/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Слепой

Слепой в шаге от смерти

Андрей Воронин

Отставки министров, загадочные смерти высокопоставленных чиновников, заказные убийства и громкие судебные дела всколыхнули всю Россию. Читайте новый супербоевик Андрея Воронина о секретном агенте ФСБ Глебе Сиверове по кличке «Слепой».

ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-05 F567961B-2E9F-41A7-8C8E-B74A18798F6A 1.0 Андрей Воронин. Слепой в шаге от смерти Современный литератор Мн. 2001 985-456-746-X

Андрей ВОРОНИН

СЛЕПОЙ В ШАГЕ ОТ СМЕРТИ

Глава 1

Генерал ФСБ Федор Филиппович Потапчук отдал распоряжение своему помощнику никого к нему не пускать и ни с кем не соединять в течение двух часов. Стол в его кабинете был, как всегда, идеально чист, все необходимые для работы бумаги хранились в запертых ящиках стола и в сейфе.

Потапчук повернул ключ, выдвинул ящик и достал толстую коричневую папку. Несколько мгновений он медлил, держа ее в руках, затем бережно положил на стол и открыл. Даже с первого взгляда можно было понять, что меньше, чем часов за шесть, все это не прочитать. Но требовалось не просто прочитать, а, внимательно изучив суть вопроса, принять оптимальное решение. В какие временные рамки можно втиснуть такую работу?..

Федор Филиппович Потапчук вооружился остро отточенным карандашом и углубился в чтение первого документа. Рукописный гриф «Внутр.» указывал на то, что эта бумага никогда не выйдет из приемной генерала Потапчука, даже если ее затребуют в вышестоящих инстанциях. Это была докладная записка полковника ФСБ Каширина.

– Ну-ну, Олег Иванович, – прочитав два абзаца, с присвистом выдохнул Потапчук сквозь плотно сжатые губы, – по-моему, полковник, ты перегибаешь палку. Слишком уж мрачными тонами рисуешь ситуацию.

Чем больше генерал проникал в смысл изложенного, тем озабоченнее становилось его лицо. Он даже постучал несколько раз карандашом о дубовую столешницу, словно этот стук-морзянка мог дать ответ, подсказать решение.

Но решения не было.

Генерал отодвинул папку, прикрыл глаза, откинулся на спинку кресла и задумался. Так он сидел несколько минут, перебирая в уме приведенные полковником Кашириным факты. Затем нажал кнопку селектора и тут же услышал голос своего помощника:

– Слушаю, Федор Филиппович.

– Завари-ка мне чаю. Только в большом стакане.

– Будет исполнено.

Через пять минут на стол, на котором все еще лежала закрытая папка, помощник поставил стакан с чаем – темным, круто заваренным.

– Еще что-нибудь?

– Нет, – генерал Потапчук говорил тихо.

Помощник направился к двери, но уже на выходе из длинного генеральского кабинета осведомился:

– Ваше распоряжение, Федор Филиппович, остается в силе? По-прежнему ни с кем не соединять?

– Ни с кем.

Помощник мягко закрыл за собой двери, сначала одну, затем вторую.

Генерал взял стакан в массивном мельхиоровом подстаканнике с изображением кремлевских башен с несуществующими уже звездами и сделал глоток. Мгновенно захотелось курить. Федор Филиппович вытащил из кармана пиджака зажигалку и пачку сигарет.

«А может, воздержаться? Многовато я что-то курю, – подумал он. – Но как, скажите, не закурить, когда такое прочтешь?!» , Полуприкрыв глаза, генерал щелкнул зажигалкой. Сигарета медленно тлела. Потапчук сделал одну затяжку, вторую.

Он курил, и его длинное узкое лицо сохраняло постоянное выражение, словно генерала что-то мучило и не давало ему покоя.

«Ах, вот оно что!» – Потапчук поднялся, подошел к сейфу и вытащил еще одну папку, точное подобие той, что лежала у него на столе.

Стоя у окна, он быстро пролистал ее, нашел нужный документ и, вернувшись к столу, открыл первую папку с запиской полковника Каширина. Многие детали, причем второстепенные, в этих, никак не связанных между собой документах, совпадали.

Что это? Искусно изготовленная дезинформация?

Но не доверять двум независимым источникам Потапчук не мог. Полковник Каширин был чело-: веком надежным, проверенным и работал с генералом Потапчуком более пяти лет.

«Странно, странно… Если это дезинформация, то уж очень ловко сработанная. Правда.., и преступность у нас сильна», – рассуждал генерал.

Вытащив из верхнего ящика письменного стола чистый лист бумаги и положив перед собой, Потапчук провел карандашом горизонтальную линию, разделив лист на две части. Под чертой он написал буквы «Бн.» с маленькой точкой. Затем повыше, нарисовал вторую линию и под ней – буквы «Бз.» с такой же маленькой аккуратной точкой. И, наконец, третью линию, а под ней – «Пл.».

– Бандиты, бизнесмены, политики. Схема простая. – пробормотал Федор Филиппович.

"Первый слой – самый многочисленный, но и самый бедный, имеет контакт лишь со вторым. Второй же контактирует с третьим, подпитывает его, выполняя указания тех, кто наверху, и переправляя их вниз, к первому слою. Так при помощи организованной преступности, то бишь бандитов, политики решают свои вопросы, устраивая разборки между собой.

Существуют, конечно, официальная власть, огромный аппарат чиновников, армия, министерство внутренних дел, ФСБ, ФСК… По схеме получается, что Олег Иванович Каширин, вроде бы, прав. Но это по схеме.., хотя многие факты свидетельствуют о том, что верхний слой обслуживают не только официальные структуры, но и известные всем бандиты".

– Интересно… – генерал отхлебнул остывшего чая и закурил вторую сигарету. Его рука в это время абсолютно непроизвольно рисовала на листе поверх трех горизонтальных линий кресты, звезды и разнообразные геометрические фигуры, соединяя их в замысловатый узор.

Генерал снял трубку и набрал номер.

– Да, слушаю! – раздался немного усталый голос полковника Каширина.

– Олег Иванович, Потапчук тебя приветствует.

– Я узнал, что это вы, прежде чем поднял трубку, Федор Филиппович. У меня телефон с определителем номера.

– Ох уж эта техника! Раньше начальников по дыханию узнавали. Целая наука была. Поднимись ко мне, Олег Иванович, часика через три.

Полковник Каширин взглянул на настенные часы, сверил их с ручными.

– Через три часа, то есть в девятнадцать ноль ноль, Федор Филиппович?

– Да, в девятнадцать.

– Извините, не смогу.

– А что такое?

– У меня встреча.

– Отменить нельзя?

– К сожалению, нет, Федор Филиппович.

– Что ж, тогда перенесем разговор на завтра, на утро. Устраивает, полковник?

– Так точно, – по-военному отчеканил Олег Иванович Каширин.

– Ну, успехов тебе.

Генерал Потапчук прекрасно знал, что имел в виду его подчиненный. На девятнадцать ноль-ноль у полковника назначена встреча с осведомителем, причем не с какой-нибудь мелкой сошкой, а с фигурой, скорее всего, крупной, потому что с рядовыми осведомителями Каширин уже давно не встречается. Всех их он передал в надежные руки своих сотрудников. Сам же полковник Каширин тайно работал лишь с очень важными людьми.

«Это хорошо. Возможно, завтра утром появятся какие-нибудь новые факты. Судя по всему, он встречается с Павлом Николаевичем Бубновским, – подумал Потапчук, – а Бубновский, как правило, дает важную и своевременную информацию».

Бубновский работал с Кашириным уже лет пять, и, благодаря его сообщениям, генерал Потапчук знал очень многое о том, что происходит и что планируется в верхних эшелонах власти. Как-никак, Бубновский – важный чиновник в аппарате премьер-министра, его информация дорогого стоит. Правда, раза два он сообщил непроверенные сведения, но благодаря осторожности и осмотрительности Федора Филипповича Потапчука они не были пущены в ход, и Бубновский сохранил должность, продолжал оставаться не засвеченным и очень полезным агентом.

За последние месяцы Потапчук уже не раз сталкивался со странными явлениями, не поддающимися обычной логике. Напрашивался вывод, от которого генерал внутренне холодел. Вывод, на первый взгляд, был удивительно простым и от этого еще более угрожающим. Не хватало одного неизвестного, наличие которого генерал просчитал заранее.

Но одно дело просчитать, и совсем другое – обнаружить в уравнении. Причем надо не только обнаружить это неизвестное, но и неопровержимо доказать факт его существования.

А вот доказательств пока было маловато. Генерал Потапчук поручил Каширину работать именно в этом направлении. Чем и занимался в последнее время полковник.

По умозаключениям Потапчука выходило, что существует еще одна структура, не менее значимая, чем ФСБ и ФСК, и даже более могущественная, чем президентская охрана. Эта структура невидима, неосязаема, она словно растворена в обществе.

Ее существование можно отследить только по последствиям проведенных операций, когда среди объяснений того или иного события наиболее убедительным представляется наличие неопознанной структуры, неизвестно кому подчиняющейся, неизвестно как устроенной, структуры, не оставляющей документальных следов своих деяний. Приказы в такой структуре, скорее всего, отдаются не письменно, а устно, при частных встречах. Организация должна быть очень хорошо законспирирована…

Если, конечно, она действительно существует, если она не плод воображения генерала Потапчука и полковника Каширина.

Настораживали и косвенные факты: многие из тех, что раньше служили во всемогущем КГБ, а затем в ФСБ и в ФСК, отошли от службы, но живут не бедствуя, все в делах. А спросишь, чем занимаются, лишь пожмут плечами и ответят какую-нибудь чушь, на первый взгляд, убедительную, вернее, убедительную для того, кто не вникает в суть дела.

А генерал Потапчук любил вникать. Если ему отвечали «работаю на фирму», он старался узнать, что за фирма, чем занимается, с кем контактирует, а главное, откуда идет финансирование. Некоторые бывшие товарищи по работе говорили при встрече, что помогают известным политикам, читают лекции, дают консультации. Но какого рода эти консультации и почему за них платят большие деньги, Потапчук в некоторых случаях мог лишь догадываться.

Понятно, многие из «бывших» работали на кого угодно, лишь бы платили; но не все – в этом Потапчук был убежден. Ведь он и сам служил не ради денег. Деньги, конечно, необходимый компонент, но не главное в жизни. Генерал работал потому, что не мог не работать. И он знал, на кого работает – на государство, на президента, на законную, конституционную власть. А факты, мелкие факты, на первый взгляд, едва заметные, видимые лишь при очень пристальном изучении, говорили о том, что многие из бывших сотрудников КГБ и ФСБ тоже работают за интерес, на перспективу. Но какая у них может быть перспектива вне системы? Любая власть не вечна, и если люди работают на перспективу, значит, они видят преемника нынешнему президенту.

«Почему тогда они не работают в открытую, не идут в гласную политику? Что-то здесь не так… – от этих мыслей генералу Потапчуку становилось не по себе. – Но ничего, ничего, завтра утром придет Каширин, он должен получить новую информацию.., и, возможно, все прояснится. Глядишь, и не так страшен черт, как его малюют, я ведь могу и заблуждаться».

Потапчук открыл папку и принялся просматривать документы, кое-где ставя пометки, вопросительные знаки, что-то отчеркивая, убирая лишние слова. Иногда он даже правил стиль.

«Во всем должна быть точность. Нельзя допускать размытых формулировок».

В этом Потапчук был убежден. Неукоснительно следуя годами выработанному ясному и лаконичному стилю, он старался приучить к этому и своих подчиненных, которые, судя по оставленным ими документам, делали определенные успехи в умении излагать собственные мысли.

* * *

Ровно в восемнадцать ноль-ноль Павел Николаевич Бубновский, чиновник аппарата премьер-министра, подошел к окну своего кабинета и посмотрел на улицу. Из окна Белого дома открывался вид на реку, а за ней вздымалось высотное здание гостиницы «Украина». В коридоре хлопали двери, рабочий день заканчивался, и служащие постепенно покидали здание. К крыльцу подъезжали машины, кого-то забирали. Но с окончанием рабочего дня жизнь в доме правительства не замирала ни на минуту. Телефонисты отвечали на звонки, светились экраны компьютеров, пищали факсы. Белый дом продолжал работать. И хотя в вечерние и ночные часы работа велась в дежурном режиме, при необходимости хозяева кабинетов? собрались бы в здании в считанные часы. Охрана проверяла документы, иногда позднего посетителя просили показать содержимое кейса, перезванивали чиновникам, чтобы узнать, действительно ли те приглашали к себе неурочного гостя, извинялись, улыбались.

Павел Николаевич Бубновский взглянул на часы, затем собрал со стола документы и вынул дискету из компьютера. Все это он запер в сейф, забрав ключи с собой. Ключи от остальных сейфов были у начальника отдела, но к этому сейфу имел доступ только Бубновский. Он сам поменял в ключе сердцевину. В кармане пиджака Павла Николаевича лежали два листа бумаги, сложенных вчетверо. Ни кошелек с деньгами, ни две кредитные карточки не представляли такой ценности, как эти, казалось бы, ничем не примечательные листы. Даже ключи от сейфа и документы, хранящиеся в нем, были ничто в сравнении с двумя страницами текста, набранного на компьютере и распечатанного на принтере.

Информацию на «харде» Бубновский уничтожил, проверив это дважды. Он был чрезвычайно аккуратным и крайне осмотрительным. Покидая рабочее место, Павел Николаевич не оставлял на столе ни одной бумаги, даже на перекидном календаре пометок не делал, все странички оставались чистыми. Возможно, такой стиль и помог чиновнику долгие годы проработать на ответственных постах, медленно, но неуклонно продвигаясь вверх по иерархической лестнице.

«Ну, можно идти», – Бубновский оделся, взял портфель, поправил шарф и покинул кабинет.

Ключ от двери он сдал дежурному.

– До завтра, Павел Николаевич? – спросил дежурный.

– Да, завтра я буду, с самого утра.

Бубновский никогда не опаздывал на работу. Он приходил не раньше и не позже – секунда в секунду – и заканчивал рабочий день минута в минуту.

Безукоризненный чиновник, служака, каких свет не видел. Его даже частенько ставили в пример.

Если он куда-то отлучался, то всегда оставлял координаты, где его можно найти. Уезжая в отпуск, неизменно сообщал телефоны и адреса.

Павел Николаевич спустился вниз. Сегодня он служебную машину не заказывал. Улица встретила его ночной прохладой. Смеркалось. Встреча с полковником Кашириным была назначена у гостиницы «Украина». Полковник обещал приехать на своей машине один, без шофера. Бубновский должен был сесть на заднее сиденье, а затем где-нибудь во дворе или на стоянке они обменяются информацией. Так уже случалось не раз, процедуру отработали до мельчайших деталей, варьировались лишь места встреч.

Каширину Бубновский позвонил еще утром, из таксофона на автобусной остановке. Он произнес условные фразы, и полковник сразу все понял.

– В девятнадцать устроит? Транспорт мой, – уточнил Каширин.

– Да, вполне.

– У гостиницы?

– Да, так мне удобнее.

– Хорошо, – закончил разговор полковник.

Встречи Бубновского и Каширина происходили не часто, раз в месяц или в полтора. Как правило, Каширин задавал вопросы и просил Бубновского разузнать то, что интересовало ФСБ. Павел Николаевич аккуратно выполнял порученное, если, конечно, это было в его компетенции.

Уже перейдя мост, Бубновский обернулся – никого. Поеживаясь от холодного ветра, он спустился к гостинице. В руке Павел Николаевич держал зонт с длинной изогнутой ручкой. Некоторое время он постоял у памятника Тарасу Шевченко, осмотрелся. За ним никто не следил, лишь охранник у входа в гостиницу мельком взглянул на мужчину с дорогим кожаным портфелем и большим зонтиком в руках, по виду и повадкам сразу распознав в нем чиновника из заречного дома, причем не мелкого.

«По всему видать, ждет кого-то, скорее всего, женщину. Потом поднимутся в гостиницу.., номер, поди, уже снят… Спустятся в ресторан, поужинают и на всю ночь останутся здесь».

Таких парочек охранник уже насмотрелся, и подобные посетители его мало интересовали. От них никакого шума и, как правило, никаких неприятностей. Чиновники, а этот мужчина, похоже, из Белого дома, ведут себя крайне осмотрительно. Кому захочется светиться с любовницей – терять теплое местечко?

Но охранник ошибался. Привлекший его внимание мужчина никого не ждал. Ждали его. Бубновский несколько раз оглянулся, словно чего-то опасаясь, а затем направился к стоянке, где поблескивали под дождем автомобили.

«Да, не к нам… Интересно, женщина, что ли, заехала? Нетипично».

Но охранник не понял, кто находился за тонированным стеклом автомобиля – мужчина или женщина. Быстро открылась задняя дверца, чиновник юркнул в салон, и «опель», тут же сорвавшись с места, сдал назад. Взвизгнули тормоза, машина резко вырулила со стоянки. Артистизм, с каким это было проделано, не оставлял сомнений, что за рулем опытный водитель.

И лишь когда серый «опель» оказался в потоке машин, Каширин и Бубновский обменялись рукопожатием. Полковник, сидевший за рулем, протянул руку через плечо, не оборачиваясь. Бубновский снял перчатку и крепко сжал немного потную ладонь полковника ФСБ.

– Ну как жизнь, Павел Николаевич? – спросил Каширин, сворачивая на более тихую улицу.

– Такая же, как и погода. То дождь, то солнце, то тепло, то холодно. Как на вулкане, вот-вот взорвемся.

– Сравнение, конечно, красивое. Белый дом был в свое время похож на вулкан, когда его обстреливали из танков, но сейчас вполне чист и презентабелен.

– Вот это я и имел в виду. Но нутро-то осталось прежним! Лава клокочет.

– Нутро – да. Человек меняет одежду, а остальное всегда при нем.

И тут полковник Каширин заметил черный джип, увязавшийся за его «опелем».

«Может быть, показалось? Проверим, сворачиваю».

Джип не отставал. Полковник ничего не сказал своему пассажиру и, проехав квартал, неожиданно свернул влево. Черный джип не отставал и еще три квартала ехал за «опелем». Номера у преследователей были забрызганы грязью.

– Что-то мне это не нравится.

– Что? – спросил Бубновский.

– Джип сзади. Не заметил?

Бубновский оглянулся. Но черного джипа уже не было, за ними ехал скромненький «жигуль», неизвестно откуда появившийся на этой тихой улочке в центре города.

– Нет там никакого джипа.

– Сам вижу, что уже нет, – сказал полковник Каширин, – он сменился, и сейчас за нами едет «жигуль». Послушай, за тобой от подъезда не следили, Павел Николаевич?

– Вроде бы нет, все как всегда. Пешочком прошелся до гостиницы.

– А может, зря, – почти шепотом произнес полковник ФСБ, резко поворачивая руль влево и въезжая в очень узкий переулок.

«Жигуль», как ни в чем не бывало, миновал перекресток и скрылся за домами.

– Ждем, – сказал Каширин, останавливая машину, но не глуша двигатель.

Сквозь лобовое стекло, по которому сползали крупные капли вперемежку с подтаявшими снежинками, он смотрел в конец переулка. Чуть сбросив скорость, между домами мелькнули те же самые «Жигули», и полковник даже заметил, что водитель посмотрел в их сторону.

«А может, мне просто показалось? Там одностороннее движение, – это Каширин знал, – любой водитель выполнил бы такой маневр».

Но все эти совпадения, очень похожие на профессиональную слежку, уже начинали действовать на нервы.

– Принес, Павел Николаевич?

– Да-да, принес, – откликнулся Бубновский, запуская руку в карман пальто и вытаскивая оттуда сложенные вчетверо два листа бумаги. – Вот список.

– Тот, о котором я просил?

– Именно тот, – пальцы Бубновского подрагивали.

Каширин догадался, что его пассажир нервничает, даже напуган.

– Не волнуйся, – полковник слегка, сжал руку Бубновского, – закури.

– Не хочу курить.

– А ты закури, у тебя нервы расшалились.

– Да уж, тут расшалятся. Лучше было бы, наверное, встретиться на квартире.

Иногда для своих встреч полковник Каширин использовал конспиративную квартиру на последнем этаже старого дома на Цветном бульваре. Но в этот раз он решил, что никакой угрозы нет, и можно встретиться у гостиницы. Каширин развернул листки, переданные Бубновским, раскурил сигарету и тут же откинулся на спинку сиденья. Он был немного дальнозорким, и, чтобы прочесть документ, листы приходилось держать на расстоянии вытянутой руки, под рулем.

– Ничего себе! – пробурчал полковник. – Что, и этот с ними?

– Кого ты имеешь в виду, Олег Иванович?

– Да вот, под номером семь. Ты бы их хоть по алфавиту расставил.

– Зачем? Я их по важности рассортировал.

Люди они все известные: раз прочтешь – сразу запомнишь.

– И все-таки, Павел Николаевич, мне кажется, ты что-то напутал. Не могут они быть в одной компании!

– Так выходит, – сказал Бубновский. – Я все проверил и перепроверил. За месяц они раз по десять встречались друг с другом и два раза собирались вместе под Москвой.

– Ну и ну! – присвистнул Каширин. – А если ошибка?

– От ошибки никто не застрахован – ни ты, ни я. Ты просил меня достать на них информацию, я достал. Ты получил, что хотел. А нравится тебе это или нет – не моя забота. Ясное дело, список заговорщиков – не стодолларовая банкнота.

