/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Слепой

Слепой стреляет без промаха

Андрей Воронин

Все – и родственники, и друзья, и сослуживцы уверены что Глеб Сиверов, которому дали кличку Слепой за феноменальную меткость и способность видеть в кромешной тьме погиб в Афганистане. Глебу чудом удалось выжить.

Заинтересованные службы сменили ему имя, фамилию, биографию а пластические операции до неузнаваемости изменили его внешность.

Теперь он – профессиональный убийца на службе в государственной, вполне респектабельной организации с коротким названием ФСБ. Трагически гибнут сослуживцы, знавшие его прошлое. Казалось бы, можно начать еще одну жизнь…

Но в ФСБ считают иначе…


ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-01 OCR Leo's library 81C20A96-C81C-4339-8C75-A1D02FF0735C 1.0 Андрей Воронин. Слепой стреляет без промаха Современный литератор Мн. 2001 985-456-221-2

Андрей ВОРОНИН

СЛЕПОЙ СТРЕЛЯЕТ БЕЗ ПРОМАХА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

«Жигули» восьмой модели цвета мокрого асфальта въехали в один из арбатских переулков и остановились у подворотни, но двигатель продолжал работать.

Водитель бросил взгляд в зеркальце заднего вида и недовольно поморщился.

Несколько минут автомобиль так и стоял с работающим двигателем. Затем водитель нажал педаль газа, переключил скорость, и «жигули» медленно въехали в подворотню, развернулись в небольшом дворике и, проехав еще несколько метров, остановились у подъезда.

Водитель не спешил покинуть автомобиль. Он взял с приборной панели пачку недорогих сигарет, неторопливо вскрыл ее, сунул сигарету в рот, немного помедлив, щелкнул зажигалкой, затянулся. Все это время он внимательно следил за двором, за подворотней, через которую въехал.

После трех-четырех затяжек он выбрался из машины. Все такой же меланхоличный, чуть настороженный. Одет он был в серую вельветовую куртку, слегка тесноватую для его широких плеч. Русые волосы были аккуратно зачесаны.

Он поправил очки с притемненными стеклами в тонкой оправе и еще раз внимательно огляделся.

У одного из подъездов сидели три старухи. Они о чем-то энергично судачили, ничуть не придавая значения появившемуся во дворе автомобилю. Еще несколько автомобилей самых разных моделей стояли во дворе.

Бегло взглянув на номера, мужчина довольно усмехнулся.

– Кажется, все в порядке, – негромко сам себе сказал он и, затянувшись в последний раз, швырнул сигарету на асфальт, а затем высокой подошвой спортивного ботинка энергично раздавил окурок Он наступил на него так сильно, что остался лишь темный след на асфальте.

Взяв из машины спортивную сумку, в которой что-то звякнуло, он закинул ее на плечо. Достал из бокового кармана куртки связку ключей, взвесил ее на руке, подбросил ключи зазвенели «Это напоминает мелочь», – подумал мужчина и вновь внимательно огляделся по сторонам Старухи продолжали что-то обсуждать, размахивая руками «Наверное, разговаривают о ценах или о том, что жизнь им надоела. Но умирать, как ни удивительно, ни одна из них не собирается, – подумал мужчина, глядя на ситцевые платья, на шерстяные кофты, глядя на акацию, растущую у подъезда, в тени которой и судачили старухи – Да, все только и говорят, что жить стало хуже, но все живут»

Затем мужчина сделал движение левой рукой, и на крепком запястье блеснули массивные часы. Несколько мгновений мужчина смотрел на стрелки, сузив стального цвета глаза. Он вглядывался в стрелки, будто их движение, их расположение могли дать ответ на какой-то давно тревожащий его вопрос.

Затем он вновь сел в машину. Спортивная сумка осталась висеть на плече.

Удобно устроившись и прикрыв дверь, мужчина указательным пальцем нажал на клавишу приемника и медленно принялся поворачивать ручку настройки Секунда, две, три, четыре, пять.

И вдруг он услышал отчетливый голос «Раз, два, три, семнадцать Раз, два, три, семнадцать» – Что ж, все в порядке, – скривив тонкие губы, прошептал мужчина.

Выключив приемник, он вышел из машины, захлопнул дверцу и, еще раз оглядевшись, направился к подъезду. Старухи продолжали говорить о своем. Во дворе появилось два водопроводчика с железными ящиками в руках. Они были в грязных замызганных спецовках, в кепках и навеселе. Сантехники подошли к старухам и о чем-то громко с ними заспорили. Одна из женщин вскочила со скамейки и стала размахивать руками, проклиная домоуправление и отсутствие горячей воды. «Да, у всех проблемы, – подумал мужчина, внимательно прислушиваясь к ругани – Одним воды горячей не хватает, другим – денег Каждому свое» Войдя в подъезд пропахший кошачьими испражнения ми и чем-то кислым мужчина поморщился Подъезд этого пятиэтажного дома выглядел так, словно в нем уже несколько месяцев, а может, даже год никто не убирал. Вокруг валялись бумажки, апельсиновые и банановые корки. И, рискуя поскользнуться на какой-нибудь сгнившей корке, мужчина стал подниматься вверх. Он решил не пользоваться лифтом. Вообще, старые лифты с зарешеченными проволочными дверями он не любил Да и что такое пятый этаж для него, полного сил. Он поднимался легко и спокойно дышал ровно.

На четвертом этаже приостановился и внимательно прислушался. Ему показалось, что внизу скрипнула дверь, поэтому он решил задержаться еще на несколько минут. А затем вытащил из кармана связку ключей, зажал ее в кулаке и буквально взбежал наверх. Минуя пятый этаж, он поднялся на шестой. Там было две двери. Одна, обитая железом, с надписью на стальной дощечке «Мастерская художника-графика Олег Преснякова» Мужчина ухмыльнулся Вторая дверь, слева была деревянной с облупившейся и висевшей лохмотьями коричневой краской. Под коричневой краской было видно еще несколько слоев.

На площадке было довольно темно. Но мужчина легко ориентировался в темноте. Он протянул вперед руку, и ключ тут же попал в замочную скважину.

Хрустнул и скрежетнул механизм. Тяжелая деревянная дверь абсолютно бесшумно открылась наружу. Мужчина извлек ключ, затем в темноте нащупал следующий – длинный, больше похожий на сверло, чем на ключ, – и сунул его в замочную скважину. Затем достал из кармана маленький ключик, вставил его во второй замок и неторопливо шесть раз повернул. Послышался едва различимый писк, и черная бронированная дверь медленно открылась внутрь.

Мужчина шагнул в темноту, а затем прикрыл за собой дверь. Засовы первой двери вошли в глубокие пазы, а сверкающие стальные ригели второй двери бесшумно сдвинулись с мест, и мужчина, толкнув плечом бронированную дверь, убедился, что и она заперта. Послышался отчетливый звук, сигнализировавший, что дверь надежно закрылась.

«Ну что ж, теперь без моего на то ведома никто не сможет сюда войти».

Нашарив на стене выключатель, мужчина щелкнул им, и большую комнату залил желтый свет.

Когда-то давно это помещение принадлежало художнику-акварелисту. Лет пятнадцать назад он умер. Было довольно много претендентов на эту мастерскую, но она досталась волею случая молодому студенту Суриковского института Дмитрию Малиновскому. Два года он в ней работал, а затем решил, что в Советском Союзе ему делать нечего. Тем более что дипломаты уже купили у него несколько картин.

Окрыленный этим успехом, Дмитрий решил эмигрировать. Он женился на одной из туристок, являвшейся подданной Британской короны, и вместе с ней покинул родину, – покинул Советский Союз и Москву.

Мастерская вновь сменила своего хозяина, и теперь им стал Молчанов Федор Анатольевич, он же Виноградов Игорь Александрович, он же Сергиевский Павел Рудольфович, он же Кшиштоф Павловский, по паспорту немец. Все эти фамилии и паспорта были реальными, настоящими, не поддельными. Даже немецкий паспорт был настоящим.

Конечно же, хозяин этой мастерской знал, что у Дмитрия Малиновского ничего не получилось, что сейчас он живет в Англии и занимается совсем другим делом.

Что у него маленькая лавка по продаже картин, которые ему привозят из России. А свое творчество Дмитрий Малиновский забросил. У него трое детей, и шансов стать богатым и знаменитым – никаких.

Хозяин мастерской огляделся по сторонам. О существовании этого помещения знали несколько человек. Вернее, знали многие: знал сосед, знали в домоуправлении. Мастерская была оформлена на некоего Владислава Живчикова. Но такого художника никто не знал. Может, где-то и был Живчиков, может быть, он даже был знаменит, но это абсолютно не интересовало Молчанова Федора Анатольевича. А его настоящую фамилию, имя и отчество знали всего лишь два человека.

И вот сейчас хозяин этого помещения на шестом этаже одного из домов в арбатских переулках ждал встречи с тем, кто знал его настоящую фамилию.

А настоящая фамилия тридцатисемилетнего мужчины была Сиверов, звали его Глеб, по отчеству Петрович.

Глеб осмотрелся по сторонам. Все, что было в мастерской, говорило о том, что уже давно в нее никто не входил. Слой пыли лежал на столе, на мольберте, на глубоком кожаном кресле, на всех вещах, заполнявших мастерскую. Но, собственно, сама мастерская Глеба не интересовала.

Он подошел к книжному стеллажу, левой рукой прикоснулся к одной из полок.

Раздался щелчок. Мужчина медленно отодвинул полку в сторону. Она подалась удивительно легко, без скрежета и скрипа. За полкой была небольшая, ниже человеческого роста, стальная дверь с кодовым замком. Быстро набрав комбинацию цифр, Глеб Сиверов сунул в замочную скважину длинный, похожий на штопор ключ, повернул его. Дверь бесшумно отворилась, и сразу же вспыхнул мягкий, спокойный свет.

Эта комната была совсем не похожа на мастерскую художника. Она скорее напоминала маленький компьютерный центр. Железные стеллажи были уставлены всевозможными приборами. Самое интересное то, что факс, стоящий на столике, работал. Горела зеленая лампочка, и на столешнице лежало несколько выброшенных из факса листов белой бумаги.

Глеб подошел, взял страницы и прочел их. Затем включил автоответчик. Он сидел на вертящемся стуле и прослушивал магнитофонные записи. Их было не так уж много. Но интересовала его всего лишь одна: "Нам стало известно, что вас интересует партия сахара, – говорил женский голос. – Так вот, сахар поступил. Если желаете получить, нужна предоплата. Наш телефон вам известен.

Позвоните, будем ждать".

Услышав это сообщение, Глеб стер пленку, вернул ее в исходное положение.

– Что ж, прекрасно, – сказал он сам себе, – значит, я опять нужен, значит, появилось какое-то важное дело. По пустякам меня беспокоить не станут.

Глеб покинул комнатку и взял со стола спою спортивную сумку. Затем извлек из нее пластиковый футляр с дискетами, включил компьютер, набрал код. На мерцающем экране высветился текст: «Приветствую тебя, хозяин. Готов к сотрудничеству».

– Ты всегда готов, – пробурчал Глеб и принялся нажимать на клавиши, вызывая нужные файлы.

На экране медленно полз текст. Глеб быстро читал его, но ничто не привлекало его внимание. Это были статьи из газет. Они были на русском, английском и немецком. Глеб владел этими языками свободно. По-немецки говорил с чуть заметным английским акцентом, а по-английски – с немецким. Было несколько любопытных статей из английских газет. Глеб прочел их более внимательно. Затем выключил компьютер, извлек из узкой прорези дискету, спрятал ее в футляр.

– Прекрасно!

Он взглянул на свои массивные часы: оставалось еще полчаса.

– Надо приготовить кофе, – сказал он сам себе. Приготовление кофе не заняло много времени. И вскоре Глеб уселся на вертящийся стул, держа в руке чашку с дымящимся ароматным напитком. Он взял из футляра маленькую дискету и принялся читать списки из самых разнообразных фамилий и кличек. Когда какая-то фамилия или кличка интересовала его, он быстро набирал на клавиатуре код, и раскрывался файл, в котором содержалась подробная характеристика на обладателя той или иной клички либо фамилии. На нескольких Глеб задержался, внимательно изучая информацию.

Допив кофе и закончив чтение, Глеб вышел из маленькой комнатки, предварительно осмотрев черный низкий сейф в углу. Все было в том же состоянии, как он и оставил полтора месяца назад.

– Ну что же, у меня еще есть время послушать музыку.

Закрыв дверь и вернув книжную полку на место, Глеб Сиверов вышел в мастерскую. У дивана стоял музыкальный центр. На полке рядом с музыкальным центром были составлены лазерные диски в пестрых пластиковых коробочках.

Пробежав по ним пальцами, быстро, как пианист по клавишам, он вытащил один.

Вспыхнула красная лампочка на регуляторе громкости. Глеб уселся на диван и нажал клавишу.

Мастерскую заполнила музыка… Когда отзвучала увертюра, вступил хор…

Глеб сидел, прикрыв глаза. Когда закончилась первая ария, Глеб выключил музыку и поднялся с дивана. Его загорелое лицо выглядело просветленным. Музыка всегда приносила ему облегчение. Он не любил эстраду, не переваривал громкую музыку. Его любовью была опера. В оперной музыке он разбирался, считал себя специалистом. Он легко мог общаться с музыковедами, дирижерами, музыкантами и композиторами. Глеб любил музыку с детства, сам неплохо играл на фортепиано.

Вернее, он бы играл просто замечательно, у него были незаурядные данные, но его судьба сложилась по-другому, и сейчас изменить что-либо было невозможно.

В детстве он мечтал стать музыкантом. А еще он мечтал стать разведчиком.

Ни то и ни другое не осуществилось. Вернее, осуществилось, но совсем не так, как мечтал Глеб в двенадцать лет. Тогда он еще жил с отцом в Питере. Его папа имел высокий чин и часто ездил за границу торговым представителем или представителем по вопросам культуры. Иногда он брал с собой и сына.

Глеб снова наполнил чашку горячим напитком и взглянул на часы. Стрелки неумолимо двигались вперед. Через пять минут должен был появиться гость. Гость всегда появлялся с предупреждением, соблюдая все правила конспирации.

Вот и на этот раз, едва секундная стрелка заняла вертикальное положение, зазвонил телефон. Глеб даже не подошел к нему, он просто повернул голову и сделал глоток. Два сигнала – перерыв – один, затем еще один.

– Значит, все в порядке, – удовлетворенно хмыкнул Глеб Сиверов и поставил чашечку на пыльный стол. На ней уже был один круг, и Глеб, неизвестно почему, переставил чашечку на первый. Затем он взял со стеллажа чистую чашку с блюдцем и поставил рядом со своей.

На столе также появилась массивная металлическая пепельница чугунного литья на тонких гнутых ножках. Эта пепельница принадлежала еще отцу Глеба, который любил курить «Беломор», как все ленинградские интеллигенты. А вот Глеб папирос не любил, да и курил он немного – только тогда, когда не работал.

Сейчас он мог себе это позволить.

Когда секундная стрелка сделала пять кругов, послышался стук в дверь. Три приглушенных удара, затем более громкий и опять два приглушенных. Глеб подошел к двери, и сверкающие стальные ригели сдвинулись. Дверь бесшумно отворилась.

В проеме стоял коренастый мужчина в сером твидовом пиджаке и голубой рубашке. Галстук был в тон пиджака. На широком лице, обрамленном седыми волосами, выделялись массивные очки в темной оправе.

Гость улыбнулся.

– Проходи, – сказал Глеб, протягивая для рукопожатия ладонь.

Мужчины уже в комнате внимательно посмотрели друг на друга.

– Я вижу, ты хорошо отдохнул, загорел, – сказал вошедший.

– Как тебе сказать… отдыхать – не работать, – пробормотал Глеб и улыбнулся.

А вот мужчина в ответ не улыбнулся.

Глеб обратил внимание, что лицо гостя сосредоточено, а за стеклами очков взгляд куда-то все время убегает, словно выскальзывает. И Глеб, как ни старался поймать взгляд гостя, это ему не удалось.

– Проходи, проходи, присаживайся. Кофе? Сигареты? Извини, у меня здесь не убрано, пыльно.

– Может, тебе нанять домработницу?

– Если только из штатных сотрудников и с длинными ногами.

– Неужели тебя все еще интересуют женщины? – спросил гость, усаживаясь на диван.

– По-моему, они интересуют всех мужчин, начиная с пятилетних детей и кончая пятисотлетними стариками.

Гость захохотал, показывая крепкие белые зубы. Но его взгляд остался неподвижным. Смеялись только губы, а вот в глазах была настороженность, холодность и какая-то отчужденность.

– Чем ты так озабочен? – спросил Глеб, подвигая к гостю блюдечко и чашечку с горячим кофе.

– Есть дела, Глеб.

– Ясно, что есть, иначе ты не появился бы у меня.

– Действительно, ты догадлив. Только не надо употреблять твою любимую фразу: «Это же элементарно, Ватсон», – пошутил гость.

– Это действительно элементарно, – улыбнулся Глеб, но тут же посерьезнел.

– Если ты меня ищешь – значит, я тебе нужен. А если я тебе нужен, значит, есть какая-то срочная работа. А если есть срочная работа…

– Правильно, Глеб, если есть работа, то ее надо быстро сделать.

– Ну что ж, говори, – сказал Глеб.

Мужчина взял чашечку, сделал маленький глоток.

– Хороший кофе.

– Да, настоящий, с кофеином.

– Хороший кофе, очень хороший, – смакуя, сказал мужчина, и на его лице появилась блаженная улыбка, словно он смог расслабиться впервые за много дней напряженной работы.

Поставив чашечку на стол, мужчина положил руки с короткими пальцами на колени и запрокинул голову. Он прикрыл глаза, снял очки, извлек из кармана пиджака безукоризненно чистый носовой платок и стал протирать стекла.

– Ну, говори, говори же, я жду.

Глеб неторопливо раскурил сигарету и почему-то подумал, что сейчас услышит что-то не очень приятное.

– Ты знаешь, что случилось, пока тебя не было? – водрузив очки на широкое лицо и откинув седую прядь, спросил гость.

– Думаю, что за полтора месяца многое могло произойти. И, скорее всего, произошло.

– Да, у нас поменялось начальство.

– И кто же стал твоим непосредственным шефом?

– Ты его знаешь. Это человек президента, – прозвучала фамилия.

– По-моему, толковый мужик, – сказал Глеб.

– Я пока присматриваюсь.

– Обо мне он, конечно, не знает.

– О тебе знаю только я.

– Почему только ты? – подался вперед Глеб.

– Потому что Альберта Кострова нет в живых.

– Как нет?! – воскликнул Глеб, отставляя чашечку на стол и медленно опуская сигарету с цилиндриком пепла на край пепельницы.

– Он погиб в Югославии.

– Будь она проклята! – прошептал Глеб. – Ненавижу мусульман, ненавижу все их дела.

– Да, я знаю. Ведь и тебя ранили там же.

– Да ну к черту! Лучше об этом не вспоминать. Давай помянем Альберта, – сказал Глеб.

Он резко встал, даже было слышно, как в напряженной тишине хрустнули его суставы. Он решительно подошел к холодильнику, открыл дверцу и вернулся к столику с бутылкой водки и двумя рюмками.

– Давай помянем. Пусть земля ему будет пухом, – сказал Глеб.

– Не земля, а вода, – сказал гость.

– Сергей, как это произошло? – грустно и настороженно осведомился Глеб и наполнил рюмки холодной водкой.

– Точно я не знаю. Известно лишь то, что вертолет, в котором летел Альберт с двумя нашими людьми, был сбит над морем, сбит ракетой. Из вертолета никто не спасся. С берега видели, как горящий вертолет упал в море. Найти никого не удалось…

– А тебе точно известно, что Альберт был там?

– Да, абсолютно точно. Есть дюжина свидетелей, видевших, как он садился в вертолет. И потом, уже с воздуха, он разговаривал с берегом, разговаривал с землей. И знаешь, Глеб, уезжая туда, в эту долбаную Югославию, он сказал: «Чую, Сергей, это моя последняя поездка». Я как мог успокоил его, сказал, что ничего не произойдет, но попросил быть осторожным.

– Альберт всегда был осторожен. Я это помню. Мы же начинали вместе с ним, – сказал Глеб.

– Да, и я начинал вместе с ним и с тобой. Вот такие дела, брат, – сказал Сергей Соловьев, поднимая свою рюмку.

Мужчины выпили, не чокаясь.

– Светлая ему память, – сказал Сергей Соловьев и посмотрел на Глеба.

– Мы все уходим понемногу… – ответив стихами на его взгляд, Глеб поднялся и двинулся к холодильнику.

– Да у тебя там ничего нет. А если есть, так только высохший сыр, – заметил Соловьев.

– Нет, у меня есть несколько банок консервов.

– Не хочу консервы. Вообще не хочу есть.

– Ну что ж, тогда пей кофе, кури.

– Да у меня и времени мало, Глеб.

– Ну, тогда говори, в чем дело.

Сергей Васильевич Соловьев сунул руку с короткими пальцами в нагрудный карман пиджака и извлек оттуда темно-синий узкий конверт. Конверт был не запечатан.

– Это тебе. Возьми, прочти.

– Что здесь?

– Здесь выписки из досье, фотографии, адреса и карта.

– А сроки? – даже не заглядывая в конверт, поинтересовался Глеб.

– Сроки, как, всегда, – сжатые. Чем быстрее, тем лучше. И еще одна деталь…

– Какая, говори.

– Труп должен остаться. Его должны увидеть и затем должны быть похороны, во время которых мы кое-что отследим.

– Ясно, – сказал Глеб, и его пальцы легли на плотную бумагу конверта.

Он извлек пачку сложенных вдвое страниц и шесть фотографий. Одна была групповая. Мужчины сидели за столом, густо уставленным бутылками и закусками.

– Второй справа – это он, – сказал Соловьев.

– Я его знаю, – ответил Глеб.

– Конечно, знаешь. Хотя он себя не афиширует и по телевидению его не показывают. А откуда ты его знаешь? – задал вопрос Соловьев.

– Он у меня есть в компьютере.

– А кого у тебя в компьютере нет? – поинтересовался Соловьев.

– Многих нет. Тебя нет, меня, нет Альберта.

– Альберта уже нет вообще, – сказал Соловьев и, протянув сильную руку, взял бутылку за тонкое горлышко.

– Наливай, наливай, не стесняйся, – поддержал его Глеб.

– Но я за рулем.

– Я тоже за рулем, – сказал Глеб, – но, тем не менее, надо выпить.

Мужчины вновь, не чокаясь, выпили. И на этот раз Сергей Васильевич Соловьев позволил себе закурить.

– Разбалуешься, привыкнешь, потом не отвыкнешь, – заметил Глеб.

– Не беспокойся, Глеб. Завтра об этом я забуду. Утренняя пробежка, бассейн – и все в порядке.

– Ты все еще так же силен? – улыбнулся Глеб.

– Даже не знаю, как тебе сказать, – засмеялся Соловьев. – Может, не так силен, как ты, но в общем-то стараюсь поддерживать себя в форме, не распускаться.

– Но я вижу, ты килограмма два набрал за эти полтора месяца, что я тебя не видел.

– Не два, а килограмм семьсот, – сказал Соловьев. – А как ты определил?

– У тебя на щеке есть складка. Когда ты действительно в форме, она хорошо видна, а как только ты полнеешь, она исчезает, делается почти незаметной.

– Ну у тебя и глаз! Я даже и не думал, что так можно высчитывать вес.

– Можно. Надо быть всего лишь наблюдательным.

– Хорошо, хорошо, к следующей встрече я постараюсь сбросить эти килограмм семьсот.

– Не стоит. Думаю, тебе лучше быть при этом весе. Ты выглядишь моложаво.

– Да какое там моложаво! Сорок лет – это далеко не молодость.

– Но знаешь, Сергей, это и не старость.

– А вот у Альберта сорок лет – это вся его жизнь.

– Хватит об этом, каждый из нас может погибнуть, – сказал Глеб и плеснул в рюмки понемногу водки.

– Да наливай по полной, – сказал полковник Соловьев.

– Как знаешь, как прикажешь. Ведь по званию ты выше меня.

– Да, капитан, выше.

– Капитан, капитан… – на мотив известной песенки пропел Глеб Сиверов, – никогда я не стану майором, а тем более, полковником, как ты.

– Ты сам выбрал такую судьбу, и сейчас нечего…

– Да я не жалуюсь, – сказал Глеб.

Если взглянуть на этих мужчин даже очень внимательно, пристально всмотреться в их лица, прислушаться к разговору, невозможно было определить, что они выпили. Они казались спокойными и ведущими какую-то неспешную беседу.

Бутылка водки опустела.

Глеб еще сварил кофе и, перекладывая фотографии, просматривая бумаги, продолжал разговор.

– Да, и еще… – сказал полковник Соловьев.

Сейчас его голос звучал уже немного по-иному. Он говорил уверенно – так, словно отдавал приказание и знал, что каждое его слово будет принято к сведению, все будет именно так, как он пожелает.

– … Глеб, послушай, псе это должно произойти не в городе и должно быть понятно, что он не умер, не попал под машину, не бросился под поезд, а был убит. Убит специально, убит нанятым киллером.

– Я понял, полковник, – в тон своему гостю сказал Глеб, – все будет выполнено, как приказываете.

– Да перестань ты издеваться!

– А ты перестань разговаривать таким тоном.

– Извини, привык за целый день.

– Ну ладно, я пошутил. Разговаривай так, как тебе хочется.

Полковник Соловьев положил свою ладонь на колено Глеба и сжал.

– Только, пожалуйста, будь осторожен. Ведь ты у меня единственный, кто остался, единственно надежный. Ты меня еще ни разу не подвел.

– Я понял. И подставляться, как ты понимаешь, не собираюсь. Кто об этой операции будет знать еще?

– Не понял?… – сказал полковник Соловьев.

– Я спрашиваю, кто, кроме тебя, будет знать об этой операции? – повторил свой вопрос Глеб Сиверов, глядя в глаза гостю.

Тот недоуменно пожал плечами.

– Ты что, Глеб? Как всегда – никто. Я один.

– Хотя, впрочем, это не имеет значения, – равнодушно махнул рукой Глеб, но это равнодушие было деланным, и это не ускользнуло от цепкого взгляда Сергея Соловьева.

– Будем действовать по тому же графику, как и всегда, – сказал Соловьев.

– Хорошо, я согласен. Если появится какая-то полезная информация – сообщи.

– Обязательно, – сказал полковник Соловьев и поднялся с дивана. – А ты все продолжаешь слушать музыку? – увидев, что музыкальный центр включен, заметил Соловьев.

– Да. Ты знаешь, люблю.

– А я просто не перевариваю музыку.

– Каждому свое. Ты оттягиваешься, читая книги, а я – слушая музыку. Так проще, да и глаза не устают.

– Да-да, глаза тебе надо беречь. А у меня, знаешь, зрение начало садиться.

Уже не могу прочесть так быстро книгу, глаза устают, начинают слезиться.

– По-моему, ты и так прочел уже столько книг и столько всяких бумаг, что на твоем месте я бы уже давно ослеп.

– А я бы на твоем месте, Глеб, давным-давно оглох. Ладно, хватит подначивать, – улыбнулся Соловьев.

На этот раз его улыбка была спокойной и доброжелательной. Она была даже дружеской, теплота сквозила в ней. Да и глаза полковник Соловьев не отводил в сторону. Он стал спокоен, ведь он рассказал тяжелую новость, они выпили, вспомнили кое-что из своей жизни, поговорили, можно сказать, по душам. А самое главное, полковник Соловьев дал задание Глебу Сиверову и теперь мог быть спокоен. Действительно, Глеб Сиверов не подвел его ни разу.

Они простились, крепко, по-мужски, пожали друг другу руки, и немного растроганный полковник Соловьев даже обнял Глеба Сиверова за плечи.

– Ну, до встречи. Удачи тебе, Глеб.

– К черту, к черту, – прошептал Сиверов.

Когда двери закрылись, когда засовы вошли в пазы, Глеб Сиверов опустился на диван и прижал ладони к лицу. Он несколько минут сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, но затем решительно поднялся, поставил диск Верди. Тяжелая музыка полилась из больших черных колонок. Глеб вслушивался в звуки, и ему казалось, что он парит, что он отделился от земли и мчится над ней с невероятной скоростью, прошивая насквозь облака – так, как острая игла пробивает белое полотно простыни.

Глава 2

Полчаса, а может быть, чуть больше, Глеб слушал музыку.

А затем взялся изучать бумаги, которые передал ему Соловьев. Да, кое-что на Мартынова Петра Петровича у него было.

Мартынов был знаменитым человеком. Он стоял на самой верхушке иерархической лестницы воров в законе. Это был знаменитый человек, в прошлом медвежатник, совершивший не одно дерзкое ограбление. Но последние десять лет за Мартыновым Петром Петровичем не числилось никаких уголовных дел. И как было ясно из бумаг, подобраться к нему «органы» никак не могли, слишком уж совершенной была система. Седой, а именно такой была кличка у Мартынова, действовал очень осторожно, тщательно обдумывая все свои дела. Из бумаг следовало, что Мартынов со своими друзьями контролирует два банка и крупную трастовую компанию. И скорее всего, основным капиталом этих банков и трастовой компании являлись деньги воровского общака, а может быть, даже деньги самого Мартынова. Ведь он вышел из тюрьмы и сразу же стал богатым, хотя особо не светился.

Мартынова и предстояло убрать Глебу Сиверову. И убрать требовалось показательно: нужно было сделать все так, чтобы воры подумали, что произошла какая-то разборка, и Седого убрали свои же. Вот поэтому нужен был труп, вот поэтому тело Мартынова не должно было бесследно исчезнуть.

– Мартынов… Мартынов… – шептал Глеб Сиверов.

Банк в Новосибирске, банк в Питере. И оба эти дела оказались нераскрытыми, хотя по почерку следовало, что ограбления провел Мартынов. Но это было давно, пятнадцать лет назад, и возможно, именно те деньги из тех банков вложены сейчас в трастовую компанию, которую наверняка возглавляет подставное лицо. А сам Мартынов со своими дружками только руководит деятельностью компании и банка. Он контролирует всю работу и получает неслыханные барыши. Об этом свидетельствовали колонки цифр. Причем, Глеб Сиверов понимал, что цифры взяты не с потолка, что они проверены. А на самом деле, возможно, они и уменьшены в несколько раз, хотя и сейчас поражали количеством нулей.

Затем он взял фотографию. С черно-белого снимка на него смотрело суровое квадратное лицо с маленькими глазками.

Да, настоящий медвежатник. И это даже не лицо, а морда. Морда зверя…

Скорее всего, он безжалостен к своим соперникам и, наверное, безжалостен к партнерам. Своенравный человек… Об этом свидетельствовали тяжелая нижняя челюсть, раздвоенный подбородок и глубокие складки, идущие от носа ко рту.

Еще несколько снимков. На них медвежатник Мартынов по кличке Седой выглядел уже совершенно по-иному. Это был респектабельный пожилой мужчина.

В бумагах была и биография Мартынова, были фамилии его друзей, фамилии компаньонов и партнеров по бизнесу. Из биографии следовало, что Мартынов Петр Петрович родился в 1935 году. В пятидесятом первый раз сел в колонию. Школу он не закончил. В пятьдесят третьем был освобожден по амнистии, а в пятьдесят шестом сел вновь. Но на этот раз за ограбление банка. В шестьдесят третьем вновь сел. Затем пять лет был на свободе. Затем сел ненадолго. В семьдесят третьем был избран «вором в законе». Это звание ему было присвоено на воровской сходке в Донецке. На сходке присутствовали Богаевский Иосиф Самсонович и еще семь воров в законе.

Теперь Богаевский был партнером Седого по бизнесу. У Богаевского было две клички: Дьякон и Монах. Он был известен своими крупными валютными операциями и ограблениями. Но ограблениями он занимался в молодости, а затем понял, что лучше заниматься валютой.

"Интересно, два таких разных человека, – подумал Глеб, – и вместе ведут бизнес. Ведь Богаевский умен, окончил университет, говорит по-английски, часто представляется сотрудником консульства пли министерства внешней торговли.

Изыскан, очень любит антиквариат. Собирает картины и старинную мебель…"

На бриллиантах Богаевский чуть не погорел, но сумел выкрутиться. Адвокатам было заплачено так много, что они смогли вытащить его из тюрьмы.

– Что ж, это все интересно, – сказал Глеб и посмотрел на фотографию Богаевского.

Это был тог же групповой снимок, где воры в законе сидели за богато убранным столом. Подкопаться к ним было невозможно. Никаких улик, прямо показывающих на то, что именно эти люди руководят двумя банками и трастовыми компаниями, не было. Да если и были какие-то улики, вряд ли удалось бы взять и Седого, и Монаха.

Около чаем Глеб изучал бумаги, вчитываясь в каждое слово, изучая адреса, тщательно запоминая фамилии и факты. Затем он прошел в свою маленькую комнату, включил компьютер и внес кое-какую информацию. И уже после всего, щелкнув зажигалкой, сжег все бумаги, принесенные полковником Соловьевым.

Память у Глеба была замечательная. Стоило ему раз увидеть фотографию, он запоминал лицо, изображенное на ней, на всю жизнь. Если бы он умел рисовать, то без труда воспроизвел бы его на бумаге. Но рисовать Глеб не умел. Этим талантом Бог его обделил.

Правда, Глеб никогда по этому поводу и не сокрушался, хотя в душе завидовал своему соседу художнику. Ведь тот легко и свободно мог нарисовать любого прохожего, мог нарисовать любую из девушек, которые часто появлялись в его прокуренной тесной мастерской.

Сейчас Глеб знал, что Олега Преснякова нет, что он уехал куда-то на Север рисовать то ли церковь, то ли белые ночи. Каждое лето Пресняков уезжал из Москвы, а возвращался со стопками картона, на которых были серые, покосившиеся церквушки, валуны, покрытые мхом, кривые сосны, темно-свинцовое небо и такая же темно-свинцовая вода с белыми барашками волн. Также он привозил множество всевозможных портретов.

Глеб всегда с интересом всматривался в эти портреты. Пресняков умел невероятно схватывать сходство. Правда, люди на его рисунках и этюдах были чуть карикатурными, немного шаржированными. Но, тем не менее, похожи были невероятно. И в этом Глеб убедился. В его мастерской висело два рисунка, один углем, второй – коричневая сангина. На белой пористой бумаге, плотной, словно картон, Олег Пресняков быстро, в течение какого-нибудь получаса нарисовал Глеба. Он был похож, более похож, чем на любой из фотографии, хотя лицо Глеба Сиверова было в общем-то неприметным. Прямой нос, тонкий рот, нервные губы, серые глаза стального оттенка, темные брови, русые волосы. Усы Глеб никогда не носил. Крепкая шея и широкие, покатые плечи. Но они не казались в общем-то широкими, ведь Глеб был довольно высок – метр восемьдесят пять – и весил восемьдесят один килограмм. За своим весом Глеб следил неукоснительно. Дома у него были напольные весы, на которые он становился каждое утро после того, как возвращался из душа, отдав полчаса физической подготовке…

Самое интересное было то, что у Глеба Петровича Сиверова не имелось паспорта на эту фамилию. Глеб Петрович Сиверов восемь лет тому назад погиб и был похоронен очень далеко от Москвы. Были свидетели его смерти, были люди, видевшие его труп. Было даже медицинское заключение, и был разговор с людьми из контрразведки. Вернее, с двумя людьми, одним из которых был ныне здравствующий Соловьев, а другим – Альберт Костров, ныне покойный. Глеб вернулся из Афганистана под именем Молчанова Федора Анатольевича и зажил совершенно иной жизнью. Везде он числился погибшим, а вот Молчанов Федор Анатольевич жил и выполнял ответственные задания, выполнял не только в России и на территории бывшего СССР, но и за границей. Иногда Глеб проклинал себя за то, что дал согласие стать другим человеком. Была сделана пластическая операция, была изменена внешность так сильно, что даже тот, кто его знал близко, вряд ли узнал бы в чуть сутуловатом мужчине капитана контрразведки Глеба Сиверова.

У него была кличка, под которой он действовал – кличку он оставил за собой, – Странный. Еще он проходил под кодом Слепой. Эту кличку он получил, еще будучи курсантом. Он обладал уникальным зрением и мог видеть даже ночью.

Стрелковым оружием он владел прекрасно, стрелял лучше всех в бригаде. Даже инструкторы, признанные специалисты в этом деле, говорили, что если бы Глеб занялся спортом, то наверняка стал бы чемпионом по стрельбе. Но спортсменом Глеб не стал.

Его настоящую фамилию знал только Соловьев, и от него одного Глеб получал информацию, задания и деньги. На связь они выходили очень сложным способом: была система кодов, оповещения, объявления в газете. Затем телефонный звонок с записью на автоответчик и далее еще несколько паролей.

Когда догорели фотографии и листы с распечатанным текстом, Глеб выбросил пепел в унитаз и спустил воду. Затем он запер свою тайную комнату и покинул мастерскую.

Спустившись вниз, он подошел к машине, ударил ногой по скату, зачем-то обошел машину кругом. Затем открыл дверцу, уселся, вставил ключ в замок зажигания и, заведя мотор, медленно выехал через арку в переулок.

Смеркалось. Кое-где уже горели фонари. В переулке было немноголюдно. Глеб ехал не спеша. Он включил приемник, нашел станцию, которая передавала погоду на следующие сутки, и удовлетворенно улыбнулся.

Завтра будет гроза. Обещают порывистый ветер, но тем не менее будет тепло, так, как и сегодня, – двадцать-двадцать два. Жару Глеб не переносил. Вернее, переносил, но не любил. Ему больше нравился умеренный климат и умеренная погода. Зимой он любил небольшой мороз, а летом – теплую погоду. В сильную жару у него начинали ныть раны. Так же они ныли, когда стояли сильные морозы.

Но Глеб уже давно привык не обращать на это внимания. Он смирился со своими ранами и радовался, что тогда остался жив. Ведь пуля прошла в нескольких миллиметрах от сердца. И если бы он стоял немного не так, то наверняка сейчас не сидел бы за рулем своих «жигулей», не ехал бы медленно по московским вечерним улицам, а лежал в земле далеко-далеко от России.

Вспоминать о своих командировках в Афганистан и Иран Глеб не любил. И вообще не очень любил вспоминать. Он старался жить сегодняшним днем.

Вот и сейчас, глянув в зеркальце заднего вида, он еще немного покружил по московским улицам и, увидев таксофон, остановился возле него. Затем вышел, вновь оглянулся по сторонам, словно проверяя, что за ним никто не следит, подошел к автомату и быстро набрал номер.

– Говорите, говорите, – послышалось в трубке.

Глеб даже вздрогнул, услышав этот знакомый милый голос.

– Даже и не знаю, что тебе сказать. Добрый вечер, – проговорил Сиверов, прижимая микрофон к губам.

– Федор! Ты откуда? Здравствуй, дорогой!

– Вот я и вернулся.

– Боже, как долго я тебя не слышала! Как долго не видела!

– Чем ты занята, Ирина?

– Чем я занята? – послышалось из трубки. – Да, собственно говоря, ничем.

Слушала музыку, читала книгу…

– А как ты отнесешься к тому, если мы где-нибудь поужинаем?

– Зачем где-нибудь? Федор, приезжай ко мне.

– Заманчивое предложение… – сказал Глеб и улыбнулся сам себе.

– Ты сейчас где?

– На улице, звоню тебе из автомата.

– Нет-нет, на какой ты улице?

– В Центре.

– Ну так ты можешь добраться до меня довольно быстро. Садись на метро…

– Нет, я на машине, – сказал Глеб.

– Тогда еще проще. Приезжай, я буду очень рада.

– Ты одна?

– Да-да, одна. Но через несколько дней вернется Аня.

– А где она?

– Она у бабушки, в деревне, в Подмосковье.

– Ей, наверное, хорошо там?

– Хорошо. Но рвется в Москву, словно здесь еще лучше.

– А ты как?

– Приезжай, поговорим, расскажу, – послышалось из трубки. – Или ты не можешь?

– Почему не могу? Могу. Этот вечер у меня свободен, и я решил посвятить его тебе.

– Ну, тогда я жду.

– Хорошо, приеду. К половине девятого я буду у тебя. Глеб посмотрел на часы. В его распоряжении было еще пятьдесят минут.

– Целую, – послышался голос Ирины, и она повесила трубку.

Глеб резко обернулся. У автомата стоял какой-то парень, высокий и худой, с длинными волосами, собранными в косичку на затылке. Он постукивал пальцами в стекло и торопливо бормотал:

– Дайте позвонить, дайте позвонить, меня девушка ждет.

– Слушай, меня тоже девушка ждет, дорогой, – сказал Глеб и вышел из таксофона.

Парень благодарно кивнул и принялся торопливо набирать номер. Глеб сделал несколько шагов и обернулся. Парень в джинсовой куртке смотрел на него и прижимал к уху трубку.

«Неужели ты за мной следишь?» – мелькнула мысль. Но парень вдруг закричал в трубку:

– Валюша! Валюша! Ты?…

– Кто?… Мальчик? Девочка?…

– Ну говори же скорее, говори! Не тяни!

– Да? Четыре килограмма, пятьдесят три сантиметра?

– Ну, а как он? Как? Все хорошо, да? – Ура!

– Конечно же, счастлив, конечно же, рад!

Парень прижимал трубку к уху и переминался с ноги на ногу. Казалось, он сейчас бросится в пляс.

Глеб улыбнулся. Парень повесил трубку и почему-то бросился вдогонку за Глебом.

– Слышишь, друг, у меня родился сын! Сын! Он будет музыкантом, я научу его играть на гитаре. Он будет классным музыкантом, лучше, чем я.

– А ты музыкант? – осведомился Глеб, глядя в безусое лицо парня, в его расширенные от радости глаза.

– Да какой я музыкант! Так, лабу в ресторане играю. А вот из сына я сделаю музыканта, настоящего… Он будет так играть, так играть…

– А вдруг у него не будет слуха? – иронически заметил Глеб Сиверов.

– Да ну, не будет слуха! Ведь Валя пианистка, я – гитарист, и у сына должен быть слух.

– А, тогда понятно.

– Знаешь, друг, моя жена окончила Гнесинку, она даже один раз выиграла конкурс.

