина с садистским удовольствием копался в грязных делишках других людей утешая себя мыслью, что сам далеко не худший из представителей человеческого рода.

В общем-то, аналитический центр можно было расположить в любом другом месте, за городом, на какой-нибудь укромной государственной даче, укрытой высоким забором. Но дело заключалось в том, что все старые строения были прекрасно известны Федеральной службе безопасности, а там тоже не дремали.

Единственным выходом было создать новый центр, на новом месте, замаскировав его под коммерческую фирму. Чуть что, все можно ликвидировать, не оставляя никаких следов.

Бушлатов дал себе зарок за время работы не завязывать никаких отношений с женщинами. И поэтому только жадно пожирал глазами свою секретаршу Аллу, стоило той повернуться к нему спиной. Короткая юбочка, еле доходящая до половины бедра, длинные стройные ноги.

«Вот окончу работу, и тогда… – мечтал Бушлатов, – непременно устрою небольшой загульчик. Но только не сейчас».

Алла оборачивалась и заставала шефа в позе полной задумчивости. Он нравился ей именно из-за своей недоступности. И девушка старалась подразнить его. Она была не очень-то изобретательна на такие штучки, и ее фокусы повторялись изо дня в день: то она совершенно случайно роняла какую-нибудь бумагу и, наклонившись, Делала вид, что ей трудно поднять. Коротенькая юбка ползла вверх, и тогда Бушлатов, скосив глаза, мог видеть самый краешек кружевного белья. Временами Алла садилась напротив него и, положив себе на колени какую-нибудь папку, принималась перебирать документы. Колени ее, якобы для удержания бумаг, постепенно слегка раздвигались… Но и это не могло вывести Бушлатова из равновесия. Он злился на себя, что начинает думать о всяких глупостях, когда вокруг такая тьма работы. А Алла, мило улыбаясь, продолжала перекладывать один листок за другим, изредка бросая взгляды на своего шефа. Мысленно она досадовала на то, что ее ноги интересуют Бушлатова куда больше, чем лицо, а ведь каждое утро она убивала по полтора часа на то, чтобы аккуратно наложить тени, подкрасить ресницы, губы, но сделать это не вызывающе, а утонченно, со вкусом, ориентируясь на обложки журналов мод.

Однажды к обеду Алла решила, что ее начальник достаточно созрел для того, чтобы всерьез обратить на нее внимание. Она вплотную подошла к его столу.

Эдуард Ефимович еще ожесточеннее забарабанил по клавишам компьютера, чувствуя, как краска приливает к его щекам. Алла присела возле него на корточки и подняла с пола пепельницу, полную окурков.

– Нельзя вам столько курить, – покачала головой она, заглядывая снизу вверх в маслянистые глаза шефа.

Тот лишь пробормотал что-то невнятное и неопределенно махнул рукой.

Алла качнулась, словно потеряв равновесие, и ее ладонь легла на ногу Бушлатову.

Тот напрягся так, что стал напоминать мраморную статую.

– Простите, – прошептала Алла, но ладонь не убрала.

Эдуард Ефимович понял, что еще немного – и он нарушит свой обет.

– Простите, – еще раз повторила девушка и, опираясь на его ногу, встала в полный рост, ее бедро оказалось как раз на уровне глаз Бушлатова. От одежды секретарши исходил пьянящий аромат дорогого дезодоранта, и Бушлатову казалось, что он различает в этом запахе и залах ее тела.

Алла подалась вперед, делая вид, что хочет дотянуться до абсолютно не нужной ей бумажки на противоположном краю стола. Эдуард Ефимович не успел даже отстраниться, да ему этого и не очень-то хотелось… Его щека соприкоснулась с мягким сукном ее юбки. Девушка опустила голову и бросила взгляд на своего шефа.

«Кажется, попался», – подумала она, понимая, что нельзя перебирать.

Бушлатов тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Он открыто посмотрел на Аллу, облизал пересохшие губы.

– Ты бы приготовила кофе, – довольно миролюбиво произнес он, поднимая руки и закладывая их за голову.

– Кофе и так готов, – Алла двинулась к кофеварке и поставила на поднос маленькую фарфоровую чашечку.

– Поставь на двоих. Такого Алле не приводилось слышать за все время своей работы с Бушлатовым.

«О-о, точно, попался».

Она осторожно, двумя пальцами, взяла еще одну чашечку и поставила ее на поднос. Теперь к запаху дезодоранта примешался запах свежеприготовленного кофе, тоже мало настраивающий на работу.

Бушлатов покосился на дверь. К нему редко кто заходил в рабочее время, но если заходили, то без предупреждения.

– Закрой, – негромко скомандовал он Алле. Та немного боязливо повернула ручку замка и остановилась с подносом в руках, не зная что делать.

– Так иди же, иди, – улыбнулся Бушлатов тонкими губами и пригладил прядь волос на лысине.

Девушка сделала несколько шагов, и Эдуард Ефимович заметил, как подрагивает в ее руках поднос, расплескивается кофе из чашечек.

– Садись, – предложил он, хоть рядом стула не было. Алла беспомощно огляделась.

– Садись ко мне на колени.

Он обхватил секретаршу за талию, и его длинные пальцы исчезли за горловиной блузки.

Экран компьютера светился, но Эдуард Ефимович позволил себе немного расслабиться. Он уже успел расстегнуть молнию на юбке и гладил белоснежное белье девушки. Та прикрыла глаза от удовольствия и не видела, как зло кривятся губы шефа. Тот ненавидел в этот момент себя, ненавидел Аллу, понимая, что совершает непростительную ошибку, решив заняться любовью с секретаршей в рабочем кабинете.

Алле немного не нравилось то, что Бушлатов спешит, не давая ей насладиться минутами близости. Но Эдуард Ефимович был не из тех мужчин, кто в первую очередь думает о женщине. Он даже не снимал брюк, а когда испытал облегчение, сразу отстранился от своей партнерши и, приведя себя в порядок, вновь подсел к столу.

Его лицо не выражало ровным счетом ничего. Ни слова ласки, ни слова надежды. Алла медленно одевалась, надеясь, что Эдуард Ефимович скажет ей хоть что-нибудь.

Наконец, тот поднял голову и криво улыбнулся.

– На сегодня ты мне больше не нужна, – сухо произнес он.

– Но ведь автобус пойдет только вечером, – замялась Алла.

– Я выпишу тебе пропуск.

Бушлатов взял со стола ксерокопированный листик, размашисто подписался и протянул секретарше.

– Я могу подождать, когда кончится рабочий день.

– Не надо.

Алла в растерянности приняла пропуск из рук шефа и спустилась вниз.

Охранники с недоумением посмотрели на нее: впервые кто-то покидал здание раньше шести часов вечера и не на автобусе с затемненными окнами, а пешком. Но дело охраны выполнять приказания, а не рассуждать. Пропуск исчез в регистрационной книге, Алла расписалась и, под мелодичное бренчание дверного замочка, вышла на улицу.

Бушлатов, подойдя к окну, оттянул планку жалюзи и посмотрел на улицу.

Алла медленно шла по тротуару, не оборачиваясь. Бушлатов взял трубку телефона, приказал невидимому собеседнику:

– С завтрашнего дня мне нужна другая секретарша.

– Причины? – Бушлатов улыбнулся. – Мне кажется, Алла не совсем понимает свои обязанности, во всяком случае, не совсем точно их выполняет.

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку и перевел свой взгляд с бредущей по улице девушки на рабочий стол.

– Береженого Бог бережет, – пробормотал он, вновь принимаясь за работу.

Не прошло и полминуты, как он прикрыл глаза ладонью и задумался. Вновь увидел улицу, восстановленную в памяти с фотографической точностью, людей, спешащих по тротуарам, кафе напротив. Алла его абсолютно не интересовала.

Бушлатов уже привык думать по аналогии с компьютером, он воспринимал окно как экран монитора. Он мысленно укрупнил один фрагмент: человек в длинном плаще, стоящий возле фонарного столба с портфелем в руках. Что-то было необычное в его позе, каким-то напряженным показалось выражение его лица…

Бушлатов резко поднялся, подошел к окну и посмотрел на противоположную сторону улицы. Там все так же стоял человек в длинном плаще и держал в руке портфель.

«Да, это кто-то из любопытных поставил его здесь, – подумал Эдуард Ефимович. – Не лишним будет его проверить. Все-таки он стоит здесь не так уж мало», – он бросил взгляд на три окурка на мостовой под ногами субъекта.

И вновь трубка телефона оказалась в руке Бушлатова, на этот раз он разговаривал с дежурным охранником.

– Нужно проверить типа, который стоит возле кафе вот уже битый час…начал Эдуард Ефимович.

– Мы уже следим за ним.

– Тогда почему он все еще там?

И только Бушлатов успел произнести эту фразу, как увидел идущих по улице двух людей в милицейской форме.

Старший по званию подошел к мужчине в длинном плаще, отдал честь. Тот запустил руку во внутренний карман и извлек паспорт. Вновь козырнув, милиционер вернул документы стоящему под фонарем, и, отойдя на полквартала, достал из кармана рацию.

Теперь фамилия, имя, отчество и прописка мужчины оказались переданными в аналитический центр. Пять минут понадобилось на то, чтобы извлечь информацию.

Документ фальшивый, выданный одним из подотделов ФСБ своему сотруднику.

Дежурный охранник не преминул доложить об этом Эдуарду Ефимовичу.

«Да, нужно спешить, – подумал Бушлатов. – Конечно, это может быть совпадением… но вряд ли».

– Постарайтесь сделать так, чтобы он исчез оттуда, – распорядился Эдуард Ефимович.

– Мы уже работаем над этим.

«Неужели у них нет других дел, – недоумевал Бушлатов, – кроме слежки за нашим аналитическим центром?»

Но он тут же понял, что если начнет распылять свое внимание, то не доведет начатое, не закончит работу в срок.

«В конце концов, это не мои проблемы. Пусть этим занимается охрана, а мне нужно работать».

* * *

Этот мир ужасно тесен, и вечно в нем переплетаются несовместимые, на первый взгляд, события, сходятся воедино людские судьбы. Так случилось и на этот раз.

Глеб Сиверов, прибывший под охраной в Москву, из аэропорта был препровожден в святая святых ФСБ – здание на Лубянке.

Его поместили в довольно странное помещение; располагалось оно там же, где и остальные камеры для подследственных, но оборудовано было с комфортом явно не тюремным. Телевизор, магнитола, полка с книгами, вместо жестких нар мягкий диван и кресла. Это можно было бы назвать комнатой отдыха, если бы не удобства, устроенные тут же, за облицованной кафелем перегородкой. Да еще тяжелая дверь с окошечком для надзирателя.

Глеб пока не мог понять, что ждет его впереди: то ли вся его судьба движется по направлению, обозначенному в камере комфортом, то ли предметы быта постепенно начнут исчезать сами по себе и, в конце концов, он окажется на голых тюремных нарах. Он был бы рад получить ответ на свой вопрос, что же будет дальше.

А этого не знал никто даже из тех людей, по чьему приказанию Глеб под именем Федора Молчанова был доставлен в мрачный дом в самом центре Москвы. О Глебе было известно чрезвычайно мало. Обращались с ним подчеркнуто вежливо, выполняли малейшие просьбы, кроме одной – прояснить виды на будущее. А сам Сиверов не спешил открывать карты, справедливо полагая, что чем меньше он скажет сам, тем меньше ему инкриминируют.

Его поручили заботам полковника Студийского, непосредственным начальником которого являлся генерал Кречетов.

Глеб еще не знал, что произошло с его подругой Ириной Быстрицкой и ее дочерью. Но спокойствие полковника Студийского наводило на мысль, что ему о многом не договаривают. Зная нравы, царившие в организации, Глеб вполне мог предположить, что о Быстрицкой им уже известно.

«Но пусть они об этом скажут мне сами, – думал Глеб, – не стоит торопить события. Судя по всему, они заинтересованы в моих услугах, и самое неприятное, что меня может ожидать – мне лишь придется сменить людей, делающих заказы. Но не саму профессию».

Каждый день полковник Студинский аккуратно наведывался к Глебу Сиверову и заводил с ним абсолютно необязательные разговоры, пытаясь выведать некоторые подробности прошлых лет. Но Глеб говорил мало, больше слушал, и каждый раз полковнику приходилось уходить почти ни с чем.

Единственное, чего добился от него Студинский, – это обещания не делать глупостей и согласие, сотрудничать, если, конечно, предложенные условия удовлетворят Глеба.

Владимир Анатольевич Студинский рад был бы избавиться от возложенных на него обязанностей. Ведь, кроме всего прочего, по поручению генерала Кречетова он стал разрабатывать странное здание, возникшее в Дровяном переулке.

Студинский отслеживал все его метаморфозы – от возведения забора до последних дней. С самого начала полковник Студинский Владимир Анатольевич столкнулся с непреодолимыми трудностями, он подсылал своих людей, чтобы те, прикинувшись забулдыгами, предложили на стройке свои услуги по разгрузке кирпичей, запросив в качестве оплаты бутылку. Но несколько раз их вежливо отправляли, а в последний раз даже вызвали милицию. Им пришлось провести целую ночь в отделении, потому что показывать свои удостоверения сотрудников ФСБ полковник запретил строго-настрого.

Самое странное было то, что земельный участок и строение на нем вообще никому не принадлежали, они словно исчезли с карты города. Первое подозрение, что дом принадлежит какой-нибудь преступной группировке, отпало почти сразу. Не нашлось бы в столице таких бандитов, которые могли бы купить всех: и милицию, и префектуру, и даже мэрию. Вот так – дома не было, и все.

Проходили дни, недели, а полковник Студинский был вынужден довольствоваться краткими донесениями от людей наружной охраны, которые могли сообщить только то, сколько людей вышло из дома, сколько вошло, что утром въехал микроавтобус «мерседес» с затемненными стеклами, вечером выехал.

Однажды было получено донесение следующего рода: из здания по Дровяному переулку вышла заплаканная девушка, и наблюдателю удалось установить ее адрес.

Узнать ее имя, фамилию большого труда не представляло, но с местом работы вышла заминка. Точно ее должность установить не удалось, было известно лишь одно – два года назад она поступила на работу в администрацию Президента. Вся остальная информация была закрыта даже для всемогущего ФСБ.

И вот теперь полковник Студинский направлялся на доклад к генералу Кречетову. Ничего конкретного сообщить он не мог. Владимир Анатольевич понимал, что «Федор Молчанов» лишь один из псевдонимов Слепого, понимал, что дом по Дровяному переулку явно не офис фирмы «Экспо-сервис Ltd», а какая-то закрытая структура администрации Президента. Иначе какого черта тянулись кабели правительственной связи, какого лешего работали глушители подслушивающих устройств, и мощный компьютер, установленный в здании, постоянно взламывая код и пароли, вторгался в информационные сети коммерческих структур, правительственных учреждений и банков. В общем, доложить генералу Кречетову полковнику Студийскому было особенно нечего.

С тяжестью на душе вступил он в приемную и встретился взглядом с хорошенькой секретаршей, которую, скорее всего, выбрали на эту должность из-за размера ее бюста. Последний прямо-таки нависал над клавиатурой машинки.

– Виталий Константинович уже ждет вас, – проворковала секретарша, указывая на дверь, ведущую в кабинет генерала Кречетова.

О, как хотелось полковнику Студийскому, чтобы генерал был занят, и тогда не пришлось бы выглядеть совершеннейшим мальчишкой в его глазах.

Но полуоткрытая дверь приглашала войти. Студинский, оттягивая момент встречи, неторопливо двинулся по строгой однотонной ковровой дорожке. Идеально смазанная дверь даже не скрипнула. Генерал Кречетов сидел за массивным письменным столом, явно видавшим и других хозяев, изображая, что сосредоточенно изучает бумаги, разложенные перед ним. На самом деле У генерала Кречетова была привычка не сразу обращать внимание на посетителей. Лучше дать почувствовать, что ты очень занят и тот, кто пришел к тебе в кабинет, не самое главное, что волнует тебя в этом мире.

Наконец, генерал Кречетов поднял седеющую голову и устало произнес:

– Ну, Владимир Анатольевич, садись и докладывай.

– Вот все, что мне удалось узнать насчет дома в Дровяном переулке, – полковник Студинский положил перед собой коленкоровую папку и раскрыл ее.

– Да ты короче, Студинский, – оборвал его генерал. – Узнал ты что-нибудь или вновь будешь мне голову морочить?

– Буду морочить, – признался Студинский.

– Так до сих пор и не разведал, кто там сидит?!

– Нет, не разведал.

– Ну, и что с тобой прикажешь делать?

– Нам удалось выйти на девушку, которая там работала.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился генерал Кречетов. – Рассказывай.

И полковник Студинский рассказал о том, как наружному наблюдению удалось выследить секретаршу Аллу, узнать ее адрес и, самое главное, что она работает в администрации Президента.

– И что, больше она там не появлялась, в Дровяном переулке?

– Нет, – покачал головой Студинский.

– Ну, раз плакала, значит, ее там обидели, скорее всего, выгнали с работы. Нужно попытаться через нее что-нибудь узнать.

– Вряд ли, – засомневался полковник Студинский, – но попробовать стоит.

Генерал Кречетов насупился и поспешил обрадовать своего подчиненного:

– А тут еще одна задачка нашему отделу поступила.

– Так на мне уже и так сколько висит, – попробовал возмутиться полковник Студинский.

– А это не мне и не тебе решать, – оборвал его генерал, – слышал небось, по Москве пошли слухи, что действует какой-то маньяк-садист.

– Как же, слышал, – вяло отреагировал полковник Студинский. – У дочки в школе девочек предупреждали, чтобы не ходили по одной. Меня даже расписку заставили написать, что обязуюсь собственноручно забирать ее из школы. И в случае чего, никаких претензий к учителям не имею.

– Вот видишь, в школе и то осмотрительные люди работают, – полковник засмеялся, – знают мой любимый принцип: чем больше бумаг, тем чище задница.

Студинский подобострастно улыбнулся. Он знал, что этот принцип генерал использует в одностороннем порядке. Никаких сомнительных распоряжений в письменном виде он никогда не давал, только устные. А попробуй воспротивиться – подкинет такое дело, что год голова болеть будет.

– Значит, слышал, – улыбался генерал, – ну так вот, как в том стихе: ищут пожарные, ищет милиция, ищут – не могут найти… Теперь вместе с пожарными и милицией и мы будем искать. Скоро выборы и, если мы с тобой не отыщем маньяка… – генерал закашлялся, явно не желая продолжать.

– Да это не наше дело, – Студинский нахмурился.

– Наше – не наше. Сказали, значит, будем делать. Выборы на носу. А если поймаем, то о нас с тобой, думаю, не забудут.

– Так что, теперь мне все бросать и заниматься этим маньяком?

– Да ты, Студинский, вообще ничего не понимаешь, как я посмотрю, – генерал начинал терять терпение, – маньяк это так, скажем, побочный продукт. Главное для тебя сейчас – дом в Дровяном переулке. Кровь из носу, а ты должен узнать, что там происходит.

– Наружное наблюдение ничего не дает, у них глушилки стоят.

– На каждую хитрую задницу есть член с винтом, – рассмеялся генерал Кречетов, – зря нам что ли с тобой деньги платят?

– Думаю, нет, – пожал плечами полковник.

– Так вот, бери все, что у нас есть. Если потом какие-нибудь претензии будут, всегда будет отговорка: думали, что мафия… И, кстати, что там у тебя с этим Слепым?

– Ходим уже не первый день вокруг да около. Ни о чем, гад, рассказывать не хочет.

– Ну ты смотри, с ним поосторожнее – парень такой, что только зазеваешься, потом жалеть будешь.

– Может, на него бабой его надавить? Сказать, что она у нас вместе с дочкой?

– Рано еще, – расплылся в улыбке генерал, – когда он нам понадобится, тогда и надавим. Тут главное не перебрать.

Генерал водрузил себе на переносицу очки и вновь углубился в чтение прошлогодних бумаг, давая понять полковнику, что разговор окончен. Студинский поднялся и вышел из кабинета.

– Узнать, узнать, – бурчал он себе под нос, недовольно скривившись, идя по длинному, казалось, бесконечному коридору, по обеим сторонам которого тянулись одинаковые двери кабинетов, – легко сказать, сидя за письменным столом, а мне попробуй…

Но делать нечего, приказ есть приказ, и полковник отправился в отдел технической службы.

Эдуард Ефимович Бушлатов вздохнул с облегчением – уже второй день за домом не было наружного наблюдения.

«Неужели эти идиоты из службы охраны Президента не могут приструнить ФСБ? – недоумевал он. – Неужели нельзя сказать четко и определенно – фирма „Экспо-сервис“ под нашим крылом, и не лезьте вы, ребята, не в свое дело».

Он не мог спокойно работать, зная, что за домом наблюдают. И хотя типы, торчащие под фонарным столбом на другой стороне улицы, исчезли, ему все равно было не по себе. Он понимал, что те, кому хотелось узнать, что же делается в здании, просто решили применить другую тактику.

Бушлатову не работалось, он оставил компьютер и подошел к окну. Редкие прохожие, кафе на другой стороне улицы, большой фургон с надписью «Кока-Кола» и нарисованными капельками изморози, замер возле самого входа.

«Не могли знак поставить „Стоянка запрещена“», – раздосадованно подумал Эдуард Ефимович, глядя на стоящую без движения машину.

Ничто его не насторожило: обыкновенный городской пейзаж.

«Все это нервы. Слава Богу, хоть избавился от Аллы. Теперь ничто не будет отвлекать меня от работы», – и он налил маленькую чашечку кофе из кофеварки.

Его снова потянул к себе голубой экран компьютера, благодаря которому он мог связаться со всем миром. Но как сложно найти то, что тебе нужно, среди миллионов цифр, кодов, не правильно написанных по-английски русских фамилий то же самое, что отыскать иголку в, стоге сена или маленький камешек, оброненный на берегу моря. Но в этих поисках существовал азарт: от тебя прячутся, а ты должен найти. К тому же так, чтобы никто ни о чем не догадался.

Эдуарду Ефимовичу вспомнилась фраза, услышанная им от доцента, который вел у него в университете курс системного анализа и поиска. «В мире не существует мусора – есть вещи, оказавшиеся не в том месте, где им надлежит быть. То же самое происходит и с информацией».

Да, нужная для Бушлатова информация существовала, но она оказалась разбросанной по всему миру, смешанной с неимоверным количеством не нужного ему балласта. И теперь он, словно золотоискатель, промывал породу, выхватывая из нее самородки. Случалось крупные, а случалось и не более песчинки размером.

Самым обидным было то, что эта информация, скорее всего, никогда не пойдет в дело. В лучшем случае пригласят в кабинет для разговора пару политиков и лишь издали покажут им лист бумаги.

От горячего кофе Бушлатову стало жарко, он расстегнул воротник рубашки и с умилением вспомнил о нарисованной на фургоне банке кока-колы и капельках изморози.

«Ну точно как Буратино перед нарисованным на холсте очагом и котлом с кипящим мясным бульоном», – подумал Бушлатов.

Ему нестерпимо захотелось попить, и не лишь бы чего, а именно охлажденной кока-колы, ощутить в руках прохладную баночку, немного влажную от конденсата. Бушлатов нажал кнопку вызова. Вскоре явился один из охранников и остановился в дверях, с почтением глядя на Эдуарда Ефимовича.

– Послушай, дорогой, – сказал Бушлатов, – напротив нас есть кафе. Если ты принесешь мне оттуда пару холодных баночек кока-колы, то я буду вспоминать о тебе с благодарностью.

– Будет сделано, – охранник развернулся и уже через три минуты входил в кафе.

Шофер, сидящий за рулем фургона, покосился на охранника, подробно запоминая его облик.

Вскоре охранник появился вновь, неся перед собой упаковку баночек, затянутую в прозрачный полиэтилен. Бушлатов недовольно поморщился, когда упаковка легла на сервировочный столик.

– Я же просил тебя принести кока-колу, а ты принес пепси.

– Кока-колы не было, Эдуард Ефимович.

Лоб главного аналитика наморщился.

Конечно, разница между кока-колой и пепси-колой небольшая, но он принципиально не пил пепси из-за того, что этот напиток слишком часто появлялся в рекламных роликах. Он поднялся из-за стола, взгляд его остановился на фургоне с такой манящей рекламой прохладительного напитка.

– Кока-кола, – негромко произнес Бушлатов и обратился к охраннику:

– пойди прокрути запись телекамеры, разгружался этот фургон или нет.

– Сейчас, – охранник ухе было двинулся к двери.

– Не надо, – остановил его Эдуард Ефимович и включил селекторную связь с центром охраны. – Выведите мне на монитор запись того момента, когда появился фургон напротив кафе, – попросил он.

Вскоре монитор ожил, по экрану побежали ускоренно перематывающиеся кадры, бегущие задом наперед люди, вперед багажниками пронеслось несколько автомашин. Наконец, Эдуард Ефимович увидел подъезжающий к кафе фургон. Он смотрел минут десять: шофер так и остался на месте, фургон не открывался. Когда Бушлатов уже хотел остановить воспроизведение, он увидел, как водитель обернулся и, приоткрыв маленькое окошечко, ведущее из кабины в фургон, посмотрел туда, губы водителя беззвучно шевелились. Он явно кому-то что-то говорил.

Злая улыбка появилась на губах главного аналитика.

– Ну да, конечно же, грузчики у тебя сидят в холодильнике, – рассмеялся он и указал пальцем на замаскированный под вентиляцию кондиционер на крыше фургона.

Охранник с бесстрастным лицом следил взглядом за каждым движением Бушлатова.

– Ребята, разберитесь с этим фургоном, потому что он мешает мне работать.

– Наши ребята уже обратили на него внимание, – ответил охранник.

– Ну так пусть они обратят на него более пристальное внимание.

Эдуард Ефимович вышел из своего кабинета. Он делал это чрезвычайно редко, лишь в экстраординарных случаях. Он спустился в комнату без окон, где сидели трое из службы охраны. Мягко мерцали экраны мониторов, на которые поступало изображение с телекамер, установленных снаружи здания.

– Что вы можете сказать об этом фургоне?

– Мы уже посылали запросы, номера на машине липовые, – сообщил старший по смене, – точно такие номера выданы два года назад на «рафик», принадлежащий телевидению.

– Они используют какую-нибудь аппаратуру? – поинтересовался Бушлатов, уже наперед зная ответ.

– Да, они сканируют стекла в надежде снять колебания голоса. Аппаратура у них новейшая, мы еле сумели распознать сигнал аппарата, снимающего электромагнитные колебания с компьютеров, расположенных в здании.

– Они выходили с кем-нибудь на связь?

– Нет, – ответил начальник смены. – Наверное, боятся, что мы их сможем засечь.

Бушлатов все еще продолжал улыбаться, но глаза его смотрели уже из узких щелочек век, и этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Прикажете отключить всю аппаратуру в здании?

– Нет, отчего ж? – усмехнулся Эдуард Ефимович, вспомнив, что только что отпечатал две страницы для отчета Президенту, и информация касалась именно Федеральной службы безопасности.

Дело заключалось в том, что ФСБ помогало некоторым министрам перевозить золото за границу в виде слитков.

– Поздно, поздно, – пробормотал Бушлатов. – Эта машина должна исчезнуть вместе с информацией, которую она захватила, – тоном, не терпящим возражений, сказал он и вышел из комнаты.

Спорить в таких случаях не полагалось. Начальник смены начал выходить на связь с Главным управлением.

* * *

Полковник Студинский был абсолютно уверен в том, что его новое начинание с фургоном, напичканным прослушивающей аппаратурой, даст нужный результат. Во всяком случае, ему удастся узнать, чем занимаются в этом странном доме по Дровяному переулку.

А сам он решил пока заняться делом маньяка. Он прекрасно понимал, что поймать такого преступника – совсем не то, что отыскать человека, взломавшего сейф. Немотивированные преступления тем и страшны, что могут коснуться каждого.

Здесь, правда, круг поисков немного сужался: маньяк явно интересовался молодыми девушками и девочками. Но все равно охватить весь огромный город было сложно.

«Если не удастся поймать самого маньяка, то нужно хотя бы сделать вид, что работа в этом направлении ведется», – подумал полковник Студинский и тут же припомнил, что жена ему рассказывала о девочке Кате из их школы, которую на улице преследовал какой-то незнакомый мужчина.

Конечно же, Владимир Анатольевич знал, что половина таких рассказов – это вымыслы детей, напуганных сообщениями о маньяках, что девчонки горазды выдумывать разные нелепости, лишь бы на них обратили внимание. Но случай с Катей был ему на руку. Милиция им не заинтересовалась, и Студинский вполне мог сделать вид, что вышел хоть на какой-то след.

Вместо того, чтобы задействовать поисковые группы, он всего-навсего позвонил жене и узнал номер телефона одноклассницы своей дочери.

Дома оказалась бабушка. Представившись, полковник Студинский сказал, что вскоре заедет к ним. Рассказ девочки оказался на удивление коротким и целиком и полностью подходил Студийскому для того, чтобы создать видимость работы.

– Если можно, я хотел бы проехать с Катей в управление, – сказал полковник.

– Могу я поехать вместе с внучкой? – бабушке явно было нечего делать, и она готова была ехать хоть на край света.

– Нет, – твердо ответил полковник, – к сожалению, не положено по инструкции.

Он соврал, не моргнув глазом, зная, что на людей старшего возраста такие магические слова, как «инструкция», «предписание», действуют лучше всяких уговоров.

– Не положено – так не положено, – бабушка стала собирать Катю.

Та сразу же преисполнилась сознанием собственной значимости и мечтала только о том, что во дворе будет кто-нибудь из подруг, кто сможет ее увидеть вместе с таким важным человеком, как полковник Студинский. Машина ждала у самого подъезда – черная «волга» с антенной радиотелефона на крыше.

Студинский предложил девочке-четверокласснице устроиться на заднем сиденье, а сам сел рядом с шофером.

– Так вот, Катя, пока мы с тобой будем ехать, ты попробуй мне еще раз рассказать, что с тобой случилось, от того момента, как ты вышла из автобуса.