Полковнику Каширину передалось волнение собеседника, что зримо проявилось на его лице.

Веки подрагивали, на скулах заходили желваки, даже на лбу выступили капельки пота.

– Фу, черт, и этот здесь!

– Читай, еще несколько фамилий тебя удивят.

Павел Николаевич Бубновский сидел откинувшись на спинку заднего сиденья с абсолютно бесстрастным лицом. Он свое дело сделал, теперь пусть разбираются те, кто заказывал работу. В конце концов, он не виноват в случившемся, он лишь гонец, принесший плохую весть, лишь зеркало, отразившее реальность.

Полковник ФСБ включил стеклоочистители, и те смахнули с лобового стекла крупные капли.

Теперь улица просматривалась отлично. Город казался абсолютно вымершим. В окнах еще не зажегся свет, прохожие попрятались, машины в этот тихий переулок, по-видимому, заезжали редко.

«Ну и погодка, – подумал Бубновский, – не поймешь, то ли зима, то ли весна, беспросветная мгла и дождь, который, кажется, никогда не кончится».

И вдруг сквозь сумерки и пелену дождя, смешанного со снегом, в переулке неожиданно появился джип с погасшими фарами, тот самый, который преследовал «опель» еще от гостиницы «Украина».

Чисто механически полковник Каширин взглянул в зеркальце заднего вида. С другой стороны переулка, разбрызгивая лужи, мчались «жигули».

– Вот те на! – воскликнул полковник.

Оружия у него не было. Он носил пистолет при себе крайне редко, лишь при участии в операциях по захвату и ликвидации.

Джип и «жигули» остановились, перекрыв движение «опелю» и вперед, и назад. Одновременно дверцы обеих машин открылись, на улицу выскочили люди и бросились к «опелю». Полковник Каширин лишь успел повернуть ключ в замке зажигания, но двигатель даже не заурчал.

Раздались четыре выстрела, посыпались стекла.

Пистолеты нападавших были с глушителями, и выстрелы потонули в шуме непогоды и монотонном гуле большого города.

На заднем сиденье «опеля» с простреленным затылком и пулей в сердце истекал кровью Павел Николаевич Бубновский. Сведенными смертью руками он прижимал к груди свой портфель – последнее, что успел сделать теперь уже бывший чиновник Белого дома.

Каширину пуля попала в висок. Он лежал, уткнувшись головой в баранку. В коротко стриженных седоватых волосах сверкали осколки мокрого стекла. Кровь из раны толчками вытекала полковнику на брюки и на рифленый резиновый коврик. В руке Каширин продолжал сжимать перепачканные кровью два листка бумаги со списком фамилий.

Один из нападавших, судя по всему, старший, протянул руку в тонкой кожаной перчатке и выдернул листки из пальцев мертвого полковника Каширина. Двое других уже обыскивали мертвого Бубновского. Портфель у него забрали, осмотрели машину, но ничего интересного не нашли – ни документов, ни оружия.

– Уходим! – негромко распорядился старший – гладко выбритый мужчина в черном пальто. Джип и «жигули», не зажигая фар, словно призраки, бесшумно разъехались в разных направлениях.

А на «опель» сыпался мокрый снег и тут же таял, попадая на теплое еще лобовое стекло. Капли скатывались на затылок полковнику Каширину, смешивались с кровью, заливали чехлы сидений.

– Покажи, – мужчина в длинной кожаной куртке протянул руку к тому из нападавших, который командовал операцией, а теперь сидел на заднем сиденье черного джипа.

Тот небрежно подал листки бумаги.

– О, смотри, и Коровин тут есть.

– Да, я уже это заметил. И не только он. Многие есть.

– Хорошо, что мы успели вовремя.

– А мы всегда успеваем вовремя, – не терпящим возражения тоном произнес гладко выбритый мужчина в дорогих очках на тонком с горбинкой носу.

Человек, читавший список, морщился, словно от зубной боли, надоедливой и неприятной. Было непонятно, что его больше смущает – то ли кровь на добротной финской бумаге, то ли фамилии, встречающиеся в списке.

– А про него они откуда знают? – указующий палец остановился напротив одной из фамилий. – Он же, вроде, не светился, мы его вывели.

– Мы-то его вывели, но Бубновский начал копать давно, а вычислили мы его лишь десять дней назад, тогда только стали водить, следить…

– Хорошо, что он лопух. Профессионал сразу бы почувствовал за собой слежку.

– Лопух-то лопух, а список сделал толковый.

Думаю, в ФСБ дорого бы дали за него.

– Дорого бы дали всем нам, если бы сейчас взяли.

– Да, вроде, пока не за что, чисто сработали.

Водитель, сидевший за рулем джипа, резко обернулся.

– Телефон, – отрывисто бросил он.

– Давай сюда, – рука в тонкой кожаной перчатке приняла телефон, поднесла трубку к уху.

– …

– Да, все сделано, продолжения не будет.

– …

– Вы сейчас где?

– …

– Хорошо.

– …

– Я сам вас найду.

– …

– Нет, туда ехать не надо. Исчезните на пару дней, на глаза не попадайтесь. Вас в городе не было.

Нас тоже.

– …

– Люблю понятливых, приятно с такими работать, – мужчина небрежно положил телефон себе на колени и, взяв один из листков, принялся изучать столбцы фамилий.

Его тонкие губы шевелились, неслышно произнося какие-то слова, и от волнения мгновенно стали сухими; время от времени он по-змеиному быстро облизывал их влажным языком.

Через сорок минут черный джип выезжал на кольцевую дорогу. А «жигули» тем временем подъехали к вокзалу, и трое мужчин покинули салон, в машине остался только водитель. Пассажиры направились в здание вокзала, а водитель тщательно протер дверные ручки, стекла, баранку, даже приборную панель и стекло спидометра, хотя в этом не было нужды – к спидометру никто не прикасался. Но если уж делать дело, то основательно.

Глава 2

По случаю субботы полковник ФСБ Самохвалов Евгений Ильич был дома и, сидя на кухне, уже минут пять монотонно помешивал чай серебряной ложечкой.

– Да он уже остыл! – послышался голос жены.

– Что? – Евгений Ильич повернул голову.

– Говорю, чай твой остыл! А ты просил налить горячего.

– А, да-да, спасибо, Зина, спасибо. Ты, как всегда, все замечаешь.

– Хотя, в отличие от тебя, и не служу в ФСБ.

– Ты – в ФСБ?! Представляю, как бы ты гоняла подчиненных.

– Не то что ты, либерал. Даже просто прикрикнуть на кого, и то у тебя смелости не хватает.

– А чего на них кричать, – возразил Евгений Ильич, – они и так неплохо работают, стараются.

– Стараются, стараются… Да только отдуваться за их работу тебе приходится.

– Что поделаешь, за подчиненных всегда отвечает начальник.

– Пей чай-то, в конце концов! Вот бутерброды тебе сделала свежие, а ты сидишь, словно в прострации. Опять, небось, о чем-то своем думаешь? Уже целый месяц сам не свой… Женя, я тебя не узнаю.

Если что случилось, так скажи, поделись, может, помогу или хотя бы поддержу.

– Ты и так меня поддерживаешь. Ничего не случилось, не бери в голову.

– Как это, не бери? Да я на тебя просто смотреть без боли не могу. Даже дочь уже спрашивает:

«Что с отцом происходит?» Может, ты себе любовницу завел?

– Я? – Евгений Ильич улыбнулся, но улыбка получилась жалкой, растерянной, а он хотел выглядеть бесшабашно.

– Не умеешь ты притворяться, не то что твои друзья по работе. По ним никогда не скажешь, что у них на душе. А ты какой-то…

– Но ведь ты меня за то и любишь, что я «какой-то»? Какой, кстати?

– Да, да, люблю. Пей чай, наконец! Давай кипятка добавлю.

– Добавь, – Евгений Ильич подвинул чашку, жена подлила кипятка.

Но Самохвалов вновь принялся, звякая ложечкой о чашку, помешивать золотистую ароматную жидкость.

– Дай-ка ее сюда! – жена забрала чайную ложечку и швырнула в мойку. – Так ты точно решил ехать?

– Надо, – не очень уверенно подтвердил Евгений Ильич.

– Что значит надо?

– Там уже две недели никого не было. Дом выстыл, как собачья будка.

– Еще заболеешь.

– Не заболею.

– С кем хоть тебе встретиться надо?

– Да так, с одним человеком, он мне работу предлагает, – Евгений Ильич тяжело вздохнул.

– Работу предлагает? Что ж ты сразу не сказал.

Теперь понятно, почему ты такой! Помню, как ты мучился, когда тебе предложили пойти в аналитический центр… Какую хоть работу?

– Хорошую, – буркнул Евгений Ильич.

– Что значит хорошую?

– Платить будут много.

– А перспективы?

– Ты о чем, Зина? Какие перспективы?

– Ну, звезда генеральская светит или нет?

– Может, и светит, а может, и нет. Тебе что, моих трех мало?

– Мало! – улыбнулась жена. – Три звезды хорошо, да только одна большая лучше.

– Я все думаю, как бы этих трех не лишиться, а ты о генеральской мечтаешь.

– Конечно, мечтаю! Будешь, как мой отец, генералом. Генерал – это, доложу тебе, не полковник.

– У меня и так должность хорошая.

– Должность должностью, а звание званием.

В чем-чем, а в званиях и должностях жена Самохвалова разбиралась отлично. Ее отец и дед были потомственными офицерами органов безопасности. Дед работал еще в НКВД, а отец начал карьеру сразу после войны и очень быстро дослужился до генерала КГБ. Был он персоной весьма важной и занимал на Лубянке просторный кабинет с дубовыми панелями, с огромными напольными курантами, дорогим ковром и неизменным портретом Феликса Эдмундовича Дзержинского. Не с обычной фотографией знаменитого чекиста, а с настоящим портретом, написанным маслом маститым художником. Правда, не с натуры.

За отцом, сколько себя помнила Зинаида, всегда приезжала машина. Прошло уже пять лет, как генерал умер и был похоронен на Ваганьковском кладбище, причем без подобающих званию и должности торжеств, поскольку эра некогда всемогущего КГБ кончилась. Но зятю тесть успел немного помочь, и до майора Евгений Ильич Самохвалов дослужился довольно-таки быстро, неизменно получая очередные звания с опережением.

Но надо отдать должное и самому Евгению Ильичу. Офицером он был толковым и, скорее всего, без помощи всемогущего тестя сделал бы такую же карьеру.

– Какая хоть работа? – уже вымыв чашки, спросила жена, пытаясь заглянуть мужу в глаза.

– Работа.., как работа.

– Надеюсь, в органах, а не начальником охраны в каком-нибудь коммерческом банке?

– В органах.

– Тогда решайся. Или работа тяжелая?

– Любая работа тяжелая.

– А почему ты мне раньше не сказал, ведь можно было встретиться с друзьями отца, посоветоваться с ними?

– Ни с кем я не хочу советоваться, решение тут нужно принять самостоятельно.

– Решение – да. Но если кто-то поможет, что в этом плохого.

– Никогда не надо перекладывать на других то, что можешь сделать сам.

– Когда ты должен дать ответ?

– Еще вчера.

Евгений Ильич тщетно пытался найти взглядом сигареты.

– Хочешь закурить? спросила жена.

– Хочу.

Она вытащила из шкафчика хрустальную пепельницу, поставила перед мужем, рядом положила пачку сигарет, затем подала коробок спичек.

– Я их специально спрятала, чтобы у тебя соблазна не было.

– Ну, спасибо за заботу.

Евгений Ильич закурил, и Зинаида заметила, как предательски подрагивает спичка в его пальцах. Дрожь в руках всегда являлась сигналом того, что муж не может найти решение в каком-то важном вопросе.

– Ты расскажешь, что за работа?

– Тебя это, по большому счету, не касается. Извини, Зина.

– Как это не касается? Жена я тебе или кто?

Вроде, не девка уличная? Я тебе дочь вырастила, можно сказать, жизнь на тебя положила.

– Да, виноват. Времени на семью мне всегда не хватало, служба, ты же понимаешь.

– – Я уже устала это слушать. Был бы ты генералом, вышел бы на пенсию. А это и деньги совсем другие, и положение в обществе другое.

– Что я, не понимаю?! Не трави душу.

– В общем, решайся. Я чувствую, тебе предложили что-то хорошее, а ты, как тюфяк, не можешь сделать шаг, причем шаг к светлому будущему. Что, так и хочешь прозябать в старой квартире и ездить на отцовскую дачу?

– Меня это пока устраивает.

– Что значит, устраивает? Тебя устраивает, так меня не устраивает. И о дочери, кстати, подумать надо, ей скоро замуж, а ты…

– Хватит! Я еще не старик, – ударил кулаком по столу Евгений Ильич.

Подобного жена не ожидала, она сразу притихла и даже голову втянула в плечи, засуетилась, принялась протирать чашки и аккуратно расставлять их на полке в шкафчике.

– Короче, я еду, все!

– Когда вернешься? – уже совсем другим тоном, смирившись, спросила жена.

– Завтра к вечеру.

– А если машина не заведется?

– Заведется, я аккумулятор поменял.

– Но на улице, между прочим, мороз. И машину мы тоже могли бы новую купить.

– Купим, купим, – сказал Евгений Ильич, выбираясь из-за стола.

Он быстро собрался. Еда в дорогу уже была приготовлена, Зинаида упаковала ее в большой целлофановый пакет и подала мужу:

– Вот, в сумку брось.

– Заодно хоть дом протоплю, а то отсыреет.

– Отсыреет…

Отцовская дача, как называла ее Зинаида, представляла собой небольшой двухэтажный домик. Первый этаж был сложен из красного кирпича, а второй – целиком деревянный – был бревенчатый.

Домик этот, расположенный в хорошем месте на берегу реки, рядом с озером, в пятидесяти километрах от Москвы, принадлежал отцу Зинаиды, принадлежал до тех пор, пока генерал не умер. А затем дом по наследству перешел к дочери. Правда, в последние десять лет старый генерал туда не ездил, у него постоянно болела спина, а два инсульта сделали его почти инвалидом, и на даче он не появлялся, предоставив ее в распоряжение дочери и зятя.

Тепло одевшись, Евгений Ильич подошел к жене и поцеловал ее, чего не делал почти никогда или делал крайне редко. От подобного внимания Зинаида чуть было не прослезилась.

– Ладно, ладно, поезжай, Женя. Только поосторожнее там, смотри, не простудись. У тебя ведь как сквознячок какой, или ноги промочишь, тут же и насморк, и кашель…

– Хватит, знаю. Буду осторожен. Не на войну, в конце концов, еду.

– Ну, и хорошо.

Полковник Самохвалов спустился с третьего этажа во двор, смел снег с ветрового стекла скромной серой шестьсот двадцать шестой «мазды», забрался в салон и взглянул на окна своей квартиры. Зинаида смотрела на него. Евгений Ильич опустил голову, повернул ключ в замке зажигания. Машина завелась. Он махнул рукой жене, Зинаида тоже в ответ помахала.

– Ну, с Богом, – сказал Евгений Ильич, выжимая сцепление.

Через полтора часа он уже был на даче. Ворота открылись с трудом из-за глубокого слежавшегося снега. Из гаража Евгений Ильич принес большую деревянную лопату с обитым жестью лезвием и принялся разгребать снег у ворот гаража. Он вспотел, работал быстро. Машину загнал под крышу уже в темноте, затем долго возился с печью. Все это он делал, не снимая куртки и шапки: в доме царили стужа и сырость, и Самохвалов даже заиндевел от холода.

– Ничего, ничего, – бормотал Евгений Ильич, – сейчас дровишки разгорятся, самое главное, их не жалеть. А прогорят, еще подброшу.

Из сарая он принес белые березовые поленья, длинные, приятно пахнущие морозом, и уложил их поближе к печке.

– Ну, давай, давай, – подгонял Самохвалов, поправляя охваченные пламенем дрова.

За окнами синела ночь. На небе было непривычно много ярких звезд, в печке потрескивали поленья…

– Как здесь хорошо!

Гостиная постепенно прогревалась, стрелка термометра медленно ползла вверх и уже достигла отметки четырнадцати градусов.

– Ну, еще бревнышек шесть-восемь, и потеплеет градусов до восемнадцати. А восемнадцать – это вам не шесть, это совсем другое дело.

Окна начали запотевать, и по стеклам стекали капельки воды. Евгений Ильич вытащил из шкафа старенький «ВЭФ», воткнул его в розетку и повертел ручкой настройки. Он отыскал какую-то музыку и даже не сразу понял, почему остановился именно на ней. Это был джаз, старая-престарая импровизация. Только послушав немного, полковник вспомнил, что знает эту мелодию с детства: в джазовой интерпретации звучала основная тема из оперы Гершвина «Порги и Бесс». В юности Евгений Ильич серьезно увлекался музыкой, а потом забросил.

Время от времени полковник поглядывал на часы. Стрелки постепенно приближались к полуночи.

«Завтра воскресенье. Еще немного, и оно наступит».

Евгений Ильич поднялся с маленького стульчика, стоявшего у печки, и принялся распаковывать сумку. Он разложил на столе еду, вытащил из шкафчика бутылку водки. Водка была холодная. За руль ему сегодня не садиться, поэтому Самохвалов решил позволить себе выпить граммов сто-сто пятьдесят. Сделав два глотка, он точно уложился в намеченную норму, завернул винтовую пробку и закусил приготовленными Зинаидой бутербродами.

На даче имелся телефон. Евгений Ильич поднял трубку, проверил, работает ли. В трубке раздались гудки.

«Что ж, работает, уже легче».

Когда стрелки часов почти соединились на цифре «12», в дверь постучали.

«Вот и пришел, – подумал Самохвалов, – странно, что я не слышал, как он подъехал. А может, он оставил машину где-нибудь на дороге, не надеясь проехать из-за сугробов?»

Евгений Ильич открыл дверь. Выдохнув клубы пара, в дом вошел высокий широкоплечий мужчина в дорогой шапке. Меховой воротник его кожаного пальто был поднят.

– Здорово, Ильич, – подмигнул вошедший, стаскивая перчатку и протягивая Самохвалову руку.

– Здравствуй, Григорий.

– А у тебя здесь тепло, – оглядываясь по сторонам, отметил гость.

– Уже часа два топлю, так что дом немного прогрелся, подсох.

– Правильно, печь надо топить хотя бы раз в неделю, а то дом сгниет.

– Вот и топлю. Проходи, раздевайся.

– А сам-то ты чего в куртке ходишь?

– Думал еще за дровами выйти.

Гость посмотрел на дрова, сложенные у печи, пожал плечами:

– У тебя здесь дров на два дня.

– Значит, не пойду, хватит и этих, – согласился Самохвалов.

Григорий Германович Бутаков, три года назад ушедший из ФСБ, причем с генеральской должности, снял пальто, бросил его на диван. Подошел к печке, приложил к голубым изразцам руки с широко растопыренными пальцами и блаженно вздохнул:

– Тепло! Кровь по жилам побежала.

– Выпить немного хочешь, Бутаков? – спросил Евгений Ильич.

– Если нальешь, не откажусь.

– Налью, – Евгений Ильич поставил на стол вторую граненую рюмку.

– За что выпьем? – спросил гость, глядя на Самохвалова. – Виделись мы с тобой совсем недавно, на прошлой неделе, так что за встречу пить не будем.

– А ни за что, просто так.

– Ну давай так выпьем.

Они, не чокаясь, опрокинули по рюмке водки, закусили ветчиной, захрустели огурцом, разрезанным на четыре части, посмотрели друг на друга.

– Что скажешь, Евгений? Согласен?

– Погоди, Бутаков, не все сразу.

– Вечно ты осторожничаешь! Сколько тебя знаю, ты всегда перестраховывался, во все времена был крайне осмотрительным. Но я тебе предлагаю дело, настоящее дело. Наша контора, вернее, ваша контора, просуществует еще год или два, а затем все разбегутся или подохнут с голоду. Я обратился к тебе, потому что ты профессионал, потому что ты на хорошем месте, да и знаю я тебя, как-никак, однокурсники.

– И я тебя давно знаю, Гриша, очень давно, – согласился Самохвалов. – Что-что, а устроиться в жизни ты всегда умел.

– Ну, знаешь ли… Такого тестя, как твой, у меня никогда не было.

– При чем здесь тесть?

– Ни при чем, это я так, к слову. Хочу показать Тебе кое-что.

Бутаков, не торопясь, снял очки в золотой оправе, идеально чистым носовым платком, от которого исходил запах дорогого мужского одеколона, протер стекла, снова надел очки и лишь после этого извлек из внутреннего кармана пиджака конверт с фотографиями.

– Посмотри, – Григорий Германович положил конверт на стол перед Самохваловым. – Думаю, сговорчивее станешь.

– Что здесь?

– Да ты посмотри сначала, а там, кто знает, может и начнешь рассуждать в нужном направлении.

Евгений Ильич взял в руки не заклеенный конверт стандартного размера. Даже на ощупь можно было догадаться, что в нем фотографии.

– Ну, давай, вытаскивай, – с ехидной улыбкой торопил его Бутаков. – Тебе это, возможно, покажется не столь уж интересным или новым, а вот Зинаиде и твоему шефу, генералу Потапчуку, думаю, будет чрезвычайно любопытно посмотреть.