– Ну что ж, поздравляю.

– А потом, знаешь, она вот связалась со мной, и ей уже стало не до музыки, не до конкурсов.

– Напрасно, надо было играть.

– Да она играет, она даже беременная не вылезала из-за пианино.

Глеб подошел к машине. Парень почему-то шел за ним.

– Слушай, друг, может, выпьем? Вот у меня здесь с собой бутылка коньяка.

– Да нет, приятель, ты что, я за рулем.

– Да к черту! Брось машину, я здесь недалеко живу, вот в этом доме, – парень кивнул на старый пятиэтажный дом. – Телефона у меня нет, так я выскочил к автомату.

– Послушай, а почему ты не едешь в роддом? Купи цветов и поезжай.

– Я бы и поехал, да у меня нет денег на цветы. Деньги обещали только завтра.

– Я тебя поздравляю. Сын – это очень хорошо. А у меня еще куча дел.

– Да какие дела? Брось! – настаивал парень, явно не желая так просто расстаться с Глебом. – Тебя как зовут?

Глеб почему-то вздрогнул. Права и паспорт были на фамилию Молчанова Федора Анатольевича.

– Меня зовут Федор.

– А меня – Паша, Павел, – сказал парень, ударив себя в грудь. – Так вот, Федор, я назову сына в твою честь.

– Да нет, не надо, – улыбнулся Глеб.

– Почему не надо? Красивое имя. Федор Шаляпин… – мечтательно произнес парень, тряхнув длинным хвостом за спиной.

– Назови его лучше Глебом.

– Как ты говоришь? Глеб? Тоже классное имя. Ладно, скажу жене: Глеб или Федор. А кто такой Глеб?

– Глеб – это князь, – сказал Сиверов, глядя в глаза парню. – А еще у меня был друг, его звали Глебом.

– Пусть она выбирает. Мне, в общем-то, все равно как его назвать – Глеб или Федор. Мне нравится и то, и другое имя, – и парень вытащил из сумки бутылку коньяка. – Ну, давай хоть по глотку!

– Нет-нет, – сказал Глеб, – мне надо ехать. Извини. А тебя поздравляю, – он крепко пожал худую ладонь парня и хлопнул его по плечу. – Удачи тебе, приятель. Лучше Глеб, – добавил и почувствовал, что смутился.

– Хорошо, пусть будет Глеб, – парень сорвал пробку с коньяка и прямо из горлышка сделал несколько глотков. – На, глотни.

– Нет, извини, – Глеб быстро сел в машину, запустил двигатель и рванул с места.

Проехав метров пятьдесят, он взглянул в зеркальце заднего вида. Парень растерянно стоял у дороги, сжимая в руках бутылку коньяка.

«Счастливец, – подумал Глеб. – Интересно, назовет он моим настоящим именем своего сына или нет?»

Но додумать эту мысль он не успел. Впереди появился гаишник и, махнув жезлом, приказал остановиться. Глеб прижался к бровке тротуара. Сержант милиции неторопливо, вразвалочку подошел к «жигулям», посмотрел на номер, затем представился.

– Ваши права.

Глеб абсолютно спокойно протянул документы.

– Вы проехали на красный свет, – заметил сержант.

– Да что вы говорите?! Не может быть! – изумился Глеб.

– Я вам точно говорю, на красный, я видел.

– Ну, извините меня, сержант, просто у парня родился сын, и он решил назвать его моим именем.

– У какого парня? Что вы мне голову морочите? – переминаясь с ноги на ногу, сказал милиционер. – Будете платить штраф.

– Хорошо, заплачу, – кивнул Глеб. – Сколько? Милиционер наклонился и прошептал:

– Десять.

– А, десять… Ну хорошо.

Глеб вытащил из кармана куртки деньги, достал десятидолларовую бумажку и протянул гаишнику. Тот быстро сжал ее в кулаке, затем спрятал в карман.

– Проезжайте, проезжайте… Только впредь не нарушайте правил.

«Неужели я нарушил? Неужели я действительно проскочил на красный?» – подумал Глеб.

И тут он заметил, что за ним следует черная «волга». Выражение его лица мгновенно изменилось. Он стал сосредоточен, и резкие складки образовались у уголков рта. Жилистые руки крепче сжали баранку.

«Интересно, кто же это может быть?»

Глеб ехал неторопливо, спокойно и уверенно обгонял машины, уверенно поворачивал, стараясь проскочить на желтый спет. Черная «волга» следовала за ним. Глеб видел, что в ней три пассажира, не считая водителя.

«Значит, четверо. И чего же им надо? – думал он. – Если это просто хулиганы, то хорошо. А если это другие люди, и если они следили за Соловьевым, а затем взялись следить за мной, то дела плохи».

Он свернул в переулок, выскочил на магистраль и прибавил газу. Теперь он был абсолютно уверен, что эта машина следует за ним.

Он подпустил черную «волгу» поближе, прочел номера, запомнил их и только после этого утопил педаль газа в пол. Его «восьмерка» цвета мокрого асфальта сорвалась с места и помчалась. Через пять минут Глеб понял, что оторвался от преследователей. Он сделал поворот, выехал на дорогу и увидел черную «волгу».

Машина стояла у тротуара. Двое широкоплечих парней в кожаных куртках вышли из нее и, зло переругиваясь друг с другом, нервно курили.

Глеб припарковал машину, спрятав ее за джип, выбрался и неторопливо двинулся по тротуару. Он смешался с толпой. Улица была многолюдной. Двигаясь в толпе, он старался услышать, о чем разговаривают эти парни в кожаных куртках.

– Слушай, козел, ведь Вася сказал, что у него есть деньги, что у него пачка денег, а ты, задница, не мог сесть ему на хвост!

– Да твой Вася придурок. Ведь в милицию кроме придурков никого не берут! – сказал коротко стриженный парень и сплюнул себе под ноги.

"Ах, вот оно в чем дело, – подумал Глеб, – просто гаишник работает вместе с этими бандитами, и они трясут тех, у кого есть баксы, по наводке гаишника.

Все понятно. Значит, ни на какой красный я не проезжал. Просто ему надо было уточнить, есть у меня деньги или нет".

Глеб вернулся, сел в свою «восьмерку», вырулил и медленно-медленно поехал по улице. Он знал, что ребята сейчас увидят его машину и поедут за ним.

Действительно, все произошло так, как рассчитывал Глеб. Тот, с короткой стрижкой и с массивным браслетом на запястье правой руки, вдруг дернулся и крикнул, ударив в плечо своего приятеля:

– Смотри, вон этот «жигуль»! Давай за ним! Давай!

– Интересно, а откуда он взялся? – заметил другой. Глеб спокойно свернул с Тверской, затем проехал и свернул в почти безлюдный переулок. Он остановился, не доезжая метров десяти до фонаря, и вышел из машины. Затем открыл капот и склонился над мотором.

Черная «волга» заехала следом и встала перед «жигулями». Из нее вышли трое. Глеб слышал их шаги, слышал, как поскрипывают подошвы их ботинок. Ребята, по всему было видно, решили действовать без разговоров и не выяснять никаких отношений.

Глеб резко повернулся и посмотрел на своих соперников. Это были трое широкоплечих крепких парней. Двое такого же роста, как Глеб, один – пониже.

«Скорее всего, бывшие спортсмены, – решил Глеб. – Что же, сейчас посмотрим».

Эта мысль промелькнула в его голове молниеносно.

– Ребята, вы, наверное, чего-то хотите? – обезоруживающе улыбнулся Глеб, глядя в лицо самому широкоплечему.

Тот сузил глаза, свел к переносице брови.

– Козел, деньги гони! А иначе мы тебя сейчас изувечим.

– Деньги? Какие деньги? – непонимающе пробормотал Глеб.

– Деньги гони! – рявкнул второй.

– Деньги всем нужны… – мечтательно проговорил Глеб Сиверов и приподнял правую руку, словно бы собрался запустить ее в карман и извлечь оттуда пухлый кошелек.

– Быстрее! И не дергайся! – в левой руке коренастого щелкнул выкидной нож, и сверкнуло лезвие.

– Ой, ребята, вы что, зарезать меня собрались? – Глеб шутил, но его взгляд цепко следил за каждым движением.

– Резать мы тебя не будем, но шкуру попортим, – процедил сквозь зубы и сплюнул себе под ноги коренастый. – Возьми у него кошелек, – сказал он своему соседу справа.

Тот сделал шаг к Глебу и протянул руку. На запястье сверкнул браслет.

– Ребята, да вы никак спортсмены? Наверное, греблей занимались или тяжелой атлетикой?

– Сейчас узнаешь, – процедил коренастый.

– А, точно, наверное, штангисты. Вот ты-то точно штангист, по фигуре видно, – скороговоркой бормотал Глеб, – у всех штангистов такие плечи и низкий лоб. Наверное, и извилин у тебя, парень, маловато, если ты решил разбогатеть за мой счет.

– Да я тебе извилины сейчас на животе нарисую, – коренастый сделал шаг вперед. – Кошелек! – прошипел он.

– Так возьмите, ребята, вот он, – Глеб извлек из кармана портмоне и положил его на капот «жигулей». – Берите, берите, он мне не нужен.

Высокий протянул руку.

– Эй, нет, подожди! Лучше я отдам тебе деньги, а кошелек оставлю себе.

– Заткнись, козел! – рявкнул коренастый, по его голосу можно было понять, что он здесь главный. – Чего ты тянешь? Бери!

Высокий парень взял кошелек.

Но Глеб перехватил его руку и на несколько мгновений задержал.

– Ребята, подождите! Может, вы передумали?

– Да я тебя… – почувствовав жесткую хватку на своем запястье, закричал парень и попытался вырвать руку.

Этого Глебу только и нужно было. Он развернулся молниеносно, вывернув руку нападавшему, затем сделал резкое движение, и в тишине переулка послышался неприятный хруст суставов. Правая рука налетчика повисла как плеть, а он, покачнувшись, рухнул прямо на тротуар.

Коренастый не стал медлить. Выбросив вперед руку с ножом, он кинулся на Глеба. Разворот, хруст суставов – и коренастый, ударившись головой о крыло «жигулей», упал на четвереньки, затем истошно завопил и перевернулся на спину. Его левая рука с ножом тоже была сломана, и из носа густыми струями лилась кровь.

Третий явно растерялся. Ведь вся драка заняла каких-то пять-шесть секунд.

– На кошелек, ты же хотел денег, – сказал Глеб, подавая портмоне своему сопернику, который отступил на шаг к черной «волге». – Бери же, бери, что медлишь? Здесь много денег, очень много, – отчетливо произнес Глеб Сиверов.

– Нет, не хочу, не надо… – правая рука парня скользнула за отворот кожанки и в руке появился тяжелый «ТТ».

Глеб узнал оружие моментально. Но парень даже не успел прикоснуться к предохранителю, как пистолет уже вылетел из его руки, выбитый ногой Глеба, а удар ребром ладони пришелся в шею. Парень, запрокинув голову, с открытым ртом рухнул на асфальт. Он жадно хватал воздух.

Коренастый поднялся и, схватив нож в правую руку, бросился на Глеба. Нож прошел в нескольких миллиметрах от плеча. Глеб перехватил руку, увернулся и, создав своим плечом рычаг, быстро вывернул правую руку за спину.

Но он не стал ее ломать, ведь с соперниками он уже разобрался. Он сильно завел ее за спину.

– Так вот, штангист, что я тебе скажу: прежде, чем ты решил забрать у кого-нибудь кошелек, спроси у него, хочет ли он его отдавать. Если хочет, то никогда не бери.

– Отпусти, сволочь! Отпусти! Ты мне сломаешь руку…

– Нет, я тебе не буду ломать руку, – прошептал Глеб прямо в ухо коренастому и сильным, резким ударом сбил его с ног.

А затем, пока еще коренастый не рухнул на асфальт, нанес удар в солнечное сплетение.

Мотор в черной «волге» взревел. Глеб поднял пистолет и навел его на водителя.

– Стоять! – крикнул он. Водитель понял. Мотор заглох.

– Выходи!

Парень выбрался из машины. Это был тщедушный юноша лет двадцати.

– Ты что, у них за водителя?

– Да, да… Они попросили меня ехать, приказали… Сказали, убьют.

– И ты послушался?

– Да, я послушался. А что мне оставалось делать?

– Оружие есть? – глядя в глаза трясущемуся парню, спросил Глеб.

– Нет, нету у меня никакого оружия…

– А документы?

– Документы есть… Вот права.

– Чья машина?

– Машина – моего отца.

– Ах, отца? Ну-ну, давай документы, посмотрим. Юноша протянул документы.

Глеб спрятал их в карман своей вельветовой куртки, затем вытащил ключ из замка зажигания.

– Так вот, чтобы никогда больше не садился за руль папиной машины.

– Никогда! Никогда! Простите… Отдайте документы… Отдайте.

– Документы заберешь в ГАИ.

– Нет! Нет! Отдайте!

– Замолчи, – сказал Глеб, забираясь в кабину «жигулей».

Мотор завелся моментально и, сдав немного назад, Глеб резко развернулся в узком переулке, и вскоре габаритные огни серых «жигулей» растворились в ночи.

«Ну и подонки, – подумал Глеб и посмотрел на „ТТ“, лежащий на сиденье его „жигулей“. – И зачем он мне нужен? Ну, хоть на трех болванов станет на улице меньше. А еще, они никого не пристрелят из этого пистолета».

Притормозив, Глеб вытащил обойму. Она была полная.

«Ну что ж, неплохо».

Глеб спрятал пистолет в свою спортивную сумку, стоящую на заднем сиденье, и просмотрел документы парня.

«Ничего страшного не произошло, у меня ни одной царапины. А им будет наука».

Увидев газетный киоск, Глеб подошел к нему.

– Послушайте, вот я нашел документы. Может быть, кто-нибудь о них спросит? А лучше передайте какому-нибудь милиционеру.

Киоскерша изумленно взглянула на высокого сутуловатого мужчину.

– Да-да, конечно, передам. А где вы их нашли?

– да вот, возле вашего киоска. Дайте мне «Известия» и «Совершенно секретно». А еще дайте мне «Тайме».

Киоскерша взяла деньги, Глеб взял свои газеты и не стал дожидаться, пока седая женщина в очках с толстыми стеклами отсчитает ему сдачу. Он сел в машину и уехал.

«Прежде чем поехать к Ирине, надо обязательно купить цветы», – подумал он и счастливо улыбнулся.

В его воображении возникло лицо Ирины Быстрицкой. Они были знакомы уже более года. Ирина ему нравилась. Она никогда не задавала лишних вопросов, не приставала к Глебу с замечаниями. И он относился к ней очень тепло. И возможно, если бы не его работа, лучше жены, чем Ирина, ему не найти – умна, образованна, красива.

«Да-да, красива. Правда, она красива не славянской красотой, а какой-то восточной. У нее темные глаза, черные как смоль волосы, гладкая кожа, немного асимметричное лицо. Да, она красива».

Глава 3

После встречи с Глебом Сиверовым полковник Соловьев отправился домой. Он жил в Центре, в доме у Патриарших прудов. Жена и дети в это время были за городом, на даче. Соловьев быстро прошел в квартиру, снял пиджак и бросил его в прихожей. Под левой рукой была кожаная кобура с пистолетом. Соловьев снял револьвер и с удовольствием потянулся. Затем взглянул на часы.

– О, Господи, времени-то у меня почти нет! – сказал он себе и, спрятав револьвер в сейф, направился в ванную.

Он минут пятнадцать стоял под упругими струями холодной воды, смывая дневную усталость, приводя свои мысли в порядок.

Наконец он вышел из-под душа, растерся большим махровым полотенцем и принялся бриться, хотя лицо и было выбрито. Но встреча требовала глянца, и Соловьев решил: если уж надо, то надо. Он тщательно выбрился, побрызгался дорогой туалетной водой, причесался и немного близорукими глазами посмотрел на свое отражение в забрызганном каплями воды зеркале.

«А я еще ничего… Мужчина – хоть куда».

Он поднял руки и напряг бицепсы. Под кожей вздулись твердые комки мускулов.

«Да, я еще ничего. Но действительно, нужно сбросить лишний вес. Тут Глеб прав. Вот дьявол! И глаз же у него! Заметил, да еще так точно определил. Я бы никогда не смог. Тем не менее, Глебу не позавидуешь. Работа у него собачья. А у меня? – задал себе вопрос Сергей Соловьев. – У меня что, хорошая? Такая же собачья работа. Кого-то искать, выслеживать… кого-то устранять. Но другого-то я и делать не умею. Всю жизнь только этим и занимался. Сразу же после армии попал в спецназ, а из него в КГБ. А затем началось медленное продвижение вверх по служебной лестнице».

– Очень медленное, – сказал сам себе Соловьев и похлопал ладонью по щекам.

Затем надел очки и так, совершенно голый, вышел в гостиную. Из гостиной он прошел в спальню. Теперь ему предстояло облачиться в парадный костюм. Он вытащил изысканный серый костюм, строгий и торжественный. Надел безукоризненно отутюженную рубаху с накрахмаленным воротом, повязал галстук. Одежда сидела на нем как влитая. Она была куплена в самом дорогом московском магазине.

– Да, выгляжу я хорошо. Респектабельно.

Затем Соловьев вернулся в кабинет. Открыв сейф, он взял из него деньги, сунул их во внутренний карман пиджака. Посмотрел на пистолет.

«Вот его-то на этот раз я с собой брать не буду».

Затем переложил документы из твидового пиджака в свои парадный.

«Вот так, пожалуй, можно и ехать. Смокинг мне не нужен, я и в костюме выгляжу вполне представительно».

Его седеющие волосы были аккуратно причесаны, лицо сияло доброжелательностью и весельем. Но, конечно же, и доброжелательность, и веселье были напускными. Это была одна из масок, которую так любил примерять и носить полковник Соловьев.

Ему было ровно сорок. Он, конечно же, многого достиг. Но ему все равно казалось, что этого мало.

Он подошел к телефону и позвонил на дачу. Трубку сняла двенадцатилетняя дочь.

– Юля, здравствуй, это папа.

– Здравствуй, папочка! – послышалось в ответ.

– Как у вас дела?

– А мы ходили по грибы.

– Кто это – мы?

– Ну как… я, Андрей, мама и Николай Петрович.

– Какой такой Николай Петрович? – деланно произнес в трубку Соловьев.

– Ну как же… дедушка Николай Петрович, наш сосед по даче.

Соловьев заулыбался. С ними по соседству жил отставной генерал, любитель мемуаров и грибов, а также рыбалки и своего участка. Он без устали занимался обрезкой деревьев, выведением каких-то новых сортов помидоров. И действительно, помидоры и огурцы у отставного генерала были отменными. Огурцам всегда поражался не только Соловьев, но и все соседи по даче. Огурцы были отличные – маленькие, хрустящие. Стоило лезвию ножа впиться в огурец, как впереди лезвия уже начинала бежать трещина. Огурцы напоминали маленькие спелые арбузы. А черные пупырышки легко обламывались под пальцами, не раня кожу.

– Ну и как ваши успехи, Юля? – поинтересовался полковник Соловьев.

– Николай Петрович завел нас очень далеко, и мы набрали целую корзину. А Андрюша нашел такой большой белый гриб, что он едва вместился в ведро.

– Так вы набрали корзину или ведро?

– Мы с мамой набрали корзину, а Андрей набрал ведро. Но не большое, а маленькое, пластмассовое. Помнишь, красное?

– Да-да, помню, Юлечка, красное ведерко. А чем сейчас занимается мама?

– Она на кухне занимается грибами, перебирает их с Андреем. Ой, нет, Андрей ушел к Николаю Петровичу.

– Хорошо. Скажи маме, что завтра я обязательно позвоню. Или пусть она часов в десять позвонит мне.

– Папа, папа, так я ее сейчас позову к телефону!

– Ладно, не надо, Юля. Пусть занимается своим делом. А ты почему ей не помогаешь?

– Ну, папа, как же можно – разговаривать по телефону и чистить грибы?

– Ага, тогда понятно, – улыбнулся Соловьев. – Знаешь что, передай ей привет и поцелуй от меня в щеку.

– А меня разве ты не хочешь поцеловать, папочка? – капризным голосом бросила в трубку дочь.

– Конечно же хочу, дорогая! Считай, что я тебя поцеловал.

– Я не слышу, – послышался детский дурашливый голос.

– Ну, тогда слушай, – и Соловьев громко чмокнул в микрофон трубки.

– Ну вот, теперь слышу. И я тебя целую, папочка.

– Спасибо, родная. Маме и Андрюше привет и поцелуй.

– Хорошо, хорошо. Только не забудь полить цветы, – строгим голосом сказала дочь. – В кактусы много не лей, а вот остальные полей хорошо. Кактус не любит воды.

Соловьев улыбнулся. Голос дочки был такой же, как и голос жены.

– Хорошо, родная, не забуду. Обязательно полью.

Он положил трубку на рычаги аппарата и посмотрел на цветы. Конечно же, он о них напрочь забыл. Жена с дочкой были любителями всяческой зелени. Цветы росли на балконе и по всей квартире. Даже в кухне стояло несколько горшков с азалиями.

– Ай, полью, когда приеду, – сказал сам себе Сергей Васильевич и, еще раз оглядевшись – не забыл ли чего – направился к двери.

Его машина – темно-вишневые «жигули» – стояла у подъезда. В машине был телефон. Он сел в машину и запустил двигатель.

Через двадцать пять минут Соловьев подъехал к филиалу одного из известных московских банков. У входа, отделанного черным мрамором и никелем, стояло дюжины две дорогих иностранных автомобилей. Здесь должна была состояться презентация. И по количеству автомобилей полковник догадался, что уже почти все гости собрались. И скорее всего, презентация началась.

Он взглянул на часы – было ровно девять.

"Странные люди эти банкиры, любят устраивать презентации почти в полночь.

Неужели им мало рабочего дня?… А вообще-то правильно… Они действуют по капиталистическому принципу – в рабочее время все должны работать, а праздники и сабантуи – только после работы".

Он выбрался из машины, оправил пиджак, прикоснулся к узлу галстука и только в этот момент подумал, что, может быть, было бы лучше надеть к серому костюму темно-вишневый галстук, привезенный женой из Парижа. Но затем махнул рукой.

«Господи, все эти банкиры, все эти гости, которые соберутся, в галстуках смыслят не больше моего».

Он поднялся на мраморные ступеньки. У входа стояли два дюжих молодчика в черных костюмах с рациями в руках.

– Ваше приглашение, – обратился один из охранников к полковнику Соловьеву.

– Мое приглашение? – полковник немного смутился. – Ах, извините, кажется, я его забыл дома.

Телохранитель сделал движение и преградил дорогу Соловьеву. Но Соловьев взглянул на парня так, что тот тут же отошел в сторону.

– Тогда документ какой-нибудь у вас есть?

– Документ у меня есть, – и полковник Соловьев показал охраннику свое служебное удостоверение.

Тот был настолько хорошо выучен, что чуть ли не вытянулся по стойке «смирно» перед полковником контрразведки.

– Проходите, проходите…

– Вот это другое дело, – пробормотал полковник Соловьев, вновь прикоснулся к узлу галстука, затем одернул рукава пиджака и вошел в распахнутую перед ним услужливыми охранниками дверь.

– А кто это? Ты чего так напрягся? – спросил один охранник у другого.

– Полковник из ФСБ.

– А-а, – сказал второй, – надо сообщить. Ты фамилию не запомнил, Жора?

– Нет, фамилию я не запомнил, но фотография – его. – Первый, первый, это семнадцатый… К нам в офис вошел полковник ФСБ.

– Хорошо.

– Он в сером костюме, у него седые волосы.

– Хорошо. Спасибо.

К полковнику Соловьеву прямо в холле направился немолодой мужчина в смокинге и при бабочке.

– Добрый вечер, Сергей Васильевич! Как мы рады, что вы к нам пожаловали!

– Ну что же, не отказываться же от приглашения! – каким-то скромным, но в то же время очень самоуверенным голосом, сказал Соловьев.

– Проходите, уже все собрались.

– Только не говорите, что не начинали из-за того, что ждали меня.

– Да нет, об этом я даже и не собирался вам говорить. Но, тем не менее, презентация еще не началась.

Все было как всегда. Да и лица были знакомые, ведь многие из собравшихся числились в картотеке Соловьева. Большинство из них были «новыми русскими», но присутствовали и те, которые и раньше работали в банках, в министерствах, в правительстве. В общем, на этой презентации было не очень много людей – человек сто-сто двадцать. Единственно, на кого приятно было смотреть, так это на женщин. Все в дорогих платьях от лучших портных, в сверкающих украшениях.

«Да, банкиры умеют все красиво обставить», – подумал полковник Соловьев и увидел, что к нему с озабоченным лицом направляется хозяин этого банка, председатель совета директоров.

Он еще издали увидел Соловьева, замахал рукой. Перед ним все расступались.

Ведь, собственно говоря, он являлся виновником торжества. Это его банк открывал свой очередной офис в центре Москвы.

– А что, мэра нет? – глядя в глаза банкиру, спросил полковник Соловьев.

– Как это нет? Вон – он там, – кивнул в гущу толпы банкир.

Фамилия банкира была Бортеневский, а звали его Альфред Иннокентьевич. Ему было тридцать девять лет. Эти данные полковник Соловьев держал в памяти.

– Что ж, Альфред Иннокентьевич, спасибо за приглашение. А где же ваши артисты?

– Сейчас будут. С Пугачевой мы не смогли договориться, больно уж она дорого стоит, а вот ее дочка будет петь и плясать.

– Я, собственно говоря, к музыке равнодушен, Альфред Иннокентьевич.

– Сергей Васильевич, – банкир взял полковника под локоть, – отойдем немного в сторону, есть кое-какие сообщения.

– Слушаю, – вяло бросил полковник Соловьев.

Они остановились у мраморной колонны, и к ним тут же подошла длинноногая девушка с подносом, на котором, тесно прижавшись друг к другу, стояли высокие бокалы с шампанским.

– Шампанское? Или что-нибудь еще? – поинтересовался услужливый банкир.

– Для начала можно и шампанского.

Полковник Соловьев взял бокал за тонкую ножку. Банкир тоже взял бокал и, кивнув головой, дал понять девушке, что она свободна. Та элегантно развернулась, вильнула точеным задом и исчезла.

– Хороша, чертовка! – хмыкнул полковник.

– Да. Я сказал, чтобы были самые лучшие, чтобы не было шлюх, которые вешаются на шею всем мужикам, у которых есть деньги.

– Это вы, наверное, правильно сделали. Чем меньше блуда – тем лучше.

– Знаете, Сергей Васильевич, сегодня мне опять звонили и назначили на завтра встречу.

– Кто звонил? – осведомился полковник, пригубив шампанское.

– Все те же, те же мерзавцы. Они хотят, чтобы я плясал под их дудку.

– Я все уладил, Альфред Иннокентьевич, – как-то спокойно, даже немного равнодушно сказал полковник Соловьев, – скоро они заткнутся и начнут заниматься своими делами, а о вас и о вашем банке забудут.

– Как скоро? – немного испуганно, но в то же время обрадованно уточнил банкир.

– Я думаю, что через несколько дней. Самое большое – неделя-полторы. Так что продержитесь это время.

– Деньги можете взять сегодня, – глядя в пол, проговорил банкир.

– Я хочу взять только половину. А вторую половину оставьте в своем банке, и пусть деньги работают. Так у вас говорят? – взглянув в глаза немного побледневшего банкира, поинтересовался полковник Соловьев.

– Да-да, я буду рад. Такой вкладчик, как вы…

– Только не надо ни о чем говорить.

– На чье имя положить деньги?

– Лучше ни на чье. Придумайте что-нибудь. А вообще-то, если вам так нравится соблюдать формальности, то на имя Петрова Николая Павловича.

– Извините, это реальный человек? – немного дрогнувшим голосом поинтересовался банкир.

– Конечно же, реальный. И он стоит перед вами.

– Хорошо, хорошо. Так и будет сделано.

– А вторую половину я заберу после презентации.

– Как вам будет угодно.

– А вот после того, как они от вас отстанут, я приеду за второй половиной.

– Да, конечно, – сказал банкир, – пойдемте, я познакомлю вас со своей женой.

– Что ж, пойдемте. Наверное, она красива?

– Вы напрасно иронизируете, Сергей Васильевич, она победительница конкурса красоты. Правда, это было пять лет назад, но тем не менее.

Народ веселился вовсю. На импровизированной эстраде пела дочь Аллы Борисовны Пугачевой, публика прихлопывала в такт. Все были довольны.

Бортеневский подвел полковника Соловьева к столику, за которым сидела молодая красивая женщина. Полковнику бросилось в глаза очень дорогое бриллиантовое колье на ее шее.

– Анжела, позволь тебе представить нашего друга Соловьева Сергея Васильевича.

Женщина подала руку. Соловьев склонился и поцеловал.

– Вам нравится на презентации, Сергей Васильевич? – тут же поинтересовалась женщина, улыбнувшись.

Ее улыбка была сногсшибательной. Темно-вишневое короткое бархатное платье подчеркивало все ее прелести.

– Да, любопытно.

– А можно, я буду вас называть просто Сергей? – вновь очаровательно улыбнувшись, произнесла Анжела, демонстрируя прекрасные ровные зубы.

– Конечно. Я буду только рад. Я вообще не люблю, когда ко мне обращаются по имени-отчеству. А так проще.

– А как вас называет жена? – взглянув на обручальное кольцо, поинтересовалась Анжела.

– Сергей, – пожал плечами полковник Соловьев.

– Тогда хорошо. Сережа, давайте выпьем. Мой муж ужасный зануда. Он почти не пьет, и с ним невозможно ни о чем говорить серьезно. У него на уме одни лишь цифры, цифры, цифры, счета, договора, контракты, строительство офисов, расширение банка – настоящая скука. А о чем вы разговариваете со своей женой? – Анжела оценивающе оглядела полковника Соловьева.

Такие мужчины ей всегда нравились. Она догадалась, что муж не зря представил ей этого человека. Наверное, Сергей Соловьев очень тесно связан с мужем и, скорее всего, он занимает немалый пост в каком-нибудь министерстве.

– Вы служите в министерстве финансов? – глядя в ускользающий за стеклами очков взгляд, полюбопытствовала Анжела.

– Я служу, Анжела, но не в министерстве финансов, а в министерстве безопасности, – глядя в глаза женщины, произнес полковник Соловьев.

– О, как интересно! – Анжела даже всплеснула руками. – И чем вы там занимаетесь?

– Я бы вам рассказал, но я не говорю об этом даже со своей женой.

– Понятно Вы, наверное, большой чин, и ваши дела окутаны тайной.

– Да, говорить о них не стоит. Лучше поговорим о чем-нибудь другом.

После пяти минут беседы Соловьеву стало немного не по себе Анжела при всей ее напускной бесшабашности и немного нагловатой откровенности оказалась чрезвычайно интересной собеседницей. Она неплохо разбиралась в литературе, ее суждения были довольно любопытными.

– А чем вы занимаетесь, Анжела?

– Сергей, называй меня на «ты», – сказала женщина. – Ну хорошо. Чем ты занимаешься?

– Я лежу на диване, играю в теннис, хожу в бассейн, читаю слушаю музыку. Я мужняя жена. Раньше мне казалось, что это интересно, а сейчас я понимаю, что если не начну что-нибудь делать серьезное, то так и останусь женой банкира Бортеневского.

– А почему бы тебе не заняться чем-нибудь? Не открыть какое-нибудь предприятие, какое-нибудь дело?

– Честно признаться, я уже подумываю об этом. Только не знаю, что делать.

– Извечный русский вопрос, – пожал плечами полковник Соловьев и пригубил вино из бокала.

– А чем бы ты мне посоветовал заняться, Сергей?

– Не знаю, не знаю. Я бы на твоем месте оставался мужней женой. По-моему, это лучше всего и безопаснее.

– Я вижу, Сергеи, что ты даешь только профессиональные советы. Но я хочу, чтобы мне было интересно жить, я же не могу целыми днями сидеть дома и пить кофе или переезжать с корта в бассейн?

– Это не самое худшее занятие, на мой взгляд.

– А по-моему, скука ужасная. Я думаю открыть рекламное агентство. Ведь я когда-то была «Мисс», – немного горькая улыбка появилась на прекрасном лице Анжелы, – и у меня осталось много знакомых. А у мужа есть деньги, и думаю, он выступит спонсором. Даже если моя затея и окажется затратной, думаю, муж не разорится.

– А ты возьми его в консультанты.

– Даже если бы я этого и не хотела, он все равно стал бы меня консультировать. Ведь едва дело доходит до денег, как он садится на коня и начинает размахивать шашкой. В деньгах он разбирается так, как я не разбираюсь в одежде.

– Это его профессия, это делает ему честь. И думаю, ему было бы приятно услышать твои слова. Кстати, где он?

– Как где? – пожала плечами Анжела. – Наверное, разговаривает с мэром или еще с кем-нибудь из высокопоставленных людей. Он вечно занят, у него вечно проблемы. И не успевает решить одну, как тут же принимается за следующую.

– Наверное, ему интересно жить?

– А тебе интересно? – задала вопрос Анжела и на этот раз поймала взгляд Сергея Соловьева.

– Мне в общем-то интересно. У меня забавная работа.

– Забавная? – изумленно вскинула брови Анжела.

– Ну да, забавная, чтобы не сказать – опасная.

– А тебя могут убить?

– Кто? – задал вопрос Соловьев.

– Ну как кто… преступники, шпионы…

– Да какие шпионы, какие преступники? Я в общем-то аналитик.

– Аналитик? Ты занимаешься тем, что высчитываешь потенциальных преступников?

– Сформулировано почти верно. Я стараюсь предотвратить преступления.

– Наверное, вам интересно жить, – почему-то перешла на «вы» Анжела, – наверное, ваша жизнь наполнена смыслом…

– Да, – признался Соловьев. – Знаете что, давайте выпьем и не будем говорить о работе. Я хотел расслабиться, когда шел сюда, – Соловьев улыбнулся бесшабашно и искренне.

Но на самом-то деле он явился на эту презентацию для того, чтобы увидеть Бортеневского, чтобы решить с ним финансовые проблемы по поводу очередного дела. Ведь Бортеневский обратился прямо к нему, объяснив и честно рассказав о том, что воры в законе хотят контролировать его банк. Соловьев потратил некоторое время, высчитал, какая группировка, говоря современным языком, «наехала» на банк Бортеневского, и согласился помочь. Эта услуга стоила не дешево, потому что была неофициальной. Ведь Бортеневский понимал, что стоит ему официально обратиться в ФСБ, как это, вполне вероятно, станет известно бандитам. И тогда ему несдобровать, тогда уж точно – договориться ни с кем из них он не сможет, и его уберут – так, как были убраны многие из непокорных банкиров. Поэтому через своих знакомых он обратился к Соловьеву, и тот пообещал помочь.

– Так вы говорили, что пришли расслабиться? Так давайте будем расслабляться, – предложила Анжела. – Вы не танцуете, Сергей?

– А почему это мы с вами, Анжела, снова перешли на «вы»?

– Я, честно говоря, и сама не знаю. Но перед вами я как-то немного робею, чуть обескуражена.

– Чем же?

– Вашей основательностью и решительностью.

– Да перестаньте, я вовсе не решительный человек, я стеснительный.

– А вот это вы врете. Стеснительных людей с такими лицами, как у вас, Сергей, и с такими широкими плечами, не бывает. Возможно, вы стесняетесь своей силы.

К их столику постоянно кто-то подходил, приветствовал Анжелу, целовал руку, отходил. А она давала короткие пояснения – кто этот человек, что здесь делает.

– Вот это – известный журналист, это – владелец газеты, а это – жена одного банкира. Это директор крупного завода со своей любовницей. Ну, этот – артист, вы его знаете. Его принято приглашать на всякие презентации.

– А с чем это связано? Такой обычай? – осведомился Соловьев.

– Говорят, что когда его приглашают, предприятие будет удачным, его не закроют, оно не разорится и не обанкротится.

– А-а, – заулыбался Соловьев.

– Если я буду открывать какое-нибудь предприятие, обязательно его приглашу. Правда, он может и не согласиться, он уже не молод и довольно капризен – и, кстати, большой любитель молоденьких женщин, особенно блондинок.

– Наверное, восточная кровь, – заметил Соловьев, глядя, как лихо отплясывает артист с длинноногой красоткой в маленьком черном платье.

– Наверное, он ее затащит в постель, – улыбнулась Анжела, – ведь он всегда увозит какую-нибудь девушку – будь то из театра, будь то из ресторана или с презентации. Наверное, если бы он появился на правительственном приеме, то и оттуда увез бы какую-нибудь даму.

– А вот это вряд ли.

– Да-да, Сергей, не улыбайтесь. А если бы эта знаменитость появилась у вас в конторе…

– Я не люблю, когда мою организацию называют «конторой», – строго заметил Соловьев.

– Хорошо-хорошо, в вашем ведомстве… то и от вас он укатил бы с какой-нибудь дамочкой. А вообще, все это ерунда. Мне обо всех этих людях говорить не интересно… Пойдемте танцевать!

Как раз заиграла негромкая музыка. Соловьев поднялся из-за стола, помог встать Анжеле, и они стали медленно танцевать.

– И где это вы так хорошо научились танцевать?

– В школе бальных танцев, – пошутил Соловьев, – я окончил ее с отличием, с золотой медалью.

– Вы мне нравитесь, потому что шутите, потому что уверены в себе.

– А мне ничего больше не остается. Вы мне тоже, Анжела, нравитесь.

– А вот этого, Сергей, вам не следовало говорить. Потому что мой муж, кроме всего, ужасный ревнивец. Он даже может броситься на вас со столовым прибором.

– И что дальше?

– Перережет горло или задавит.

– А вас?

– Меня он не тронет, – заулыбалась Анжела, – меня он любит и считает совершенством.

– А на самом деле? – тихо прошептал Соловьев.

– На самом деле я такая же, как все, – не лучше и не хуже. Со своими слабостями, пороками, глупыми желаниями и женскими мыслями о счастье.

– Кстати, а где сейчас ваша дочь?

– Дочь в Питере, у моей мамы. Завтра они прилетают.

– Завтра утром? – уточнил Соловьев.

– Да, завтра утром.

– Вы поедете их встречать?

– Да нет, муж отправит машину, и их привезут.

– Понятно, – сказал Соловьев.

Музыка закончилась. Он подвел даму к столику, помог ей сесть.

– Давайте выпьем вина за знакомство? Среди друзей мужа так мало интересных собеседников! И вообще, все, кто связан с финансами, – удивительно тоскливый народ.

– Это вам всего лишь кажется, – сказал полковник Соловьев, наполняя бокалы искристым шампанским…

Первыми презентацию покинули мэр со своей командой. Бортеневский и его коллеги пошли проводить его. А когда вернулись, обнаружили, что вечер сразу оживился. Быстрее заиграли музыканты, громче запела артистка, приглашенная на презентацию.

Возможно, этот вечер и закончился бы хорошо, если бы на улице вдруг не прогремел взрыв. Задрожали стекла. Все испуганно переглянулись.

Музыка тут же смолкла.

– Что это? – закричал Бортеневский.

Появился испуганный охранник с рацией. Его руки дрожали.

– Альфред Иннокентьевич, взорвалась ваша машина!

– Моя машина? – воскликнул Бортеневский и ударил кулаком по спинке кресла.

– Да, да, ваша машина.

– А водитель?

– Вместе с водителем. Он сел в нее, и она через минуту взорвалась.

– Почему он сел в нее? Он что, выходил?

Соловьев вышел на улицу. «Мерседес» банкира догорал. Он стоял поодаль от остальных машин на площадке. В общем-то, это и спасло от взрыва соседние машины.

Вечер был испорчен. Но не прошло и десяти минут, как Бортеневскому подали трубку телефона.

– Да, я слушаю, – раздосадован но бросил в нее банкир.

– Ты видел, как взлетела твоя машина в воздух? Так же взлетишь и ты Ничего от тебя не останется Понял?

– Кто это говорит? Кто? Кто?

– Ты знаешь, кто это говорит, – раздалось из трубки Соловьев стоял рядом с банкиром, и по его трясущимся губам понял, что Бортеневский страшно перепуган – Это они – прошептал он и, взяв Соловьева за локоть, потащил в кабинет Там банкир поставил на стол граненую бутылку с коньяком и два бокала – Ну, что будем делать?

– Они перешли к активным действиям, – негромко сказал Соловьев – Машина моя машина Хотя черт с ней! Ведь в нее мог сесть я, моя супруга Ведь мы бы погибли правда, полковник?

– Да, погибли бы, – откровенно признался Соловьев – Но, думаю, ваша смерть им сейчас не нужна Их интересует ваше согласие – Так что мне делать?

– Лучше будет если вы завтра уедете – Я? Уеду? Но это невозможно! У меня куча дел! У меня на завтра назначены важные встречи я не могу уехать. У меня распланирован день до минуты Завтра я встречаюсь с мэром В дверь постучали, и на пороге возник дюжий охранник с рацией – Там пришла милиция Что им сказать?

– Пусть разбираются, – бросил Бортеневский – Это ваши люди? – спросил он у Соловьева.

– Нет, не мои. Пусть разбираются, – повторил Соловьев слова банкира.

Народ быстро и молча покидал презентацию. Подобного никто, конечно, не ожидал. Даже Соловьев был удивлен слишком большой торопливостью, с которой бандиты начали приводить в действие свои угрозы. Он думал, что у него еще есть неделя времени, чтобы опередить их и нанести упреждающий удар. Но, как он сейчас понял, бандиты торопились, и их слова с делом не расходились.

– Что же мне делать?! Что же мне делать!? – шептал банкир и метался по кабинету.

Соловьев сидел в мягком кресле и пил коньяк.

– Да ничего вы сейчас не сделаете. Единственное, что я вам посоветовал бы, это завтра утром встретить дочь и тещу – Ах, да, дочь.

– Дочь! – испуганно зашептал Бортеневский – ведь они могут ее захватить Это будет ужасно! Ужасно! – он истерично заломил руки.

– Выпейте и успокоитесь, – немного равнодушно и холодно сказал Соловьев – Я вам пообещал, что они скоро замолчат. Так оно и будет.

– Скоро.

– Когда это «скоро»? Ведь и сегодня они могут меня убить. А если не сегодня, то завтра!