– Этот мужчина пошел за мной следом. Я пробовала идти медленнее – он тоже шел медленнее, я спешила – и он спешил за мной. Мы трижды обошли наш дом, и он не отставал от меня. А потом, когда я вошла в дом, то тоже хотел поехать на лифте. Но я не поехала, а пошла по лестнице. И он пошел за мной. А потом я позвонила в дверь, открыли соседи… А он стал оправдываться. Говорил, что ищет похожую на меня девочку.

– Отлично, Катя. Пока мы будем ехать, постарайся припомнить, как он выглядел.

Полковник Студинский уже составил себе представление о том, что он сможет выудить у Кати. Ему нужен был словесный портрет предполагаемого преступника, а еще лучше – его фоторобот. Эта информация могла бы превратиться в бумаги, которые можно будет положить в папку и обозначить ими проделанную работу. Ясное дело, Студинский даже не думал всерьез искать преступника. Ему важна была хотя бы формальная видимость работы.

Вскоре он вместе с Катей сидел в затемненном зале. Перед ними горел белый киноэкран.

– Сейчас мы будем показывать тебе кино, – сказал Владимир Анатольевич и громко распорядился:

– Глаза, пожалуйста.

На экране полоской возникли глаза.

– Смотри-ка, такие были у того мужчины или немножко другие?

– Вроде бы эти, – сказала Катя.

– А ты подумай.

Одни глаза сменились другими. Девочка, склонив голову, принялась грызть палец.

– Может, все-таки такие? – поинтересовался Студинский.

Девочка молчала.

Еще одна пара глаз проплыла по экрану.

– Вот эти, – сказала Катя.

– Но ты же говорила, такие, как первые?

– А может, и такие.

Вслед за глазами на экране возникали губы, носы, уши, разные прически.

Наконец, через полчаса Владимир Анатольевич понял: Катя абсолютно не запомнила того мужчину. Наверное, она вообще боялась повернуться к нему, боялась взглянуть в его лицо. А полковник невольно поймал себя на мысли, что собирает на экране портрет Федора Молчанова или, во всяком случае, мужчину, очень похожего на него.

«Тьфу ты! – подумал полковник. – Наверняка толку от нее не будет».

Но половина дня уже была истрачена, а вновь возвращаться к началу ему уже не хотелось.

«Пусть будет такой портрет», – подумал он и поблагодарил девочку.

– Спасибо тебе, Катя. Если вспомнишь что-нибудь еще, то вот тебе мой телефон, – он протянул школьнице карточку плотного картона с написанным на ней номером служебного телефона.

Бабушка уже успела поволноваться, и лишь только внучка переступила порог квартиры, засыпала ее вопросами.

– Что там было? О чем тебя спрашивали?

А та, желая показаться в глазах бабушки важной, стала рассказывать всяческую чепуху. Принялась врать, что ее водили по коридорам тюрьмы, и она заглядывала в клетки с преступниками, которых наловили по всей Москве.

Единственное, о чем не хватило у нее смелости соврать, так это о том, что того самого мужчину поймали и она опознала его. Бабушка слушала, не возражала, и лишь согласно кивала головой.

Все остались довольны: Катя – тем, что пропустила занятия в школе и теперь ей не нужно делать домашнее задание, бабушка – тем, что сумела выговориться, общаясь с полковником Студинским. А сам Владимир Анатольевич наконец-то смог положить в папку фоторобот и две странички текста – незамысловатый рассказ школьницы, снятый секретаршей с магнитофонной ленты.

Если бы он знал, что в это время происходило в Дровяном переулке, он наверняка бросил бы все дела в управлении и мчался бы туда сломя голову, по дороге выкрикивая в рацию: «Да скорее же присылайте подмогу!»

Фургон «Кока-Кола» стоял немного накренясь, въехав двумя колесами на бордюр – уж очень узкий был переулок. Шофер скучал, сидя в кабине, и то и дело покручивал ручку настройки радио. Он слушал то станцию «Свобода», то «Радио-РОКС». На немноголюдной улице ничего примечательного не происходило. Не станешь же несколько часов следить за тем, как выходят из кафе, заходят в него.

Газеты, купленные в киоске, были прочитаны за полчаса.

Зато двум коллегам шофера, устроившимся в кузове, было не до безделья.

Все внутренности просторного фургона были напичканы аппаратурой. Здесь крутились бобины магнитофонов, мерцали индикаторные лампочки. То и дело аппаратуру приходилось настраивать, уж слишком слабыми оказались сигналы, исходящие из дома со скромной вывеской «Экспо-сервис Ltd». Двое мужчин почти не обращали друг на друга внимания. Каждый из них был занят своим делом. Один, в годах, водрузил на свою лысеющую голову пару наушников и, покручивая ручку настройки, пытался отделить от сопутствующих шумов голоса говоривших в комнате.

Наконец, потрескивания, пощелкивания и гудение ушли, и голоса прорисовались довольно четко. Но вместо того, чтобы разговаривать о государственных тайнах, двое охранников делились воспоминаниями о вчерашней пьянке. И самое странное: то, что не помнил один, хорошо помнил другой. И так вдвоем они выстраивали цельную картину вчерашнего дня.

Слухач вклинился как раз тогда, когда они рассуждали, стоило ли мешать шампанское с водкой. Оба сходились на том, что не стоило. Но тут же были вынуждены признаться – им никогда не удается избежать этой ошибки.

– Я вот проснулся утром, – вспоминал один из охранников, – вижу – кто-то рядом со мной в постели. Смотрю, а вспомнить ее не могу. И даже не знаю, было у нас что-нибудь или нет.

– А она что говорит? – спрашивал второй.

– Тоже ничего не помнит.

– А я помню, – послышался короткий сухой смех, так похожий на пощелкивание ногтем по микрофону, – помню, как затащил в кровать, помню, как Людка раздевалась… Помню даже, что лег на нее. А потом как начало ее мутить… Еле слезть успел.

– А вот меня никогда не тошнит, – не без гордости признался второй охранник. – Все что угодно: вырубиться могу, под столом проснуться, а вот чтобы тошнило – не было такого.

– Вот это-то и плохо, – огорчался его приятель. – Если организм здоровый, не отравлен алкоголем, то пьянеешь после первой половины бутылки. А если больше выпьешь – обязательно тошнит. Значит, твой организм уже отравлен. Ты уже привык к алкоголю, и недолго тебе осталось занимать место на службе.

– Если бы всех, кто так пьет, выгоняли с нашей работы, – рассмеялся охранник, – некому было бы и службу нести.

Голоса стали уходить куда-то вдаль. Вновь послышались шумы.

– Опять глушилки включили, – поморщился слухач и защелкал клавишами, пытаясь внести коррекцию. – Если я привезу такой отчет, где только о девках да о водке рассказывают, то и мне недолго служить останется.

Он спустил наушники на шею и повернулся к своему напарнику. Тот не отрывал взгляда от экрана, на котором то возникали, то исчезали столбцы цифр, обрывки текста.

– Ну что, Васильевич, там у тебя? Получается?

– Да тут хренотень какая-то, – не оборачиваясь, отвечал тот, кого назвали Васильевичем.

– А тебе что, нужно знать, о чем речь идет или только снять информацию?

– Да в общем-то все равно, – пожал плечами Васильевич, – но так можно и компьютерных игр назаписывать, да еще и вирусов к ним в придачу.

Слухач отложил наушники и, ступая по немного наклонному полу, подошел к напарнику.

– Васильевич, что-то не нравится мне этот дом.

– О чем они хоть там говорят?

– Да все о том же – о бабах, о водке… А ты торчи тут и слушай, как дурак.

– А вот теперь снова на английском текст пошел, – Васильевич указал коротким, как обрубок, пальцем, на монитор. – Я, конечно, запишу, но черт его знает, что там написано!

– Давай-ка лучше перекусим, – предложил слухач, вытаскивая из портфеля газетный сверток.

На столике, освобожденном от магнитофонных лент, мужчины разложили незатейливую снедь и, поставив перед собой два пакета молока, принялись перекусывать.

– Эх, пивка бы! – мечтательно произнес слухач, прикладываясь к отрезанному углу пакета с молоком.

– И рыбки, – Васильевич скосился на экран монитора, где то возникали цифры, то вновь исчезали в сером электронном месиве.

– Давай водилу пошлем, – предложил слухач.

– Так по инструкции же не положено, – засомневался Васильевич, но по его глазам было видно: за пиво он готов пожертвовать и инструкцией.

Слухач подошел к торцовой стене и постучал в прямоугольник задвижки.

Тот отошел в сторону, блеснули глаза водителя.

– Чего вам?

Слухач запустил руку в карман и протянул водителю купюру.

– Не в службу, а в дружбу… Сбегай за пивом, да прикупи скумбрию пожирнее, – попросил он.

Водитель крякнул, что-то пробурчал, но деньги все-таки взял. Слухач, удовлетворенный собой, вернулся на место.

– Принесет, Васильевич, не беспокойся.

Теперь мужчины уже с отвращением смотрели на молоко.

Шофер аккуратно перегнул банкноту пополам, положил в нагрудный карман пиджака и вышел на улицу. Он даже не успел захлопнуть дверцу, как услышал над самым своим ухом вкрадчивый мужской голос:

– Если дернешься – продырявлю.

И тут же почувствовал, как ему под ребра уперся жесткий ствол пистолета. Шофер прекрасно знал, что такими словами обычно не бросаются.

– Не оборачивайся, не оборачивайся, – вновь послышался шепот. – Сделай шаг назад. Так… Отпусти ручку дверцы…

Чья-то рука скользнула ему за пояс и вытащила пистолет.

– Второго у меня нет, – поспешил предупредить водитель.

– Вот так-то, – снова зазвучал шепот. – А теперь, падла, подождешь сорок минут и только после этого можешь доложить своему начальству, что машину у тебя угнали.

Шофер хотел было возразить, что он не водитель фургона «Кока-Колы», а сотрудник ФСБ, но по тому, как безразлично, безо всякой ненависти, звучал голос, понял: перед ним тоже сотрудник каких-нибудь спецслужб. И посчитал за лучшее выполнить приказание.

Он, не оборачиваясь, отступил и почувствовал, как ствол пистолета медленно уходит в сторону.

– Так вот, через сорок минут, не раньше.

Единственное, что он успел увидеть, так это спину мужчины, садящегося в кабину. Автомобиль взревел мотором и рванулся вперед. Водитель еле успел отскочить, иначе его наверняка бы сшибло выступавшим за габариты фургоном.

Еще пять минут – и улица опустела.

Водитель тряхнул головой, как бы желая проверить, не сон ли это. Но нет, он стоял один на пустой улице, а машина исчезла. Он тут же отыскал глазами телефон-автомат и бросился к нему. Но лишь только трубка оказалась у него в руках, кто-то взял его за локоть.

– Тебе что сказали! – мягко прозвучал голос. – Иди себе тихонько, как раз через сорок минут и дойдешь. Скажи своему начальству, что нечего тут делать людям, чье ведомство называется тремя буквами. Ясно тебе?

Шофер вздрогнул и кивнул. А затем медленно двинулся прочь от телефона-автомата.

Слухач и его напарник даже не успели поймать пакеты с молоком.

Васильевич вообще не удержался на стуле и, упав на пол, больно ударился головой о металлическую ножку стола.

– Он что, вконец охренел? – возмутился слухач, хватаясь в трясущемся фургоне то за спинку стула, то за край стола.

Он пробрался к перегородке и попробовал открыть задвижку. Но та, казалось, намертво приросла к стенке. Тогда слухач принялся колотить кулаками в перегородку и кричать:

– Стой, дурак! Куда ты понесся?

Но гробовое .молчание было ему ответом.

– Сейчас же выходи на связь, Васильевич! – закричал слухач. – Скорее!

И не дожидаясь, пока его напарник опомнится, сам бросился к пульту связи. Не успел он пробежаться пальцами по клавиатуре, как в фургоне внезапно погас свет. Вместе с центральным плафоном погасли все индикаторы.

– Ток, ток отключили! – кричал слухач в темноту. Но что он мог сделать?

Дверь блокировалась из кабины, аппаратура оказалась обесточенной, машина неслась по московским улицам. Стучать в стену, звать на помощь? Он и сам знал – это бесполезно. Звукоизоляция в фургоне была отличной. И тогда слухач затих. Он на ощупь добрался до стула и только вслушивался в частое дыхание своего напарника, которое доносилось откуда-то снизу, с пола.

Мужчина, сидевший за рулем, наугад выбрал одну из лежащих в углублении кассет и опустил ее в магнитолу. Кабину наполнили резкие звуки музыки.

Через полчаса фургон уже мчался по шоссе. Впереди замаячила бензозаправка. Она стояла на самом повороте. Шоссе резко уходило влево.

Мужчина вышел из кабины, обошел автомобиль, откинул крышку бензобака. В горловину он опустил ветошь. Та быстро втянула в себя дизтопливо. Щелкнула зажигалка. Маленький синий огонек вскоре перекинулся на тряпку и зачадил черным дымом. После этого мужчина распахнул дверцу, снял автомобиль с ручного тормоза, и тот медленно покатился по направлению к бензозаправке. Но уже вскоре машина разогналась.

Девушка, сидевшая в стеклянной будке, даже не успела вскрикнуть, когда фургон с яркой надписью «Кока-Кола» снес подряд три колонки и замер. Но это длилось всего лишь несколько секунд. Затем бензин, хлеставший из перебитых труб, ярко вспыхнул.

Сквозь гудение огня еле-еле прорывались крики слухача и его напарника, пытавшихся в темноте вышибить дверь металлическим столом.

Мужчина смотрел на пылающую бензозаправку из-за кустов. Он дождался, когда прогремел взрыв подземного бензохранилища, и только тогда исчез среди деревьев.

* * *

Ирина Быстрицкая вместе с дочерью уже успели обжиться в этом большом неуютном доме, обставленном богато и со вкусом, но все равно как-то казенно.

Вещи и мебель, к которым прикасалась Ирина, казались ей холодными. Ее утешало одно – девочка чувствовала себя здесь как дома. Она быстро освоилась в большом саду, знала все его потаенные уголки. И не раз Быстрицкой приходилось подолгу ее разыскивать. Аня любила забираться в самую чащу – туда, куда не ступала и нога садовника.

Женщина никак не могла понять, в качестве кого же она здесь находится.

Если верить генералу, то ее здесь охраняют от врагов Федора Молчанова. Но на это было мало похоже. Скорее всего, охрану больше беспокоило то, чтобы Ирина ни на секунду не ускользала от их внимания. Она даже несколько раз проверяла эту свою догадку. Подходила поближе к воротам и замечала, каким напряженным становится лицо охранника. Тот бросал свое обычное занятие – чтение газеты, если поблизости не было начальства, или же бесцельное разглядывание стенки, если начальство находилось рядом. Стоило Ирине вплотную подойти к воротам, как охранник мягко, но убедительно просил:

– Прошу вас не приближаться к воротам.

Ирина несколько раз пробовала упросить майора Миронова, который неотлучно находился в доме, чтобы тот разрешил ей позвонить. Но и тут она натыкалась на вежливый отказ:

– Не положено. Я должен посоветоваться с начальством. Возможно, завтра.

Такие ответы, естественно, никак не могли удовлетворить Быстрицкую. Но спрашивать в открытую она все-таки не решалась.

Однажды после обеда она устроилась в комнате с дочерью, чтобы немного позаниматься с нею. Как раз с утра майор Миронов привез все оставленные дома учебники и даже заехал в школу, переписал домашнее задание. Аня сидела, склонившись над тетрадкой, и аккуратно выводила одинаковые буквы "А", стараясь сделать это так, как было показано в прописях.

Быстрицкая услышала, как открываются ворота, и во двор въезжает машина.

Сердце у нее забилось чаще.

«Может, это Федор?» – подумала она и выглянула во двор.

Но нет, приехал какой-то неизвестный ей человек в строгом черном костюме и завел разговор с майором Мироновым. Шофер тем временем открыл все дверцы и, взяв в руки щетку, принялся сметать пыль с коврика. Мужчины, беседуя, зашли в дом, и вскоре Ирина уже слышала их еле различимые шаги в коридоре.

– Может, мне стоит поговорить с ней самому? – произнес незнакомый Ирине голос.

Быстрицкая, чтобы лучше слышать, подошла к самой двери и припала к ней ухом.

«Ну и глупо же я буду выглядеть, если они сейчас спуда войдут! Но нет…» – тут же спохватилась женщина, здесь никто без стука в ее комнату не входил. И она продолжала слушать.

Майор Миронов ответил что-то невнятное, его слова потонули в покашливании незнакомца. Вскоре скрипнула дверь, и все звуки стихли. Вновь дом погрузился в тишину.

Быстрицкая попросила дочь:

– Сиди здесь и никуда не выходи.

– Поняла. А можно я начну рисовать новую строчку? Ирина даже не сразу поняла, о чем идет речь.

– Какую?

– Из буковок "Б".

– Запомни, Аня, буквы не рисуют, а пишут, – напомнила дочери Ирина и выскользнула в коридор.

– Мама, – позвала Аня.

Быстрицкая приложила палец к губам и затем погрозила дочери:

– Сиди на месте, иначе ты все испортишь.

Аня обиженно надула губы и вновь принялась не писать, а именно рисовать буквы "Б".

В коридоре было пять дверей. Одна вела в их комнату, другая, напротив, как знала Ирина, скрывала за собой гардеробную. А вот три остальных до сих пор оставались для нее тайной. Она остановилась у ближайшей и прислушалась. Тишина.

Женщина даже потрогала поворачивающуюся ручку. Дверь оказалась запертой. Ирина прокралась в самый конец коридора и остановилась у последней двери. Тяжелая, покрытая темным лаком – ее, казалось, не открывали целую вечность. Но, присмотревшись, женщина различила на бронзовой ручке влажные отпечатки рук.

Наверное, домом пользовались нечасто, и поэтому отопление тут было включено не всегда. Дверь немного разбухла.

Ирина, присмотревшись, обнаружила, что ригель замка отодвинут. Сквозь выемку и щелку пробивалась полоска света. То и дело ее перекрывала чья-то тень.

Сперва Быстрицкой показалось, что она ничего не сможет расслышать, но, напрягая слух, замерев на месте, она все-таки различила голоса:

– Но не могу же я врать ей целую вечность? – настаивал майор Миронов.

Ответом было лишь глухое покашливание.

– А что мне делать, если она спросит меня напрямую?

– Уходить от ответа, – последовал бесстрастный совет.

– Может быть, вы мне посоветуете, как это сделать?

– Обещайте, что Федор Молчанов скоро приедет, что у него появились другие срочные дела.

– Да я даже не знаю, кто он такой, а должен выдавать себя за его друга!

– Это ваша профессия, – послышался какой-то неприятный, щелкающий смех.

– По-моему, в последнее время Быстрицкая что-то заподозрила.

– И не мудрено.

– Нет, я это говорю не для того, чтобы давить но вас, но…

– Никаких «но». Вы отвечаете за женщину головой.

Быстрицкая услышала, что Миронов подходит к двери. Она успела-таки добежать до своей комнаты и укрыться в ней.

– Да нет, вам показалось, – услышала она голос майора, а затем звук закрываемой двери.

– Пошли!

Ирина понимала, что усидеть сейчас на месте не сможет. Ей не хватало воздуха. Наконец-то часть тайны для нее открылась: она здесь пленница и, скорее всего, ее хотят использовать против Федора. Иначе к чему тогда такая конспирация? Правда, в этом открытии утешало и другое: значит, Федор жив.

Аня с удовольствием отложила ручку и захлопнула тетрадь.

– Мы пойдем гулять, мама?

– Да.

Ирина не могла дождаться, пока Аня соберется.

«Боже, какая медлительная девочка!» – подумала женщина.

Она подхватила дочку на руки и вышла во двор. Закатное солнце уже коснулось вершин деревьев, и желтая листва чуть окрасилась вечерним пурпуром.

Шофер уже успел помыть коврики в машине и теперь сидел на садовой скамейке, покручивая в пальцах незажженную сигарету. То ли молодой человек решил бросить курить и поэтому утешал себя запахом сухого табака, то ли не решался закурить на этой даче, где порядки явно отличались строгостью.

– Я уже не маленькая, – стесняясь, проговорила Аня, и Ирина тут же опустила ее на землю.

Девочка подбежала к машине и села на переднее сиденье.

– Ты испачкаешь дяде машину, – негромко окликнула ее Ирина.

Но Аня и слушать ничего не хотела. Шофер махнул рукой:

– Пусть сидит. Здесь трава и никакой грязи. Аня хоть и сидела справа, принялась играть, будто ведет автомобиль. Она крутила воображаемый руль и, надувая щеки, сигналила.

И тут взгляд Быстрицкой задержался на торчащих из замка зажигания ключах. Она усмехнулась и просто так, от нечего делать, стала фантазировать, как бы она могла убежать отсюда на машине какого-то чина из ФСБ, представила, какой переполох поднимется в доме, когда она вместе с дочерью на бешеной скорости понесется к шоссе. Подумала просто так, ради забавы, но чем дольше она смотрела на ключ с синим металлическим брелоком и длинной никелированной цепочкой, тем сильнее становилось желание прыгнуть на сиденье, повернуть ключ в замке и бежать из опостылевшего ей дома.

Но ворота, тяжелые, металлические, приводимые в движение толстой, словно бы в десять раз увеличенной велосипедной цепью, скользившие на резиновых колесах по вбетонированному в землю рельсу, были закрыты.

«Ну да, размечталась, – обратилась к себе Ирина, – лучше вспомни, когда ты последний раз сидела за рулем?»

Она задумалась. Нет, педали помнила точно, где какая. Сперва сцепление, затем скорость. Сцепление отпустить, медленно прибавлять газ.

«Это как велосипед, – подумала женщина, – один раз научишься – никогда не забудешь».

И тут она вздрогнула. Загрохотали ворота, тяжелая цепь пришла в движение. На лесной дороге перед самым забором стоял синий фургон, на котором на дачу обычно привозили продукты. Фургон медленно вкатился во двор. Охранник перещелкнул кнопки на пульте управления, что-то загрохотало, ворота дернулись и остановились. Ирина увидела небольшой, с детский кулачок, камень, попавший под обрезиненное колесико.

«Это судьба!» – подумала Ирина.

Охранник продолжал нажимать на кнопку. Гудел мотор, дергались ворота, но камень упорно продолжал сдерживать колесико.

«Судьба!» – еще раз мысленно повторила Быстрицкая и с выражением полного безразличия на лице обошла автомобиль.

– Пристегнись, – прошептала она Ане. Та как раз вертела в руках ремень безопасности. Девочка принялась неумело тыкать металлическую пластинку в карабин держателя.

– Да ты совсем не умеешь, – рассмеялась Быстрицкая, – дай я тебе покажу, как надо это делать.

Шофер даже не поднялся с лавки, когда Ирина стала одним коленом на переднее сиденье и принялась вставлять пластинку в держатель. Словно бы для того, чтобы поддержать равновесие, она оперлась левой рукой на приборную панель, затем рука скользнула немного ниже. Какое-то мгновение – и Ирина оказалась уже за рулем.

Щелчок – дернулись стрелки приборов, еще один – заработал стартер.

Ирина чуть качнула педаль газа. Мотор заревел. Шофер бросился к автомобилю.

«Сцепление, скорость, газ», – повторила про себя Ирина, глядя, как шофер с перекошенным от страха лицом бежит к автомобилю.

В последний момент Ирина сообразила, что не успеет развернуться.

– Пригнись! – крикнула она Ане, заметив в зеркальце заднего вида, что охранник хватается за кобуру.

Непослушными пальцами Быстрицкая выворачивала руль. Весь двор плясал у нее перед глазами. В стекле возникала то кирпичная стена забора, то мягкий, словно обтянутый зеленой замшей, кипарис, то застекленная будка охранника.

Машина перевалила через клумбу и, ревя мотором, понеслась прямо на сложенную из силикатного кирпича стойку забора, украшенную сверху отлитым из бетона ананасом.

– Стой! – кричал охранник, пытаясь ухватиться за ручку дверки и промахиваясь.

Затем последовал выстрел в воздух. Ирина, испугавшись на какую-то секунду, закрыла глаза и почувствовала мощный удар. Ее вдавило в спинку сиденья. Аня вскрикнула. Автомобиль врезался прямо в незакрытые ворота.

Багажник смялся до задних колес, разбитые фонари посыпались на бетон подъезда.

Двигатель чихнул и затих. Наступила полная тишина.

Ирина открыла сперва один глаз, потом второй и тут же посмотрела на Аню. Та сидела насмерть перепуганная, вцепившись руками в ремень безопасности.

– Дядя сейчас нас отругает. Мы машину разбили, – с чисто детской логикой обратилась к матери Аня.

Майор Миронов, бледный как полотно, бежал от крыльца к автомобилю. Из разбитого бака на бетон тоненькой струйкой стекал бензин.

– Я… – хотел было оправдаться шофер. Но Миронов только махнул на него рукой.

– Молчи!

Он изо всех сил рванул на себя дверцу и крепко схватил Быстрицкую за запястье.

– Да вы понимаете, что делаете?

– Сама не знаю, как это получилось… – пробормотала Ирина, выбираясь из машины. – Но вы сами виноваты! – тут же перешла она в наступление.

– С вами все в порядке? – майор остановил свой взгляд на подрагивающих губах женщины, она готова была расплакаться.

Аня самостоятельно освободилась от ремня, перебралась через рычаг переключения скоростей, подобрала выпавшие из замка ключи и, держа их за длинную цепочку, преподнесла шоферу.

– Вы не ругайте мою маму, она только покататься хотела.

– Можешь мне не рассказывать, – майор Миронов нашел в себе силы улыбнуться.

Охранник с остервенением нажимал кнопку, пытаясь привести ворота в действие.

– Там камешек попал, под колесико, – не без ехидства заметила Ирина.

А Аня уже умудрилась отыскать в траве гильзу, вылетевшую из пистолета и показала ее охраннику.

– Вам это нужно или я могу взять себе?

Терпение майора Миронова лопнуло.

– В дом! – закричал он. – В дом и не выходить из комнаты, если не хотите, чтобы я запер вас на ключ!

Ирина, уже ступая на крыльцо, посмотрела вверх. Возле приоткрытого окна стоял мужчина в черном официальном костюме и сокрушенно качал головой, рассматривая свою искореженную машину.

«Ничего, она у него казенная, – подумала женщина, – будут знать, как держать нас взаперти».

Самое странное, после этого происшествия ей сделалось легче. Наконец-то она смогла доказать, что тоже на что-то способна и не собирается сидеть сложа руки.

Уже стемнело. Об уроках не могло идти и речи. Возбужденная Аня еле дала уложить себя в постель. Ирина почувствовала едва преодолимое желание сделать хозяевам особняка еще какую-нибудь гадость; то ли устроить короткое замыкание, то ли поджечь дом. И, наверное, единственное, что ее остановило, это сложность выбора. Что бы она себе ни воображала, все казалось ей слишком неэффективным: наверняка у них здесь есть система пожаротушения.

Ирина посмотрела на потолок и увидела дымовой датчик.

«Хотя, черт его знает, – подумала Быстрицкая, – может, они так маскируют микрофоны. Да уж, наверняка эта комната вся напичкана прослушивающими устройствами, да еще где-нибудь замаскирован объектив телекамеры».

И чтобы немного подбодрить себя, Быстрицкая, скрутив фигу, показала ее в дальний угол комнаты.

– Мама, ты что делаешь? – изумилась Аня.

– И ты можешь показать тоже.

Девочка с удивлением смотрела на мать. Но после происшествия с автомобилем показ фиг выглядел невинной забавой.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений: Ирина и ее дочь здесь пленники. Если бы их и впрямь охраняли от каких-то неизвестных врагов, то наверняка разбитая машина не сошла бы ей с рук. А тут почти никто и слова, не сказал.

«Значит, прослушивается, – поняла Быстрицкая. – Надеетесь, я с дочерью сболтну чего-нибудь лишнего?»

И она принялась судорожно вспоминать, говорила ли что-нибудь Аня о Федоре или же старалась о нем не вспоминать. В общем-то, как оказалось, ничего существенного она не сказала.

И лишь после этого Быстрицкая вздохнула с облегчением.

«Ну так вот, товарищ майор, – злорадно потирая ладонь о ладонь, подумала она, – если вы меня прослушиваете, то я доставлю вам удовольствие. Я вам расскажу такое…»

– Хочешь, Аня, я расскажу тебе сказку? – спросила Быстрицкая.

Девочка закивала.

– Да, конечно.

– Слушай. Жили одни очень-очень хорошие люди – мама с дочкой.

– Такие, как мы? – уточнила Аня.

– Да, такие, как мы. Однажды к ним пришли очень-очень плохие люди, посадили в машину без окон и повезли куда-то за город. Они ехали по темному лесу, и только ветки деревьев шуршали по машине, но ни девочка, ни ее мать не подозревали, что их везут в ловушку.

– Этот дом – ловушка? – изумилась Аня.

– Да нет, я же рассказываю тебе о таких же хороших, как и мы, людях, но не о нас. Ты же видишь, в этом доме все относятся к нам хорошо, и даже никто не стал ругать за разбитую машину.

Аня, забыв о том, что Ирина обещала рассказать ей сказку, наконец-то задала вполне резонный вопрос:

– А куда мы, мама, собирались ехать?

– Ты же сама сказала – покататься.

– Не обманывай.

«Пусть слушают, пусть слушают», – подумала Ирина Быстрицкая.

– Мы поехали бы с тобой к одному моему очень хорошему знакомому.

Помнишь, он как-то приходил к нам вместе с дядей Федором?

Ирина подмигнула Ане. Та сперва непонимающе смотрела на мать, а затем закивала.

– Так ты помнишь или нет?

– Да, помню, мама, – подхватывая игру, в которой еще ничего не поняла, воскликнула Аня.

– Так вот, этот дядя такой большой человек, что ему ничего не стоит собрать всех тех, кто держит нас в этом доме, и хорошенько отшлепать.

– Так вот почему они не ругались из-за машины? – догадалась Аня и шепотом спросила:

– А как зовут этого дядю?

– Что ты, я не могу тебе этого сказать, – достаточно громко, чтобы быть услышанной микрофонами, прошептала Быстрицкая.

– А почему?

– Да тут нас подслушивают, – сказала Ирина и пожалела: в глазах девочки мелькнул испуг. – Но не бойся, они все сами нас боятся.