– Что это? – внутренне холодея, Евгений Ильич не спешил вынимать снимки.

– А ты посмотри, посмотри, не спрашивай.

Самохвалов вытряхнул из конверта с десяток фотографий.

Его лицо сразу же покрылось пунцовыми пятнами, уши горели. На всех фотографиях был запечатлен он, и не один, а с женщиной. Вот они сидят за столиком и пьют вино, вот они целуются, а вот они уже в гостиничном номере. Самохвалов просматривал один снимок за другим, из пунцового его лицо превратилось в бескровную серую маску, на лбу выступил пот. Даже под носом заблестели несколько капель.

– Нравится? – с холодным, бесстрастным цинизмом в голосе осведомился Бутаков.

– Мерзость! – скривился Евгений Ильич, отодвигая от себя снимки. – Самая настоящая мерзость!

– А когда трахался, тебе, по-моему, нравилось.

Вон какая гамма чувственных удовольствий на блаженной физиономии. Ну, да это понятно. Чистая работа, а? Видишь, как все сделали. Вели тебя, в ресторане сняли, затем в номере.

– Хорошо еще, что под одеялом не снимали!

– Зачем, и так все видно.

– Она.., ваш человек?

– Наш, не наш, – ушел от ответа Бутаков. – А какая разница?

– Стерва!

– Это как сказать, с чьей точки зрения посмотреть. Если с твоей, то да, стерва, а если с моей, то вполне нормальная женщина, хорошо работает.

Видишь, когда надо, тебя показывает, а сама почти на всех снимках – со спины.

– Стерва! – Самохвалов резко опрокинул бутылку, переливая водку через край рюмки.

– Да ты не нервничай, Евгений Ильич, ничего страшного пока не произошло, это всего лишь фотографии. Мало ли что когда-то в гостиничном номере было. Гостиница «Заря», в Питере – помнишь?

– Какая мерзость! – Самохвалов одним глотком опорожнил стограммовую рюмку водки, схватил со стола снимки.

– Еще полюбоваться хочешь? Ты уже, небось, забыл об этом приключении? А жена у тебя, я знаю, ревнивая, да и шеф твой мужик принципиальный.

Постоянно акцентирует, что у него работают морально устойчивые ребята. Вот она, моральная устойчивость, не прикрытая даже фиговым листочком! Но согласись, баба ничего, а?

– Сказал бы я тебе, Бутаков, да не хочу матом ругаться.

– Ругайся на здоровье, чего уж тут! Можешь даже эти карточки в печку бросить.

– И брошу.

– Бросай, я тебе разрешаю. Правда, этим ты ничего не изменишь.

Самохвалов вскочил из-за стола, сжимая в руках фотографии, открыл металлическую дверцу печки. Оттуда пахнуло жаром, дрова ярко пылали. Евгений Ильич бросил снимки в огонь. Два из них упали на березовые поленья. Он подхватил их и, обжигая руки, сунул в самое пекло.

Огонь быстро уничтожил глянцевые листки фотобумаги.

Самохвалов облегченно вздохнул.

– Ну сжег ты их, немного полегче стало на сердце, не правда ли?

– Правда. Будь ты неладен, Бутаков, вместе со своими людьми и выгодными предложениями!

– Предложения, кстати, толковые, и ты нам нужен, Евгений Ильич, очень. Не был бы нужен, не стали бы тратить на тебя ни время, ни деньги. Это ты бабу за бесплатно трахал, а я ей исправно платил, опять же фотограф… Работай, как работал, только в нашей команде, и мы обо всем забудем.

– Можешь гарантировать, что снимки не всплывут?

– В таком деле никто ничего не может гарантировать. – Бутаков улыбнулся. – Если ты с нами, то, сам понимаешь, какой нам резон пускать снимки в ход? Никакого. Ты же профессионал, без моих объяснений это знаешь. С другой стороны, можно отнести пару фотографий в какую-нибудь популярную газетенку, заплатить немного денег, дать кратенькую информацию о тебе, а журналисты уж постараются раздуть из этого сенсацию. И вылетишь ты из ФСБ, как пробка из бутылки, мгновенно. Отправят тебя к черту на кулички…

– Никуда меня не отправят!

– Так ты согласен?

– Подожди, Бутаков, подожди… Я даже не предполагал, что ты такая сволочь!

– Да что ты, Женя, какая я сволочь, просто я профессионально выполняю свою работу. Мне за это деньги платят, и поверь, немалые, во всяком случае, получаю я в несколько раз больше, чем ты.

Бутаков все рассчитал. Он знал, что Самохвалов будет сопротивляться, всячески пытаясь оттянуть ответ, и поэтому прихватил с собой конверт с фотографиями, понимая, что это добьет полковника.

– И еще, Женя… Фотографии – мелочь, так, нервишки пощекотать твоей супруге, есть кое-что и посерьезнее.

– Что? – нервы Самохвалова были на пределе.

– Ты как-то полгода назад сообщил мне кое-какую информацию, и она оказалась верной, мы проверили ее по своим каналам. А информация-то была секретная, так что…

– Подожди, не мог я ничего такого сказать. По-моему, я тогда вообще о работе не говорил.

– Это ты так думаешь, но есть пленка, диктофон был включен, и весь наш разговор записан. А потом, помнишь, операция провалилась? Большая операция, в которой участвовали сотрудники не только из вашей конторы, но и из МВД, из налоговой полиции. И такая важная операция успешно провалилась.

– Так вот оно в чем дело! – вслух размышлял Самохвалов. – Вот почему!..

И он вспомнил, как они с Бутаковым напились, вернее, Бутаков его напоил. А может, что-нибудь насыпал в коньяк. Теперь он мог ожидать от бывшего сокурсника чего угодно.

"По-видимому, я тогда действительно наболтал лишнего. Об операции я знал немало, как-никак, аналитический центр занимался ее подготовкой…

Такого провала не ожидал никто".

– Да ты не кипятись, Жень, отнесись ко всему философски. Я тебе скажу, как на духу: за нами такие силы – все сметут. И пока не поздно, советую тебе сделать решительный шаг и согласиться сотрудничать с нами.

– Согласиться?

– Естественно, согласиться. Тем более что тебе не придется подписывать никаких бумаг, ровным счетом никаких. Просто ты будешь время от времени сбрасывать нам кое-какую информацию.

– Какую? – уточнил Самохвалов.

– Ту, которая представляет интерес для меня и моих… – Бутаков хотел сказать «хозяев», по махнул рукой. – В общем, для тех, кому я подчиняюсь.

– Кто они?

– Да успокойся, не на ЦРУ же я предлагаю тебе работать. Наши люди, между прочим, куда большие патриоты, чем сегодняшние правители.

– Ну ты, Бутаков, и мастер обделывать грязные делишки. А я-то все гадал, почему ты ушел из органов? Думал, по убеждению…

– Из органов я, допустим, ушел потому, что как хороший охотничий пес носом чую ветер, чую, где дичь. Пройдет год или немного больше, и Россия изменится, причем кардинально. Все будут решать деньги, большие деньги, которые уже на подходе.

– Деньги, говоришь? Кто их под тебя и твоих патриотов даст?

– Да, деньги. Они и сейчас все решают. Не в патриотизме, настоящем или липовом, дело. Банкиры вмиг перекрасятся, брюнеты блондинами за одну ночь заделаются. Запад тоже никуда не денется, они заинтересованы, чтобы в России сильная власть была и порядок, когда точно известно, с кем договариваться можно. Думаешь, ваш президент что-то решает? Ничего не решает. Он слаб, болен, почти беспомощен. Решают другие люди, и я с ними, а не с ним, не с выжившим из ума стариком, возомнившим себя всесильным и вечным…

– Вы что же, хотите переворот сделать? – ледяным тоном спросил Самохвалов.

– Зачем его делать, он и так идет – тихий, незаметный. По крупиночке, по осьминочке мы отъедаем и отъедаем власть и скоро поглотим все. А неугодных просто оставим на берегу, как корабль с толковым капитаном оставляет ненужный груз.

– Красиво говоришь, Бутаков! Но, думаю…

– Да не надо думать, Женя, не надо, делом надо заниматься. Так что, решай скорее.

– Нет! – резко выдохнул Самохвалов. – Нет, Бутаков! Нет! – уже почти кричал Евгений Ильич, – С вами я не пойду. Если у вас все такие мерзавцы, как ты, то мне среди вас делать нечего.

– Ax у тебя руки чистые, как у Феликса Эдмундовича? И сердце горячее? И голова холодная?

Или я ошибаюсь?

– Пошел вон! Уходи из моего дома!

– Ну дом, допустим, не твой, а твоего тестя, и тебе достался по недоразумению. Если бы генерал" был жив, то, поверь, пошел бы с нами. В отличие от тебя, он был человеком неглупым.

– Вон! Вон! – может быть немного театрально и истерично, но искренне закричал Самохвалов.

Сволочь ты, Бутаков!

– Так набей мне морду, помнится, один раз ты уже хотел это сделать.

– Я тебя убью! – Евгений Ильич схватил кочергу, стоявшую у печки, и замахнулся.

– Ну допустим, убьешь. И как ты это потом объяснишь? Скажешь, что пришел к тебе отставной полковник Бутаков и предлагал сотрудничать черт знает с какой организацией, а ты, как честный офицер ФСБ, взял да убил его кочергой? Вот уж все посмеются! Нет, не станешь ты меня убивать, не захочешь марать свои чистые руки.

Бутаков поднялся, понимая, что разговор практически закончен. Но основной вопрос, ради которого отставной полковник приехал на эту дачу, так и остался в подвешенном состоянии.

– Хорошо, – не сдавался Григорий Германович, – прекрасно. Не хочешь, черт с тобой! Разбирайся сам со своими проблемами, пусть тобой займется твоя же собственная контора. Поверь, они получат бумаги в самое ближайшее время. Так что готовься, мозги тебе будут промывать по полной программе. Уж тогда я посмеюсь.

Самохвалов поставил кочергу на место. Он понимал, что в своих предсказаниях относительно ожидающей его головомойки Бутаков прав. Впрочем, ответ у Евгения Ильича был готов, и ответ отрицательный. Но сейчас ситуация складывалась не в его пользу, компромат был нешуточный. Бутаков прижал его этим компроматом так, как грабли прижимают ужа к земле.

– Ну, так что скажешь? Мне идти или остаться? – Григорий Германович хотел все-таки прояснить ситуацию до конца.

– Уходи.

– Как знаешь.

Бутаков надел кожаное пальто с дорогим меховым воротником, напоминавшее те, в которых ходили немецкие генералы во время второй мировой войны.

– Жаль, конечно… А можно еще рюмочку водки? Холодно на улице.

– Пей, – Евгению Ильичу хотелось только одного, – чтобы его гость поскорее ушел.

– А ты не составишь компанию?

Бутаков разлил водку по рюмкам. Самохвалов нехотя подошел к столу. Неожиданно правая рука отставного полковника вынырнула из кармана, и Евгений Ильич увидел пистолет, который, описав дугу, застыл у его виска. Раздался выстрел, но Самохвалов его не услышал. Пуля вошла в висок.

Бутаков водрузил тело бывшего однокурсника на стул, вложил в правую руку Евгения Ильича пистолет, сжав уже начавшие деревенеть пальцы Самохвалова.

– Ну, вот и хорошо.

Шторы на окнах были задернуты. Полчаса у Григория Германовича ушло на то, чтобы уничтожить все следы своего пребывания на даче. После чего Бутаков не спеша покинул загородный дом несговорчивого полковника.

Часы показывали половину второго, шел густой снег, сухой, пушистый. Уже через минуту не было видно никаких следов.

"Дурак же ты, Женя, самый настоящий дурак!

Но у меня не было другого выхода. Если бы я тебя не застрелил, ты мог бы очень сильно нам навредить. А так ты безвреден".

Пройдя три улицы дачного поселка, заснеженные и пустынные, Бутаков закурил. Он дышал ровно, шел быстро, словно куда-то опаздывал. У высокого дощатого забора стоял черный джип с тонированными стеклами. В джипе Григория Германовича дожидались двое – один сидел за рулем, другой на заднем сиденье.

Бутаков открыл дверцу и сел рядом с водителем.

– Поехали.

– Что, не согласился? – раздался голос с заднего сиденья.

– Да пошел он, чистоплюй долбанный! Моральные принципы, понимаете ли, потомок Дзержинского…

– А фотографии ты оставил?

– Да, бросил три снимка, предварительно сунув их ему в руку, чтобы его пальчики хорошо просматривались.

Джип с выключенными фарами медленно двинулся по улице и уже скоро был на шоссе, ведущем в Москву.

Полковник ФСБ Самохвалов сидел, уткнувшись головой в стол. На столе стояла бутылка водки и одна рюмка. Рядом была разложена нехитрая снедь.

Правая рука Евгения Ильича свисала, сжимая пистолет. На полу, у ног, и на скатерти виднелась кровь.

Кровью были залиты и колени полковника. Рядом с тарелкой с бутербродами лежали три фотоснимка: Самохвалов, абсолютно голый, в гостиничном номере с молодой грудастой брюнеткой, естественно, тоже голой.

В печке, потрескивая, догорали дрова, за окном валил снег. Дачный поселок казался вымершим, только в доме полковника Самохвалова горел свет.

Где-то протяжно выла собака.

* * *

В восемь утра в загородном двухэтажном доме, где по-прежнему горел свет, зазвонил телефон.

«Может, вышел куда-нибудь?» – подумала жена полковника Самохвалова под аккомпанемент нескончаемых протяжных гудков, раздававшихся в трубке.

Зинаиде Петровне приснился плохой сон. Она встала, выпила воды и решила, что надо позвонить мужу, узнать, как он там.

Через час Зинаида Петровна еще раз попробовала связаться с мужем. Но вновь безрезультатно. К часу дня, устав от тщетных попыток дозвониться на дачу и начав уже всерьез волноваться, она решила, что надо туда съездить. К тому же и оказия подвернулась: к дочке приехал на машине ее парень.

– Вы куда сейчас собираетесь? – спросила Зинаида Петровна у дочери.

– Никуда, собственно, по городу поездим. Может, за город смотаемся, покататься на лыжах. А кому это ты, мама, все названиваешь?

– Отцу на дачу, что-то там случилось.

– Да что могло случиться?! Вечно ты паникуешь, сама себя накручиваешь. И отец считает, что ты любительница придумывать невесть что на свою же голову.

– Ничего я не придумываю! – грубо оборвала дочь Зинаида Петровна. – Послушай, – она пристально взглянула ей в глаза, – завезите меня на дачу. В случае чего я вернусь с отцом. Какая вам разница, где на лыжах кататься?

– Собственно.., никакой, – немного изменившимся голосом согласилась дочь.

– Ну вот и договорились.

Зинаида Петровна была властной женщиной, хотя на дочь голос повышала крайне редко. Да и поводов для этого практически не было. Ее дочь была на редкость примерной девушкой, хорошо училась, по дому всегда помогала, ни в чем предосудительном Зинаида Петровна ее обвинить не могла, да и не хотела.

– Саша, – обратилась ома к высокому парню со смешной бородкой, – может, ты выручишь меня?

– В каком смысле, Зинаида Петровна? – Саша отставил чашку с кофе.

– Мне срочно надо на дачу, боюсь, с Евгением Ильичем что-то случилось.

– Что с ним могло случиться! Когда он уехал?

– Вчера вечером. Может, на дороге что, может, машина сломалась…

– О чем речь, конечно, отвезу, собирайтесь, поедем.

Зинаида Петровна не заставила себя долго ждать, и уже минут через пятнадцать «жигули» мчались по плохо убранным московским улицам к кольцевой автодороге.

Зинаида Петровна попросила сигарету. Дочь с недоумением уставилась на нее, поскольку никогда не видела, чтобы мать курила.

– У меня нет сигарет.

– Знаю, что есть.

– Ну ладно, ладно, мама, на, закури Хотя я бы тебе не советовала.

– Придержи свои советы при себе, слышишь?!

Зинаида Петровна дрожащими пальцами вытащила из пачки сигарету и довольно долго неумело щелкала зажигалкой. Наконец прикурила, закашлялась.

– Фу ты, будь она неладна! – произнесла женщина. – Почему мы так медленно едем?

– Дорога плохая, Зинаида Петровна, – объяснил Саша, – видите, сколько снега навалило? А Лужков не чешется. Москва – как большая деревня, только на санях и проедешь.

Наконец «жигули» ультрамаринового цвета выбрались на кольцевую. Зинаида Петровна вздохнула с облегчением: наконец-то они за городом, и скоро уже будут на даче.

* * *

Известие о смерти полковника Самохвалова застало генерала Потапчука в рабочем кабинете. Помощник генерала капитан Вавилов, которому позвонили из МВД, разыскал Потапчука по телефону и теперь докладывал о случившемся. Федор Филиппович, выслушав, зло, с остервенением, смял рукой пачку, хотя в ней еще оставались две сигареты, швырнул ее в урну и приказал в трубку:

– Вавилов, проследи, чтобы никого не пускали, никому ничего не говорили. Я уже выезжаю. Распорядись, чтобы до моего приезда ничего не трогали, я сам хочу все увидеть. Говоришь, все очевидно? Очевидное бывает невероятным, скоро буду.

Генерал Потапчук нервно надел пальто, затем подбежал к телефону, связался с дежурившим по управлению внутренних дел полковником и объяснил ему суть дела.

– Да, да, понял вас! – как-то чересчур бойко и даже немного обрадованно тараторил дежурный. – Нет, я его не могу беспокоить.

– А ты побеспокой, полковник, побеспокой, скажи, Потапчук просил, лично просил.

– Хорошо, товарищ генерал, сделаю. Но…

– Никаких «но», полковник, я беру ответственность на себя.

Федор Филиппович ехал на своей «волге», за которой следовал микроавтобус с бригадой криминалистов ФСБ.

"Что же там могло произойти? – рассуждал Потапчук. – Самохвалов… Мы с ним виделись позавчера, он приносил мне документы из аналитического центра. Настроение у него было вполне нормальное, на все вопросы отвечал толково. Я еще спросил у него: «Как жизнь?», и Самохвалов ответил: «Нормально, Федор Филиппович». А я пошутил по его поводу, и полковник не обиделся, только улыбнулся. Да, хороший работник, один из лучших. А самое главное, он был на своем месте.

И что заставило Самохвалова пустить себе пулю в висок? Что-то из ряда вон выходящее. Нашла его жена. Она сказала, что Евгений Ильич уехал на дачу, чтобы там с кем-то встретиться. Надо с ней поговорить, расспросить. Правда, сейчас сделать это будет чрезвычайно сложно. Она в таком состоянии, что вряд ли сможет сказать что-то вразумительное. Сначала необходимо все увидеть, а потом уже делать выводы. Скороспелые теории только мешают, надо собрать факты, все взвесить и лишь после этого выстраивать теорию. Самоубийство.., причем таким способом. Фотографии… Кстати, с фотографиями стоит поработать.

Капитан Вавилов уже на месте, он проследит, чтобы к моему приезду все осталось, как было. Нет, не стоит спешить с выводами, сначала надо разобраться".

– Ты можешь ехать быстрее? – спросил Потапчук у водителя.

– Могу, товарищ генерал.

– Тогда поезжай.

«Волга», покачивая антеннами спецсвязи, на предельной скорости неслась к даче Самохвалова.

«Когда они, черт бы их побрал, научатся убирать дороги? Вечно не проехать: осенью грязь, зимой снег. При коммунистах, хоть соли не жалели. А сейчас…»

И без самоубийства полковника ФСБ у Потапчука хватало проблем. Дел было невпроворот, только успевай разгребать. Бумаги и то некогда привести в порядок, даже в воскресенье пришлось на службу выйти.

«Как это так, пустить себе пулю в висок! Чтобы подобное сотворить, должны быть очень веские причины, причем такие… – и генерал принялся перебирать в уме причины, которые могли заставить толкового офицера свести счеты с жизнью, нажав на спусковой крючок пистолета. – Кстати, пистолет, – тут же мелькнула мысль, – откуда у Евгения Ильича взялся на даче пистолет?»

Тут же по спецсвязи Потапчук связался с управлением и попросил выяснить, где находится табельное оружие полковника Самохвалова, приказав тотчас доложить ему.

«Деньги – раз, – Потапчук загибал пальцы, – женщины – два, интриги – три, компромат – четыре. То есть политика. Короче, имеются четыре или пять веских причин, по которым мужчина может пустить себе пулю в висок. Политика? Не похоже, Самохвалов никогда ни в чем подобном замешан не был. Женщины? Вроде, он был почти образцовым семьянином. Нашли фотографии, компрометирующие его? Но фотографии – это слишком мало, чтобы расстаться с жизнью. За фотографии его могли, в крайнем случае, в самом крайнем, выгнать с работы. Но с его знаниями и опытом работу он быстро бы нашел, причем намного более высокооплачиваемую. Деньги, деньги… Может быть, деньги. Но редко случается, чтобы все причины сошлись воедино и следствием их слияния стал выстрел в висок».

Через полчаса Потапчук уже был на месте. У дома топтались милиционеры, сотрудники ФСБ.

Капитан Вавилов, увидев в окно автомобиль генерала, выскочил на улицу.

– Погоди, погоди, – сказал Потапчук, – никто ничего не трогал?

– Насколько это было возможно, Федор Филиппович. Первыми ведь приехали его жена и дочь с женихом.