– Вы что, так боитесь за свою жизнь?

– А вы на моем месте не боялись бы? – прошептал побелевшими от страха губами банкир – Не боялись бы? Ходили бы спокойно по улицам? Приезжали бы на работу?

– Но ведь у вас хорошая охрана ее много. Вы можете нанять еще.

– А жена? Дочь?

– Вот о них стоит позаботиться в первую очередь Когда Соловьев выходил из кабинета банкира, он увидел одиноко стоящую у мраморной колонны Анжелу Он подошел к ней.

– Сергеи, что же это происходит?

– Вы сами знаете, что происходит, Анжела И я могу вам дать только один совет – быть как можно более осторожной, не выходить из дому, никому не открывать дверь. А самое главное – встретить дочь и оберегать ее.

– Да-да, дочь – зашептала Анжела, и по ее лицу Соловьев догадался, как эта прекрасная холеная женщина дорожит своим ребенком – Да-да я сама поеду ее встречать, сама.

– А вот этого я бы вам не советовал делать Лучше действительно послать охрану – Спасибо, Сергеи, спасибо – Ничего не бойтесь, Анжела, все будет хорошо.

– Но ведь они взорвали машину, а в ней мог быть муж, я, даже могли бы быть вы…

– Нет, я бы в ней не поехал.

– Так что, вы знали?

– Нет, зачем. У меня есть своя машина, – Соловьев кивнул в сторону стоянки.

– Ну что ж, спасибо, вы меня утешили, – дрогнувшим голосом бросила Анжела и, резко развернувшись, направилась в сторону кабинета мужа.

Соловьев несколько минут постоял в раздумье, затем подошел к группе сотрудников милиции.

– Ну, и что вы можете сказать? – обратился он к майору.

– А кто вы такой?

– ФСБ, – спокойно сказал полковник Соловьев, показывая свое служебное удостоверение.

– Извините, пока ничего не можем сказать, кроме того, что под машину была подложена мина.

– Надеюсь, с дистанционным управлением? – немного иронично заметил полковник.

– Это мы и пытаемся сейчас выяснить.

Вокруг машины, которую уже погасили пожарные, работало уже несколько сотрудников милиции. Соловьев посмотрел на их действия, затем взглянул на часы и, сев в свои «жигули», которые стояли между двух дорогих «мерседесов», выехал на улицу.

«Значит, они начали действовать. Надо поторопить Глеба. В ответ на их удар надо нанести свой удар, и как можно скорее. Но подставлять Глеба я не имею права. Даже за десять таких банкиров, как Бортеневский».

Машина полковника Соловьева быстро мчалась по улице.

Глава 4

После небольшого приключения, связанного с дракой в полутемном переулке, настроение Глеба улучшилось. Вернее, до этого оно было у него спокойным и ровным, а сейчас он стал немного возбужденным. Кровь вновь кипела в его жилах, сердце стучало быстрее.

– Да, форму я еще не потерял, – сказал сам себе Глеб, вдавливая педаль газа и резко выворачивая руль.

«Восьмерка» цвета мокрого асфальта, взвизгнув тормозами, резко развернулась и помчалась в противоположную сторону.

– Вот так-то будет лучше, – сказал Глеб и, щелкнув клавишей, вставил кассету в магнитофон.

Из колонок зазвучала негромкая музыка. Это была увертюра к опере Верди «Аида». Глеб знал эту оперу прекрасно, она всегда его волновала, принося какие-то новые, неизведанные чувства. Он негромко начал напевать и вдруг вздрогнул.

«Боже, я же забыл купить цветы! Как это я, такой респектабельный мужчина, – с иронией подумал Глеб, – и приеду к любимой женщине без цветов! Обязательно нужно купить цветы, тем более, что я опоздал уже на полчаса, – Глеб взглянул на свой хронограф, – да, на полчаса. Она, наверное, волнуется. Ведь если я говорю, что приеду во столько-то, то почти не опаздываю. Вот сейчас случилась накладочка».

Он внимательно смотрел по сторонам. В районе ВДНХ он увидел цветочные лотки.

«Вот здесь я и куплю подарок».

Он притормозил и, даже не захлопнув дверь, пружинисто выскочил из автомобиля. Продавцы цветов сразу же обрадовались.

Из раскрытой кабины «жигулей» неслась музыка. Но эта музыка для продавцов цветов казалась странной. И две девушки, стоявшие к автомобилю ближе других, переглянулись.

– Слушают всякую ерунду! Нет чтобы какую-нибудь хорошую музычку, – сказала одна девушка другой и подмигнула.

Глеб решительно подошел к ним и придирчиво начал осматривать цветы.

– Вот эти, вот эти, мужчина, – сказала девушка и заискивающе улыбнулась.

Глеб посмотрел на большой букет уже распустившихся роз.

– Нет, эти мне не нравятся.

– Тогда вот эти. Они еще не совсем раскрылись, они раскроются завтра утром, – принялась советовать девушка, вытаскивая из пластикового ведра благоухающий букет белых роз.

– Мне нужны красные. Ярко-красные, пунцовые, – сказал Глеб.

– Извините, ярко-красных уже нет, только вот эти.

– Ладно, тогда я возьму белые.

Быстро расплатившись, купив большой букет, Глеб аккуратно взял его на руки – так, как обычно держат маленького запеленутого ребенка, и направился к машине. Он даже не стал дожидаться, когда девушка отсчитает сдачу.

– Богатый, наверное, – сказала одна из девушек.

– Если бы он был очень богатым, – заметила другая, – то наверняка не ездил бы на «восьмерке».

– Это ни о чем не говорит, – ответила подруга. – Ты видела его часы?

– Нет, на часы я не обратила внимания.

– Так вот, такие часы стоят штуку баксов.

– Сколько?

– Штуку, – улыбнувшись, сказала девушка. – Один мой знакомый бизнесмен купил себе такие.

– Да ладно тебе врать! Все твои бизнесмены торгуют в ларьках.

Девушки расхохотались, понимая, что каждая из них по-своему права…

Глеб слышал их разговор. Да, действительно, часы у него были дорогие.

Куплены они были не здесь, не в России. Когда-то давно он купил их в специализированном магазине. Он долго выбирал, приценивался. То, что он искал, ему не попадалось. Но вдруг он увидел хронограф. Часы лежали в дальнем углу витрины на черном бархате.

– Вот эти покажите, – сказал тогда Глеб, и услужливый хозяин магазина туг же достал часы.

Глеб примерил. Это было именно то, что ему хотелось. И Глеб Сиверов даже не стал торговаться. Он рассчитался и, довольный, покинул магазин.

«Да, девочки, вроде бы на вид простушки, а в вещах разбираются. И глаз у них наметан. Ладно, все это ерунда».

Глеб удобнее устроился на сиденье, положив шелестящий букет рядом с собой.

«А вот теперь можно к Ирине», – подумал он, повернул ключ, запустил двигатель, и его «восьмерка» рванула с места, взвизгнув колесами.

– Ну и ездит! – сказала девушка, глядя на быстро удаляющиеся красные габаритные огни «восьмерки».

– Сломает голову, – заметила подруга, и они опять захохотали.

– Везет тебе на богатых клиентов, Соня! Везет.

– Да, вот такая я, – сказала девушка. – Вот повезло бы мне еще на мужа, никогда бы не торчала здесь на улице.

– А мне нравится продавать цветы. Все-таки это хороший товар.

– Мне, если признаться, тоже нравится. Но я не люблю, когда покупают четное количество роз.

– А кто же это любит? – отозвалась подруга.

И они вновь стали серьезными, сосредоточенными, снова стали смотреть по сторонам, выглядывая покупателя.

И, завидев мужчину или женщину, обративших внимание на их цветы, начинали зазывать:

– У нас, только у нас самые лучшие розы! Самые свежие! Возьмите, мужчина, в подарок! Возьмите, не пожалеете!

Но час был довольно поздний, и вскоре девушки стали собираться, тем более что приехал «пикап», который забирал их цветы, чтобы завтра вновь привезти девушек и цветы на это место, рядом с ВДНХ.

* * *

Москву Глеб знал прекрасно. Он свернул в Берингов проезд и уже через семь минут оказался у дома Ирины Быстрицкой. Из автомобиля он взглянул на окна ее квартиры. На окнах кухни были жалюзи. Ему даже показалось, что сквозь них он видит силуэт Ирины.

«Наверное, волнуется. Какой же я все-таки…»

Но он не стал додумывать. Он резко свернул к дому, заехал во двор и вклинился своей «восьмеркой» между «москвичом» и обшарпанным «джипом». Затем выбрался из машины, бережно взял шелестящий сверток, огляделся по сторонам.

Ничего подозрительного не было. Двор был тих и спокоен. У одной из машин под развесистой акацией возились двое парней. Они были явно чем-то озадачены.

Капот их «жигулей» был поднят. Один светил зажигалкой, второй, отчаянно матерясь, копался в моторе. В другой раз Глеб, наверное, помог бы, но не сейчас.

Сейчас он думал об Ирине.

Глеб быстро взбежал по лестнице и остановился перед дверью, обитой коричневым дермантином. Приложив букет к глазку, нажал на кнопку звонка. За дверью послышалось движение. Глеб реально представил себе, как Ирина прильнула к глазку.

– Кто там? – раздался ее голос, в котором была радость.

– Это я, – ответил Глеб, и дверь тут же раскрылась. В мягком свете прихожей стояла Ирина. На ней был шелковый золотистый халат. Ее темные глаза блестели, волосы волнами падали на плечи.

– Ух! – воскликнул Глеб, переступая порог. – Это тебе, Ирина, – он подал букет.

– Какая прелесть! – воскликнула женщина, уткнувшись лицом в пряно пахнущий букет. – Какие они прекрасные! Здравствуй, Федор, – Ирина отвела в сторону букет, привстала на цыпочки и нежно поцеловала Глеба в губы.

Он обнял ее за плечи, прижал к себе и почувствовал своим телом, что и Ирина прильнула к нему. Ее полные губы приоткрылись, и Глеб жадно поцеловал женщину.

– Хватит, хватит, не здесь… – сказала Ирина, увлекая Глеба в квартиру.

Защелкнулась дверь. Глеб оглянулся. Он всегда реагировал на всевозможные щелчки и металлические звуки, тем более, щелчок замка был похож на щелчок взводимого затвора.

– Ты задержался, и я уже начала волноваться.

– С машиной возникли проблемы.

– Что такое? – поинтересовалась Ирина.

– Да что-то не хотела заводиться. Пришлось повозиться.

Глеб соврал, но не почувствовал никаких угрызений совести. Ирина взяла руки Глеба в свои ладони и посмотрела на них. На одном из суставов была кровь.

– Ты где-то поранился, Федор?

– Да, когда открывал капот, – вновь соврал Глеб. Ирина знала Глеба как Федора Молчанова.

– Ну что же ты стоишь, проходи, – сказала женщина, заглядывая Глебу в глаза.

– Погоди, дай я на тебя полюбуюсь, – сказал Глеб и отошел чуть в сторону.

Ирина была хороша собой. Ее влажные черные волосы вились крупными локонами. Ирина улыбалась. Ее лицо сияло.

– Где ты пропадал так долго, Федор? – негромко спросила она.

– Да ты знаешь, были дела…

– По-моему, ты загорел.

– Нет, просто обветрился.

– Ну проходи же, проходи к столу. Я тебя ждала, приготовила пирог, сделала несколько салатов. Извини, все это было сотворено на скорую руку. Ты позвонил и предложил поужинать, но я подумала, что самый хороший ужин – это дома – Да, конечно, – кивнул Глеб, подошел к Ирине, прижал ее к себе и поцеловал в шею Он ладонями провел по спине Ирины и почувствовал, что кроме халата на ней ничего нет. И это его взволновало – Ну пойдем же, пойдем к столу.

– Погоди, я помою руки.

Ирина была архитектором Она уже несколько лет занималась проектированием коттеджей и дач для «новых русских» Это у нее прекрасно получалось О том, что Ирина хороший архитектор и дизайнер, говорило и то, как была отделана ее собственная квартира Раньше, до ремонта, это была обыкновенная «хрущовка» со смежными комнатами Ирина перепланировала свою квартиру Все здесь было сделано со вкусом, из импортных материалов Глеб вошел в ванную и помыл руки Все сияло чистотой Не было ни одного лишнего предмета Ему нравилось у Ирины, нравилась та простота, которая как бы даже не бросается в глаза Но каждая вещь находилась на своем месте, каждая вещь была нужна Глеб сполоснул лицо и взглянул на свое отражение в прямоугольном зеркале Затем аккуратно причесал волосы, смочив расческу, и подмигнул сам себе.

– Что ты так долго возишься?

– Иду, иду, – сказал Глеб.

Он подошел к столу На столе, в центре, стоял букет роз, принесенных им в подарок Ирине Рядом с ним две бутылки красного вина и бокалы.

«Не хватает только свечи в дорогом подсвечнике», – подумал Глеб.

И тут же послышался голос Ирины – Сейчас я зажгу свечу, и мы погасим свет Ведь мы так редко с тобой видимся, Федор – Давай лучше зажжем свечу тогда, когда будем пить кофе, – предложил Глеб – Что ж, как хочешь, – пожала плечами Ирина, повернулась к Глебу и вновь счастливо улыбнулась «Чертовски хороша, – отметил про себя Глеб и затем подумал – Это, наверное, потому, что я не видел ее целых полтора месяца»

– Как дочка? – спросил он Ирина пожала плечами – Звонила сегодня, – и кивнула на телефон – Как она там?

– Ну, как может быть в деревне ребенку? Возится на участке, собирает цветы Бабушка ее любит Подружилась с каким-то мальчиком из Питера В общем, у нее все прекрасно – Это хорошо, – сказал Глеб, усаживаясь к столу – Ну, давай, угощай меня, – Глеб взял бутылку, бросил взгляд на этикетку и наполнил бокалы.

Ирина принялась ухаживать за ним, время от времени восторженно на него поглядывая.

Глеб ел быстро По всему было видно, что он голоден – Ты знаешь, – сказал мужчина, – я могу съесть все, что ты приготовила.

– Можешь есть Холодильник полон продуктов, так что я не боюсь.

Когда бутылка опустела, лицо Ирины немного раскраснелось.

– Я надеюсь, – чуть смущенно сказала женщина, не глядя Глебу в глаза, – ты останешься до утра?

– А ты этого хочешь? – тихо спросил Глеб.

– По-моему, ты об этом догадался.

– Да, догадался, – сказал Глеб, вспомнив, как его руки скользили по шелку халата, вспомнив, что на Ирине ничего, кроме желтого халата, не было.

Хотя нет, было – золотая цепочка с маленьким золотым крестиком, таким тонким, что казалось, возьми его в пальцы, чуть сожми, и он легко изогнется, как проволока.

– Так где ты так долго был? – спросила Ирина, подвигаясь к Глебу – Я тебя уже давно знаю, но никак не могу взять в толк, чем же ты таким занимаешься, почему тебе нужно постоянно уезжать, исчезать и звонить мне откуда-то издалека?

Вернее, ты иногда даже не звонишь мне по месяцу, а то и по два, и я теряюсь в догадках, думая, что ты обо мне забыл, бросил…

– Тебе это не нравится?

– А кому это может нравиться?

– А мне нравится, – улыбнулся Глеб, но улыбнулся как-то горько.

– По-моему, ты садист и, по-моему, тебе доставляет удовольствие меня мучить, – Ирина уперлась лбом в плечо Глеба.

– Нет, нет, я не хочу тебя мучить, Ирина, и меньше всего хочу мучиться сам. А почему я тебе ничего не рассказываю… поверь, что тебе об этом лучше и не знать.

– Но я хочу знать, – настойчиво прошептала Ирина и, приподняв голову, поцеловала Глеба в мочку уха.

– Когда ты обо мне все узнаешь, тебе станет со мной неинтересно, и я даже опасаюсь, что тебе станет страшно.

– Ох, какой ужас! – засмеялась Ирина прямо в ухо Глебу. – Хочешь, я попробую отгадать, чем ты занимаешься?

– Попробуй, – сказал Глеб и провел ладонью по ее темным, чуть влажным волосам.

– Наверное, ты полярный летчик, – рассмеялась Ирина, – или командир атомной подводной лодки.

– Хорошо, что ты не сказала «капитан». На подводных лодках бывают только командиры.

– Вот видишь, как много я о тебе знаю.

– Наверное, ты в детстве очень любила книги о летчиках-полярниках и покорителях Арктики.

– Да я вообще такие книги никогда не любила!

– А что тебе нравилось?

– Мне всегда нравились английские романы. Люблю читать детективы.

Глеб вздрогнул.

– Да, я знаю, я видел твои книжные полки. Ну вот, теперь и ты обо мне много знаешь.

– А можно я совершу еще одну попытку? – сказала Ирина.

– Соверши. Только теперь попробуй взять чуть теплее. Рука Ирины скользнула под ворот рубахи.

– Вот здесь тепло. Наверное, ты, Федор, работаешь шпионом.

– О, да, – заулыбался Глеб, – я самый главный шпион России – Джеймс Бонд.

И пробую завербовать тебя.

– А на какую разведку ты работаешь? – прошептала в ухо Ирина.

– На все сразу. Я тройной агент.

– И на Моссад тоже?

– От случая к случаю – когда они хорошо платят. А почему ты это спросила?

Хочешь эмигрировать в Израиль?

– Нет, не хочу, мне и здесь неплохо. Я, конечно же, шучу, – серьезным голосом сказала Ирина. – Но мне кажется, я не далека от истины, и в моей шутке есть большая доля правды.

– В твоей шутке доли правды нет, – сказал Глеб, приложив указательный палец к пухлым губам Ирины.

– Если бы я не знала, кто ты такой, я бы не боялась произнести это вслух.

– Тогда скажи.

– Нет, нет, не буду.

– Если не хочешь – не говори. – Глеб взял Ирину за плечи и встряхнул. – Послушай, ты можешь включить музыку?

– Конечно. Может, ты хочешь послушать Верди?

Глеб вспомнил, что по дороге к Ирине он слушал увертюру к опере «Аида», когда покупал цветы.

– Нет, Верди я не хочу. Поставь что-нибудь попроще.

– Тогда Моцарта – «Волшебную флейту».

– Вот это подходит. Там есть несколько изумительных мест, – сказал Глеб, – и они меня ужасно волнуют.

– Даже больше, чем я?

– Не надо сравнивать. Это разные вещи.

Глеб прильнул к Ирине и жадно поцеловал ее в полураскрытые пухлые губы.

Ирина ответила ему таким же страстным поцелуем.

– Пойдем… – она взяла его за руку и увлекла в спальню.

Спальней была узкая длинная комната, всю стену которой занимали книги, а весь дальний угол – большая тахта, из-за которой невозможно было подойти к окну.

Халат соскользнул к ногам Ирины.

– Погоди, я включу музыку, – прошептала женщина, и через несколько мгновений из черных колонок полилась музыка.

Глеб, раздражаясь, что каждым своим движением попадает в такт музыки, принялся раздеваться. Он пытался выйти из этого заколдованного круга, но ничего не получалось. На сильные доли такта расстегивалась пуговица, скрип застежки молнии сливался со звоном тарелок. Это было точно так же, как идти по полупустому предпраздничному проспекту, когда из динамиков льется маршевая мелодия.

Глеб не любил, когда на него смотрели.

А Ирина, забравшись в постель и натянув простыню до подбородка, внимательно, каким-то немного холодным взглядом, рассматривала своего любовника.

И выход был только один – как можно скорее улечься рядом с ней, прильнуть к женщине так, чтобы она не могла видеть твоего тела, приблизить свое лицо к ней так, чтобы можно было видеть только глаза друг друга, полные тоски и желания.

Белье показалось Глебу немного прохладным и влажным, когда он устроился рядом с Ириной на мягком, гасящем звуки движений, матрасе. Ирина вдруг резко отстранилась от Глеба и прикоснулась к его плечу кончиками холодных пальцев.

Глеб даже ощутил прикосновение твердых, отполированных ногтей.

– Меня почему-то ужасно волнуют твои раны, – извиняясь, пробормотала женщина. – Но я ничего не могу с собой поделать. Мне хочется и хочется к ним прикасаться.

– Наверное, ты жалеешь меня?

– Нет, это немного другое чувство. Они меня почему-то возбуждают. Скажи, тебе больно? – Ирина слегка надавила подушечками пальцев на твердый рубец.

– Я даже не чувствую твоего прикосновения. Вернее, чувствую, но словно бы ты прикасаешься ко мне через стекло.

– Удивительно, – сказала Ирина и нежно коснулась губами белеющего в полумраке шрама.

Затем она изогнулась и нащупала губами рану на груди. Это было место, куда вошла пуля.

– Наверное, когда я прикасаюсь к твоим ранам, ты вспоминаешь, где и когда их получил?

– Я не люблю об этом вспоминать. И как мне кажется, я даже успел забыть, откуда они взялись.

– Нет, ты врешь. Я заставлю тебя вспомнить. Я вижу по твоим глазам, в них проплывают ужасные видения. Погоди-погоди… – женщина взяла его голову в ладони и заглянула в глаза.

И Глебу показалось, что Ирина и впрямь видит взрывы, видит, как горячий ветер несет сухую пыль, видит обезумевшее лицо бандита, который выпускает длинную, пока не смолкнет автомат, очередь, конца которой он не услышал. И если бы тогда рядом не оказалось друга, если бы рядом не было Альберта Кострова, который разрядил свой автомат в бандита, весь магазин, сейчас Глеб не лежал бы здесь с Ириной. Ведь это Костров тогда вытащил его на плечах, ведь это он тогда отдал ему свою кровь и спас его жизнь. И Глебу в самом деле не хотелось сейчас об этом вспоминать.

Он отстранил женщину, прикрыл ладонью рану на груди.

– Принеси мне вина, пожалуйста, и я скажу тебе одну новость.

Это прозвучало так, словно бы он предлагал Ирине какой-то обмен. Ирина, немного удивившись, выбралась из-под простыни и, не стесняясь своей наготы, вышла в соседнюю комнату. Она принесла два бокала, до половины наполненных вином, один из них протянула мужчине.

– Ну, и какую же новость я должна услышать?

– Извини, Ирина, если испорчу тебе настроение, но мне об этом нужно кому-то сказать. Только сегодня я узнал, что человек, которому я обязан своей жизнью, погиб.

В глазах женщины даже не промелькнуло страха, в них не возникло даже и отблеска удивления. Она просто отпила глоток вина и негромко сказала:

– Тогда выпьем за него. Выпьем за то, что мы с тобой сегодня вместе.

– Выпьем, – ответил Глеб.

– Когда я тебя долго не вижу, меня мучат предчувствия. Ты представить себе не можешь, сколько раз я в мыслях тебя уже хоронила, сколько раз я убеждала себя в том, что мы больше никогда не увидимся. И самое страшное то, что никто мне не скажет, погиб ты или остался жив, никто не скажет мне, где ты находишься.

– Сейчас я здесь, – улыбнувшись, сказал мужчина. А вот завтра… не знаю.

– Ты собираешься уехать? – встревожилась Ирина.

– Я же сказал – не знаю. Не будем об этом.

Глеб крепко обнял женщину и, закрыв глаза, нашел ее губы, пахнущие терпким вином. Глебу показалось, что музыка в динамиках зазвучала громче. На него прямо-таки обрушилось жизнелюбие Моцарта, и ему не хотелось думать о том, что он и сам может погибнуть, как погиб Костров, как погибло уже много его друзей…

И он понимал, знакомых у него уже больше в том, загробном мире, чем здесь.

И поэтому он так дорожил связью с этой женщиной, которая, как ему казалось, никогда не лгала ему и которой он сам старался не лгать. Можно чего-то не говорить, но нельзя обманывать. И тогда будешь счастлив, будет куда прийти, будет куда вернуться, будет плечо, на которое можно опереться и к которому можно прижаться лбом, пряча взгляд, полный слез.

Ирина всегда удивляла Глеба тем, что каждый раз, когда они оказывались в постели, могла становиться какой-то новой, какой-то еще не изведанной им женщиной. Он никогда не мог предугадать, чего же ей захочется на этот раз. Она была то сдержанно-холодной, то яростной, до безумия страстной. Иногда она в кровь раздирала ему спину, а иногда, как сейчас, была нежной и податливой, повинуясь каждой его прихоти, каждому его желанию. И Глебу хотелось, чтобы эта близость длилась вечно. Он боялся, что наслаждение станет менее острым.

Глеб, сжимая Ирину в объятиях, перевернулся на спину. Женщина страстно вздохнула, запрокинула голову и сбросила простыню…

– Еще, еще… – зашептала Ирина, нетерпеливо теребя мочку его уха.

– Не спеши, – прошептал Глеб, – помни, все хорошее когда-нибудь кончается.

– Не разговаривай, молчи… – зашептала женщина, и ее ладонь легла Глебу на губы.

Затем Ирина откинулась, высоко запрокинув голову. Темные волосы рассыпались по плечам. Она медленно раскачивалась, сладострастно вздыхая при каждом движении. Глеб покусывал губы, лаская руками ее грудь.

– Быстрее… быстрее….. – прошептала Ирина, – быстрее…

Их вздохи слились со звуками музыки… Ирина улеглась рядом с Глебом. Она положила голову ему на грудь.

– Я слышу, как бьется твое сердце.

– Это ты заставила его стучать так сильно и так быстро.

– Мое тоже бьется быстрее, – сказала Ирина и, взяв руку Глеба, положила себе на грудь.

– Я слышу, – прошептал Глеб, ощутив под пальцами твердый сосок.

– Но ты меня обманываешь, твое бьется в такт музыке. Ты любишь Моцарта, а не меня.

– Нет, Ирина, я люблю тебя, – спокойно сказал Глеб, – и хочу, чтобы у нас с тобой все было хорошо.

– А разве у нас что-то не так? – задала вопрос женщина и, приподняв голову, заглянула в глаза Глебу.

Она запустила свои пальцы в его русые волосы и нежно, как ребенка, принялась ласкать. Крестик на золотой цепочке качнулся, сверкающей искоркой проплыл перед его глазами. Глеб попытался схватить его губами, и это ему удалось.

– Я спрашивал у тебя когда-нибудь, кто подарил тебе этот крестик?

– Это крестик моей бабушки, – сказала Ирина. – Она была очень набожна, и когда я была еще маленькой девочкой, бабушка отдала его мне.

– А я не помню свою бабушку, – сказал Глеб. – Она вместе с дедом погибла в блокаду в Питере.

Ирина вздохнула.

– А я хорошо помню свою бабушку. Она меня очень любила – больше, чем всех внуков. Наверное, потому, что я всегда и во всем ее слушалась и не смеялась над ней, когда она молилась Богу.

– А я никогда не молился сам и не помню, чтобы кто-то из моих родителей ходил в церковь.

– У каждого человека в жизни бывает момент, когда его тянет в храм, – задумчиво произнесла женщина. – Когда ты пропадаешь подолгу, я иногда захожу в церковь и ставлю свечку. И, глядя на дрожащий огонек, шепчу молитву. Я прошу, чтобы с тобой все было хорошо. Я шепчу ту молитву, которой меня научила бабушка.

– И помогает? – усмехнулся Глеб.

– Как видишь, ты здесь. Я помню" как однажды, когда я была совсем маленькой, бабушка повела меня в церковь. И я помню, как какой-то мужчина не хотел пускать меня в храм. Он говорил, что бабушка, если хочет, может туда идти, а я должна подождать ее на паперти. Но потом бабушка все-таки упросила его, и я впервые оказалась в церкви. Я до сих пор помню сладковатый запах горящих свечей, помню низкий бас дьякона, сверкание окладов, коленопреклоненных старух. И помню, что лики на иконах мне показались какими-то очень мрачными, очень сердитыми. И я спросила у бабушки: они что, на нас сердятся? А бабушка только приложила палец к губам и не стала мне ничего объяснять. А затем, сжалившись надо мной, прошептала; «Они нас с тобой любят». Я была единственным ребенком в церкви. Вокруг были только старики и старухи, которые казались мне тогда очень древними, словно я попала в загробный мир. Заметив мою растерянность, ко мне подошел священник и дал поцеловать крест. Крест был холодный, и до сих пор не могу понять, почему я совсем не противилась этому. Я прильнула губами к холодному металлу и до сегодняшнего дня, до этой минуты, наверное, и в последующем буду помнить вкус этого поцелуя. Знаешь, когда я прикасаюсь губами к твоим ранам, то мне вспоминается тот далекий день.

Вспоминается бабушка, вспоминается полумрак церкви и густой голос дьякона.

– Ну, ты сейчас и договоришься, – деланно смеясь, сказал Глеб, – может, ты еще скажешь, что мои раны – это стигмы, а я – Христос?

– Иногда мне это кажется, – призналась Ирина.

– Тогда постарайся уснуть.

Глеб обнял женщину. Та потерлась щекой о его плечо и счастливо замерла, словно боясь малейшим движением вспугнуть то эхо наслаждения, которое все еще звучало в ней…

По ровному дыханию Ирины Глеб понял – женщина уснула.

Он осторожно высвободил руку, на которой она лежала, и отодвинулся к краю кровати. Теперь он мог видеть Ирину всю, не прикрытую простыней. Видел, как чуть заметно приподнимается ее плечо, видел, как подрагивают ресницы, как кривятся в сонной улыбке губы, немного припухшие после поцелуев.

Мужчина встал, приподнял простыню и бережно накрыл ею женщину. Затем, ступая по холодному полу, вышел в гостиную и бесшумно притворил за собой дверь.

Свеча в мраморном подсвечнике уже догорала, желтоватый парафин сосулькой свисал до самого стола. Пламя трепетало, дробясь отражениями в стекле бокалов.

Тонкими струйками поднимался черный дым.

Глеб пальцами поправил фитиль, затем подошел к телефону и быстро набрал номер. Послышалось три гудка, затем раздался механический щелчок, и зазвучал голос автоответчика: «Партия сахара прибыла. Жду, как вы ею распорядитесь».

Глеб тяжело вздохнул и отложил трубку.

«Лишь бы она не проснулась прежде, чем я уйду!»

Он посмотрел на свои часы. Секундная стрелка неумолимо бежала по кругу.

Глебу было ясно, что случилось что-то экстренное. Он сел на стул, взял за тонкое горлышко бутылку и плеснул вина в бокал.

«Неужели мне не придется всю ночь провести с Ириной? Или, может быть, плюнуть на все, остаться с ней до утра? Нет, я должен буду поехать. Но ведь я пообещал…»

Глеб вошел в спальню. Ирина лежала все в той же позе, все так же счастливо улыбалась во сне. Глеб быстро бесшумно оделся. Затем подошел к спящей женщине и, наклонившись, тихо прошептал:

– Ирина, я должен уехать.

– Что? – не поняла она и приподняла голову, не открывая глаз. – Куда уехать?

– Я должен ехать, – повторил Глеб.

– Федор, что-то случилось? Что-то очень важное? – глаза Ирины открылись, и она, все еще непонимающе, посмотрела на Глеба.

– Да, скорее всего, случилось, и мое присутствие необходимо.

– Вот так всегда…

– Завтра я тебе позвоню.

– Обещаешь? – прошептала Ирина и потянулась к Глебу.

Он не отстранился. Он обнял ее за теплые плечи и поцеловал в губы.

– Только обязательно позвони. Я завтра буду целый день дома.

– Хорошо, – кивнул Глеб и быстро покинул квартиру Ирины Быстрицкой.

На улице было прохладно, особенно после теплой постели. Глеб не чувствовал себя уставшим. Он был бодр и готов к действию. Открыв машину, он устроился и нажал кнопку приемника. Джаз сменился программой ночных новостей. Передавали о курсе доллара и прочей ерунде, которая Глеба не интересовала.

«Так, сейчас я должен уехать и как можно скорее попасть к себе».

Глеб выехал на пустынную улицу и посмотрел в зеркальце заднего вида.

Никого за ним не было.

«Ну что ж, видно, все складывается совсем не так, как рассчитывал полковник. Иначе он не стал бы оставлять столь экстренную информацию».

Глеб мчался по ночной Москве. Он уверенно вел машину и думал о том, как дорога ему женщина, которую он только что оставил.

«Наверное, она сейчас не спит… Но лучше об этом не думать», – приказал он себе.

Но его тело, губы помнили Ирину, ему казалось, что она находится рядом, находится внутри него.

Светофоры на перекрестках полыхали желтым, и Глеб мчался, не сбавляя скорости. Он въехал в арбатский переулок, поднялся на шестой этаж, вошел в мастерскую, отодвинул книжный стеллаж, набрал код, и бронированная дверь послушно отворилась. Он тут же включил компьютер. На экране появился текст, из которого Глеб узнал, что взорван «мерседес» банкира Бортеневского.

Значит, времени у него оставалось совсем мало.

Глава 5

У полковника Соловьева, когда он отправился на презентацию, были какие-то недобрые предчувствия. И сейчас, ночью, сидя в своем кабинете дома, он понял: интуиция его не обманула. Еще вечером он был спокоен, ведь он поручил задание своему человеку, договорился с Глебом Сиверовым о ликвидации одного из воров в законе – именно того, кто «наезжал» на банкира Бортеневского.

Он ходил по своему кабинету взад и вперед, нервно курил сигарету. Он рассчитывал, что эту ночь проведет в постели с какой-нибудь привлекательной длинноногой девицей. Но обстоятельства сложились так, что было не до развлечений. Время от времени он звонил Бортеневскому домой. Тот срывающимся голосом начинал кричать в трубку:

– Сергей Васильевич, что делать? Что? Они мне вновь звонили!

– Я знаю, – говорил полковник.

Ему докладывали о каждом звонке банкиру, но откуда звонили, высчитать было невозможно. Каждый из звонков делался из телефона-автомата, а их в городе было бессчетное количество. Звонки были на удивление короткими, и все выглядели примерно так: «Ну что, ты еще не решил подписать с нами бумаги?» Бортеневский по совету Соловьева отвечал: «Дайте мне подумать. Дайте мне хотя бы еще сутки».

«Суток тебе, сволочь, никто не даст. Времени у тебя – до десяти утра», – уточняли бандиты.

"Куда пропал Глеб? – размышлял полковник Соловьев. – Куда он делся?

Неужели он уже уехал, и его сейчас нет в городе? Тогда перспектива выглядит довольно мрачной".

– Я заплачу столько, сколько будет нужно, – срывающимся голосом говорил банкир. – Я готов отдать все деньги, которые у меня есть, только спасите меня от этих мерзавцев! Спасите, полковник! – умолял банкир.

– Успокойтесь, Альфред Иннокентьевич. Все будет хорошо. Это обычная процедура. Они «наезжают», надеются, что вы вот-вот сломаетесь, и тогда они смогут вить из вас веревки, – как мог, утешал Соловьев Альфреда Бортеневского.

Но тот был слишком испуган, чтобы внимать голосу разума. Соловьеву казалось, что он даже слышит, как у Бортеневского стучат зубы.

– И самое главное, Альфред Иннокентьевич, не пейте больше, не пейте, я вас прошу… – говорил Соловьев, наливая себе в стакан коньяк.

– Моя жена плачет. Она напугана.

– Да, я понимаю, – говорил Соловьев, – но будьте спокойны, усильте охрану и никуда не выходите из дому. А самое главное, завтра утром встретьте дочь. Я пошлю двоих людей со своей стороны. Они в случае чего подстрахуют. Вы меня поняли, Альфред Иннокентьевич?

– Да-да, полковник, я понял. Все будет сделано. Я сам поеду встречать дочь.

– Нет, вы должны сидеть дома. Пусть поедут ваши люди.

– Хорошо, я понял.

Банкир клал трубку, а Соловьев тяжело вздыхал и вновь расхаживал по кабинету.

Наконец, далеко от дома Соловьева, Глеб взял телефон и позвонил другу.

Тот сразу же обрадовался.

– Послушай, – сказал Соловьев, – произошли события, которые требуют скорейших действий.

– Я слушаю, – спокойным голосом ответил Глеб. – Говори, что произошло.

– Они взорвали «мерседес» Бортеневского. Хорошо, что в нем никого не оказалось.

– Да, действительно хорошо, – согласился Глеб Сиверов.

Через четверть часа полковник Соловьев был в курсе. Он знал, что бандиты не остановились на взрыве «мерседеса», а пошли намного дальше. Ему было не по себе. Ведь деньги, которые ему лично уплатил банкир Бортеневский, были немалыми, а защитить банкира он не смог.

Глеб Сиверов сидел в кресле и дремал. Вернее, казалось, что он дремлет. На самом деле Глеб спал, спал без сновидений, глубоко, дышал ровно. Но, тем не менее, он слышал, как скрежеща стучит кусок железа на крыше, слышал, как поскрипывает форточка.

Раздался звонок.

Глеб стряхнул сон, потянулся к телефону и, взяв трубку, вздохнул.

– Послушай, это я, – раздался взволнованный голос Сергея Соловьева.

– Да, я слушаю, – ответил Глеб – Они украли ребенка Бортеневского.

– Когда это произошло?

– Скорее всего, ночью. Они взяли девочку заложницей. И теперь у Бортеневского нет выхода, он должен соглашаться на их условия, а иначе…

– Понятно, – сказал Глеб. – Ты знаешь, откуда они звонили?

– Звонили из Питера, по межгороду, – сообщил полковник Соловьев.

– Понятно. Что ты предлагаешь?

– Не знаю, – задумчиво произнес Соловьев.

– А может, мне сейчас же заняться делом и убрать Мартынова с Богаевским?

– Я думаю, что без подготовки сделать это будет очень непросто, – сказал Соловьев.

– А другой выход есть? – чуть взволнованно осведомился Глеб.

– Не знаю, не знаю. Вот поэтому я тебе и позвонил.

– Может, встретимся и подумаем? – сказал Глеб. Соловьев тут же согласился.

– Только знаешь что, давай ты заезжай за мной. Встретимся на перекрестке, где и всегда.

– Хорошо, – сказал Глеб.

Закрыв замки, Глеб сбежал вниз. Он сел в машину, запустил двигатель, но несколько минут сидел, слушая рокот мотора. Оглядевшись по сторонам, медленно покинул двор и выехал на центральную улицу. Здесь он вдавил педаль газа и, набирая скорость, помчался в сторону Патриарших прудов.

Соловьев уже стоял на перекрестке. Глеб притормозил, полковник влез в машину и пожал Глебу руку.

– Ну и что ты предлагаешь? – сразу же спросил Глеб.

– Не знаю. Но я сказал Бортеневскому, чтобы он больше не тянул, а сказал, что согласен на все условия. Самое главное, чтобы оставили в покое ребенка. До заседания сонета банка еще есть время, и мы кое-что можем успеть.

– По-моему, для начала надо освободить девочку, – сказал Глеб.

– Да, – согласился Соловьев. – Но ведь она в Ленинграде, и мы не знаем даже адреса, где ее прячут.

– Это точно, – согласился Глеб. – Но мне кажется, ты знаешь людей, которые помогут нам найти девочку.

– Я знаю двоих. И если их хорошенько прижать, то, возможно, они проговорятся.

– Говори адреса, – не сбавляя скорости, предложил Глеб.

Соловьев назвал два адреса и две фамилии.

– Но ведь это в Питере.

– Сейчас мы поедем на военный аэродром. Самолет на Питер вылетает через сорок минут.

Глеб посмотрел на свои часы.

– Ты хочешь, чтобы я полетел прямо сейчас?

– Да.

– Ты договорился с летчиками?

– Этот вопрос я решу на месте, – сказал Соловьев и вытряхнул из пачки сигарету.

– Не кури, пожалуйста, в машине, Сергей.

– Ладно, не буду, – смяв сигарету, Соловьев швырнул се в открытое окошко.

Рассвет Глеб Сиверов встретил в военном самолете, который летел на высоте девять тысяч метров. Глеб сидел, откинувшись на спинку кресла, и внимательно смотрел в иллюминатор. Под самолетом плыли бело-розовые облака, окрашенные первыми лучами восходящего солнца. Это зрелище было так знакомо Глебу, что у него даже мурашки прошли по спине, а по позвоночнику побежала тонкая струйка холодного пота.

"Да, да… Эти белые ватные облака, за которыми не видно земли… Сколько же раз мне приходилось прыгать с парашютом, потом пробираться по горам, через жуткие пески и все время опасаться, что прогремит выстрел, его эхо раскатится по ущелью и пуля вопьется в спину! Да, сколько же друзей я потерял после вот таких прыжков! Многие разбивались, а многие гибли потом, в узких ущельях.

Многих даже приходилось бросать так, ведь не было времени даже похоронить их…" Глеб с содроганием вспоминал свое военное прошлое, те времена, когда он был командиром диверсионной группы. Он вспоминал горящие селения в Афганистане, искаженные ужасом лица своих товарищей, дымящиеся раны на их телах. Неосознанно он сунул руку под куртку и нащупал бугорок на левом плече.

"И мне досталось, – Глеб Сиверов отвел глаза от бледно-розовых облаков, тянущихся под крылом военного самолета. – Моя жизнь ужасна, она была ужасна, ужасна и сейчас. Наверное, каким-то высшим силам угодно испытать меня на прочность, и поэтому с каждым разом испытания все более ужасные и страшные.

Сколько же я потерял друзей?! Сколько раз рисковал собственной жизнью, был на волосок от смерти?! Но судьбе все время было угодно вытаскивать меня, и я оставался в живых. А вот друзья… Друзья гибли. Их догоняла пуля, находил осколок гранаты или мины. А были замечательные ребята, возможно, даже самые лучшие. Нет, наверное, все же лучшим был я, если смог остаться в живых. И теперь я должен жить за них".

Глеб закрыл глаза и ему показалось, что бледно-розовые облака стали багряно-красными, потом коричневыми, цвета запекшейся крови на серых, опаленных солнцем камнях.

«Боже, опять эти видения! Опять этот кошмар! Когда же, наконец, он перестанет преследовать меня?»

Невероятным усилием воли Глеб заставил себя не думать, не вспоминать. Он просто молча сидел, положив руки на колени, и считал. Когда он дошел до семисот, то почувствовал, что ни о чем не думает, что ему стало легче.

«Надо поспать», – приказал себе Глеб Сиверов и тут же почти мгновенно погрузился в сон.