– Не знаю, – засомневалась Аня.

– А если хочешь, завтра проверь.

– Как?

– Возьмешь да и ущипнешь за нос майора Миронова.

Наглости Быстрицкой уже не было границ. Ее фантазия и впрямь нарисовала эту картину: Аня, щиплющая майора за нос, а тот не знает, что и делать.

– Хотя нет, лучше будь воспитанной девочкой и никого не трогай. А главное – никого не бойся.

– А почему нас здесь держат? Мы же не сделали ничего плохого! – Аня огляделась по сторонам, обняла мать за шею и зашептала ей на ухо:

– Это что, дядя Федор натворил чего-то?

– Не знаю, – честно призналась Быстрицкая.

– А, по-моему, он ничего плохого не мог сделать, он же добрый.

Ирина задумалась. А в самом деле, что она знает о Федоре Молчанове? Так ли он хорош на самом деле? Ведь, возможно, вся его доброта, все его благородство – чисто показные, и он лишь замаливает грехи, совершенные раньше.

Даже самый страшный человек должен иметь в своей жизни такое место, куда можно прийти и увидеть, что тебя любят.

«Ну и пусть, – с отчаянием подумала женщина, – пусть он плох, пусть он даже для кого-то страшен, но мне же он не сделал ничего плохого? Ничего плохого не сделал и Ане… Да, не сделал».

Ирине не хотелось додумывать свою мысль, но ничего другого ей не оставалось. «Но ведь мы находимся в этом доме из-за него. Пусть даже он не хочет этого, пусть даже он старается сделать так/чтобы нас освободили, хотя что-то этого не заметно… Моя жизнь дала трещину. Однажды и, как казалось мне, навсегда заведенный порядок изменился, и совсем не в лучшую сторону».

«Федор…» – мысленно позвала Ирина. За долгие дни расставаний она привыкла беседовать с Глебом Сиверовым в мыслях. И как ни старалась Ирина, она не могла представить себе своего возлюбленного злым и жестоким. И тут, словно бы издалека, напомнив о себе парой аккордов, зазвучала музыка Вагнера, демоническая и тревожная. И Ирина впервые в жизни поняла, что красота тоже может быть страшной. Прекрасная музыка, вызывающая страх, завораживающая, от которой невозможно оторваться. Даже если и выключишь ее, все равно она продолжает звучать в твоей душе, навевая тревогу, напоминая о том, что если и есть в этой жизни что-то вечное, так это страх – ни красота, ни любовь. Они быстро приходят и так же быстро исчезают. Вечен только страх. Неизменный – он не исчезает, не испаряется, а только прячется, забиваясь в отдаленные уголки души, отступая перед повседневными заботами. Но стоит остаться одной, задуматься, как он выплывает, разворачиваясь во всем своем блеске. Есть страх постыдный, есть страх благородный. Но самый опасный тот, который красив.

Сколько раз Ирине приходилось думать о собственной смерти! Ей всегда хотелось, чтобы она произошла красиво. И только сейчас женщина поняла, что, наверное, о такой же своей смерти всю жизнь мечтал и ее возлюбленный. В его взгляде всегда читалось презрение к смерти, презрение к страху… И эта музыка, похожая на завывание ветра, предвестника урагана в темную безлунную ночь…

Но она никому не могла сказать о своих терзаниях. Дочь мирно спала, лишь изредка вздрагивая во сне. «Наверное, ей снится, – подумала Ирина, – что мы едем в машине, оставив погоню далеко позади. Все-таки как мало я значу без Федора в этой жизни! Даже когда его нет, все равно моя судьба зависит от него, и я не могу догадаться, что ждет меня впереди. Боже, как я хочу его увидеть!»

Ирина, боясь разбудить Аню, встала и погасила свет. Но темнота не наступила. Мягкий лунный свет скользнул в комнату, облил серебром старый массивный круглый стол на точеных ножках. И внезапно Быстрицкой сделалось хорошо и спокойно.

«Со мной ничего не случится. Ведь я так нужна Анне!» – подумала Ирина.

Майор Миронов сидел в комнате, расположенной в конце коридора. Наушники плотно облегали его голову, стрелка индикатора в усилителе замерла на одном месте. Он вслушивался в ночную тишину и думал:

"Ну и счастливый этот Федор! Какая досталась ему женщина. Наверное, до этого раза три сидела за рулем, а тут решилась бежать вместе с дочерью.

Наверное, она знает, что Бог не спускает с нее глаз и не даст в обиду".

Он усмехнулся, нажал клавишу. Зашелестела магнитофонная лента в бобине, и вновь в наушниках зазвучал ровный голос Ирины, рассказывающий о каком-то таинственном дяде, о таком всемогущем, что может отшлепать всех, начиная от генерала и кончая майором.

«Конечно же, это блеф! Еще не хватало, чтобы я поверил в сказочку для семилетней девчонки. Но самое странное, что, составь я отчет по всей форме и приложи запись, возможно, генералы поверят в существование таинственного покровителя. Все-таки, какая сволочная у меня работа!»

Эту фразу майор Миронов произносил в мыслях почти каждый день, чаще всего к вечеру, когда все дела оказывались уже сделанными и нужно было отдыхать. Отдыхать можно только со спокойной совестью, если знаешь, что ты никому не помешал сегодня жить, не перебежал дорогу чьему-то счастью. Вот о том, делает ли он благое дело или же служит дьяволу, майор Миронов не имел ни малейшего представления. Он знал только одно – что выполняет свою службу честно, ни на кого ее не перекладывая.

«Ладно, – наконец решил он, – остается утешать себя лишь тем, что здесь Ирина Быстрицкая и ее дочь в полной безопасности. В городе случается всякое».

Миронов любил иногда просматривать милицейские сводки, из которых на сегодняшний день явствовало, что в столице действует маньяк, покушающийся на жизнь маленьких девочек.

«Во всем есть своя положительная сторона», – утешил себя майор, отключая подслушивающую аппаратуру.

Теперь у него оставалось время, чтобы вздремнуть.

Глава 5

Солнце еще не взошло, мелкий дождик барабанил по жестяной крыше одного из домов, расположенных во дворах проспекта Мира. Это был обыкновенный пятиэтажный дом, сложенный из белого силикатного кирпича. Дом, каких множество в Москве. Он был построен в шестидесятые годы, как раз тогда, когда власти в очередной раз решили разобраться с жилищной проблемой.

Так вот, на чердаке этого дома в пять утра уже не спали. Зябко поеживаясь и кутаясь в рваное пальто, поднялся с продавленного, с торчащими в разные стороны пружинами, дивана бомж по кличке Сиротка. Он поскреб грязными пальцами небритый подбородок. Недельная седая щетина затрещала под пальцами.

– Опять дождь, – пробурчал пятидесятилетний мужчина, подходя к окну и запахивая рваное пальто.

– Лег и лежал бы, – раздался хриплый пропитый голос из темного угла, из-под самого ската крыши.

– Не твое собачье дело, – ответил Сиротка. – Ты, Чума, вчера хорошо выпил, так тебе тепло. А мне, скотина, не принес.

– Сиротка, я не мог, – послышалось из темноты. Затем оттуда же раздался кашель. Мужчина трясся от кашля, чертыхался, бранился и в конце концов ему стало легче.

– Сейчас бы в теплую баньку!

– Да на печку, – добавил Сиротка.

– Да блинов со сметаной, да сто грамм, – поддержал его бомж по кличке Чума.

Эти двое были знакомы ни много ни мало уже три месяца. Раньше Сиротка жил в подвале, но оттуда его выгнали. Вернее, даже не выгнали, а просто в один прекрасный момент он вечером вернулся к своему обиталищу, спустился по грязной лестнице вниз, толкнул дверь. Но она не поддалась. Тогда Сиротка извлек из дырявого кармана коробок спичек, дрожащими пальцами, долго возясь, зажег спичку, и ее призрачный огонек выхватил огромный замок, висящий на двери.

– Сволочи! – сказал Сиротка, дергая замок, все еще надеясь, что кусок железа поддастся и раскроется.

Но замок был надежный, и сколько Сиротка ни усердствовал, замок так и не открылся. Тогда Сиротке пришлось ночевать на улице. Он мог пойти на вокзал, но знал, чужих там не принимают, а вид у него был такой, что лучше на вокзал не соваться. Там сразу же могли забрать, а разборов с милицией Сиротке не хотелось. Настоящие его имя и фамилия были Осветинский Ипполит Андреевич.

Правда, об этом Сиротка вспоминать не любил.

Еще в первые годы перестройки Ипполит Андреевич Осветинский из Саратова плацкартным вагоном прибыл в Москву. И прибыл он сюда не за колбасой и шмотками, а за тем, чтобы здесь, в столице, найти правду. Его уволили с работы, уволили за то, что он поругался с начальством и принялся обвинять своих непосредственных начальников, а также директора завода в присвоении денег, в приписках и прочих грехах. Сиротка тогда составил петицию и с ней решил пойти прямо в Кремль.

Естественно, в Кремле его не приняли. И с этого начались мытарства. А когда деньги закончились и Ипполит Андреевич Осветинский вернулся в свой любимый Саратов, его жена уже жила с другим. На завод, где он работал инженером по холодильным установкам, его даже не пустили. Он пытался устроиться на другую работу, но это ему не удалось. И тогда Ипполит Андреевич твердо решил добиться правды.

Он одолжил денег и вновь, только на этот раз уже не, плацкартным вагоном, а общим, уехал в. Москву.

В столице все сложилось наихудшим образом, к тому же Сиротка потерял документы. А может быть, их у него украли.

И стал этот пятидесятилетний образованный мужчина обыкновенным бомжем, каких в столице множество. Свою кличку Сиротка Ипполит Андреевич получил, когда обитал в Замоскворечье. Эту кличку дали ему дети, видевшие, как он ковыряется в мусорных контейнерах, а затем с дерматиновой сумкой на плече идет либо в подвал, либо на чердак.

И теперь, когда Ипполиту Андреевичу надо было представиться, он коротко говорил: «Меня зовут Сиротка». И в общем-то это всех устраивало. Ведь друзей у Ипполита Андреевича не было, а были знакомые – такие же несчастные люди, как и он сам. Из Замоскворечья Сиротка перебрался на проспект Мира. Здесь, в пятиэтажках, было много чердаков. И вот на них Сиротка и обитал.

С Чумой, или отставным капитаном Советской Армии Машиным Игорем Всеволодовичем, Сиротка познакомился при довольно странных обстоятельствах.

Этот бомж появился на территории Сиротки неожиданно. И утром, выйдя на поиски пропитания, Сиротка увидел во дворе своего дома мужчину в замызганном военном плаще. Мужчина рылся в мусорном контейнере.

– Ты что здесь делаешь? – бросился на него с кулаками Сиротка.

Но получил отпор. Отставной капитан Машин драться умел. Чему-чему, а этому в армии его научили. Он избил Сиротку так сильно, что тот три дня мочился кровью и думал, что умрет. Но смерть не пришла к нему, и Сиротка остался в живых. Через неделю отставной военный вновь появился на территории Сиротки.

Правда, на этот раз они поговорили более любезно и без кулаков.

У отставного капитана, или бомжа по кличке Чума, было полбутылки какой-то бурды. Они с Сироткой все это выпили и пришли к консенсусу, что двоим прокормиться легче. Если Сиротка был в общем-то человеком спокойным и не скандальным, то отставной капитан был весь из нервов. Его рот почти не закрывался, извергая бесконечные потоки отборной матершины. Поначалу интеллигентного Ипполита Андреевича это шокировало, но потом он привык и уже не обращал внимания на грязную ругань своего приятеля по несчастью…

Чума зашевелился. Поломанный диван, выброшенный кем-то из жителей на чердак, затрещал. Казалось, он вот-вот развалится. Чума поднялся кряхтя, сбросил с себя газету и какую-то рвань. Он стоял в своем плаще и глядел в грязное чердачное окно на просыпающийся город.

– Эй, Сиротка, дай огонька.

– Ты осторожно с огоньком, – сказал Ипполит Андреевич, подавая полупустой коробок.

Чума трясущимися пальцами извлек спичку, но она сломалась. Вторая спичка тоже не загорелась.

– Где они у тебя лежали? Мокрые.

– Ничего не мокрые. Они лежали у меня на груди.

– Может, ты блеванул на них, Сиротка? – судорожно кашляя, проговорил Чума.

– Заткнись, – обрезал его Сиротка.

Наконец, спичка загорелась, Чума прикурил папиросу и жадно затянулся.

От первой же затяжки он зашелся кашлем.

– Жрать хочется, – наконец то прокашлявшись, сказал бомж, не глядя на Сиротку.

– Ну так сходи, найди что-нибудь, – ответил Сиротка.

– Я вчера принес.

– Это было вчера, а сегодня тоже надо жрать.

– Пошли вместе, – сказал Чума, застегивая одну-единственную пуговицу на своем грязном плаще.

– Нет, я не пойду, – сказал Сиротка, – там дождь, холод. Лучше пересидеть здесь, хоть не капает.

– Пожрать было бы хорошо.

Чума протер ладонью пыльное стекло и поморщился. Его рука попала в голубиный помет.

– Чертовы птицы! Чтоб они все подохли!

– Ну, ладно тебе.

– Что ладно? – выходя из себя, кашляя и извергая потоки мата, закричал Чума. – Ты вечно косишь. Как жрать – так первый, а как идти за едой – так не хочешь.

– Ладно, не кричи, – сказал Сиротка, – схожу. Вот только дождь перестанет.

– Иди сейчас, пока во дворе никого нет. Чума смотрел в пустынный двор, где поблескивали под дождем машины.

– Ой, что б ты сдох, – тяжело вздохнул Сиротка и опустился на свой скрипучий матрас.

– Ты тут не устраивайся. Нечего лежать, надо добывать пищу. Иди.

Чума подошел и толкнул Сиротку ногой в спину. Тот упал.

– Ну, зачем драться, Игорь Всеволодович? Я и так согласен, – подняв обе руки, сказал Сиротка и, порывшись в куче хлама, нашел дерматиновую сумку, закинул ее на плечо и направился к выходу.

– Только осторожнее, – бросил вслед Чума и закашлялся.

– А ты не кашляй, а то придут жильцы, и тогда мы лишимся такого убежища.

– Какое к черту убежище! Здесь холодно, как в морге!

– А ты что, был когда-нибудь в морге? – поинтересовался Сиротка.

– Конечно, был. И не один раз. Знаешь, сколько солдат стреляется в армии, травится, вешается? Их же всех везут в морг, а потом я ездил забирать их оттуда. Ну и вонища же там! Как вспомню, так рвать тянет.

– Не порти аппетит, – ласково сказал Сиротка, и Чума услышал, как заскрипел чердачный люк.

«Может, что-нибудь и принесет. Тогда пожрем». Все интересы этих двух выброшенных из жизни людей сводились к одному – найти пищу и выпивку. Они воровали, побирались, рылись в мусорках, и с этого жили. Они уже забыли о том, что можно по утрам принимать душ, пить кофе, читать газеты, а затем спешить на работу, ехать в троллейбусе, автобусе, даже на такси. Все это было в прошлой жизни, так далеко, что ни Чума, ни Сиротка не верили, что это было на самом деле.

Чума сел на свой диван, нашел кусок брезента, натянул его на плечи. Его знобило, от табака драло в горле. Чувствовал он себя отвратительно.

Но точно так же чувствовал себя Чума каждый день. И этот день не был исключением. Отставной капитан привык к такому состоянию и не обращал на него внимания. Когда-то у него была квартира здесь же, в Москве, двухкомнатная, в кирпичном доме. Были жена и сын, была и дача в шестидесяти километрах от Москвы, если ехать с Павелецкого вокзала. Дачу Чума спалил после того, как развелся с женой. А затем скрылся.

Время от времени он приходил к своему дому, смотрел на окна своей квартиры. Иногда видел на балконе жену, видел сына с гантелями. Но эти картинки не радовали Чуму. Он ненавидел жену, ненавидел сына и считал их виновниками всех своих злоключений и несчастий. Именно из-за жены он был вынужден воровать, на воровстве попался, и его выгнали из армии. В отличие от Сиротки, Чума не стал искать правду, понимая, что она будет не на его стороне. А на работу он никогда не мог устроиться. Да и кому нужен офицер, который ничего не умеет делать, кроме как грязно ругаться и драться, кричать, приказывать. В общем, он оказался выброшенным из жизни, и в свои сорок пять Чума выглядел на все семьдесят. Небритый, грязный, опустившийся тип. От него шарахались на улице, боясь ненароком прикоснуться. И не удивительно: от этого бомжа по кличке Чума исходило зловоние, ведь он месяцами не мылся.

А когда его ловила милиция, Игорь Всеволодович Машин принимался колотить себя в грудь, выкрикивать команды, пытался приказывать. За это его люто били и, подержав какое-то время в милиции, выпускали…

Чума порылся в карманах, нашел засохший кусок хлеба. Своими большими зубами Чума принялся грызть этот кусок с таким хрустом, будто не человек грызет хлеб, а крыса. Из уголков рта текла слюна, руки дрожали. Хлеб был твердым, как камень. Чума ругался и грыз.

Главными врагами бомжей, живущих на чердаке, была не милиция, а дети, которые издевались над бомжами, время от времени совершая на них нападения.

Подростки избивали люто – так, как даже не бьют в милиции. Они появлялись неожиданно, поздним вечером. Вспыхивали фонарики, и бомжи, как крысы, пытались зашиться в самые дальние углы. Но подростки их находили. Правда, в этом доме во дворах проспекта Мира, ни Сиротку, ни Чуму пока еще никто не трогал. И бомжи радовались этому так, как нормальный человек радуется хорошей погоде, славному настроению и всяким мелким удачам.

Понемногу светало. Мутный свет проникал на чердак. Чума нашел газету и, подойдя к грязному окну, где было посветлее, принялся читать. Правда, в текст он не вникал. Он просто шевелил губами, прочитывая темные заголовки, и ему было все равно, свежая это газета или двух-, трех-, а может быть, пятилетней давности. Новости его абсолютно не интересовали.

А вот Сиротка любил, не в пример Чуме, порассуждать о политике, о Президенте, о том, что происходит в верхнем эшелоне власти. Чуму это смешило, и он смотрел на своего приятеля по несчастью как на умалишенного.

А Сиротка, возбуждаясь от прочитанного, размахивал руками и кричал:

– Коррупция! Коррупция! Вокруг коррупция! Все продажны, любого можно купить. Вот, смотри, Чума, слушай, что пишут…

И, захлебываясь, брызжа слюной. Сиротка читал какую-нибудь разоблачительную статью и радовался, хлопал в ладоши, подскакивал. А Чума смотрел на него и молчал. Только время от времени говорил:

– Ну и козел же ты, Сиротка! Ты грязь, даже хуже, чем грязь, а берешься рассуждать о том, чего абсолютно не понимаешь.

– Надо идти на выборы, – кричал Сиротка, – надо защищать демократию!

– Какие выборы, мать твою!.. – говорил Чума. – Ведь у тебя никакого документа нет.

– Надо звать народ на баррикады.

Сиротка вообще, в отличие от Чумы, был настроен революционно. Он даже пошел защищать Белый дом, когда в город въехали танки. Правда, пользы от спившегося и полуживого бомжа было мало, но Сиротка гордился актом своего гражданского мужества. И когда был пьян, всегда рассказывал о том, как горели костры у Белого дома, как он с гражданами свободной России строил баррикады, ел кашу и курил сигареты, которыми угощали всех. Это были светлые воспоминания бомжа по кличке Сиротка.

А вот Чума во время путча сидел в подвале. И ему было плевать, танки в городе или самолеты над городом, ввели войска или нет. У него страшно болел желудок, его рвало, и он думал, что отдаст концы и сдохнет, как помоечный кот, в подвале дома…

– Скорее бы он приперся! – глядя во двор, бурчал Чума.

Он сидел на диване, который когда-то принадлежал одному известному кинорежиссеру. Когда режиссер. умер от старости и тысячи болезней, родственники выбросили диван. Правда, они решили не тащить его вниз, а отнести на чердак в надежде, что, может быть, потом они отвезут его на дачу. Таким образом, у Чумы появилось лежбище диван, на котором кинорежиссер обдумывал свои фильмы. Чума, разумеется, не знал ни фамилии, ни имени того режиссера, да и диван ему не нравился. Он был старый, разбитый, пружины больно кололи бока и спину. Но все равно диван лучше, чем ничего, даже лучше, чем матрас, на котором спал Сиротка.

Отставной капитан нашел еще один приличный окурок, раскурил его и, откинувшись на спинку дивана, принялся жадно курить. Если смотреть на него со стороны, то Чума, в этом призрачном утреннем свете, был похож на приличного человека, отдыхающего после тяжелого рабочего дня. Казалось, он вот только что вошел с улицы и, не раздеваясь, присел в угол дивана, чтобы перевести дух и немного расслабиться. Но это если не брать во внимание, что диван стоит на чердаке и, что он и его теперешний владелец выброшены из жизни, выброшены на свалку как ненужные…

* * *

Григорий Синеглазов проснулся рано. Он потряс головой, прогоняя кошмарно-сладкие сновидения, в которых он видел себя хирургом, лечащим детей.

Всю ночь во сне он резал и резал теплую плоть, вскрывал тела, проводил операции. А потом во сне его благодарили за проделанную работу, жали руки, целовали в щеку. Синеглазов раскланивался, как артист.

– Хорошая ночь, хорошие сны, – пробормотал Синеглазов, вскакивая с постели и нащупывая ногами тапки.

Он включил музыку и направился в ванную. Напустил полную ванну воды, сделал пену и, сбросив пурпурный махровый халат с монограммой на нагрудном кармане, погрузился в теплую воду. Его ничуть не беспокоило, а даже наоборот, приносило неописуемое удовольствие, то, что еще на так давно в этой ванне лежали трупы, что она вся была залита кровью. Лежа в теплой воде, он воображал, что лежит в густой липкой крови. Он тер лицо, стопы ног, он наслаждался жизнью.

И даже когда зазвонил телефон – а Синеглазов слышал это отчетливо, – он не вылез из ванны, а остался лежать с полуприкрытыми глазами, находясь в состоянии блаженства. Он принимал ванну долго, почти час. Он даже взял вчерашнюю газету и просмотрел ее. Но ничего любопытного не нашел. Было несколько статей о Чечне, о валютных проститутках и о китайских браконьерах, которых расстреляли российские пограничники.

Синеглазов бросил газету на пол, а сам прикрыл глаза, и, покусывая от восторга мокрые губы, стал в подробностях вспоминать, как мучилась и стонала одна из его последних жертв.

– Я так люблю детей, – шептал Синеглазов, – так люблю… Особенно девочек, маленьких девочек, лет восьми-десяти. Они куда красивее и притягательнее женщин. Они такие нежные, такие ласковые, такие чистые. Они даже пахнут не так, как взрослые самки. От них исходит запах фиалок и чистых трусиков. Они прекрасны, как цветы…

Синеглазов вытащил пробку, и вода, с хлюпаньем, начала медленно исчезать. Синеглазов лежал на дне ванны и рассматривал свое тело в хлопьях белой пены. Затем он поднялся, встал во весь рост и принял холодный душ. Он фыркал, урчал, как большое сильное животное, разбрызгивал воду, хохотал. Он чувствовал себя прекрасно, ему хотелось маленькую девочку. Все его тело содрогалось.

Чтобы хоть как-то унять это безумное возбуждение, он набросил на себя халат, выбрался из ванной и, шлепая мокрыми босыми ногами по паркету, забежал в большую комнату, извлек из секретера папку с фотоснимками, разложил их на ковре и стал рассматривать.

– О, какие вы замечательные! Вы прелестны! Как визжала, как таращила глаза! Какой у тебя был нежный и мягкий зад!

Синеглазов рассматривал фотографии, его губы были мокрыми от слюны, щеки дергались, пальцы дрожали.

– О, мои маленькие цветочки, мои маленькие проказницы! – бормотал маньяк, бегая рядом с фотографиями, но не наступая на них.

Затем, когда возбуждение немного улеглось, Синеглазов аккуратно, одну к одной, сложил фотографии и изящным бантиком завязал тесемки папки.

– Ну все, лежите тихо, не беспокойте меня, – поворачивая ключ секретера, прошептал Синеглазов и направился в кухню.

Он решил плотно позавтракать и только после этого ехать на работу. Во время завтрака Синеглазов включил приемник, пытаясь услышать что-нибудь о пропавших детях и о разбойных нападениях маньяка. Но ничего представляющего интерес радио не передало, и Синеглазов огорчился.

– Наверное, я плохо работаю, обо мне никто не знает. А мне хочется стать известным, причем известным на весь мир. Мне хочется, чтобы меня боялись, чтобы мое имя произносили с трепетом и дрожью в голосе. И я этого добьюсь! – прихлебывая горячий кофе с молоком, шептал Синеглазов. – Обо мне еще узнают. Я своего добьюсь, я свой шанс не упущу!

Закончив завтрак, Синеглазов почистил зубы и надушился. Затем надел свежую сорочку, повязал галстук, затянул брючный ремень. От прикосновения к ремню глаза маньяка затуманились, словно в каждый капнули масла.

– На работу… на работу, черт бы ее побрал! – пробормотал Синеглазов и, надев плащ, взяв кожаную папку, вышел из квартиры.

Вскоре он оказался в офисе. Направляясь к кабинету шефа, он увидел свою подругу и подмигнул ей. Девушка опустила голову и не ответила на приветствие коллеги. Ей все еще было не по себе. Она все еще не простила Синеглазову его ночной визит, не простила того, как грубо и нагло он овладел ею на полу. Но она прекрасно понимала, что никому на Синеглазова пожаловаться не может. Ведь она сама виновата в том, что произошло.

Рабочий день складывался как нельзя лучше. И единственным огорчением для Григория Синеглазова было то, что шеф отправлял его в Питер, где необходимо было досконально проверить все документы одной из фирм.

Ехать в Питер Синеглазову не хотелось. Но когда шеф сказал, что Синеглазов едет не один, на лице Григория промелькнула улыбка.

– Поезжай, поезжай, это дело важное. И мы сможем сорвать неплохой куш, если все получится. Правда, операция рискованная, но у нас под нее есть деньги, – быстро просматривая бумаги, говорил шеф. – Ты, Гриша, работник толковый и во всяких таких делах человек просто-таки незаменимый. Получишь деньги и поезжай сегодня же вечером. А завтра позвонишь мне из Питера, расскажешь что да как. И если они вдруг откажутся от лизинга, ты должен будешь придумать, как их прижать.

– Я все понял, – кивнул Григорий и, взяв свою кожаную папку, покинул кабинет шефа.

Больше на работе ему делать было нечего. И уже к одиннадцати часам дня Синеглазов мог вернуться в свою двухкомнатную квартиру на проспекте Мира. Так оно и произошло.

Синеглазов въехал во двор, оставил машину у подъезда и, вытащив почту из ящика, стал подниматься вверх. И вдруг услышал детский смех. Он весь напрягся так, как напрягается охотничий пес, услышав свист птичьих крыльев.

Синеглазов подобрался, его пальцы сжали гладкие перила до хруста суставов.

Детский смех раздавался между пятым и четвертым этажами. Смеялись девочки.

У Синеглазова похолодело внутри, и сердце бешено забилось, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Он сжал зубы, по щекам заходили желваки.

– Ну же, ну же, скорее спускайтесь! – прошептал Синеглазов, запрокидывая голову.

По лестнице не спеша, распевая нехитрую песенку, смеясь, спускались две сестрички. Девочки были близнецами. Звали их Даша и Наташа. Синеглазов, еще ничего не придумав и конкретно ничего не решив, подбежал к своей двери, быстро отпер ее, распахнул и застыл на площадке.

– Здравствуйте, – в один голос сказали девочки, увидев Григория Синеглазова.

Мужчина осклабился. Девочки застыли на площадке и зашушукались. Они были похожи как две капли воды и одеты абсолютно одинаково.

«Как же их различает мать? – мелькнула в голове у Синеглазова глупая мысль. – Наверное, на теле есть какие-нибудь особые приметы…» – и Синеглазов уперся взглядом в худенькие детские коленки.

Девочкам было лет по девять. На них были одинаковые курточки, одинаковые юбки и одинаковые кроссовки.

– Пойдем, Даша, пойдем, – Наташа дернула сестренку за руку.

Но та упрямилась.

– Давай подождем маму. Она сказала, что через десять минут будет.

Синеглазов молча пожирал девочек взглядом. И тут он понял: остановиться не сможет. Его начало мутить. Он скрежетал зубами, не отводя взгляда от детей.

Он готов был броситься на них прямо сейчас и прямо здесь, на лестнице, сорвать с них одежду, изнасиловать их, а затем кромсать, резать, расчленять.

Глаза Григория налились кровью, и он почувствовал, как дрожат его руки, как нервная судорога сводит пальцы. Он посмотрел девочкам прямо в глаза, а затем поманил пальцем к себе.

Сестренки переглянулись и, наивно решив, что сосед с третьего этажа о чем-то хочет спросить, спустились к нему. Ничего не говоря, Синеглазов махнул рукой, приглашая войти в свою квартиру.

– Маму подождем, – опять сказала одна из сестренок.

– Да нет же, она придет через десять минут. И к тому же, как говорит папа, она всегда опаздывает.

Девочки переступили порог. Синеглазов дрожал от возбуждения, он чувствовал, как его плоть вся трепещет. Он чувствовал, как сгибаются пальцы, готовые впиться в хрупкие детские тела. Девочки были белокурые, с тонкими косичками.

– Как вас зовут? И кто из вас кто? – как можно ласковее улыбнулся Григорий Синеглазов, захлопывая дверь.

– Я – Даша, а она – Наташа, – сказала одна из сестренок.

– Даша и Наташа… Вот замечательно! – пробормотал Синеглазов. – Проходите, проходите, я угощу вас конфетами.

– Нам нельзя конфеты. От сладкого у нас диатез, – сказала Даша и взглянула на сестру.

А та улыбнулась.

– Это ей нельзя, это у нее диатез. А мне можно.

– Проходите, проходите, – торопил Синеглазов и, положив ладонь на плечо Даши, подтолкнул ее в большую комнату. – И ты проходи, – он обернулся к сестренке и ввел ее за руку в комнату.