– Дверь в дом, когда они приехали, была заперта?

– Нет. Но они говорят, что ничего не трогали.

– Где жена?

– В доме, рыдает. У нее истерика. Пришлось даже сделать укол.

– А дочка?

– Дочка ничего, но тоже плачет.

– Почему они приехали?

– Дочь говорит, мать предчувствовала, что с отцом что-то случилось, и настояла, чтобы ее отвезли к нему на дачу.

– Бывает…

Потапчук пока не входил в дом. Он стоял, опустив голову, затем снял шапку и ступил на крыльцо. Криминалисты с чемоданами в руках двинулись следом.

– Все затоптали, – пробурчал генерал, переступая порог.

В доме было тепло, хотя угли в печке уже погасли. Потапчук подошел, прикоснулся тыльной стороной ладони к изразцовой стенке.

– Печка еще теплая, – ни к кому не обращаясь, заметил он.

– Федор Филиппович, – попросил его криминалист, – отойдите, пожалуйста, от стены, может, на ней пальчики какие остались.

– Да-да, давайте, ребята, работайте, ищите. Надо все проверить. Кстати, по-моему, – генерал посмотрел на пистолет, – это не табельное оружие.

– Да, – подтвердил капитан Вавилов, – у нас в управлении таких не водится.

– Что за пистолет, откуда? Изучите все. Где его жена?

Капитан кивнул на плотно прикрытую дверь.

За дверью царила тишина. Потапчук подошел, несколько секунд постоял, сжимая в руке шапку. Затем шагнул в комнату.

Зинаида Петровна Самохвалова, уткнувшись лицом в подушку, лежала на тахте, укрытая теплым одеялом. Дочь сидела рядом и вытирала платком слезы, плечи ее вздрагивали.

Глава 3

У каждого человека есть предел терпения, предел выносливости. И если ты можешь просидеть в засаде целую ночь, не шевельнувшись, не закурив, не выдав себя ни кашлем, ни дыханием, то это еще не значит, что тебе дано выдержать бессонные ночи, укачивая кричащего младенца. Это еще не значит, что у тебя хватит терпения кормить его, когда он с ревом выплевывает соску.

Абстрактно сильных людей не бывает, каждый силен по-своему. Один стиль жизни требует быстроты, ловкости, способности быстро принимать решения, другой подразумевает умение терпеть.

Еще до того, как у него родился сын, Глеб Сиверов всегда хорошо находил контакт с малышами.

Он мог подолгу общаться с бессловесным ребенком, сам ему задавая вопросы и сам же на них отвечая. Мог рассказывать сказки, глядя в голубые, еще не очень смышленые глаза. Но изо дня в день выслушивать от Ирины, что он делает что-то не так, Глеб не мог, во всяком случае, не мог сохранять при этом спокойствие, поскольку понимал, что упреки справедливы: Ирина сделает то, за что брался он сам, куда лучше, быстрее и эффективнее.

Оба они уже смирились с тем, что приходится подолгу не видеться. Глеб никогда не говорил жене, зачем и куда ему надо ехать, просто сообщал:

– Меня не будет неделю или две. Если удастся, позвоню.

Ирина привыкла не задавать вопросов, никогда не пыталась отговорить Глеба, понимая, что по-другому он жить не сможет. Это не просто его работа, а суть его жизни.

Но если раньше Сиверов никогда не злоупотреблял возможностью уйти и вернуться, когда вздумается, то теперь его иногда подмывало сбежать хотя бы на день-два, чтобы собраться с мыслями, успокоить нервы, дать отдохнуть не только себе, но и Ирине Быстрицкой. Отдохнуть от усталых улыбок, которые она дарила ему по вечерам, уже почти засыпая, но все еще крепясь, когда он пил свой вечерний кофе. Ирина всегда удивлялась его привычке пить крепкий кофе на ночь. Это какое железное здоровье надо иметь, чтобы сон после чашки кофе был таким же крепким, как и сам напиток!

И вот, наконец, состоялся короткий разговор с Ириной, и ежедневные заботы остались позади. Сиверов не стал врать, сказал прямо, что хочет немного отвлечься, дать отдохнуть день-другой и себе, и ей.

– Ты уверен, что так будет лучше?

– Нет, – усмехнулся Глеб. – Знаю, пройдет часа два, и мне вновь будет тебя не хватать.

– А теперь, – не унималась Ирина, – когда мы рядом, мое присутствие тебя раздражает?

– Нет.

– Тогда почему же ты хочешь уехать?

– На расстоянии легче любить. Ты сама почувствуешь это. Тебе не надо будет так тщательно, как теперь, следить за внешностью.

– Я не слежу, – возразила Ирина, но тут же поняла, что сморозила глупость. Она была не броско, но тщательно накрашена, ухоженные ногти сияли свежим лаком.

– Ты делаешь это ради меня, я знаю.

– Нет, я делаю это лишь для того, чтобы.., как бы поточнее сказать, – задумалась Быстрицкая, – чтобы не потерять форму, не опуститься, что ли.

Это вошло у меня в привычку и не зависит от того, рядом ты или нет.

– Но мне действительно надо уехать.

– Кстати, а куда ты собрался?

– В Питер, на пару дней.

– Ты никогда не знакомил меня со своими питерскими друзьями.

– А у меня их и нет.

– Но ведь Питер – твой родной город. Ты же с кем-то учился, дружил в детстве. Неужели никого не осталось?

– Ирина, ты задаешь слишком много вопросов.

Я и в Москве живу давно, но скажи, многих ли моих московских друзей ты знаешь?

Быстрицкая с готовностью загнула мизинец на правой руке;

– Генерал Потапчук. Что ты так улыбаешься?

– Дальше, пожалуйста.

И тут Ирина растерялась, виноватая улыбка появилась на ее губах. В самом деле, больше она никого назвать не могла.

– Ну, загибай дальше.

– И как это тебе удается? – Ирина рассмеялась. – Общительный, легко сходишься с людьми, а друзей даже не раз два и обчелся, а только раз.

Неужели такое может быть? А если я начну считать твоих знакомых "женщин?

– Попробуй.

На этот раз не удалось загнуть ни одного пальца. Не станешь же считать подругой Глеба свою коллегу по проектированию интерьеров Клару?

– Нет уж, вспомнила, – сообразила Ирина, – еще один друг – генерал Лоркипанидзе. Я даже не знаю, чьим другом считать его – твоим или моим?

– Это наш друг. А если быть еще более точным, то друг моего покойного отца.

– Ты бы хоть раз взял меня с собой в поездку.

– Собирайся, поехали, – улыбнулся Сиверов.

– Да, вот так прямо все и брошу! Ты хоть билет взял?

– А ты уверена, что он мне нужен?

– Странный ты все-таки человек, Глеб. Иногда мне в самом деле кажется, что тебе никакие билеты не нужны, достаточно просто пожелать, и ты перенесешься туда, куда надо. Словно сейчас я закрою глаза, а ты выйдешь на лестницу и через пару секунд – в Питере.

– Значит, я так же быстро и вернусь.

– Глеб, я серьезно, а ты шутишь…

Этот полушутливый, полусерьезный разговор остался уже позади, за чисто вымытым вагонным стеклом проносились прощальные московские пейзажи. Обычно новостройки не трогали сердце Сиверова, но когда он уезжал из Москвы или, наоборот, возвращался, даже серые безликие громады домов заставляли чуть дрогнуть его губы в легкой, практически незаметной улыбке, заставляли задуматься, какой все-таки город считать своим – Питер или Москву?

Глеб любил брать билет перед самым отправлением поезда. Тогда, как правило, он ехал в купе в одиночестве или же всею с одним попутчиком.

Купишь заранее, обязательно продадут и соседние места.

Вагон нервно вздрагивал, словно живое существо. В проеме двери виднелся ярко освещенный коридор. Из соседних купе слышались обрывки разговоров, необязательных, ни о чем, как всегда бывает в начале пути. Это потом люди становятся более откровенными, а пока они знакомились, расспрашивали друг друга о совершенно бесполезных вещах: кто и куда едет, зачем, как будто имело какое-нибудь значение, что у твоего соседа по купе мать живет на станции Бологое.

Появилась проводница, окинула взглядом купе, и на ее лице отразилось недовольство.

– Один едете?

– Наверное, – пожал плечами Глеб, подавая билет.

– До Питера?

– Да.

Взгляд проводницы снова скользнул по купе.

Багажа у пассажира явно не было, словно он случайно зашел в вагон, да так и уехал из Москвы.

– Чай будете?

– Я хотел бы поужинать. Вагон-ресторан есть?

– Через один вагон к хвосту поезда.

Билет исчез в папке, толстой, кожаной, похожей на органайзер.

Когда проводница вышла, Глеб заметил, что за окном уже сгустилась темнота, будто кто-то снаружи покрасил стекло черной краской. Ни огонька, ни луны, ни одной звездочки, – мир исчез, сжался до размеров поезда, грохочущего, вздрагивающего, отзывающегося на толчки полусонными разговорами.

Звуки стучащего по рельсам поезда напомнили Глебу о том, что в Москве остались Ирина и его сын. Он подумал о жене и ребенке с нежностью, которая была бы невозможна, сиди он дома.

«Да, найти можно только то, что потеряешь».

Сиверов поднялся, постоял минуту, постукивая рукой по верхней полке, и вышел из купе, в котором уже ничего не напоминало о пассажире. Вещей у Глеба действительно не было. Все, что могло понадобиться, вмещалось в карманах куртки: деньги, зубная щетка в футляре, маленький тюбик пасты, пачка сигарет, зажигалка, паспорт на имя Федора Молчанова.

Никаких документов, удостоверяющих, что Глеб Сиверов является агентом ФСБ, не существовало в природе. Лишь один генерал Потапчук знал, кто именно проходит во всех оперативных материалах под кличкой Слепой.

Убранство вагона отдавало патриархальностью.

За последние десять лет жизнь в России изменилась разительно. Люди, еще в советские времена покинувшие родину, сегодня, приезжая в Москву, с трудом узнавали родной город, а вот вагоны практически не изменились. Все такие же простенькие занавески на окнах, вытоптанные коврики в купе.

«Интересно, сколько еще осталось бегать этому вагону? – подумал Глеб, берясь за прохладную ручку двери. – Когда-нибудь и его сменят на новый, сверкающий нержавейкой, с мягкими матрасами. В прежние времена этот гэдээровский вагон казался нам чуть ли не верхом совершенства, осколком западной жизни, занесенной в нашу убогость. А теперь он – анахронизм, чудом сохранившийся кусочек прошлого, случайно уцелевшего в настоящем».

Из открытого титана на Глеба приятно пахнуло жаром пылающего каменного угля. Скоро начнут разносить чай. На время даже забылось, что на улице мороз и что, когда Глеб садился в поезд, шел снег.

Правда, зима выдалась такая, что толком и не поймешь: то ли она кончается, то ли начинается, словно вместе с политическим потеплением наступило и потепление климатическое.

В тамбуре стоял грохот, скрипела приоткрытая дверь. Сиверов перешел в следующий вагон. Тут царила атмосфера, от которой он давно отвык, – не так уж часто приходилось бывать в ресторане.

На небольших уютных столиках горели желтые настольные лампы. Вагон-ресторан был заполнен наполовину, места искать не приходилось, садись, где хочешь. Глеб не изменил своей привычке – по возможности не подсаживаться к незнакомым людям – и расположился за отдельным столиком.

Он специально сел спиной по ходу поезда, чтобы не смущать симпатичную молодую парочку – парня лет двадцати с девушкой, которые устроились явно надолго, хотя денег у них, вероятно, было не так уж и много – заказали лишь бутылку сухого вина и четыре бутерброда. Через проход от Глеба сидели трое мужчин лет тридцати пяти-сорока, двое – коротко стриженные – уже начинали лысеть, а третий с довольно длинными волосами. Глядя на них, Глеб никак не мог определить, чем они занимаются в жизни.

Это была чисто профессиональная привычка – рассматривать людей, пытаться разгадать их сущность. Так, наверное, строитель не может абстрактно воспринимать красоту здания, подобно любому нормальному человеку, а непременно заприметит участок с отслоившейся штукатуркой, неровно выведенный откос.

«Коммерсанты, что ли? Близко, но не то. Коммерсанты обычно ведут себя увереннее. А у этих троих нет искорки в глазах, нет повадок хозяев жизни. Может, бандиты? Для рядовых бандитов они, похоже, слишком умны. Даже не умны, а сообразительны, чувствуется, живут за счет головы г а не за счет крепкого удара. Если не рядовые бандиты, то, может, авторитеты? Опять не попал. Их что-то роднит со мной, нечто неуловимое – они одиночки. Эти мужчины лишь временно сбились в небольшую стаю. И все-таки, занятие у них всех одно и то же, во всяком случае, близкое».

Мужчина с длинными волосами постоянно мял в руках проволочный эспандер, блестящий, с двумя черными заглушками на концах. Туго скрученная металлическая спираль чуть слышно позвякивала.

Он мял экспандер автоматически, скорее всего, даже не думая о том, что делает. Это не мешало ему говорить, выслушивать вопросы. У всех троих были быстрые взгляды и – как диссонанс – почти лишенные мимики лица.

«Чертовщина какая-то, – подумал Глеб. – Скольких людей я на своем веку перевидал, чем только они не занимались, но своих соседей по ресторану ни к одной из известных мне профессий пока отнести не могу. Ясно лишь, что профессия у них достаточно редкая, это и роднит их, она-то, профессия, и свела их вместе. Путешествовать они привыкли, чувствуют себя в вагоне-ресторане как дома».

Официант, сидевший на стуле у стойки бара, убедился, что Сиверов ознакомился с меню, и только после этого подошел. Официант тоже был неплохим психологом и сразу понял: спиртного Глеб не закажет, только ужин. Ну, в крайнем случае, бутылку пива, и ту не допьет, оставит половину.

– Меню можно верить? – поинтересовался Сиверов, разглядывая пока не истрепанный листок, вставленный в фирменную обложку.

– Вполне. Еще ничего разобрать не успели.

– А приготовить успели?

– Готовим мы на заказ.

Чувство, будто он вернулся в прошлое, лет эдак на десять назад, не отпускало Глеба. Он пробежал глазами меню, но шницеля «по-министерски» не оказалось.

– А шницель «по-министерски» можно?

Официант заулыбался. Он еще захватил то время, когда это блюдо с бюрократическим названием было едва ли не самым популярным в каждом ресторане.

– Вы первый за последние три года о нем спрашиваете.

Этот полушутливый заказ тут же настроил официанта на дружеский, а не только по-деловому участливый лад.

– Иногда хочется вспомнить прошлое, – уточнил Глеб.

– Что ж, шницель у нас есть.

– Будем считать, что он приготовлен «по-министерски», поезд, как-никак, фирменный.

– Значит, так… – официант чуть наклонился, чтобы шум поезда не мешал разговаривать. – Уточним: это шницель, поджаренный в сухарях со сливочным маслом внутри?

– Да.

– Картофель во фритюре, зеленый консервированный горошек, зубчик маринованного чеснока.

– По-моему – да.

– И что-то еще было, – задумался официант.

– То ли немного кислой капусты, то ли огурец маринованный, то ли какой-то болгарский салат с уксусом…

– Точно! – вспомнил официант. – Но, к сожалению, болгарского салата теперь у нас нет.

– А какой есть?

– Немецкий. Но у них уксус не тот, – с видом знатока сообщил официант.

– Да уж, так водится: к чему с детства привык, то и кажется вкуснее.

Взгляд официанта упал на фарфоровую горчичницу с маленькой металлической ложечкой, торчащей из-под крышки.

– И горчица теперь не та. Сам ставлю на стол, а понимаю, польская или та же немецкая к сосискам не подходит. Помните, какая раньше была?

– Помню, – улыбнулся Глеб, – острая, как свежерастертый хрен, но подавали ее в страшных зеленоватого стекла баночках с криво наклеенной этикеткой из оберточной бумаги.

– Да уж, что-то теряешь, а что-то находишь.

Сделаем вам шницель «по-министерски». Что еще?

– Какой-нибудь салат из прошлого времени.

Только спиртного не надо.

– Это я уже понял. Пиво?

– Нет. Был бы лимонад, я бы не отказался. Но на такое чудо я даже не рассчитываю. «Крюшон», «Дюшес», «Буратино» канули в вечность, осталась лишь кола, – рассмеялся Глеб.

– Знаете, я, кажется, могу помочь. У нас есть «Тархун».

– Теперь полный набор.

Официант отходил от столика в веселом расположении духа. В его работе, в общем-то, нудной и не очень веселой, появился элемент игры. Сиверов сразу расположил к себе официанта, поэтому и заказ был исполнен с максимальной скоростью. Глеб за это время даже не успел разгадать, кто же его соседи, довольно немногословные, не пившие спиртного, но, в отличие от Сиверова, не собирающиеся засиживаться в вагоне-ресторане. Ели они быстро, словно намеревались сойти на следующей станции, хотя по их разговору Глеб понял, что едут они до Питера.

«Не спать же они спешат?»

Шницель «по-министерски» оказался великолепным, точь-в-точь таким, каким Глеб его помнил, хотя обычно вещи, которые в детстве или в юности казались великолепными или вкусными и потом вспоминались с умилением, разительно меняли свои качества, если вернуться к ним лет через десять.

Так, например, случилось с сигаретами. Раньше Глеб преспокойно курил «Орбиту», «Космос», и они казались ему вполне сносными. Затем появились западные сигареты, и он перешел на них. Но изредка приходилось курить и отечественные, когда засиживался с Потапчуком. Если пустела пачка «Мальборо» или «Кэмела», приходилось стрелять у Федора Филипповича. Генерал во многом был консерватором, курил «Космос».

– Как вы только курите такую дрянь? – ужасался Сиверов, затягиваясь «Космосом»; казалось, что кроме смолы в сигарете больше ничего и нет.

– С каких это пор ты, Глеб, стал таким привередливым?

– Я-то прежним остался, – ухмылялся Сиверов, – это сигареты испортились, и дым отечества нам больше не сладок и не приятен.

– Ничего ты не понимаешь. Сигареты какими были, такими и остались, это ты, Глеб, испортился.

– Не мог я такую дрянь курить! – возражал Сиверов.

– Если бы сигареты хуже стали, я бы их не курил, – настаивал Федор Филиппович. – И вообще, Глеб, не нравится, не кури, бросишь – здоровее будешь.

– Только после вас, товарищ генерал. Когда вы курить бросите, тогда и я.

И Федор Филиппович начинал злиться. Долгое время Сиверов считал, что прав он, а не Потапчук, что «Космос» действительно стал хуже, и если раньше его делали из табака, то теперь туда сыплют чуть ли не одну подгнившую солому. Но однажды, когда дома закончились сигареты и Глеб среди ночи принялся шарить по шкафам в надежде отыскать завалившуюся куда-нибудь пачку с остатками сигарет, под коробкой с неисправными замками на антресолях он обнаружил в небольшом свертке серой оберточной бумаги чудом сохранившуюся твердую картонную пачку «Космоса». В том, что это раритет, сомневаться не приходилось: на пачке была выбита дата изготовления и нереальная цена – шестьдесят копеек.

«Ну вот теперь-то я сумею переубедить Потапчука», – подумал тогда Глеб, спускаясь со стремянки и закрывая дверь на кухню.

Под легкое гудение вытяжки он в предчувствии удовольствия распаковал пачку и щелкнул зажигалкой. Затянулся и поначалу даже не поверил своим ощущениям, сделал еще одну затяжку, задержал дым и медленно выпустил его через нос, чтобы лучше разобрать вкус.

«Хорошо, что я не поспорил с Пртапчуком на что-нибудь существенное, а то проиграл бы», – резюмировал тогда Сиверов.

«Космос» оказался таким же отвратным, как и тот, что Глеб стрелял у генерала.

«Да, к хорошему привыкаешь быстро и навсегда», – еще раз убедился он в непреложности вечной истины.

К счастью, в вагоне-ресторане проблем с хорошими сигаретами не было. Глеб покончил со шницелем и, попивая ярко-зеленый напиток «Тархун», старался не слушать то, что за его спиной говорили друг другу парень и девушка. А обсуждали они, как лучше всего уединиться, ибо в купе у них объявился сосед. Проблема состояла в том, стоит ли давать проводнику взятку, чтобы он переселил их в пустое купе, или же перейти туда самостоятельно.

– Лучше дадим деньги, – не очень уверенно предложила девушка.

– Зачем?

– Чтобы не выгнали.

– Ну выгонят, и что?

– А вдруг проводник придет в самый интересный момент?

– Мы же закроемся изнутри, а постучит, затаимся.

– Да, и он подумает, будто все, что он слышал до этого, ему померещилось. Не такой он идиот.

– Нет, конечно… Но мы оденемся, откроем, скажем, не знали, что нельзя занимать пустующее купе.

– Дверь-то изнутри не запрешь, да он и стучаться не станет, у проводников ключи есть специальные. Откроет и войдет, а мы…

Наконец-то Глебу удалось вынырнуть из плоскости разговора, он перестал воспринимать смысл, потонувший в неразборчивом гуле голосов. Мужчины, сидевшие через проход, уже поужинали и торопливо рассчитались с официантом, причем каждый заплатил за себя сам.