Он чувствовал, как тяжелый самолет снижается, как подрагивают его крылья, чувствовал, как выпускаются шасси, и открыл глаза в тот момент, когда до посадки осталось несколько секунд. Пилоты были опытные, и тяжелый самолет, мягко коснувшись бетонной дорожки, покатился по взлетной полосе.

– Командир, прилетели, – сказал один из пилотов, выйдя в салон.

– Да, я слышу и вижу, – ответил Глеб и улыбнулся.

– Вас будут встречать? – спросил молодой пилот.

– А что такое? – задал встречный вопрос Глеб и положил руку на свою спортивную сумку.

– Нет, ничего. Просто можем подбросить в город.

– Это будет просто замечательно.

– Ну, тогда хорошо. А вы по делам? – задал неосмотрительный вопрос молодой пилот.

– Конечно, по делам. По торговым, – соврал Глеб и подмигнул безусому пилоту.

Тот как-то странно усмехнулся: дескать, знаем мы вас, сотрудников ФСБ, по каким таким торговым делам вы летаете на военных самолетах.

Но Глеб Сиверов никак не отреагировал на эту усмешку. Он встал с кресла, забросил спортивную сумку на плечо и направился к выходу.

На синем «рафике» Глеб Сиверов и экипаж военного самолета доехали до города. Пилоты предложили подвезти Глеба по нужному ему адресу. Но Глеб отказался.

– Нет, не надо. Высадите меня вот здесь.

Водитель послушно притормозил. Глеб пожал руки летчикам и покинул автомобиль.

Глеб хорошо помнил адреса и фамилии, названные Соловьевым Он знал эти адреса, ведь все его детство и часть юности прошли в Питере Один из адресов был в центре города, и Глеб решил направиться туда Он прошел полквартала, затем остановил такси и назвал водителю адрес Тот как-то немного странно взглянул на Глеба – Что такое? – спросит Сиверов.

– Да ничего хозяин, – сказал водитель такси, – просто мне ваше лицо знакомою Вы случайно не с Васильевского острова?

Глеб вздрогнул, но тут же овладел собой и скрыл замешательство Действительно, все его детство прошло на Васильевском острове Но как мог водитель узнать Глеба? Его же внешность была изменена!

– Нет, я никогда не жил на Васильевском острове, я жил возле Марсова поля – А, бывает, показалось Просто парень из моего двора был очень похож на тебя.

Глеб посмотрел на коротко стриженный затылок водителя Тот уверенно вел машину, явно куда-то торопясь.

– А куда ты так гонишь?

– Знаешь, хозяин, надо зарабатывать деньги, – уже совсем другим тоном заговорил водитель.

– Я тебе хорошо заплачу, только не гони.

– Что, боишься скорости?

– Да нет, скорости я не боюсь, но разбиться не хочется.

– Знаешь, хозяин, кому суждено быть повешенным, тот не разобьется на машине.

– А что, тебе суждено быть повешенным? – съязвил Глеб.

Водитель усмехнулся – Как-то давно, лет пятнадцать назад, на вокзале мне погадала цыганка – И что она тебе нагадала? Что тебя повесят?

– Да, – признался водитель, – она сказала, что меня повесят, – и его крепкая шея вдруг порозовела Глеб внутренне улыбнулся.

– Да, приятель вот тебя, может, и повесят А насчет своей судьбы – я не знаю Может, мне суждено погибнуть в автомобильной катастрофе Так что ты не гони.

– Так если погибнем, то погибнем вместе, – пошутил водитель.

Глеб рассмеялся Водитель тоже заулыбался Наконец-то они приехали, и Глеб сказал:

– Вот здесь притормози.

Рассчитавшись с водителем, он направился вдоль реки, поглядывая на окна домов На улице было уже довольно много прохожих Глеб зашел в небольшое кафе на углу квартала Подошел к стоике и заказал себе двойной кофе и бутерброды Рыжеволосая барменша посмотрела на Глеба и улыбнулась.

– Что-то не так! – спросил Глеб, глядя в ярко-синие глаза пышнотелой женщины – Да нет, что вы, все так – А почему вы тогда улыбаетесь?

– Просто я вас раньше не видела в нашем кафе.

– А вы, наверное, здесь давно работаете и всех знаете?

– В общем-то да – сказала женщина – А я вот просто шел по улице и решил, что если не выпью у вас кофе то где-нибудь усну.

– Наверное вы провели веселую ночь, мужчина.

– Вот и ошиблись Просто болела голова Наверное, давление.

– Да-да – сказала рыжеволосая барменша, – сегодня очень высокое давление, и у меня сердце побаливает, – она приложила ладонь к своей левой груди – Колет и колет, и голова болит.

– Вот видите! Вам я тоже советую выпить двойной кофе.

– А мне кофе не помогает, – сказала женщина.

– Тогда я не знаю, чем вам помочь.

Глеб выпил кофе, съел бутерброды и, попрощавшись, вышел из кафе. осталось прежним, это брюки и ботинки. А вот куртка и майка были другими, и лицо его изменилось. Накладная бородка и брови, а также парик сделали его совершенно непохожим на самого себя. Вот в таком виде Глеб Сиверов и вошел во двор дома на Фонтанке.

Второй этаж, пятикомнатная квартира. Глеб поднялся, посмотрел на дверь, затем поправил пистолет, тяжело висевший под мышкой, и позвонил в дверь.

Очень долго никто не открывал. Затем послышались торопливые шаги, и осторожный голос произнес из-за дубовой двери:

– Кто там?

– Свои, – громко сказал Глеб.

– Кто свои?

– Я же сказал – свои. Открывай!

– Кто? – нервно прозвучал мужской голос.

– Открывай скорее! Я от Седого, прилетел из Москвы.

– От Седого? – с недоверием проговорили из-за двери, и Глеб услышал, как медленно щелкнул один ключ, затем второй, и дверь чуть-чуть приоткрылась.

Натянулась толстая стальная цепочка. Глеб привычно поставил ногу между дверью и косяком.

– Я же сказал, от Седого. Давай, открывай.

– Кто ты? – спросил небритый мужчина.

– Я Слепой.

– Почему я тебя не знаю, Слепой?

– А ты меня и не должен знать. Я к Цыгану, срочно. Мужчина попытался прикрыть дверь, но нога Глеба не позволила это сделать.

– Ну давай же скорее, не тяни! – нервно выкрикнул Глеб в приоткрытую дверь.

За дверью послышался шепот:

– Он говорит, от Седого.

– А, тогда открой.

Звякнула цепочка, и массивная дверь открылась.

Глеб вошел в квартиру. Перед ним стоял небритый широкоплечий парень с пистолетом в руке, а за ним, нервно теребя в руках салфетку, стоял мужчина в желтом шелковом халате. Он действительно был похож на цыгана: черные кучерявые волосы, короткие густые усы и темные глаза, которые буквально ощупывали Глеба с головы до ног.

– Так ты говоришь, от Петра?

– Да, я от него.

– Что-то ты не то клеишь, мужик, – в руках широкоплечего небритого парня щелкнул затвор пистолета.

Глеб отнесся к этому равнодушно.

– Пушку убери. Я сказал, убери пушку! – негромко произнес он, делая шаг вперед.

– Стоять! – нервно выкрикнул парень.

– Мне надо поговорить с тобой, – Глеб смотрел на Цыгана. – Брат сказал, что дело очень важное.

– Мне брат не звонил и не предупреждал о твоем приезде.

– Во-первых, я не приехал, а прилетел, – уточнил Глеб.

– Так кто ты? – переспросил Цыган.

– Я Слепой.

– Это понятно, что ты слепой, – пошутил Цыган.

Но по его движениям было видно, что он настороже и в любой момент готов предпринять любые действия. Да и его телохранитель держал в руках «ТТ», нацеленный прямо в грудь Глеба.

– Седой просил поторопиться с девчонкой.

– Что значит – поторопиться? – Цыган пожал плечами под многочисленными складками желтого халата.

Глеб знал о Цыгане достаточно много. Ему было известно, что Цыган трижды судим, но все время, благодаря хорошим адвокатам, он получал небольшие сроки, что в тюрьме Цыгану жилось прекрасно. Ведь его опекал старший брат, а связываться с Седым навряд ли кто-нибудь бы осмелился в любой зоне бывшего СССР. Теперь Цыган имел несколько автозаправочных станций, получал откуда-то левый бензин и жил с этого очень неплохо. Он также был акционером нескольких небольших питерских банков.

– Что-то я тебя, парень, не знаю и не помню, чтобы мой брат когда-нибудь упоминал о Слепом.

– А ты позвони ему, прямо сейчас, и он тебе все расскажет.

– Но я же разговаривал с братом ночью, – глядя в глаза Глеба, сказал Цыган, – он мне о тебе ничего не сказал. Так что, наверное, парень, ты клеишь что-то не то. А может, ты вообще мент?

– Я? Мент? – вытаращив глаза на Цыгана, с изумлением произнес Глеб. – Неужели я похож на мента?

– Нет. В общем-то на мента ты совсем не похож, – захохотал Цыган. – А ты держи его под прицелом, – велел он своему телохранителю.

Но было уже поздно. Глеб ударил ногой по запястью телохранителя Цыгана.

«ТТ» с грохотом полетел в потолок, ударил в люстру. Зазвенел хрусталь, посыпались сотни осколков. Телохранитель от неожиданности отшатнулся в сторону, но этого Глебу и надо было. Следующий удар ребром ладони был нанесен прямо в горло. С тяжелым хрипом телохранитель взмахнул руками и, запрокинув голову, рухнул на пол, опрокидывая кресло на витых ножках.

Цыган отпрянул к стене, и в его руке сверкнул нож.

– Знаешь, я не люблю колющих и режущих инструментов, – произнес Глеб, быстро выхватив из кобуры тяжелый армейский «кольт» с коротким глушителем, – я очень не люблю ножи.

– Эй, эй, спокойно, – побледнев, закричал Цыган, размахивая перед собой ножом.

– Слушай, я думаю, ты понимаешь, что если я нажму на курок, пуля попадет тебе прямо в середину лба.

– Кто ты? – выходя из себя, прошептал Цыган.

– Я Слепой, – спокойно сказал Глеб. – Брось нож.

– Нет! – выкрикнул Цыган и метнулся в сторону. Глеб тоже сделал стремительный прыжок, но Цыган был хитер. Это было обманное движение, и Глеб чуть не попался. Цыган резко остановился и взмахнул ножом, целясь Глебу в горло. Только несколько миллиметров оставались между сверкающим лезвием и горлом Глеба Сиверова. И если бы он прыгнул чуть дальше, то наверняка нож вошел бы в горло.

Глеб решил больше не разговаривать. Он стремительно выбил нож, заломил Цыгану правую руку и опрокинул его на пол. А в другом углу огромной прихожей корчился на полу и скреб скрюченными пальцами ковер телохранитель.

– Лежи тихо, а то я точно сделаю тебе дырку в голове. – Кто ты? Что тебе надо? – прошипел Цыган.

– Я же тебе сказал, меня зовут Слепой, и я хочу, чтобы ты, Цыган, ответил мне на несколько вопросов.

– Я ничего не скажу.

– А вот это мы сейчас увидим.

Глеб легко поднял Цыгана, который был довольно щуплым, поставил его на ноги и нанес сильный удар в солнечное сплетение. Казалось, от этого удара глаза Цыгана вывалятся из орбит. Его лицо было обезображено болью, он судорожно хватал воздух. Пока Цыган приходил в себя от сокрушительного удара, Глеб подошел к распростертому на полу телохранителю и рукояткой своего пистолета ударил его по затылку. Тот несколько раз судорожно дернулся, пальцы его рук задрожали, и он замер.

Глеб наклонился, выдернул из джинсов телохранителя кожаный ремень с блестящими заклепками и в несколько секунд связал парня, прикрутив его к радиатору.

Глеб прикрыл дверь, защелкнул замки и вытер руки о свою куртку. Затем вернулся к Цыгану:

– Так ты говоришь, не будешь со мной разговаривать, да?

На этот раз голос Глеба звучал зловеще. Но даже если бы Цыган и захотел что-то сказать, вряд ли он смог бы это сделать. Он все еще корчился и хватал бледными губами воздух.

– Ах, тебе плохо? Teбe не хватает воздуха? А представляешь, что будет, если я прострелю тебе вначале одну ногу, затем другую, а затем отстрелю яйца?

Причем, знаешь, Цыган, все это произойдет без шума.

– Кто? Кто тебя прислал? – наконец-то прошептал Цыган, пытаясь броситься в приоткрытую дверь гостиной.

– А вот этого делать не надо, – и Глеб еще раз ударил его.

Тот рухнул на пол и на четвереньках пополз в гостиную. Глеб спокойно двинулся за ним следом. Цыган попытался спрятаться под столом. Глеб наклонился и пальцем поманил Цыгана.

– Выходи, выходи по-хорошему.

– Нет! Нет! Не убивай меня! Не убивай!

Глеб схватил Цыгана за шиворот и выволок на середину гостиной.

– Сядь в кресло и слушай меня внимательно. Только очень внимательно. И пока ничего не говори.

Цыган сел в мягкое кожаное кресло. Глеб опустил пистолет.

– Где сейчас дочка банкира?

– Так это он! Он прислал тебя!

– Я велел не разговаривать! – каким-то спокойным, почти что замогильным голосом бросил Глеб Сиверов и спрятал пистолет.

– Ты кто, мент? Или тебя нанял этот банкир?

– Я Слепой, – повторил Глеб, – и заткнись, Цыган, я с тобой долго церемониться не собираюсь. У меня нет времени на длинные расспросы. И не морочь мне голову.

– Слушай, может, тебе нужны деньги? Так я дам много денег, очень много.

– Деньги – это хорошо, – сказал Глеб, глядя в бегающие, перепуганные глаза Цыгана.

Тот явно сообразил, что шутки плохи и выхода у него уже не остается.

Слишком очевидным был перевес в силе. И он пожалел, что так опрометчиво открыл дверь. А затем пожалел о том, что вечером отпустил двух телохранителей, оставив себе лишь одного, самого, как ему казалось, расторопного и крутого. Но увидев собственными глазами, как этот мужчина с черной бородкой расправился с его телохранителем, Цыган сообразил, что перед ним не какой-то рэкетир или бандит, а настоящий наемный убийца, которого, скорее всего, нанял банкир.

Интересно, сколько же денег посулил ему Бортеневский за спасение дочки? И может быть он, Цыган, сможет перекупить этого бандита, переманить его на свою сторону или хотя бы откупиться. Драться Цыган не умел, хотя и был трижды судим, не умел и не любил. Слишком уж он был физически слабым для этого дела, и слишком уж о нем заботился старший брат.

– Так сколько ты хочешь? – дрожащими губами прошептал Цыган, и Глеб увидел, как его лицо покрылось крупными каплями холодного пота.

– А сколько ты можешь предложить? – как-то безразлично произнес Глеб.

– Двадцать тысяч зеленью. Двадцать тысяч, слышишь?

– Сколько? – спокойно переспросил Глеб.

– Тридцать пять, – сказал Цыган.

– Зеленью? И сразу?

– Да, сразу. Сорок пять. Только ты пообещай, что не станешь меня убивать.

– Что ж, пообещать я могу, но какие гарантии, что ты мне отдашь эти деньги?

– Я тебе отдам их прямо сейчас, прямо сию минуту.

– Не надо. Сиди, – сказал Глеб и покачал указательным пальцем. – Ты, Цыган, должен ответить на мои вопросы, а потом мы обсудим с тобой финансовую сторону.

– Я не знаю, где девочка.

– Что ж, очень жаль. Тогда мне придется тебя пристрелить.

На руках Глеба были тонкие кожаные перчатки, и он несколько раз сжал пальцы. Послышалось скрипение кожи. От этого звука у Цыгана мурашки побежали по спине, и он еще сильнее вжался в кресло.

По глазам Цыгана Глеб догадался, что тот знает, где находится дочка банкира, но все еще боится назвать адрес.

«Скорее всего, он боится своего старшего брата. А может быть, просто тянет время».

– Ты мне скажешь, где девочка, а потом дашь мне пятьдесят штук, и я оставлю тебя в живых. Ясно?

– У меня нет пятидесяти с собой.

– Найдешь, – спокойно сказал Глеб.

– Девочка за городом, на даче.

– Адрес, телефон, сколько там человек охраны?

– Шестеро, – сказал Цыган и назвал адрес.

– А теперь ты позвонишь туда по телефону и скажешь, что скоро будешь. А лучше скажи, чтобы они привезли девочку к тебе.

– Они мне не подчиняются. Это люди моего брата и Дьякона. Так что я тут ничего не могу сделать.

– Ты имеешь в виду Богаевского, Цыган? – спросил Глеб.

– Да-да, его и моего брата.

– Позвони им и скажи, что ты приедешь, – Глеб взял со стола трубку радиотелефона и бросил Цыгану.

Тот несколько мгновений перепуганно смотрел на нее, словно бы забыл, как набирается телефонный номер.

– Ну, что же ты тянешь? – Глеб положил руку себе на грудь, затем сунул ее под мышку – туда, где висела кобура с кольтом.

– Сейчас, сейчас, погоди… не спеши, – Цыган принялся судорожно набирать номер. – Эй, эй, это Цыган…

– Разговаривай спокойно, – сказал Глеб, вытаскивая пистолет.

– Я скоро приеду к вам, есть дело. Ну, через час, может, чуть позже.

– Правильно. А теперь попрощайся и положи трубку, – шепотом произнес Глеб, поводя стволом пистолета из стороны в сторону.

Цыган выполнил его приказание.

– А ты богато живешь, – оглядываясь по сторонам, спокойно сказал Глеб. – Мебель из карельской березы, дорогие ковры… Хрусталь, хорошая техника.

Наверное, ты очень крутой.

– Нет! Нет! Это все не мое, это все брата. Это его квартира!

– Да что ты говоришь?! – заулыбался Глеб, показывая крепкие белые зубы. – А теперь давай мне деньги и ключи от машины.

– Машина внизу, во дворе.

– Синий БМВ – это твой?

– Да-да, синий… мой… моя тачка.

– Ключи?

– Они у моего водителя.

– У того, что в прихожей?

– Да, у него в кармане.

– Это хорошо. Деньги!

– Погоди, я дам тебе деньги…

Цыган поднялся со своего места. Глеб спрятал револьвер в кобуру.

Пошатывающейся походкой Цыган подошел к большому книжному шкафу, стал перед ним на колени и открыл его. Глеб увидел в середине черную дверь сейфа.

– Так ты хранишь деньги не в сберкассе, а дома?

– Понимаешь, мне нужна наличка, чтобы рассчитываться с людьми.

– Понимаю, понимаю. Ну, открывай же свой сейф. Цыган дрожащим пальцем принялся набирать цифры.

Затем повернул ручку, и дверь сейфа медленно отъехала в сторону.

– Смотри, смотри, сколько у меня денег! Бери их все, только не убивай…

Цыган вытащил одну толстую пачку и швырнул к ногам Глеба, затем вторую.

Глеб, казалось, не смотрит на Цыгана. Он стоял вполоборота.

– Сволочь! – вдруг пронзительно закричал Цыган, и в его руке появился черный револьвер.

Но Глеб видел отражение Цыгана в экране большого телевизора. Он сделал шаг в сторону, затем пригнулся, и прозвучал негромкий хлопок. Цыган упал на спину.

Его револьвер отлетел в сторону. Глеб мгновенно определил, что Цыган мертв – пуля попала прямо в сердце. Он подошел к сейфу и медленно переложил деньги в свою спортивную сумку. Затем вышел в коридор. Телохранитель без сознания сидел у радиатора. Его голова свесилась набок.

Глеб запустил руку в карман его куртки и извлек связку ключей. Затем приставил револьвер к виску небритого телохранителя и спокойно нажал на курок.

Ровно через полминуты Глеб Сиверов уже открывал дверь синего автомобиля.

Глава 6

Альфред Иннокентьевич Бортеневский всю ночь не ложился спать. Он ходил по своей огромной квартире в Лаврушинском переулке из одной комнаты в другую. Его жена сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги. Ее глаза были красны от слез. Бортеневский то и дело поглядывал на телефон. В квартире, кроме самого банкира и жены, находилось четверо телохранителей. Это были самые лучшие, самые преданные охранники из его банка. Двое из них сидели в прихожей, один – у двери на балкон, а еще один – в кухне. Они были вооружены.

В восемь утра вновь зазвонил телефон. По звонку Бортеневский догадался, что звонок междугородный. Он судорожно схватил трубку, прижал ее к уху.

– Алло, я слушаю!

– Так вот. Ты еще не решил? – раздался уже знакомый банкиру голос.

– Я согласен на все, согласен… Я подпишу все бумаги, все бумаги будут подписаны!

– Вот когда бумаги будут подписаны, тогда ты получишь свою дочь.

– Что с ней? – выкрикнул в трубку Бортеневский. – Она жива?

– Конечно, жива.

– Дайте ей трубку, я хочу слышать ее голос.

– Ты плохой отец, – раздался голос мужчины.

В его голосе не было и нотки сочувствия. Это была простая констатация факта.

– Дайте, дайте, я вас умоляю! – срываясь на крик, просил Бортеневский.

– Девочка спит. Она изрядно переволновалась и будить ее не стоит.

– Дайте, я вас прошу! – Бортеневский почти совсем не владел собой. – Очень прошу, заклинаю!

Его жена вскочила с дивана и подошла.

– Что?! Что они говорят?! Скажи!

Бортеневский пожал плечами и поднял указательный палец, предупреждая жену, чтобы она молчала.

– И еще послушай, – раздался тот же спокойный и уверенный голос, – только не вздумай обращаться в милицию. Я предупреждаю. Иначе ты никогда не увидишь своего ребенка, не увидишь целиком.

– Хватит меня пугать! – истерично завопил Бортеневский. – Дайте ей трубку, я хочу услышать ее голос!

Несколько мгновений царила тишина. Затем послышался детский плач, тонкий, пронзительный голосок.

– Доченька, это ты? – закричал в трубку Бортеневский.

– Подожди, сейчас ты услышишь ее голос, – сказал мужчина.

И действительно, через несколько секунд в трубке послышалось прерывистое дыхание:

– Папочка, папа, забери меня отсюда!

– Доченька, доченька, как ты себя чувствуешь?

– Папочка, забери меня! Мне здесь очень плохо, они забрали меня у бабушки, забрали…

– Доченька, не бойся, все будет хорошо, я тебя заберу… Жена вырвала у Бортеневского трубку и громко закричала:

– Доченька! Родная моя… родная…

– Все. Разговор закончен. Послезавтра должны быть подписаны все бумаги.

Скажи своему мужу. Ясно тебе? – в трубке раздались гудки.

А жена банкира так и осталась стоять у стола. По ее щекам бежали крупные слезы, губы дрожали. Она как-то истерично вскрикнула и со злостью швырнула трубку на стол.

Один из телохранителей заглянул в комнату.

– Все в порядке? – осведомился он.

– Пошел вон! – закричал Бортеневский, Мужчина в белой рубашке с револьвером под мышкой виновато кивнул и покинул комнату.

Бортеневский устало опустился в кресло. Судорожно дыша, он несколько минут пытался прикурить сигарету. Но зажигалка все время выскальзывала из дрожащих пальцев.

Наконец Бортеневский смог зажечь сигарету и жадно затянулся.

– Это сумасшествие. Наверное, я не доживу до завтрашнего дня, у меня страшно болит сердце.

Он бросился к комоду и принялся рыться в верхнем ящике. Он выбрасывал наверх бутылочки, яркие коробочки с лекарствами. Наконец нашел таблетки.

Дрожащими руками он разорвал упаковку и бросил сразу две таблетки в рот.

– Тебе плохо? – участливо спросила жена, но по ее виду нетрудно было догадаться, что и она нуждается в помощи.

Ее тонкие пальцы дрожали, а лицо судорожно дергалось. Казалось, она вот-вот разрыдается, рухнет на пол и будет биться в истерике.

– Все хорошо, все будет хорошо. Не волнуйся. У меня много денег, я все улажу.

– Да к черту твои деньги! – закричала молодая женщина. – К черту! К черту!

Все из-за них! Ненавижу… ненавижу тебя и твои деньги! Из-за них мы потеряем дочь! Из-за них… из-за тебя…

– Успокойся! – крикнул Бортеневский, судорожно глотая воду. – Я тебя прошу, успокойся.

Но жена и не думала успокаиваться. Она зло, с ненавистью смотрела на мужа.

Бортеневский схватил телефон и принялся звонить Соловьеву. Но того нигде не было.

Прошло еще полчаса.

Нервы у всех были напряжены.

Только телохранитель в кухне чувствовал себя спокойно Он заварил себе кофе и, покуривая сигарету, не торопясь пил горячий ароматный напиток. Это был начальник охраны Бортеневского. Раньше он служил в спецназе, но за какие-то провинности был оттуда уволен. Бортеневский подобрал его. Он платил этому офицеру в несколько раз больше, чем тому платили в «органах», и надеялся, что деньги сделают этого человека преданным ему. И что если будет надо, то этот офицер сделает все, чтобы спасти Бортеневского. Офицер был спокоен.

Он привык бороться с видимым врагом, привык преследовать противника, стрелять, догонять, убивать. Но сейчас противник был невидим, и опасность не представлялась ему реальной. В душе офицер относился к богатому банкиру с изрядной долей скепсиса. Он считал, что вообще всех этих банкиров надо посадить в тюрьму, что все они воры и мошенники. Но платили хорошие деньги, а за деньги он готов был делать все – даже стрелять, убивать.

Зазвонил телефон. Бортеневский схватил трубку.

– Алло! Алло! Слушаю!

– Альфред Иннокентьевич, это Соловьев. Вы меня искали?

– Да, да! Сергей Васильевич, я вас искал.

– Что-нибудь срочное?

– Да. Они вновь звонили.

– Вы разговаривали с дочкой?

– Я слышал ее голос, – нервно прокричал Бортеневский.

– Это уже лучше. Я же вам говорил, что они с девочкой ничего не сделают до тех пор, пока вы не подпишете бумаги.

– А если я подпишу? Я сказал, что на все согласен…

– Правильно сделали, – спокойно проговорил Соловьев, – это очень разумно.

У нас еще есть время, и я думаю, мы успеем решить все проблемы.

– А где же… Где ваши люди? Что делают они? Я же вам хорошо плачу… Мы же с вами договорились.

– Спокойно. Не надо об этом по телефону. Я в курсе всех дел. Мои люди работают, я жду результатов.

– А вы? Почему вы здесь? Почему вы с ними не договорились?

– Я же вам сказал, Альфред Иннокентьевич, – Соловьев говорил таким голосом, словно учитель разговаривает с учеником, – не волнуйтесь, все уладится. Мои люди знают свое дело, и до собрания все точки над i будут расставлены. Поверьте.

– Хотелось бы верить, – выкрикнул в трубку Бортеневский. – Очень хотелось бы.

– Как себя чувствует жена? – спокойно и участливо осведомился Соловьев.

– Да что жена… У нее истерика, она кричит.

– А вот это зря. Поберегите нервы, успокойте жену. Охрана у вас хорошая?

Или. может быть, прислать своих людей?

– Охраны у меня хватает – полон дом.

– Ну, тогда я за вас спокоен. Из дому не выходите, в банк лучше не ездите.

Позвоните своим заместителям, пусть решают вопросы. Отложите все встречи, все совещания и находитесь дома.

– Спасибо за совет, Сергей Васильевич.

– Вы должны им воспользоваться. Это в ваших же интересах.

– Хорошо. Но что с моей дочкой?

– Я занимаюсь этим вопросом. Очень плотно занимаюсь, – уже твердо, каким-то стальным голосом сказал Соловьев.

И Бортеневский понял, что больше говорить уже не о чем.

Глеб Сиверов мчался на синем БМВ в сторону Выборга. Стрелка спидометра скакала от ста двадцати до ста пятидесяти. Время от времени Глеб посматривал на часы. Он рассчитывал, что доберется до дачи минут за пятьдесят. Пока все идет хорошо, волноваться не о чем. Если в квартиру Цыгана наведаются его друзья, то скорее всего, они решат, что произошли какие-то разборки. Денег в сейфе нет, два трупа. Оружие валяется на полу…

«Итак, двое уже мертвы…»

Глеб был спокоен, как всегда при выполнении задания. Он негромко принялся напевать одну из арий Верди, не убирая ноги с педали газа. Автомобиль Цыгана был прекрасным, и Глеб Сиверов его не щадил. Он резко тормозил, идя на обгон, не обращал внимания на рытвины, когда свернул с трассы на проселок, засыпанный гравием.

«Интересно, – подумал Глеб, – почему это бандиты не смогли проложить асфальт прямо до своих дач? Хотя, может быть, – тут же подумал он, – эти дачи не принадлежат бандитам».

Вскоре он увидел указатель «Синий Остров».

"Романтичное название, – присвистнул Глеб. – Синий остров, Синий остров…

Где-то я что-то читал. Наверное, в каком-нибудь оперном либретто. Такие названия подходят Бизе: Искатели жемчуга, Синие острова… В общем-то полная романтика. Боюсь, что сейчас этот Синий Остров станет красным. А может быть, все обойдется".

Три километра, обозначенных на указателе, пролетели мгновенно. Глеб затормозил, не доезжая до открытого шлагбаума шагов двенадцать, и свернул на обочину. Он заглушил двигатель, перекинул сумку через плечо и выбрался из автомобиля, оставив дверь открытой.

Вначале надо как следует осмотреться. Он двинулся через кусты орешника.

Веточки похрустывали под ногами. Глеб вдыхал лесной воздух, пропахший смолой и цветами.

«Хорошо было бы все бросить и пойти в лес, пособирать грибы, просто побродить под деревьями… Но нет, надо торопиться, ведь у них в руках ребенок, и они с ним церемониться не станут. Надо действовать».

Глеб приблизился к проволочной ограде и пошел вдоль нее, прячась в тени деревьев, время от времени останавливаясь.

Наконец он увидел двухэтажный красный дом. Это было довольно-таки крупное сооружение.

«Да, неплохо живется бандитам», – отметил про себя Глеб.

Он поправил под мышкой кобуру с пистолетом, а затем, потянувшись, хрустнул суставами и поправил пистолет, засунутый сзади за джинсы. Цепким взглядом Глеб сразу же заметил одного из бандитов, который сидел в кресле-качалке на веранде дома. Он так же заметил, что у того под курткой короткий автомат Калашникова.

"Неплохо они вооружены. Не дай Бог у всех будут автоматы. Ну ладно, с этими-то я как-нибудь справлюсь. Это не профессионалы, а обыкновенные бандиты.

И обращаться с автоматами они вряд ли толком умеют".

Глеб двигался осторожно. Сейчас ни одна ветка не хрустела под его ногами.

Он был похож на тень, бесшумно скользящую вдоль ограды. Он обошел дом со всех сторон. Дверь гаража была приоткрыта. Глеб не знал расположения комнат, не знал, в какой из них находится дочь банкира.

И тут в его голове созрел план операции.

Он развернулся и быстро направился к брошенному автомобилю. Поудобнее усевшись, он запустил двигатель, сдал назад, въехал на гравийку и направился прямо к дому, не сбавляя скорость. Он подъехал к даче вплотную И, затормозив, трижды просигналил.

Внизу открылась дверь, и появился один из охранников в коричневой кожаной куртке.

– Это Цыган приехал, – крикнул он, сбегая по крыльцу вниз.

Стекла БМВ были тонированы, и естественно, что бандит не мог видеть, кто сидит в машине. Подойдя со стороны водителя, бандит приостановился.

Глеб опустил стекло и поманил бандита пальцем.

– Иди сюда, я от Седого.

– От Седого? А почему сам Цыган не приехал?

– Но он же вам звонил.

– Да, звонил. А ты кто такой?

– Не твое дело! – резко сказал Глеб. – Возьми-ка вот эту сумку.

Бандит открыл дверь и всунулся в салон. Глеб схватил его за голову и втащил в машину. Ствол армейского «кольта» с глушителем ткнулся бандиту в подбородок.

– Если шевельнешься или пикнешь – ты сразу же станешь мертвым. Ясно?

Бандит испуганно моргнул, давая этим понять, что все понял.

– Сколько человек в доме?

– Пятеро, – пролепетал бандит.

– Где они находятся?

– Двое спят внизу, один на веранде, один с девочкой наверху. А один пошел в лес.

– Зачем он пошел в лес? – задал вопрос Глеб, нажимая стволом пистолета на горло бандита. – Зачем?

– Он сказал, что хочет пройтись.

– Когда он вернется?

– Не знаю, – сказал бандит и вновь испуганно заморгал глазами.

– Ну-ка, наклонись вперед!

Бандит покорно склонил голову. Рукоятка тяжелого револьвера обрушилась ему на затылок. Бандит бесчувственно завалился на сиденье. Глеб взглянул на его лицо, затем обшарил карманы, извлек «вальтер», две обоймы и нож. Все это Глеб спрятал в свою спортивную сумку.

– Полежи, приятель, полежи. А я пойду разберусь.

Он вышел из машины, перекинул через плечо сумку и быстро взбежал на ступеньки.

– Стой! – послышался окрик.

Глеб резко развернулся и выстрелил почти в упор. Грузный, коротко стриженный бандит, смешно взмахнув руками, медленно опустился на колени. Затем схватился за перила и с грохотом упал на газон с цветами. Но Глеб уже успел вскочить в дом – туда, где внизу, в гостиной, на диване лежали два бандита. Он дважды нажал на курок своего кольта и подумал, что эти ребята уже никогда не проснутся, что они навсегда попали в царство сна.

В этот момент тишину распорола автоматная очередь. Глеб упал на пол и покатился. Тот бандит, который сидел на веранде, стрелял сквозь окно. Наверху послышались топот и пронзительный крик ребенка.

Глеб подкатился к окну и лег так, чтобы его нельзя было увидеть. Бандит, будучи полностью уверенным, что убил Глеба, спокойно, но в то же время с автоматом наизготовку вошел в гостиную. Он сделал несколько шагов, и в этот момент «кольт» Глеба дважды выстрелил. Две пули вошли в грудь бандита. Его автомат упал на пол, а бандит еще несколько секунд раскачивался из стороны в сторону. Затем привалился к стене и медленно осел, оставляя за собой кровавую полосу на светлых обоях.

– Вот так-то будет лучше, – проговорил Глеб.

Он взял автомат, передернул затвор. Патрон вошел в патронник. Затем с автоматом в одной руке и с «кольтом» в другой Глеб медленно, прижимаясь к стене, направился в соседнюю комнату, в которой, как он понимал, была лестница, ведущая на второй этаж.

– Что там? Что там случилось? – раздался сверху мужской голос. – Цыган, это ты? Что такое?

– Я! Я! Выходи.

– Сука! – послышался крик, и загрохотали пистолетные выстрелы. – Сука!

Глеб понимал, что ни он, ни его враг ничего не могут сделать друг другу в этой ситуации и что как-то надо выманить бандита сверху.

А еще он слышал истошный плач девочки.

– Эй, ты, сука, я ее застрелю! Я ее застрелю! – кричал бандит.

Затем все смолкло. И у Глеба сжалось сердце. Но вдруг вновь раздался крик.

– Кто ты такой? Кто тебя прислал? – слышалось сверху.

– Не твое дело.

– Что тебе надо?

– Мне нужна девочка. И если ты мне ее отдашь – останешься в живых.

– Никогда! – проревел бандит.

Глеб помнил, что у задней стены дома стоит длинная деревянная лестница. И он решил ею воспользоваться. Неслышно крадучись, он выскользнул на веранду, затем обошел дом и подвинул лестницу к окну на втором этаже. Затем взобрался по ней и, разбив стекло, начал стрелять в потолок. Он стрелял до тех пор, пока не кончились патроны. А затем, ломая оконную раму, ввалился в комнату, держа перед собой пистолет.

– Брось оружие! – услышал он голос. – Брось, иначе я ее пристрелю!

Бандит держал на руках девочку, приставив пистолет к ее виску.

– Брось, я тебе сказал! – повторил он.

– Сейчас брошу, – глядя прямо в наполненные страхом глаза бандита, проговорил Глеб. – Вот уже бросаю, – и нажал на курок.

Бандит разжал руки. Пуля вошла ему в глаз. Девочка упала на пол.

Глеб бросился к ней.

– Скорее! Скорее! – он схватил ее на руки и побежал вниз.

Когда он с девочкой на руках выбежал на крыльцо, раздались выстрелы. Одна из пуль оцарапала плечо. Глеб скривился. На его куртке тут же выступило кровавое пятно. Стрелявший спрятался за бетонной плитой у клумбы.

Глеб Сиверов тоже упал на землю, прикрывая собой девочку. Та беззвучно плакала. Ее маленькое тело сотрясалось от страха и рыданий.

– Успокойся, успокойся, маленькая, – шептал Глеб, – сейчас я с ним разберусь, сейчас…

Девочка попыталась вырваться, но Глеб успел схватить ее. Вновь прогремел выстрел. Пуля впилась в деревянные ступени крыльца. Глеб понял, что на этот раз у него соперник посерьезнее, чем предыдущий.

Он вытащил пистолет, перезарядил обойму.

– Ну что ж, держись.

Он прицелился и принялся стрелять. Пули били по краю бетонной плиты. Глеб поднялся на ноги, продолжая стрелять, и с девочкой на руках бросился к машине.

За машиной он притаился в ожидании, когда же появится бандит.

И вот Глеб увидел, как тот приподнялся над бетонной плитой. Глеба на прежнем месте не было, и бандит растерялся. Он испуганно оглянулся. Глеб выстрелил. Бандит вскрикнул и спрятался за бровку. Глеб недовольно поморщился.

Нестерпимо болело плечо.

– Черт побери, как же я так промахнулся!

Бандит принялся стрелять по машине. Глеб улучил момент, приподнялся над капотом и, зажав «кольт» в двух руках, трижды нажал на курок. Бандит покачнулся и рухнул на плиту. Пистолет выпал из его руки.

Глеб стремительно рванул дверцу машины и увидел, что бандит, которого он оставил в машине, мертв. Пуля вошла ему в висок.

– Я не хотел тебя убивать, – проговорил Глеб, вытаскивая безжизненное тело из салона.

Двигатель запустился. Глеб усадил плачущую девочку на переднее сиденье и рванул с места. Машина неслась по гравийке, поднимая клубы пыли. У самого выезда на шоссе Глеб затормозил. Он взял аптечку, лежащую у заднего стекла, вытащил бинт, продезинфицировал рану и быстро сделал себе перевязку.

– Вот теперь можно ехать.

Он натянул окровавленную куртку.

– Куда? Куда вы меня везете? – негромко взвизгнув, спросила девочка.

– Сиди тихо, не бойся. Я везу тебя к папе с мамой. Ведь они тебя ждут, беспокоятся.

– Да, да, ждут! – девочка вновь расплакалась.

– Ничего, ничего, скоро мы будем дома. Только бы нам добраться до города.

Самое главное – добраться до города.

Через час они были в городе. У одного из почтовых отделений на окраине Глеб затормозил.

– Посиди в машине, я скоро вернусь.

В кабинке переговорного пункта Глеб быстро набрал номер полковника Соловьева.

– Соловьев слушает, – послышалось из трубки.

– Все в порядке, – коротко сказал Глеб, – девочка у меня. Встретимся в мастерской.

– Все понял. Молодец, – в трубке раздались гудки. Глеб заспешил к машине…

Соловьев откинулся на спинку кресла и с облегчением вздохнул.

«Наконец-то все в порядке. Глеб, как всегда, не подвел. Удивительный, человек, хотя очень опасный. И лучше его держать в друзьях, нежели быть его врагом».

Затем Соловьев набрал телефонный номер Бортеневского.

– Альфред Иннокентьевич? Соловьев.

– Да, слушаю, – выдохнул в трубку банкир.

– Хочу вам сообщить, что все в порядке. Ваша дочь находится у моих людей.

Мы забрали ее.

– Как забрали? – еще не веря услышанному, выкрикнул Бортеневский.

– Как забрали – долго объяснять. Мне сообщили, что вскоре она будет в городе.

– Немедленно! Я хочу немедленно видеть дочь!

– Не спешите, Альфред Иннокентьевич, все в свое время.

– Как она себя чувствует? С ней все в порядке?

– Скорее всего, все в полном порядке. Так что не переживайте, успокойте жену. Я думаю, к вечеру вы получите свою дочь.

– Боже, как я вам благодарен, Сергей Васильевич! Я теперь ваш вечный должник.

– Об этом мы поговорим в другой раз. А сейчас всего доброго. Кланяйтесь вашей красавице жене и скажите, пусть не нервничает, пусть не проливает слезы.

Все хорошо. У меня всегда все хорошо, – сам себя похвалил Соловьев.

Бортеневский подошел к жене.

– Ты слышала?

– Что я должна была слышать? – нервно и немного зло выкрикнула женщина.

– Нашу девочку спасли! Забрали!

Жена Бортеневского не поверила услышанному.

– А где она сейчас?

– Скоро ее привезут.

Бортеневский взял бутылку коньяка и плеснул в два бокала.

– Давай выпьем, дорогая.

– Да, я выпью. Выпью с удовольствием. Я вся извелась.

А в это время Глеб Сиверов добирался к вокзалу. Его попытался остановить постовой милиционер, но Глеб не прореагировал на его свисток. Он подъехал к вокзалу, бросил машину, взял на руки девочку, которая немного успокоилась, и направился к билетным кассам. До поезда на Москву оставался еще целый час.

Глеб подошел к билетной кассе.

– Мне, пожалуйста, купе до Москвы.

– Купе нет, – проговорила кассирша, – Мне, пожалуйста, купе до Москвы, – Глеб сунул в окошко четыре крупных банкноты.

Кассирша увидела деньги и все поняла.

– Пожалуйста, пожалуйста. Сейчас постараюсь что-нибудь для вас сделать, мужчина.

И буквально через полминуты у Глеба уже были билеты. С девочкой на руках он постарался затеряться в толпе.

– Ты чего-нибудь хочешь? – спросил он.

– Хочу пить, дядя.

– Меня зовут Федор Анатольевич, – сказал Глеб.

– Федор Анатольевич, дядя Федор, я хочу пить.

– Хорошо, хорошо, маленькая, сейчас что-нибудь придумаем.

Глеб протолкался без очереди к киоску, купил две бутылки сока.

– Пойдем, пойдем, сейчас я открою, и мы попьем. – А стаканчик? – заметила девочка.