Девочки уселись на диване, а Синеглазов бросился к сервировочному столику, где лежала большая коробка ассорти. Он раскрыл ее и поставил между девочками на диван. Те посмотрели на коробку, и по их лицам Синеглазов понял, что им нестерпимо хочется конфет, что, скорее всего, заботливые родители ограничивают девочек в сладком, опасаясь диатеза. Девчонки набросились на конфеты. Они ели одну за другой, облизывая перепачканные шоколадом и ликером пухленькие розовые губы. И пальцы и щеки через пять минут были в шоколаде.

Еще два ряда конфет оставалось в огромной коробке, когда одна из сестренок посмотрела на Синеглазова и спросила:

– А можно я возьму с собой две конфетки?

– Конечно, бери. Ты кто?

– Я Наташа, а она Даша.

– И как вас родители не путают? – удивился Синеглазов.

Девочки посмотрели на него с легким недоумением.

– Это же так просто! Я Наташа, а она Даша. Мы же разные.

– Не вижу никакой разницы, – заулыбался Синеглазов, скрестив на груди руки.

Он чувствовал, как судорога сводит ноги, смотрел на девочек так, как жаждущий смотрит на стакан воды. Ему хотелось тут же, немедленно броситься на них и овладеть прямо здесь, даже не затаскивая в ванную, даже не привязывая к змеевику.

– А хотите послушать музыку?

Одна из девочек, засунув в рот конфету, кивнула. Зазвучала музыка.

– А мы умеем танцевать, – сказала Наташа и взглянула на Дашу. Та кивнула.

– Ну что ж, потанцуйте, – предложил Синеглазов, – а я посмотрю.

Девочки вышли на середину комнаты и принялись танцевать. Танцевали они смешно.

Синеглазов постанывал, давя в себе желание зарычать, броситься на детей и, сорвав с них одежду, начать их терзать.

– Быстрее, быстрее, – хрипло выкрикнул Синеглазов, – еще быстрее!

Девочки закружились быстрее. Наконец песня окончилась, и Даша сказала:

– Спасибо за конфеты. Наверное, мама нас уже потеряла. Мы пойдем.

Она взяла сестренку за руку.

– Погодите, погодите, девочки. Подожди, Даша, подожди, Наташа, – давясь сладкой слюной, пробормотал Синеглазов. – Я вас угощу апельсинами. У меня есть, замечательные апельсины, испанские.

– Мы не любим апельсин.

– Так вы же говорили, что и конфеты не любите.

– Конфеты мы любим, – сказала Наташа.

– Но нам их нельзя, – поддержала ее Даша.

– А вот апельсины мы просто не любим и лимоны тоже. Они фу какие кислые! – сказала Наташа.

– Эти апельсины очень сладкие. Пойдемте, пойдемте со мной, я дам вам по два апельсина.

Синеглазов схватил девочек за руку и потащил за собой на кухню. Дети почувствовали что-то недоброе в глазах мужчины, в его резких, нервных движениях, и на их лицах появилось беспокойство.

– Нам надо идти, нас ждет мама… Она боится, когда нас нет.

– Да-да, – сказала вторая девочка, – она на нас ругается, когда мы задерживаемся. И папа на нас ругается. Мы слушаемся родителей, мы пойдем.

– Да погодите же вы! Стойте! – крикнул на них Синеглазов.

Девочки от этого крика опешили, их губы начали кривиться, и казалось, сестренки вот-вот расплачутся. Они хотели пойти к двери, но Синеглазов перекрыл им дорогу.

– Вы никуда отсюда не уйдете. Я сам вас отведу к маме.

– Нет! Нет! – закричала Даша. – Мы хотим к маме, хотим сейчас!

– Замолчи! – рявкнул Синеглазов.

Девочки заплакали.

Глава 6

Каждый визит к генералу Кречетову давался полковнику Студийскому все с большим трудом. Ему было страшно смотреть в глаза своего непосредственного начальника и рассказывать о собственных неудачах. Чего стоил один разговор насчет сгоревшего фургона с подслушивающей аппаратурой! Шутка ли, два трупа – и не на кого свалить! Единственное, чем мог оправдаться полковник Студинский, так это тем, что в доме по Дровяному переулку расположилась структура более могущественная, чем ФСБ, и свои тайны они охраняют более ревностно.

Виталий Константинович Кречетов в сером в елочку пиджаке сидел низко склонив седеющую голову, уперев взгляд в какую-то бумагу, лежащую на столе. Его правая рука двигалась по листу, словно смахивая невидимую пыль. Затем пальцы потянулись к авторучке с золотым пером. Колпачок упал на стол, и авторучка принялась вычерчивать непонятные знаки. Они были похожи то на кресты, то на странных человечков, держащихся за руки. Это были цепи каких-то иероглифических значков от одного края листа до другого. Генерала Кречетова ничуть не смущало, что на бумаге, лежащей перед ним, стояли печати, виза и гриф «Совершенно секретно». Не обращая на это ни малейшего внимания, генерал продолжал рисовать цепь за цепью. Потом кресты начали превращаться в звезды.

Дверь отворилась. Генерал даже не поднял головы.

– Разрешите, Виталий Константинович? Седеющая голова дернулась, но генерал не оторвал взгляда от золотого пера авторучки.

Полковник прошел к столу и замер, не решаясь присесть без приглашения.

Генерал снова качнул головой, давая понять, что полковник может опуститься в кресло. Полковник сел, положил перед собой кожаную коричневую папку и тихонько постучал по ней подушечками пальцев.

– Ну что, опять провал? – глядя на иероглифы, пробормотал генерал Кречетов и наконец поднял голову, откинувшись на спинку кресла.

– Вы уже знаете?

– Я все знаю. Я знал это даже до того, как оно случилось.

– Откуда?

– Ты что же, думаешь, что там сидят болваны, которые глупее нас с тобой? Там тоже интеллектуалы и тоже думают. И думают получше тебя, мудак.

Полковник втянул голову в плечи, явно не найдя что ответить. Да он и опасался отвечать на замечания своего шефа.

– Вот что я хочу сказать, – генерал подобрался и мгновенно превратился в человека, готового к действию.

Он скомкал листок и швырнул в мусорницу. Стол был абсолютно чист, только ручка поблескивала золотым пером. – Я вас слушаю.

– Хорошо, что хоть девка не убежала. Если бы и она скрылась, я бы тебя уничтожил. Ты это понимаешь?

– Так точно.

– Что ты мне точнаешь, болван? – генерал ударил кулаком по столу так сильно, что затем ему пришлось массировать кулак. – Давно бы тебя выгнал, но другие еще глупее. Я тебя держу, прикрывая твою задницу, даю деньги. А ты мышей не ловишь, скотина!

– Да это все шофер…

– Знаю я, кто в этом виноват. И если мы не сможем выкрутиться, то твоя голова слетит первой. Ты понял меня, полковник, или нет? – генерал вскочил из-за стола.

Полковник судорожно сжался. Он прекрасно понимал, что не только его голова под угрозой, что голова генерала может слететь даже раньше, чем слетит его. И эта мысль немного грела.

Генерал стремительно прошелся по своему обширному кабинету, остановился у двери и по-армейски развернулся через левое плечо.

– Что ты думаешь делать? – стоя у дальней стены и держа в руках стакан с водой, спросил генерал.

Это не был вопрос, это был приказ. И полковник открыл свою кожаную папку, словно там хранились ответы на любые вопросы, словно она была волшебной.

– Не надо мне читать никакие справки. Меня не интересуют отчеты, меня интересуют действия.

Генерал подошел к полковнику и стал за его спиной. Владимир Анатольевич Студинский почувствовал себя школьником, которого застал строгий учитель за списыванием контрольной. Он захлопнул папку, затем как-то воровато положил ее себе на колени.

– Вот так-то будет лучше. Твои бумажки меня абсолютно не интересуют.

Бумажки покажешь тому, кто у тебя о них будет спрашивать. Запомни: я в этом деле не замешан. Хотя, насколько мне известно, полетит не только твоя голова.

Полетят такие головы, что тебе, Студинский, наверняка не жить. И не помогут ни связи, ни счета за границей. Ты в лучшем случае погибнешь в автомобильной катастрофе, и тебя похоронят за казенный счет. Ты меня понял?

Полковник медленно повернулся. Взгляд генерала Кречетова был холоден, его землистое лицо напоминало маску, а седеющие волосы выглядели как не очень аккуратно приклеенный шиньон.

– Где твой человек?

– Здесь, у нас, – сказал Студинский и встал.

– Сидеть! – приказал генерал, и полковник покорно опустился в кресло. – Я не люблю, когда ты стоишь передо мной навытяжку. Сиди и думай. Хотя лучше думать буду я. Вернее, я не буду даже думать, я уже все решил. Возьмешь этого своего бойца, этого камикадзе, потому что своих специалистов я тебе больше не дам, и действуй так, чтобы мы как можно скорее получили результат. А результатом должны стать документы. Я хочу иметь этот доклад, который готовят в доме по Дровяному переулку. И если я не получу эти бумаги, полковник, ты меня знаешь – разговаривать мы больше не будем.

– Все понял.

– Значит, действуй. Усиль охрану его барышни с ребенком и прижми его.

Объясни, что это дело большой важности, что это правительственное задание.

Скажи, что люди в доме по Дровяному переулку копают под правительство, готовят государственный переворот… Короче, городи все, что сочтешь нужным. Обещай ему какие угодно деньги, любые паспорта, выезд в любое государство, любое прикрытие. В общем, что ни попадя. Главное, чтобы документы были у меня. А уничтожить этого камикадзе со странной кличкой Слепой ты должен сразу же, как только документы окажутся у нас. Ясно?

– Так точно! – отчеканил полковник Студинский, чувствуя, что рубашка прилипает к спине, но в то же время наступает облегчение.

Ведь он рассчитывал, что разговор будет еще более суровым, еще более строгим.

– Я прямо сегодня займусь этим делом.

– Ты им должен был заниматься еще вчера и позавчера.

– А если Слепой погибнет, так и не достав документы? Что делать тогда?

– Тогда ты сам займешься этим делом.

– А если погибну и я? – криво усмехнулся полковник Студинский.

– Ты, полковник, своей шкурой дорожишь. Уж в этом я уверен так же, как в том, что у меня на руке пять пальцев, а не шесть или восемь. Действуй. И докладывай мне все, звони в любое время. Если будет нужна помощь – я помогу.

– Слушаюсь! – Студинский поднялся.

– А все эти бумаги, что ты притащил, оставь мне. Я просмотрю отчет.

Полковник положил документы.

– А вы не хотите сами с ним поговорить?

– Нет, не хочу, – спокойно ответил генерал, подойдя кокну и отодвигая тяжелую штору, – это мне ни к чему.

– Но, может, есть какие-нибудь пожелания?

– У меня одно пожелание, Студинский, чтобы документы как можно скорее лежали у меня в сейфе. Потому что на меня давят так, как ты даже не можешь себе представить. И если еще через несколько дней я не получу документы…

– Я все понял, – сказал полковник Студинский, поспешно покидая кабинет генерала.

– Сволочь и козел! – сказал генерал, когда захлопнулась дверь, а потом грязно выругался.

Еще с полчаса генерал Кречетов вышагивал по своему огромному кабинету.

Он размышлял. Его лоб был нахмурен, глаза сузились до едва заметных щелочек.

Наконец, генерал решился побеспокоить тех, кто был выше его. Он подошел к телефону, на котором красовался двуглавый орел, снял трубку. Почти минуту телефон не отвечал. Затем трубку сняли.

– Говорит генерал Кречетов, – отрывисто, по-военному доложил Виталий Константинович.

– Слушаю тебя, – спокойно сказал министр.

– Хочу доложить.

– Я уже слышал.

– Я хочу доложить более подробно. – А что мне с твоего доклада? Меня интересует дело, а вы ни хрена не делаете. Помощь нужна?

– Да. Надо будет списать фургон и два трупа.

– Это не проблема. И не постольку списываем, – сказал министр и вздохнул.

Генерал уже научился по интонации улавливать настроение министра и догадался, что оно не предвещает ничего хорошего и что, может быть, напрасно он побеспокоил высокое начальство.

– На меня давят, – сказал министр, – и если в ближайшее время ты ничего не сможешь сделать, я начну давить на тебя. Ты меня понял?

– Так точно, – отчеканил генерал Кречетов.

– И еще… Можешь делать все что угодно, можешь совершать любые акции.

Пока я сижу, смогу тебя прикрыть. Но если документы лягут на стол Президенту, тогда мы все будем уничтожены. Ведь за каждым из нас тянется такая цепь…

– Понял, – сказал генерал Кречетов.

– Ты не перебивай меня, а дослушай. Как твое здоровье? Сердце не беспокоит?

– Беспокоит, – признался генерал Кречетов и понял, что министр догадался о вранье.

– А голова не болит? – вкрадчивым голосом осведомился министр.

– Не болит.

– А у меня из-за тебя болит. И болит так сильно, что ты можешь своей головы не сносить. И никогда не узнаешь, как она болит.

Министр положил трубку. Генерал Кречетов тяжело вздохнул.

– Сволочь! Последний подонок! Мерзавец, каких я не видел. Хуже, наверное, не бывает. Человеческая жизнь для него – копейка, хотя, в общем-то, она и для меня копейка…

Генерал подвинул к себе папку, принесенную полковником, и принялся просматривать отчет. Документ был составлен грамотно, по всем правилам, и никто к этому отчету придраться не смог бы. Конечно же, генерал знал, что все или большая часть из написанного – липа, но сделана она квалифицированно.

«Хорошо бы было, – подумал генерал, – иметь настоящие документы. Но настоящие документы могут быть только за его подписью, а оставлять свои автографы на подобных решениях и отчетах – последнее дело».

Генерал Кречетов не любил подписывать подобные документы, поэтому он потер ладонь о ладонь. Руки были сухими, и кожа шуршала, как пергамент. Затем он нажал кнопку селектора.

– Чай с лимоном. Пожалуйста, покрепче и погорячее.

Через три минуты на столе генерала появился поднос, на котором стояли стакан в подстаканнике, сахарница и блюдце с тонко нарезанными ломтиками лимона, а также маленький чайник с заваркой. Генерал бросил дольку лимона и стал помешивать. Ложечка звенела о стекло, и это механическое действие успокоило генерала. Он вновь обрел решимость и способность трезво мыслить.

* * *

Глеб Сиверов, он же Федор Молчанов, он же Слепой, сидел в кресле. Руки лежали на коленях. Он знал, что этот день наступит. Дверь раскрылась, и вошел уже хорошо знакомый полковник Студинский.

– Добрый день, – вкрадчивым голосом сказал полковник, осматриваясь. – А здесь неплохо.

Глеб Сиверов молчал.

– Правда, воздуха, может быть, маловато, да и места – не разгонишься. А так ничего.

– Да, – отрывисто бросил Глеб и посмотрел в лицо полковнику.

Тот не выдержал твердого взгляда своего подопечного и опустил голову.

– Меня не интересует, кто вы, чем занимались.

– Раньше вы говорили совсем другое, – усмехнулся Глеб.

– Это было раньше. А теперь я знаю то, что должен знать, и с меня достаточно. Вы должны будете выполнить наше задание. Задание очень важное.

– Все задания важные. А вообще-то, полковник, я никому ничего не должен, и уже давно. И, как ни странно, все должны мне.

– Сколько же я вам должен? – улыбнулся полковник.

– Давайте об этом не будем, – засмеялся Глеб, откидывая со лба волосы и массируя отяжелевшие веки.

– Сколько вам нужно времени, чтобы прийти в форму?

– Я всегда в форме, – отрезал Глеб.

– Это хорошо. Потому что дело очень серьезное.

– Прежде чем мы будем говорить о деле, полковник, я хочу поставить несколько условий.

– Я вас слушаю, – полковник сел в кресло напротив, Глеба, – хотя в общем-то условия буду ставить я, – добавил он, барабаня костяшками пальцев по подлокотникам.

– Что ж, я выслушаю ваши условия. Но мне все равно, я ничего не теряю, жизнь мне не дорога.

– А вот это вы врете, – вновь заулыбался полковник.

– Как вы, наверное, успели удостовериться, близких людей, родственников я не имею. У меня даже нет отца с матерью. У меня нет квартиры, у меня вообще ничего нет, кроме вот этой одежды. Но и одежду я могу вам отдать.

– У вас есть жизнь, – сказал полковник и на этот раз взглянул прямо в глаза Глебу Сиверову. – Но у вас нет свободы.

– Свобода – вещь относительная, – Глеб махнул рукой. – Диоген жил в бочке и чувствовал себя абсолютно свободным.

– К счастью, вы не Диоген, а я не Аристотель или Платон.

– Хорошо, что вы не назвались Александром Македонским, – улыбка тронула губы Глеба. – Знаете, полковник, я за эти дни неплохо отдохнул, набрался сил.

– Они вам понадобятся, поверьте. Полковник решил бросить главный козырь, который он, как опытный игрок, всегда придерживал.

– Я скажу вам сейчас кое-что, что вас заинтересует.

– Что ж, попробуйте, – Глеб хрустнул суставами пальцев и лениво потянулся в кресле, выпрямляя ноги.

– Я думаю, что вам известна одна женщина, имя которой Ирина, а фамилия Быстрицкая.

Глеб сохранил непроницаемость. Ни один мускул не дрогнул на его лице, глаза остались полуприкрытыми.

– Я думаю, что вы знакомы и с ее дочерью и, наверное, любите их.

– Возможно, – пожал плечами Глеб, и его веки дрогнули.

Он в упор взглянул на полковника, и его пальцы сжались. Он подобрался, словно коршун, готовый к броску на жертву. Это получилось у него непроизвольно.

Полковник заметил это движение и внутренне возликовал.

«Значит, зацепил? Значит, не такой ты холодный и железный, значит, и тебе не чужды человеческие чувства!»

– Так вот, Ирина Быстрицкая и ее дочь находятся у нас.

– Вы взяли их заложниками, полковник? Можете делать с ними все, что захотите?

– Мы с ними ничего не хотим делать. Мы их будем держать у себя как гарантию, что вы не станете делать глупости и выполните то, что мы вам поручим.

– Хорошо, я вас слушаю, – сказал Глеб, поудобнее устраиваясь в кресле, закидывая ногу на ногу и обхватывая колени руками.

– Как вам известно, я полковник ФСБ.

– Звание для меня ничего не значит, – заметил Глеб.

– Чем занимается наша организация, вам понятно.

– Конечно, понятно, – кивнул Глеб.

– Сейчас сложное время, я бы даже сказал, архисложное. И разобраться в том, что происходит, отнюдь не просто. Так вот, – полковник посмотрел по сторонам, словно кто-нибудь мог его подслушать.

– Да не ходите вы, полковник, вокруг да около, говорите напрямую. Мне надоели эти пустые разговоры.

– Мы можем предоставить вам загранпаспорт, визы, деньги, и вы сможете спокойно покинуть Россию, уехать в любое государство – в то, которое выберете.

Деньги будут переведены на тот счет, который вы назовете, или, если пожелаете, можете получить их наличными.

– Наверное, дело серьезное, – сказал Глеб, – если вы предлагаете мне царские условия.

– Думаю, вы и раньше работали на таких же условиях.

– Давайте не будем говорить в прошедшем времени, – оборвал полковника Глеб Сиверов. – Давайте попытаемся пофантазировать, заглянем в будущее. Так, чего же вы хотите и за какую работу вы собираетесь так щедро со мной рассчитаться?

– Есть люди, которые собирают информацию на наше ведомство. Эта информация для нас нежелательна.

– И вы хотите ее получить? – глядя в глаза полковнику, спросил Глеб Сиверов.

– Именно этого мы и хотим.

– И у вас, конечно же, ничего не получается?

– Пока нет, – признался полковник, вспомнив сгоревший фургон и двоих погибших.

– А теперь, пожалуйста, подробнее.

– Есть дом, на доме – вывеска. Но в этом доме занимаются совсем не тем, о чем гласит вывеска. Там работает аналитический центр во главе с человеком из охраны Президента. Его фамилия Бушлатов, он готовит доклад.

– Вы хотите этот доклад получить?

– Да, – сказал полковник.

– А теперь еще подробнее. Что за дом? Где расположен? Какая охрана?

Полковник Студинский принялся объяснять, не утаивая от Глеба Сиверова ни одну из подробностей.

– А какие мне даются гарантии?

– О чем вы? – улыбнулся полковник.

– Гарантии моей безопасности?

– Гарантий никаких. Единственная – мое честное слово. Вы передаете нам документы, я лично вручаю вам паспорта, и вы вместе с Ириной Быстрицкой и ее дочерью можете покинуть Россию.

– А если я не хочу уезжать? Если мне нравится жить здесь?

– Можете остаться, правда, это сложнее.

– Для вас или для меня?

– Для нас обоих.

– А если я отдам вам документы, а вы меня убьете? – сказал Глеб, глядя прямо в глаза полковника.

– Нам это ни к чему. Вы этими документами воспользоваться не сможете.

Во всяком случае, для вас они не имеют никакого интереса. Не собираетесь же вы баллотироваться на пост Президента? Не будете проводить предвыборную кампанию, заниматься агитацией и прочей ерундой?

– А почему бы и нет? Я молод, здоровье у меня в порядке, вредных привычек не имею. Чем не Президент?

– Для начала, у вас нет семьи, а народ не любит холостых президентов.

– Ну, можно сказать, что я вдовец. Это вызовет жалость избирателей, – пошутил Глеб.

– Оставим этот разговор, – одернул собеседника полковник Студинский.

– Значит, гарантий у меня никаких нет.

– Только мое честное слово.

– Наверное, честное слово офицера ФСБ?

– Да. Если хотите, слово человека.

– Ну что ж, это меня устраивает даже больше, нежели расписка. Я привык верить людям, полковник, верить на слово.

Но улыбка, появившаяся на губах Глеба Сиверова, говорила абсолютно другое. И полковник это прекрасно понял. Но выбора не было ни у полковника, ни у Глеба.

– А теперь, полковник, у меня еще одно условие: прежде, чем я начну заниматься вашим заданием, я хочу убедиться, что моя добрая знакомая Ирина Быстрицкая и ее дочь Анна живы, здоровы и не имеют к вам никаких претензий.

Полковник пожал плечами.

– Если хотите, я могу предоставить вам подобную возможность. Могу показать видеозапись, как Ирина с дочерью гуляют в парке.

– Видеозаписи мне не интересны. Я не киноман. Тем более, сделать запись вы могли месяц назад.

– Да нет, что вы. На деревьях желтые листья, а красить листву – не в наших правилах. Мы все-таки не армия.

– Хорошо, – сказал Глеб, – для начала я хочу поговорить с Ириной по телефону.

– Что ж, пожалуй, это можно устроить.

– А еще лучше, если бы я встретился с ней лично.

– Это тоже можно устроить.

– Но для начала я хочу переговорить с ней по телефону.

– Пожалуйста, – сказал полковник, поднялся с кресла и быстро покинул помещение, в котором находился Глеб Сиверов.

Буквально через пять минут полковник вернулся. В его руках была трубка радиотелефона. Глядя Глебу в глаза, он сказал:

– Я сейчас наберу номер и передам вам трубку. Вашу возлюбленную позовут к телефону.

– Не надо так говорить, полковник – «возлюбленная», «жена» и прочее – я не сентиментальный человек, и этим меня не проймешь.

– Как угодно, – кивнул полковник и быстро набрал номер.

Послышались гудки.

– Майор, это говорит полковник Студинский. Пригласите к телефону Ирину.

– Слушаюсь, – сказал майор, и уже через минуту из трубки послышался женский голос.

– Слушаю.

Студинский молча протянул трубку Глебу Сиверову. Тот взял ее, прижал к уху и таким тоном, словно бы ничего не произошло, сказал:

– Ирина, это я. Здравствуй.

– Мне сказали, что ты должен приехать, – ответила женщина.

– Тут произошла маленькая заминка. Где ты сейчас? Полковник улыбнулся столь наивному вопросу Сиверова.

– Я не знаю, где.

– Как с вами обращаются?

– Прекрасно, – призналась Ирина, – если не считать того, что я им разбила машину.

– Считай, что они тебе это простили, – Глеб посмотрел на полковника, тот кивнул, – Если хочешь, можешь перебить всю посуду.

– Нет, не хочу, – звонко засмеялась Ирина. – Федор, где ты был так долго?

– Были дела. Ты же знаешь, моя работа связана со всевозможными разъездами.

– Когда я смогу тебя увидеть?

– Думаю, скоро. Как дочь? С ней все в порядке?

– Да. Только в школу не ходит. Но мы с ней читаем книги, я сама занимаюсь с ней.

– Вы молодцы, – сказал Глеб. – Значит, до скорой встречи.

– А ты ничего мне больше не хочешь сказать?

– Все, что хочу сказать, ты услышишь при встрече. Я сейчас не один.

– Я догадалась, – прошептала в трубку Ирина, и ее голос звучал, как голос заговорщика. – Я тоже не одна.

– Ну вот видишь, ты все прекрасно понимаешь. Глеб медлил, надеясь услышать что-нибудь. И он услышал.

– Я люблю тебя и жду. Приезжай скорее, как можно скорее.

– Да, да, – пробормотал Глеб, – приеду. Не все. зависит от меня. До встречи.

Он нажал кнопку и передал радиотелефон полковнику. Тот посмотрел на Глеба так, как учитель смотрит на ученика.

– Теперь вы мне верите?

– Верю, – сказал Глеб, и его губы вновь дрогнули в немного ироничной улыбке. – А почему я не должен вам верить? Ведь вы же дали честное слово, которым, наверное, дорожите., – Если хотите, можем поехать прямо сейчас.

– Да, хочу, – сказал Глеб.

– Я за вами зайду через несколько минут, – полковник поднял трубку и быстро набрал номер. – Приготовьте машину. Она должна стоять у служебного входа.

– Будет сделано, – отозвался невидимый собеседник.

– Ну что ж, через четверть часа мы с вами встретимся внизу.

Глеб ничего не ответил.

Через четверть часа, как и было условлено, двое мужчин в темных строгих костюмах вывели Глеба к служебному входу. Полковник Студинский стоял на крыльце.

– Надеюсь, вы не будете закрывать мне глаза черной повязкой? – пошутил Глеб Сиверов.

– Нет, мы вам наденем мешок на голову, – ответил полковник и тоже рассмеялся.

Тут же, словно по мановению волшебной палочки, ко входу подкатил черный микроавтобус. Дверь открылась. Полковник кивнул.

– Садитесь. Никакие повязки и мешки не нужны. Отсюда вы все равно ничего не увидите.

– Кроме неба, – сказал Глеб, глядя в тонированное стекло потолочного люка.

Он уселся на мягкое сиденье, вытянул ноги. Полковник сел напротив него.

И еще двое – именно те, которые выводили Глеба, забрались в машину. Глеб посмотрел на них и понял, что у каждого из этих мужчин под пиджаками оружие.

Он улыбнулся.

– Вы что, полковник, опасаетесь, что я убегу?

– Нет, не опасаюсь. Это меры предосторожности. Поверьте, вынужденные.

– Охотно верю, – Глеб вновь иронично улыбнулся. Полковник Студинский пожал плечами. Автомобиль тронулся. Заскрежетали ворота, и Глеб догадался, что микроавтобус выехал на людную улицу. Глеб не смотрел в потолочный люк, он сидел, полузакрыв глаза. Единственное, на что он взглянул, так это на циферблат своих часов. Стрелки медленно двигались, а Глеб по покачиванию легко смог определить, с какой скоростью движется автомобиль. Он сделал это механически, так, на всякий случай. Может, когда-нибудь пригодится, а может, не понадобится эта информация. Но Глеб был профессионалом, и зачастую его действия являлись вынужденными. И от мельчайших подробностей, от какой-нибудь незначительной детали могла зависеть его жизнь или удачное выполнение задания. Поэтому он всегда поступал осмотрительно, насколько позволяли условия и возможности.

Вскоре Глеб догадался, что автомобиль мчится по трассе. Автомобиль ехал довольно быстро, со скоростью не менее ста километров. А то, что этот черный микроавтобус никто не останавливал, Глеба не удивляло. Скорее всего, гаишники ориентировались по номерам, понимая, что едет машина ФСБ.

Под колесами зашуршала гравийка, потом – опять асфальт. Поворот, еще один поворот – и со скрежетом открылись ворота. Дверь машины распахнулась.

– Можете выходить, – сказал полковник Студинский, махнув рукой.

Глеб легко выпрыгнул из автобуса и размял затекшие ноги. На крыльце дома он увидел Ирину. Та стояла в нерешительности, не зная, что делать. Глеб пошел навстречу женщине.

Ирина, словно птица, сорвавшаяся с ветки, вдруг бросилась к нему и раскрыла объятия. Глеб прижал ее к себе.

– Ну вот мы и встретились, – как-то спокойно и буднично сказал он, заглядывая в ее глаза.

Ирина кончиками пальцев прикоснулась к лицу Глеба.

– Ты изменился, – прошептала она ему на ухо.

– Время, – сказал Глеб, – ни для кого не проходит бесследно.

– Ты в порядке? – спросила женщина.

– Да, в полном, – ответил Глеб, за локти приподнял Ирину и поцеловал в мягкие влажные губы.

Ирина прикрыла глаза и обняла Глеба за шею.

– Ну вот, теперь все будет хорошо, – освобождаясь от объятий, сказал он и, взяв Ирину под руку, направился к дому.

Полковник и его люди стояли у машины. К полковнику подошел уже знакомый майор и что-то негромко принялся ему объяснять. Полковник махал рукой: дескать, потом разберусь, сейчас это неважно, меня это не интересует.

Глеб и Ирина вошли в дом.

– А где дочь? – спросил Глеб.

– Знаешь, Федор, а она спит. Она ведь еще маленькая, ей надо днем спать.

Глеб согласно кивнул.

– Я хочу на нее взглянуть.

– Пойдем, – позвала Ирина и, взяв Глеба за руку, повела на второй этаж.

У закрытой двери они остановились.

– Ну, что же ты? – сказала Ирина, толкнув дверь. Глеб переступил порог.

Аня спала на диване. Одеяло сползло на пол, и Глеб наклонился, поднял его и укрыл девочку. Она что-то во сне пролепетала, но тут же подсунула ладошки под щеку и затихла.