Когда официант отошел, один из них запустил руку в карман пиджака и извлек футляр. Достав из футляра очки в тонкой позолоченной оправе, он водрузил их на нос, хотя Глеб мог бы поклясться, что зрение у мужчины хорошее. Очки сразу же придали ему более интеллигентный вид, и если раньше он немного походил на бандита, то теперь мог сойти, как минимум, за кандидата технических наук.

Футляр вернулся в карман, вместо него появилась новая колода карт. Мужчина вытолкнул карты на стол, тут же разделил их на две стопки и, ловко приподняв уголки, свел обе стопки вместе.

Карты шелестели, ложась одна на другую. Даже не глядя на стол, мужчина сдвинул две стопки, подхватил, а затем, высоко подняв руку, перепустил колоду. Она сверкнула атласной змейкой и исчезла в картонной пачке. Проделано все это было виртуозно и в то же время как-то походя, обыденно, будто в подобном умении не было ничего сверхъестественного.

"Так вот оно что! – подумал Сиверов. – Теперь ясно, почему длинноволосый постоянно разминал пальцы почти детским по силе эспандером.

Ему не сила нужна в пальцах, а ловкость. С мощной пружиной он не достиг бы нужного результата.

Картежники, скорее всего, шулера. Промышляют по поездам, ищут лохов, которых можно обыграть.

В дороге у людей всегда есть с собой деньги, пуст тот, кто возвращается домой, а куда едет человек, можно выяснить из разговора. Точно я рассудил, редкая у них профессия. Не инженер, не сантехник и даже не музыкант, можно сказать, профессия вымирающая. Все меньше и меньше людей увлекаются картами, появилось много новых забав. Наверное, шулера вымрут вместе с моим поколением".

И Сиверов вспомнил, как во время войны в Афганистане иногда сам проводил ночи напролет за картами. Они помогали ему оттачивать остроту ума, зрительную память. Он не считал игру пустой тратой времени, ведь за карточным столом даже мельком брошенный взгляд, ничтожное подрагивание лицевых мускулов могли сказать о человеке очень многое. По самым незначительным деталям становится понятно, какие карты у противника на руках, что он замыслил. В карточной игре, как и в поединке, важно уметь предугадать следующий ход человека, противостоящего тебе, и не только предугадать, но и достойно ответить ему. Именно карты научили Глеба Сиверова выигрывать, находясь в худшей ситуации, чем противник, научили блефовать, научили бесстрастному взгляду, когда в холодном блеске глаз невозможно прочесть ни одной мысли, в то время как мозг продолжал напряженно работать.

Поначалу с Глебом охотно садились играть, но когда узнавали его получше, желающих заметно убавлялось. Сиверов практически всегда выигрывал. Обладая чрезвычайно острым зрением, он мог разглядеть в глазах противника отражение его карт, читал их, словно книгу, набранную крупным шрифтом.

Глава 4

Допив кофе и расплатившись с официантом, Сиверов почувствовал, что хочет спать. При желании он мог бы не спать еще сутки, двое, сохраняя при этом ясность ума и быстроту реакции. Но это – если мобилизовать волю, настроиться. А сейчас Сиверов намеревался расслабиться – стать самым обыкновенным человеком, одним из многих, что едут поездом, переносящим за одну ночь из Москвы в Питер.

Зайдя в тамбур своего вагона, Глеб увидел одного из недавних соседей по ресторану – худощавого, длинноволосого. Он стоял, глядя в окно, за которым ничего не было видно, и курил. Стоял неподвижно, лишь в правой руке позвякивал, сверкая никелем, пружинный эспандер. Мужчина вертел эспандер так быстро, что за его пальцами практически невозможно было уследить. Цилиндрик то совершал несколько оборотов по часовой стрелке, то замирал, а затем резко поворачивался в другую сторону, почти тут же изменяя плоскость вращения.

Длинноволосый даже не взглянул на Глеба. Он умудрялся затягиваться без помощи рук, причем сигарета в его губах оставалась неподвижной. Сиверов точно помнил, что погасил свет, когда покидал купе, но теперь из приоткрытой двери в коридор пробивался луч.

«Неужели кого-то подселили?» – подумал Глеб, недовольно морщась.

Ему не хотелось сейчас никого видеть, не хотелось ни с кем разговаривать, даже если придется обменяться всего несколькими фразами. Когда Глеб отодвинул дверь, то увидел, что в его купе сидят трое мужчин: двое запомнившихся ему еще в ресторане, те, чей приятель курил сейчас в тамбуре, и третий, разительно отличающийся от них.

Это был довольно приятный, добродушной внешности немолодой уже командировочный, в костюме, при галстуке. Перед ним на столе лежал пухлый бумажник. Картежник, сидевший у окна, уже сдавал карты, неловко разбрасывая их на три одинаковые кучки.

Первым желанием Сиверова было сказать «пошли вон!», но он моментально оценил обстановку.

«Произошло, скорее всего, так, – восстанавливал последовательность событий Глеб. – Мои соседи по ресторану, трое картежников, из другого вагона. Отследили лоха, едущего в командировку, оценили – при деньгах ли, потом представились, мол, познакомились друг с другом в купе, а соседкой оказалась старая занудливая бабка. Есть колода карт, а во что играть вдвоем? Не дурака же раскидывать двум интеллигентным людям! Вот и пошли искать третьего. А у командировочного в соседях, скорее всего, женщина с ребенком или бабуля-пенсионерка, у него играть не сядешь, вот и нашли пустое купе, где ни багажа, ни одежды, в картишки перекинуться. Приятель на стреме стоит, в тамбуре курит, но чуть что – вмешается. Обыграют лоха, деньги третьему передадут. Если командировочный скандалить начнет, милицию искать, с них и взятки гладки – почудилось ему, что в карты играл. Где доказательства? Где колода, где деньги. которые он спустил? Или же по-другому рассчитали: втроем играть начнут, мужик у них немного выиграет, а потом, как бы случайно, длинноволосый подойдет, подсядет. Включится в игру и всех троих облапошит. Заберет деньги и уйдет. Эти двое, конечно же, командировочного утешать станут, мол, не тебе одному не повезло, мы тоже все спустили».

– Что вы смотрите так на нас? – довольно дружелюбно спросил один из картежников. – Только начали, первая раздача.

– На деньги играете? – поинтересовался Глеб.

Мужчины переглянулись. Больше всех засмущался командировочный.

– Оно понятно, вроде бы и запрещено в поездах на деньги играть, но какой интерес попусту карты бросать? Люди мы интеллигентные, даже если кто и проиграет, за нож хвататься не станет, – командировочный весело рассмеялся.

– Да и я не из полиции нравов.

Глеб не стал объяснять, что это его купе, взглянул на уже разграфленный, но еще не заполненный столбцами цифр лист бумаги, поверх которого лежала ручка, и спросил:

– А мне можно присоединиться?

Быстро, так, что это мог заметить только Сиверов с его обостренным вниманием, двое картежников переглянулись. Один едва заметно кивнул, мол, пусть садится.

– Присаживайтесь, отчего партию не расписать.

На четверых даже интереснее получится.

Лысоватый мужчина в очках стал собирать карты, несколько штук уронил, умело изображая неловкость.

"Почти как у Гоголя в «Мертвых душах», – подумал Сиверов:

– «…Давненько я не брал в руки шашек». «Знаем мы, как вы давно не брали в руки шашек».

– Дверь, наверное, прикрыть стоит и защелкнуть, – предложил Глеб, что сам и проделал, после чего подсел к командировочному.

Посмотрев на него, Сиверов сразу же понял, что объяснять ему сейчас что-либо бесполезно, не поверит. Ну как ему втолкуешь, что его хотят облапошить, что двое добродушных мужчин, сидящих напротив – карточные шулера?

– Много ставить не будем, по пять долларов на кон, – сказал один из шулеров, вытаскивая из кармана пятидолларовую банкноту.

«Умен, – подумал Сиверов, – вместо „баксов“ сказал „долларов“. Интеллигентности себе добавляет не только очками в золотой оправе, но и манерой говорить».

– У меня зеленых нет, – предупредил командировочный, – я по курсу, – и отсчитал рублями.

Глеб вытащил из внутреннего кармана бумажник и развернул его так, чтобы сидевшие напротив шулера увидели, что денег там довольно много.

«Пока все мои деньги не выиграют, не успокоятся, так что момент окончания игры и то, какой кон будет последним, зависит только от меня».

Он положил в банк, в роли которого выступало чайное блюдце, десять долларов и взял пять сдачи.

– Начали.

Командировочный играл довольно хорошо, не сделал ни одного глупого хода, хотя карты у него были неважные. К концу первого кона Глеб, прекрасно помнивший карты шулеров, пришел к выводу, что выиграть должен один из них. Но они поддались, сдали командировочному банк с небольшими деньгами, воодушевляя его на дальнейшие подвиги.

«Азарт разжигают, – мысленно усмехнулся Глеб. – Следующий банк сдадут мне, нужно постараться не проиграть и изобразить', будто меня тоже захватила игра».

Вновь зашелестели карты. Ставки немного поднялись, ровно настолько, насколько разогретым показался шулерам азарт игроков.

«Посмотрим, что вы нам дальше предложите», – и Сиверов почувствовал азарт, но не тот, на который рассчитывали противники, а другой – азарт охотника, выследившего дичь, пока еще не подозревающую об опасности.

На этот раз оба шулера, игравшие в одну руку, сделали все, чтобы банк взял Глеб. Как он ни старался испортить игру, ему это не удалось.

«Да, ребята, у вас класс довольно высок, играете в поддавки на уровне мастеров спорта».

Сон как рукой сняло.

– Ваша очередь сдавать.

Глеб хотя и умел перепускать карты из рук в руки не хуже заправского шулера, потасовал колоду как обычный лох, а затем раздал карты. Ставки в банке пока не повышали.

– Успеется, – рассмеялся шулер в маскарадных очках, – дорога длинная, к тому же, я по собственному опыту знаю, что поспать удается только в двух случаях.

– В каких же? – поинтересовался Глеб, заранее зная ответ.

– Когда или вы все деньги выиграете, или они.

Мне сегодня что-то не везет. Ну да ладно, все-таки домой еду, можно и с пустым кошельком заявиться.

– А вот я в командировку, – забеспокоился лох, но, взглянув в свои карты, не смог скрыть довольной улыбки.

Сейчас шулера разительно отличались от тех невозмутимых мужчин, которых Глеб приметил еще в ресторане. Теперь их лица лучились улыбками, свои притворные чувства они выражали довольно бурно.

«На мой взгляд, они переигрывают, но для командировочного – в самый раз. Интересно, кто-нибудь из них хотя бы для приличия разочек сорвет банк полностью или же будут играть как против полных идиотов?»

По коротким вопросительным взглядам, которыми обменялись шулера, Сиверов понял, что именно это они в данный момент и решают. По отставленному мизинцу одного из них он понял, что банк решили все-таки забрать для приличия. Затянут время, зато выиграют психологически.

Игра продолжалась бурно, командировочный разошелся, у него даже подрагивали руки. Шутка ли, едва сел за стол, а уже выиграл столько, сколько лежит в кошельке. Можно позволить себе и гульнуть в командировке на деньги, о которых не знают ни жена, ни начальство.

Сиверов аккуратно подсчитывал в уме суммы всех проигрышей и выигрышей.

«Игра приближается к развязке, – понял Глеб, когда его кошелек опустел на две трети. – Сейчас дадут выиграть мне, потому что командировочный теряет голову и готов ставить на кон практически все. Но они не дожмут его до конца, оставят ему ровно столько, чтобы он мог поднять ставки в банке в следующем кону – так, чтобы своей неумелой игрой он заставлял меня повторять и повторять ставки. Вот тогда в последний момент они и рванут банк с моими и его деньгами. Может, оставят по десятке или двадцатке долларов, чтобы мы не умерли с голоду. Ну, ребятки, вы просчитались. Кажется, мне удалось убедить вас, что я полный лох в картах, так что вы не готовы к сюрпризам».

Пока игра оправдывала предсказания Глеба.

Банк отдали ему.

– Увы, два снаряда в одну воронку не падают, – засмеялся Глеб, складывая деньги аккуратной пачкой. – Раз сейчас я выиграл, значит, следующий банк возьмет кто-то другой.

Сквозь узкую щель приоткрытой двери купе он увидел, как по коридору прошелся длинноволосый, поигрывая эспандером.

«Заждался. Вы-то надеялись, что будете играть вдвоем против одного, а получилось два на два, хоть командировочный и не подозревает о таком раскладе».

– Ух, – выдохнул сосед Глеба, немного побледнев. Только сейчас до него дошло, что кошелек его изрядно истощился и оставшихся денег на прожитье не хватит. А значит, есть только один шанс – выиграть.

– Ставки повышаем или играем на фиксированной? – поинтересовался шулер.

– Конечно, повышаем, – воскликнул желающий отыграться командировочный.

Сиверов даже восхитился, с каким умением шулер в очках повышал ставки. Делал он это так тактично, что противиться ему было практически невозможно. А его напарник подыгрывал, то и дело качая головой, хлопая себя по ляжке:

– Разорите вы меня, ребята, ой, разорите! Хоть карта и плохая, но не могу остановиться.

Улыбка исчезла с лица командировочного. Он кусал губы, методично повышая ставки, чтобы перебить их, оставив за собой право диктовать условия игры. Глеб чуть прищурился, великолепно разглядев отражение карточных вееров в глазах игроков, сидевших за столиком, затем запустил руку в кошелек, вытащил все деньги, которые в нем оставались, и положил на стол.

– Ото! Игра пошла по-крупному.

– Крупные дома остались.

– Люблю так. И хочется, и боязно, словно с бабой в первый раз.

Лучшие карты оказались на руках у командировочного, но он распоряжался ими неумело. С одной стороны, из-за волнения, ведь ему ужасно хотелось сорвать огромный банк, с другой стороны, шулеры, играющие в одну руку, выманивали у него самые ценные карты. Лишь одна карта на руках у командировочного вызывала у Глеба сомнения. Но что такое одна карта, когда все остальные – словно экспонаты с ВДНХ в советское время? На это и рассчитывали шулера, но, как выяснилось, не только они.

– Ставлю все, – сказал шулер в очках и положил остаток выделенных на игру денег в блюдечко, которое уже полностью скрылось под купюрами: там были и доллары, и российские рубли, и даже несколько украинских гривен.

Теперь командировочному и Сиверову предстояло сделать выбор – выйти из игры, потеряв все, что успели поставить в банк, или ставить на кон оставшуюся наличность.

Дрожащей рукой командировочный бросил последние рубли на блюдечко.

– Тоже на все, – перебить ставку он уже не мог, денег не хватало, зато оставалась надежда открыть карты.

Но лишь в том случае, если бы Глеб поставил ставку меньшую, чем ставка шулера, уверенного в выигрыше. Глеб отлично разыграл одержимость азартом, и профессиональный шулер был уверен, что все деньги Сиверова уже лежат на столе.

Продолжать играть простачка Глебу уже не хотелось. Он посмотрел на соперников бесстрастным взглядом и вытащил две сотенные купюры из нагрудного кармана рубашки.

– Я разменяю, – тихо сказал Сиверов, положив деньги в банк. – Ставлю сто пятьдесят и пятьдесят сдачи.

– Мужики, вы что! – забеспокоился командировочный. – У меня же больше ни гроша! Как же так, дайте шанс отыграться!

Его никто не слушал.

– Не мешай, – шулер полез в карман пиджака.

Глеб знал, денег у них с собой немного, они не стали бы рисковать – на случай, если командировочный после проигрыша позовет милицию, но кое-что в запасе имеется, скорее всего, сотни две.

– Двести.

– А я пятьдесят. Открываем карты? – улыбнулся второй шулер, зная, что у него на руках одна из старших комбинаций.

Глеб спокойно дождался, когда оба профессионала откроют карты, затем положил на стол свои, прикрыв ими карты соперников. Во время игры он времени зря не терял: воспользовавшись тем, что его считают полным лохом, перед своей раздачей сделал вид, будто потягивается а сам припрятал две крупные карты под воротник куртки, которые затем незаметно и вставил в «веер», сбросив в колоду лишнее.

– Н-да, – только и смог сказать шулер в очках.

Командировочный сидел молча, еще не осознав, что проиграл все до последнего рубля.

С легкой улыбкой Глеб собрал деньги, сбил их в небольшую пачку и засунул в карман.

– С вами такое впервые? – участливо спросил он.

– Нет, второй раз в жизни вчистую проигрываюсь, – тяжело вздохнул командировочный. – Зарекался уже не играть.

– У вас совсем не осталось денег?

– Совсем.

– Вот вам двадцатник.

Поскольку командировочный не мог даже пошевелить рукой от огорчения, Глеб сунул ему двадцатку в нагрудный карман.

– Надо еще сыграть! – тут же оживился проигравший. – Ставлю двадцать.

– Нет.

– Почему?

– Я ухожу, – спокойно сказал Сиверов, – спать хочется.

– Э, мужик, погоди! Этот выпал из игры, но с тобой сыграть можно, – первая растерянность шулеров проходила. Мало того, что они не выиграли, так еще и просадили свои деньги. – Непорядок, всегда отыгрываться дают.

– Да катись ты! – Глеб вышел за дверь, быстро задвинул ее и прошел в тамбур, причем сделал это так быстро, что оба шулера, выбежав в коридор, не могли понять, в какую сторону он пошел. А потому разделились, рванув в противоположные концы коридора.

Глеб стоял в тамбуре, прислонившись к подрагивающей металлической стене, за круглыми стеклянными окошечками которой подрагивали стрелки манометров. Сквозь стекло в двери он увидел одного из шулеров, но тот заходить в тамбур не рискнул и тут же исчез.

"А командированный, – спокойно подумал Сиверов, – сидит себе в купе и не знает, что делать.

В такие моменты человек тупеет. Интересно, на что он надеется? Думает, сейчас кто-нибудь вернется и отдаст ему деньги, принесет «на блюдечке с голубой каемочкой»? Вроде бы и неглупый мужик, а берет в руки карты и тут же переходит на другой уровень мышления и поведения".

Тем временем трое шулеров совещались в другом тамбуре.

– Да я тебе говорю, – шипел лысый, сняв очки, – он карты из рукава вытащил!

– А вы куда смотрели? – длинноволосый опустил эспандер в карман.

– Кто же мог подумать? Я не проследил. Он лохом прикинулся, а потом поздно было что-то предпринимать, мы расслабились.

– Расслабляться никогда нельзя. Идем. Где он?

– В другом тамбуре стоит.

– Странно, – удивился длинноволосый, – я бы на его месте в одном из купе залег, там, где рядом люди есть.

– Может, деньги уже не при нем? – засомневался третий.

– А куда он их спрячет?

– Ну, не знаю, в люк на потолке или в распределительный щиток.

– Ничего, разберемся. Нас трое, а он один.

Никто из них не выделялся особо крепким телосложением, все-таки работа профессионального шулера скорее умственная, чем физическая. Они прошли мимо купе, в котором, окаменев, не отрывая взгляда от разбросанных на столе карт, сидел командировочный. Только эти карты и остались у него как воспоминание об игре.

Глеб абсолютно спокойно посмотрел на длинноволосого, шагнувшего в тамбур. Двое приятелей выглядывали из-за его спины. С минуту они молча буравили Сиверова глазами, словно изучали, оценивали.

– Значит, так, мужик, – наконец решился длинноволосый, опустив правую руку в карман пиджака, – ты отдаешь нам наши деньги, себе оставляешь деньги лоха. Так будет справедливо.

– Не понял. Почему это я должен отдать деньги? Они мои, я их выиграл.

– Ты карты в рукаве припрятал! – пошел в наступление один из шулеров.

– Когда? Если ты видел, то почему не сказал?

– Да чего с ним разбираться, навалились!

Глеб скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что не боится нападения. Длинноволосый колебался, но двое его дружков наседали сзади.

– Сейчас я тебе морду подправлю!

Ловкости длинноволосому было не занимать.

Даже Глеб не успел толком рассмотреть, как тот выхватил из кармана раскладную бритву. Блеснуло лезвие, такое острое, что могло разрезать волос в полете, и длинноволосый махнул им перед собой, подобно тому, как художник делает мазок на холсте, резкий, но в то же время абсолютно точный.

При этом движении кисть нападавшего оставалась расслабленной, а глаза смотрели на Сиверова.

Длинноволосый не следил за бритвой, она словно бы жила сама по себе. Этот взмах бритвой был настолько виртуозен, что Глеб успел только подставить руку, но перехватить запястье нападавшего не смог.

Лезвие легко разрезало кожу куртки и, сорвавшись на металлическую дверцу распределительного щитка, жалобно скрипнуло. Длинноволосый тут же отступил на полшага, чтобы не дать противнику дотянуться до себя. На расстоянии, умело орудуя бритвой, он опасен, но в рукопашном бою поражения ему не миновать, и длинноволосый понимал это.

– Достал! – заверещал лысый шулер, пробираясь вдоль стены в дальний угол тамбура, где стоял тяжелый лом, оставленный проводницей, чтобы сбивать лед со ступеней.

– Дурак ты, мужик, – холодно констатировал длинноволосый, поигрывая бритвой. – Отдай деньги, и мы уйдем.

Лысый, добравшись до лома, схватил его двумя руками и на полусогнутых ногах двинулся к Глебу. Тяжелый лом он держал так, как китобой держит гарпун, изготовившись со шлюпки ударить в спину киту.

«Вот тут вы и прокололись», – подумал Сиверов, делая вид, что не замечает лысого.