Глеб вернулся и взял два пластиковых стаканчика. Он смотрел, как девочка жадно пьет сок. Когда она напилась, он спросил:

– Ну, чего ты хочешь еще?

– Я хочу спать, хочу к маме с папой.

– Скоро мы приедем.

– А бабушка? – спросила девочка.

– Бабушка? Не знаю. Бабушка, наверное, уже там.

– Где? У нас дома?

– Да-да, у вас дома. А где вы живете?

– В Лаврушинском переулке, – сказала девочка и назвала номер дома, впервые за все это время улыбнувшись.

– Ей было приятно, что она такая умная. Глеб тоже заулыбался.

– Да ты, я смотрю, умница, даже знаешь свой адрес.

– Я, дядя Федор, даже знаю номер телефона.

– Ну, ты совсем большая. Сколько тебе лет?

– Шесть лет и два месяца, – девочка показала два пальца. Один из пальцев был перепачкан темным виноградным соком.

– А ты не хочешь умыться или в туалет?

– Хочу, – кивнула девочка. – Только я боялась вам об этом говорить.

– Ну что ж, мы сейчас пойдем, и ты умоешься. А затем сядем в поезд и поедем.

– А почему мы едем на поезде, а не на самолете?

– На самолет нет билетов.

– А вот у моего папы всегда есть билеты на самолет, – и девочка принялась рассказывать, как папа, мама и еще два дяди провожали их в Ленинград. Это было месяц назад. Потом она взялась рассказывать, какой замечательный кот у бабушки и какая бабушка хорошая. Еще рассказала, что она несколько раз ходила в зоопарк и какой там смешной ослик. Они с бабушкой всегда покупали печенье, и ослик кушал печенье, беря его из рук. А вот крокодилы дочке Бортеневского почему-то не нравились. Также ей не нравились и жирафы.

– Они большущие-большущие и глупые-глупые. Я хотела с ними познакомиться, а они не хотят.

– Ничего, когда ты подрастешь, ты с ними познакомишься. И даже, наверное, подружишься.

– А я скоро подрасту, дядя Федор?

– Довольно скоро, – Глеб задумался. Он не знал, какую цифру назвать.

А потом сказал:

– Примерно, лет через пять-семь.

– Ой, это же очень долго.

– Не очень долго. Это тебе сейчас так кажется.

– А вообще я хочу шоколадку, – сказала девочка.

– Ну что ж, пойдем поищем шоколадку.

– Я хочу с орехами.

Они шли по вокзалу, держась за руки. Глеб слушал лепет девочки и пристально смотрел по сторонам, боясь, что в любой момент могут показаться враги. Он был весь как натянутая струна, готовый в любой момент к бою, готовый к неожиданному прыжку, готовый выхватить из-под куртки оружие и дать достойный отпор.

Но все было спокойно. Сновали пассажиры, кто-то куда-то спешил, кто-то спал, кто-то ругался. Вообще была обычная вокзальная толчея.

– Эй, дядя Федор, не идите так быстро, я потеряюсь! – Не бойся, не потеряешься, я рядом с тобой.

Глеб взял девочку за руку и почувствовал, как сильно болит плечо.

– Вам плохо, дядя Федор? – девочка заметила обильную испарину на лице Глеба.

– Нет-нет, ничего, просто немного жарко.

– А почему у вас кровь на руке? Я видела в машине.

– Ах, ты все запомнила. Это я оцарапался.

– А зачем вы стреляли?

– Господи, да ты и это знаешь?

– Знаю-знаю, я видела в кино. Вы их всех убили, да?

– В общем-то да. Они плохие.

– А, тогда правильно. Они наши враги?

– Да, они наши враги.

– А вы хороший, дядя Федор? Глеб пожал плечами.

– В общем-то, наверное, хороший. А как ты считаешь?

– Вы хороший. Такой же, как мой папа. Наконец-то они купили шоколадку и именно такую, какая нравилась девочке, и вдвоем принялись ее грызть.

Ровно за десять минут до отправления поезда Глеб Сиверов и его маленькая спутница вошли в вагон. Они подали билеты молоденькой проводнице.

– А кто еще едет с вами?

– Мы едем вдвоем, – сказал Глеб, затем наклонился к уху проводницы и прошептал:

– Знаете, эта девочка очень больна, поэтому пришлось купить все купе, чтобы никто ее не беспокоил.

– А что с ней? – таким же шепотом осведомилась проводница.

– Мне даже не хочется об этом говорить.

– Это ваша дочь? – спросила сердобольным голосом девушка.

– Нет, к счастью, не дочь, – горько улыбнулся Глеб.

Они вошли в купе. Глеб закрыл дверь и уложил девочку на нижнюю полку.

– Спи.

– А когда я проснусь, мы уже будем в Москве? Да, дядя Федор?

– Не знаю. Если ты будешь хорошо спать, то скорее всего, да. А если проснешься раньше, то тоже не страшно. Мы с тобой поговорим, во что-нибудь поиграем.

– Нет, я хочу спать. Я всю ночь глаз не сомкнула. Они так ругались, что я все время плакала. Они плохие, так им и надо. Но вы же, дядя Федор, их не по-настоящему убили?

– Конечно, не по-настоящему. Спи, спи, – Глеб поудобнее подвинул подушку.

Девочка отвернулась к стене, подложила ладошки под пухлую щеку. Ее белесые ресницы дрогнули, глаза закрылись, и поезд даже не успел тронуться, как она уснула.

«А теперь самое главное – спокойно добраться до Москвы», – подумал Глеб, глядя на мирно уснувшую девочку.

И только сейчас он почувствовал, как голоден. Он съел еще кусок шоколада и запил его холодным соком.

Глеб не мог спать. Дверь купе была закрыта. Он сидел, откинувшись к стенке. Под подушкой лежал «кольт». Глеб был готов в любое мгновение выхватить его.

В дверь купе негромко постучали.

– Кто там? – спросил Глеб, сунув руку под подушку.

– Это я. Вы чай будете пить? Глеб узнал голос проводницы.

– Да-да, – сказал он и, спрятав пистолет за спину, осторожно открыл дверь.

– Она уснула? – участливо спросила проводница.

– Да-да, уснула. Чай мы будем пить. И пожалуйста, если можно, бутерброды.

– Сейчас принесу.

Вскоре на столе стояли чай, тарелка с бутербродами. Глеб снова закрыл дверь и, глядя на стаканы с горячим чаем, вдруг понял, насколько устал. Его нервы были целые сутки напряжены до предела.

«Сомневаюсь, чтобы все закончилось вот так просто и благополучно», – думал Глеб, неторопливо жуя бутерброды.

Он смотрел в окно на быстро сменяющиеся пейзажи, на зелень, уже тронутую осенними красками, и у него на душе было тревожно. Когда-то давно, примерно такой же порой он с отцом ехал в купе из Ленинграда в Москву. Отец читал газеты, что-то постоянно подчеркивая ногтем, и негромко бурчал. Глебу было тогда лет четырнадцать.

– Ты чем-то недоволен, папа? – спросил Глеб.

– А чем можно быть довольным? Если бы ты, сын, был немного взрослее, я бы тебе кое-что объяснил. А так еще не время.

– Почему не время? И когда придет то время, когда ты будешь разговаривать со мной серьезно?

– Я с тобой всегда разговариваю серьезно и честно. Но политика – дело грязное. Это ты запомни.

– Как, грязное? – не понял Глеб.

– Все политики, чтобы оставаться у власти, вынуждены обманывать народ, вынуждены обманывать друг друга. И если политик не умеет обманывать, он никогда не удержится у власти.

– Даже если он очень умный? – спросил Глеб.

– Будь он мудрым и умным, как сам Соломон. Никогда. А для того, чтобы лучше обманывать, они придумали массу всяких вещей.

– Каких, папа?

– Они придумали газеты, радио, телевидение – все то, что мы читаем, слушаем и смотрим. Но тебе, Глеб, лучше пока об этом не задумываться.

– Пап, у тебя что-то случилось? – спросил Глеб, глядя – Да, случилось. И наверное, мне придется уйти со службы.

– Почему?

– Когда подрастешь – поймешь, – сказал отец и зло швырнул газету на полку.

И сейчас Глеб вспомнил все это настолько отчетливо, словно все происходило сию минуту, у него на глазах, словно на том месте, где спала спасенная им девочка, сидел отец – немолодой генерал Комитета Государственной Безопасности.

Глава 7

Полковник Соловьев Сергей Васильевич подъехал к Ленинградскому вокзалу на черной служебной «волге». Он припарковался и не спеша закурил, пытаясь представить себе действия своего друга Глеба Сиверова. Соловьеву казалось, что он достаточно хорошо изучил все привычки и все черты характера Глеба.

И сейчас он пытался вычислить, каким путем Сиверов с девочкой выйдет из вокзала.

Он закурил, долго вертя в руках сверкающую зажигалку. «Так, так, – рассуждал сам с собой полковник Соловьев, – скорее всего, Глеб пойдет через центральный вход – там, где наибольшее количество людей, где самая густая толпа. Он попытается смешаться с ней, раствориться и уже затем, выбравшись, возьмет такси, и поедет в свое убежище. Ведь они договорились встретиться в мастерской. Да, Глеб, конечно, незаменимый человек: он принес мне уже столько денег…»

И полковник Соловьев представил сумму в одном из Швейцарских банков. Сумма была довольно значительной. Трижды Соловьев проверял, поступают ли деньги на его счет. Деньги всегда поступали, еще ни разу не было проколов. А если бы прокол случился, то тогда, скорее всего, не поздоровилось бы кому-нибудь Из заказчиков. И Соловьев мысленно представил себе тех людей, которые заказывают убийства. Они заказывали убийства ему, полковнику Соловьеву, который был тесно связан кое с кем из финансовых кругов. А уже потом Соловьев заказывал убийства Глебу Сиверову. Тот работал безукоризненно и четко, как механизм совершенных часов.

"Да. Но и с Глебом придется расстаться. Он слишком много знает обо мне.

Слишком. Он слишком много знает о моих делах и, скорее всего, догадывается, что я работаю не только на государство, и что деньги я получаю не из казны, а от частных лиц, от известных банкиров и промышленных воротил. А может, и не догадывается. Глеб считает меня своим другом, настоящим другом, таким, как Альберт Костров. Ведь начинали мы все вместе, втроем. Вернее, нас было двенадцать человек – очень близких друг другу, связанных одним делом. Сейчас из тех двенадцати в живых осталось только двое – я и Глеб. Да и Глеба можно считать мертвецом, ведь никто из официальных лиц не знает о его существовании.

Все уверены, что Глеб погиб. Только я и он знаем всю правду, вернее, всей правды Глеб не знает, ее знаю только я один, – и на лице полковника Соловьева появилась самодовольная ухмылка. – Если бы Глеб знал… Наверное, он даже не подал бы мне руки, наверное, он скрылся бы. У него тоже достаточное количество денег, и он тоже достаточно талантлив, чтобы исчезнуть. Исчезнуть так, что его не найдет ни ФСБ, ни ЦРУ, ни Моссад – никто. Он просто пропадет, растворится.

Глеб Сиверов как никто умеет это делать, умеет залечь на дно и не никак не обнаруживать себя.

Зачем он этим занимается? – задал себе вопрос полковник Соловьев. – Неужели только за деньги? Нет-нет, Глеб не такой человек. Он работает за идею, и поэтому очень опасен. Как только он засомневается во мне – сразу же переменит свое отношение к делу. Хотя такой человек, как Глеб, в наше время просто золотое дно. Он незаменим. Большего профессионала я, полковник Соловьев, на территории бывшего Советского Союза не знаю. Хотя встречаться мне доводилось с очень многими профессионалами, да и себя я таковым считаю".

Сигарета медленно догорала в крепких пальцах полковника Соловьева. А он смотрел сквозь тонированное стекло автомобиля на привокзальную толчею, и у него на душе было неспокойно. Он и сам не мог себе ответить, что же его беспокоит.

"А может, я просто устал? Может, мне все надоело и пора отдохнуть, уехать на дачу. А может, уехать куда-нибудь подальше, хорошенько выспаться, расслабиться, попить хорошего вина, поплавать в море – и тогда вернется душевное равновесие, вернется спокойствие. Нет, – тут же сам себе сказал полковник Соловьев, – душевного равновесия мне уже не видать. Слишком много всяких дел тянется за мной, слишком длинный шлейф преступлений. Хотя, если разобраться, это не преступления. Всех, кого Глеб убивал с моей помощью, по моему заказу, суд признал бы преступниками. Все они бандиты и воры, казнокрады.

Все эти банкиры занимались махинациями, а ворам в законе – вообще нет места в нашей жизни – И тут же Соловьев задал себе следующий вопрос:

– А я? Не похож ли я на вора в законе? Не такой же ли я преступник, как и они? Ведь, прикрываясь своим положением, своим званием, я зарабатываю деньги. И огромные деньги – такие, какие и не снились моим коллегам. Это я тогда уговорил Глеба Сиверова стать человеком без имени, человеком без прошлого. Это по моей указке Глеб нажимает на спусковой крючок, и гибнут люди. Гибнут без вынесения приговора, без суда и следствия. Я так решаю. Вернее, не я, решают за меня, – на губах полковника Соловьева появилась разочарованная, смешанная с досадой улыбка. – А может, и мне скрыться? Уехать за границу, в Цюрих, а оттуда еще куда-нибудь в Аргентину или на какие-нибудь Зеленые острова, в небольшое государство и там окончить свою жизнь. Нет-нет, – одернул себя Соловьев, – это не для меня. Я должен сделать карьеру. И я уверен в своих силах, уверен, что смогу добиться того, о чем мечтаю. Я должен попасть в самый высокий эшелон власти. Может быть, с помощью Глеба, а может, с помощью еще кого-то. И тогда я буду недосягаем, недосягаем для своих коллег, недосягаем ни для кого".

Соловьев откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Он уже видел себя в огромном кабинете с множеством телефонов. Он даже видел телефон без диска, на котором был герб – золотой двуглавый орел.

«Да, я добьюсь того, что смогу напрямую звонить Президенту, смогу давать ему советы. Но, может быть, пока лучше оставаться в тени, оставаться неизвестным и незаметным, и тихо продвигаться вперед, заводить дружбу с банкирами, помогать им избавляться от конкурентов. А что будет, если банкиры решат отделаться от меня? – Соловьев похолодел, и тонкая струйка липкого пота побежала вдоль позвоночника. – Да, им может прийти в голову подобная мысль. Они могут нанять киллера, и я, выходя из подъезда своего дома, получу пулю в затылок. А после все будут говорить, что вот погиб еще один борец за справедливость, борец с преступным миром. Бандиты с ним рассчитались. А он, невзирая ни на что, до конца выполнял свой долг. Будут говорить так, как говорят о моих коллегах. Хотя многие из них продажны, и я об этом знаю, у меня есть на них досье. Вот эти мои досье, наверное, и есть моя гарантия безопасности. Вот они-то и стоят дороже моей жизни. Там записаны все заказы, фамилии всех заказчиков, известных банкиров, предпринимателей и промышленников, по чьей указке я убирал их конкурентов. А также на дискету занесена информация на моих коллег».

Соловьев приоткрыл окошко и выкинул окурок. Затем выбрался из машины, запер замки и неторопливо направился к центральному выходу из вокзала.

Прозвучал искаженный динамиком голос: «Поезд Ленинград-Москва прибывает на первый путь».

– Ну что ж, прекрасно, – сказал сам себе Соловьев, – вот здесь я и буду стоять. Вот здесь я и перехвачу Глеба, заберу девочку и отвезу к Бортеневскому.

А от него с деньгами вернусь домой.

– Скорее, скорее, дядя Федор! – радостно говорила девочка, подпрыгивая и глядя в окошко.

– Не торопись, – одернул ее Глеб.

– Почему не торопиться? Я же хочу скорее к маме, к папе.

– Мы поедем к твоим маме и к папе, – сказал Глеб и поморщился от боли.

Плечо нестерпимо болело. Иногда кружилась голова, и крупные капли холодного пота выступали на лице Глеба Сиверова.

– У вас болит голова, дядя Федор? – спросила девочка, видя, как Глеб морщится от боли.

– Нет-нет, дорогая, у меня просто разболелся зуб.

– У вас такая интересная борода… Можно я ее потрогаю? – спросила девочка.

Глеб поморщился, но затем улыбнулся.

– Конечно, потрогай. Только аккуратно. Девочка прикоснулась к бороде.

– Какая она…

– Какая? – спросил Глеб.

– Ну очень шершавая, очень жесткая. Глеб усмехнулся.

– Ладно, ладно, все в порядке. Сейчас выходим.

Он перекинул через плечо свою спортивную сумку, взял за руку девочку, и они направились по опустевшему вагону к выходу. Молоденькая проводница стояла у двери.

– Всего доброго, – сказал Глеб, – спасибо за беспокойство.

– Как она? – участливо осведомилась проводница, кивнув в сторону девочки.

– В порядке. Спасибо за чай, за бутерброды.

– Пожалуйста. Не за что. Глеб улыбнулся девушке.

«Если бы она только знала, что перед этим я убил восемь человек! Наверное, она не улыбалась бы мне так весело и призывно», – подумал Глеб и, повернувшись, махнул рукой проводнице.

Та послала в ответ воздушный поцелуй.

«Какой интересный мужчина! Какой заботливый!» – подумала она и зашла в вагон, чтобы проверить, не остался ли кто-нибудь из пассажиров в купе.

Полковник Соловьев взглянул на часы. Он внимательно ощупывал взглядом выходящих на площадь людей. Глеба Сиверова и девочки не было.

"Что за черт? – подумал Соловьев. – Неужели он решил лететь самолетом?

Этого не может быть! Глеб не настолько глуп, чтобы так сильно рисковать. Хотя почему… Может, он придумал какой-нибудь очередной трюк и преспокойно уже давным-давно прилетел в Москву. А я как дурак торчу здесь, встречаю его".

Глеб взял девочку на руки. Она прижалась к нему, и только после этого, цепко осматривая все вокруг, он вошел в двери. Еще издали он увидел Сергея Соловьева. Тот стоял в стороне от толпы, внимательно осматривая выходящих. Глеб застыл на месте.

«Странно, – подумал он, – ведь мы договорились встретиться у меня в мастерской. Что он делает здесь?»

Глеб около минуты стоял, следя за Соловьевым. Затем быстро вышел с вокзала через другой выход.

– Почему мы идем сюда? – спросила девочка.

– Так надо, дорогая, сиди смирно, – Глеб вновь поморщился от острой жгучей боли.

Девочка прикоснулась к его плечу своей легкой ладошкой, и это ее движение причинило нестерпимую боль. У Глеба перед глазами поплыли круги.

С девочкой на руках он обошел Соловьева и приблизился к нему сзади.

– Что случилось, Сергей? – негромко сказал Глеб, остановившись в двух шагах за спиной полковника Соловьева.

Тот испуганно вздрогнул, узнав голос Глеба, и резко обернулся.

– Стой спокойно.

– Пошли быстрее отсюда, мы торчим на виду у всех, – и Соловьев, больше не оборачиваясь, двинулся к своему автомобилю. – Как все прошло? – спросил Соловьев, открывая заднюю дверцу.

– Нормально. Только много трупов, – тихо, чтобы не слышала девочка, сказал Глеб.

– Много – это сколько?

– По-моему, восемь, – сказал Глеб.

– Да, ты разошелся, – как-то невнятно пробормотал Соловьев. – Тебя куда отвезти?

– Просто подальше от вокзала. Хотя нет. Знаешь, я передумал. Бери девочку, отвезешь ее родителям, а я доберусь сам.

– Ты куда сейчас?

– К себе.

– Часа через полтора я к тебе заеду.

– Хорошо, – сказал Глеб, – только предварительно позвони.

– Все как всегда? – заглянув в глаза Глеба, уточнил Соловьев.

– Да, все как всегда, – мужчины пожали друг другу руки.

– Что с тобой, Глеб? – вдруг спросил Соловьев. – Тебя зацепили?

– Да, – спокойно ответил Глеб.

– Сильно?

– Достаточно сильно. Но кость не задели.

– Черт! – с досадой воскликнул полковник Соловьев. – Что же ты молчишь?

Давай отвезу тебя к врачу.

– Нет-нет, я сам разберусь.

– Ну что ж, смотри… Как знаешь.

Мужчины расстались. Глеб мгновенно смешался с толпой, и буквально через три секунды, как Соловьев ни всматривался, не мог увидеть своего приятеля, не мог рассмотреть Глеба Сиверова, хотя людей было не так уж и много.

«Черт! Он растворяется, как капля, упавшая в стакан с водой. Просто моментально. И его невозможно увидеть. Наверное, его даже невозможно выследить».

Сев в машину, полковник Соловьев взглянул на девочку. Та смотрела в толпу в том направлении, где исчез Глеб.

– А куда пошел дядя Федор?

– Он пошел к себе домой. И ты сейчас окажешься дома. Соловьев запустил двигатель и помчался по улицам, обгоняя один за другим автомобили.

– Скажите, а папа с мамой знают, что я еду?

– Конечно, знают, – улыбнулся Соловьев, – они очень рады.

– А знаете, там было все как в кино – Где – там?

– Ну, в лесу, в большом красном доме.

– Что значит «как в кино»?

– Ну, все стреляли. Я видела такой фильм.

– Знаешь что, ты об этом лучше никому не рассказывай, договорились?

– А папе с мамой можно?

– Папе можешь рассказать, а маме не говори ничего.

– Хорошо, – обрадованно кивнула девочка, поудобнее устраиваясь на заднем сиденье черной служебной «волги».

Глеб Сиверов, смешавшись с толпой, добрался до стоянки такси. И у него на душе тоже появилось какое-то странное беспокойство. Что-то не то было в поведении его друга, чего-то Соловьев недоговаривал. Глеб попытался сосредоточиться, но раненое плечо нестерпимо болело и отвлекало Глеба, не давая возможности сконцентрироваться на своих ощущениях.

«Что же не то в поведении Сергея? Что же? – задавал себе вопрос Глеб, но не мог найти ответа. – И зачем он приехал на вокзал? Почему не действовал так, как мы с ним договорились? Почему не приехал ко мне в мастерскую? Зачем ему понадобилось светиться на вокзале?»

Глеб подошел к стоянке такси. Он выбрал неприметный старенький «москвич», девятый или десятый в очереди, подошел, склонился к открытому окошку.

– Командир, на Арбат подбросишь?

– Какой я вам командир? – сказал пожилой мужчина с седыми висками. – Я не командир, я доктор наук.

– Ну хорошо, доктор наук, извините. Подвезете на Арбат?

– Конечно. Садитесь.

Глеб устроился на заднем сиденье, положил свою спортивную сумку на колени.

Водитель осторожно выехал и неторопливо, пристально вглядываясь в поток машин, двинулся от Ленинградского вокзала.

– Вы что, из командировки?

– В общем-то да, – ответил Глеб.

– Ну и как там жизнь в Питере? – поинтересовался водитель, глядя на Глеба в зеркальце заднего вида.

– Нормально. Так же, как и в Москве. Только Питер очень грязный.

– Да и Москва грязная. Я ее и не помню такой. Даже после войны было чище.

– А вы помните, какая она была после войны?

– Да. Я тогда был мальчишкой. Еще стояли противотанковые ежи на улицах.

Кругом траншеи, окна заклеены. Кое-какие дома были разрушены.

– Да, представляю, – как-то меланхолично сказал Глеб, – зрелище не из приятных.

– Да что там зрелище! Есть было нечего, вот что плохо.

– Но сейчас же еды хватает?

– Да не хватает и сейчас, – сказал мужчина, и на его лице появилось странное выражение – жалость и презрение и какое-то пренебрежение к окружающей жизни. – Вот я, – мужчина ударил себя кулаком в грудь, – доктор наук, а вынужден шоферить.

– Да, это плохо, – согласился Глеб.

– Плохо… Да это ни к черту не годится! У меня была хорошая работа, хорошая лаборатория, а затем все это свернулось, люди поувольнялись. Кто помоложе – рванули за границу, кое-кто ушел в бизнес. А я совсем не приспособлен к новой жизни Торговать я не умею. Единственное, что мне остается, – так это шоферить и копаться на дачном участке.

– У вас хоть дача есть, – немного иронично улыбнулся Глеб.

– Да какая там дача… Маленький домик, вот и все. Дети выросли, разлетелись. Думал, будем жить большой семьей… А вы сами москвич?

– Нет, я родился в Питере.

– В Питере?

– Да, в Питере, на Васильевском острове.

– А чего же вы не живете там, а переехали в Москву?

– Так сложилась жизнь, – сказал Глеб и поморщился.

– Вам что, плохо? – увидев лицо Глеба в зеркальце заднего вида, спросил водитель.

– Да нет, ничего, просто зуб разболелся.

– О, зубы – это плохо. Сейчас вылечить зуб стоит дороже, чем раньше было заказать костюм у хорошего портного.

– Да, все дорого, – согласился Глеб и прикрыл глаза. Несколько минут они ехали молча. Мужчина осторожно, словно щадя, вел свою машину.

– Ну и как, кормит вас машина? – поинтересовался Глеб.

– Кормить-то кормит, но вот не поит. Я уже на нее столько истратил на ремонт, что, наверное, можно было бы купить новую.

– Так в чем дело? Купили бы, тогда не Надо было бы возиться с ремонтом.

– Не надо было бы возиться… Так вот в чем дело – денег-то у меня нет, чтобы купить новую машину. Да и эту жалко. Я полжизни проездил на ней. Двадцать лет назад купил, когда получил премию, и езжу по сей день. И знаете, что самое интересное?

– Что?

– А то, что она, как верный друг, никогда меня не подводила. Машина тоже может быть другом, и притом настоящим.

– Конечно, – согласился Глеб и тут же подумал о Сергее Соловьеве.

«Верный друг… Скорее всего, что-то произошло, о чем Соловьев мне не сказал. Но надеюсь, скажет при встрече».

Мужчина молчал. И вдруг его словно прорвало. Он повел машину еще медленнее.

– А вот вы почему никуда не уехали? Почему остались в России? Ведь здесь деньги только у бандитов, только у воров и торговцев, только у спекулянтов.

Здесь невозможно зарабатывать деньги честно.

– Как вам сказать… – ответил Глеб. – Я побывал за границей и довольно много раз. Но знаете, мне там жить не хочется.

– Вам не хочется? А вот я бы согласился. Но у меня здесь уже немолодая жена, она все время болеет. У меня здесь дети, квартира, вот эта машина. Мне нравится этот воздух, мне нравится выезжать в Подмосковье, нравятся леса, поля, речки… Я не могу оставить Россию, не могу.

– Не расстраивайтесь, – спокойно сказал Глеб, – со временем, надеюсь, все уладится и войдет в свое русло И тогда жизнь станет иной.

– Когда это произойдет? Мне кажется, я уже не увижу той жизни. А смотреть на сытые рожи «новых русских» мне надоело. Тошнит. Они же ничего не умеют делать. Они все недоучки, бандиты. Они живут за мои счет, за счет моих детей, за счет народа.

Глебу стало немного не по себе, ему было искренне жаль этого немолодого мужчину с лицом школьного учителя Он понимал, что человека жизнь выбросила на обочину, и этот человек никак не может поверить, что жизнь изменилась и не может найти в ней своей ниши, своего места.

"А мое место какое? – задал вопрос Глеб, задал сам себе, – Место убийцы?

Место человека, который вершит суд? Но кто уполномочил меня на это?"

– Знаете, иногда мне хочется разогнаться на этом стареньком «москвиче», выжать из него все, что можно, и врезаться в какой-нибудь черный «мерседес».

Пусть я погибну, пусть. Но и каким-нибудь одним мерзавцем станет меньше.

– Это не выход, – сказал Глеб.

– Вы говорите – не выход. А где выход? Кто его знает? Депутаты? Президент?

Министры? По-моему, его никто не знает, не видит. Президент держится за власть, вцепившись в нее обеими руками, министры ему помогают, и никому нет дела до меня, до человека, до доктора наук. Ведь я бы мог приносить огромную пользу, мог бы делать научные открытия. А меня просто вышвырнули из института, лабораторию закрыли. Что мне теперь делать? Ведь я еще не так стар, мне всего лишь шестьдесят. Я мог бы работать, и хорошо работать. А вынужден шоферить, подвозить пьяных, всяких проституток.

– Ну, по-моему, проститутки не очень любят ездить на такой машине, как у вас.

– Да им все равно, – сказал мужчина, – вот вчера вечером села ко мне одна на Белорусском вокзале и говорит: «Отвези меня, дедушка, на Лосиный Остров, я с тобой хорошо рассчитаюсь». Мне-то что, я запустил двигатель, повез, а она вытащила пачку денег и принялась пересчитывать. Денег было много. Я отвез, там ее встретили два мужика. А когда я спросил: «А где же деньги?» – один из них вытащил пистолет и сказал: «Вали отсюда и поскорее, а то сейчас получишь девять граммов».

– И что вы? – осведомился Глеб, морщась от боли – Что я? Развернулся и уехал, проклиная себя за то, что согласился везти эту тварь – Да, бывает. Не расстраивайтесь, – сказал Глеб.

– Да, не расстраивайтесь. Если бы это было впервые, а то случается почти каждый день.

– А вы берите деньги вперед, – дал совет Глеб Сиверов и улыбнулся.

Мужчина-водитель развеселился.

– Вот с вами хорошо ехать, вы шутите. Наверное, у вас в жизни все складывается наилучшим образом.

– Я бы не сказал, – ответил Глеб и вновь поморщился от боли Перед глазами поплыли разноцветные круги, синие, зеленые, желтые. Они искрились, таяли. Глеб знал, если он не сконцентрируется, расслабится хотя бы на пару секунд, то потеряет сознание, поэтому он собрался в комок. Он не слышал, о чем говорил водитель, не смотрел в окно. Он закрыл глаза, опустил голову и крепко сжал кулаки. Так сильно, что ногти впились в ладони.

– Любезный, да вам, наверное, плохо? – водитель притормозил и тронул Глеба за плечо.

Он тронул его как раз за то плечо, которое было ранено. Глеб вскрикнул.

– Вам плохо? Может, в больницу?

– Нет, нет. Везите меня на Арбат.

Вскоре «москвич» въехал в переулок, и Глеб попросил притормозить, затем вытащил из внутреннего кармана две десятидолларовые бумажки, подал водителю.

– Это очень много, – удивленно воскликнул мужчина.

– Ничего, берите, спасибо, что довезли.

Водитель был в изумлении.

Глеб выбрался и быстро зашагал по улице. Свернув за угол, он вошел в подворотню, огляделся. Не заметив ничего подозрительного, он подошел к лавочке у подъезда, устало опустился на жесткие брусья. И только после того, как посидел минут пять, тяжело поднялся и вошел в подъезд, пропахший жареной картошкой и кошачьими испражнениями. Глеб понял, что до шестого этажа подняться будет трудновато, и решил не искушать самого себя, подошел к лифту, нажал пальцем кнопку. Когда кабина опустилась, он вошел и привалился к стенке. Лифт медленно пополз вверх. Глеб видел, как проплывают этажи, но ему казалось, что лифт поднимается не вверх, а падает в какую-то угрожающую бесконечную бездну, черную узкую шахту.

«Что со мной такое? Ведь рана на первый взгляд несерьезная, просто пробиты ткани, кость не задета, пуля прошла насквозь. Почему же так больно?»

Лифт дрогнул и остановился. Глеб выбрался на площадку и прислушался. В подъезде царила гулкая тишина, было слышно, как поскрипывают тросы лифта. Но вот внизу хлопнула дверь – не входная, а чья-то квартирная, – и послышались детские голоса. Глеб вытащил из кармана связку ключей, подошел к двери и, превозмогая боль, открыл одну, затем вторую дверь.

Войдя в мастерскую, он сразу же сбросил куртку, стянул с себя рубашку.

Повязка на плече вся пропиталась кровью, в крови были даже рукав рубахи и кобура. Глеб разделся, подошел к шкафу, открыл его и вытащил плоский пластмассовый ящик В его руке сверкнул шприц, упакованный в пластиковую капсулу. Глеб зубами разорвал упаковку, разрезал скальпелем повязку. Затем, чуть прищурив глаза, воткнул шприц в мышцу у самой раны и медленно выдавил содержимое. Из раны сразу же полилась густая кровь. Глеб взял бинт, промокнул кровь, обработал рану и наложил плотную повязку.

От укола ему стало легче. Он нашел металлическую упаковку с таблетками и, подумав, взял две небольшие желтые таблетки, забросил в рот и, подойдя к крану, пустил воду и принялся жадно пить. Ему хотелось под душ, хотелось, чтобы тугие холодные струи смыли с него пот, смыли усталость, чтобы опять вернулась бодрость. Но он понимал, что с повязкой лучше душ не принимать.

Глеб плеснул в широкий граненый стакан коньяка и сел в мягкое кресло. Он сидел и медленно, глоток за глотком, пил коньяк. По телу разливалось тепло.

Глебу хотелось как можно скорее прийти в себя. Время от времени он посматривал на циферблат своих часов, на секундную стрелку, которая медленно ползла по кругу. Единственное желание, которое было у него сейчас, – это взять телефон и позвонить Ирине. Но Глеб знал, что делать это сейчас не надо, что сейчас он еще слаб, еще не пришел в себя.

И все равно ему страстно хотелось услышать спокойный и уверенный голос Ирины. Его рука сама потянулась к телефону.

– Нет, – сказал он сам себе, вставая с кресла. Боли в плече уже не было.

Глеб поднял руку и взмахнул, затем несколько раз сжал и разжал пальцы.

– По-моему, все в порядке. Главное спокойствие. Звонить никуда не надо.

Вначале надо дождаться Сергея. Надо встретиться с ним и попытаться разобраться, что же произошло.

Глеб вернулся в кресло, плеснул в стакан еще коньяка, но тут же понял: надо сварить кофе, очень крепкий и густой. И выпить две чашки. И только после этого он сможет нормально соображать.

Глеб чертыхнулся, выбрался из кресла и пошел к маленькой плите. Но по дороге передумал, решил сварить кофе в итальянской кофеварке. Он засыпал очень большую порцию молотого кофе, закрыл крышкой, залил в кофеварку холодную воду и нажал кнопку. Буквально через минуту в стеклянную колбу начали падать черные капли. По мастерской пополз густой терпкий аромат. Глеб сглотнул слюну.

– Сейчас все будет в порядке, – сказал он сам себе и, подойдя к музыкальному центру, опустил иглу на диск.

Прозвучали первые аккорды. Моцарт.

На губах Глеба появилась блаженная улыбка. Он подошел к зеркалу, аккуратно сорвал бородку, протер лицо одеколоном, наклонился над умывальником и вымыл лицо холодной водой. Постепенно он приходил в себя. Глеб даже чувствовал, что сердце стало биться абсолютно ровно и спокойно. «Наверное, у меня сейчас давление сто двадцать на восемьдесят. Может быть, чуть выше».

Глеб положил пальцы правой руки на запястье левой и посмотрел на часы.

«Пульс в норме, – ухмыльнулся он сам себе, – восемьдесят девять ударов в минуту. Что же, я еще крепок. А ведь могло быть и хуже»

И перед глазами Глеба, как в ускоренной видеозаписи, проплыли все картины предыдущего дня. Он видел складки шелкового халата Цыгана, сверкающее лезвие ножа, его темные глаза, наполненные смертельным ужасом, видел красный дом, глаза девочки…

«Почему я не спросил, как ее зовут? – подумал Глеб, – А если бы у меня была такая же дочь? Как бы я ее назвал?»

Глеб Сиверов улыбнулся.

«Наверное, я назвал бы ее Юлей. Ведь она такая подвижная, разговорчивая и веселая. Да, я назвал бы ее Юлей».

Звучала музыка, Глеб представлял то, что сейчас должно было бы происходить на сцене. Он знал эту оперу наизусть. Он мог напеть партию Царицы ночи, партию Памины, ее дочери, партию Принца.

Он вспомнил, как приходил на «Волшебную флейту» в Вене, еще ребенком, с отцом. Он вспомнил восхищение, охватившее его после того, как раздвинулся тяжелый бархатный занавес.

Глеб отключил кофеварку, наполнил кофе большую белую чашку, уселся в кресло и, прикрыв глаза, сделал первый глоток обжигающего ароматного напитка.

Под звуки музыки Глебу виделись странные картины, он вспоминал свое детство, вспоминал своих друзей, одноклассников, видел лица погибших товарищей. Видел перед собой своих друзей, тех, кого уже не было в живых. Он подумал:

«Как странно! Родившиеся в один год люди умирают в разное время Это странно и, наверное, несправедливо. Видно, действительно, это счастье – прожить долгую жизнь с любимой женщиной. И умереть в один день»

И Глеб увидел перед собой лицо Ирины Быстрицкой, увидел ее глаза, ощутил на своих губах прикосновение ее пальцев "Надо будет сделать все, чтобы Ирина и ее дочь были счастливы Надо сделать все, чтобы мы все вместе были счастливы. Может быть, надо отказаться от этой жизни и начать все сначала. Бросить все, уехать, забыть о том, что было. Жить настоящим, любить друг друга, принадлежать друг другу и умереть в один день.

Чтобы потом никому не было горько, чтобы никто не ощутил утраты"

Отставив чашку с кофе, Глеб взял широкий граненый стакан с коньяком, одним глотком осушил его. Тепло разлилось по телу, а голова вдруг стала абсолютно ясной. Мысли больше не путались, все видения исчезли.

И Глеб принялся анализировать поведение Сергея Соловьева.

Глава 8

Когда «волга» полковника Соловьева остановилась во дворе дома в Лаврушинском переулке, Бортеневский, его жена и три телохранителя стремглав бросились вниз. Бортеневский подбежал к машине, рванул на себя дверцу.

Девочка с радостным криком бросилась на руки к отцу. Бортеневский ощупывал ребенка, ласкал, прикасался пальцами к глазам, к белесым волосикам и шептал:

– Доченька, доченька, ты себя хорошо чувствуешь?

– Да, папочка.

– Хорошая моя.

Бортеневский прижал ребенка к груди.

– Дай же. Дай же мне, – со слезами на глазах шептала жена и тянула руки к дочери.

Девчушка увидела мать и потянулась к ней.

– Мамочка, мамочка, как давно я тебя не видела.

– Родная моя, здравствуй, доченька.

Казалось, слезам не будет конца, они бежали по щекам Анжелы, и она ничуть их не стеснялась. Сейчас она была самой обыкновенной женщиной. Исчезла ее надменность, холодность, сейчас она не выглядела красавицей. Она была обыкновенной женщиной, но самой счастливой на всем свете. А то, что она чувствовала себя самой счастливой в Москве, это уже точно. Даже на лицах суровых телохранителей было какое-то смущенное выражение. Но они не забывали пристально поглядывать по сторонам, прикрывая собой хозяина, его жену и дочь.

– В дом. Идите же в дом, – сказал строго и уверенно полковник Соловьев.

Все тут же направились к подъезду.

– Как я счастлив! Спасибо вам, Сергей Васильевич, – Бортеневский жал крепкую руку полковника Соловьева. – Вы даже не можете представить, что сделали.

Соловьев пожал плечами.

– Это было сделать не очень-то легко.

– Да-да, я понимаю, Сергей Васильевич. Все затраты я компенсирую. Я отблагодарю вас за это по-царски. Я очень богатый человек, – счастливо и растроганно шептал банкир.

– Хорошо, об этом мы еще поговорим.

Один из телохранителей закрыл входную дверь подъезда и опрометью бросился наверх. Затем закрылась дверь квартиры. Сейчас все чувствовали себя в безопасности. Анжела наслаждалась радостью встречи с дочерью.

– У тебя ничего не болит? А где это ты так перепачкалась? Что это у тебя?

Ссадина, синяк! О, Боже! Смотри, смотри, Альфред, у нее ссадина. Сейчас же надо прижечь йодом.

– Да успокойся ты, дорогая.

– Как же я могу успокоиться? Видишь, они мучили нашего ребенка.

Полковник Соловьев стоял, прислонясь спиной к стене, наблюдая за идиллией, царившей в квартире Бортеневских. Анжела была вне себя от радости, она без умолку щебетала, охала, ахала, хохотала. А девочка взволнованно рассказывала:

– А знаете, дядя Федор стрелял! Там было такое, такое! Как в кино. Помнишь, папа, мама, помнишь, мы смотрели кино, и там один дядя всех застрелил. Всех до единого.

– Доченька, успокойся, не волнуйся, – Бортеневский взял девочку на руки. – Мы сейчас с тобой поговорим.

Он опустил девочку на пол, взял за руку и увлек в свой кабинет.

Соловьев направился следом за Бортеневским. Там Альфред Иннокентьевич усадил девочку на стул, опустился перед ней на колени, строго взглянул в глаза.

– Ты уже большая девочка, – сказал он.

– Да, мне почти семь лет, – ответила девочка.

– Так вот, послушай меня. Ты никому и никогда не должна ничего рассказывать. Ясно?

– Почему?

– Так надо Когда подрастешь, я тебе все объясню. А сейчас запомни никому не рассказывай о том, что с тобой произошло.

– Даже тебе и маме? – спросила девочка – Даже мне и маме, – сказал Бортеневский и взглянул на Соловьева.

Тот утвердительно кивнул головой – А как вы думаете, Сергей Васильевич, она не слишком взволнована? Может быть, у нее нервный срыв?

Соловьев абсолютно раскованно улыбнулся.

– Да нет, что вы, Альфред Иннокентьевич, ребенок прекрасно себя чувствует.

Она уже давным-давно успокоилась Это вы с Анжелой на грани нервного срыва, а с ней все в порядке. Правда? – Соловьев подошел и положил свою ладонь на плечо девочке.

– Да, правда, – спокойно ответила та и улыбнулась полковнику.

Ее улыбка была наивной и искренней.

– Вообще, я хочу искупаться и лечь спать, – она взглянула на отца.

Тот засуетился.

– Анжела, Анжела! Девочку нужно выкупать и уложить спать.

– Вначале я ее накормлю, – голос Жанны был полон заботы. – Сейчас, я уже готовлю ужин.

Девочка побежала на кухню к матери. Соловьев закрыл дверь кабинета.

– Ну вот, Альфред Иннокентьевич, все и закончилось.

– Да, слава Богу. Теперь они мне не страшны.