– Послушай… – Ирина тронула Глеба за плечо.

– Да, – он обернулся.

– Объясни, что происходит?

– Боюсь, пока не смогу.

– Но все же? – настаивала женщина.

– Пройдет немного времени, и ты обо всем узнаешь. Я тебе обещаю. На этот раз я расскажу тебе все.

– Я не настаиваю. Если не хочешь – не рассказывай.

– Нет, я должен рассказать. Я хочу, чтобы ты все знала обо мне. Я хочу, чтобы ты знала мое настоящее имя, знала, кто я, кем был и что со мной произошло.

Глаза Ирины расширились, и Глеб понял, что она боится.

– Значит, ты меня обманывал?

– Нет, я не все тебе говорил.

– Но почему?

– Я считал, что так будет лучше.

– Кому лучше?

– Лучше тебе, лучше мне.

– Но скажи, твое отношение ко мне изменилось?

– Нет, нисколько, – Глеб покачал головой. – Просто обстоятельства складываются так, что я должен молчать, чтобы не причинить вреда ни тебе, ни дочери.

– А что нас ждет?

Глеб пожал плечами.

– Думаю, все будет нормально. Мы встретимся и, возможно, уедем.

– Но куда? Почему ты решаешь за меня?

– Я ничего не решаю. Но думаю, что это произойдет и так будет лучше.

Ирина испуганно отшатнулась. Она подошла к дочери, безмятежно спавшей на диване, и поправила одеяло. Она сделала это так бережно и тихо, что девочка даже не почувствовала.

Глеб смотрел на эту сцену, полную нежности, и на душе у него было отчаянно тяжело. Он понимал, в какую страшную историю его втягивают, он понимал, что вряд ли вернется живым и вряд ли все сложится так, как хотелось бы. Он знал, что после того, как он выполнит задание, его уберут. Это было аксиомой. Он сам поступил бы точно так. А если он желает, чтобы все сложилось по-иному, то значит, он должен предпринять какие-то неадекватные шаги, чем-то подстраховаться.

Глеб над этим размышлял, но пока ничего не приходило в голову. Хотя он знал, что наступит мгновение, когда он прозреет, когда в голове появится ясная и четкая мысль, и он приложит все силы для того, чтобы ее реализовать. Конечно же, это будет нелегко сделать, но Глеб привык к трудностям, и никакие опасности его не останавливали. Если потребуется, он готов отдать и жизнь для того, чтобы Ирина с Аней остались живы, чтобы ни один волосок не упал с головы этой безмятежно спящей девочки.

В коридоре послышались шаги. В двери появился полковник.

– Ну что, я сдержал свое слово? – негромко произнес полковник и посмотрел вначале на Ирину, потом на Глеба.

– Да, полковник, вы сдержали свое слово, – кивнул Глеб и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

Ирина хотела двинуться за ним, но он остановил ее легким прикосновением к плечу.

– Значит, теперь мы будем действовать вместе? – полковник смотрел в глаза Глебу.

Тот кивнул.

– Я постараюсь сделать все, о чем вы просите.

– Постарайтесь, – отчеканил полковник и встал к Глебу вполоборота. – Думаю, вы и сами заинтересованы в том, чтобы эта красавица и ее дочь остались в живых.

– Вот этого, полковник, говорить не следовало.

– Извините, – сказал полковник и зашагал по коридору.

Он мягко ступал по ковровой дорожке, которой был устлан коридор, и Глеб бесшумно двинулся за ним.

Во дворе уже стояла машина, двое сотрудников ФСБ в темных строгих костюмах курили возле нее. Полковник махнул рукой. Сотрудники послушно забрались в машину.

– Куда теперь? – спросил полковник, обращаясь к Глебу.

– Вы меня отвезете в город.

Глеб стоял, широко расставив ноги, забросив руки за голову, и глубоко дышал.

– Ну, что же вы медлите? – осведомился Студинский, явно выдавая свое нетерпение.

– Дайте насладиться свежим воздухом.

– Этого удовольствия у вас теперь будет хоть отбавляй, – заулыбался Студинский, – ведь теперь вы почти вольный человек.

– Да, – криво усмехнулся Глеб, – если не считать того, что вы приставите ко мне длиннющий хвост.

– Нет, я не собираюсь к вам никого приставлять. Вы привязаны надежнее, чем пес, сидящий на цепи, – и полковник покосился на дом с белыми колоннами.

Глеб внимательно осматривался, пытаясь с фотографической точностью запомнить архитектурный облик здания, расположение окон и дверей, охранную сигнализацию на затянутом поверху колючей проволокой заборе. Может, кто-нибудь из его знакомых видел когда-то этот дом и знает, где он расположен. Но проект, скорее всего, был типовым, и таких зданий могло существовать несколько. И тут взгляд Глеба упал на угол дома. По белой, выкрашенной известью, стене, под трафарет было набито: «К.К.1407» и стрелка указывала под землю: «1,5м». Глеб усмехнулся. Это хоть какая-то зацепка. Ну и идиоты же они!

И после этого, несколько раз повторив про себя цифры, Глеб со спокойной совестью забрался в машину.

– Чего это вы так веселы? – подозрительно покосился Студинский.

– Да вот услышал, как поет маленькая пичужка, и мне стало веселее.

– Куда вас сейчас?

– Думаю, мои адреса вы знаете не хуже меня самого.

– Значит, в район Арбата?

Глеб кивнул.

– А вот это мои координаты, – полковник вытащил из кармана заранее приготовленный конверт и открыл его.

Там лежало несколько картонных прямоугольников с написанными на них от руки телефонами и паролями. Глеб посмотрел на бумажки и, тут же запомнив все, что там было написано, с улыбкой вернул конверт полковнику.

– Вы надеетесь на свою память?

– Я могу забыть лишь то, что не важно.

– Я наслышан о ваших криминальных способностях, но, тем не менее, удивлен.

– Ну что ж, удивляйтесь, – сказал Глеб, поудобнее устраиваясь на сиденье.

Заурчал мотор. Железные ворота со скрипом распахнулись. Глеб машинально отсчитал секунды, сколько требуется на время их открытия. Микроавтобус плавно выкатился за ворота. В прозрачном потолочном люке мелькали лишь лапы елей, временами – ветви берез, уже тронутые желтизной, и неяркое осеннее солнце.

На Арбате Глеб вышел, Студинский вернул ему связку ключей.

Глава 7

Анна Ивановна Мамонова с хозяйственной сумкой в руках неторопливо спустилась с пятого этажа во двор. Она осмотрелась. Ее дочерей нигде не было видно.

«Куда же они запропастились, непоседы? Я же просила подождать меня».

Она обошла дом. В песочнице два мальчика занимались абсолютно не мальчишечьими делами. Они лепили из влажного песка куличи и предлагали друг другу.

– Вы не видели Дашу с Наташей? – спросила Анна Ивановна у ребятишек. Те пожали плечами.

– Не видели мы ваших Даш и Наташ, – сказал меньший карапуз и вновь принялся самозабвенно накладывать песок в формочки. В его голосе слышалась явная ненависть ко всем девчонкам.

«Вот пострелы», – подумала Анна Ивановна и торопливо направилась в соседний двор.

Но и там девочек не было видно. Она вышла на проспект.

«Может быть, они стоят у какого-нибудь киоска, разглядывают сладости?»

– подумала женщина.

У киоска было полно ребятни, но дочек там не оказалось.

Все глаза проглядела Анна Ивановна, пытаясь увидеть две пестрые курточки и белые кроссовки.

«Где же они? Где же? – уже занервничала женщина, направляясь к дому. – Может, они уже вернулись во двор? – тешила себя надеждой Анна Ивановна, но во дворе девочек не было. – Надо пойти наверх. Может, они поднялись домой, а я с ними разминулась?»

Каблучки застучали по лестнице.

– Даша! Наташа! – негромко позвала женщина, зная, что у девочек ключа от квартиры нет и, скорее всего, они будут стоять на площадке.

Гулкое подъездное эхо повторило ее голос.

Григорий Синеглазов услышал, как женщина зовет дочерей, и погрозил кулаком перепуганным девочкам.

– Если только пискнете, конец вам! – прошипел он, скрежетнув зубами.

Девочки испуганно втянули головы в плечи и застыли, прижавшись к стене.

– Что, я зря кормил вас конфетами? Молчите! Мы сейчас подшутим над вашей мамочкой.

– Не надо, не надо, – попросила Наташа, – отпустите нас, дядя, мы никому не расскажем, что были у вас.

– Вначале я вам кое-что должен показать.

– Мы ничего не хотим! – запротестовали дети. Но Синеглазов уже расстегнул брючный ремень и спустил штаны.

– Смотрите вот сюда, вот сюда, – он указал пальцем на свой вяло висящий член.

Девочки испугались. От ужаса они не могли ни кричать, ни разговаривать.

По их щекам текли слезы, глаза округлились. Именно этого Синеглазову и хотелось. Он любил, когда глаза его жертв наполнены страхом и слезами. Ему доставляло удивительное наслаждение видеть насмерть перепуганные жертвы, слышать их мольбы о пощаде. Это еще больше заводило его.

– А ну-ка, раздевайтесь! – приказал он девочкам. Те дрожащими пальцами принялись расстегивать молнии своих курточек, все еще не понимая, что же с ними собрался сделать этот ужасный человек, этот страшный мужчина.

* * *

На площадке второго этажа из-под ног Анны Ивановны Мамоновой метнулся черный кот.

– Фу, напасть какая! – перекрестилась женщина и – сплюнула трижды через левое плечо. Затем нащупала пуговицу на блузке и, расстегнув ее, стала подниматься, приговаривая:

– Хлеб вырастет на повороте.

Она прошла мимо двери Григория Синеглазова, даже не подозревая о том, что сейчас там две ее дочери дрожат от страха. А их в этот момент разделяла всего лишь тонкая кирпичная стена. Анна Ивановна злилась на дочек, уже готовясь гневно распекать их за то, что они без спроса отлучились. Но тут же спохватилась:

– Нет, если они найдутся, то я и слова им не скажу, лишь бы все было хорошо.

Она уже бегом бежала по лестнице.

«Может, все-таки они взяли ключ? Ведь запасной комплект всегда висит возле двери на гвоздике».

Женщина остановилась возле своей квартиры, открыла дверь и вошла.

Квартира встретила ее тишиной и, хотя комплект ключей и висел на прежнем месте, Анна Ивановна все равно прошлась по комнате, в душе надеясь, что дочери решили подшутить над ней и где-нибудь спрятались. Она даже открыла платяной шкаф и раздвинула одежду. Но никого, естественно, там не оказалось. Затем она вышла на балкон и громко крикнула:

– Даша! Наташа! Девочки, где вы?

Один из малышей, сидевших в песочнице, поднял голову и посмотрел вверх, а затем развел руки в стороны, показывая, что не видел девочек.

Анна Ивановна надеялась, что произошло какое-то недоразумение, девочки забежали к кому-нибудь из подружек и просто забыли о том, что время имеет странное свойство двигаться только вперед. Она принялась лихорадочно листать записную книжку, лежащую на телефонном столике, отыскивая номера дочкиных подруг. За десять минут она успела обзвонить их всех и старалась только, чтобы ее голос звучал не очень взволнованно.

– Нет, не были…

– Не заходили…

– Не знаем…

– Передайте им привет, – только и слышалось из трубки.

– Скажите, что сегодня будет физкультура и пусть они не забудут взять с собой шапочки, потому что мы пойдем в бассейн, – радостно сообщила одна из одноклассниц Даши и Наташи.

Анна Ивановна взглянула на ранцы дочерей. Они были уже сложены. А рядом с ранцами стояли два полиэтиленовых пакета с купальными принадлежностями.

«Но все же, где они могут быть?»

Женщина понимала, что если она будет бегать, то встретиться с дочками шансов куда меньше, нежели оставаясь на месте. Но сидеть в пустой квартире она не могла. Нужно было что-то предпринимать.

И тут Анна Ивановна вспомнила о том, что проходя мимо соседнего дома, видела на лавочке старушку с внучкой. Она не знала ни имени-отчества старушки, не знала, как зовут девочку, но вполне могла предположить, что эта бабушка и днюет и ночует возле своего подъезда. А значит, она знает всех детей в лицо.

«Если девочки проходили мимо нее, то она должна вспомнить. На них нельзя не обратить внимания, они ведь близняшки».

Женщина заспешила. Она даже чуть не забыла ключи и еле успела придержать закрывающуюся под сквозняком дверь.

Наконец, ключи оказались в руке, и Анна Ивановна, бросив хозяйственную сумку дома, заспешила на улицу. Как она и предполагала, бабушка с внучкой лет десяти сидели на лавочке возле своего подъезда. Девочке явно было скучно, но бабушка не разрешала ей далеко отлучаться, то и дело покрикивая:

– Катя, куда ты пошла?

И девочка, вместо того, чтобы возразить, послушно возвращалась на место. Анна Ивановна сдержала дрожь в голосе и как могла спокойнее спросила у старушки:

– Извините, вы тут случайно не видели двух девочек-близнецов?

Старушка повернулась к Анне Ивановне, блеснув толстыми стеклами очков.

– Даши и Наташи? – уточнила она.

– Вы даже знаете, как их зовут?

– Да их все знают. Они такие хорошенькие и такие приметные! Ведь больше близнецов в нашем дворе нет… – старушка была настроена на долгий разговор.

– Извините, я никак не могу их найти. Так вы видели их или нет?

– Сегодня не видела, – пожала худенькими плечами старушка. – А вот вчера вечером видела. Они еще помогли мне занести сумку наверх, а то Кати не было рядом. Вот видишь, – обратилась она к внучке, – чужие девочки мне помогают, а ты не хочешь и в магазин сходить… – но тут же спохватилась:

–Тебя одну я больше пускать не буду.

Девочка обиженно поджала губы и умоляюще посмотрела на Анну Ивановну, словно прося ее уйти, ведь бабушка сейчас начнет жаловаться незнакомой женщине на свою внучку.

– Вот потерялись где-то, – растерянно пробормотала Анна Ивановна, – и никак не могу их найти.

– Сейчас время такое, – покачала головой старушка, – что и не стоит детей отпускать одних.

– Да я их и не отпускала. Обещали поиграть во дворе, пока я соберусь в магазин. Даже пару раз выглянула в окно, но их так и не увидела. Подумала, где-нибудь под домом гуляют или на другую сторону забежали.

– Да-да, – старушка пожевала губами, – дети такие непослушные! Вот и с моей Катей недавно случилось…

– Что? – насторожилась Анна Ивановна.

– А ты расскажи, расскажи, – бабушка взяла свою внучку за руку и строго посмотрела на нее.

Девочка, судя по всему, уже не в первый раз рассказывала свою историю и поэтому начала заученно так, как рассказывают урок в школе:

– В прошлый понедельник я вышла из школы…

– А она учится, – встряла старушка, – во французской школе, ездит за три квартала. Раньше кто-нибудь – или мать, или отец – провожал ее, а теперь решили, раз девочка пошла в четвертый класс" должна быть самостоятельной.

Катя часто заморгала, недовольная тем, что бабушка ее перебивает.

– Ну ладно, рассказывай, молчу.

– Вышла я, встала на остановке. Села в автобус. И вдруг вижу стоит там какой-то дядя. А народу набилось! Чувствую, он ко мне сзади прижался. А потом, когда я вышла, и он за мной вышел, хотя на нашей остановке почти никто не выходит. Иду и оборачиваюсь, а он идет за мной. Я специально стала помедленнее идти, и он приостановился, закурил. Я что-то плохое почувствовала, как-то странно он на меня смотрел…

Анна Ивановна слушала, и сердце у нее сжималось от недоброго предчувствия.

– А папы с мамой дома не было, только одна бабушка. Я боялась во двор заходить, но потом наконец решилась. Прошла мимо своего подъезда, и он за мной пошел. Обошли мы дом три раза. И наконец я подумала: а может это мне кажется?

– А ты бы бежала, – посоветовала Анна Ивановна так, словно бы сама присутствовала при этом преследовании и могла помочь девочке своим советом.

– А я боялась смешной показаться. Может, у него какие-то дела были, может, ему что-то надо было, спросить хотел…

– Да, спросить он хотел, – язвительно сказала старушка. – Знаем мы таких, хотят они…

– Зашла я в подъезд, стою возле лифта, и он возле меня остановился. А мне мама и папа всегда говорили:

«Не садись в лифт с незнакомыми мужчинами!» Тогда я по лестнице пошла, и он за мной…

Тут старушка вновь вмешалась в разговор:

– В вашем доме, Анна Ивановна, хорошо, у вас квартиры сразу на площадку выходят и лифта нет. А у нас блоки по несколько квартир, а перед ними двери.

Даже никому и не позвонишь, если надо. Закричишь – никто и не услышит. А она, глупая, – старушка уже явно перехватила инициативу в свои руки, – побоялась звонить в нашу дверь, не знала, я дома или нет, и поднялась повыше на один этаж, а он последний. А этот гад остановился на площадке и ждет. Слава Богу, соседи были дома. Катя позвонила, они вышли и спустились вместе с ней.

– А тот мужчина – что он? – со страхом в голосе спросила Анна Ивановна;

– А он начал им врать напропалую, говорил, что ищет какую-то девочку, дочку своих знакомых, которая как две капли похожа на нашу Катю. А такой девочки, я точно знаю, ни в нашем, ни в соседнем дворе нет.

И тут Анна Ивановна сообразила, что только зря теряет время, что, возможно, ее дочери уже вернулись домой, а она, пока слушала болтовню старушки, даже не обернулась и не заметила это. Но уходить сразу было неприлично.

– Если вы увидите моих девочек, то скажите, что я жду их дома.

– Хорошо, – согласилась старушка, – только в другой раз не отпускайте их одних. А то я уверена – это маньяк был. Газеты пока молчат, но у меня племянник в милиции работает, так он рассказывал – жуть что делается! Сколько уже случаев по Москве, что девочки исчезают. И началось все это полгода тому назад.

Анна Ивановна, проклиная себя за то, что так долго болтала со старухой и слушала ее историю, вернулась домой. Девочек не было. Женщина не находила себе места, ее сердце сжималось, кровь отхлынула от лица. Губы начали дрожать, глаза наполнились слезами. Она так любила дочек, что даже иногда стеснялась своей любви.

«Ну, где же они? Где же они?» Время неумолимо приближалось к тому часу, когда девочкам надо идти в школу. Анна Ивановна взяла их ранцы, взяла пакеты с купальными принадлежностями и спустилась во двор. Странное дело, но проходя мимо двери, обитой коричневым дерматином, ее сердце дрогнуло. Ей внезапно захотелось подойти и позвонить. Она знала, что в этой квартире живет одинокий мужчина, всегда вежливо с ней раскланивающийся. Этот мужчина был чем-то симпатичен Анне Ивановне, несмотря на некоторую холодность во взгляде. За все время, сколько мужчина живет в их доме, она ни разу не видела его пьяным, ни разу не видела, чтобы он приводил к себе женщин. Время от времени, проходя через площадку третьего этажа, она слышала негромкую приятную музыку за дверью его квартиры. Вот и сейчас там звучала музыка.

Анна Ивановна спустилась во двор, огляделась. Нигде девочек не было.

"Может, они зашли в гастроном? – подумала женщина, но тут же спохватилась:

– Нет, что им там делать, у них же нет с собой денег. Куда еще они могли пойти?" Сердце странно холодело, и Анне Ивановне казалось, что она может потерять сознание, упасть прямо здесь, у подъезда. Она села на лавочку и как-то по-бабьи расплакалась, закрывая лицо руками. Ранцы и пакеты лежали рядом с ней.

Но вдруг она сообразила: дети могли пойти к кафе, которое недавно открылось на углу квартала, и там встретить кого-нибудь из знакомых.

Заговорились, напрочь забыв о том, что надо идти в школу.

И Анна Ивановна, вытерев платочком глаза, быстро побежала к кафе. Она спешила, как заклинание, шептала имена дочерей, словно ее слова могли спасти девочек.

* * *

Но спасти Дашу и Наташу сейчас уже ничто не могло. Они находились в руках кровавого маньяка Григория Синеглазова.

Тот раздел девочек, загнал в ванную и заставил мыться. Девочки молчали, парализованные ужасом. Они смотрели друг на дружку, из их глаз текли крупные слезы. А Синеглазов, стоя на кафельном полу ванной, линковал. Он потирал влажные от возбуждения ладони. Еще никогда ему не попадались столь послушные жертвы.

А до чего же они были хорошенькие, хрупкие, маленькие! Их кожа была как шелк.

– Я сейчас вас намылю, – сказал Синеглазов и, взяв большую бутылку с шампунем, принялся лить зеленую жидкость прямо на головы девочек.

– Глаза! Глаза! – вдруг вскрикнула Даша и принялась кулачками тереть глаза, залитые пеной. Сестренка тоже расплакалась.

– А ну, сядьте в ванну!

Девочки покорно сели. А он, наклонясь, закрыл водосток и включил воду, до отказа повернув оба крана. Девочки сидели, вода быстро прибывала. И тут Синеглазов решил сделать то, что он еще никогда не делал. Он подумал, что это принесет ему новое, еще не испытанное наслаждение. Когда ванна почти до краев наполнилась водой, он взял Дашу за плечи и медленно опустил под воду. Он слышал, как трепещет, бьется, судорожно царапает его руки ногтями маленькая девочка, пытаясь вырваться. Он истерично хохотал, прижимая ее худенькое тельце к дну ванны.

Наконец, еще несколько раз конвульсивно дернувшись, Даша затихла.

Синеглазов вожделенно облизал пересохшие губы, провел мокрыми ладонями по лицу.

Наташа смотрела на мертвую сестренку. От страха она уже не могла даже плакать. Ее лицо кривилось, и казалось, она вот-вот лишится чувств.

– А теперь ты!

Синеглазов переступил через край ванны и встал перед девочкой.

– Возьми в рот! – он принялся водить своим членом по лицу девочки.

Та что-то бормотала, отворачиваясь. Но Синеглазов сжал ее лицо так сильно, что рот девочки открылся, а глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

– Ну же! Ну же! – приказывал он, сладострастно вздыхая.

Через двадцать минут он привязал Наташу к змеевику.

Она была без сознания. Вода медленно уходила из ванны. На дне лежала бездыханная Даша. Синеглазов дрожал от возбуждения. Он принес фотоаппарат и начал снимать. На какое-то мгновение, может быть, от ярких вспышек, Наташа пришла в себя, но тут же снова лишилась чувств.

– Ах, проказница, – сказал Синеглазов и, аккуратно прикрыв объектив, облил девочку ледяной водой, желая, чтобы как можно скорее она пришла в себя.

Это ему удалось. И он стал мучить Наташу. Он глумился над ней так, как позволяла его фантазия. Затем ударил ее по голове и, бросив, занялся мертвой сестрой. Кричать Наташа не могла. Она висела, привязанная к трубе, по ее лицу текла густая теплая кровь.

Синеглазов, оставив утопленную, принялся своим шершавым языком слизывать кровь с лица Наташи.

– Какая ты сладкая! – шептал он ей в ухо. Девочка ничего не отвечала.

Она еще была жива, но жизнь постепенно покидала ее, по капле, вместе с кровью, вытекая из тела.

Затем Синеглазов вновь фотографировал, время от времени поглядывая на свой возбужденный член. А затем, когда обе девочки уже были мертвы, он обессилев от пережитого возбуждения, залез в ванну, лег на их тела и пустил теплую воду. Он лежал на трупах девочек, постанывая и покусывая губы.

– Вот это да! Вот это здорово! – говорил он сам себе. – Такого у меня еще никогда не было. Две – и такие хорошие, такие тихие. А главное – одинаковые.

После ванны и контрастного душа, он принес свой неизменный чемодан с хирургическими инструментами. Потрескивали связки, рассекаемые скальпелем, кожа расползалась, тела истекали остатками крови. Через полчаса в прихожей уже был расстелен целлофан, и Григорий Синеглазов занялся своим привычным делом.

Он тщательно, как продавец в мясном магазине, раскладывал куски человеческого мяса, отдельно связывал руки, отдельно ноги. А вот для каждой головы он сделал свой пакет, и это принесло ему радость.

– Пусть говорят, что я зверь, пусть думают, что я нелюдь, но я вполне нормальный. И почему это я, Григорий Синеглазов, должен отказывать себе в удовольствиях? Каждый получает их так, как может. Одни пьют водку, кто-то колется, при этом ничем не рискуя. Я же рискую своей жизнью! И, наверное, это приносит мне наибольшее удовольствие.

Аккуратно завязывались бантики на бечевках, аккуратно составлялись пакет к пакету. Затем были вытащены из стенного шкафа две спортивные сумки. То, что еще недавно смеялось, плакало и молило о пощаде, было мертво. В ванной стоял странный сладковатый запах.

Синеглазов взял освежитель и обильно полил все вокруг себя.

– Да, я научился работать, – самодовольно пробормотал он, – нигде ни капли крови, – и втянул через ноздри запах «Лесной поляны», затем посмотрел на свои руки.

Единственное, что вызвало неудовольствие, – это глубокие царапины на запястьях.

– Стерва! – сказал он, вспоминая, как отчаянно царапалась девочка, когда он ее топил. – Настоящая стерва! Царапается, как кошка. Ну, конечно, за жизнь можно было и постоять.

Синеглазов взял дорогую туалетную воду и полил себе на запястья. Спирт, попав в раны, вызвал боль. Синеглазов поморщился и по-детски стал дуть на поцарапанные запястья.

Все было закончено. Синеглазов унес фотоаппарат, предварительно вытерев его сухой фланелевой салфеткой. Инструменты он тоже протер и собрал в чемоданчик. Квартира была чиста и прибрана. У двери в прихожей стояли две спортивные сумки. Впечатление было такое, что хозяин собрался куда-то уезжать.

Синеглазов снял с вешалки куртку и бросил ее на сумки. Вот сейчас окончательно стало похоже, что хозяин собирается куда-то ехать.

Зазвонил телефон. Синеглазов взял трубку.

– Алло, Наташу можно? Пригласите, пожалуйста, – послышался мягкий женский голос.

– Кого-кого? – вздрогнул Синеглазов, и его сердце зашлось от холодного ужаса.

– Наташу пригласите, вы что, плохо меня слышите? Я же знаю, что она у вас.

– Какую Наташу? Вы куда звоните?

– Я знаю, куда звоню. Пригласите мою дочь.

Нервы Синеглазов сдали, и он вдавил рычаги аппарата, чувствуя, что теряет сознание.

– Боже, неужели?.. – воскликнул Григорий, тяжело опускаясь на кожаный диван.

Он услышал, как скрипнули пружины, но ему показалось, что это хрустят и ломаются его кости в руках безжалостного палача. Холодный пот выступил на лице, обсыпав лоб крупными бусинами. Синеглазов почувствовал, как сделались липкими ладони, по позвоночнику побежали холодные струйки. Он еще раз взглянул на сумки, и его сердце вновь зашлось от леденящего душу ужаса.

– Наташа… Наташа… Как же они узнали, что она у меня? – лихорадочно соображал Синеглазов, не находя никакого разумного объяснения.

Ведь никто из жильцов подъезда не видел, как он стоял и разговаривал с девочками на лестнице не видел, как они вошли к нему. Боже, надо сумки куда-то спрятать!

Синеглазов схватил сумку, которая стояла ближе к нему, и, кряхтя и пошатываясь, поволок ее на балкон. Почему именно на балкон – Синеглазов не знал. Балкон в его квартире был завален всяческим хламом. Грудами лежали пустые бутылки, стояли большие пустые коробки. Вот именно в эти коробки Синеглазов и решил спрятать сумки, решив, что это самое надежное место и что никто не станет там рыться. Уж если у него у самого руки не дошли навести на балконе порядок, то навряд ли, увидев завалы, кто-нибудь другой туда сунется и станет их раскапывать.

Он вытащил большую картонную коробку из-под телевизора и бросил в нее одну из сумок. Набитая человеческим мясом, она тяжело упала. Синеглазову даже показалось, как в ней что-то захрустело.

«Как же?.. Как же они узнали? – неотвязно крутилась в голове одна мысль. Он кинулся с балкона в прихожую и судорожно схватил вторую тяжеленную сумку. – Кто им мог подсказать? Меня же никто не видел! Если меня найдут?.. Если схватят?.. Тогда – все!»

Только сейчас он понял, что ему не нужна слава, что самым ценным у него является жизнь, что ею он дорожит больше всего остального, что у него есть.

Телефон вновь зазвонил. Григорий Синеглазов несколько мгновений мешкал, пытаясь дрожащими пальцами расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Затем все же он поборол страх, снял трубку.

– Так вы позовете Наташу или нет? – уже более строгим и более взволнованным и нервным голосом выкрикнула женщина.

– Какую Наташу? – шепотом выдавил из себя мужчина.

– Хватит меня дурачить, Павел Николаевич! Мою Наташу, мою дочь!

– Здесь нет такой. И я не Павел Николаевич, я Григорий Синеглазов.

– Какой Григорий, Павел? Перестань меня дурачить! Позови Наташу! Я же знаю, что она у тебя.

– Женщина, да вы с ума сошли! – уже понимая, что произошла обыкновенная телефонная путаница, закричал Григорий, вплотную прижимая микрофон трубки к пересохшим губам.

– Ой, извините! – послышалось восклицание на другом конце провода. – А какой у вас номер?

– Не ваше дело! – рявкнул Синеглазов. – Если вы его набрали, значит, знаете.

– Извините, извините, пожалуйста, бывает… Я, наверное, набрала не ту цифру.

– Конечно, не ту! – уже ликуя и пританцовывая с трубкой в руках выкрикнул Синеглазов. – Набирайте тщательнее, мадам, и не пугайте честных и добропорядочных граждан.

– Извините, – еще раз произнес женский голос, а затем раздались гудки.

– Дура! – сказал Синеглазов, вытирая мокрое от холодного пота лицо. – Вот и все, теперь все в порядке.

Но хоть Григорий Синеглазов и понимал, что произошло недоразумение, его сердце было не на месте.

«А что, если действительно кто-нибудь слышал или видел, как я разговаривал с девочками на лестничной площадке? Не может же каждый раз так гладко мне сходить с рук все то, что творю? Да, от сумок надо избавиться, все это мясо надо куда-нибудь выбросить, и как можно скорее. Нет, не просто куда-нибудь: его надо тщательно упрятать, чтобы никто до нега не добрался».