Длинноволосый понял ошибку своего приятеля и зашипел:

– Стой, кретин!

Но лысый не слышал: если в картах мог побороть свой азарт, то вид разрезанной куртки Сиверова вскружил ему голову. Он подумал, что сможет одолеть этого с виду не очень-то крепкого мужчину.

– Не хотел наши отдавать, так отдашь все!

Третий шулер смотрел, не идет ли кто по коридору. И в тот момент, когда лом пошел вперед и лысый уже не мог остановить движение рук, увлекаемых тяжелым металлом, Сиверов присел, рванулся к нападавшему и сбил его с ног.

Тяжелый лом ударился в металлическую дверцу, а нападавший полетел на длинноволосого.

Несколько ударов ногами – и оба они скорчились на полу. Носком ботинка Глеб отшвырнул бритву в угол и бросился за третьим шулером, убегавшим по коридору. Он настиг его в три прыжка и, схватив за шиворот, развернул к себе лицом.

– Мужик, мужик, ты чего? – запричитал шулер. Глаза его были широко открыты и буквально остекленели от ужаса, язык парализованного страхом мужчины едва ворочался во рту.

– Есть еще вопросы?..

– Мужик, да я ничего, я…

Глеб рванул его так, что затрещал воротник пиджака, и поволок за собой. Затем бросил на пол.

Даже не пытаясь сопротивляться, жалобно скуля, шулер пополз в угол – туда, где лежала бритва, он надеялся схватить ее. Глеб опередил его, подхватил бритву с пола и с размаху ударил лезвием о дверную ручку. Закаленная сталь легко сломалась, словно лезвие было сделано из стекла, обломки со звоном упали на металлическую подножку. А Сиверов припечатал ботинком руку шулера, которой тот тянулся к бритве. Шулер взвыл от боли и досады: даже для обыкновенного человека повредить руку, значит, наполовину выпасть из жизни, а для шулера это означало полную потерю трудоспособности.

– Руки! – крикнул Сиверов.

Длинноволосый сжался, спрятав ладони под себя.

Он был готов терпеть удары в спину, в живот, в голову, – лишь бы оставили в покое кисти.

– Руки! – приказал Сиверов, поддав лежащего ногой.

– Мужик, все, мы поняли, что напоролись.

– Ты еще скажи, больше не буду, – Глеб нагнулся и, схватив длинноволосого за рукав, вытащил его руку, в которой еще совсем недавно была зажата бритва. И вновь каблук опустился на пальцы.

Третий шулер уже смирился со своей судьбой.

Стоило Сиверову лишь посмотреть на него, как он сам вытащил из-под живота дрожащую правую руку и положил ее на рифленый металлический пол вагона, затем, зажмурившись, сжал зубы и приготовился к удару.

– Живи, урод! – бросил через плечо Сиверов, выходя в коридор и захлопывая дверь.

Шулер никак не мог поверить в свое спасение.

Он боялся подвоха, боялся, что стоит открыть глаза, и мучитель вернется. Он стоял на коленях и ждал.

Первым поднялся длинноволосый, прижимая кисть к животу и морщась от боли.

– Ты только посмотри, Паша, – причитал его приятель, прикасаясь кончиками пальцев к сломанной руке, – этот гад мне кость раздробил!

Шулер, стоявший на коленях, наконец открыл глаза. Пошевелил пальцами, чтобы убедиться, что они целы; пальцы слушались.

– А меня… – затараторил он, – меня забыл.

Забыл обо мне!

– Козел! – сплюнул длинноволосый в сердцах и, схватив своего приятеля за руку, резко вывернул ее.

Хрустнул сустав. Избегая смотреть друг другу в глаза, они гуськом двинулись по коридору. Сдержанные стоны перемежались с руганью.

Сиверов вошел в свое купе. Командировочный сидел все в той же позе, в которой его оставили, и тупо смотрел на разбросанные по столу карты. Даже стук двери не привел его в чувство. – – Эй!

– …

Глеб сел напротив и постучал ладонью по столику. Командировочный встрепенулся, посмотрел на Сиверова ничего не понимающими глазами, несколько раз моргнул, затем взгляд его стал более осмысленным и наполнился безмерной ненавистью. Пока Глеб разбирался с шулерами, горе-картежник успел о многом подумать, он проклял не только тот день, когда впервые взял в руки карты, но и самого себя, а главным образом того, кто унес его деньги.

– Что, хреново? – грубовато спросил Сиверов.

– Хреново, – покачал головой командировочный. – И зачем я только сел играть? – он приподнялся, будто собрался уходить, а затем безвольно опустился на полку.

– Резонный вопрос.

– Водки нет? Забыться хочется. Напился бы до чертиков, чтобы ничего не помнить. А приеду в Питер, как-нибудь выживу. Хотя… Я ведь никого не знаю.

Сиверов достал бумажник, вынул из него деньги и принялся сортировать купюры. Это было несложно сделать: рубли и гривны ставил только командировочный, тогда как Глеб и шулеры играли исключительно на доллары. Каждую купюру командировочный провожал тоскливым взглядом, глаза его бегали, но прикоснуться к деньгам он не пытался. Сиверов спрятал доллары в портмоне и протянул командировочному пачку рублей.

– На, держи.

– Что? – тот замер, не решаясь поверить.

– Держи, говорю, свои деньги.

– Да… Что?

– Или ты хочешь, чтобы я пошел и отдал их шулерам?

– Вы.., мне.., их.., возвращаете? – с трудом выговаривал слова командировочный, он был настолько подавлен, что не мог произнести все предложение на одном дыхании, цельно, и каждое слово звучало как бы само по себе.

– Больше никогда не садись играть на деньги с теми, кого не знаешь.

– Да-да…

Рука командировочного слегка дрогнула, затем потянулась вперед. Именно потянулась, он не мог заставить себя двинуть всей рукой, действовали лишь пальцы. Перебирая ими по столу, он постепенно приближался к деньгам, опасаясь, что над ним продолжают издеваться, и стоит ему коснуться денег, как пачку вырвут. Наконец его ладонь легла на рубли.

– Не бойся, забирай.

– А почему.., вы это.., делаете, а? – теперь командировочному удалось произнести по два слова за раз, и фраза приобрела хоть какое-то подобие смысла, но глаза его по-прежнему были стеклянными.

– Нравится мне так делать, – недружелюбно усмехнулся Глеб.

Он не любил людей, подверженных азарту, тех, что пытаются нажиться на других. Ведь командировочный рассчитывал поживиться за счет шулеров и, окажись он в выигрыше, без зазрения совести сгреб бы все деньги, ни с кем не поделившись.

«Вроде бы мужик еще способен кое-чему научиться, пусть берет», – подумал Сиверов.

– Я.., я.., с вами сейчас рассчитаюсь, – слова вновь мешались, путались.

Командировочный принялся лихорадочно отсчитывать деньги, подвинул тонкую стопочку к Сиверову.

– Я бы все равно их проиграл, берите. Спасибо вам большое, – и он опасливо покосился на дверь, боясь увидеть там вернувшихся шулеров.

– Не бойся, они не вернутся. Деньги спрячь и больше не доставай, пока в Питер не приедешь.

– Да, но это же неудобно.., перед вами.

– Неудобно было садиться в карты играть. У меня свои есть, – Глеб забросил бумажник во внутренний карман куртки и принялся рассматривать порез на рукаве.

Бритва разрезала не только куртку, но и подкладку, прошлась даже по свитеру, связанному Ириной.

– Они вам одежду попортили?!

– Вижу, – кивнул Глеб. Он, казалось, потерял всякий интерес к командировочному, который, похоже, только сейчас сообразил, что сидит в чужом купе.

– Я, если можно, к вам переберусь, это будет удобно?

– Честно говоря, я рассчитывал ехать один, ну да все равно спать ложиться. Вы, надеюсь, не храпите? – Глеб снова перешел на «вы».

– Нет-нет, что вы! Да и уснуть я, пожалуй, не смогу – нервы, разволновался.

Деньги никак не хотели прятаться в карман, купюры почему-то непременно вставали поперек.

– Я даже за вещами заходить не буду, – глаза командировочного бегали, он все еще боялся встречи с шулерами. – Ничего с ними не станется, в купе приличные люди едут.

– Что вы им сказали?

– Сказал, что, возможно, вернусь только утром.

– Ясно.

– Деньги тут, документы тоже. Спасибо вам.

– Вы уже благодарили.

Глеб, чтобы его меньше доставал попутчик, забрался на верхнюю полку и попросил:

– Погасите, пожалуйста, свет.

Скажи он сейчас «прыгай в огонь», командировочный сделал бы и это. Сиверов разделся, накрылся простыней.

Поезд мчался в ночи. Пассажиры в соседних купе угомонились, спать оставалось не так уж много. Тщательно закрыв дверь на задвижку, командировочный устроился на нижней полке. Дышал он неровно, взволнованно, но старался поменьше шуметь, и чем больше старался, тем хуже получалось.

«Спать! – приказал себе Сиверов. – Спать!»

Даже если бы сейчас поблизости грохотали пушки, специальный агент ФСБ по кличке Слепой заснул бы легко и спокойно.

"Вот же человек, – думал командировочный, – впервые такого встречаю. Выиграл деньги и отдал.

Интересно, кто он такой?"

Но сколько ни думал, так и не смог подобрать подходящей профессии для Глеба Сиверова. Ему показалось, что Глеб не спит, слишком уже тихо лежал, но беспокоить не решился. Вскоре уснул и сам, нервное истощение дало о себе знать, и, конечно же, вопреки обещаниям, захрапел.

Глава 5

Проходя или проезжая в вечернее время мимо Белого дома, трудно удержаться от соблазна взглянуть на освещенные окна величественного по своим размерам здания. Яркий ровный свет галогенных ламп, льющийся из окон дома правительства, вселяет надежду: значит, все в порядке. Значит – министры, заместители, клерки держат в руках бразды правления страной, думают, как бы вовремя заплатить зарплату шахтерам, учителям, военным. И даже у самого закоренелого пессимиста в душе пробуждается гордость, словно, скользнув коротким взглядом по этим окнам, он приобщился к великому.

Мало кому придет в голову, что свет в окнах порой бывает обманчив, и люди, сидящие в правительственных кабинетах, занимаются далеко не теми делами, которыми призваны заниматься. Хорошо еще, если они просто разгадывают кроссворды или играют с компьютерами. Как часто во время интервью агентствам телевизионных новостей на заднем плане маячат мониторы этих компьютеров.

Говорит хозяин кабинета, в общем-то, правильные и умные вещи, а за его спиной по экрану ползает, подмигивает электронная заставка, напоминающая, что важного человека оторвали от дел. Мол, уберутся тележурналисты восвояси со своими бестолковыми вопросами, он повернется, тронет клавишу, и засветится на потухшем было экране схема очередного плана спасения страны или выхода из кризиса.

Окно кабинета Валерия Павловича Коровина выходило на Москва-реку. Не раз и это освещенное окно притягивало взгляды проходящих или проезжающих людей, и они проникались мыслями о величии своей страны. Валерий Павлович Коровин ничем конкретным в доме правительства не занимался. Должность его звучала расплывчато – консультант. В Белый дом он пришел сразу после окончания философского отделения исторического факультета и пережил здесь многих хозяев.

Последних – Верховный совет – уже в этом кабинете с видом на Москва-реку.

Обладая сильно развитым чувством самосохранения, Валерий Павлович никогда не пытался подняться выше той должности, которую занимал. На более высоких постах правительственные чиновники становились уязвимыми. А консультанты и референты нужны всем – и коммунистам, и демократам, и даже самым обыкновенным взяточникам без убеждений.

Но за последние три года с Коровиным произошли разительные перемены. Если раньше он спокойно воспринимал чужие успехи, всегда был корректен с коллегами, то теперь его словно подменили. Он вел себя с сослуживцами как человек, которому прочат, по меньшей мере, кресло министра, хотя никаких оснований для этого, вроде бы, не было.

– Что с ним случилось? Пообещали должность?

Но кто? И какую? – недоумевали коллеги и подчиненные.

В любое время Коровин спокойно входил в кабинет к министру, подолгу оставался там, а возвращаясь к себе, тут же принимался за работу. И если раньше любое поручение, требующее хотя бы минимального труда, он передоверял своему немногочисленному аппарату, состоящему из трех человек, то теперь работал исключительно сам. И стоило кому-нибудь войти в его кабинет, как он тут же разворачивал монитор компьютера.

К странным назначениям и всевозможным интригам люди, работавшие в министерстве, давно привыкли. На то она и власть, чтобы интриговать, на то они и госслужащие, чтобы подсиживать друг друга, стремиться занять более хлебные места. К любым переменам в Белом доме привыкали быстро. Раз министр позволяет Коровину вести себя подобным образом, значит, так и надо, – решили коллеги и перестали удивляться.

Лишь однажды Валерий Павлович немного пролил свет на разительные перемены в своем поведении. Праздновали шестидесятилетие начальника отдела, и тот пригласил всех на загородную дачу.

Пока шофер спецавтобуса, на котором приехали гости, отдыхал, лежа на заднем сиденье, приготовили шашлык, откупорили бутылки. Осенний день выдался теплым, можно даже сказать, жарким. Коровин был без жены, и поскольку некому было его сдерживать, Валерий Павлович выпил лишнего и разомлел на солнышке. "';

– Вы все еще увидите, – неожиданно прервал он оживленную беседу сослуживцев.

– Что увидим? – недоумевая, спросил юбиляр.

– Увидите, кем я стану. Будете мне, как папе римскому, туфлю целовать.

Министр на торжество, не приехал, а из собравшихся никто не решился остановить Коровина, к тому же было любопытно, что он скажет дальше.

Но Валерий Павлович лишь хитро прищурился, обвел всех подозрительным взглядом и, приложив указательный палец к губам, прошептал:

– Тес! Больше я ничего не скажу. Секрет.

– Напился, с кем не бывает! – подытожил юбиляр.

– Вы еще увидите! – Коровин отыскал свою рюмку и одним глотком осушил ее.

Это был, пожалуй, единственный крупный недостаток Коровина-чиновника. Стоило ему дорваться до спиртного, как тормоза не срабатывали. Зная за собой такую слабость, он старался держать себя в руках, срывался относительно редко, раза три-четыре в год.

Сидя за письменным столом в своем кабинете, Валерий Павлович почувствовал сухость во рту, означавшую, что ему хочется выпить. Плохой признак. Он взглянул на часы: до конца рабочего дня оставалось чуть меньше полутора часов.

«Столько можно и перетерпеть, – подумал он, – а там приеду домой, достану из морозилки покрытую инеем бутылку водки и выпью за ужином».

Он блаженно закрыл глаза, предвкушая, как ледяная водка сначала покажется совсем безвкусной, а затем, потихоньку согреваясь, обожжет язык, небо. Коровин вздохнул, мысленно восстанавливая в памяти те ощущения, которые возникают, когда маленький глоток водки, стекая к пищеводу, согревает все нутро.

«Нет, сорок пять – это еще не возраст, – подумал Валерий Павлович, перескакивая с одной приятной темы на другую, – для меня все только начинается. Главное, я успел сделать ставку, успел вскочить в вагон отходящего поезда, потом на него билетов уже не достанешь, а я успел».

Даже мысленно он опасался говорить открытым текстом, боялся называть фамилии и должности тех людей, которые пообещали ему радужные перспективы в недалеком будущем.

«А жена – сволочь, все-таки!» – неожиданно заключил Коровин, хотя логическую цепочку восстановить было нетрудно – конец рабочего дня, возвращение домой, жена, водка.

Последние два звена этой цепочки не сочетались. Жена плюс водка неизменно равнялось ссоре. Сегодня пока не было выпито ни рюмки, и с женой Коровин утром не общался, поскольку она еще спала, неизбежность предстоящей ссоры злила его.

"Просто моя дура не подозревает, кем я стану.

Она еще не знает, что мне пообещали, – он засмеялся коротким, сухим, издевательским смешком, как смеются над человеком, который идет себе по улице и знать не знает, что вся спина у него перепачкана мелом. – Час.., всего какой-то час остался!" – торопил время Виктор Павлович, все явственнее ощущая на языке вкус водки.

И тут властно зазвонил внутренний телефон, связывавший Коровина с министром.

– Да, Коровин, слушаю, – голос Валерия Павловича звучал ровно и в то же время несколько подобострастно, в нем слышалась готовность подчиняться, готовность выполнить любой приказ.

– Валерий Павлович, – раздался мягкий, вкрадчивый голос министра, – пожалуйста, зайдите ко мне.

– Непременно, – ответил Коровин и тут же мысленно обругал себя за это идиотское слово.

«Вот ведь вырвалось, – подумал он, – нормальные люди так не разговаривают».

Валерий Павлович направился было к двери, но понял, что из-за сухости во рту говорить ему будет трудно. Поскольку посторонних в кабинете не было, он без церемоний приложился к горлышку хрустального графина и сделал несколько торопливых глотков тепловатой воды, решив не доставать из холодильника минералку. На это ушло бы какое-то время, а когда министр просит зайти, значит, лучше не тратить драгоценные минуты попусту.

Аккуратно закрыв кабинет на ключ, Валерий Павлович зашагал по толстому ковру, устилавшему коридор. Взгляд его скользил по табличкам на дверях. И каждый раз, читая фамилию и должность, Коровин снисходительно усмехался, как бы осознавая свое превосходство над коллегами.

На двери, ведущей в приемную министра, так же красовалась табличка, хотя в этом и не было особой необходимости. Огромная, на четыре створки, филенчатая дверь разительно отличалась от всех других, гладких, чисто офисных.

Секретарша встретила Коровина улыбкой и тут же сообщила:

– Один, один. Ждет вас, Валерий Павлович.

– Как настроение?

– Нормальное.

– Срочное что?

– Не знаю.

Миновав довольно-таки вместительный тамбур, Коровин оказался в кабинете министра. Проектировщики интерьера, восстанавливавшие Белый дом после обстрела в девяносто третьем году, постарались на славу. Кабинет был спланирован так, что кресло министра размещалось на редкость удачно, как бы замыкая перспективу всего помещения. Взгляд хозяина кабинета сразу не понравился Коровину, который догадался, что сейчас его нагрузят. И это в конце дня, когда он собирался выпить!

– Присаживайтесь, Валерий Павлович.

Коровин сел, явственно ощущая собственное напряжение. Даже мягкое кожаное кресло не подействовало на него расслабляюще.

– Как дела?

– Спасибо, хорошо.

– Просьбы какие-нибудь, пожелания есть?

– Вроде бы все нормально, – Коровин пожал плечами и подумал: «Какого черта тянет? Не за тем же вызвал, чтобы о пустяках расспрашивать?»

И тут министр, словно прочитав мысли консультанта, подался вперед:

– Дело есть, Валерий Павлович, причем срочное. Никому, кроме вас, доверить не могу.

Глаза Коровина чуть сузились.

– Да вы закуривайте, – уже по-домашнему предложил министр, подвигая свои сигареты на край стола.

Валерий Павлович закурил.

– Я, вообще-то… – начал было он.

Но властно вскинув руку, хозяин кабинета прервал его.

– Никому другому поручить нельзя. Дело, которому мы служим…

Тут Валерий Павлович окончательно убедился, что разговор пойдет о том, с чем он связывал свое будущее вознесение.

– Сегодня, – вкрадчиво, как ребенку, втолковывал министр, – в девятнадцать двадцать из Санкт-Петербурга прилетает человек, который передаст вам большой пакет с бумагами. Нужно получить пакет из рук в руки и вечером привезти ко мне домой. Только вы можете сделать это.

Коровину хотелось сказать, что у него на сегодняшний вечер совсем другие планы, что он уже чувствует во рту вкус водки, но сумел выговорить лишь ненавистное:

– Непременно.

– Ну вот и отлично.

– Я его знаю? – спросил Коровин.

Министр одарил его улыбкой, недвусмысленно говорившей, что больше задавать подобные вопросы не стоит, для таких поручений всегда используют людей, которые не знают друг друга.

– Не волнуйтесь, он вас найдет. Наши люди все продумали. В девятнадцать двадцать. Для надежности держите в руках вот это, – министр подал старый номер «Литературной газеты», – теперь с ней мало кто ходит. Готовьтесь. У вас еще есть время.

– Можно воспользоваться дежурной машиной?

– Ни в коем случае! Поезжайте домой и возьмите свою, только так. Вам все понятно?

– Конечно.

Валерию Павловичу уже приходилось выполнять подобные поручения. Из Питера и из других городов прилетали какие-то люди, отдавали ему шуршащие пакеты из плотной бумаги, которые он привозил министру. Что в них, Коровин мог только догадываться. Любопытство заставляло его ощупывать пакеты. Иногда ему казалось, что внутри деньги, иногда там были маленькие квадратики дискет, иногда просто бумаги. Конечно, в век компьютеров и Интернета секретную информацию можно было сбрасывать электронной почтой, да и деньги проще переводить со счета на счет. Но игра, в которой участвовал Коровин, имела свои правила. Все делалось в большой тайне.

– Не беспокойтесь, он узнает вас, – напомнил министр, поднимаясь из-за стола и подавая Коровину руку с плотно сомкнутыми пальцами.

Хозяину кабинета даже пришлось нагнуться, таким широким был стол, а Коровину – привстать на цыпочки. Лишь после этого их руки встретились. Ладонь министра показалась Валерию Павловичу холодной и безжизненной, а пальцы – такими же сухими, как и собственный, истомленный жаждой язык.