– Нет, напрасно вы так думаете, – Соловьев хрустнул пальцами и уселся в вертящееся кресло, в котором только что сидела дочь Бортеневского. – Они вас не оставят в покое. Пока у них есть хоть малейший шанс оказывать на вас давление, они вас не оставят.

– Но у них нет теперь никаких козырей.

– Они попытаются вас пугать.

– Это бессмысленно, – гордо вскинув голову, выкрикнул Бортеневский. – Бессмысленно! Я пошлю их к черту.

Лицо банкира, казалось, было преисполнено честности и гордости, преисполнено чувством собственного достоинства. Полковник Соловьев взглянул на банкира немного скептично и усмехнулся.

– А знаете, Альфред Иннокентьевич, с вас можно картины писать. Или снимать фильм о честном неподкупном банкире, который стоит на страже вкладов населения.

– А что, разве это не так? – на сто процентов веруя в свою порядочность, произнес банкир.

– Если вам нравится в это верить, пожалуйста, верьте. Мне нужны наличные деньги, прямо сейчас.

– Но у меня здесь нет такой суммы.

– Вы отдадите мне половину, а вторую переведете на мой счет.

– Хорошо, хорошо, – засуетился Альфред Иннокентьевич, направляясь к дальней стене своего кабинета.

Там был сейф Он размещался за картиной, которая тоже стоила немало. Это был женский портрет кисти Боровиковского. Бортеневский снял картину со стены, поставил на пол и принялся открывать сейф Он вытащил четыре довольно толстых пакета.

Соловьев следил за суетливыми и немного нервными Движениями банкира.

– Здесь сто тысяч, – положив деньги на лакированную столешницу, гордо произнес банкир.

– Сто тысяч, хорошо, – прошептал Соловьев, взяв деньги в руки.

– Можете не пересчитывать: все точно, как в банке.

– Я вам верю, Альфред Иннокентьевич, – улыбнулся Соловьев.

Он и не думал пересчитывать деньги, а только вскрыл Один из конвертов и заглянул внутрь. Там лежали стодолларовые купюры.

– Прекрасно, – констатировал он и, посмотрев по сторонам, увидел на стеллаже небольшую кожаную папку с молнией, – я возьму это.

– Да-да, – согласно закивал головой Бортеневский – Пожалуйста, считайте, она ваша.

Соловьев спрятал деньги в папку, застегнул молнию.

– Ну, Альфред Иннокентьевич, а что мы будем делать с Мартыновым и Богаевским?

Банкир пожал плечами.

– Я думаю… мне уже все равно…

– Но ведь вы же заказывали?

– Да ну их к черту. Они уже не опасны.

– Вы думаете не опасны?

– А вы как думаете, Сергей Васильевич? – насторожился банкир.

– Поживем, увидим Но думаю, что они не оставят вас в покое.

– Черт подери, как все это дорого стоит.

– Я думаю, все это стоит намного дешевле, чем платить им.

– Да-да, это уж без сомнения. Ведь они меня могут разорить.

– Вы мне будете должны, Альфред Иннокентьевич, еще двести тысяч – и один из этих бандитов исчезнет навсегда, а второй будет так напуган, что ему уже будет не до вас.

Бортеневский задумался Его лоб сморщился, а глаза забегали.

– Даже и не знаю, как быть.

– Давайте подождем пару дней и потом решим, – спокойно, как о поездке на дачу, сказал полковник Соловьев, подошел к Бортеневскому и подал руку.

Тот судорожно схватил ее и пожал. Соловьев ощутил, какие холодные и липкие ладони у банкира Его чуть не передернуло от этого скользкого прикосновения.

«Как лягушка», – подумал Соловьев, направляясь к выходу.

Он не стал прощаться с женой Бортеневского. Один из телохранителей услужливо открыл дверь, предварительно выглянув в глазок. И полковник Соловьев покинул квартиру банкира.

Он вышел на улицу, взглянул на часы. Настроение было радостное: он держал в руках деньги, а когда в руках Соловьева были деньги, он всегда чувствовал себя радостным и возбужденным, как от бокала хорошего шампанского.

"Так. Теперь Глеб, – подумал Соловьев, – наверное, он меня уже заждался.

Надо из первых уст узнать все, как было. Надо поговорить с Глебом и сказать ему, что пока надо остановиться и ничего не предпринимать. Выждать хотя бы несколько дней"

Через двадцать минут петляния по московским ночным улицам Соловьев въехал в арбатский переулок, через подворотню загнал машину во двор и затормозил прямо у подъезда. Сунув за пояс пистолет, одернув свою неизменную вельветовую куртку, в которой он любил ходить, когда был не на службе, и спокойно вошел в подъезд пятиэтажного кирпичного дома.

Подойдя к лифту, Соловьев хлопнул себя по лбу: он вспомнил, что Глеб ему не откроет без предварительного звонка по телефону.

– Чертова конспирация, – зло буркнул полковник, вышел на улицу, сел в машину и снял трубку.

Предупредив Глеба, он вернулся в подъезд и поднялся на дребезжащем лифте на пятый этаж. Преодолев один лестничный пролет, Соловьев оказался у нужной двери Она медленно открылась, и Сергей Васильевич вошел в мансарду. В руках у него была кожаная папка банкира Бортеневского В мастерской было полутемно, пахло кофе и коньяком, негромко играла музыка – Как ты, Глеб? – поинтересовался Соловьев.

– Уже все в порядке. Понемногу пришел в себя, – улыбнулся Глеб Сиверов – Ну-ну. Сильно задело?

– Изрядно, – сказал Глеб, вспомнив рану.

– Укол сделал?

– Да, конечно, – Глеб небрежно махнул рукой Соловьев посмотрел на светильник, в котором горела только одна лампочка.

– А чего ты сидишь в потемках?

– Так легче приходить в себя. От яркого света режет в глазах.

Соловьев вспомнил, почему Глеб имел кличку «Слепой» – ему никогда не нравился яркий солнечный свет, зато он как никто другой прекрасно ориентировался в темноте. В темноте он видел так, словно у него на глазах был прибор ночного видения. Соловьев усмехнулся.

– Ты при таком свете, наверное, даже можешь читать?

– Не знаю, не пробовал. Но думаю, смогу.

Глеб поставил на стол еще один широкий стакан и бутылку с коньяком, принес кофейник и две маленькие чашечки.

– Кофе выпьешь? – заглянув в глаза Соловьеву, спросил Глеб.

– И от кофе и от коньяка не откажусь, так как дело почти закончено.

– Почему почти? – Глеб возился с кофейником и говорил, не оборачиваясь к другу.

– Потому почти, что еще не ясно, следует продолжать операцию или нет.

– Ладно, садись, потом расскажешь.

Соловьев опустился в мягкое кресло, в котором только что сидел Глеб, а тот правой здоровой рукой подвинул кресло потяжелее и устроился напротив.

Соловьев наполнил чашки дымящимся кофе и посмотрел на кожаную папку, сиротливо лежащую на краю стола.

Глеб перехватил взгляд.

– Там деньги? – спросил Сиверов.

– А как ты угадал?

– Это несложно, – ответил Глеб, – у тебя всегда блестят глаза, когда в твоих руках деньги, и кажется, что ты вот-вот заплачешь от счастья – Да ну тебя к черту, Глеб, – усмехнулся полковник Соловьев, – но там действительно деньги.

Он взял папку, мягко прошуршала открывающаяся молния, и на стол легли два темно-синих конверта.

– Здесь ровно пятьдесят тысяч, – сказал Соловьев, – Это твой гонорар.

– И кто это так хорошо платит? – улыбнулся Глеб, бросив короткий взгляд на конверт, а затем – на сильно похудевшую кожаную папку.

– Думаю, ты знаешь, кто заплатил.

– Догадываюсь: банкир Бортеневский.

– Да, он, – спокойно подтвердил полковник Соловьев.

– Что ж, я рад.

– А теперь плесни-ка коньяка, – сказал Соловьев. Глеб левой рукой взял бутылку и аккуратно налил, следя, дрожит ли горлышко. Он хотел проверить, хорошо ли работает его рука.

Пальцы слушались, рука сгибалась. Наполнив до половины стаканы, Глеб поставил бутылку на середину стола.

– Что, проверял руку?

Сергей Соловьев посмотрел на окровавленную рубаху, валявшуюся на полу.

– Да, проверял. Не люблю, когда пальцы меня не слушаются.

– Остался доволен?

– Да, – просто ответил Глеб.

Они подняли стаканы и, глухо чокнувшись, пригубили коньяк.

– Я закурю с твоего разрешения? – сказал Соловьев.

– Кури, если хочешь, – Глеб повернулся и коснулся Пальцем левой руки кнопки напольного вентилятора.

Лопасти завертелись и исчезли, будто бы их не было. Легкое приятное жужжание заполнило тишину мансарды.

– А теперь расскажи, как все было. Только с подробностями. Так, чтобы я был в курсе всего.

Глеб пожал плечами.

– Честно говоря, не хочется вспоминать.

– Надо, Глеб, – сказал Соловьев.

– Если надо, то слушай.

Глеб отхлебнул кофе и, посмотрев на конверт с деньгами, сказал:

– Младшего брата Мартынова пришлось убить, но он был не один в квартире.

Там был еще телохранитель.

– Небритый? Его тоже пришлось убить? – спросил Соловьев.

– Да, конечно. Но следов я там не оставил. От Цыгана я узнал, где находится девочка.

– И где она была?

– На его даче. Там пришлось попотеть. Правда, охраняли ее непрофессионалы, но их было много. Шесть человек, я убрал пятерых, шестого они убили сами.

Именно шестой меня и ранил.

– А ты говоришь, непрофессионалы.

– Если бы не девочка, я думаю, все обошлось бы без моей крови. Кстати, как она?

– Да с ней все в порядке. Ее, наверное, уже накормили, вымыли и уложили спать. Она называет тебя дядей Федором и говорит, что все было как в кино.

– Не совсем как в кино. Но, наверное, похоже. Ей виднее.

Глеб допил свой коньяк и взялся за кофе. Соловьев сидел, понуро опустив голову. Глеб ждал, что же скажет его друг. Но тот упорно продолжал молчать.

– Серега, мне не нравится выражение твоего лица. Ты чем-то озабочен?

– Нет, все в порядке. Просто я очень устал.

– Ну, устать и я устал.

– Если все будет хорошо, ты можешь снова уехать куда-нибудь отдыхать. Но необходимо, чтобы несколько дней ты побыл в городе, и чтобы я мог тебя найти.

– Ты думаешь, Мартынов предпримет какие-то действия против Бортеневского?

– Я в этом просто уверен. Тем более, он не настолько глуп, чтобы не понять, что девочку спасала не милиция, а профессионалы, нанятые банкиром. И тем более, что он не простит убийства своего младшего брата.

– Ты, как всегда, рассуждаешь логично. Недаром ты считался хорошим аналитиком.

– Да ладно тебе, Глеб, шутить, – сказал полковник Соловьев, взял бутылку и наполнил свой стакан до половины, – давай еще немного выпьем, расслабимся.

– Я больше не буду. Я уже выпил до твоего прихода, плечо болело.

– Понятно-понятно. Может, тебе стоит показаться врачу?

– В этом нет необходимости. Рану я обработал и думаю, что вскоре она затянется. Кость не задета. Просто повреждена мышца сквозным ранением.

– Как ты считаешь, что подумает питерская милиция, когда увидит, что ты наворотил? – задал вопрос полковник Соловьев.

– А, пусть думают что хотят. Скорее всего они спишут все это на разборки между бандитскими группировками. Ведь Цыган, как я понял, торговал нефтью, скупал антиквариат и тому подобное.

– Было бы хорошо, если бы было так. А вот Мартынов, наверное, догадается.

Соловьев в два глотка допил коньяк, вытряхнул из пачки сигарету и жадно затянулся.

– Как хорошо, – прошептал он, – музыка, ты. Словно не было долгих лет, словно нам с тобой по двадцать… Только не хватает женщин, – ехидно продолжил Соловьев.

– Да, действительно, на первый взгляд ничего не изменилось. Только ты, Серега, стал другим, да и я, наверное, тоже.

Глеб взял чашечку с кофе и сделал маленький глоток.

– Как ты можешь пить такой крепкий кофе? – Соловьев откинулся на спинку кресла и снова затянулся.

– Мне нравится.

– Ты совсем себя не бережешь.

– Ну ты, Сергей, даешь… Сам посылаешь меня черт знает куда, и еще упрекаешь, что я себя не берегу, попивая крепкий кофе.

– Ладно, я пошутил.

– Больше так не шути, – Хорошо, не буду. Ты останешься ночевать здесь? – спросил полковник, не глядя в глаза Глебу.

Тот пожал плечами.

– Наверное, здесь. Уже довольно поздно. К себе домой ехать не хочу, больше, как ты понимаешь, мне ехать некуда.

– Так уж и некуда? – шутливо переспросил Соловьев.

– Вот представь себе, некуда.

– Тогда мне тебя жаль.

– Знаешь, Серега, мне тоже себя жаль. Мужчины молчали, из динамика плыла музыка.

– Как ты можешь слушать эти оперы? По-моему, ты их слушаешь уже в тысячный раз.

– Их можно слушать всю жизнь. Когда звучит Моцарт, не стыдно плакать.

– Но ты же не плачешь? А насколько я понимаю, это как раз Моцарт?

– Да, это Моцарт. И прекрасно, что я его слышу.

– Временами ты меня пугаешь, Глеб. Ты бываешь таким сентиментальным и непонятным, таким загадочным, словно находишься… в трансе.

– Это все музыка, Сергей, музыка. Она виновата.

– Знаешь, я бы еще посидел с тобой… – сказал полковник Соловьев, поднимаясь с кресла.

– Так что тебе мешает, сиди.

– У меня еще есть кое-какие дела, и я должен ими заняться.

– Ну что ж, тогда до встречи, – Глеб тоже поднялся со своего кресла.

Полковник Соловьев погасил сигарету в мраморной пепельнице, посмотрел на Глеба. В его взгляде было что-то странное, и от этого взгляда сердце Глеба сжалось так, словно на него было нацелено два ствола…

Дверь закрылась. Глеб стоял, прислушиваясь к шуму опускающегося лифта.

«Что-то не так. Но что? Что? Почему он так на меня посмотрел?»

Глеб сел в кресло, налил в стакан коньяк и взглянул на то место, где еще минуту назад сидел Соловьев. Глебу казалось, что Соловьев все еще перед ним, он видел его глаза, губы, его пальцы.

«Что-то не так. Но что? Что?»

Глеб сделал один глоток, второй. Потом поднялся, отодвинул книжный стеллаж, открыл дверь в свою тайную комнату с компьютером, вскрыл тайник с оружием, спрятал туда «кольт» с глушителем и «ТТ», вытащил из сумки наручники, нож и тоже спрятал. Затем закрыл крышку, защелкнул замки, навел порядок и вернулся в мастерскую.

* * *

Ирина Быстрицкая лежала на кровати и читала книгу. Перевернув страницу, она тяжело вздохнула. Ирина заставляла себя не думать о Федоре Молчанове, но все мысли постоянно возвращались к мужчине, который был ей очень дорог. С Федором она была согласна связать свою жизнь.

"Почему он не звонит? – уже в который раз думала она. – Ведь он же обещал, что позвонит мне утром. А если он что-то обещал, то обязательно выполнял…

Прежде. А может быть, с ним что-нибудь случилось? Странный он человек.

Удивительный. И сколько я ни пытаюсь узнать, кто же он, понять его, мне это не удается. Он как бы ускользает от моего взгляда. Не поддается разгадке, уходит.

Но то, что он необычный человек, это понятно. Дважды приходил ко мне с оружием.

На его теле есть раны…"

Вспомнив о ранах, женщина сладко и в то же время болезненно вздрогнула, ее рука легла на грудь.

– Почему ты не звонишь? Почему ты сейчас где-то далеко? А может быть, где-нибудь совсем рядом? И кто ты? Кто? Я хочу знать, – шептала она.

Ирина натянула простыню до подбородка, поежилась, сжалась, свернулась клубочком и стала похожа на маленькую девочку. Стала похожа на свою дочь.

Та тоже, когда засыпала, всегда сворачивалась клубочком, подсовывала ладошку под щеку и только после того, как Ирина рассказывала ей сказку, засыпала.

С дочки ее мысли вновь перебросились на Федора. Ей хотелось, чтобы сильные мужские руки ласкали ее тело, прикасались к груди, к бедрам, к мочкам ушей, чтобы волосы путались в пальцах, перебирающих пряди. Чтобы влажные сильные губы мужчины прикасались к ее губам.

Ирина от этих мыслей выпрямилась, словно разжалась пружина. Она быстро поднялась и, шлепая босыми ногами по паркету, пошла в кухню, открыла холодильник, достала запотевшую бутыль минеральной воды, налила в бокал и жадно выпила, затем взяла сигарету и, сидя одна в темной кухне, закурила.

Она смотрела на тлеющий огонек, и по ее щекам бежали слезы. Она боялась потерять Федора, боялась, что он не позвонит, не приедет больше. И она останется одна, одна навсегда. «Но почему, почему он забывает обо мне?»

Зазвонил телефон. Ирина вздрогнула, цилиндрик пепла упал на пол. Она потянулась к аппарату.

– Слушаю вас, – негромко сказала.

– Здравствуй, Ирина, – странно, словно очень издалека, прозвучал знакомый, волнующий голос.

Ирина сильнее прижала трубку к уху.

– Это ты? – выдохнула она в микрофон.

– Да, это я. Извини, утром позвонить не смог, набежали дела, которые необходимо было срочно решить.

– Боже, как я волновалась.

– Ты уже спала? Я тебя разбудил? – спросил Федор.

– Нет, я не спала.

– А что ты делала, если не секрет?

– Думала о тебе, – призналась женщина.

– Это здорово, когда кто-то обо мне думает, – сказал Федор.

– Где ты? Откуда звонишь?

– Я в Москве, звоню из автомата.

– Приезжай, я жду тебя. Я очень жду тебя.

– Правда, ждешь?

– Да. Я не могу уснуть, – прошептала женщина.

– Тогда приеду. Пошли гудки.

Слезы катились из глаз Ирины. Она держала трубку, из которой неслись далекие гудки. Ей казалось, что это гудки парохода, который отходит от причала и уплывает в безбрежный океан…

Она накинула на плечи шелковый халат, посмотрела на себя в зеркало.

– Ну и чудовище, – сказала сама себе женщина и тут же счастливо улыбнулась.

Ее глаза сияли, грудь напряглась, соски отвердели, словно к ним прикоснулись сильные мужские пальцы.

– Скорее приезжай, скорее!

Она умылась и принялась молоть кофе. Запах свежесмолотого кофе наполнил гостиную. Этот запах был уютным, домашним и в то же время возбуждающим, терпким.

«Ну скорее же, приезжай!»

Ирина глянула на часы. Стрелка сползла к половине второго. За окнами проносились запоздалые редкие машины. Она включила магнитофон. Зазвучала негромкая мягкая музыка. Ирина неторопливо, как бы в такт, начала накрывать на стол. Появилась бутылка вина и фрукты… Потом Ирина взялась за бутерброды. Она аккуратно резала хлеб, намазывала маслом, сверху укладывала ломтики рыбы и веточки зелени.

А Глеб на своих «жигулях» цвета мокрого асфальта мчался по ночной Москве, летел навстречу мигающим желтым светофорам. На его губах играла улыбка.

Сегодня, наверное, с ним случилось что-то невероятное – виной ли тому было ранение, тревожные мысли о Соловьеве или внезапно появившееся страстное желание тепла и счастья, – но он, всегда такой осторожный, не взял с собой оружия и сейчас не видел, что за ним мчится черный «опель», в котором сидят двое. В кармане его куртки лежал синий конверт с деньгами и документы на имя Молчанова Федора Анатольевича.

– Ну он и гонит, – сказал крепко сбитый водитель.

– Смотри, не отставай.

– Да, несется, как на свадьбу. Интересно, с кем он разговаривал по телефону.

– А может, с нашим шефом?

– Может быть, – сказал крепко сбитый парень, – но шеф велел следить за ним. А ты знаешь, кто это? Парень пожал плечами.

– Я знаю, что это Молчанов. И знаю, что мы должны сделать все, чтобы он нас не заметил. Поэтому следуй за ним, но аккуратно.

За ВДНХ «жигули» Глеба Сиверова свернули в Берингов проезд, затем – к дому Ирины. И только въезжая во двор, Глеб вспомнил о предосторожности. Он обернулся и взглянул на улицу.

Одинокий черный «опель» промчался по ней.

«Наверное, показалось», – подумал Глеб.

Но он еще долго не подъезжал к дому, не въезжал во двор.

А черный «опель» свернул в переулок и остановился.

– Как ты думаешь, он нас засек? – спросил водитель своего напарника.

– Черт его знает! Может быть, и нет.

– А может, и засек.

– Если засек – это плохо.

– И без тебя знаю, что плохо. Слушай, ты сиди в машине, а я выйду и вернусь пешком.

Глеб повернул ключ в замке зажигания, когда по улице, пьяно пошатываясь, прошел крепко сбитый парень. Но и сейчас Глеб ничего не заподозрил.

А парень запомнил дом, к которому проехала «восьмерка» цвета мокрого асфальта, по светящимся окнам догадался, что скорее всего Федор Молчанов направился в квартиру на третьем этаже. Еще минут через пять он вернулся во двор, увидел машину, за которой они с напарником следили.

А напарник, лейтенант ФСБ, сидел за рулем и дремал.

– Ты что, уснул?

Тот вздрогнул и потряс головой.

– Ну тебя к дьяволу. Напугал. Где он?

Крепкосбитый забрался в машину, взял трубку радиотелефона, набрал номер и, услышав в трубке голос полковника Соловьева, доложил:

– Объект, за которым мы следим, зашел в дом, квартира на третьем этаже.

Соловьев довольно ухмыльнулся:

– Продолжайте следить, – и отключил телефон. – Ай да Глеб, ай да сукин сын! А говорил, что нет женщины. Но по ночам к мужчинам не ездят.

Соловьев был доволен сегодняшним днем, доволен тем, как идут дела. Деньги, привезенные им от Бортеневского, уже лежали в сейфе, там же лежал и пистолет.

Ирина Быстрицкая окончила сервировать стол и, нажав на клавишу, включила микроволновую печь. В это время прозвенел звонок. Она бросилась к двери.

На мгновение замерла в прихожей и взглянула на свое отражение. На лице сияла счастливая улыбка. Она даже не спросила, кто там, а сразу открыла дверь.

Глеб смущенно улыбнулся и, переступив порог, обнял Ирину. Их губы встретились.

– Ты почему никогда не спрашиваешь, кто за дверью? Почему никогда не смотришь в глазок?

– Но я же знаю, что это ты, – радостно прошептала Ирина, обнимая Глеба за шею.

– Погоди, – сказал мужчина, отстранив ее, – больше никогда так не делай.

Обещай мне, что, подойдя к двери в любое время, ты будешь спрашивать, кто там, и смотреть в глазок.

– Хорошо, хорошо, буду. Как ты? Что с тобой? Где ты пропадал?

– По-моему, я отсутствовал не очень длительный срок, – улыбнулся Глеб.

Но Ирина по лицу догадалась, что что-то не так Она посмотрела на Глеба проницательным взглядом.

– Не обманывай меня, я же вижу, что что-то случилось.

– Ничего страшного.

– Нет, ты скажи, что произошло.

– Потом, дорогая, потом, – ответил Глеб и, стянув с плеч куртку, направился в ванную комнату.

Пока он мыл руки, Ирина зажгла свечу на круглом столе и погасила свет.

Глеб вышел и ахнул.

– Как красиво! А ты, Ирина, просто прекрасна.

– Да ладно тебе обманывать. Ты свалился как снег на голову. Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?

– Конечно, знаю, – грустно улыбнулся Глеб.

– Твое счастье, что мне завтра не надо на работу.

– А почему? – спросил мужчина, подходя к столу и беря в руки бутылку красного вина.

– Потому, что я закончила работу и сегодня встречалась с заказчиком.

– Да ты просто молодец, отличница.

– Знаешь, Федор, он пригласил меня в ресторан.

– И ты, конечно, отказалась?

– Да, – твердо сказала Ирина и улыбнулась.

– Тогда ты вдвойне молодец, – он обнял Ирину.

– Я очень скучала без тебя, Федор. И волновалась, – запрокинув голову, прошептала Ирина и закрыла глаза.

Глеб обнял ее за плечи и поцеловал в губы. Тело женщины напряглось и вмиг обмякло в руках мужчины.

– Знаешь, я, кажется, уже не могу жить без тебя, – сказала Ирина и принялась расстегивать пуговицы на рубашке мужчины.

– Погоди, осторожно, – прошептал он, когда рубашка упала на пол.

– Ой, что это? – воскликнула Ирина и отпрянула.

Глава 9

Этой же ночью вор в законе Мартынов Петр Петрович по кличке Седой получил сообщение из Питера, что его родной брат Сергей Мартынов по кличке Цыган убит в своей квартире на Фонтанке. Эта новость повергла Седого в ужас и привела в бешенство. Он метался по своему загородному дому, потрясал сжатыми кулаками, стучал по столу, грязно ругался и кричал:

– Всех, всех уничтожу! Суки! Подлые суки! Убили брата! Я не пожалею никаких денег, узнаю, кто это сделал. И тогда тот умрет страшной смертью, страшной!

Но эта новость была еще полбеды. Буквально через час, Когда Седой уже немного успокоился, раздался очередной звонок, и тоже из Питера. Один из дружков Седого, его подельник по питерскому делу, по кличке Крапленый сообщил, что люди Седого и Дьякона зверски убиты, а дочка банкира Бортеневского исчезла Седой просто неистовствовал. Он даже забыл об осторожности. Он выкрикивал фамилии, называл имена, проклинал тех, с кем был связан и кого он подозревал в этих убийствах.

– Я вырежу им языки! Выпущу кишки! Я выжгу на их спинах и задницах каленым железом кресты и звезды! Они будут мучиться так, как не мучатся в аду!

Седой разорвал пижаму на своей волосатой, украшенной татуировками груди.

– Всех уничтожу, всех до последнего! Никто не уйдет от расплаты! Что, они не понимали, с кем связались? Они затронули меня, самого Седого. Я подниму на ноги всех, но я найду тех, кто это сделал.

Он тут же среди ночи позвонил своему другу Богаевскому и прокричал в трубку:

– Иосиф, ты что, сука, спишь? И не знаешь, что произошло?

После непродолжительной паузы в трубке раздался раздраженный голос Богаевского Иосифа Самсоновича:

– Ты чего орешь, Седой? Поднял меня среди ночи. Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?

– Да плевать я хотел на время! Плевать мне на все!

– Объясни толком, что произошло?

– Они убили Цыгана. Понимаешь, убили моего брата! Они перестреляли твоих и моих людей и украли девчонку, дочку Бортеневского.

– О дьявол! – прорычал в трубку Богаевский и тут же заговорил абсолютно другим голосом. – Слушай, успокойся. Самое главное – спокойствие и равновесие.

Я сейчас еду к тебе. Через минут сорок буду у тебя, и тогда разберемся. Ничего не предпринимай, никуда не звони, а то сгоряча наломаешь дров, и потом не расхлебаем.

– Да куда уж дальше, Дьякон? И так все хуже некуда. Седой после разговора с Богаевским позвонил еще двум своим приятелем, известным на весь бывший Советский Союз бандитам и приказал им немедленно приехать к нему держать совет. Седому, конечно же, отказать никто не мог.

Он метался по своему огромному дому. Но постепенно успокаивался. Его движения становились все более уверенными и осторожными. И когда к дому подъехал черный «мерседес» в сопровождении двух черных «волг», Седой уже оправился от первого потрясения. Он выглядел спокойно и уверенно. Он снял разорванную пижаму, надел шелковую рубаху с коротким рукавом. Золотая цепь с крестом, украшенным бриллиантом, сверкала на его волосатой груди. Он сидел, понуро опустив голову, за большим старинным столом в гостиной.

Богаевский, щуплый мужчина с глубоко посаженными глазами на худощавом лице, семенящей походкой подошел к Седому, положил ему руку на плечо.

– Держись, брат, держись. Мы этим сукам продажным еще покажем! Я понимаю – Цыгана не вернуть, но теперь придется действовать осторожно, максимально осторожно и осмотрительно. Кто тебе позвонил из Питера?

– Крапленый.

– А разве он был в курсе?

– Да, он знал.

– Так говоришь, знал? – каким-то дребезжащим голосом уточнил Дьякон.

– Он знал только о девочке, но чья она дочь, Крапленому было не известно.

– И он не мог узнать?

– От кого? Кто ему скажет? – зло пробурчал Седой и приказал одному из своих помощников:

– Принеси сюда водку и закуску.

На столе появилась литровая запотевшая бутылка водки и всяческая снедь.

Седой наполнил рюмки, и они с Богаевским выпили, не чокаясь.

– Будь они все прокляты, суки продажные! – сказал Седой, отламывая маленький кусочек хлеба.

Затем он взял массивную вилку и легко изогнул ее, чуть не завязав в узел своими мощными руками.

– Ненавижу! Ненавижу продажных шакалов!

– Послушай, Петр, – Богаевский подвинул свой стул поближе к Мартынову и, махнув рукой, приказал всем выйти из комнаты.

Этого его движения хватило, чтобы все бандиты исчезли за дверью.

– Я думаю, что все далеко не так, – сказал Богаевский и заглянул в глаза Седому. – Я думаю, что это действовали люди Бортеневского.

– Но ведь мы же его предупредили, что если он обратится куда-нибудь за помощью, его девочка будет мертвой.

– Видишь, Петр, мы ошибались в Бортеневском. Он оказался не робкого десятка, и на наши предупреждения отреагировал по-своему.

– Да сука он последняя! Я уничтожу его! Уничтожу, не пожалею денег! И он будет трупом – Не горячись. Здесь все надо хорошо обдумать, взвесить, обсудить. На даче было трое твоих людей и пятеро моих. У меня в Питере есть один знакомый мент…

Я ему хорошо плачу, и утром мы будем иметь информацию по этому делу. Нам расскажут все.

– Да что толку! Цыгана уже не вернешь, а он был у меня один. Я для него ничего не жалел.

– Ладно, ладно, – сказал Дьякон, – ты сейчас об этом не думай. Давай лучше выпьем.

И они вновь наполнили рюмки, молча выпили. Седой даже не притрагивался к еде. А вот Богаевский взял ломтик осетрины, вилкой свернул его в трубочку и принялся жевать, расхаживая по огромной гостиной. Он ходил сутулясь, сгорбившись, опустив голову. Его длинные седые волосы, за которые он и получил кличку Дьякон, лежали на плечах.

– Мне кажется, все не так просто, – скрипучим голосом бурчал Дьякон. – Мне кажется, здесь что-то не так. Понимаешь, Петр, концы не сходятся с концами.

– Послушай, сколько мы потеряем, если Бортеневский откажется с нами сотрудничать? Сколько? – вставая из-за стола, с грохотом отодвигая стул, воскликнул Седой.

– Мы теряем много. С его банка мы могли бы получать почти треть того, что имеем. Треть – это много, – сказал Дьякон и, подойдя к столу, наполнил рюмку, – Ты понимаешь, что это очень большие деньги, а даже за маленькую часть этой суммы можно нанять таких профессионалов, что они уберут, не моргнув глазом, и тебя, и меня, и всю нашу родню.

– Но слушай, Дьякон, что ты городишь? Кто эти профессионалы? Мы с тобой знаем почти всех.

– Ты знаешь всех медвежатников, я знаю всех торговцев бриллиантами, но ни ты, ни я не знаем киллеров, не знаем специалистов, которые работают на разведку.

– Да ну, окстись. Дьякон! Что ты такое городишь? Какая разведка будет заниматься Цыганом? Какая разведка будет стрелять?

– Это я так, к слову. Седой. Но скорее всего действовал профессионал.

Седой устало опустился "а свой стул и, опершись локтями о край стола, принялся яростно тереть волосатыми кулаками глаза.

– Знаешь, что я думаю… – проскрипел Дьякон. – Только ты не горячись, не кричи, а выслушай меня.

– Да ладно, говори. К чему эти предисловия?

– Так вот. Был убит Цыган, твой брат. А то, что девочка находится на его даче, знал только он. Его, как я понимаю, убили первым и убили только после того, как узнали о девочке.

– Что ты хочешь сказать? – отняв ладони от лица, сверкнул глазами Седой.

– Ничего. Я всего лишь рассуждаю.

– Осторожнее рассуждай, Дьякон. Я не верю в то, что ты хочешь сказать. Не мог Цыган меня сдать, не мог.

– Он сдал не тебя, он спасал свою жизнь.

– Этого не могло быть! Цыган не тот человек. Ты же его хорошо знаешь, Иосиф.

– Но как они узнали о даче?

– А черт их знает! – выкрикнул Седой и грохнул кулаком по столу.

Посуда задребезжала, бутылка повалилась на пол, но Богаевский успел ее подхватить.

– Успокойся, не нервничай. Будь таким, как всегда, и мы разберемся.

– Да что тут разбираться, Иосиф? Надо кончать с этим банкиром.

– Если бы это было так просто, – Богаевский задумчиво подошел к окну и, осторожно отодвинув тяжелую штору, выглянул на улицу.

Во дворе стояли его люди и курили. Они о чем-то переговаривались.

Богаевский смотрел на красные точечки огоньков в их руках.

– Послушай, – сказал он Седому, подошел и положил ему на плечо свою худую руку, украшенную массивными золотыми часами и двумя перстнями с бриллиантами, – я сейчас позвоню своему менту, и мы все узнаем. Вернее, завтра все узнаем.

– Ладно, звони. Валяй, – сказал Седой, наливая в рюмку водку.

Богаевский взял телефон, быстро набрал номер. Долго никто не снимал трубку. Седой, повернув голову, смотрел на Дьякона. Но лицо того было сосредоточенным, глубоко посаженные глаза – полуприкрытыми.

«Ну и страшен же ты! Как покойник», – почему-то подумал Седой и опрокинул рюмку водки себе в рот.

– Алло, алло, – проскрипел Богаевский.

– Да, это я.

– Конечно, ты уж извини, что так поздно. Но знаешь, мне сейчас не до приличий. Там у вас, на Фонтанке, погиб вчера один человек, Мартынов Сергей Петрович, по кличке Цыган.

– Знаешь? Ну и что ты думаешь обо всем этом?

– Еще ничего не думаешь? Так вот, это будет дорого стоить, если ты хорошо подумаешь. Завтра я позвоню часов в одиннадцать-двенадцать. В общем, я должен знать об этом убийстве все, что знают милиция и розыск. Ты понял?

– Да, хорошо. И еще… не вешай трубку. На даче Мартынова произошла какая-то бойня. Там куча трупов.

– Откуда мне это известно? – проскрипел Дьякон. – Известно от верных людей.

– Ах, этим занимается ФСК или ФСБ? Да мне плевать, кто этим занимается! Я хочу завтра знать все о том, что там произошло. Вернее, это будет уже не завтра, это будет сегодня.

– Да, уж постарайся. И, как поется в песне «мы за ценой не постоим».

Разговаривая по телефону, Богаевский тер свой перстень о бедро, смотрел на сверкание прозрачного камня, и в его глазах вспыхивали колючие злые звездочки.

Наконец он положил трубку. Седой тяжело повертел головой и прохрипел:

– Кто он, этот мент поганый? Кто?

– Полковник, вот кто.

– Всегда ты якшался с начальством и ментами, Дьяк.

– Заткнись, Седой. Ты тоже не лыком шит. К полудню нам с тобой уже все станет известно, и тогда мы сможем начать действовать. А сейчас я могу дать тебе один совет…

– Надеюсь, бесплатно? – пошутил Седой.

– Если ты такой богатый, так заплати, – пошутил в ответ Дьякон.

Но его шутка была какая-то беззлобная. Он произнес это абсолютно равнодушно, своим мертвым, будто искусственным голосом.

– Я бы тебе посоветовал усилить охрану, не высовываться, не появляться на людях, сидеть дома.

– Да ты что, Дьякон, уже совсем с ума сошел? Тебе что, уже повсюду мерещатся менты?

– Нет, Седой, я думаю, здесь все куда страшнее. Зачем Бортеневскому отдавать нам с тобой третью часть дохода, когда он имеет возможность за одну десятую или двадцатую часть этих денег нанять таких убийц, что они достанут нас с тобой из-под земли и укокошат. Ты только вспомни, сколько наших постреляли в этом году и сколько банкиров пристрелили? И учти, ни одно из этих дел не раскрыто.

– Да знаю я, что ты меня пугаешь? Но и сидеть, ничего не делая, я не буду.

– Мне кажется, что сейчас нам следует думать и действовать осторожно – так, как если бы ты шел на сейф, который не знаешь, как открыть.

– Да ты что, Дьякон, совсем отъехал? Я никогда не ходил брать те сейфы, которые не знал, как открыть.

– Вот я тебе об этом и говорю. Вначале надо узнать, как сейф открывается, потом действовать. Мы же думали, что откроем легко – припугнем, пригрозим, возьмем в заложники девочку, и дело будет сделано, бумаги будут подписаны. А ты видишь, как повернулось?

– Вижу, – сказал Седой.

– Значит, брат, не все мы с тобой продумали, и не открылся этот сейф с первого раза.

Той же ночью Седой позвонил в Питер Крапленому и попросил заняться похоронами брата. А Богаевский отправил в Питер своих людей, чтобы те разнюхали все о загадочной стрельбе на даче и о похищении девочки.

Глеб и Ирина Быстрицкая проснулись в десять часов утра. Ирина заставила Глеба лежать в постели, а сама направилась готовить завтрак. Она включила музыку, приняла душ, привела себя в порядок, и через полчаса они с Глебом уже сидели за столом в гостиной и завтракали.

– Какие у тебя планы на сегодня? – спросила женщина. Глеб пожал плечами.

– Может, съездим за город, погуляем по лесу?

– Думаю, это можно сделать.

– Я уже так давно не была в лесу.

– Я тоже, – сказал Глеб и тут же вспомнил, как он шел по сосновому лесу, обходя и осматривая дачу Цыгана. Выражение его лица мгновенно стало жестким.

– О чем ты думаешь? – спросила женщина.

– Да так… об одной прогулке по лесу, – признался Глеб.

– Расскажи мне.

– Не стоит, – взял в руки чашку чая Глеб.

– Расскажи, расскажи, – просила Ирина, придвигаясь к нему поближе и стараясь заглянуть в глаза.

– Ирина, мне не хочется, не настаивай.

– Но я тебя прошу…

– Это что, допрос? – иронично усмехнулся Глеб.

– Если хочешь – то да. И с пристрастием.

– А с пристрастием – это как?

– Ну, это значит, что я от тебя не отстану, пока не узнаю все.

– Все не узнает никто и никогда. Все не известно никому. Хотя, каждый думает, что он знает все.

– Не философствуй, на заговаривай мне зубы. Лучше расскажи о прогулке по лесу, – настаивала Ирина, все ближе и ближе подвигаясь к Глебу и кладя ладонь ему на колено.

Глеб поежился.

– Наверное, Ирина, из тебя получился бы неплохой следователь, причем очень красивый. Мужчины с удовольствием рассказывали бы тебе все свои тайны, поверяли бы тебе свои секреты. Но не приставай ко мне, не пытай, не мучь. Я ничего не скажу.

– Скажешь, скажешь, – воскликнула Ирина и обхватила Глеба за шею.

Она это сделала так быстро и ловко, что Глеб даже не успел опомниться.

– А теперь говори.

– Не так давно я был в лесу.

– Говори дальше.

– Это было не очень приятное путешествие.

– Ты был один? – женщина заглянула в глаза мужчине.

– Да, я был один, – не отводя глаз, признался Глеб.

– Это уже лучше. Что ты делал в лесу?

– Я гулял, собирал грибы.

– Врешь. Я вижу по глазам. Когда ты меня обманываешь, у тебя сужаются зрачки.

– Это полная ерунда. Зрачки сужаются не потому, что я вру, а потому, что ты придвигаешься или отодвигаешься от меня. И зрачок реагирует на количество света. Он то сужается, то расширяется.

– Какой ты умный, даже неприятно. Хотела тебя уличить, даже признак нашла, а ты все так легко опроверг.

Глеб расхохотался. Он усадил Ирину на колени, обнял, прижал к себе.

– Давай об этом не будем. Это не очень приятный разговор.

И тут Ирина, уже в который раз за эту ночь и утро, вспомнила о тугой повязке на его плече.

– Ты не хочешь вспоминать из-за этого? – она легко, подушечками пальцев коснулась плеча Глеба.

– И из-за этого тоже.

– Ладно, не рассказывай, – сказала женщина, – я вижу, тебе это неприятно.

– Да, удовольствия это мне не доставляет никакого.

– Давай тогда в лес не пойдем. Давай съездим к моей маме, тем более, она очень обрадуется, увидев тебя, Федор.

Глеб задумался. Он принялся помешивать крепко заваренный чай в тонкой, почти прозрачной чашке. Ложечка звякала, а он смотрел, как закручивается темно-янтарная жидкость. Затем отряхнул ложечку и положил ее на блюдце.

– Ты ничем не расстроен, Федор? – спросила Ирина, заглядывая ему в глаза.

– Нет, я ничем не расстроен. Хотя мне все надоело.

– Что все? – напряглась женщина – Это не относится к тебе, дорогая, – сказал Глеб и поцеловал Ирину в шею.

– Я сам надоел себе – Как это, Федор?

– Это долго объяснять и, может быть, когда-нибудь я тебе обо всем расскажу.

– А почему ты не хочешь рассказать мне об этом прямо сейчас? У нас много свободного времени, я тебя выслушаю.

– В другой раз, Ирина. Ладно?

Он смотрел на женщину каким-то настолько грустным и беззащитным взглядом, что сердце Ирины сжалось. Она провела ладонью по волосам Глеба, она погладила его так, как женщина может гладить только своего любимого ребенка. И Глеб в этот момент вспомнил руки своей матери.

Она умерла рано, когда ему было семь лет. Но он помнил прикосновение ее пальцев так отчетливо, словно это было вчера, словно это было час назад. Он помнил, что от рук матери исходил едва различимый запах цветочного Мыла и табака. Его мать до самого последнего дня курила «Беломор». Она пережила блокаду в Ленинграде, и Глеб помнил, как трепетно она относилась к хлебу. И он подумал, что, скорее всего, мать назвала его Глебом из-за хлеба Его сердце дрогнуло. Ему показалось, что пальцы матери вновь и вновь прикасаются к нему.