В квартире царила густая тишина, такая густая, что Синеглазов слышал содрогание воздуха от ударов собственного сердца. Казалось, стены и оконные стекла пульсируют, выгибаются. Кончики пальцев холодели, и Синеглазов, как ни старался, успокоиться никак не мог.

– Дьявольщина! Наваждение!

Он вошел в ванную, пустил холодную воду. Струя с шумом ударилась о дно.

Григорий нагнулся и сунул голову под ледяную воду. Он фыркал, морщился и постепенно успокаивался. Студеная вода принесла облегчение. Синеглазов вытер мокрые волосы, затем тщательно причесался костяной расческой и взглянул на себя в зеркало. Под глазами были темные круги, а белки глаз покраснели. Губы непроизвольно кривились, щека подергивалась от нервного тика. Синеглазов понимал, что ни алкоголь, ничто другое не смогут снять это нервное перенапряжение. Только бы избавиться от останков девочек! Только бы куда-нибудь их деть и вычеркнуть из памяти, оставив воспоминания лишь о наслаждении!

Но было еще одно дело. Сегодня вечером по просьбе шефа он должен был отправиться в Питер. Да это была и не просьба, это было распоряжение, даже приказ. И отказаться от поездки Синеглазов не мог, понимая, какие большие деньги стоят за контрактом. Но прежде чем уехать в Питер, надо было во что бы то ни стало избавиться от сумок, вернее, от их содержимого. К сумкам Синеглазов уже привык и не хотел с ними расставаться. Да и выбросив сумки, можно было оставить улики, ведь многие из жильцов дома на проспекте Мира видели эти сумки, видели, как он их ставит в багажник автомобиля, соседка наверняка помнит, что он объяснял, что едет за город жарить шашлыки.

Кстати, дачи у Синеглазова никогда не было и иметь ее он не желал. Он испытывал ко всем дачникам какое-то брезгливое чувство. Он с презрением смотрел на руки своих знакомых и коллег-дачников, на их грязные ногти. У него вызывали непонимание титанические усилия людей, затраченные на то, чтобы вырастить пару мешков картошки или ведро морковки. Все это проще купить на рынке или в овощном магазине. Григорий Синеглазое удивлялся, откуда у людей такая тяга к глупому занятию – ковырянию в земле.

Единственное, что ему действительно нравилось – иногда закапывать останки своих жертв. Вот это ему приносило удовольствие и одновременно облегчение, словно какая-то часть его собственной жизни, его биографии, его личного времени скрывалась под землей, засыпанная шуршащим песком и черноземом. Но к захоронению останков Синеглазов прибегал в общем-то редко. Ведь для этого следовало выезжать за город, находить безлюдное место – какую-нибудь рощицу или опушку леса – и там лопатой с коротким черенком рыть могилу. Правда, Синеглазов никогда не называл яму, в которую он сбрасывал останки, могилой. Он относился к этому проще. Он наклонялся, вдавливал штык лопаты в землю, срезал дерн и вырывал глубокую траншею. А затем туда, оглядевшись по сторонам, сбрасывал пакеты. Утрамбовывал их ногами и на прежнее место, аккуратно, клал полоски дерна. И уже через несколько недель трава вновь пускала корни, но и через два часа это место найти было невозможно. Даже сам Григорий Синеглазов ни под какими пытками не смог бы показать, куда он закопал тот или иной мешок.

Правда, закапывать в землю Синеглазов бросил уже давно. Последний раз, когда он рыл землю, его напугало появление охотничьей собаки. И Синеглазов даже не стал закапывать мешок с останками – как он хорошо помнил – шестнадцатилетней Марины, которую он встретил возле профилактория, где тогда отдыхал. Девушка была бойкой, уже довольно опытной в вопросах секса. Денег она не требовала, и это Григория Синеглазова немного смутило. Она расспрашивала у него о том, имеет ли он квартиру в Москве, имеет ли машину. Синеглазов отвечал на вопросы, а сам смотрел на ее колени.

– Что, нравятся? – спросила Марина.

– Да, нравятся, – честно ответил Синеглазов. Тогда Марина кончиками пальцев подняла подол и без того короткой юбки.

– А это тебе нравится?

– Да, нравится, – вновь признался Синеглазов. Трусиков на ней не было.

– Тогда пойдем, – сказала девушка, показывая рукой на березовую рощу на берегу неширокой реки.

Они направились туда. Синеглазов помнил все в мельчайших подробностях.

Помнил, как шуршала трава под локтями, помнил голубые глаза Марины, полные леденящего душу ужаса. Она хотела вырваться. Но брючный ремень, именно тот знаменитый и любимый брючный ремень, сделал свое дело. Петля туго перетянула горло, розовый язык Марины вывалился изо рта, она захрипела и, скребя ногтями землю, вырывая с корнями траву, минуты через полторы затихла.

Синеглазов овладел уже мертвой девушкой, затем вернулся в профилакторий, взял возле сторожки лопату, прихватил с собой удочку. И вид у него был как у человека, собравшегося на рыбалку. Вот именно тогда, когда он уже наполовину выкопал яму, решив спрятать холодное тело Марины, и появился охотничий пес. И тогда Григорий Синеглазов утащил кусок ржавого рельса, на котором сторож профилактория обычно распрямлял гвозди. К этому куску рельса он привязал тело девушки, и уже после заката, когда погасли огни в окнах здания, оттащил его к реке и бросил в омут.

«Интересно, как она там сейчас? – подумал Синеглазов, стоя посреди большой комнаты. – Сегодня я должен буду уехать. Сумки оставлять в квартире опасно. Значит, необходимо от них избавиться. Но лучше это сделать не сейчас, а когда стемнеет. А сейчас нужно немного поспать».

Синеглазой свернулся калачиком на своем кожаном диване, пружины вновь скрипнули. Но на этот раз Синеглазову уже не показалось, что это хрустят его кости и рвутся связки выворачиваемых палачом суставов. Это был просто скрип пружин. Синеглазов по-детски подсунул ладонь под щеку, закрыл глаза, и сон тут же настиг его.

Он спал, а этажом выше, на балконе, скулила соседская такса Чита. Эта такса приносила Синеглазову много хлопот. Иногда ни с того ни с сего ночью она начинала выть, особенно если в его квартире был покойник. Но иногда Синеглазову даже нравилось это «музыкальное сопровождение» его кровавых пиршеств. К тому же, соседка с утра всегда просила у Григория Синеглазова извинение за свою глупую таксу. Синеглазов понимающе кивал в ответ, разводил руками, дескать – что поделаешь, глупое животное, но мы этих животных любим и готовы им все простить, все-таки они наши друзья и Божьи твари.

В то время, когда убийца и маньяк Григорий Синеглазов сладко спал, в одном из соседних кварталов, недалеко от рыбного магазина, на чердаке дома пировали два бомжа. Это были Сиротка и его приятель Чума. У них имелась бутыль вина, украденная Сироткой из универсама, кусок колбасы и полдюжины подгнивших бананов, найденных Чумой во дворе в мусорном контейнере. Чума, глядя на бутылку, дрожал так, как дрожит пес, почуявший дичь. Сиротка поглаживал ее, сжимал горлышко своими грязными заскорузлыми пальцами.

– Ну, скорее! Скорее открывай ее!

– Это я добыл, – похвалился Сиротка.

– Знаю, знаю, в долгу не останусь.

– Это я добыл. Правда, я рисковал жизнью.

– Да нет у тебя никакой жизни, открывай! Жизнь только начинается, – сказал отставной капитан и потянулся скрюченными пальцами к бутылке.

Но Сиротка ловко спрятал ее за спину.

– Отгадай, в какой руке, – сказал он, глядя в пустые глаза приятеля.

– В правой! – выкрикнул Чума.

Сиротка перехватил бутылку за спиной и, вытащив, показал правую ладонь.

– Ну, значит, в левой.

Сиротка показал и левую руку.

Тогда Чума бросился на него, откинул в сторону и схватил бутылку. Но тут же приступ кашля заставил его скорчиться и уткнуться в колени.

Сиротка спокойно открыл бутылку, поднес ко рту и, запрокинув голову, принялся пить.

Наконец, Чума подавил в себе приступ кашля.

– Ну, дай же глотнуть, дай.

– Ладно, на, – милостиво пробормотал Сиротка, облизывая губы, протянул бутылку приятелю.

Казалось, горлышко сейчас хрустнет, так сильно сжал его зубами Чума.

Буквально через несколько мгновений бутылка опустела. Чума заглянул в горлышко, словно надеясь, что не вся жидкость попала к нему в желудок. Но бутылка была пуста. Чума смог добыть еще несколько капель, затем аккуратно положил бутылку у ног, чтобы завтра ее можно было сдать.

– Ну, а теперь давай есть, – сказал Сиротка, вытаскивая из рваного кармана половину хот-дога, перепачканного губной помадой.

* * *

Григорий Синеглазов неподвижно сидел на своем кожаном диване, обхватив голову руками и массируя виски. Ему казалось, что вот-вот раздастся звонок или стук в дверь, и он услышит решительный и настойчивый голос: «Гражданин Синеглазов, откройте! Откройте немедленно! Милиция!» От этих мыслей все внутри Синеглазова холодело, ему хотелось броситься и убежать, скрыться, спрятаться так, чтобы ни одна собака не могла его найти, чтобы никто даже не знал о его существовании, не догадывался, где он и кто он.

Синеглазов вскочил и буквально заметался по квартире. Две спортивные сумки все еще лежали в ящике из-под телевизора.

– Первое, что надо сделать, так это избавиться от сумок. Это самое главное. Иначе изведусь весь, они давят на меня, я их ненавижу, – шептал Синеглазов, открывая балконную дверь и глядя на картонный ящик. – И надо же было мне вот так, средь бела дня… Я же давал себе зарок никогда не гадить возле дома.

Он хорошо знал, что даже волки не убивают жертвы возле логова, а вот он не выдержал, и две маленькие девочки нашли свою смерть в его квартире, нашли свою смерть в доме, где выросли и жили.

Синеглазов вновь вбежал в большую комнату и опустился на диван. Его трясло, он был не в силах придумать, как ему скорее избавиться от тяжелых спортивных сумок, набитых человеческим мясом.

* * *

Мать Даши и Наташи не находила себе места. Ей пришла в голову нереальная мысль:

«А может, девочки поехали к бабушке? Может быть, я чем-то их обидела, и они решили пожаловаться на свою маму?»

Бабушка жила в Мытищах, и девочки вместе с мамой бывали у нее довольно часто. Бабушка всегда угощала их чем-нибудь вкусным, специально к их приезду пекла пироги или делала замысловатые торты.

Даша и Наташа обожали бабушку, еще не старую, еще даже не на пенсии учительницу русского языка и литературы.

«Господи, неужели они поехали к ней? Так далеко, и совершенно одни?»

Женщина была уже без сил.

Когда выяснилось, что девочек у бабушки нет, мать Даши и Наташи побежала в милицию. Она сбивчиво объясняла молоденькому лейтенанту, что случилось. Тот выслушал ее, кое-что записал, а затем попросил составить заявление. И уже через час участковый был во дворе дома.

Синеглазов видел из окна, как участковый ходил и опрашивал жильцов.

Затем участковый поднялся наверх, в квартиру, где жили сестренки. Через час в дверь Григория Синеглазова позвонили. Но Григорий знал, кто это звонит, и не стал открывать. Ведь буквально за пять минут до этого участковый звонил его соседям…

Синеглазов выждал, и, когда над городом сгустились сумерки, он, надев куртку, с двумя сумками вышел к машине. Во дворе у третьего подъезда стояло несколько пожилых женщин, и Григорий слышал их разговор.

– Да-да, с пятого этажа, две девочки… Ну как же вы не знаете, две абсолютно одинаковые девочки, Даша и Наташа… Вышли еще до обеда. Мать сказала, чтобы они подождали ее на улице…

– А они что?

– Как это что? Куда-то ушли, а может… Но лучше об этом не думать.

– Господи, какие времена, какие нравы! Раньше было куда спокойнее.

– Будь они неладны, эти времена! Куда смотрят власти? Что делает милиция? Преступников – на каждом углу. Везде норовят обмануть, убить. Только и слышишь, что там или здесь кого-то убили, кого-то ограбили. А вот помните…

Синеглазов спрятал сумки в багажник, закрыл его и стоял у машины, будто кого-то ожидая, а сам внимательно слушал, о чем разговаривают женщины.

– А вот как-то недели полторы назад вон из того дома, – одна из женщин указала рукой, – из того вон подъезда все вынесли. И дело было средь бела дня.

– А почему я об этом ничего не знаю?

– Так ты же была на даче, картошку копала или помидоры закрывала… не помню.

– А, да-да, я целую неделю прожила на даче боялась, чтобы огород не обчистили.

– Так вот, приехал фургон с надписью «Мока». Красивый такой фургон, большой, – быстро тараторила пенсионерка, – и начали выносить мебель с четвертого этажа. Господи, чего там только не было! Два холодильника, три телевизора, стиральная машина, печка эта… как ее…

– Микроволновая? – вставила одна старушка.

– Да-да, вот такая, маленькая, – женщина показала руками примерный размер печи, – короче – все: ковры, посуду, какие-то магнитофоны, даже кресла.

Все вынесли, загрузили и увезли. А когда хозяин возвращался домой, его на лавочке, вот здесь, встретил сосед и говорит: «Петрович, ты переезжаешь из нашего дома?» «Окстись, Василий, – отвечает, – и не думаю, и не собираюсь. Я жил и живу в этом доме». – «Да ладно тебе, – говорит сосед, – как же ты не собираешься, если мебель вывозил сегодня днем?» – «Брось шутить», – замахал тот руками и вдруг как бешеный наверх побежал.

– Ну, и что там? – спросила одна из собеседниц, сверкнув очками.

– Как это что? Пустая квартира. И самое интересное, что все видели, даже я видела, как загружали фургон.

– А почему никто не позвал милицию?

– А зачем звать? Ты представляешь, это же было днем! Мы сидели во дворе, а здоровенные такие парни в красивых ярких комбинезонах носили мебель.

Мы еще с ними поговорили, они сказали, что хозяин приказал перевезти мебель на другую квартиру. Мы даже ему позавидовали, ведь он переезжал куда-то в Центр…

Синеглазов не стал дослушивать, о чем говорили женщины, сел в машину, запустил двигатель и выехал со двора. В зеркальце заднего вида он заметил, как из его подъезда вышел на крыльцо участковый и еще два милиционера. С ними был отец Даши и Наташи.

– Ку-ку, – вслух сказал Григорий Синеглазов, радостно гримасничая, – теперь вы меня не найдете. В доме нет никаких улик, разве что фотографии и пленка. Но она еще не проявлена, а фотографии в секретере. Думаю, их никто не станет искать. Если бы кто-нибудь видел, как девочки зашли ко мне, то меня бы уже взяли.

Синеглазов окончательно успокоился и неторопливо вел автомобиль.

Единственное, что его занимало, это то, что сегодня ночью нужно отправляться в командировку в Питер. Но и это было ему на руку.

Он около часа колесил по городу, выбирая место, где бы избавиться от своего груза. Одну сумку он опустошил в квартале, который ремонтировался. Здесь его никто не увидел. Он нашел люк, открыл его и сбросил туда содержимое самой тяжелой сумки. Головы и туловища в целлофановых пакетах с аккуратно завязанными на бантик бечевками, полетели вниз – туда, в быстро текущую зловонную воду.

Синеглазов закрыл люк. На душе стало легче. А вот от содержимого второй сумки он никак не мог избавиться. Везде были люди, везде кто-то мешал.

– Будьте вы все неладны! – чертыхался Григорий уже выезжая на проспект Мира.

И здесь он вспомнил двор, буквально в трех-пяти минутах ходьбы от своего дома, в котором стоят мусорные контейнеры.

– Вот именно туда и следует заехать. Я сейчас брошу туда свои пакеты, а завтра поутру контейнеры увезут.

Григорий вышел из машины, закинул на плечо ремень тяжелой сумки.

Когда на чердаке стало совсем темно, Чума сказал, обращаясь к приятелю:

– Сиротка, сходи, найди чего-нибудь поесть, чтобы завтра утром не вставать и не тянуться. Наверное, будет дождь.

Сиротка не хотел идти, но пришлось. Он поднялся со своего скрипучего матраса, застегнул единственную пуговицу на драном пальто и потопал вниз.

Уже выйдя из подъезда и продираясь сквозь кусты к мусорным контейнерам, он увидел мужчину с сумкой на плече. Сиротка остановился, спрятался за кустами.

Он решил, что подойдет к контейнерам только после того, как мужчина отвалит. Он отчетливо видел Григория Синеглазова, ведь он стоял метрах в двенадцати, а возле контейнеров горел фонарь. Он видел, как Григорий быстро расстегнул молнию и выгрузил в контейнер целлофановые пакеты, которые блестели, словно елочные игрушки.

«Наверное, что-то хорошее! – желудок бомжа заныл в предвкушении сытого ужина и завтрака. – А может, это даже удастся продать».

Сиротка еще не догадывался, что Синеглазов выбросил в контейнер. Он сам не знал, почему проследил взглядом за мужчиной. А тот, испуганно озираясь, почти отбежал от контейнеров, затем замедлил шаг и, пройдя еще метров двадцать, сел в машину.

«Странное дело», – подумал Сиротка. Григорий запустил двигатель и выехал со двора. Сиротка подбежал к мусорному контейнеру, быстро сунул туда руки и вытащил большой целлофановый пакет. Он торопливо развязал бечевку и развернул.

Его словно ударило током. Он увидел четыре детские руки.

Сиротка быстро завернул целлофан и, бросив сверток обратно в контейнер, пустился опрометью на чердак.

– Чума, Чума, послушай, там такое…

– Чего орешь? Принес что-нибудь?

– Да нет, ты слушай!

Сиротка не пошел вниз, он остался в подъезде. Он смотрел сквозь окно, как Чума подошел к контейнеру, достал пакет и развернул.

* * *

Григорий Синеглазов, ведя машину, почувствовал смутную тревогу.

– Нет, надо вернуться и перепрятать.

Он даже не знал, почему волнуется, но что-то показалось ему подозрительным.

И действительно, когда он вернулся, то увидел бомжа, который стоял у контейнера. Перед ним на земле лежал сверток.

«А вдруг он меня видел?» – мелькнула мысль в голове Григория.

Чума бросился к телефонным автоматам. Он от испуга забыл номер милиции.

Но, наконец, он прочитал его на блестящей пластинке, прикрепленной к автомату.

– Алло! Алло! Милиция? Тут такое… Быстро приезжайте! Руки!.. Руки!.. – кричал Чума в трубку.

Синеглазов подошел к нему сзади. Четыре телефонных автомата, из которых работал только один, находились в углу двора, возле беседки, в кустах, и из окон дома они не были видны. Григорий подошел и отчетливо услышал, как зачуханный бомж сбивчиво объясняет дежурному, что случилось.

Григорий вырвал трубку из рук Чумы и перекрутил провод вокруг его шеи.

Тот попытался вырваться, но Григорий Синеглазов, зверь в человеческом обличий, был силен.

Провод пережал горло, и на этом оборвалась жизнь отставного военного, сейчас человека «без определенного места жительства».

Сиротка, прижимаясь щекой к мутному стеклу, видел, как Синеглазов шел от телефонных автоматов. Конечно же, Сиротка не знал, кто это, он даже не помнил номер машины. Минут через десять Сиротка пошел к телефонам. То, что он увидел, его потрясло. Его приятель лежал на земле, широко раскинув руки.

«Надо рвать когти», – подумал Сиротка и побежал к подъезду.

Глaвa 8

Глеб Сиверов не любил в этом мире многое, но существовали определенные приоритеты. Он ненавидел ложь, ненавидел предательство, но больше всего он не любил неопределенность – то состояние, когда не знаешь, куда податься, что предпринять, а словно бы попадаешь в темную комнату, где, сколько ни всматривайся, не сумеешь разглядеть полоску света, обозначающую дверь или окно, темную комнату, в которой не существует выхода и вообще непонятно, как ты смог там оказаться. До последнего дня Глеб пребывал именно в такой темной комнате, имея возможность лишь смутно догадываться о том, что известно его противникам.

Но, наконец-то, карты оказались раскрытыми. Полковник Студинский сделал свой ход, предоставив такое же право Глебу Сиверову. Можно было бы отказаться от игры, но Глеб не зря относил себя к людям азартным. Задание, предложенное ему, требовало максимальной выкладки сил, напряженной работы разума. Он согласился бы, даже если бы Ирина Быстрицкая находилась в недосягаемости ФСБ.

Вот тут-то фээсбэшники и совершили ошибку. Предательство – так определил их поведение для себя Глеб Сиверов. Игра начиналась с нечестного хода, а значит, теперь и он был свободен от угрызений совести и мог ударом отвечать на удар. Полковник Студинский сообщил Глебу все, что знал сам, и даже немного присочинил, чтобы показаться более значительным.

Но все равно, данных о доме в Дровяном переулке явно недоставало. Глеб решил утомить полковника так, чтобы тот проклял день, когда с Глебом связался.

Сиверов не отпускал его от себя ни на минуту, прекрасно понимая, что в присутствии хозяина охрана расслабится и будет следить за Глебом не так тщательно. А утомление притупит внимание полковника.

Вот уже полдня они сидели в мастерской Сиверова. Шофер в машине дежурил возле подъезда, готовый выполнить любое распоряжение Глеба, продублированное полковником Студинским. Полковник уже так привык подчиняться этому немногословному человеку, что скажи он: «Пошлите машину за пивом в соседний бар», полковник не моргнув глазом продублировал бы и это приказание. Но Глеб был куда более изобретательным. Он потребовал от полковника предоставить ему подробные карты города разных годов, на которых можно было отыскать дом в Дровяном переулке. А затем из жилищно-эксплуатационной службы к нему привезли пухлый том синек, среди которых удалось разыскать план этого злополучного дома, когда его еще занимали коммунальные квартиры.

– Ну и идиоты! – бормотал Глеб, проглядывая тусклые синьки. – Такой особняк был, а что из него сделали! Настоящий клоповник!

– Да этого уже нет и в помине, – напоминал полковник Студинский, злясь, что Сиверов занимается какими-то глупостями вместо того, чтобы думать о деле.

Затем на стол легла пачка фотоснимков, запечатлевших все этапы строительства. Безымянному фотографу удалось оставить на фотобумаге для истории только стрелу крана и грузы, которые подавали на стройплощадку, все остальное закрывал на совесть сколоченный высокий забор. Глеб, глядя на фотоснимок, сделанный всего неделю назад, от руки перерисовал дом на снимок с изображением забора. Теперь стало ясно, куда уходили поддоны с кирпичом, куда подъемный кран заносил бадью с раствором и в какую точку отправлялась конусообразная емкость с бетоном высокой марки, приготовленном прямо в бетоносмесителе, установленном на «КамАЗе».

– Нет, не думаю… – сказал себе под нос Глеб.

– Что? – оживился полковник.

– Не думаю, чтобы они сделали в середине дома что-то наподобие огромного сейфа с железобетонными стенами и металлической дверью.

Такое и не могло прийти в голову полковнику Студинскому. Но он не стал показывать виду.

– Вполне возможно, – он наморщил лоб. – На их месте я поместил бы главного аналитика именно в сейф с автономной системой вентиляции и электропитания.

– Это имело бы смысл, – возразил ему Глеб, – если бы дом навсегда предназначался для аналитической службы. Но вся беда в том, что о таких учреждениях довольно часто становится известно противнику, и их приходится переносить в другое место. А так все здесь сделано, как я понимаю, наспех и с перспективой продать дом после его прямого использования какой-нибудь коммерческой фирме.

Глеб, скосившись, посмотрел на ворох бумаг, высившихся на подоконнике и на трех стульях, пододвинутых к шкафу так, что все пространство между спинками и дверцами заполнилось свертками чертежей, пухлыми домовыми книгами, пачками синек.

«Вот и все, – решил Глеб, – наконец, можно попросить то, что мне в самом деле важно».

И он не моргнув глазом обратился к полковнику:

– Мне необходимо иметь схемы силовых кабелей и кабелей связи на территории Москвы и области.

– Но это же целая библиотека! – хотел было возмутиться полковник Студинский, даже не подозревая, зачем Глебу подобная информация.

Конечно, Глеб Сиверов мог бы обойтись всего лишь одним листком, вырванным из тощего проекта с названием «Силовой кабель №1407», но не выдавать же свои планы! Глеб твердо усвоил рекомендацию английского писателя Честертона:

«Если хочешь спрятать дерево, то лучше делать это в лесу».

– Мы все-таки живем не в каменном веке, – улыбнулся Сиверов, – надеюсь, существуют и компьютерные схемы.

– А зачем они вам? – внезапно насторожился полковник.

– Я думаю, в этом доме существуют несколько параллельных систем обеспечения жизнедеятельности. Одна из них должна быть замкнута на городские сети, вторая – на периферийные. Я должен отследить все возможные варианты.

В общем-то, Глеб говорил полную несуразицу.

«Какие к черту периферийные сети!» – ужаснулся он собственной неосмотрительности.

К тому же, из разложенных на столе фотоснимков, запечатлевших процессы строительства, было ясно видно: никто никаких траншей под силовые кабели не копал и копать не собирался. Одна-единственная была прокопана для замены устаревшей канализационной трубы. А затем, засыпав ее, всего лишь в полутора метрах от поверхности строители проложили и силовой кабель, подключающий дом к городской сети. Но полковник Студинский наверняка понимал в подобных вещах еще меньше, чем Глеб, поэтому проглотил наживку, даже не поперхнувшись.

– Сейчас, я свяжусь с нашим информационным центром.

Полковник подсел к компьютеру и, явно рисуясь перед Глебом, демонстрируя свое умение, принялся щелкать клавишами. А затем с многозначительным видом произнес:

– Я не могу вам оставить эту информацию, она является секретной. Можете пользоваться ею только в моем присутствии.

Полковник Студинский извлек из дипломата, принесенного с собой, две чистые дискеты и скопировал на них схемы энергосетей. Глеб довольно грубо отстранил его от клавиатуры компьютера и принялся рассматривать квадраты схемы обеспечения города одну за другой. Мельтешение цветных квадратов быстро утомило полковника Студийского, и он уже почти не смотрел на экран.

– Вот этот дом, – произнес Глеб, указывая пальцем на маленький прямоугольник в Дровяном переулке. – Обычно в таких документах лапши нет, потому что иначе невозможно будет нормально эксплуатировать сети.

Полковник кивал, то и дело поддакивая:

– Конечно, именно так.

Глеб проверял, понимает полковник в этом что-либо или нет. Наконец, убедившись, что тот полный профан в подобном вопросе, спокойно стал врать дальше.

– Если вы не против, Владимир Анатольевич, я сниму себе копию именно этого квадрата.

Студинский милостиво разрешил это сделать.

– Да, она вам пригодится.

Затем Глеб перешел к схеме области. Он сперва прошелся по Минскому шоссе, с многозначительным видом делая какие-то пометки на чистом листе бумаги, выписывая совершенно не нужные ему номера кабелей, глубину залегания, точки подключения, смотровые колодцы. Затем начал просматривать вдоль Ярославского шоссе. Скорее всего, нужный ему кабель был не таким уж важным и на большой схеме он не был даже обозначен. Конечно, куда проще было бы просто включить автоматический поиск, указав номер нужного ему кабеля – того, который значился на стене дома, где держали Ирину Быстрицкую. Но рисковать, действуя настолько нагло, Глеб не хотел.

Он изменил масштаб и теперь уже мог разглядеть разноцветные линии кабелей, пересекающие шоссе и идущие параллельно с ним. Сиверов не сомневался: нужный ему кабель идет из города вдоль шоссе. Да, он именно здесь. Глеб проследил взглядом тоненькую красную ниточку и отметил в памяти километр, на котором она отходит от шоссе. Дальше искать он не мог, так много кабелей сходилось вместе, что еще раз, не укрупнив изображение, невозможно было отыскать нужный.

Но он прекрасно помнил, что ехали после шоссе совсем недолго, минуты две. Значит, и дача находится недалеко от шоссе.

"Все, – приказал себе Сиверов, – хватит. Переходи к другим квадратам.

Постарайся запутать Студийского, а то еще, чего доброго, станет подозревать".

– Мне нужен подробный план здания, – сказал Сиверов, зная, что это желание невыполнимо.

– У нас его нет, – развел руками Студинский.

– Но хотя бы какой-то приблизительный вами набросан?

В бездонном дипломате отыскалось и какое-то подобие строительных чертежей, собственноручно выполненных полковником.

– Вот, три варианта. Но ни один из них не дает исчерпывающего представления.

– На что вы ориентировались, когда составляли планы?

– Мы изучали, в каких окнах горит свет, – не без гордости сообщил полковник. – Я сам распорядился после наступления темноты делать контрольные снимки. Вот эти окна, – он указал на два крайних левых окна, – до последнего времени мы были уверены, что это окна одной комнаты. Но затем заметили, что в одном из них свет погас на десять секунд раньше, чем в другом. Значит, там существует перегородка.

«Дурак, нашел чему радоваться!» – подумал Сиверов, но вместо этого сказал:

– Как я понял, о внутреннем расположении вам известно немного.

– Да, только до коридора, – пожал плечами полковник. – К тому же, насколько я понимаю, внутреннюю стену снесли и возвели новую. Так что там даже могут не совпадать межэтажные перекрытия. И вполне возможно, что вместо двух этажей там существует три.

– Мне это представляется так, – Глеб схватил в руки карандаш и бесцеремонно принялся рисовать прямо по чертежам полковника существующим в единственном экземпляре.

Вскоре возникла вполне стройная картина. Кабинет главного аналитика находился в середине здания, не имел окон.

– Я сделал бы именно так.

– Не уверен. Несколько раз нам удавалось засечь аналитика у этого окна, – Студинский очертил ногтем оконный проем, выходящий на улицу напротив фонарного столба.

– Но тогда они полные идиоты, – рассмеялся Глеб Сиверов, – или же мы с вами идиоты, которые готовы клюнуть на их удочку.

Но тут же он вновь сделался серьезным.

– Вы знаете, когда там меняется охрана? Полковник Студинский вновь вынужден был развести руками.