– Жду вас у себя дома.

Лишь миновав тамбур, приемную и закрыв увесистую дверь, Коровин позволил себе мысленно выругаться.

«И так всегда. Черт побери, не мог вызвать меня чуть пораньше, когда я еще не спланировал вечер!»

Теперь ждать окончания рабочего дня не имело смысла. Задание получено, нужно ехать. Хорошо хоть, что есть время заехать домой.

Дежурная машина уже ждала Коровина у подъезда. Министр сам распорядился, чтобы консультанта завезли домой на служебной машине. Проезжая по мосту, Валерий Павлович с ненавистью посмотрел на пылающие адским пламенем галогенных ламп окна министерского кабинета.

«Тянут, тянут… Чего тянут? – недоумевал Коровин. – Возможностей начать было, хоть отбавляй. Трусы, такой момент прошляпили! Лишь бы теперь у них решимости хватило, иначе все зря».

А тут еще шофер, словно его кто-то за язык тянул, подлил масла в огонь:

– Домой едете, Валерий Павлович?

– Домой, – буркнул Коровин.

– Хорошо дома, – шофер не стал уточнять почему и мечтательно замолчал.

Эти бесхитростные слова, тысячу раз слышанные, словно заноза, засели в сердце Коровина.

Когда работаешь в Белом доме, много времени па дорогу тратить не приходится. Правдами и не правдами, но все в доме правительства добывают себе жилье в центре.

Не прошло и пятнадцати минут, как Валерий Павлович уже проводил взглядом дежурную машину, которая качнула ему на прощание длинной телефонной антенной, укрепленной на крыше. На кухне горел свет, такой же яркий, как на работе, поскольку после ремонта у Коровина в квартире тоже появились галогенные лампочки.

«Дома, стерва!» – недовольно поморщился Валерий Павлович.

Лифт гостеприимно принял его в свое белое нутро и вознес на пятый этаж. Коровин позвонил в дверь – лезть в карман за ключами не хотелось.

Впрочем, ему сейчас ничего не хотелось делать.

Времени было в обрез – всего лишь полчаса, чтобы поужинать, и надо ехать в аэропорт. Трижды прозвучал звонок, прежде чем в коридоре послышались шаги.

– Чего так долго? – пробурчал Коровин, хотя можно было и не спрашивать. Жена стояла, обернувшись коротеньким полотенцем, которого хватило лишь на то, чтобы прикрыть грудь да низ живота. Из разреза, поблескивая капельками воды, виднелось крутое бедро, с мокрых волос стекали струйки. Жена была моложе Валерия Павловича на пятнадцать лет.

– Да я ванну принимала, слышу звонок. Пока выбралась…

– Ты даже не спросила «кто там»! – начал заводиться Коровин. – Чужому мужику тоже в таком виде открыла бы?

Жена улыбнулась довольно нагло:

– А что? Мне нечего скрывать.

Она игриво отвела край полотенца, затем неловко поцеловала Коровина. Тот поспешил ногой захлопнуть дверь.

– Прикройся.

– Боишься, кто-нибудь увидит? – прошептала молодая женщина, прижимаясь к мужу теплой мокрой грудью.

– Не…

Валерий Павлович отстранился, поставил портфель на стул и сбросил пальто.

– Ты что, не хочешь? – в голосе жены сквозила обида. Сложив полотенце и забросив его на плечо, она с вызовом стояла посреди прихожей – нагая, мокрая, залитая ярким светом.

– Тебе бы только трахаться! – Коровин демонстративно обошел жену, давая понять, что ему сейчас не до забав.

Ужина, как водится, на плите не оказалось.

– Ты чего, есть не приготовила?

– Откуда же я знала, что ты рано приедешь?

Думала, приму ванну и приготовлю.

Валерий Павлович сдержался и не сказал заветное слово «дура», а может, сухость во рту помешала. Он открыл холодильник. Ничего такого, что можно было бы съесть сразу, не оказалось. Ругая министра, жену, самого себя, Коровин влил в кофеварку воды, засыпал две ложки молотого кофе поверх уже спитого, скопившегося в фильтре, и зло щелкнул выключателем.

– Бутерброды хоть приготовь!

– Отличная идея, – раздался томный голос жены. – Мы попьем кофе прямо в постели.

Валерий Павлович в сердцах пнул холодильник ногой. А его жена, так и не удосужившись набросить на себя хотя бы халатик, принялась резать хлеб возле незавешенного окна. Коровин распахнул морозильное отделение, будто там могло оказаться что-то пригодное для еды в сыром виде, и вынул бутылку водки, которая тут же покрылась инеем. Обжигающая прохлада бутылки манила его сейчас куда больше, чем тепло разгоряченной после ванны женщины.

– Ты что, пить собрался? – недовольным тоном спросила жена. Она знала, если Коровин выпьет, то непременно поскандалит с ней.

– Дура! – тут же выпалил Валерий Павлович. – Что, уже и посмотреть нельзя?!

– Да ты, козел старый, не туда смотришь! Я перед ним голым задом верчу, а он на бутылку пялится. Обидно, в конце концов! – она с силой воткнула нож в разделочную доску, пригвоздив к ней намазанный маслом ломоть хлеба, оттолкнула мужа и выбежала в комнату.

Оттуда послышался сдавленный, но специально рассчитанный на то, чтобы быть услышанным на кухне, плач.

– За козла ответишь! – без раскаянья в голосе крикнул Коровин, перебросив в руках бутылку.

Злость буквально переполняла Валерия Павловича, и даже если бы ужин был готов, он не смог бы проглотить ни кусочка. Больше всего на свете ему сейчас хотелось схватить жену, тряхнуть ее хорошенько, чтобы притворный плач превратился в настоящий, а затем надавать ей пощечины, чтобы она, наконец, заткнулась, испугавшись его гнева.

«Дура! Еще не знает, кем я скоро стану», – Коровин бережно положил бутылку в морозилку на твердое, как стекло, мясо и прикрыл дверцу.

Теперь можно и самому спектакль устроить. Все равно уезжать, так пусть жена думает, что психанул, хлопнув дверью. Пусть гадает, куда поехал – то ли по бабам, то ли напиться.

«Все равно от министра поздно вернусь».

Плач на несколько секунд утих, жена прислушивалась.

– Дура! Подстилка драная! – уже из прихожей прокричал Коровин и, путаясь в рукавах, стал надевать пальто.

– Ты куда? – в дверном проеме гостиной показалась жена, закутанная в колючий плед. Не накрашенная, со спутанными мокрыми волосами она выглядела ужасно.

– Пошла ты… – радостно ответил он, усаживаясь на стул и потуже затягивая шнурки.

– Ты куда?

– По бабам! Водку пить! – забыв взять портфель, Валерий Павлович выскочил на площадку и громко хлопнул дверью.

По его расчетам жена сейчас должна была открыть дверь и попытаться остановить его. А он все равно оттолкнет ее и шагнет в подъехавший лифт, красная кнопка которого весело подмигивала ему.

Но кабинка подъехала, дверцы лифта разошлись, а жена так и не вышла на площадку.

– Ну и не надо! Не очень-то и хотелось, – пробормотал Коровин, направляясь к лифту.

И только тут он вспомнил, что портфель со всеми документами остался дома. В другой ситуации Валерий Павлович непременно вернулся бы, как-никак, в портфеле осталось не только удостоверение с броской надписью «Кабинет министров» и двуглавым орлом, но и права на вождение автомобиля.

На улице Коровин предпринял еще одну попытку мысленного примирения с женой, посмотрел на окно. Но в освещенном прямоугольнике были видны только потолок и раздражающе яркие лампочки.

«Значит так, значит ей все равно, куда я еду, зачем, когда вернусь. Небось, изменяет мне, а со мной трахается лишь из-за квартиры и денег».

Сигнализация темно-синего «опеля-омега» пискнула, когда Коровин нажал кнопку на брелоке.

Уже сев за руль, Валерий Павлович взглянул на часы. Можно было побыть дома еще минут пятнадцать, времени как раз достаточно на то, чтобы попить кофе с бутербродами и поджарить яичницу..

Голод давал о себе знать, Коровин привык есть в одно и то же время.

Он открыл ящик на приборной панели, но там ничего съестного, кроме половины пачки жевательной резинки «Орбит», не оказалось. Резинка лежала на тот случай, если с похмелья придется сесть за руль и нужно будет перебить запах.

«Хоть так желудок обману», – решил Валерий Павлович, забрасывая в рот сразу три подушечки, и стал усиленно жевать их, высасывая из резины сладость и свежесть.

Пришлось сделать крюк, заехать в «Мак-драйв».

В застекленном окошечке улыбчивая девчушка приняла у Коровина заказ и, не мешкая, наполнила едой объемный бумажный пакет.

Вскоре Валерий Павлович уже ехал по кольцевой, одной рукой ведя машину, а другой вынимая из бумажного пакета хрустящие соломинки жареного картофеля, от которых во рту появлялась горечь и постоянно пересыхало. Тогда Коровин хватал стаканчик с кока-колой, жадно затягивался ледяным напитком сквозь соломинку. Время от времени приходилось браться за руль двумя руками, от чего оставались отпечатки жирных пальцев, которые Валерий Павлович зло стирал рукавом, даже не думая о том, что пачкает дорогое пальто.

Он не гнал, времени было достаточно. Во-первых, немного сэкономил дома, а во-вторых, знал, девятнадцать двадцать – это только прибытие самолета, а пассажиры выйдут минут на двадцать позже.

Наконец Валерий Павлович сжевал последние подгоревшие обломки картофельной соломки, допил кока-колу и потряс стаканчик, откликнувшийся веселым перезвоном льдинок. Открыв окно, Коровин выбросил скомканные пакет и стаканчик прямо на дорогу.

На стоянке возле аэропорта машин оказалось мало, свободных мест сколько угодно. Все-таки зимой люди летают куда реже, чем летом, в основном по делам, редко кто на отдых. Поэтому и площадка перед входом в терминал выглядела вполне прилично. Не было тут огромных баулов с тряпками, коробок с аппаратурой, зловещих кавказцев, охраняющих свое богатство.

Виктор Павлович поставил машину на сигнализацию и не спеша направился к терминалу. Первым делом он посмотрел расписание. Рейс из Санкт-Петербурга там значился, как и положено: прибытие в девятнадцать двадцать; на табло горело время девятнадцать ноль пять.

Коровин стал прохаживаться по залу, коротая время у различных киосков. Дольше всего он простоял у аптечного киоска, вчитываясь в мудреные названия лекарств. Одни были знакомы ему по рекламе, о других он не имел ни малейшего представления. Некоторые названия звучали почти ласково, но встречались и такие, от которых исходила угроза, словно это были яды.

На пластиковом, изукрашенном под камень прилавке лежали рекламные буклеты новых лекарственных средств, красочно напечатанные на хорошей бумаге, набранные броским шрифтом. Они сами просились в руки. Коровин взял несколько буклетов, бросил их в карман и вновь посмотрел на табло. Девятнадцать двадцать – самое время объявить о посадке самолета из Санкт-Петербурга.

На табло замелькали лампочки, на мгновение вся строчка погасла, а затем вспыхнули лишь название города – Санкт-Петербург и номер рейса.

Времени прибытия словно не существовало – четыре черных прямоугольника.

– Что за ерунда такая! Опаздывает, что ли?

И тут над самой головой у Валерия Павловича щелкнул громкоговоритель, мелодичный женский голос, лживыми интонациями напоминавший голос его жены, сообщил, что рейс из Санкт-Петербурга по метеорологическим условиям «задерживается прибытием». Так и было сказано: «задерживается прибытием».

В Москве погода стояла довольно сносная, во всяком случае, самолеты взлетали и садились.

«Значит, в Питере снег пошел, – подумал Коровин, еще до конца не осознав, что задержка означает бессмысленное торчание в аэропорту. – Хоть бы сказали, вылетел он из Питера или нет».

Девушка-администратор дополнительной информации не дала, лишь подтвердила, что рейс задерживается, правда, на какое время, не знала. Будь у Валерия Павловича с собой удостоверение, он сумел бы пробиться и выше, но удостоверение осталось в портфеле – дома. Можно было попробовать и без него, но хотя кабинет министров и сила, да не настолько большая, чтобы заставить самолет совершить посадку раньше, чем он это может сделать. Да и поручение у Коровина было такое, что лучше не соваться с удостоверением кабинета министров. Пусть все пройдет спокойно и, в конце концов, дождется он человека, который передаст ему пакет. Но неизвестность раздражала. Что если придется ждать – не час и не два, а сидеть до полуночи? Сколько можно ходить по терминалу, заглядывая в витрины киосков или просматривая книжки на лотках?

Эти занятия наскучили Валерию Павловичу достаточно быстро. Надоело ему и смотреть на часы, выдергивать левую руку из рукава дорогого пальто, чтобы взглянуть на сверкающий циферблат.

«Вот если бы можно было так: нажал на кнопочку, стрелки сдвинулись, и время пролетело. Сделать-то можно, стрелки пойдут, но время.., оно идет своим ходом и никто – ни президент, ни премьер-министр – не властны над этой субстанцией. Она вечна, течет и течет, то быстрее, то медленнее. Когда хорошо, время пролетает мгновенно, когда скверно – почти останавливается, и даже кажется, что стрелки движутся вспять».

В данном случае состоянию Коровина соответствовал второй вариант.

"Как вы мне все надоели! Начальники… Нет чтобы договориться и передавать пакеты поездом.

Ведь ходит же поезд, причем скорый, от Москвы до Питера и назад. Сел в вагон и приехал. Никаких тебе задержек. Что-что, а железная дорога в этой гнилой стране все еще работает, и работает исправно. И погода на нее не влияет. Плевать поезду, идет снег или льет дождь, ночь или утро. Лишь бы шахтеров поблизости не оказалось. Мчится себе по рельсам, стучит колесами на стыках. А самолет.., ему доверять нельзя, обязательно подведет – вот как сейчас".

Кроме обычных неудобств, связанных с ожиданием, Валерия Павловича снова стал донимать голод. Он уже выкурил четыре сигареты. Во рту пересохло и вообще было гадко, так, что хотелось плеваться. Но не станешь же плевать на мраморный пол или каждый раз подходить к никелированной урне?

«Надо поесть».

То и дело звучали сообщения о том, что рейс помер такой-то задерживается. Время от времени информировали и о питерском самолете, но ничего обнадеживающего не говорили. А самое главное, невозможно было понять, вылетел ли самолет из Питера, и если вылетел, то где он: сел в другом городе или кружит где-то неподалеку? В общем, пока все было покрыто мраком, и этот мрак никак не рассеивался. Звучали сообщения на английском, немецком, французском, русском.

– Черт с вами! – буркнул Валерий Павлович и резво зашагал к барной стойке.

«Какого черта я мучаюсь? Было бы время в Москве, сидел бы где-нибудь в баре, попивал кофе, курил и считал, что отдыхаю. А тут – имею то же свободное от дел время, барная стойка к моим услугам, те же высокие табуреты и кофе такой же, приличный, не раз здесь пил. Надо расслабиться, представить себе, что просто вышел из дому и вместо того, чтобы податься в ближайший бар, решил съездить в аэропорт».

Коровин понимал, конечно, какое искушение его ждет. Зеркальная стойка бара множила в отражениях различные бутылки. Чего здесь только не было – от самых дорогих коньяков до водки в пластиковых стаканчиках, доступных любому алкашу.

«Пить не буду!» – твердо решил Коровин, взгромождаясь на высокий круглый табурет, и расправил полы пальто.

И тут же память услужливо напомнила о заиндевевшей бутылке водки, которую он недавно держал в руках.

«Ждет меня, родимая, лежит в морозилке. Получу бумаги, завезу их министру и.., быстрее домой. Жена, стерва, небось, спать уже ляжет. Сяду на кухне и пару рюмок… – с ходу… Больше двух пита не стану».

Из задумчивости Коровина вывел бармен. Он ни о чем не спрашивал, даже не поздоровался, просто стоял напротив хорошо одетого посетителя с дорогими часами на запястье и ждал, когда тот сделает заказ.

– Кофе и бутерброд.

– Какой? – бармен указал на подносы с разнообразными бутербродами.

– С икоркой, – мечтательно проговорил Коровин и тут же подумал, что бутерброд с икрой хорошо бы пошел под водку.

– С красной или с черной? – словно бы издевался над ним бармен.

– И с красной, и с черной.

Жареный картофель из «Мак-драйва» еще стоял поперек горла, так и не дойдя до желудка, то и дело напоминая о себе привкусом горелого масла.

– А водочки? – улыбаясь, спросил бармен.

– Хорошо бы, – потер ладонь о ладонь Коровин и тут же отрицательно мотнул головой, – да я за рулем.

– Что ж, всякое случается.

Бармену уже не раз приходилось обслуживать таких посетителей. Сначала отказываются выпить, а потом посидят, посидят, да и надумают. И тогда уже удержу никакого на них нет, пьют одну за другой, словно с цепи сорвались.

«Скорее всего, то же произойдет и с этим», – продолжая улыбаться, подумал бармен и аккуратно положил на тарелочку салфетку, а сверху два бутерброда – с красной и черной икрой.

Из кофеварки шипя полился свежесваренный кофе, Коровин потянул носом. Желудок словно съежился, в животе заурчало, а во рту, наконец-то, впервые за весь вечер появилась не вязкая шершавая слюна, а аппетитная, которую даже приятно было сглотнуть. Валерий Павлович взял бутерброд и сходу ополовинил его. Жевал медленно, чтобы продлить удовольствие, запивал кофе и мечтательно разглядывал этикетки на бутылках.

«Это я пробовал, и это тоже. Это пил в Лиссабоне, это – в Праге. А вон тот коньяк – в Париже. Текилу же больше никогда пить не буду. Пьется она легко, но потом голова, как свинцовая болванка».

Кофе кончился незаметно. Коровин запрокинул голову, но из чашки в рот полилась лишь противная жижа. Пришлось заесть ее бутербродом.

– Повторить? – спросил бармен.

– Обычно «повторить» говорят, когда пьют водку, – усмехнулся Коровин.

– Так, может, водочки? Из холодильника.

Валерий Павлович закусил губу. На этот раз он рассуждал целых десять секунд, а затем, сделав над собой невероятное усилие, отказался:

– Нет, за рулем.

Из чисто профессионального любопытства бармен решил дожать клиента.

«Денег у него, небось, куры не клюют, – в каждом кармане по штуке баксов. А тоже заладил: за рулем, за рулем… Может себе позволить и такси взять, а машину на охраняемую стоянку ему загонят».

– Только кофе.

В голосе Коровина уже чувствовалась отрешенность, он, по всему было видно, смирился с тем, что сегодня ему придется выпить, лишь для приличия оттягивал момент падения. Надеялся: вдруг случится чудо и объявят, что совершил посадку самолет из Санкт-Петербурга?

На этот раз он пил кофе долго, смакуя каждый глоток. А чтобы как-то убить время, вытащил из кармана рекламные буклетики лекарств и разложил их на стойке. Чтение противопоказаний и принципа действия препарата от запора не прибавило аппетита. Скомкав глянцевый лист бумаги, Валерий Павлович отправил его в пепельницу и принялся читать про хитрое лекарство, которое отбивает, как сообщалось в рекламе, любой запах, причем своеобразно, не так, как мятные таблетки – капсула с препаратом постепенно растворяется в желудке, но при этом якобы отбивает все запахи.

У Коровина это не укладывалось в голове, и он перечитал буклет еще раз. Подобное изобретение в его понимании находилось, на уровне гениального открытия, что-то вроде «перпетуум мобиле» или машины времени.

«Вот бы еще действенное средство от похмелья придумали», – усмехнулся Валерий Павлович.

Ему захотелось, не откладывая в долгий ящик, испытать действие препарата прямо сейчас.

И он подозвал бармена:

– Сколько я должен?

В глазах служителя барной стойки мелькнуло удивление, он-то считал, что набитый деньгами посетитель непременно закажет водку, но выходило, что ошибся, хотя в своей профессии ошибался он редко.

Бармен постучал по клавишам кассовой машины. Через несколько секунд чек уже лежал перед Коровиным. Валерий Павлович бросил на стойку крупную купюру и упреждаюше поднял руку:

– Не суетись со сдачей, я сейчас вернусь. И место смотри, чтобы никто не занял.

Бармен проводил Коровина взглядом и улыбнулся:

«Ага, аптечный киоск его интересует, небось, сердце прихватило, пока сомневался, стоит пить или нет».

– Мне вот это, пожалуйста, – Валерий Павлович от волнения даже не смог правильно прочесть длинное, ничего для него не значащее название препарата.

Упаковка с зелеными капсулами легла на прилавок..

Расплатившись, Коровин поинтересовался:

– А их принимать до или после?

– До или после чего? – сразу не сообразила женщипа-фармацевт.

– Ну, до того, как выпил, или потом?

– Насчет запаха спиртного я, честно говоря, не знаю…

– У вас в рекламке написано, что он все запахи отбивает.

– Раз написано, значит, отбивает. Думаю, разницы нет, – женщина, опустив очки на кончик носа, прочитала:

– Действие препарата пять часов.

Вращая в руках свое ценное приобретение, Коровин вновь взгромоздился на еще не успевший остыть табурет за стойкой бара.

– Лекарство купили?