«Боже, если бы она меня сейчас увидела! – подумал мужчина. – Она никогда бы не узнала, что перед ней ее родной сын».

И Глеб прижал ладони Ирины к своему лицу, уткнулся в них так, как когда-то в детстве в тяжелые минуты своей жизни прятал лицо в ладони матери, Ирина почувствовала, что на душе мужчины творится что-то неладное.

– Что с тобой? – она попыталась отвести свои ладони, но Глеб крепко прижимал их к лицу.

Затем он отпустил руки. Ирина отняла свои ладони и увидела, что по щекам Глеба текут слезы.

– Господи, что с тобой? Прости меня, прости… Я не хотела… Извини, я больше не буду ни о чем у тебя спрашивать. Глупая женщина… Понимаешь, я очень любопытна и еще к тому же ужасно ревнива. Ты, наверное, не знаешь об этом. Я обычно скрываю это свое чувство, но я очень ревнива.

– Для ревности нет оснований, – мягко и задумчиво произнес Глеб. – Абсолютно никаких оснований, поверь мне, Ирина, я честен перед тобой.

Женщина нежно сжала виски Глеба своими теплыми ладонями и так же нежно поцеловала его во влажные глаза. Душа Глеба сжалась, он взял Ирину на руки, прижал к себе и легко, словно бы она ничего не весила, закружил по гостиной, а затем спокойно понес в спальню, положил на постель и принялся одну за другой расстегивать перламутровые пуговицы ее шелкового халата. Ирина лежала, закрыв глаза, касаясь кончиками пальцев лица Глеба.

Придя утром на работу, полковник Соловьев быстро просмотрел бумаги, лежащие на его рабочем столе, затем запросил сводку по Питеру. Он получил документы незамедлительно. Из всего перечня преступлений и правонарушений его интересовало только два. О них была довольно скупая информация: шесть трупов на даче под Питером и два трупа в квартире на Фонтанке. Один из убитых в квартире – рецидивист по кличке Цыган, второй – его охранник по фамилии Иванов, шестьдесят второго года рождения, бывший десантник из Афгана.

Соловьев долго курил, затем связался с Питером. Он попросил более подробную информацию по этим двум убийствам. То, что он услышал, его не удивило. Как ему объяснил майор, занимающийся убийствами на Фонтанке, это была одна из версий, вполне устраивающая уголовный розыск: кто-то свел счеты с Цыганом, похитил из сейфа деньги, застрелил его охранника и застрелил самого Цыгана. А вот по событиям на даче сообщили следующее: там скорее всего действовал один или двое профессионалов. Но мотивы убийства были непонятными.

Полковник Соловьев остался вполне доволен услышанным. Он попросил, чтобы его держали в курсе, и если появится какая-нибудь новая информация, чтобы обязательно тотчас сообщили ему. Питерские коллеги пообещали полковнику Соловьеву держать его в курсе.

«Что ж, Глеб Сиверов, как всегда, работает безупречно. Придраться, даже если бы и хотелось, не к чему. Ни единого свидетеля! Никто даже Не видел, как он входил или выходил, никто не знает о дочери Бортеневского, которая была на даче. А это самое главное. Потому что если выйдут на Бортеневского, то выйдут и на него, на полковника Соловьева».

И в этот момент Соловьеву пришла в голову странная мысль – было бы неплохо, если бы Бортеневского убили, если бы и он исчез.

* * *

Ровно в полдень черный «мерседес» Богаевского Иосифа Самсоновича остановился у железных ворот загородного дома Седого. Металлические створки ворот разъехались, черный «мерседес» вкатил во двор.

Седой сам вышел на крыльцо, чтобы встретить Дьякона.

– Ну? – едва взглянув на своего приятеля, спросил Седой. – Что узнал, с чем приехал?

– Погоди, Петр, все по порядку.

Они вошли в гостиную, закрылись, сели в мягкие кожаные кресла друг против друга. Богаевский вытащил из кармана золотой портсигар, достал из него сигарету, закурил.

– Так вот слушай, что сказал мой мент.

Седой подался вперед и положил голову на жилистые узловатые руки.

– Говори, не тяни.

– Они считают, что на Фонтанке произошли разборки. Кто-то грохнул твоего брата и его охранника, забрал из сейфа деньги. Но никаких отпечатков нет.

– Как нет? – насторожился Седой.

– Вообще никаких отпечатков посторонних нет.

– Хорошо, говори дальше.

– А вот на даче всех перестрелял один или два профессионала. Действовали очень быстро и умело. Думаю, что никто из наших сделать этого не смог бы. Тем более, как я знаю, на Цыгана никто бы не полез из наших. Долгов у него никаких не было, он никому ничего не торчал. Да и все знают, кто стоит за Цыганом. А по-моему, никто ни с тобой, ни со мной связываться не станет. Так что, я думаю, скорее всего Бортеневский нанял каких-то профессионалов, не известных нам. Я уверен, что это не милиция, потому что они об этом знали бы.

– Слушай, а твой мент не водит нас за нос?

– Я ему слишком много плачу, чтобы он вешал лапшу на уши. Да и к тому же у меня на него есть кое-какие бумаги. И стоит мне их засветить, как его тут же посадят.

– Ты, Иосиф, как всегда молодец. Так кто, ты думаешь, это все устроил?

– Я думаю, Бортеневский. Мне кажется, мы пережали с его дочкой.

– Я же тебе говорил, Дьяк, не стоило связываться с ребенком, не стоило ее брать!

– Говорил, говорил, – махнул рукой Дьяк. – Ну и что из того, что ты говорил?

– А то, что мой брат мертв, и наших людей перестреляли, как уток.

– Цыгана жалко, а остальных… – с досадой махнул рукой, сверкнув перстнями, Дьякон, – Завтра едем в Питер хоронить Цыгана, – сказал Седой, и эти его слова прозвучали, как приказ.

– Знаешь, что я думаю, Петр?

– Ну? – буркнул сквозь зубы Седой.

– Хорошо бы нам перекупить этих людей.

– Кого ты имеешь в виду?

– Этих профессионалов. И пусть они работают на нас.

– А ты уверен, что они согласятся?

– Всех можно купить. Кто не продается за большие деньги, тот продается за очень большие. А тот, кто не продается и за очень большие, – того можно купить за очень-очень большие.

– А ты не думаешь, Дьяк, что с такими людьми опасно связываться?

– Если будешь исправно платить, то абсолютно никакой опасности. Они работают только за деньги. Они отстреливают всех, за кого хорошо платят.

– А ты не думал, что они в один прекрасный момент могут пристрелить и нас с тобой? И им, может быть, уже заплачено? – сказал Седой.

– Петр, я сам тебе вчера об этом говорил. Ты, наверное, забыл.

– Да помню я. Но знаешь, я, Иосиф, уже никого не боюсь.

– Послушай, а может, свалить отсюда? – Куда?

– Может, уехать в Израиль? Может, уехать в Австрию, во Францию – куда хочешь? И там нас никто не достанет, – покрутил перед лицом Седого пальцем с отполированным ногтем Дьяк.

– Я никого не боюсь. Я рассчитаюсь с этим Бортеневским. Может, я и не доберусь до его людей, но до него доберусь точно.

– Погоди, все это еще надо узнать. И не пори горячку, не ломай дров.

– Да что ты меня все время осаживаешь, Иосиф?

– Я тебя пытаюсь удержать от опрометчивых шагов. Мы же с тобой партнеры, у нас с тобой одно дело.

– Ну да, это так.

Седой поднялся и тяжело, как-то по-медвежьи, вразвалку прошелся по гостиной, держа по старой зековской привычке руки за спиной и покачиваясь из стороны в сторону.

Богаевский следил глазами за своим приятелем, и ему казалось, что они сидят сейчас не в гостиной в загородном доме, а находятся в тюремном дворе. И медвежатник Седой мерит внутренний дворик тюрьмы шагами: туда двенадцать шагов, назад. А он, Дьякон, сидит на корточках, прижавшись спиной к шершавой бетонной стене, и смотрит на однообразные движения заключенного.

– Слушай, сядь. Мне кажется, что мы с тобой не у тебя в доме, а в тюрьме.

– Да брось ты, – расцепив пальцы мускулистых рук, буркнул Седой. – Пока не в тюрьме, и думаю, мы там уже не окажемся.

– Не зарекайся.

– Я не зарекаюсь. И знаешь, почему мы там не окажемся?

Дьякон приподнял голову, тряхнув своими длинными пепельными волосами.

– Ну? – сказал он.

– Нас пристрелят, возможно, раньше, чем посадят.

– Не каркай! – вскочил со своего места щуплый и сутулый Дьяк. – Ты вечно каркаешь, кличешь беду на нашу голову.

– Я не каркаю, я рассуждаю. Если они смогли убить восемь человек, то на этом не остановятся.

– А зачем им ты или я? Дочку Бортеневский забрал, наехать на него мы не можем и, как говорят, дело закрыто.

– Можем наехать, – сказал Седой, – мы пристрелим его. Я заплачу свои деньги. А если не хватит, то я возьму у тебя.

– Тише, тише, успокойся, – попытался урезонить Седого Дьяк.

Но тот уже принял решение. Он ходил по гостиной, сжимая и разжимая пальцы, ходил широкими ровными шагами, весь собранный в комок, готовый к действиям.

– Он труп, я тебе это обещаю. Только надо нанять таких же профессионалов, как нанял он. Я хочу, чтобы мертвыми были он, его жена и его дочка.

Богаевский сцепил пальцы, украшенные перстнями, хрустнул суставами, затем поднялся и тоже заходил, заложив руки за спину. Опять гостиная напоминала дворик тюрьмы, а они – двух заключенных, обдумывающих план побега.

– Как ты думаешь, сколько это будет стоить? – спросил Седой, не останавливаясь.

– По максимуму тысяч двести пятьдесят – триста.

– Ты найдешь такого человека? – задал следующий вопрос Седой.

– Можно попробовать.

– Но потом надо будет сделать так, чтобы и этот человек исчез.

– Да, я понимаю, – сказал Дьякон.

Он остановился, сбросив свой шикарный пиджак, остался в белой рубашке и галстуке, на котором сверкала заколка с маленьким бриллиантом. Он расслабил галстук, сосредоточенно размышляя.

Глава 10

Прошла неделя. Мартынов и Богаевский вернулись из Питера в Москву. Младший брат медвежатника Седого Цыган был похоронен с большими почестями на одном из лучших кладбищ. Гроб был итальянский, на похоронах играл лучший оркестр, на могиле воздвигли большущий мраморный крест, на котором были высечены такие слова: «Невинно убиенному рабу Божьему… от брата и друзей». Стояли даты.

Могила тонула в пышных венках из живых цветов. На похороны, затем на поминки в ресторан собрались чуть ли не все знаменитости воровского мира. По количеству шикарных автомобилей и охранников можно было подумать, что в загородном ресторане отмечают день рождения или свадьбу кого-нибудь из членов правительства.

Вся территория была оцеплена охранниками с рациями в руках, никто из посторонних в банкетный зал не был допущен. Звучало много добрых слов в адрес Седого и его покойного брата.

Полковник Соловьев был осведомлен обо всем, что происходит в Питере. А вот банкир Бортеневский нервничал. Ведь ему вновь дважды позвонили и предупредили, что он уже не жилец на этом свете и что как бы он ни пытался скрыться, его достанут даже из-под земли, достанут и убьют. Но не просто убьют выстрелом в голову или ножом в сердце, его будут убивать медленно. Его заставят мучиться, и мучения будут бесконечно долгими.

Бортеневский связался с Соловьевым. Они встретились в кабинете его банка, и бледный, с дрожащими губами Бортеневский принялся пересказывать суть разговоров с бандитами.

– Сергей Васильевич, дорогой, поймите, – стуча золотым наконечником авторучки по дубовой крышке стола, говорил банкир, – я вне себя. Если быть честным и откровенным, а иначе я и не могу себя вести, то признаюсь: я боюсь. И не столько боюсь за свою жизнь, как за жизнь жены и дочери.

Соловьев все это внимательно выслушал, покуривая сигарету и стряхивая пепел в старинную мраморную пепельницу в серебряной оправе. Немного помолчал, затем потер виски ладонями.

– Знаете, что я вам скажу, Альфред Иннокентьевич, – им больше ничего не остается, как вас пугать. Правда, я думаю, что угрозы бандитов далеко не пустые.

– Так что, Сергей Васильевич, вы считаете, они действительно могут расправиться со мной и с моей семьей?

– Вполне могут. Но не думаю, что так быстро.

– Что значит – «так быстро»? Сколько времени у меня есть, чтобы скрыться?

– Мне кажется, вы, Альфред Иннокентьевич, думаете не в том направлении.

– Как это не в том? Моей жизни угрожают.

– Да, угрожают. Ведь им ничего уже не осталось. Вы не пошли с ними на сделку, ваш банк остался чистым, им он не подчиняется.

– Да-да, я все это понимаю, – быстро заговорил Бортеневский, – но все же, как это ни странно, мне хочется жить.

– Но убегать вам не стоит, – спокойно сказал Соловьев, глядя на серую горку пепла на дне мраморной пепельницы. Горка пепла была похожа на могильный холмик.

Бортеневский проследил за взглядом Соловьева и посмотрел на дно пепельницы.

– Я не могу спокойно уснуть, у меня полный дом охраны, я боюсь выходить из офиса, боюсь подходить к машине.

– Я рассуждаю несколько иначе, Альфред Иннокентьевич, – вновь так же спокойно, покачиваясь в глубоком кожаном кресле, заговорил полковник Соловьев, – вы им интересны как партнер, а не как враг. И поэтому, думаю, они вновь постараются заполучить ваш банк. Насколько я понимаю, их прибыль от соглашения с вами была бы огромна.

– Да-да, но я ведь не пошел на это! И убит брат этого бандита, убиты еще какие-то люди. Мне кажется, Сергей Васильевич, ваши сотрудники перестарались.

– Нет, там не было другого выхода, и они действовали, исходя из обстоятельств.

Соловьев вспомнил все то, о чем ему рассказал Глеб Сиверов, и его немного передернуло. Действительно, слишком уж много трупов. Но самое главное – деньги они заработали, и доля Соловьева уже лежала на его счету в банке.

– Я хочу опять вернуться к тому же разговору, – вдруг сказал Бортеневский, вышел из-за стола, обошел его и остановился напротив Соловьева.

Он приблизил свое бледное лицо к лицу Соловьева и заговорил почти шепотом.

– Мне кажется, их надо убить Другого-то выхода нет? Не так ли, Сергей Васильевич? Мне кажется, что и вы думаете аналогично.

– Да, в ваших рассуждениях есть определенная логика, – пожал плечами Соловьев. – Но я же вам говорил, это будет стоить очень дорого. Убрать Мартынова и Богаевского не так уж просто. Кроме того, это вызовет переполох в преступном мире. Они начнут вычислять, начнут искать концы, и, я думаю, тогда вам точно несдобровать.

– Так что же делать? Сидеть и ждать, когда они доберутся до меня и до моей семьи? – срываясь на визг, выкрикнул Бортеневский. Его руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались.

– Не волнуйтесь, я все улажу. И скорее всего, убрать надо будет не двоих, а одного – либо Мартынова, либо Богаевского.

– Я нахожусь в какой-то западне. И куда ни бросишься – петля на моей шее затягивается туже и туже, – в сердцах промолвил банкир.

Затем он сел в кресло, извлек из кармана безукоризненно чистый белоснежный носовой платок и принялся вытирать лицо, которое покрыла испарина.

– Самое главное сейчас – не сделать опрометчивого шага, – сказал полковник Соловьев.

– Так что вы мне посоветуете? – задал вопрос Бортеневский.

– Быть предельно осторожным – вот мой совет. А со всем остальным я разберусь.

Мартынов и Богаевский сидели в загородном доме. Перед Богаевским лежали бумаги. Он просматривал абсолютно безо всякого интереса колонки цифр, фамилии, даты – вот и все, что было на этих бумагах, написанных от руки синими чернилами.

Мартынов сидел, положив голову на руки, и следил за Богаевским.

– Петр, я хочу тебе сообщить одну пренеприятную вещь.

– Я вижу, у тебя есть что мне сказать. Как-то глазки твои бегают, – немного охрипшим голосом проговорил Седой.

– Так вот послушай меня. В ФСБ есть генерал…

– Там много генералов, – сказал Седой.

– Конечно, много. Но там есть один генерал, которому я в свое время оказал крупную услугу.

– Кому ты их только не оказывал! – заметил Петр Петрович Мартынов.

– Да, я много кому оказывал всевозможные услуги, и кое-кто об этом не забывает. Кто забывает, с теми я расстаюсь навсегда.

– Ну ладно, не тяни, говори дело, – напрягся Мартынов и отодвинул от Седого листки с цифрами.

– Так вот, этот генерал по жизни мне как бы очень сильно обязан. Я с ним встретился после того, как мы вернулись из Питера. Я ему рассказал всю нашу историю.

– Ты что, с ума сошел?

– Да нет, погоди, дослушай до конца, потом будешь ругаться.

– Ну, я же слушаю, – Седой принялся барабанить костяшками пальцев по крышке стола.

– И генерал, очень уж он услужливый и сердобольный человек, внял моим словам и занялся нашим с тобой делом.

– Так занялся или ты уже кое-что знаешь?

– Ты догадливый. Кое-что мне уже известно, и сейчас ты об этом услышишь.

– Погоди, я хочу выпить.

Седой поднялся, взял с полки бутылку коньяка и два стакана.

– Я пить не буду, – Сказал Богаевский, – даже не предлагай.

– Ну, понемножку, Иосиф, совсем по чуть-чуть, на один палец, – и Мартынов показал Богаевскому свой палец.

– Если палец твой, то мне наполовину.

Плеснув на дно стакана коньяк, Мартынов подвинул стакан к Богаевскому, а себе налил до половины.

– Так вот. Генерал сообщил мне, конечно, это стоило мне определенную копейку, ну да дело не в этом…

– Только не говори сумму, мне все равно, – прорычал Седой, – сколько ни скажешь, столько и заплатим.

– Я уже заплатил, – Богаевский качнулся в кресле и откинул со лба свои длинные седые волосы. – Генерал мне сказал, что скорее всего занимался этим делом полковник Соловьев Сергей Васильевич, человек очень умный и осторожный.

Долгое время работал за границей. Генерал дал мне адрес Соловьева.

– А если твой генерал вешает нам лапшу на уши? – засомневался Седой.

– А ему нет смысла, – спокойно отреагировал на замечание Богаевский.

– Ну ты, Дьякон, и голова! – восхищенно хмыкнул Мартынов.

– Я навел кое-какие справки об этом полковнике. И ты знаешь, на фотографиях, сделанных на презентации у Бортеневского, есть и его портрет.

– Это что, тогда, когда мы взорвали его «мерседес»?

– Да, именно тогда. Бортеневский принимал Соловьева, и принимал не как какого-то обыкновенного полковника. Тот почти целый вечер просидел с его красавицей женой. Это тоже есть на фотографии, так что, скорее всего, генерал не соврал.

– Ты считаешь, что это Соловьев, мать его так, убил Цыгана и перестрелял наших людей?

– Вот этого я не говорил, – пожал плечами Богаевский – и говорить не собираюсь. Но, как сообщили из Питера – а за деньги, как ты понимаешь, могут сообщить все, что угодно, даже самые большие секреты…

– Большие секреты за большие деньги, – заметил Мартынов и оскалил свои крепкие зубы.

– А очень большие – за еще большие деньги, – неприятно хихикнул Богаевский. – Так вот что мне стало известно: и на Фонтанке, и за городом, на даче, действовал один человек. Представляешь, один?

– Ты хочешь сказать, что это был полковник Соловьев или как там его?… – подался вперед Седой.

– Да погоди, Петр, не суетись. Я проверил: в тот день полковник был на совещании в городе, а также он заезжал на квартиру к Бортеневскому. Наши-то следили за домом банкира.

– Тогда какого черта ты мне все это рассказываешь? – вскочил из-за стола и одним глотком допил свой коньяк Седой.

– Знаешь, что я тебе хочу сказать, Седой, – Богаевский тоже поднялся с кресла и прошелся по огромной гостиной, мягко ступая по темно-красному персидскому ковру, устилавшему всю гостиную, – ты же сам, Седой, не убиваешь?

Зачем убивать полковнику? У него, как и у нас с тобой, есть люди, среди них есть спецы. Кому-нибудь из своих спецов он и поручил это дело. Вернее, даже не поручил, а отдал приказание. И приказание было выполнено.

– Суки! – выкрикнул Мартынов, отодвигая бутылку и стакан. – Суки! Будь они все прокляты! Как я их ненавижу!

– Не горячись, Петр, дослушай дальше. И на Фонтанке, и на даче стреляли из одного и того же пистолета – из американского армейского «кольта». На пистолете был глушитель. И стрелок был очень хороший.

– Так ты думаешь, – принялся рассуждать Мартынов, – что Бортеневский, чтобы обезопасить себя, связался с ФСБ, и они пришли на помощь? Мы же его предупреждали, чтобы он не обращался к ментам.

– Я думаю, Петр, что он к ним и не обращался. Скорее всего, это была частная просьба, приватное поручение. Естественно, за большие деньги. Ведь Бортеневский не идиот и считать умеет получше нас с тобой. Чтобы сэкономить миллионы, лучше заплатить пару тысяч баксов и все уладить.

– Да, Дьякон, голова твоя варит. Ты излагаешь все очень красиво и очень похоже на правду.

– Может, оно все было и не так. Но то, что я тебе рассказал, – очень похоже на дело. И я думаю, что тот, кто выполнял приказ полковника, даже и не знал, кого и за что он убивает. Просто пострелял – и все.

– Как это «все»? Он убил моего брата. У меня кроме Цыгана никого не было – ни жены, ни детей, только он.

– Что я могу сказать? – пожал плечами Богаевский, подходя к столу. – Что было, то было. Цыгана уже не вернешь, а думать надо о нашем завтрашнем дне. Ты же не собираешься отойти от дел? – цепко взглянул в лицо Мартынову Богаевский.

– Нет, не собираюсь, – потряс массивной головой и скрежетнул зубами Седой.

– Вот и я думаю. А чтобы дело наше вертелось, Бортеневского надо уломать на сотрудничество. А потом убрать.

– Нет, его надо убрать сразу! – стукнул огромным кулаком по столу Седой.

– Да погоди ты, Петр, не горячись. Спешка нужна при ловле блох, а тут вертятся деньги, и немалые. И мы с тобой должны их заполучить. А если не получим, то, значит, мы упустим очень выгодный шанс приумножить свои капиталы.

– Слушай, Иосиф, я заплачу деньги, я отдам все деньги, которые у меня есть, но Бортеневского, полковника и этих его специалистов не будет на свете.

Богаевский закрыл лицо ладонями. Массивный перстень зловеще сверкнул.

– Не горячись, не горячись, Петр, – прошептал Богаевский и сквозь пальцы взглянул на Мартынова.

Тот наливал в стакан коньяк.

– Для начала нужно узнать, кто убил Цыгана – кто конкретно выполнял приказ. А затем, я думаю, этого мужика, или, как ты говоришь, специалиста, надо перекупить, нанять. И он спокойно уложит полковника, а затем Бортеневского. А вот теперь ты можешь налить и мне, – сказал Богаевский и подтолкнул свой стакан к бутылке.

Седой плеснул коньяка и, задумавшись, прошелся по гостиной.

– Хорошо, хорошо, Иосиф, убить этих сук мы можем всегда.

– Вот теперь ты мне нравишься, – сказал Иосиф Самсонович Богаевский, вставая с кресла и подходя к Мартынову. – Ну, давай выпьем за все хорошее, чтобы не было решеток на окнах и чтобы мы с тобой были хозяевами в жизни.

– Да-да, – промямлил Мартынов, чокнулся и залпом выпил свой коньяк.

А Богаевский долго расхаживал, смакуя ароматный напиток…

Глеб Сиверов договорился, что заедет за Ириной часов в восемь вечера, и они отправятся куда-нибудь поужинать.

И вот в четыре часа дня Ирина была уже свободна. Она приводила себя в порядок, стоя перед большим зеркалом. Она достала из шкафа дюжину платьев и взялась их примерять. Но все они ей не очень нравились. Ей хотелось выглядеть особенно привлекательно.

Наконец она остановила свой выбор на коротком бархатном платьице гранатового цвета. Платьице действительно было очень коротко, и Ирина, надев его, даже немного смутилась – слишком много оставалось открытым. Но затем она почему-то решила: пусть будет так, как есть. Она надела черные бусы с крупными камнями и черные браслеты. Черные туфли на высоких каблуках дополнили ее облик.

Ровно в восемь в дверь позвонили. Ирина взглянула в глазок и увидела своего возлюбленного. Глеб улыбался. Его лицо было спокойным и немного меланхоличным. Глаза закрывали очки с чуть затемненными стеклами. Очки были в тонкой оправе и делали мужчину похожим на иностранного ученого Ирина улыбнулась и открыла дверь.

Глеб переступил порог.

– Ну, ты готова? – сказал он, целуя холеную руку Ирины.

– Еще немного, одну минуту.

Она привела в порядок волосы, сняла с вешалки длинный белый плащ. Глеб помог ей одеться, и они покинули квартиру.

– Я тебя таким еще никогда не видела, – выйдя на улицу, сказала Ирина.

– Каким «таким»? – ухмыльнулся Глеб.

– Ну, очень уж ты какой-то представительный. Ты похож, по меньшей мере, на директора заграничной фирмы.

– Иногда хочется снять куртку, снять ботинки, джинсы, майку и хоть на некоторое время сделаться нормальным человеком.

– Ты и в своей куртке всегда выглядишь респектабельным, – заметила женщина.

– Ты мне льстишь, – улыбнулся Глеб.

Они шли по улице. Ирина принялась рассказывать о том, как безумствуют «новые русские», какие проекты загородных домов они заказывают.

– Представляешь, – говорила она, – у меня сейчас такой интересный клиент, что я иногда едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться.

– Ну и чем же он так интересен?

– Во-первых, он очень толстый, хотя мне, в общем, толстые мужчины нравятся, но этот уж чрезмерно толстый. Он торгует то ли лесом, то ли трубами, в общем, торгует. И вид у него соответственный. Он похож на купца.

– Говоришь, на купца? – хмыкнул Глеб, бросив быстрый взгляд на свои часы.

– Ну да, на купца. В архитектуре он абсолютно ничего не смыслит. Я ему показываю один проект, второй, третий, десятый, а он смотрит на чертежи, на рисунки, и по его лицу видно, что он ничего не смыслит. Тогда я ему говорю: знаете, уважаемый, вы женаты? Он смущается и отвечает, что да. А вслед за этим я ему предлагаю приехать с женой, ведь она будет жить в доме.

– Ну и что, они приехали?

– Да, приехали. И представляешь, его жене лет двадцать. Длиннющие ноги, огромные глаза, высокая грудь, тонкая шея. Вся в золоте и бриллиантах… И когда я вновь принялась показывать эскизы проектов, на ее лице было такое выражение, словно я ей показываю чертежи космической ракеты – совершенно ничего не понимает. А потом они наперебой стали рассказывать, какие дома у их друзей.

– Но в конце концов, Ирина, ты их удовлетворила?

– Слово какое ты придумал, – заулыбалась женщина, – я попросила, чтобы они перечислили все то, что желают иметь в своем доме.

– Вот это любопытно. Что же желает торговец лесом, трубами и прокатом иметь в своем загородном доме?

– Ну, во-первых, подземный гараж, во-вторых, восемь башенок, в-третьих, бильярдную, в-четвертых, бассейн. Гараж при этом обязательно должен быть подземный, а бассейн должен быть в доме.

– Ничего странного я в этом не вижу, – Глеб взглянул на Ирину и с удовольствием отметил, что его спутница прекрасна, а к тому же довольно умна.

– Я взялась им объяснять, – продолжила Ирина, – что незачем строить гараж под землей. А они мне отвечают: «Так строят на Западе». Тогда я сказала, что на Западе строят подземные гаражи в доме потому, что там маленькие участки, а у них – целый гектар. Гараж можно строить отдельно. У них было такое выражение лица, словно бы я им открыла Америку. А я им говорю: неужели вам будет приятно, если под вашей спальней будет тарахтеть машина? А они говорят: «Знаете, Ирина Владимировна, у нас такие хорошие автомобили, что они не тарахтят». И это меня рассмешило. Ну, в общем-то, все наши «новые русские» абсолютно не знают, чего хотят. Главное – чтобы побольше, главное, чтобы так, как на Западе или уж такое что-нибудь придумают, хоть стой, хоть падай. Один какой-то торговец продуктами очень хотел построить дом, похожий на дворянскую усадьбу. Представляешь, Федор, – с колоннами, с парадным входом, с арками и прочей подобной чепухой. А когда я ему говорю, зачем вам колонны, знаешь, что мне он ответил?

– Интересно, – Глеб прижал локоть Ирины к себе.

– Он сказал, что его предки были дворянами. А участок у него такой маленький, что там не только усадьбу не построишь, а нормальный двухэтажный дом тяжело вместить.

– Твои проблемы мне ясны.

– Но самое главное, – сказала Ирина, – что если они чего-нибудь уж очень захотят, то не отступают ни перед чем. Достают любые стройматериалы, любую сантехнику, любую краску – все что угодно. А затем проходит год или два, они начинают понимать, что это совсем не то, что им хотелось, и продают свои дома таким же безумцам, которые успели разбогатеть, а себе строят новые.

– Ирина, – Глеб остановился, – а почему ты себе не купишь новую большую квартиру?

Ирина пожала плечами, а потом немного виновато улыбнулась.

– Федор, нам с дочкой достаточно и этой. Тем более что дочка живет со мной только в выходные.

Глеб все понял. Ирина тонко намекнула, что если бы они жили вместе, тогда можно было бы говорить всерьез о большой квартире.

Они подошли к остановке такси.

– Куда, господа? – спросил молодой таксист.

– К «Праге», – ответил Глеб.

Таксист согласно кивнул. Он даже не стал называть цену, по виду пассажиров догадавшись, что эти торговаться не станут, а заплатят как следует.

– Я заказал место, – шепнул Глеб Ирине, – так что не волнуйся, очередь стоять не придется.

– А я и не думала волноваться, – счастливо улыбнулась Ирина.

Глеб сжал ее пальцы.

– Мне с тобой хорошо и спокойно, – прошептал он, наклонясь к ее виску.

– И мне хорошо, – шепотом ответила Ирина. Рассчитавшись с таксистом, Глеб заглянул в окошко.

– Ты не мог бы приехать ровно в двадцать три ноль-ноль ко входу?

– Пожалуй, смогу, – сказал таксист.

– Тогда ровно в двадцать три ты должен стоять на этом же месте.

– Понял, начальник, – сказал таксист, запуская двигатель.

«Везет же людям», – подумал таксист, провожая взглядом эту красивую пару.

Швейцар услужливо открыл дверь, даже не спрашивая; заказан ли столик. Это было понятно и так, ведь мужчина был похож на иностранца, да и женщина была ему под стать.

Играл оркестр, публика веселилась. Журчал фонтан, официанты разносили вина и закуски. Глеб с Ириной сидели за угловым столиком вдвоем и смотрели в глаза друг другу.

Женщина улыбнулась.

– Федор…

– Да, – полуулыбкой ответил Глеб.

– Ты знаешь обо мне все. Может, я слишком болтлива, а может, я тебе просто доверяю. А вот мне о тебе ничего не известно. Я даже не знаю толком, чем ты занимаешься.

Глеб сжал пальцы Ирины.

– Давай не будем об этом разговаривать, а лучше потанцуем.

Оркестр заиграл блюз, на сцене появилась певица, и ее мягкий, волнующий голос поплыл по залу.

– Нет, погоди, дорогой, – Ирина легонько освободила свои пальцы. – Ты появляешься и исчезаешь, держишь меня в постоянном напряжении. Но знаешь, что самое страшное?

– Что?

– Я даже не знаю, где тебя искать, если с тобой что-нибудь случится.

– Я сообщу тебе, если со мной произойдет что-то из ряда вон…

– По-моему, с тобой все время происходит что-то из ряда вон, – с горькой усмешкой сказала женщина. – Эти твои раны…

– Не надо об этом, – остановил ее Глеб и вновь положил ладонь на ее пальцы. – Что ты хочешь знать обо мне? Что?

– Я хочу знать, чем ты занимаешься, где живешь, о чем думаешь, как собираешься жить дальше?

– Во всяком случае, ничем плохим я не занимаюсь. Возможно, Глеб рассказал бы что-нибудь о себе, но в этот момент к их столику подошел официант и, чуть виновато взглянув на Глеба, произнес:

– Прошу меня извинить, но просили передать вот это, – он положил на стол букет ярко-красных роз.

Ирина чуть смущенно взглянула на официанта. Тот в ответ пожал плечами.

– Меня всего лишь попросили передать цветы женщине, – ответил официант на взгляд Глеба.

– Ну что ж, спасибо, – сказал Глеб. Ирина смущенно улыбнулась.

– Наверное, я о тебе знаю далеко не все, – сказал Глеб, беря за тонкую ножку высокий бокал с шампанским.

– Может быть, может быть… – ответила Ирина и улыбка застыла на ее губах.

Ей, как и всякой женщине, были приятны знаки внимания, но на этот раз она не знала, кто преподнес этот букет. Вскоре объявился и виновник. К столику Глеба и Ирины подошел очень толстый мужчина. Его глаза масляно блестели.

– Прошу прощения, – нагло и в то же время чуть робко сказал он. – Ирина Владимировна, простите мою дерзость, но, увидев вас, я не мог удержаться, чтобы не сделать что-нибудь приятное.

Ирина засмеялась. Глеб догадался, что сейчас перед ним как раз один из тех заказчиков, с которыми работает Ирина.

– Мы с друзьями здесь отдыхаем. Моя жена от вас просто в восторге – Спасибо. Передайте ей привет, – Ирина напряженно пыталась вспомнить имя торговца лесом.

Наконец вспомнила:

– Валерий Федорович, это Федор Анатольевич.

Глеб безо всякого удовольствия пожал потную толстую ладонь торговца лесом.

– Я еще раз приношу свои извинения. Позвольте сделать жест от нашего столика вашему, – на этот раз торговец лесом посмотрел на Глеба.

Тот улыбнулся. Торговец лесом поманил пальцем официанта и, глядя тому в переносицу, приказал:

– На этот столик бутылку самого лучшего шампанского. И сию минуту.

Затем Валерий Федорович по-медвежьи раскланялся и, чуть пошатываясь, направился к противоположной стене, где за тремя сдвинутыми столами пировала мужская компания. Все собравшиеся были мужчинами крупными, если не сказать, толстыми. Все они были примерно одного возраста – чуть за тридцать.

– Ну вот, теперь ты видел, какие у меня заказчики? Надеюсь, понял, что я тебя не обманула, рассказывая о своей работе?

– Так какой же ты будешь строить ему гараж?

– Строить я не буду, Федор, я спроектирую. И спроектирую такой, какой он пожелает. Если хочет подземный – сделаю подземный Захочет на другом конце участка – сделаю на другом. Мне все равно.

На столе появилась бутылка дорогого французского шампанского.

– Я не люблю французское шампанское, – сказал Глеб.

– А я обожаю.

– Тогда пей его сама, – чуть игриво сказал Глеб.

– Вот и буду. Всю бутылку выпью одна. А потом мы поедем ко мне.

– А не будет много? – улыбнулся Глеб.

– Не будет, – сказала Ирина и подмигнула.

И Глеб в который раз за этот вечер отметил, что Ирина изумительно красива.

Он видел это и по тому, какие взгляды бросали на его спутницу мужчины.

Действительно, за этот вечер Ирина выпила бутылку шампанского. Они вдоволь натанцевались, у Ирины было прекрасное настроение. Она без умолку, со всевозможными шутками рассказывала Глебу о своей работе, о том, с какими интересными людьми ей приходится сталкиваться. Глеб почти не говорил, лишь изредка задавал вопросы и опять же убеждался, что его избранница не только красива, но и умна.

Ровно в двадцать три часа Глеб и Ирина покинули ресторан. Черная «волга» с молоденьким таксистом стояла на месте. Глеб открыл дверь, помог Ирине сесть.

– Вечер прошел хорошо? – поинтересовался таксист.

– Изумительно! Это один из лучших вечеров в моей жизни, – шелестя огромным букетом роз, сказала Ирина.

– Тогда я рад за вас.

Такси помчало по городу. Ирина прижималась к Глебу, заглядывала ему в глаза, сжимала пальцы, нежно теребила ладонь. Ей хотелось как можно скорее попасть домой.

Глеб и на этот раз не обратил внимания на то, что за ними, хоть и в отдалении, следовала машина. Когда такси въехало во двор, черная служебная «волга» с двумя сотрудниками ФСБ проехала чуть дальше и свернула за угол.

Глеб и Ирина поднялись в квартиру. Едва защелкнулся замок, как Ирина сбросила туфли на высоких каблуках, швырнула в угол плащ и буквально повисла на шее Глеба, жадно и страстно целуя его в губы.

– Наконец-то… наконец-то мы одни, – шептала она. Глеб приподнял Ирину и ответил поцелуем на поцелуй. Вдруг зазвонил телефон.

– К черту! К черту все звонки! – сказала женщина и стянула с Глеба пиджак, сорвала галстук и, путаясь, принялась торопливо расстегивать пуговицы рубашки.

А Глеб вытащил заколки, и черные вьющиеся волосы рассыпались по плечам Ирины. Глеб подхватил женщину на руки, легко, словно та ничего не весила, и понес в спальню.

А телефон продолжал исступленно звонить.

– К черту! К черту! – шептала Ирина, ища своими губами губы Глеба.

– Я выключу, он меня раздражает, – сказал Глеб.

– Нет, я выключу, – сказала Ирина, легко вскочила, выбежала в большую комнату и выдернула штекер из розетки.

В квартире наступила тишина.

– Я включу музыку.

– Да-да, включи, – сказал Глеб, снимая брюки и забираясь под махровую простыню.

Зазвучала музыка. Она заполнила спальню. Казалось, огромная тахта качается на высоких волнах, как надувной матрас. Ирина то приближалась к Глебу, то отстранялась от него. Мужчина и женщина сливались в одно целое, их руки и ноги сплетались, тела прижимались. Слышались стоны, вздохи. А музыка звучала, укачивая счастливых любовников, вознося их к вершинам блаженства.

Наконец, Ирина вздрогнула, прикусила губы, страстно вздохнула и откинулась на подушки. Глеб открыл глаза и увидел черные волосы, рассыпанные на белой ткани подушки, увидел цепочку с маленьким изящным крестиком.

Ирина открыла глаза.

– Я хочу, чтобы ты всегда был со мной. Всегда-всегда! Мне надоело, что ты уходишь, исчезаешь, мне надоело тебя ждать. Надоело всего бояться, – Ирина прикоснулась к повязке на левом плече Глеба. – Тебе больно? – спросила она.

– Нет, рана уже затянулась. На мне все заживает очень быстро.

– Я не хочу, чтобы у тебя на теле появлялись новые раны. Я люблю тебя, – сказала она, прикасаясь пальцами к губам Глеба. – И можешь ничего не говорить, ничего не объяснять. Я все равно буду любить тебя…

Глава 11

Сергей Соловьев проснулся на удивление рано. Обычно он вставал ровно в семь, а сейчас на часах было только шесть. Он и сам не мог понять, почему проснулся в столь ранний час. Вроде бы вчера не пил, никакой очень срочной работы у него не было. Несколько минут Соловьев лежал, глядя в потолок. Он смотрел на пятно солнечного света, на искорки хрустальной люстры. Затем резко сбросил одеяло и по-армейски вскочил с кровати. Несколько раз присел, чтобы размять ноги, наклонился, подпрыгнул и только потом вышел из спальни.

– Удивительно! Слишком рано я проснулся, – сам себе сказал полковник Соловьев, стоя посреди гостиной, уже прекрасно понимая, что больше спать не будет.

Он чувствовал себя достаточно бодрым и отдохнувшим.

– Небольшая зарядка мне не повредит, – сказал Соловьев и, бросившись на ковер, начал отжиматься.

Когда он досчитал до пятидесяти, то поднялся и принялся махать ногами. Он быстро вспотел и только после этого направился в ванную комнату. Там он позволил себе постоять дольше обычного под упругими холодными струями душа.

Затем растерся большим махровым полотенцем, намылил щеки и тщательно выбрился.

Крем, хорошая туалетная вода – и Соловьев почувствовал себя совершенно бодрым.

Голова работала ясно.

Приготовил яичницу с ветчиной, обильно полил ее темно-красным импортным кетчупом, сварил себе кофе. Но вначале выпил чашку чая с лимоном. Съев яичницу, Соловьев закурил и стал пить кофе. Первая утренняя сигарета всегда была самой приятной и сладкой.

Он всегда с утра прикидывал план на предстоящий день. Сейчас он знал, что ему необходимо связаться с Глебом, необходимо решить одну-единственную проблему – когда и где Глеб уберет вора в законе Мартынова Петра Петровича по кличке Седой или его партнера и приятеля Богаевского Иосифа Самсоновича по кличке Дьякон или Монах. Лучше всего, как понимал Соловьев, операцию провести за городом. Но ведь эти двое могут приехать в Москву, где у них были квартиры, могут вообще куда-нибудь вдруг уехать.

– Хотя нет, – сказал сам себе Соловьев, – эти люди не из тех, кто оставляет уже начатое дело. Они попытаются продолжать терроризировать банкира Бортеневского. Они же желают заполучить и банк Бортеневского, а это очень большие доходы.

Это означало и другое – еще один из крупных московских банков будет находиться под контролем бандитов. Соловьев уже много лет был специалистом по организованной преступности и боролся с бандитами всеми разрешенными и даже запрещенными средствами. Он ненавидел преступников, ненавидел воров в законе с их странным кодексом чести, ненавидел рэкетиров, ненавидел мошенников и аферистов. Хотя, как профессионал, не мог не восхищаться их довольно хитроумными и находчивыми действиями. Временами бандиты придумывали такие ходы, что даже он, человек в борьбе с организованной преступностью многоопытный, восхищался. К тому же Соловьев прекрасно понимал, что власть пока еще слишком слаба, чтобы нанести сокрушительный удар вооруженной преступности, что структуры власти коррумпированы, подкуплены, что бандиты щедро платят им за нужную информацию, за помощь в улаживании своих грязных дел.