– Мы никогда не видели, чтобы оттуда выходил кто-нибудь из охраны.

– Тогда это вообще задача для первого класса, – Глеб не удержался от того, чтобы поддеть полковника.

– Почему? – тот готов был обидеться.

– Значит, охрана уезжает вместе с автобусом, на котором увозят служащих.

– И что, вы считаете, дом остается на ночь без охраны?

– Нет, ночную смену привозит тот же автобус.

– Сколько людей вам понадобится для поддержки? – поинтересовался полковник.

– Главное, чтобы мне не мешали. В здание проникну я один. Ваши же люди должны находиться на улице и в случае чего задержать прибывших на подмогу.

– Когда вы собираетесь начать действовать? Времени у нас в обрез.

– Я не могу начинать операцию, пока мне не будет известен подробный план здания.

– Это невозможно! – воскликнул полковник Студинский.

– Невозможного в этом мире не существует, – отшутился Глеб.

– А по-моему, господин Молчанов, вы просто саботируете задание, выставляя заведомо невыполнимые требования.

– Нет, я просто думаю, как выполнить ваше задание и при этом не навредить себе самому.

Мужчины замолчали. Глеб поднялся и вышел за железную дверь. Он остановился посреди своей мастерской, поднял с пола уже успевшие покрыться тонким налетом ржавчины две семикилограммовые гантели и начал делать упражнения.

Студинский с ненавистью смотрел на него. По годам они были почти ровесники, но насколько лучше сохранился Глеб Сиверов!

Вскоре Глебу стало жарко, и он снял рубашку. Теперь полковник мог видеть его шрамы, видеть, как играют мышцы под темной загорелой кожей.

Наконец, отложив гантели, Глеб взял из сейфа легкий лучевой пистолет, повесил на стену мишень и принялся стрелять из бесшумного имитатора оружия.

Маленький, сведенный в точку пучок света ударял в мишень, и каждый раз на табло высвечивались цифры попадания – 9 и 10.

– Вы говорили, вам удалось выследить какую-то девушку, работавшую раньше в этом здании? – небрежно бросил Глеб, нажимая на курок и вновь попадая в десятку.

– Да, – отвечал полковник.

– Вам не удалось выяснить, почему это она вдруг выпала из обоймы до окончания программы?

– Насколько я понимаю, какие-то любовные интриги. Ее просто побоялись оставлять на прежнем месте.

– Влюбленная женщина, – пробормотал Глеб, – это уже любопытно.

– Она еще совсем молода и, наверное, даже под пытками не сможет рассказать вам о том, что происходит в доме. Вряд ли она посвящена в тайны.

– Мне нужен план, – рассмеялся Глеб, – а уж вспомнить, какой коридор куда поворачивает и сколько этажей в дворовой части здания, она сумеет.

– Возле ее дома установлена круглосуточная охрана.

– Да знаю я эти охраны! – Глеб махнул рукой. – Можете мне не рассказывать. Еще первую неделю будут дежурить, а затем, если все спокойно, отправят туда самых нерадивых, ведь и в вашем ведомстве не хватает порядочных людей.

– Не хватает, – кивнул полковник.

– Конечно же, иначе вы не обратились бы ко мне.

Глеб отложил пистолет в сторону и, зайдя в небольшую комнату, где был установлен компьютер, постучал по пластиковой крышке дипломата.

– Наверное, я не ошибусь, если скажу, что фотография этой девицы находится в вашем портфеле.

– Да, она там.

– Покажите-ка.

Вскоре на свет появилась и фотография. Секретаршу Бушлатова Аллу сняли издалека. Крупное зерно пленки немного искажало черты, но общее представление вполне можно было составить.

– Она довольно симпатична.

– Уродин в секретарши не берут, – напомнил Студинский.

– Она сейчас где-нибудь работает?

– Нет. В администрации Президента ей предоставили отпуск на три недели.

– Так она осталась в городе? – изумился Глеб.

– Я тоже думал, уедет куда-нибудь, но, кажется, покидать Москву она не собирается.

– А сколько человек дежурит возле ее квартиры?

– В самой квартире никого нет, а вот напротив подъезда находится машина. В ней один человек, и еще один обычно дежурит в самом подъезде.

– Красивая обманутая женщина… – задумчиво проговорил Глеб, – это уже кое-что. – И тут же спросил:

– За покупками она ходит сама?

– Да.

– И, конечно же, охранники увязываются за ней?

– Только один.

– Поехали на место, – предложил Глеб Студинскому.

– Вы что, вот прямо так, с места, хотите начать операцию? Без подготовки?

– У меня нет на это времени.

Глеб распахнул шкаф, вытащил новую рубашку, сбросил с нее похрустывающий целлофан. Он оделся со вкусом, но довольно скромно: потертые дорогие джинсы, свежая рубашка, вокруг шеи обмотано кашне, на плечах кожанка.

– Мне понадобятся машина и деньги, – обратился он к полковнику.

– Сколько?

– Одна машина и пять бумажек – пять сотен.

– Вы собираетесь действовать один?

– Нет, мне потребуется ваша помощь, – Глеб присел на спинку кресла и закинул ногу за ногу. – Опишите, пожалуйста, охрану, которая приставлена к бывшей секретарше.

– Людей постоянных нет, они меняются, а вот машина…

Глеб оживился.

– Машина всегда дежурит одна и та же?

– Да, «фольксваген» с кузовом «универсал».

– У вас есть точно такая же?

– Найдем.

– Через сколько?

– Минут пятнадцать, не больше.

– Так вот, сейчас вы отдадите мне свою машину, а сами, переодевшись и прихватив с собой напарника, поедете следом за мной. Я знаю, что делать.

Вот уже около трех часов Глеб Сиверов, полковник Студинский и еще один сотрудник ФСБ, с которым полковник даже не посчитал нужным познакомить Глеба, сидели в темно-синем «фольксвагене» невдалеке от мусорных контейнеров. Это оказалось единственное место во дворе, где их нельзя было рассмотреть из другой, точно такой же машины, где дежурили по очереди охранники из администрации Президента. Глеб смотрел на окна квартиры Аллы. В кухне горел свет, то и дело возле стекла появлялась женская фигура.

«Не может быть, чтобы она не вышла из дому, – думал Глеб. – С самого утра сидит в своей квартире и носа не показывает наружу».

Один из охранников сшивался возле подъезда, второй дремал, положив голову на руль машины. Их явно не беспокоило, что вычислить их не составляет никакого труда. Скорее всего, даже маленькие девочки во дворе знали, кто они такие. Но это и не удивительно. В их задачу не входило прятаться, им нужно было оградить бывшую секретаршу от контактов с посторонними людьми, пока не будет закончена программа, которую спешил завершить Бушлатов.

Свет в кухне погас. Глеб с тоской посмотрел на окно гостиной. Если сейчас свет загорится там, значит, его план не сработал. Свет загорелся.

– Черт! – пробормотал Сиверов, в конце концов, это уже начинало его злить. И тут же он спросил у полковника:

– Когда закрывается вон тот гастроном?

– он указал пальцем на сияющие неоном витрины магазина.

Полковник без лишних слов приложил к глазам бинокль и посмотрел на дверь.

– Сегодня будний день, и он работает до десяти.

«Ладно, я тебе устрою!» – Глеб разозлился не на шутку.

Он вышел из машины, зло хлопнув дверцей, и прошелся вдоль дома.

Наконец ему удалось отыскать дверь с надписью «Бойлерная». Немного поковырявшись отмычкой в несложном замке, он сумел открыть его и спустился в подвал. Тут было жарко, как в преисподней. На бетонном полу растеклись горячие лужи воды. Стрелки манометров застыли, показывая давление. К счастью, все вентили оказались снабженными табличками – маленькими фанерными прямоугольничками с написанными на них чернилами ценными указаниями. Но и без табличек Сиверов вскоре нашел бы то, что ему нужно.

Прямо из стены выходило ответвление магистральной трубы водоснабжения.

Большой вентиль легко повернулся, задвижка перекрыла поступление воды в дом.

– Вот тут и начнется переполох! – заулыбался Глеб, на всякий случай скрутил вентиль и припрятал его под раскаленными трубами бойлера.

Затем он вышел из влажного помещения и оказался перед электрощитом.

«Действовать, так уж наверняка!»

Он взял и сразу отключил половину дома, именно ту, в которой находилась квартира Аллы.

«Ну, теперь скорее, пока меня никто не видел!»

Он выбежал из подвала, отмычкой же закрыл замок, а чтобы никто не мог в ближайшее время проникнуть в подвал, воткнул в узкую скважину несколько спичек и аккуратно обломал их. Затем скользнул в кусты палисадника и вышел из них прямо к темно-синему «фольксвагену». С невинным выражением на лице устроился на заднем сиденье и стал поглядывать на темную половину дома.

– Что вы сделали? – строго спросил полковник.

– Сейчас увидите.

Вскоре от подъезда, где располагалась бойлерная и электрощит, послышались матерные слова. Двое мужчин, светя себе фонариком, пытались вставить ключ в отверстие. Если отбросить мат, то можно было понять: те возмущаются, что диспетчеров домоуправления на месте нет, а какие-то мудаки слесари поменяли замок, не отдав дубликат ключа кому-нибудь из жильцов.

– Что вы сделали? – уже теряя терпение, воскликнул полковник.

– Отключил в половине дома свет.

Студинский с отвращением посмотрел на Глеба.

– Да, забыл сказать, я еще отключил воду.

– Зачем? Какого черта?

– А вы бы долго просидели в квартире, где невозможно ни почитать, ни посмотреть телевизор и даже не из чего сварить кофе?

Студинский хотел что-то возразить, как тут же осекся. Дверь Аллиного подъезда отворилась, и на крыльцо вышла та, которую они поджидали уже битых три часа. Девушка держала в руках сложенный полиэтиленовый пакет. Охранник из администрации Президента тут же сделал вид, что его чрезвычайно заинтересовали цветы на клумбе, и повернулся к Алле спиной.

– Ну вот, я же говорил – идет в магазин.

Глеб выскользнул из машины и, нагнувшись к окошку, в котором темнел профиль полковника, произнес:

– Значит, действуем, как договорились. Когда я сажусь в машину и отъезжаю, ваши люди должны задержать тех двух ребят.

Глеб, сунув руки в карманы куртки, резво последовал за Аллой. Он проводил ее до самого магазина, а затем задержался на углу. Вскоре девушка появилась на тротуаре. Она держала в руках полиэтиленовый пакет, в котором ясно просматривались две бутылки минеральной воды, пачка сигарет и полбуханки хлеба.

На углу стоял фонарь, ярко освещавший протоптанную нетерпеливыми пешеходами тропинку – никому не хотелось обходить большой газон. Глеб, стоявший в темноте, нервно облизал пересохшие губы и, воспользовавшись тем, что девушка вынула из кармашка маленькое зеркальце и принялась рассматривать в нем свое отражение, бросил на тропинку портмоне, а затем вновь отступил в тень. Не заметить кошелек было просто невозможно. Он лежал на утрамбованной сотнями ног земле и поблескивал медной застежкой.

«Да смотри же под ноги! – приговаривал про себя Глеб, наблюдая за Аллой из темноты. – Смотри под ноги!»

Девушка словно бы услышала его мольбу и глянула на тропинку.

Глеб усмехнулся.

«Заметила!»

Алла осмотрелась, затем нагнулась, подняла кошелек и застыла в нерешительности. Охранник только сейчас показался на крыльце гастронома, держа в руках бутылку пепси-колы и несколько пирожных, завернутых в шелестящую бумагу.

Алла явно колебалась – спрятать кошелек и исследовать его содержимое у себя дома или сделать это прямо здесь.

Наконец, она выбрала последнее и открыла застежку. И в этот же момент, словно из-под земли, перед ней появился Глеб Сиверов. Алла даже охнула от неожиданности.

– Простите, вы не видели здесь… – сказал Глеб и тут же замолк, увидев портмоне.

– Я… – начала Алла.

– Какое счастье, что вы его нашли!

Девушка с подозрением посмотрела на мужчину, прикидывая в уме, не врет ли он, не видел ли он случайно, как она поднимала портмоне, и теперь просто хочет завладеть ее добычей?

– А что, это ваше? – недоверчиво спросила Алла.

– Как я бежал, – Глеб принялся тяжело дышать, изображая уставшего человека. – Я тут стоял с приятелем и рассчитывался с ним, а потом подошел к машине, вижу – нет портмоне. Так и знал, что оно здесь лежит, – Глеб обезоруживающе улыбнулся. – Да не волнуйтесь, это мой бумажник. Я даже могу назвать сумму, которая в нем лежит – пятьсот долларов. А если вы не верите мне, что это я его потерял…

Алла расстегнула одно из отделений и вытащила из него ровно пять стодолларовых банкнот.

– Возможно, – проговорила она, склонив голову и испытующе глядя на Сиверова.

– А в другом отделении лежит паспорт на мое имя.

Девушка выглядела огорченной. Не каждый день доводится найти на хоженой-перехоженной тропинке бумажник с деньгами. А тут нагло возникает его хозяин и ничего не остается делать, как вернуть собственность владельцу. Уже понимая, что находка ускользает от нее, Алла все равно вытащила паспорт и раскрыла его. С фотографии смотрел тот же самый человек, который стоял перед ней.

– Действительно, вы Федор Молчанов, – с сожалением вздохнула Алла, протягивая ему портмоне и уже собираясь идти дальше.

– Погодите, – остановил ее Федор, – как-то глупо все получается.

– Да нет, ничего глупого, – вздохнула девушка.

– Но хоть сотню я должен вам дать за находку, – Глеб принялся рыться в бумажнике.

– Да нет, что вы! – запротестовала Алла. – Это ваши деньги, ваша вещь. В конце концов, какое я имею к этому отношение?

Она с тоской подумала о доме, где нет сейчас света, о том, что у нее не найдется свечи, она вспомнила о том, что у нее в плейере давно сели батарейки, так что теперь придется скучать и жалеть об ускользнувшей полтысяче долларов.

Охранник, стоя на крыльце магазина, внимательно наблюдал за Аллой и Глебом.

– Так вы не хотите взять деньги?

– Нет, – Алла сделала несколько шагов.

Глеб догнал ее и перехватил полиэтиленовый мешок.

– Все-таки я чувствую себя глупо, – рассмеялся он. – Я просто не могу позволить вам уйти вот так, никак вас не отблагодарив.

– Да какая благодарность! – немного злясь на себя, ответила Алла.

Теперь она уже более внимательно посмотрела на Глеба. Красив, силен, наверное, не женат. Во всяком случае, обручального кольца нет ни на правой, ни на левой руке, нет даже следа его. Да, Алла уже научилась распознавать женатых и неженатых мужчин с первого взгляда по маленьким деталям: как говорят, как смотрят, улыбаются. У женатых обычно проскальзывает какой-то испуг в глазах, стоит им очутиться наедине с посторонней женщиной. А вот неженатые относятся к таким случайным встречам куда более спокойно.

– Я не отпущу вас, – заявил Глеб, – и если уж вы отказываетесь брать у меня деньги, то давайте прокутим их сегодня вечером. Только не говорите, пожалуйста, что вы их не заслужили.

Алла с тоской обернулась на охранника, торчавшего на ступенях магазина.

«Пошли они все к черту! – подумала она. – В конце концов, это их проблемы, а не мои. Не стану же я сидеть в полной темноте, тупо глядя в мертвый экран телевизора!»

– Идем-идем, – напомнил ей Глеб, – и не нужно меня бояться.

– Я и не боюсь, – с робкой улыбкой отвечала Алла.

– Если вы еще сомневаетесь во мне, то можете позвонить какой-нибудь из своих подруг, сообщить ей мое имя, адрес, чтобы, если я окажусь маньяком, она знала, кого должна разыскивать милиция.

Алла засмеялась.

– Кстати, – напомнил Глеб, – вы мне еще не представились.

– Алла, – произнесла девушка. Сиверов, наклонившись, поднес ее узкую ладонь к своим губам и поцеловал.

– Я с машиной. Подъедем куда-нибудь поближе к Центру и посидим пару часиков в хорошем ресторане.

– В людном месте, – добавила Алла.

– Почему? Я не могу рассчитывать на большее? – в тоне Глеба не было даже намека на неуважение.

– Вы же маньяк, – улыбнулась девушка, – и не станете на людях совершать злодеяние.

– Идемте, – Глеб предложил ей руку, и они направились к машине.

Охранник, стоявший на крыльце магазина, выхватил из внутреннего кармана куртки рацию и зашептал в нее:

– Миша, непредвиденная ситуация. Она вместе с каким-то мужчиной садится в машину. Скорее сюда!

Миша, сидевший за рулем темно-синего «фольксвагена», моментально проснулся, лишь только услышал, что рация ожила. Его не нужно было долго упрашивать. Но лишь рука коснулась ключа зажигания, как вдруг он увидел, что на ветровое стекло его машины легла тень: незнакомый мужчина из-под полы плаща направлял ему прямо в лоб ствол пистолета.

– Ты что, Миша, уснул? Я тебя жду! Госномер машины… – кричал охранник в рацию.

– Скажи ему, что уже едешь, – тихо проговорил мужчина с пистолетом в руке.

– Я уже еду, – крикнул Миша в рацию и медленно отвел руку от ключей зажигания.

– За голову, лучше заложи руки за голову, – посоветовал мужчина с пистолетом.

Из-за мусорных контейнеров выехал темно-синий «фольксваген» и, шелестя шинами по влажному асфальту, заскользил к гастроному. Охранник, стоявший на крыльце, даже не догадался посмотреть на номер машины. Он спешил, на предосторожности не оставалось времени. За стеклом темнел силуэт – точно такая же, как у Миши, кепка.

– Поехали!

Охранник лишь успел сунуть голову в открытую дверцу, как тут же в лицо ему брызнул какой-то едкий раствор. Он даже закричать не успел. Мужчина, стоявший до этого под фонарем, подбежал к нему и, схватив за шиворот, отволок от машины.

Полковник Студинский выпрямился на заднем сиденье.

– Гони за моей машиной, – скомандовал он шоферу.

Глеб Сиверов специально ехал медленно, чтобы не дать заподозрить неладное. Несколько раз Алла торопливо обернулась, и когда заметила следовавший за ними на почтительном расстоянии темно-синий «фольксваген», успокоилась окончательно.

– Так вот, Алла, я хотел бы провести этот вечер в ресторане.

– В хороший ресторан в джинсах не пускают, – рассмеялась девушка, – так что придется ограничиться чем-нибудь поскромнее.

– Тогда выбирайте сами.

Алла прикрыла глаза ладонью. Последние сомнения улетучивались из ее души. Если предлагает сделать выбор самой – значит, это точно не подвох. Она отвела ладонь и обернулась. «Фольксваген» следовал за машиной Глеба Сиверова, словно привязанный. Вечер, так скучно начавшийся отключением света и воды, обещал стать увлекательным приключением.

«Пусть помучаются, – подумала девушка, имея в виду свою охрану, – в конце концов я никому не обещала, что я буду сидеть круглыми днями дома и не заводить новых знакомств».

– Отличное место, – показала она рукой налево, – через квартал поворот и там новый ресторан «Испанский уголок».

– Вы любите танцевать ламбаду? – усмехнулся Глеб;

– Нет, я люблю танго.

– Я тоже.

Сиверов послушно свернул в указанную ему улицу и вскоре остановил машину возле витрины недавно открытого ресторана. Правда, к испанцам он имел мало отношения. Построили и оборудовали его мексиканцы, но он и не был рассчитан на слишком взыскательную публику. Алла справедливо рассудила, что больше сотни она не заслужила, и этих денег ей и парню с простоватыми именем и фамилией на вечер хватит.

Когда Глеб и Алла уже высаживались из машины, бампер в бампер за ними остановился темно-синий «фольксваген». Мужчина и девушка вошли в ресторан.

Следом за ними двинулись полковник с парнем в кепке, как у Миши. Алла даже не придала значения тому, что никогда не видела полковника Студийского, мало ли кого могут прислать охранять ее! Машина та же, кепка та же, значит, все в порядке.

Предупредительный метрдотель тут же провел Глеба и его спутницу в зал.

Около трети столиков оказались свободными, и Алла долго размышляла, на каком остановить свой выбор.

Наконец, ей приглянулся маленький столик на двоих с огромным букетом осенних цветов и маленькой настольной лампой поближе к эстраде. Половину зала занимала площадка для танцев. Устроители ресторана наперед знали, что московскую публику не так-то просто расшевелить, и держали две пары танцующих – здесь подрабатывали эквадорские студенты и студентки – всегда легче выходить на площадку, если кто-то уже танцует и ты не первый.

Как-то в этот ресторан приводил Аллу сам Бушлатов. Это было после первого дня их совместной службы. Вот тогда-то Алла и положила на него глаз.

"Боже, как я ошиблась! – подумала девушка, – Мужчины все-таки сволочи.

Берут то, что им нужно, а затем пытаются выбросить тебя, словно салфетку, которой вытерли пот со лба. А этот, – она покосилась на Глеба, – в общем ничего, только удивительно, почему до сих пор он холост. На слишком крутого он не похож, те по-другому разговаривают с девушками. Нет, конечно же, я не рассчитываю на то, что он влюбится в меня и со временем сделает предложение, но провести интересный вечер, потанцевать, выпить, а потом… Возможно, и отомстить с ним гаду Бушлатову. Он вполне подходит".

Идея отомстить больше всего привлекла Аллу. Главное, мужчина, с которым она собиралась это сделать, куда красивее бывшего ее шефа. И, судя по глазам, не глупее. Правда, в этих глазах были какие-то холодность и отстраненность, но они же и создавали романтический флер вокруг Глеба Сиверова.

Только сейчас Алла сообразила, что полиэтиленовый пакет с минералкой, сигаретами и половиной буханки хлеба она, как дурочка, прихватила с собой в зал, и теперь лихорадочно пыталась убрать его с глаз подальше, вбив себе в голову, что официант может подумать, что они принесли с собой спиртное и собираются его втихаря выпить.

Глеб, мало понимавший в испанской кухне, решил не рисковать.

Они с Аллой остановили свой выбор на бараньем жарком и бутылке красного вина. Глеб, мило улыбнувшись, сообщил Алле, что, к сожалению, пить не будет, что ему все-таки вести машину, а крутых друзей в ГАИ у него нет.

Полковник Студинский со своим подчиненным устроились в другом конце зала, и Аллу, честно говоря, уже раздражали их настороженные взгляды.

Перекусив и выпив бокал красного вина, Алла почувствовала себя немного разомлевшей. Нужно было – встряхнуться. А тут как раз заиграл оркестр.

Несколько пар вышли на площадку, и она с недвусмысленной просьбой во взгляде посмотрела на Глеба. Тот промокнул губы салфеткой, встал, обошел столик и произнес:

– Может, потанцуем, Алла?

В этом обращении было что-то странное. Он не называл ее ни на «вы», ни на «ты», словно бы предлагая самой сделать выбор.

– Пойдем, – в тон ему ответила Алла. Они ступили на некрашеные доски площадки, лишь слегка натертые мастикой. Алла немного застеснялась. Она не умела танцевать танго так, как латиноамериканские студенты. И они принялись танцевать незамысловато – так, как это делают в большинстве ресторанов на танцплощадках – попросту топтаться на месте.

– Тебе не кажется, – наклонившись к ее уху, прошептал Глеб, – что танец – это только повод для того, чтобы обняться.

– Обниматься на людях и наедине – совсем разные вещи, – погрозила ему пальцем Алла.

– А ты, когда смотришь, на мужчин, представляешь себя с ними в постели?

Это было произнесено с такой непосредственностью, что причинило обиды.

– Не всегда, – ответила Алла.

– А про меня ты уже думала?

– Ты слишком быстрый, – девушка подняла руку и легонько щелкнула Глеба по носу.

И тут он крепко-крепко прижал ее к себе. Алла запрокинула голову, а Глеб поцеловал ее в губы.

Полковник Студинский злился, глядя на эту идиллию.

«Ну и мерзавец! – думал он, – Тут дело нужно делать, а он роман заводит!»

Конечно, все можно было провернуть и сейчас, время уже не вносило кардинальных изменений в план Сиверова, но он решил наказать полковника, просадив все деньги, выданные ему. Выпить и наесть на все полтысячи в этом довольно скромном ресторане не представлялось возможным, и Глеб соображал, что ему делать.

Алла пока молчала, ошеломленная внезапным поцелуем, а Глеб оглядывался по сторонам.

«Вот что мне нужно», – наконец-то сообразил он, заметив прилавок с сувенирами.

Здесь была тьма всякой всячины: огромные сомбреро, кожаные сапоги с отворотами и сверкающими серебром шпорами, бутафорские пистолеты, дамские украшения, пышные юбки, кастаньеты и прочая дребедень.

– Настоящее испанское танго нужно танцевать не так, – сказал Сиверов.

– Я знаю.

– Но ты не знаешь, почему у нас с тобой не получается.

– Почему?

– Мы с тобой одеты не так, как нужно.

Глеб взял Аллу за руку и подвел к прилавку. Сонная татарка, изображавшая из себя испанку, оживилась и тут же принялась предлагать мужчине, собравшемуся сделать подарок своей девушке, тонкие серебряные цепочки, католические крестики.

– А сколько стоит вон то платье? – указал Глеб рукой на что-то немыслимое, обилием кружев вызывающее в памяти образы прошлого века и кадры из вестернов.

Это платье, честно говоря, никто из хозяев ресторана и не собирался продавать, оно присутствовало здесь как деталь интерьера, равно как и сапоги со шпорами.

– Двести пятьдесят, – на мгновение задумавшись, ответила татарка, украшенная браслетами, словно новогодняя елка.

«Тебе бы, девонька, лучше „Кармен“ играть в таком наряде», – подумал Глеб, принимая в руки платье и прикладывая его к Алле.

На удивление, то пришлось ей впору.

– Да ты что! – Алла пыталась отказаться от подарка, но затем вспомнила, что ровно через месяц будет свадьба одной из ее подруг, и уже успела представить себе лица друзей, когда она появится в гостях в таком платье.

Смертельная обида невесты обеспечена. И Алла решила не возражать.

Глеб отсчитал деньги.

– Спасибо за покупку.

– А сколько стоят вон те сапоги со шпорами? По-моему, они моего размера.

Выложив еще сотню, Глеб стал обладателем сапог, которые впору было носить мексиканскому бандиту конца прошлого века. На пистолеты, к сожалению, денег уже не оставалось.

Полковник Студинский с ужасом смотрел, куда расходуются казенные деньги и представлял выражение лица полковника Кречетова, когда он прочитает в отчете:

«Покупка мексиканского национального платья – $250, сапог с отворотами и шпорами – $100».

На Глеба и Аллу стали обращать внимание.

– Да ты с ума сошел! – не могла опомниться девушка, но ее глаза горели хулиганским огнем, ей не терпелось примерить обновку.

Глеб, ничуть не смущаясь, уселся на стул, сбросил туфли и натянул сапоги.

– Иди переоденься, – обратился он к Алле. Та, держа платье, перекинутым через руку, направилась к туалету.

Лишь только девушка скрылась за дверью, как полковник Студинский бросился к Глебу, уселся рядом и зашептал:

– Какого черта ты отпустил ее одну? Сейчас улизнет!

– Да ты что? Она приклеена ко мне получше, чем муха к тарелке, намазанной медом. И кстати, по-моему, с вами мы не переходили на «ты».

– Простите, – спохватился полковник. – Но мне кажется, вы занимаетесь не тем, чем нужно.

– Операция поручена мне. И я буду проводить ее, как мне заблагорассудится. Вас интересует результат или мой моральный облик?

Полковнику ничего не оставалось, как тяжело вздохнуть и отправиться на свое место.

Вскоре вернулась Алла. Ее появление в зале ресторана было встречено аплодисментами. Один из вечно танцующих эквадорских студентов упал перед ней на одно колено и стал петь.

– Но-но, сеньор, – Глеб положил ему руку на плечо, – эта девушка занята.

Эквадорец послал Алле воздушный поцелуй и вернулся к прежней партнерше.

– Мы просто обязаны с тобой станцевать.

Сиверов подал руку Алле, и они вышли на площадку для танцев. Музыканты стихли, посовещались, а затем грустно вступила скрипка. Сиверов и девушка заскользили в танце.

«Да, – подумал полковник Студинский, – это он ей так голову морочит, а если начнет морочить голову мне? Ох, нужно держать с ним ухо востро! И какого черта к себе внимание привлекает!»

Но вмешаться в это безобразие у него не было ни сил, ни возможностей.

Даже Алла – и та смотрела на него с нескрываемым раздражением, до сих пор считая его одним из охранников, приставленных надзирать за ней.

И вот, когда в очередной раз Алла запрокинулась, воздев руки к потолку, Глеб склонился над ней и зашептал:

– Может, я ошибаюсь, но, по-моему, тебя недавно обманул возлюбленный, предал тебя. Нет, не возлюбленный, – поправился он, – любовник, коварный и гнусный.

Алла, уже возбужденная вином и танцем, входя в роль испанки, прошептала:

– Да, этот коварный тип бросил меня.

– Наверное, ты жаждешь ему отомстить? – поддержал тон девушки Сиверов.

– Я горю жаждой мести, – имея в виду новое любовное приключение, отвечала Алла.

Несколько жестоких па они совершили молча.

– Ты готова отомстить ему со мной? – улыбаясь, проговорил Сиверов и скосил глаза на полковника. Он был единственным в зале, кто не аплодировал танцующим.

– Да, – закрыв глаза, отвечала Алла.

– Тогда молчи, – Сиверов приложил указательный палец к ее губам, и девушка, не удержавшись, коснулась его языком.

«Ото, да ты уже готова, – подумал Глеб, – главное – не перестараться».

Они еще немного посидели за столиком, Глеб расплатился и, поддерживая Аллу под руку, повел к выходу. В руке он нес полиэтиленовый пакет, из которого торчали рукава блузки. Полковник со своим подчиненным последовали за ними.

Алла обернулась, умоляюще глядя на Студийского, мол, оставьте нас хотя бы на полчаса вдвоем, и я обещаю, что ничего страшного не случится, ведь он такой милый человек.

Глеб уже настолько разыгрался, что спросил у Аллы:

– Тебе не кажется, эти двое увязались за нами следом?