Соловьев даже знал, кто из его коллег в ФСБ получает деньги от бандитов, но прижать на сегодняшний день своих коллег он не мог – слишком уж все аккуратно было сделано. Оставалось одно – отстреливать бандитов по одному. Хотя Соловьев и говорил Глебу Сиверову, что о его существовании не знает никто, это была не правда. О существовании Глеба знали еще два генерала. Но они знали о Сиверове только одно – что у Соловьева есть человек по кличке Слепой и что за проделанную работу они иногда вынуждены платить тому деньги. Больше о Глебе никто ничего не знал.

В бумагах ФСБ Глеб Сиверов проходил по кличке Слепой. Он был засекречен и выйти на него мог только сам Соловьев, никто другой, только Соловьев.

Соловьев жадно затягивался, щурил глаза, смотрел в окно. Город уже проснулся, внизу, на дорожке, появились любители утреннего бега.

«Ну что ж, надо обязательно связаться с Глебом. Я позвоню ему с работы», – решил полковник Соловьев и составил грязную посуду в сверкающую никелированную мойку.

Вернувшись в спальню, быстро начал одеваться. Он все делал по-военному быстро.

Войдя в кабинет, он извлек из сейфа свой пистолет, сунул его сзади за ремень брюк и позвоночником почувствовал холодную сталь оружия. Затем надел куртку, набрал телефонный номер, поставил квартиру на сигнализацию и с тонкой кожаной папкой в руках спустился по лестнице вниз, а затем вышел во двор.

Его «волга» стояла чуть поодаль от подъезда. Соловьев подошел к машине, внимательно осмотрел ее и только затем открыл дверь. Еще пару минут он сидел в кабине, не включая двигатель, хотя ключ уже находился в замке зажигания. «Ну что ж, надо ехать».

Он запустил двигатель и медленно выехал. На первом же перекрестке он вздрогнул. Ему показались подозрительными белые «жигули», которые остановились метрах в десяти за его «волгой». Дождавшись, когда светофор вспыхнет желтым, Соловьев рванул с места. Белые «жигули», в кабине которых сидели двое, поехали за ним.

«Может, мне кажется? – подумал полковник Соловьев. – Да нет, вроде бы следят. Но интересно, кто же это может быть?»

На перекрестке Соловьев резко свернул, решив проверить, действительно ли за ним следят. Белые «жигули», проехав чуть вперед, тоже резко свернули влево.

– Вот это да! – воскликнул полковник. – Такого я никак не ожидал.

Интересно, свои следят или чужие?

В общем-то, Соловьев не очень боялся слежки. Он знал, что иногда следят свои. Кто-то из верхних эшелонов вдруг решает: а почему бы не проверить полковника такого-то? И дает поручение. И люди из параллельной службы начинают следить, даже прослушивают разговоры. Хотя в том, что его телефон не прослушивается, Соловьев был убежден. Периодически, раз в неделю, он проверял его.

Сейчас белые «жигули» следовали за ним.

«А если это бандиты? Как они вышли на меня? – задал себе вопрос полковник Соловьев. – Как?»

Ответа у него пока не было. Его мозг работал быстро и четко. После того, как были убиты Цыган и его охранник, были убиты бандиты на даче под Питером, бандиты, скорее всего, поняли, что так с ними расправиться могут только профессионалы. «Но тогда как они вышли на меня?»

И тут Соловьев сделал еще один резкий поворот, пытаясь отделаться от навязчивого «хвоста». Через мгновение Соловьев понял, что это ему не удалось.

«Жигули» были на «хвосте».

«Да черт с вами, – решил полковник, – следуйте за мной куда хотите, езжайте к моей конторе, мне бояться нечего».

Хотя он в то же время почувствовал холодок страха, почувствовал, как пальцы помимо его воли вцепились в баранку, а на скулах заходили желваки.

Следующей мыслью полковника была такая:

"Я знаю продажных людей в ФСБ, знаю, кто берет взятки. Знаю купленных.

Почему за хорошие деньги кто-нибудь из них не может сдать меня? А есть и другой вариант: люди Седого и Дьякона следили за Бортеневским, следили все время.

Возможно, они видели меня и не сложно было догадаться: если я бываю у банкира, скорее всего, его безопасностью тоже занимаюсь я".

– Черт! Наверное, я влип! – сам себе сказал Соловьев. – И действовать надо как можно быстрее. Бог с ними, пусть висят на «хвосте». Думаю, это продлится не долго.

Утром следующего дня, едва Бортеневский вошел в свой офис, окруженный многочисленной охраной, и сел за свой стол, как раздался звонок. Этот звонок был сделан по прямому телефону, номер которого был известен очень немногим людям. Бортеневский спокойно поднял трубку. Могла звонить жена, могли звонить несколько партнеров, также мог звонить полковник Соловьев.

– Бортеневский слушает, – сказал банкир. В трубке спокойно и уверенно проговорили:

– Слушай внимательно. Мы от тебя не отстанем. Выбирай – или мы будем работать вместе, или… Ты понял, что будет?

– Кто это говорит? – крикнул в трубку Бортеневский и почувствовал, что ладони рук сделались липкими от пота.

– Ты знаешь, кто это говорит. Запомни, смерть Цыгана тебе не простят никогда!

– Какую смерть? Какого Цыгана? Идите вы к черту!

– Не горячись, подумай, – говорил спокойный мужской голос, даже чуть равнодушный, словно бы он читал текст передовицы в газете. – Мы свяжемся с тобой, а ты хорошенько подумай. Если тебе дорога жизнь, ты будешь с нами. А если она тебе не нужна, то можешь и дальше работать с ФСБ, со своим полковником Соловьевым.

– Какой Соловьев? – выкрикнул в трубку Бортеневский дрожащим от ужаса голосом.

– Мы все о тебе знаем – все, даже больше, чем тебе самому известно, – трубку положили.

А Бортеневский еще долго сжимал потными пальцами телефонную трубку. Его сердце бешено колотилось, а рубашка уже успела прилипнуть к потной спине…

В полдень Соловьев наконец смог связаться с Глебом Сиверовым. Они договорились встретиться.

В конце разговора Соловьев сказал:

– За мной следят. Так что будь осторожен. И посмотри, кто это.

– Ты знаешь, за мной тоже следят – двое на черном «опеле», – сообщил Глеб.

– На этих не обращай внимания, это мои люди.

– Ты что, сошел с ума и не доверяешь мне?

– Они тебя охраняют, – соврал Соловьев.

– Меня охраняют? От кого?

– Это я тебе объясню при встрече.

Полковник Соловьев и Глеб Сиверов встретились в кафе у Большого театра.

Глеб проследил, чтобы за Соловьевым не было «хвоста», и только потом подошел к нему. Мужчины сели друг против друга в углу небольшого уютного кафе. К ним тут же подошла стройная девушка-официантка.

– Господа, чего желаете? – спросила она.

– Мне, пожалуйста, кофе с молоком, – усталым голосом сказал Соловьев. – А тебе? – он посмотрел на Глеба.

– А мне большой стакан апельсинового сока и маленькую чашку черного кофе.

Только, пожалуйста, покрепче, если можно.

– Конечно можно, – сказала официантка и удалилась.

– Ну, что скажешь? – задал свой первый вопрос Глеб.

– Все нормально. Мне позвонил наш друг банкир. Он до смерти перепуган. Они продолжают его терроризировать и вынуждают пойти с ними на сделку.

– А он что?

– Он обо всем этом рассказывает мне, – криво усмехнулся Соловьев.

– По-моему, ты похудел, – сказал Глеб, глядя в глаза Соловьеву.

– Опять ты за свое? Мы встретились, чтобы поговорить о деле, а ты со своими дурацкими шуточками. Когда в конце концов ты изменишься?

– По-моему, я изменился так, Сергей, что меня даже мать родная не узнала бы.

– Это точно, – с той же кривой усмешкой сказал полковник Соловьев.

Принесли кофе и сок. Соловьев закурил. Глеб поморщился.

– Ну, ты уж извини, потерпи. Знаю, тебе это не очень-то приятно.

– Да кури, – махнул рукой Глеб и сделал несколько больших глотков ярко-оранжевого сока.

– Я думаю, – сказал Соловьев, глядя в свою чашку, – эти ребята не отвяжутся от Бортеневского. Они либо убьют его, отомстив за своих, либо заставят плясать под их дудку.

– Правильно, – спокойно ответил Глеб, отставляя пустой стакан. – Сергей, я хочу спросить у тебя одну вещь, только ответь мне честно, чтобы я знал, как себя вести и к чему быть готовым.

– Я слушаю, – подался немного вперед полковник Соловьев.

– Сергей, скажи, кто, кроме тебя и Альберта, знает о моем существовании?

Соловьев ожидал этого вопроса и решил не хитрить.

– Раньше знали мы двое, теперь о твоем существовании, Глеб, знают еще два человека. Эти двое – мои непосредственные начальники, два генерала – Душин и Мокашевский.

– Я их знаю, – сказал Глеб.

– Но ты можешь быть спокоен, – продолжил Соловьев, – они знают о тебе как о Слепом, именно под этой кличкой ты фигурируешь кое в каких бумагах. Выйти на тебя никто из них не сможет. Как с тобой связаться, знаю только я. И если вдруг я исчезну, – Соловьев улыбнулся, – с тобой никто связаться не сможет. После этого ты можешь быть свободен.

– Не надо об этом. В это не хочется верить.

– Да, не хочется, – сказал Соловьев, – как не хочется верить в то, что Альберта нет.

– Кстати, послушай, – сказал Глеб и вытащил из внутреннего кармана куртки конверт, – я хочу, чтобы вот это ты передал Наташе. Ведь у Альберта двое детей, и думаю, что с деньгами у них не все благополучно.

– Хорошо, – сказал Соловьев, взял деньги, спрятал их в карман и улыбнулся Глебу. – Ты, как всегда, самый лучший, самый догадливый, самый добрый. А мне такое даже в голову не пришло.

– Ничего страшного, – сказал Глеб, – главное, что пришло в голову мне.

– Вот, смотри. Это адреса, – Соловьев вытащил из своей тонкой кожаной папки листок бумаги, – прочти и запомни. Это адреса и телефоны, по которым можно найти Седого и Дьякона. Их надо ликвидировать, но желательно по одному. И еще: все это надо будет провернуть не в городе, потому что и так все газеты переполнены сообщениями об убийствах, и каждую неделю в конторе стоит крик, что мы не работаем, что бандиты распоясались и делают, что хотят.

– А разве это не так, Сергей?

– Так, но ты должен действовать по-другому. А деньги я передам Наташе, ты не беспокойся.

Через час Глеб Сиверов был в своей мастерской. Перед этим он прошелся по Арбату, посмотрел на торговцев картинами, на орущих, поющих, скачущих, хохочущих, посмотрел на развлекающуюся молодежь и понял, что время неумолимо, что каждый день приносит изменения. Даже Москва, которую он любил, изменилась так сильно, что многого он не понимает. В чем-то Москва стала похожа на европейские города, но при этом все равно осталась какой-то азиатской, бесшабашной, перепутанной и бунтующей.

Несколько раз Глеб останавливался перед витринами и следил за отражением.

Никто за ним не шел. И Глебу стало спокойнее. Он почувствовал себя на какое-то время одиноким и независимым. Нахлынули воспоминания.

Когда-то они втроем вот так же гуляли по Арбату. Только не по этому, новому, а по тому, старому – не по приглаженному и застекленному, не по такому шумному и многолюдному. Глеб вспомнил, как шутил Альберт Костров, вспомнил молодого Серегу, вспомнил себя и остановился перед темным тонированным стеклом витрины. Он смотрел на свое отражение, пытаясь отыскать в этом человеке того Глеба Сиверова, каким он был лет пятнадцать назад. Но сейчас перед ним был абсолютно другой человек.

"Зачем я пошел на этот шаг? – задал себе уже, может быть, в тысячный раз один и тот же вопрос Глеб. – Это изменило мою жизнь, это сделало меня другим.

Это даже изменило мое мировоззрение. Прошлое осталось прошлым, оно стало как бы не моим. И сейчас только один человек знает наверняка, что тот капитан Глеб Сиверов и сегодняшний Федор Молчанов, или Игорь Виноградов, или Сергиевский Павел – один и тот же человек. Где-нибудь есть фотография, на которой сохранился тот капитан Сиверов, бесстрашный, награжденный двумя орденами командир спецгруппы". Глеб смотрел на людей в камуфляжной форме, которых было много на Арбате, и горько усмехнулся.

"Да, когда-то и мы втроем вот в такой же форме, или похожей, с тяжелыми рюкзаками за плечами, с полным боекомплектом ползли по выжженной солнцем земле, по горячим камням. Стреляли, убивали, выполняли всякие задания. И нас становилось все меньше и меньше. В конце концов не стало и меня, не стало того Глеба Сиверова. Появился другой человек. Зачем все это было сделано? И стоило ли это делать? Может, лучше было бы погибнуть? Ведь у меня сейчас нет никого.

Семьей я так и не обзавелся, все друзья, близкие мне люди погибли. Остался только Серега. Нет, не только Серега, есть еще и Ирина – женщина, которой я дорожу. Но ведь она права, она ничего обо мне не знает, и я никогда ничего не смогу ей рассказать о том, каким я был, чем занимаюсь и почему я согласился умереть и родиться вновь. Наверное, где-то есть могилка. Жаль, что я ее не видел. Это, наверное, удивительно – прийти на свою могилку, прочесть свою фамилию… Это не к добру, когда нападает вот такая меланхолия, когда от воспоминаний некуда деться".

И вновь, увидев молодого длинноволосого парня в камуфляжной куртке, он вздрогнул. Он вспомнил Альберта, вспомнил, как тот выносил его из узкого каменистого ущелья. Глеб был ранен, истекал кровью, терял сознание. А когда открывал глаза, видел безжизненное синее небо, в котором парили орлы. Он вспомнил маленький случай, эпизод той далекой жизни.

… Они въехали на БТР в небольшое селение неподалеку от Кандагара. Броня была горячая, как сковородка. Глеб соскочил на землю и спрятался под навесом.

Рядом с ним были ребята из его группы. Глеб отчетливо помнил их лица, помнил их имена и фамилии. Сейчас из той группы нет никого, все похоронены в безжизненных каменистых ущельях в выжженной солнцем земле. Остался только он.

Он сидел, положив на колени автомат, и смотрел в небо. Там высоко парил орел. Птица делала круг за кругом над опустевшим селением. Почти все жители ушли в горы, остались только старики и дети. Под навесом расположилось еще несколько парней. Звучали ленивые реплики, кто-то пытался рассказать анекдот.

Но шутить никому не хотелось. Они только что провели операцию и сейчас пробирались к базе, где можно было отдохнуть, смыть пот, кровь и хорошо перевязать раны. Глеб сквозь темные очки смотрел на небо, следил за сильной птицей.

К ним подошел мальчишка и остановился шагах в четырех. Затем он задрал голову и тоже посмотрел на птицу. Глеб и его ребята переглянулись. А паренек, осмелев, сделал еще три шага и застыл перед Глебом, сообразив, что он здесь самый главный Затем паренек показал в небо пальцем.

– Да, орел, – сказал Глеб.

Затем парнишка указал на автомат, лежащий на коленях Глеба, и сделал движение, показывая, что он хочет выстрелить из автомата Глеба по птице.

Прапорщик из-под Минска взглянул на своего командира.

– Капитан, может, дать пареньку выстрелить?

– Ты что, не понимаешь, что в эту птицу попасть невозможно? – сказал Глеб своему прапорщику.

– Да пусть попробует, пусть пульнет.

– Ну, если хочешь, дай ему свой автомат. Прапорщик отщелкнул рожок, оставив патрон в патроннике, подал автомат мальчику. Тот взял своими худыми руками тяжелый автомат, присел на одно колено и стал следить за птицей, тщательно прицеливаясь. Глеб с интересом наблюдал за парнишкой. Лицо маленького афганца стало жестким, словно высеченным из камня, грязный палец поглаживал спусковой крючок. И когда орел, делая очередной круг, завис над селением, прогремел выстрел. Пуля ушла в безжизненно-синее небо.

Прапорщик взял автомат, присоединил рожок и положил оружие рядом с собой.

Произошло невероятное: птица, до этого продолжавшая парить, вдруг остановилась и начала падать. Орел упал в шагах двенадцати от навеса. Парнишка побежал к птице, которая била огромными крыльями о землю, схватил ее за крыло и поволок по площади, оставляя на земле кровавый след.

– Командир, мы их никогда не победим, – сказал прапорщик.

Глеб тогда ничего не ответил. Но и у него появилась такая же мысль.

– Мы просто, командир, потеряем здесь много людей. Много хороших парней улетят отсюда в цинковых ящиках, много кого не дождутся родители и жены.

– Хватит бессмысленных разговоров, прапорщик, – одернул своего подчиненного Глеб Сиверов.

Прапорщик смолк, взял флягу и принялся жадно пить теплую воду.

Через неделю или полторы прапорщик из-под Минска погиб, и Глеб сам хоронил его.

Прапорщика звали Алесь Сивко, вернее, звали его Шура, а сам он любил называть себя Алесем…

Обо всем этом Глеб думал, стоя на многолюдном шумном Арбате, он потерялся, растворился в этой суете, толчее, среди пестрых афиш, картин, орденов, матрешек – всего того, чем жил и торговал Арбат.

Придя к себе в мастерскую, Глеб вытащил из кармана листок, переданный ему Соловьевым, достал карту, хранящуюся у него в деревянном ящике, и принялся тщательно изучать московский и подмосковные адреса. У него была поразительная память на карты. Стоило ему внимательно посмотреть на карту, внимательно проследить маршрут, как в его памяти четко запечатлевалось то, что он видел. И, глядя на карту, Глеб легко мог представить себе то, что скрывается за обозначениями, мог представить без труда дерево, одиноко стоящее в поле, мог представить узкую тропинку, идущую рядом со старым заброшенным кладбищем. Эта удивительная способность памяти много раз выручала Глеба еще там, в Афгане.

Выручала она его и в других случаях.

Затем Глеб извлек из конверта, в котором хранилась старая-престарая пластинка, один фотоснимок. На нем были трое парней в камуфляжной форме и с оружием. Глеб смотрел на этот снимок, в центре он видел себя, сидящего под большим серым камнем, а рядом с ним стояли Сергей Соловьев и Альберт.

«Как давно это было…» – подумал Глеб.

Ровно в шесть вечера Сергей Соловьев позвонил в такую знакомую ему обитую коричневым дермантином дверь с номером 17. Долгое время в квартире царила тишина. Затем дверь открылась.

– Здравствуй, Наташа, – сказал Соловьев, и по щекам женщины сразу же побежали слезы.

– Проходи, Сережа, – женщина отошла в сторону. Сергей вошел в квартиру. Он увидел большой портрет Альберта, стоящий на книжном шкафу. Наташа перехватила его взгляд, и тут же в ее руках появился влажный носовой платок.

– Сергей, я не могу в это поверить. Я никак не могу прийти в себя. Я не верю. Мне кажется, он жив.

– Нет, Наташа, – сказал Соловьев, обнял женщину за хрупкие плечи, прижал к своей груди.

Жена Альберта разрыдалась.

Сергей усадил ее в кресло, подал воды. Понемногу она успокоилась.

– Как жить? Я не знаю, Сергей, не знаю. Я не могу поверить в то, что произошло, – шептала Наташа. – Понимаешь, пока мы были вместе, я даже не думала о том, какой Альберт внимательный, какой добрый. Мне казалось, что так и должно быть. А сейчас, когда его нет, у меня в душе такой холод, такая пустота, что, наверное, ничто и никогда ее не заполнит.

– Успокойся, Наташа, – тихо сказал Сергей, – Альберта уже не вернешь, а тебе надо как-то жить.

– Как? Как? – воскликнула женщина. – Я знала, что это может случиться, но думала, Бог нас помилует и не допустит смерти Альберта. Последние годы я даже стала ходить в церковь, стала молиться. Представляешь?

Соловьев сидел рядом с Наташей, опустив голову, глядя на носки своих ботинок. Он не знал, как успокоить женщину.

Вдруг он положил руку ей на плечо. Наташа повернула к нему свое заплаканное лицо.

– Может, тебе уехать из города? Поезжай ко мне на дачу, там моя жена, там дочь. Поживи немного с ними, успокойся.

– Разве можно успокоиться, Сергей? Как ты себе это представляешь?

Соловьев пожал плечами.

– Знаешь, мне хочется умереть, хочется исчезнуть, – сказала женщина, и ее хрупкие плечи вздрогнули.

– А вот об этом не надо думать. У тебя дети, их надо вырастить, они требуют любви.

– Как они любили Альберта! Как они любили с ним гулять! Алик был таким хорошим отцом, таким хорошим!

– Слушай, – сказал Соловьев и вытащил из кармана конверт, – вот здесь деньги, здесь много денег. Я хочу, чтобы ты их взяла. Потом, когда тебе будет что-нибудь нужно, я еще принесу денег.

– Не надо мне ничего, Сергей, – ничего!

– Возьми, – твердо сказал Соловьев и взглянул на фотографию Альберта.

Снимок был хорош. Альберт улыбался, искренне и спокойно. Его темные усы чуть топорщились, волосы были немного растрепаны. Соловьев помнил Альберта таким, помнил также и с перекошенным от ненависти и злости лицом, с глазами, полными отчаяния.

– Пойдем на кухню, выпьем, – сказала Наташа, вставая с дивана.

Сергей пошел за ней следом. На кухне все сияло чистотой, но чистота была какая-то немного неестественная. Нигде ни пылинки. Впечатление было такое, что находишься в аптеке, а не на московской кухне.

– Что ты будешь пить, Сергей?

– Что предложишь, то и буду.

– Тогда давай выпьем водки. Мы с Аликом иногда любили выпить. Он любил закусывать водку салом.

Соловьев улыбнулся. Он знал эту привычку своего друга.

– Ну что ж, давай водку с салом.

Наталья уже успокоилась и, как всякая женщина, занявшаяся привычным делом, сосредоточилась на приготовлении закуски. Она аккуратно нарезала сало, вытащила из холодильника запотевшую бутылку водки, поставила ее на стол, подала хлеб и зелень.

Соловьев наполнил рюмки.

– Держись, Наташа, держись.

– Ох, как мне тяжело, Сергей! Если бы ты знал!

– Нам всем тяжело. Мне Алик был как брат, а может, даже и больше.

– Это так страшно, – выпив водку, сказала Наташа, – вначале погиб Глеб, потом Алик…

Сергей Соловьев вздрогнул. А Наташа взяла его за руку.

– Сергей, береги себя, будь осторожен. Ты остался один. Больше у меня никого нет – никого.

– Дети, дети, Наташа, – проговорил Сергей, вытряхивая из пачки сигарету.

– Дай, я тоже закурю, – сказала женщина. Щелкнула зажигалка. Соловьев зажег сигарету Наташи, затем свою. Они молча сидели, и каждый из них думал о своем. Тем не менее, они понимали, что близки, что связаны одним горем, одной потерей.

– Когда Алик улетал, он сказал мне, что летит в Югославию, что там ему надо уладить кое-какие дела. А я сказала ему: «Алик, но ведь там неспокойно!»

Он пожал плечами, поцеловал меня и ответил: «А что, в Москве спокойно? Неспокойно везде. Тишина только на кладбище, только там», – и засмеялся. Ты же знаешь, он всегда любил шутить. А мне от его шутки стало страшно. У меня даже закружилась голова, и я чуть не потеряла сознание. Алик меня успокоил, взял свою сумку, поцеловал. Дети уже спали, и он не стал их будить. Единственное, что он спросил, стоя уже в дверях: «Наташа, что тебе привезти?» А я сказала: ничего мне не надо, возвращайся сам, я буду очень ждать. «Через две недели буду дома», – ответил он. И действительно, через две недели я узнала, что Алика больше нет.

Глаза женщины, когда она это рассказывала, были сухи, а на губах блуждала странная улыбка.

– Послушай, может, я все же пришлю машину, и тебя отвезут ко мне на дачу?

– Не надо, Сергей, я останусь дома.

Глава 12

У знаменитого вора в законе Седого было две квартиры в Москве – одна на Беговой, вторая на Малой Бронной. На Беговой Седой появлялся редко, большую часть времени он проводил на Малой Бронной.

Сейчас в большой квартире, состоящей из четырех просторных комнат, он был один, если не считать его охранника. Банкир Бортеневский не шел ни на какие переговоры и не хотел принимать никакие условия Седого и Дьякона. И это выводило из себя Седого. Он понимал, что сломить Бортеневского можно только одним способом – лишить его поддержки полковника Соловьева. Тот генерал ФСБ, о котором рассказывал Богаевский, ничего не мог сделать с полковником Соловьевым, ибо тот работал в другом отделе и напрямую не подчинялся генералу. Седой мучительно размышлял, что ему предпринять, как повлиять на банкира.

Но самой главной, самой большой движущей силой была лютая ненависть ко всем работникам правоохранительных органов. Он не мог простить убийства Цыгана и смерть своих людей. Седой вообще никогда никому ничего не прощал. Он слыл в преступных кругах злопамятным, мстительным и жестоким человеком. Иногда казалось, что Седой простил или забыл. Но через год, а иногда и через два, следовала жестокая месть, и обидчик уходил из жизни. Следов, как всегда, не оставалось, Седой действовал осмотрительно. К каждому убийству он готовился так, как в молодости готовился к ограблению. Он просчитывал все детали, долго взвешивал все и только потом принимал решение.

Но когда решение было уже принято, Седой выполнял его пункт за пунктом неукоснительно, и ничто не могло его остановить.

Седой знал, что Богаевского не будет несколько дней. Богаевский поехал на встречу с ворами в законе. Это была небольшая встреча узким кругом. Там должны были появиться люди с Кавказа и с Дальнего Востока. Надо было наладить связи и договориться о том, как будут поступать наркотики и как они будут транспортироваться в Москву. Седой понимал, что лучше Иосифа никто это дело не сможет уладить. И он передал ему свой голос и все свои полномочия держателя общака.

Всю предыдущую ночь вор в законе Седой спал отвратительно. Он был зол, и нервы были напряжены. Может быть, поэтому он и принял решение: Соловьева надо убрать. И этим самым он как бы выбьет почву из-под ног Бортеневского, а заодно рассчитается с ненавистными ему сотрудниками ФСБ.

Он вызвал двух своих людей, проверенных в подобных делах. Он сообщил им адрес Соловьева и приказал убрать его, а после этого его люди должны будут исчезнуть. Лучше всего, если они уедут куда-нибудь на Кавказ – туда, где сейчас неспокойно и где их никто не станет искать. На этот раз Седой решил не думать о деталях, самым главным для него была месть. Он прекрасно понимал, что полковник ФСБ – это не простой мент, убийство которого тут же забудут. За полковником стоят большие силы и, конечно же, этим убийством заинтересуются. Но выходов на Седого не будет.

Он продумал и другой, страховочный вариант. Он договорился со своими друзьями с Кавказа, что те двое, которые уберут полковника ФСБ, тоже будут убиты и навсегда исчезнут, не смогут выступить свидетелями. Одного из наемных убийц Седой знал хорошо. Это был немолодой мужчина, дважды сидевший в лагере вместе с ним. О втором Седой знал немного. Но и этой информации было достаточно, чтобы упрятать киллера по кличке Ключ лет на пятнадцать в тюрьму или подвести под вышку.

Как и было условленно, в полдень два киллера появились в квартире Седого.

Они были одеты почти в одинаковые коричневые кожаные куртки. На шее Ключа красовалась массивная золотая цепь толщиной чуть ли не в указательный палец. От вида цепи и от вида массивных золотых часов Седого немного покоробило.

– Ключ, – грозно сказал Седой, – тебе следовало бы быть поосмотрительнее и не красоваться с килограммом золота на шее.

– Петр Петрович, – спокойно ответил сухощавый мужчина, застегивая верхнюю пуговицу черной рубашкой, – не могу себе отказать.

– А ты откажи. Укрепляй свою волю, Ключ. Садитесь. Седой кивнул на стулья.

Киллеры уселись.

– Дело не простое. Надо грохнуть одного мужика. Но мужик, учтите, тоже не простой.

Молчаливый молодой мужчина с двухдневной щетиной на щеках мрачновато взглянул на Седого.

– Не тяни, говори, кто он?

– Полковник ФСБ, – мрачно и спокойно сообщил Седой.

Ключ, услышав подобное, тут же громко присвистнул.

– Потише, – сказал Седой, – а то денег не будет, все просвистишь.

– Не верю я во все эти заморочки, – сказал Ключ.

– Сколько это будет стоить? – спросил тот, что был постарше, и, скрестив на груди руки, немного воинственно глянул на Седого.

– А сколько ты хочешь, Остап?

Тот задумался. Его лоб сжался, как меха гармошки, маленькие глазки полуприкрылись, и только из узких щелей Седого буравили черные зрачки.

– Сто штук на двоих.

– Остап, имей совесть, – урезонил киллера Седой.

– Я же не говорю, что на каждого. На двоих, – опять же мрачновато и воинственно повторил Остап.

– Послушай, Остап, а ты не хочешь пулю в затылок?

– Нет, не хочу, Седой.

– И вообще, ты вспомни, сколько раз я тебя отмазывал? А теперь ты за услугу требуешь таких денег.

– А ты еще скажи, что их у тебя нету, – процедил сквозь желтые зубы Остап.

– Деньги-то у меня есть, но давай разговаривать по-другому: пятьдесят штук сразу, вторую половину через месяц.

Остап посмотрел на своего напарника. Ключ пожал плечами: дескать, ты старший, тебе и решать.

– Ладно, только из уважения к тебе, Седой, – буркнул Остап. – Говори, кто он, адрес, фотографию и все такое прочее.

– Вот тебе его фотография, – Седой подошел к книжной полке, взял два фотоснимка, торчащие из книги, положил перед Остапом.

Тот поднес фотоснимки к глазам, затем посмотрел на расстоянии вытянутой руки. Ключ сидел безучастным, будто весь этот разговор его не касался.

– Серьезный мужик, по всему видно, – проронил Остап, передавая снимки Ключу.

Тот медленно взглянул на фотографии, затем на Остапа, потом на Седого.

– Значит, половину мы получим сейчас.

– Да, сейчас, – сказал Седой и бросил на стол две толстые пачки долларов.

– Эти деньги не меченые? Чистые? – задал вопрос Ключ.

– Чистые, – ответил Седой, – из банка. Так что можете быть спокойны и можете тратить их смело.

– Это хорошо.

– Слушай дальше, Остап. После того, как вы его грохнете, сразу же поедете на Кавказ. Там вас будет ждать Гога. У него получите вторую половину.

– Это какой Гога? Баран? – спросил Остап.

– Да, он.

– Я с ним имел дело.

– Тем более. С Гогой я обо всем договорился. Он вас спрячет, если это будет нужно.

– Я думаю, прятать нас не надо.

– Остап, а может, за границу? – не вытерпев, спросил Ключ, пряча деньги во внутренний карман куртки.

Седой увидел, что из-под мышки Ключа торчит рукоятка револьвера.

– Ключ, ты, кроме того, что нацепил на себя килограмм золота, еще и пушку таскаешь?

– А что делать? В любой момент может подвернуться работа, да и с пушкой мне спокойнее.

– Смотри, нарвешься.

– Как-то Бог миловал, Петр Петрович.

– Какие-нибудь особые пожелания будут? – спросил Остап.

– Убить его надо наверняка, чтобы не рыпнулся и ничего не вякнул.

– Понял. Ты же знаешь, я всегда действую наверняка.

– Знаю, потому и позвал.

Киллеры поняли, что разговор закончен.

– Кстати, адрес квартиры?

– На обратной стороне все адреса.

Ключ перевернул фотографии и прочел адреса.

– Да, все в порядке.

Примерно в это же время Соловьев встретился с Глебом. Разговор был коротким. Соловьев спешил.

– За мной следят, – сказал он Глебу. – Уже третий день.

– Это плохо.

– Сам знаю, что плохо. И на Бортеневского наседают. Так что, Глеб, придется действовать. Богаевский уехал на воровскую сходку, и сейчас его в Москве нет. Остался Мартынов, займись им. Правда, он не сидит на месте, и охрана у него многочисленная. Но его надо убрать. Одной твари в городе станет меньше.

– Понял, – кивнул Глеб.

– Кстати, как твое плечо?

– Да вроде бы ничего, – меланхолично ответил Глеб и положил ладонь на левое плечо, сжал пальцы, и лицо его осталось спокойно. – Даже не болит, заживает как на собаке.

– Ты всегда этим отличался. Я был у Наташи, – безо всякого перехода сообщил Соловьев.

– Как она?

Соловьев пожал плечами и покачал головой.

– Честно признаться – не очень. Вспоминала тебя.

– Да, я ей сочувствую, – мрачновато сказал Глеб.

– Вечером я к тебе заеду и сообщу адреса, по которым можно найти Мартынова.

– Это было бы хорошо, – Глеб поднялся и прошелся по мастерской. – Давай договоримся точно. У меня есть кое-какие дела в городе.

– Ты хочешь встретиться с Быстрицкой? – улыбнулся полковник Соловьев.

Глеб изумленно посмотрел на своего друга.

– А ты откуда знаешь?

– Работа у меня такая, Глеб. Я все должен знать и все должен помнить. Ты допустил оплошность, – шутливо сказал Соловьев – Ладно, не беспокойся, об этом никто ничего не знает, кроме меня.

– Тогда я спокоен, – пожал плечами Глеб. – Значит, ровно в десять.

– . Хорошо, в десять, так в десять. Звонить по телефону я не буду, поднимусь прямо к тебе.

– Ладно, – кивнул Глеб.

Мужчины пожали друг другу руки, и Глебу почему-то показалось, когда он закрывал дверь, что в этом крепком рукопожатии было что-то не то, словно бы оно было прощальным, словно бы оно было последним.

– Черт! – сказал Глеб. – Мысли какие противные лезут в голову.

Ему хотелось открыть дверь и крикнуть вниз Соловьеву, чтобы тот был поосторожнее. Но он удержался.

«Серега опытный человек, в обиду себя не даст».

Глеб минут двадцать сидел в кресле с закрытыми глазами. Затем вскочил, встряхнулся, быстро переоделся в свой серый костюм. Но на этот раз галстук он не повязал. И еще через десять минут он уже ехал в своей «восьмерке» цвета мокрого асфальта в район Кузнецкого моста, где размещался офис фирмы, в которой работала Ирина.

Моросил мелкий дождь, пешеходы торопились, многие были без зонтиков, ведь дождь начал накрапывать неожиданно. В районе Сандуновских бань Глеба остановил гаишник.

– Ваши документы, – представившись и дохнув перегаром в кабину, попросил сержант.

Глеб ухмыльнулся и подал документы. Тот долго и придирчиво осматривал бумаги, затем отдал их Глебу и вяло кивнул:

– Проезжайте, не задерживайтесь.

Глеб пожал плечами, повернул ключ, и его «жигули» плавно покатились дальше. Глеб попытался ответить на вопрос, случайно ли его задержали или просто гаишник решил заработать, чтобы поправить здоровье.

Наконец, Глеб добрался до Кузнецкого моста, долго искал, где припарковаться. Затем, уткнувшись передними колесами в бордюр, остановился.

«Конечно, могут опять придраться. Стоянка здесь запрещена».

Глеб осмотрелся. Нигде не было видно ГАИ. Он закрыл машину и заспешил к офису.

Найти Ирину не составило большого труда. На лице Ирины при виде Глеба появилось удивленное выражение. Ее глаза расширились. Глеб улыбнулся.

Ирина тоже улыбнулась, отошла от кульмана.

– Вот не ожидала! – промолвила она.

Высокая и симпатичная девушка, работавшая за соседним кульманом, с нескрываемым интересом рассматривала Глеба. Он подошел к Ирине, взял ее за плечи и поцеловал. Девушка встала со своего рабочего места.

– Ирина, может, кофе или чаи? Глеб взглянул на девушку.

– Мне кофе и покрепче, если, конечно, можно.

– Да-да, можно.

– Катя, я сама приготовлю, – сказала Ирина. Катя пожала плечами.

– Ну что ж, тогда я вас покину.

– Нет, не надо, – сказала Ирина, – мы пройдемся.

– Нет, давай вначале выпьем кофе. Я никогда не был у тебя на работе.

– Ну и что, интересно?

Глеб подошел и провел указательным пальцем по тонким пластинкам жалюзи.

– Да, у вас здесь хорошо. Чисто.

– Да нет, что ты, у нас не убрано. Мы с Катей обленились, все забросили, да и работы море.

– А чем занимается Катя? – спросил Глеб и взглянул в голубые, прямо-таки сапфировые глаза Кати.

– Я считаю, что и сколько будет стоить.

– Хорошая работа. Только ошибаться нельзя, правда?

– Почему, бывают и ошибки, – Катя смутилась.

А Ирина уже заваривала кофе. Но Катя все-таки ушла. Глеб и Ирина остались вдвоем.

– Для меня это так неожиданно, что ты среди белого дня появился на работе!

И как ты узнал, где находится офис?

– Это было несложно. Тем более, что ты сама мне говорила – Когда? – изумилась Ирина, и на ее щеках вдруг появился румянец.

– Конечно же, ночью.

– Вот тебе на… Я думала, что мое место работы для тебя секрет.

– Секретов для меня не существует, я только и занимаюсь тем, что их разгадываю.

Ирина оставила кофеварку, подошла к Глебу, привстала на цыпочках и поцеловала в губы.

– Мне так приятно, что ты появился здесь! Мне все уже осточертело. Эти дурацкие загородные виллы, эти подземные гаражи, колонны, арки, мансарды, камины, водосливы… Хочется отдохнуть, забыть все это.

– Может, вскоре мы и отдохнем.

– Когда?

– Я же сказал – скоро.

Они выпили по чашке кофе. Глеб все время оглядывал мастерскую, иногда задавал вопросы.

– О, это дом для банкира, это вообще непонятно для кого. Этот дом мы уже построили в Пахре, а эти два уже стоят по Ярославке.

– Ясно, ясно. А реставрацией ваша фирма занимается?

– Нет, это слишком дорого и масса всяких проблем. Надо согласовывать с городом… Короче, мое начальство решило, что это не выгодно. Лучше строить заново.

– Понятно, – улыбнулся Глеб, – все лучше начинать с нуля.

Через четверть часа они уже шли по Кузнецкому мосту. Ирина прижималась к Глебу. Она чувствовала себя рядом с ним совершенно спокойной, уверенной в себе.

У двери антикварной лавки Глеб остановился.

– Не хочешь ли зайти?

– Я иногда захожу сюда, – призналась Ирина, – но ты понимаешь, здесь все стоит так дорого… Мне эти удовольствия не по карману.

– А тебе что-нибудь нравится?

– Мне много чего нравится.

– Тогда давай войдем.

Он открыл дверь, учтиво пропустил женщину. В антикварной лавке было несколько иностранцев. Они рассматривали серебряные кресты.

Ирина подошла к витрине, где лежали ювелирные украшения.

– Ну, и что тебе нравится? – с улыбкой поинтересовался Глеб.

– Это старинные вещицы, и они все прекрасны.

– А ты не хочешь примерить вот тот перстень?

– Какой?

Глеб подозвал продавца и попросил:

– Второй слева.

Тот взглянул на Глеба, затем на его спутницу и тут же извлек маленький платиновый перстенек.

– Какая прелесть! – не удержавшись от восторга, прошептала Ирина.

– Примерь его.

– Ты что, он же стоит целое состояние!

– А ты примерь.

Ирина надела перстень на безымянный палец левой руки. – Он будто бы сделан специально для меня.

– Господа, – немного заискивающе улыбнулся продавец, – к этому перстню есть еще и серьги, – и он положил на темное стекло маленькую кожаную шкатулку, поднял крышечку. На пунцовом бархате сверкали изящные серьги.

– Тебе нравится? – спросил Глеб. На щеках Ирины заиграл румянец.

– А разве это может не нравиться? Ты задаешь странные вопросы.

– Примерь.

Ирина быстро сняла свои недорогие сережки и примерила новые. Алмазы сверкнули. Глеб отвел темные локоны и посмотрел на свою женщину. Серьги были ей к лицу.

– Сколько это все стоит?

Лицо продавца мгновенно напряглось. Ирина, как загипнотизированная, смотрела то на Глеба, то на продавца, а затем переводила взгляд на свое отражение в зеркальце. Она поняла, что произошло, только после того, как они с Глебом покинули антикварную лавку.

– Ты что, купил все это?

– Ну конечно, конечно, – ответил Глеб, – вот тебе и шкатулочка, – он подал Ирине кожаную шкатулку.

Та взяла ее в руки.

– Мне никто и никогда не дарил таких дорогих вещей. Ты же заплатил целое состояние.

– Ты того стоишь, – спокойно ответил Глеб.

Ирина обняла его за шею и, не обращая внимания на прохожих, страстно поцеловала в губы.

– Спасибо, дорогой, – прошептала она в ухо Глебу.

В девять вечера Глеб был у себя в мастерской. Он сидел, слушал музыку и немного меланхолично насвистывал. Он был сосредоточен. Он вспоминал все, что знал о Мартынове и Богаевском.

Вечером он обещал приехать к Ирине. Та обещала приготовить шикарный, прямо-таки царский ужин, и Глеб был в предвкушении вечера.

Но перед этим ему еще надо было встретиться с Соловьевым.

* * *

Сергей Соловьев гнал свою черную «волгу». Время от времени он посматривал в зеркальце заднего вида. Как ни странно, на этот раз за ним никто не следил. И Соловьев чувствовал себя спокойно. Он держал в памяти несколько адресов. На ходу прикурив сигарету, он опустил боковое стекло, затем включил приемник и прослушал сводку погоды на завтра. Соловьев не любил, когда идут дожди, а на завтра обещали именно дожди и порывистый северо-западный ветер.

«Вот и осень началась», – подумал про себя Соловьев, сворачивая в арбатский переулок.