– А, это долгая история, не хочется тебе портить настроение… Но поверь, они не сделают тебе ничего плохого.

– Может, разобраться с ними? – подзадоривал девушку Глеб, когда они оказались уже на улице.

Редкие прохожие с недоумением смотрели на разряженную Аллу и вышагивающего в ковбойских сапогах Глеба. Он, звеня шпорами, прошел к машине.

Студинский остановился у «фольксвагена» и скрежетал от злости зубами.

Алла махнула на все рукой и устроилась на заднем сиденье.

– Поехали, – томно прикрывая глаза, произнесла она.

Машины немного попетляли по городу, «фольксваген» не отставал. У Глеба мелькнула шальная мысль: не рвануть ли сейчас с места и оставить Студийского с но-', сом? Но нет, полковник был прав: пока Ирина Быстрицкая у него в руках, Глеб привязан к нему накрепко.

Доехав до лесопарка, Глеб свернул на темный пустырь, где от силы нашлось бы четыре покосившихся фонаря, и съехал к разросшимся кустам шиповника.

«Фольксваген» с погашенными габаритными огнями остановился возле высокого бетонного забора, шофер заглушил двигатель.

– Так ты готова мстить? – повернулся к девушке Глеб.

Та глубоко дышала, тугой корсет стягивал ее напрягшуюся грудь.

– Да.

– Тогда для начала я расскажу тебе один анекдот.

Глеб опустил спинку правого сиденья и, привалившись спиной к дверце, поставил ногу, затянутую в сапог на коробку с магнитофонными кассетами. Затем крутанул пальцами серебряное колесико шпоры.

– …Одна женщина решила отомстить своему мужу за измену. Привела к себе любовника и говорит:

«Давай отомстим ему за измену?»

– «Давай», – согласился мужчина.

Легли они в кровать, сделали что надо, а женщина вцепилась в него и говорит:

«Давай отомстим еще раз?»

– «Давай», – согласился мужчина.

Вновь сделали они то, что нужно. Женщина и говорит: «Давай отомстим в третий раз?» А он отвечает: «Знаешь, я человек не мстительный…»

Алла глухо засмеялась, ожидая, что сейчас Глеб пересядет к ней. Но странное дело – мужчина не спешил, и даже его взгляд сделался немного отсутствующим.

– Ты не хочешь здесь? – спросила девушка.

– Нет, почему же. Ты преспокойно можешь отомстить своему возлюбленному и здесь.

– Иди же, иди ко мне… – попросила Алла. Она и впрямь чувствовала себя готовой отдаться Глебу, но не по любви, а из-за чувства мести, надеясь предстоящей близостью унизить и оскорбить Бушлатова.

– Так ты твердо решила мстить? И не будешь после жалеть об этом?

– Да! – нетерпеливо сказала Алла.

– Тогда садись и рисуй план аналитического центра по Дровяному переулку, – спокойно произнес Глеб, вытаскивая из внутреннего кармана куртки блокнот и ручку.

Алла открыла рот от удивления.

– Что? – переспросила она, не веря собственным ушам.

– Рисуй план аналитического центра. Я думаю, большей мести вашему главному аналитику Бушлатову и представить себе невозможно.

– Подлец! – только и сказала Алла, машинально беря блокнот с заложенной в него ручкой.

– Да, Бушлатов страшный подлец, – засмеялся Глеб.

Алла посмотрела на складки своего платья и горько усмехнулась:

«Выгляжу, как последняя дура».

Она заглянула в глаза Глебу, в невинно светящиеся смехом глаза.

– Прости, – сказал он, – прости меня за весь этот маскарад, но, по-моему, вечер и впрямь удался.

– Я не буду ничего рисовать, – поджала губы девушка.

– Знаешь что, красавица, Зои Космодемьянской из тебя не получится.

Алла с испугом посмотрела на него и схватилась за ручку дверцы. Та оказалась блокированной.

– Не дергайся, – предупредил ее Глеб.

– Я ничего не буду рисовать.

Девушка оглянулась, посмотрела в заднее стекло на темно-синий «фольксваген» и отчаянно принялась махать рукой.

– Боже, до чего ты наивная! – рассмеялся Глеб. – Твои охранники остались с носом, а это – мои люди. И поверь, лучше будет, если они останутся на месте.

Из «фольксвагена» вышел полковник Студинский и приблизился к автомобилю. Глеб слегка опустил стекло и произнес:

– Нет, все в порядке. Она просто немного не сориентировалась и принимает вас за других людей.

Полковник, стараясь, чтобы его лицо оставалось в тени, вернулся в «фольксваген».

– Убедилась теперь?

Алла опустила руки.

– А теперь слушай меня, и слушай внимательно. Да, ты можешь упереться и не рассказать мне ничего из того, что тебе известно о работе аналитического центра. Но теперь представь себе следующую ситуацию: ты весь день прокаталась с людьми, которые обезвредили – заметь, я не говорю убрали, в самом деле, только обезвредили – охрану, приставленную к тебе. С тобой ровным счетом ничего не произошло. Тебя видели весело отплясывающей в испанском ресторане. Я думаю, каждый из посетителей запомнил девицу в странноватом платье и типа в сапогах со шпорами. И даже если ты мне ничего не расскажешь, тебе не поверят.

– Что мне делать? – вконец растерявшись, Алла забилась в угол и расплакалась.

– Терпеть не могу женских слез. Думаешь, мне приятно заниматься такими делами?

Он погладил Аллу по плечу, и та, самое странное, даже не почувствовала к нему никакой злости.

«Веселый человек, – решила девушка. – И впрямь, это только его работа, а веселился-то он искренне».

Она подняла голову и вытерла слезы подолом платья. Пена кружев рассыпалась по заднему сиденью.

– А вот теперь я предложу тебе второй вариант. Эти люди, – Глеб кивнул по направлению к «фольксвагену», – тоже работают на государство. Не стану уточнять, из какой они конторы, но думаю, ты сама догадаешься. А я вообще вольный стрелок, так сказать, работаю по контракту и, к сожалению, не по своей воле. Людям, которые должны опекать тебя, известно одно: на охрану напали, а какой-то человек посадил тебя в машину и уехал. Я могу сделать так, что из нашей конторы в вашу пойдет дезинформация, из которой будет следовать, что произошла маленькая накладка: ваши люди следили за тобой, а наши люди следили за ними. Затем появился какой-то шальной парень, которому ты приглянулась. Не сориентировавшись, что происходит, наши люди сцепились с вашими. А тем временем бывшая секретарша уехала погулять с симпатичным мужчиной в испанский ресторан, где и провела весь вечер. Ну согласись, никто же из твоего начальства не поверит в то, что тебя похитили, чтобы выведать секретную информацию, но прежде чем приступить к допросу с пристрастием, заставили отплясывать в испанском ресторане в карнавальном наряде. Конечно, тебя начнут подозревать, но в конце концов махнут рукой, поверив в дезинформацию, запущенную моими людьми. Ну что, согласна? Алла сидела задумавшись.

– Ты мне понравился с самого начала, – произнесла она, раскрывая у себя на коленях блокнот и занося над ним ручку. А затем вновь испуганно посмотрела на Глеба:

– Что будет со мной потом?

– Как хочешь. Тебя могут поместить в безопасное место, могут вернуть домой.

– Я хочу, чтобы ты отвез меня домой.

– Хорошо. Но выпущу я тебя за целый квартал от дома. Думаю, уже по всему городу тебя разыскивают.

Полковник Студинский злился все сильнее и сильнее. Он смотрел на мирно беседующих Глеба и Аллу и понимал, что сам он никогда в жизни не смог бы сделать так, как поступил Глеб – нагло и решительно, а главное, результативно.

Никакой тебе предварительной подготовки, полный экспромт. И вместо того, чтобы пытать похищенную секретаршу каленым железом, Федор Молчанов вытирает ей слезы собственным носовым платком, а девушку в этот момент волнует, скорее всего, не то, что она выдает секреты государственной важности, а то, что она больше не увидит этого мужчину.

– Это тяжело – вот так сразу вспомнить, – сказала Алла, чертя на чистой странице прямоугольник.

– Сейчас помогу, – Глеб вытащил из-под сиденья папку, а из нее – лист бумаги, на котором полковник Студинский уже успел нарисовать внешний контур здания и комнаты, расположенные по периметру. – Вот то, что известно мне о плане первого этажа, вот то, что известно о втором. Дорисуй расположение других комнат.

Алла некоторое время грызла ручку, затем протянула ее Глебу.

– Лучше сделай это ты. Не хочется оставлять образчик своего почерка.

Сиверов согласился. Вскоре у него на коленях уже лежал план дома в Дровяном переулке с пометками, какая служба в каком кабинете находится. Теперь он уже точно знал, где установлены замаскированные телекамеры, где сидит охрана, как часто и в какое время она меняется. А главное, он точно знал, где сидит тот, без которого работа аналитического центра невозможна. Он обвел кабинет Бушлатова красным фломастером.

– Но в это здание невозможно проникнуть.

Алла, проведя несколько часов с Глебом, уже явно перешла на его сторону.

– Если в нем существуют дверь, окна, значит, туда можно попасть, – усмехнулся Глеб.

– Но охрана…

– Это тоже люди, – отвечал Сиверов. – А теперь покажи мне, где осуществляется контроль за теми, кто попадает в дом.

Алла перехватила у Глеба фломастер и принялась отмечать точки.

– Сперва при входе. Самый тщательный контроль. Это первый уровень охраны. – Затем она отыскала начерченную на листе бумаги лестницу и поставила красный крестик. – Это второй уровень. Сюда имеет допуск только половина сотрудников. Затем, после лестницы, в правую часть коридора попасть очень легко, если, конечно, ты прошел два первых уровня. А вот сюда, влево, где расположен кабинет Бушлатова, хода, считай, нет. Сюда допускаются только избранные.

– Ты тоже входила в их число?

– Конечно. Но, как видишь, доверие потерять легко.

– Может, ты все-таки признаешься мне, за что тебя выгнали?

– Мне не хочется вспоминать об этом.

– Но все же? – рука Глеба легла на ее плечо, он накрутил прядь ее волос себе на палец.

– Нет, ты не думай, что это какой-нибудь секрет. государственной важности, просто мне казалось, что я люблю Бушлатова… Вот это меня и сгубило, – Алла опустила голову, чтобы не смотреть Глебу в глаза.

Тот решил играть в открытую, понимая, что только так можно вытянуть из девушки все, что она знает.

– Скажи мне: куда собирается вся информация?

– На компьютер Бушлатова.

– А что происходит с ней дальше?

– Бушлатов делает отбор. Ненужная информация уничтожается.

– А нужная? – нетерпеливо спросил Глеб.

– У него есть папка, куда складываются распечатки важных документов.

– Папка одна или существуют дубликаты?

– Нет, что ты, только одна. Бушлатов бережет ее пуще глаза.

– Во сколько он покидает здание?

– Он вообще не выходит оттуда.

Алла сильно волновалась и, чтобы унять дрожь, сцепила руки замком на колене.

– Он ночует там?

– Да. И, кстати, охрана ночью даже немного усиливается. Во всяком случае, я так думаю, потому что мне разрешалось находиться в здании только до восьми вечера и не долее.

Глеб затаил дыхание, а затем осторожно, чтобы не спугнуть, спросил:

– Тебе приходилось заглядывать в эту папку?

– Нет, Бушлатов слишком осторожен.

– Нарисуй мне его комнату, – попросил Сиверов. Через пять минут на листе бумаги уже чернели линии, изображавшие интерьер кабинета главного аналитика.

– Вот здесь шкаф, – объясняла Алла. – Компьютер стоит посреди комнаты, экран повернут к стенке, чтобы в случае чего невозможно было снять изображение с улицы. В стеклопакетах заложена металлическая сетка – так они экранируют электромагнитные излучения. Короче, я уверена, Федор, тебе не удастся попасть туда.

Глеб усмехнулся и потрепал Аллу по плечу.

– А вот это мы еще посмотрим.

– А почему ты думаешь, что я не продам тебя? – Алла, сузив глаза, посмотрела на своего собеседника.

– Потому что ты этого никогда не сделаешь, – мягко ответил Глеб.

И девушка ни минуты не сомневалась, искренне говорит это Глеб или нет.

Она чувствовала, что этот мужчина не может причинить ей зла.

– Вот видишь, как все чудесно получилось! – Глеб открыл дверцу и, достав сигарету, закурил. Дым тонкой струйкой вытекал на улицу.

Девушка нетерпеливо протянула руку, взяла сигарету и тоже закурила.

Только теперь она почувствовала опустошенность и в то же время какую-то сладкую истому, какая наступает обычно после любви.

– Вот видишь, мы с тобой и отомстили, – рассмеялся Глеб и, подавившись дымом, закашлялся.

Алла принялась хлопать его ладонью по спине и тоже засмеялась.

Напряжение уходило. Сейчас в машине сидели двое добрых друзей, которые решили попросту подшутить над своим общим знакомым.

– Честно говоря, – сквозь смех говорила Алла, – это получилось лучше, чем если бы мы с тобой легли в постель.

Глеб, продолжая смеяться, выбрался из машины и протянул девушке руку.

Она удивленно посмотрела на него, не понимая, куда он клонит.

– Ты хочешь погулять? – тряхнув головой, спросила она.

– Лучше, – ответил Глеб, нагнулся, взял кассету и вставил ее в магнитофон.

Зазвучало танго.

Сиверов галантно предложил руку. Алла стала в позу, картинно запрокинула голову и сделала шаг ему навстречу. Они обнялись и принялись танцевать на пожухлой осенней траве, уже засыпанной желтыми листьями.

– Не хватает кастаньет, – смеялась Алла.

– Ничего, можешь щелкать пальцами, – и Глеб, позванивая шпорами, поднял руки вверх и начал щелкать. Алла стала вторить ему. К музыке прибавилось то, чего ей недоставало – четкого, ярко прорисованного ритма.

Мужчина, сидевший рядом с полковником Студинским в «фольксвагене», покрутил пальцем у виска.

– Вам не кажется, товарищ полковник, что у них не все в порядке?

– Да, но танцуют они красиво, – задумчиво ответил Владимир Анатольевич и посмотрел на часы.

«Бог ты мой! Час ночи, их ищут, сбивается с ног целое подразделение спецслужб, а они танцуют на каком-то захламленном пустыре, где и днем-то появляться страшно!»

– Послушай, – приговаривал Сиверов, продолжая щелкать пальцами.

– Я слушаю тебя, – Алла поворачивалась на месте, лихо изгибаясь.

– На плане ты нарисовала чуть ли не двадцать туалетов. Их что, и впрямь так много?

– Да Бушлатов просто помешан на субординации. Он никогда не допустит, чтобы подчиненный заходил в туалет начальника, – хохотала она.

– А вот в его кабинете… Ты уверена, что там есть туалет?

– Ну и вопросы же у тебя! – Алла подбила ногой горку опавшей листвы.

Березовые листики вспыхнули в свете фонаря и вновь погасли, отлетев в темноту.

– Так ты точно знаешь или предполагаешь?

– Ну, Федор, естественно, я не заходила в мужские туалеты, а насчет женских я могу сказать тебе точно. Все-таки я имела допуск высшей категории.

– Ты не ответила мне: в кабинете Бушлатова есть туалет?

– Во всяком случае, мой начальник имел скверную привычку выходить из-за тех дверей и на ходу застегивать штаны.

– А может, там укреплен только один писсуар?

– Да на кой черт тебе все это знать?

– Не знаешь, когда что может пригодиться, – философски заметил Глеб и схватил девушку за запястье. Еще несколько па – и музыка кончилась. Они стояли, тяжело дыша и не отрываясь глядели друг на друга.

– Это и впрямь получилось лучше, чем любовь, – улыбнулась Алла.

– Я так и знал, что тебе понравится.

– А теперь, – сказала Алла и погрустнела, – мне нужно домой.

– Я отвезу тебя.

– Не стоит рисковать, лучше возьму такси.

Глеб сел за руль, девушка устроилась рядом. «Фольксваген» не отставал от головной машины. Вскоре они выехали на широкую улицу, перспективу которой замыкал многоэтажный жилой дом. Внизу под ним виднелась череда машин.

– Ну вот и стоянка такси, – спокойно произнес Глеб Сиверов, открывая дверцу. – Не забудь, пожалуйста, свой пакет. Я дождусь, пока ты сядешь в машину, и только тогда уеду.

Девушка стояла ковыряя носком туфли влажную землю.

– Нет, я не буду обещать тебе, что мы встретимся вновь, – добавил Глеб.

– Я и не прошу об этом.

– Чего же ты ждешь?

Алла криво улыбнулась и протянула мужчине руку, так, как протягивают для рукопожатия.

Глеб взял ее ладонь в свои и поднес к губам.

– Если бы у меня было сомбреро, я бы раскланялся вот так, – и Глеб склонился в поклоне.

– Не забудь о том, что ты мне обещал.

– Насчет чего?

– Насчет дезинформации.

– Она уже запущена, – Глеб взмахнул рукой на прощание и сел за руль.

Он включил дальний свет, освещая Алле дорогу. Она дошла до самого конца и остановилась возле машины такси. Водитель ошалело смотрел на сошедшую с телеэкрана героиню латиноамериканских сериалов.

Уже вполне освоившись со множеством кружевных юбок, Алла подобрала подол и уселась на заднее сиденье, после чего назвала адрес.

Глеб погасил и вновь зажег фары.

«Бывает же такое!» – подумала Алла, прижимаясь щекой к холодному стеклу автомобиля.

* * *

Глеб сидел, положив руки на руль, и молча смотрел перед собой.

Полковник Студинский постучал по крыше автомобиля.

– С вами все в порядке?

– Да, – неспешно ответил Глеб и принялся собирать листки бумаги, разбросанные на заднем сиденье.

– Куда теперь?

– К дому.

– В Дровяной переулок?

– Именно туда.

– Я поеду с вами, – и, не дожидаясь согласия, полковник сел рядом с Глебом. Сиверов пожал плечами.

– Как вам будет угодно. Но мы направляемся в места не очень чистые, и вы испачкаете свой плащ вместе с брюками.

Полковник пропустил это замечание мимо ушей. Он понял: Глеб слишком шустрый для того, чтобы надолго оставлять его без присмотра.

«Еще немного, – подумал полковник, – и он улизнул бы вместе с девицей. А потом снова лови его в какой-нибудь Абхазии или Приднестровье».

Глеб ехал не по главным магистралям, а постоянно подрезал дорогу, сворачивая во дворы, – так что даже знающий Москву назубок полковник скоро потерял ориентацию.

Он очень удивился, когда из какой-то подворотни они выехали прямо к зданию с вывеской «Экспо-сервис Ltd».

Глеб, даже не поворачиваясь в сторону строения, Миновал его, заехал в какой-то двор и остановил машину. Несколько котов с леденящим душу мяуканьем бросились врассыпную от контейнеров с мусором.

Полковник вышел и вдруг услышал страшное урчание и чавканье. Оно доносилось из ближайшего контейнера. Присмотревшись, Студинский разглядел в призрачном ночном свете, падавшем из окон дома, огромного, наполовину плешивого кота, который сидел на груде мусора и рвал зубами полиэтиленовый пакет, из которого вываливались аккуратно очищенные кости. Кот не выказал никакого страха. Огромное животное размером с младенца лишь стало злобно бить облезшим хвостом по краю контейнера.

"Еще чего доброго и на меня бросится, – подумал полковник и негромко прошипел сквозь зубы:

– Брысь!"

Кот заурчал сильнее, схватил в пасть одну из костей и, сев на край контейнера, развернулся к полковнику задом. А затем произошло уже совсем невероятное: котяра поднял хвост и пустил вонючую струю в сторону полковника.

Студинский еле успел отскочить.

– Ну не любят у нас сотрудников органов, – раздался за спиной у Студинского вкрадчивый голос Глеба Сиверова.

– Что поделаешь, служба такая.

Глеб уже успел вооружиться монтировкой, извлеченной из багажника автомобиля, и кивнул полковнику:

– Владимир Анатольевич, нас ждут великие дела.

Они отошли к самой стене, и Глеб, пошарив в кармане, извлек маленький электрический фонарик. Узкий сноп света ударил в крышку тротуарного люка.

– Нам сюда, – Сиверов указал пальцем в землю и, подцепив монтировкой край чугунного диска, легко сдвинул его в сторону.

Под первой крышкой оказалась вторая, сделанная из листовой стали, с проволочной ручкой. Глеб, стараясь не шуметь, вынул и ее. Луч фонарика высветил из темноты ржавые металлические скобы.

– Я же говорил, нам предстоит побывать в местах не очень чистых, – произнес Глеб, спускаясь первым.

Полковник, передернув плечами, тоже полез вниз. Когда он уже нащупывал ногой скользкий от сырости пол, вверху, в люке, показалась голова его помощника.

– Владимир Анатольевич, – шепотом сказал он, – что мне делать?

– Жди наверху.

– Есть.

Луч фонарика плясал по стенам, выхватывая то полурассыпавшуюся кирпичную кладку, то жгут кабелей, привязанных к металлическим скобам.

Наконец, из темноты возникла шестидюймовая стальная труба.

– Вот ты где, родная, – рассмеялся Сиверов, радуясь этому открытию, словно встрече с любимой женщиной, и быстро зашагал вперед, пригнув голову.

Низкие своды бетонного тоннеля не давали двигаться в полный рост.

Студинский, проклиная Глеба, поплелся следом.

Между тем запустение кончилось довольно быстро. Теперь Глеба и Студинского окружали недавно возведенные бетонные стены, и если принюхаться, можно было различить характерный запах битума. От шестидюймовой трубы отходило ответвление. Глаза Сиверова сияли, как будто перед ним простирались самые прекрасные в мире пейзажи.

– Не думал, что вы когда-то работали сантехником.

– Я работал и электриком, и мастером телефонной связи, – улыбаясь, ответил Глеб. – Никогда не следует, полковник, забывать, что город – это не только то, что находится наверху. Под землей можно отыскать много интересного.

Почему-то проектировщики даже самых секретных объектов пренебрегают обычно такими мелочами, как туалеты.

Полковник с недоумением уставился на Сиверова: в своем ли тот уме.

– Да-да, полковник, самые обыкновенные туалеты с вечно протекающими сливными бачками.

– Вы не можете не говорить загадками? – осведомился Студинский.

Глеб присел на толстую чугунную трубу канализации, достал сигарету и закурил. Дым, подхваченный сквозняком, быстро улетал в глубину тоннеля.

– Признайтесь, полковник, наверное, и вы в детстве боялись заходить в туалет? Боялись, что из унитаза или, если вы родились в деревне, из так называемого очка вдруг высунется мохнатая рука с когтями и утащит вас в канализацию?

– Какие глупости! – ответил полковник, но тут же вспомнил, что в детстве он боялся именно этого.

– Но люди взрослеют, становятся проектировщиками, специалистами по безопасности режимных объектов и забывают свой детский страх. А когда собирается представительная комиссия принимать проекты, главные специалисты тоже почему-то стесняются вспоминать об этом своем детском страхе.

– Вы что, собираетесь проникнуть в дом через канализационную трубу? – ужаснулся Студинский.

– Не так просто, полковник. Я все-таки брезглив. И не опасайтесь, я не заставлю вас, извиваясь червяком, ползти по источающей миазмы трубе. Все куда более проще и изящнее.

Студинский замер в растерянности. Ему не хотелось показывать, что он ничего не понимает. Но, с другой стороны, Сиверов мог просто издеваться над ним, заставляя думать о всяческой ерунде, не имеющей никакого отношения к делу.

– Да не волнуйтесь вы, Владимир Анатольевич, – Глеб звонко хлопнул себя по колену, – завтра ночью документы будут у вас в руках, и вы со спокойной совестью сможете положить их на стол начальства.

Полковник, боясь сморозить какую-нибудь глупость, не отвечал.

Глеб аккуратно растоптал наполовину выкуренную сигарету и сказал:

– Завтра вы должны раздобыть мне портативный газовый резак, заглушку на трубу вот такого диаметра, – он указал на ответвление водопровода. – А главное – баллон с нервно-паралитическим газом средней силы действия – такой, чтобы нюхнув его, сильный мужчина вырубился минут на пятнадцать. И не забудьте, пожалуйста, пару угольных противогазов.

Кое-что уже смутно прорисовывалось в голове полковника Студийского, но только в общих чертах. Ему не терпелось расспросить Глеба более основательно, но он боялся показаться смешным.

– Я раздобуду все, о чем вы просите.

– Тогда проблем больше не существует. Все остальное я найду в своей мастерской. Так что завтра, полковник, заезжайте за мной где-то около часа дня.

Я хочу отоспаться, – и Глеб, уже не обращая никакого внимания на Студийского, пошел назад клюку.

Единственное, что он сказал на прощанье:

– Не забудьте закрыть люк, полковник. Все-таки мы имеем дело не с такими идиотами, как мне хотелось бы.

Он вывел машину через узкую арку и, глянув мельком на дом с вывеской «Экспо-сервис Ltd», усмехнулся.

Окна на втором этаже горели.

– Работай, работай, – подмигнул своему отражению в зеркальце Глеб, – чем больше материалов окажется в папке, тем лучше. Правда, я еще не решил окончательно, стоит ли ее отдавать полковнику или лучше придержать у себя.

Все-таки какая-никакая гарантия, не чета честному слову офицера ФСБ.

Глава 8

Бомж по кличке Сиротка, насмерть перепуганный случившимся, задыхаясь, взбежал на чердак. Он светил себе спичками, обжигая пальцы, и собирал свои пожитки в дерматиновую сумку. После того, как вещи были собраны, Сиротка также поспешно покинул свое убежище.

Перед тем, как уйти, от остановился и посмотрел на диван, на котором еще час назад спокойно лежал его приятель, наслаждаясь окурком кем-то брошенной сигареты и кашляя.

– Господи, спаси и помилуй, – пробормотал Сиротка, и истово перекрестился трясущимися пальцами, хотя ни в Бога, ни в черта не верил.

Он выбежал из подъезда, и никто не обратил внимания на его исчезновение.

Сиротка еще и сам не знал, куда пойдет, но он прекрасно понимал, что оставаться в этом доме опасно, ведь во дворе лежит зверски задушенный телефонным проводом его приятель, а возле мусорного контейнера брошен целлофановый сверток, в котором находятся четыре детских руки. Сиротка успел разглядеть, что руки детские.

– Господи, Господи, – бормотал бомж и, пошатываясь, уходил с проспекта Мира, волоча свою черную дерматиновую сумку.

Конечно же, он не. знал, что произойдет далее, но понимал, что оставаться здесь дальше нельзя. И еще он понимал, что если вздумает делиться с кем-нибудь увиденным, то, скорее всего, тоже будет не жилец на этом свете. Да и не нужно ему все это было, ведь сам-то он остался в живых.

Когда Сиротка был уже далеко, взвизгнула пружина подъездных дверей, они хлопнули, и на крыльцо шаркающей походкой вышла старуха. У нее на плечи был накинут плащ, в одной руке она несла ведро, полное картофельных очисток, арбузных корок и прочего мусора, а в другой – старую обувную коробку.

Старуха, аккуратно обходя лужи, двинулась к мусорному контейнеру. Она что-то негромко бубнила в адрес своих внуков-непосед, которых с трудом уложила спать. Она только сейчас смогла прибраться в кухне и решила не оставлять на ночь мусор – ведь и так хватало тараканов, они были настоящим проклятием этого дома. Она подошла к мусорному контейнеру, и в глаза ей бросился блестящий сверток целлофана.

– А это что такое? – заинтересовалась старуха и ногой в тапке принялась разворачивать сверток.

То, что открылось ее взору, повергло старую женщину в дикий ужас. Она выронила ведро и коробку из-под обуви. Мусор рассыпался.

– Господи, Господи, что же это такое? – сдавленно прошептала она.

Но потом старуха подумала: "Может, мне кажется? Насмотришься телевизор, потом всякие гадости мерещатся.

Она наклонилась, отвела край целлофана.

Нет, ей не померещилось. Из ее рта вырвался странный звук, похожий на свист, в этом звуке был такой леденящий душу ужас, что даже два кота, пробавлявшихся У мусорных контейнеров, кинулись наутек, скользнув у старухи прямо под ногами, чем еще больше напугали ее.

– Свят, Свят, Свят! Что же это творится на белом свете! Ручки, ручки, маленькие ручки! – старуха, забыв о ведре, бросилась к дому.

Она почти бежала, нервно переставляя свои старые, опухшие ноги. Прямо на первом этаже она принялась звонить в двери.

– Господи, Господи, – причитала она, – да открывайте же скорее! Марья Ивановна, где ты? Где ты? Дверь открылась.

– Ты чего? Случилось что?

– Случилось, случилось! – кричала старуха. Соседка стояла в теплом халате, в тапках на босу ногу.

– Ну что же ты? Говори быстрее.

Марья Ивановна была когда-то школьной учительницей, и слыла женщиной грамотной и умудренной жизнью.

– Машенька, Маша, слушай, – затараторила старуха, – там такое, такое!..

– Где – там? Что случилось? С внуками что-нибудь? Да говори же ты, Анфиса Петровна!

Но у Анфисы Петровны словно язык отнялся, она шевелила губами, размахивала руками, но ничего сказать не могла. Тогда соседка взяла Анфису Петровну за локоть, втащила в квартиру и принесла чашку воды. Поздняя гостья взяла чашку трясущимися руками и чуть не пролила воду, но все-таки умудрилась сделать три судорожных глотка, и после этого ее прорвало.

– Машенька, там такое возле мусорного контейнера! Я, понимаешь, как всегда пошла выбросить мусор, ну, знаешь, чтобы не оставлять на ночь, и так от тараканов спасу нет, так я подумала: «Вот сейчас вынесу, выброшу, в кухне будет чисто». Я все прибрала, хлеб спрятала в пакеты, все кастрюли закрыла, сковородки тоже, ну, думаю, еще и мусор выброшу. Спустилась себе спокойненько.

На улице темно. Но я каждый день хожу к мусорному контейнеру, иду себе смело – а чего мне бояться? Пришла – смотрю, что-то блестит…

– Так что там? Ты не тяни, – твердым голосом, по-учительски, вспомнив молодость, строго-настрого приказала Марья Ивановна Анфисе Петровне.