– Минералки дай, – Валерий Павлович заглотнул сразу двойную дозу и замер, прислушиваясь, как реагирует желудок на непривычные для него по форме и цвету желатиновые капсулы.

Желудок никак не отозвался. Теперь проверить, есть запах или нет, можно было только одним-единственным способом – выпить.

– Водочки сто граммов и два бутерброда.

«Пошло дело», – приободрился бармен, наливая в стакан водку.

Коровин выпил ее залпом и тут же зажевал.

Взгляд его прояснился, как у человека, только что нашедшего в пустыне оазис с прозрачной освежающей водой. Несколько минут он собирался с духом, прежде чем решился проверить действие препарата.

«Что этот мужик вытворяет? – подумал бармен, глядя на то, как Валерий Павлович, приложив ко рту ладони, сложенные корабликом, усиленно в них дышит. – Дыхательные упражнения от сердца? Или для сердца?»

«Ты смотри, вроде бы и впрямь запах не чувствуется, – удивлялся Коровин. – Это же надо, какой препаратик придумали? Или я мало выпил? Не жрал сегодня, считай, ничего, может, вся водка сразу в стенки желудка и всосалась без остатка, в кровь, потому как по голове слегка дало».

– Повторить? – донесся до его слуха бесстрастный голос бармена.

Чувство блаженства, охватившее Коровина, не позволяло ему быть многословным. Он лишь кивнул и показал оттопыренным большим пальцем правой руки на стакан, мол, лей сюда же. Следующие сто граммов Валерий Павлович тянул медленно, твердо решив, что больше пить не будет. Но когда обнаружил, что и после такого количества водки запах практически не чувствуется, голос его приобрел металлические нотки:

– Налей полный. И все, хватит.

«Снова в нем ошибся, непредсказуемый человек», – подумал бармен, не зная, что все метаморфозы Коровина есть лишь результат действия нового препарата.

Через час возле Коровина уже сидела смазливая девчушка в короткой-прекороткой кожаной юбке и пила коктейль. А он ей втолковывал, какая тяжелая работа в кабинете министров и каким большим человеком он станет в ближайшее время.

«Черт побери, откуда она взялась? – в момент просветления удивился Валерий Павлович. – Вроде бы не было раньше… И что за чушь я несу?»

Он скользнул взглядом по своей соседке. Сначала по лицу, затем по туго затянутой свитером груди и, наконец, по длинным, неплотно сведенным ногам.

– Вы так интересно рассказываете, Валерий Павлович, – проворковала девчушка.

– Так тебе восемнадцать есть или еще нет?

– Да вы же мой паспорт уже смотрели, – щелкнул замочек сумочки, и показался довольно потрепанный паспорт. Как бы невзначай девушка прихватила и пачку презервативов, которые тут же вернула обратно в сумку.

«Трахнуть ее, конечно, можно, – подумал Коровин и, оглядевшись, вдруг сообразил, что сидит в баре аэропорта. – Какого черта я здесь делаю? – задал он себе вполне логичный вопрос и, нащупав связку ключей в кармане, вспомнил о машине. – Ах да, министр просил забрать пакет», – слово «пакет» еще больше отрезвило Коровина, и он вспомнил о табло.

Рейс из Санкт-Петербурга среди прибывших не значился.

– Мой рейс еще не объявляли? – в растерянности спросил он.

– А вы разве улетаете? – поинтересовалась юная проститутка.

– Нет, встречаю.

«Значит, о самолете и о пакете я ей ничего не говорил. Ну что ж, надеюсь, лишнего пока не сболтнул».

– О рейсе из Питера ничего не говорили? – спросил он у бармена и принюхался к своему дыханию, – запаха вроде не было.

Бармен вспомнил лишь, что самолет вылетел, а вот когда? Часы показывали уже половину двенадцатого ночи.

Больше пить водку Коровин не стал. Пока пакет не перекочует в его руки, пока он не вручит его министру, – ни капли. Решение правильное, но запоздалое.

«А вот с девкой можно поразвлечься. Дура-дурой, такая и за двадцатку сделает все, что хочешь».

Валерий Павлович протрезвел настолько, что смог заметить несколько небрежно заштопанных дырок на ее колготках. Две чашки крепкого кофе, от которого усиленно застучало сердце, привели его в относительную норму. Теперь он уже при надобности мог бы слезть с табурета и самостоятельно пройтись по терминалу.

– Посиди, я сейчас приду.

Он хотел было положить на стойку кошелек, чтобы место не заняли, но сообразил, что кожаному портмоне быстро приделают ноги, поэтому оставил упаковку с зелеными капсулками, а сам отправился в туалет.

Уже перед писсуаром, проклиная мудреную застежку английских брюк, Коровин услышал, как объявили, что самолет из Питера совершил посадку.

Расстегнуть застежку Валерий Павлович с грехом пополам сумел, а вот застегиваться она никак не хотела, лишь зажевала шелковую подкладку кармана. Чуть не прищемив и плоть крупными металлическими зубьями молнии, Коровин бросил это занятие и решил, что сможет временно сохранить приличия, плотно запахнув пальто.

Проститутка терпеливо дожидалась его.

– Ваш рейс, – сообщила она.

– Сейчас встречу.., и поедем.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, Коровин ощутил, что в глазах посветлело, и двинулся к толпе встречающих. Только сейчас он вспомнил об условленном знаке – «Литературной газете» в руках, по которой приехавший и узнает его. Валерий Павлович похлопал себя по груди – толстая газета отозвалась хрустом. Он вынул ее, зажал под, мышкой и прислонился к мраморному столбу.

«Нет, прислоняться нельзя, развезет».

Коровин собрал волю в кулак и выпрямился, расставив ноги на ширину плеч, заметный со всех концов зала ожидания. Он стоял так, словно бы его водрузили на пьедестал для всеобщего обозрения.

Появились первые пассажиры, не отягощенные вещами, те, у кого не было багажа. Среди них Коровин тут же заприметил высокого крепко сложенного мужчину, который рассматривал встречающих.

Наконец внимательный взгляд остановился на Валерии Павловиче, и мужчина, рассекая толпу, двинулся прямо к Коровину, но, подойдя почти вплотную, с недоверием посмотрел на него.

– Я, наверное.., вас встречаю, – проговорил консультант.

Мужчина сразу заподозрил, что встречающий пьян: говорил Коровин несколько несвязно, как человек, недавно перенесший инсульт. Посланец из Питера втянул носом воздух – никакого запаха. С такого расстояния унюхал бы сразу, даже если бы выпито было немного.

«Нашли кого прислать! И отдавать-то ему боязно».

– Так это вас я встречаю? – повторил вопрос Коровин.

– А вы сами кто будете? – уходя от прямого ответа, поинтересовался незнакомец из Питера. В руках он уже держал билет па обратный рейс.

– Коровин я, Валерий Павлович," консультант, – после недолгого раздумья представился встречавший.

Все сходилось – и фотография, показанная перед отлетом, и фамилия, и даже должность. Да и «Литературная газета» двухмесячной давности, зажатая под мышкой, подтверждала, что именно этому человеку следует вручить бумажный пакет, лежащий в кейсе.

Самолет спешили отправить, уже началась регистрация на рейс.

«Раз все сходится, значит, надо отдавать», – решил курьер, даже не знавший толком, что он привез.

– Вам просили передать, – с этими словами мужчина отщелкнул замки и вручил Валерию Павловичу шелестящий, размером с газету, многослойный бумажный пакет, в торце зашитый толстой ниткой.

Ни расписки, ни чего-либо другого посланец из Питера не потребовал, лишь бегло пожал Коровину на прощание руку и тут же пошел регистрироваться к стойке.

Валерий Павлович бросил ненужную теперь газету в урну и, слегка покачиваясь, вернулся в бар.

– Все в порядке? – спросила проститутка.

– Да. Рассчитай нас, – бросил он в сторону стойки.

На этот раз бармен уже не выбивал чек, а просто назвал слегка завышенную сумму. Валерий Павлович, даже если бы и хотел, все равно не смог бы ее оспорить, поскольку не помнил, что пил, что ел, сколько раз ему наполняли рюмку и сколько коктейлей выпила немного захмелевшая проститутка.

Несмотря на то, что Коровин был изрядно пьян, службу он нес исправно, плотно зажав пакет под мышкой.

– Делов-то, – он отсчитал деньги и бросил их на стойку. – Пошли.

– Не много ли?

– Хватит.

Глава 6

Проститутка уцепилась за руку Валерия Павловича, и вдвоем они двинулись к выходу. Со стороны можно было подумать, что дочь ведет под руку пьяненького папашу. Свежий воздух несколько взбодрил Коровина, Валерий Павлович потряс головой, пригладил на открывшейся лысине прядь начинавших седеть волос и попытался, стоя у стеклянных дверей, рассмотреть на стоянке свою машину.

– Куда сейчас?

– Там, – махнул он рукой и двинулся вперед.

Теперь работал исключительно автопилот. Выполнив задание министра, Коровин позволил себе расслабиться и поэтому лишь чудом нашел свою машину.

– Ничего тачка, – девушка потянула на себя дверцу, и тут же взвыла противоугонная система.

– Сейчас, – Валерий Павлович направил брелок на машину и нажал кнопку. Сигнализация смолкла. – Садимся и взлетаем.

С пакетом под мышкой, он забрался на переднее сиденье. Проститутка дергала правую дверцу, которая никак не хотела открываться, кнопка блокиратора была утоплена по самую шляпку.

Уже запустив мотор, Коровин впустил девушку в машину.

– Вы пьяный поедете? – осторожно поинтересовалась проститутка, набрасывая ремень безопасности.

– Я – пьяный? – рассмеялся Коровин, отъезжая от стоянки.

– По-моему, да.

– А по-моему – нет.

– Не знаю даже…

– А не знаешь, так молчи.

Машина шла на удивление ровно, словно за рулем сидел абсолютно трезвый человек.

– Куда мы в Москве? – когда аэропорт остался позади, спросила проститутка.

– Найдем. А не найдем, и в машине можно.

Заскочу в одно место, бумаги заброшу, и за дело возьмешься.

– Я дорого стою.

– Дорого – это сколько?

– Пятьдесят долларов, – испуганно выпалила девушка.

– Двадцать, – тут же резко оборвал ее Коровин.

– Сорок.

– Двадцать пять. И чтобы по полной программе.

– По полной – это как?

– Кругосветное путешествие.

– То есть…

– Узнаешь, – Коровин мрачно смотрел на дорогу, ощущая, как с нарастающей силой начинает раскалываться голова.

«Небось, капсулы поганые весь организм отравили! Обычно голова лишь с утра болит, а тут… И что теперь делать?»

Он уже жалел, что прихватил с собой проститутку, и даже головную боль стал приписывать ее присутствию, забыв, как только что винил в этом лекарство.

– А вы, в самом деле, в правительстве работаете?

– Кто тебе сказал?

– Вы сказали.

– Может быть… – Валерий Павлович не был расположен к откровенности, пьяный угар то туманил ему мозг, то отступал.

– Холодно.

Коровин включил печь. Но долго наслаждаться теплом проститутке не пришлось. Валерий Павлович опустил стекло и выставил из окна руку.

«Ничего, соберусь с духом, поднимусь к министру, отдам бумаги, хрен что заметит. Не заметил же козел, который привез пакет! Все, больше пить не буду, только дома. И ключ от входной двери проглочу, чтобы не было соблазна уйти куда-нибудь».

Впереди шоссе перекрывал бело-красный шлагбаум, рядом стояли двое гаишников. За ними возвышалось сооружение, похожее на башню, второй этаж был целиком стеклянным.

– Уроды! Менты поганые! – проворчал Коровин, сбавляя скорость.

Но так как он был пьян, то не доехал до шлагбаума метров пятьдесят и остановился. Гаишники не спеша подошли к машине.

Лейтенанту дорожно-постовой службы сразу же не понравился взгляд водителя, абсолютно стеклянный, словно глаза не живые, а только-только из морозилки, даже не успели инеем покрыться.

То, что рядом с мужчиной сидит не его дочь, а проститутка, тоже не вызывало сомнений – дочь в таком возрасте никогда не станет курить в присутствии отца.

Офицер представился, отдал честь и бросил дежурную фразу:

– Ваши документы, пожалуйста!

Валерий Павлович хлопнул себя по карманам и тут же вспомнил, что документы в портфеле, а портфель остался дома.

– Дома. Дома забыл, – без всякого уважение к мундиру гаишника ответил Коровин и вцепился двумя руками в руль.

– А техпаспорт?

– Я же сказал, все забыл, дома, в портфеле оставил.

– Придется разбираться. Выходите из машины.

Коровин посидел секунд десять, но все-таки сообразил, что лучше подчиниться. Пусть сначала разберутся, кто он такой, а потом можно и права покачать.

– И вас, барышня, это тоже касается.

– Связалась на свою голову! – скривилась проститутка, выбираясь из машины.

Гаишник спокойно записал номер автомобиля на листке бумаги и, пропустив вперед Коровина, двинулся следом.

– Пьяный, наверное, – негромко сказал он напарнику.

– Похоже.

– Погодите, – окликнул Коровина лейтенант и подошел к нему вплотную. – Как ваша фамилия?

– А разве я ее не называл?

– Так как, все-таки?

– Коровин Валерий Павлович, – не без гордости сообщил консультант.

Пока он говорил, лейтенант усиленно нюхал.

Если и был запах алкоголя, то едва уловимый, как от человека, сильно выпившего дня два назад.

– Поднимайтесь наверх, там и выясним и про машину, и про документы.

– Выяснишь – пожалеешь, – строго предупредил Коровин.

– Увидим.

Поднялись. Валерий Павлович тут же, без приглашения, развалился на стуле и, достав сигарету, закурил. То, что перед ним не простой смертный, лейтенант уже понял, по повадкам определил. Но иногда хотелось отыграться и на таких, когда они вели себя слишком нагло.

Компьютер сообщил, что машина зарегистрирована на Лилию Потапову, ни о каком Коровине ни слова.

– Каким образом вы очутились за рулем чужой машины? – пока еще сдержанно поинтересовался гаишник.

– Машина на жену зарегистрирована, а я езжу по доверенности.

– Доверенность, конечно, дома оставили?

– Да. Можете жене позвонить и проверить.

– Придется вас задержать, и тест на алкоголь пройти придется.

– Ты меня с этой трубочкой не трожь, сам ее пососи или в задницу засунь. Я бумаги важные везу, – Коровин захрустел пакетом, плотнее прижимая его к себе локтем. – Не видишь, правительственные бумаги. Не отпустишь сейчас, так я тебя потом сгною, – и он с ходу назвал несколько фамилий полковников и генералов из столичного и областного ГАИ. – Они тебя вмиг отсюда уберут.

Фамилии лейтенанту были знакомы. Чины, названные Коровиным, вполне могли лишить его не только должности, но и звания. Но кто знает, откуда эти фамилии стали известны сидящему перед ним довольно состоятельному мужчине? Услышал, например, от знакомых и запомнил – простаков пугать!

Гаишник решил действовать твердо, но осторожно, не превышая полномочий.

– Ключи от машины!

– Вот тебе ключи! – Коровин скрутил фигу и сунул ее под нос лейтенанту.

Гаишник окончательно убедился, что водитель пьян, и пьян основательно, хотя от него по непонятной причине и не разит спиртным.

«Может, наркотиков нанюхался? Нет, все-таки надо заставить его дунуть в трубку!»

– Если трубка ничего не покажет, я вас тут же отпущу.

Понадеявшись на чудодейственный препарат, Коровин подумал, что лучше уж дунуть и поскорее уехать отсюда. Он взял трубку и сильно выдохнул в нее. Трубка тотчас показала наличие алкоголя.

– Отдайте ключи, – повторил лейтенант.

– Да я тебя… – Коровин рванулся, замахиваясь на милиционера.

Гаишник резко у дарил по занесенной руке, ключи со звоном полетели в угол, и консультант министра ринулся за ними. Лейтенант схватил его одной рукой за плечо, другой – за пакет. И тут Валерию Павловичу показалось, что гаишник пытается завладеть пакетом. На время забыв о ключах, Коровин двумя руками вцепился в конверт из плотной бумаги и рванул его к себе что было сил. Обертка разорвалась, на пол посыпались листки бумаги и пять пачек стодолларовых банкнот.

Лейтенант быстро заломил Коровину руки за спину. Валить на пол солидного человека не стал, защелкнул на его запястьях наручники и, толкнув в грудь, усадил на стул.

– Сиди и не дергайся.

Он собрал бумаги, положил на стол. Вытряхнул из конверта еще две пачки банкнот и присвистнул.

– Протокол придется составлять.

Коровин пока решил последовать совету лейтенанта и не дергаться. С руками, скованными наручниками за спиной, он ничего бы не смог сделать, да и пьян был настолько, что даже со свободными руками тут же оказался бы лежащим на полу лицом вниз.

– Ты еще не знаешь, кто я такой!

– Узнаем, – спокойно ответил лейтенант, методично занося в протокол предметы, изъятые у задержанного.

– Позвонить надо, – грозно сверкнув глазами на гаишника, сказал Коровин.

По его голосу чувствовалось, что этот человек привык приказывать. Но предыдущее поведение задержанного разозлило лейтенанта. Он рассудил, что за пьяного чиновника голову ему не оторвут, да и сам изрядно набравшийся мужчина вряд ли сможет вспомнить какие-нибудь подробности.

– Обойдешься.

Коровин попытался подвинуть телефонный аппарат плечом, и уже почти схватил трубку зубами, когда лейтенант прервал его действия резким толчком. Валерий Павлович чуть не повалился со стула.

А проститутка тем временем мерзла на улице в ожидании своего нового знакомого, гадая, что происходит сейчас в помещении поста ГАИ. Она попала в идиотскую ситуацию. Из аэропорта уехала, клиент, скорее всего, потерян, а провести ночь на посту ГАИ ей не улыбалось. Тут денег не заработать, в лучшем случае, трахнут задаром. Надо скорее сматываться.

На ее счастье показались фары машины. Девушка выбежала на середину дороги и замахала рукой.

Взвизгнули тормоза.

– Дура, куда лезешь?!

Кроме водителя в машине никого не было. Проститутка покосилась на гаишника. Но тот не стал ее задерживать, даже не подошел к автомобилю.

Девушка юркнула в салон и поежилась от удовольствия. Наконец дурное приключение закончилось, скоро она будет в Москве. А может, повезет, и водитель на нее клюнет.

– В Москву? – спросил сидевший за рулем мужчина.

– А то куда же? В Париж что ли?

– К кому едешь?

– Как придется, может, и к тебе.

– Не ко мне, – рассмеялся мужчина, и машина, мигнув фарами, скрылась в ночи.

Гаишник проводил ее взглядом, недоумевая, чего это его напарник так долго возится наверху. Затем покосился на стоявший на обочине темно-синий «опель». Вроде достаточно далеко от полосы, никто не врежется, к тому же возле поста ГАИ все ездят медленно. Можно подняться посмотреть, подсобить, если что, да и согреться хочется.

«Зря девчонку не стопорнул, хотя.., ну ее на хрен, еще подхватишь чего, потом ходи, уколы делай».

В новом шикарном доме, принадлежавшем управлению делами кабинета министров, в это позднее время горело всего лишь несколько окон, среди них – окна квартиры министра, ожидавшего приезда Коровина. Документы и деньги консультант должен был привезти ему домой. Министр расхаживал по квартире в дорогом спортивном костюме с чашкой чая в руке. Он уже весь извелся от ожидания, лицо его то бледнело, то вдруг покрывалось красными пятнами, и тогда даже редкие волосы пепельного оттенка прилипали ко лбу.

– Сволочь! Сволочь!

Министр схватил телефон и уже во второй раз набрал справочную аэропорта. Ему сообщили, что самолет из Санкт-Петербурга прибыл, правда, с опозданием на пять часов. Значит, Коровин в дороге.

"Но сколько можно ехать? Ночь, шоссе пустое.

Уже час, как он должен быть у меня. Ничего, ничего, еще подожду. Бумаги важные, да и деньги немалые, к тому же, не мои".

Телефонный звонок немного разрядил гнетущую атмосферу ожидания. Министр схватил трубку.

– Слушаю!

Он не сомневался, что звонит Коровин, но раздавшийся голос был ему не знаком.

– Тут с вами хотят поговорить. И, кстати, добрый вечер. Не знаю, обрадуетесь ли вы этому звонку.

– Какой вечер, уже ночь, черт подери! С кем я разговариваю?

– Лейтенант дорожно-постовой службы Хлебников.

– Ну, лейтенант, слушаю.

– Тут мы задержали человека, который называет себя Коровиным Валерием Павловичем. Вы знаете такого?

– Знаю, – веско подтвердил министр.

– Сейчас вы с ним поговорите.

– Алло! Алло! – пьяно и громко закричал в микрофон Валерий Павлович.

– Коровин, ты? – переспросил министр.

– Конечно, я! Тут двое мусоров меня взяли и не отпускают. А у меня, между прочим… Хе-хе…

– Ты самолет встретил?

– Конечно, встретил!

– И пакет при тебе?

– Нет, не при мне, – как ни пьян был Коровин, но ни фамилии, ни имени-отчества министра старался не называть.

Номер, который он дал лейтенанту, ни в одном из справочников не значился, разве что в справочнике для служебного пользования.

– Они, эти сволочи, распотрошили пакет.

– Как распотрошили? – побледнел министр.

– Отобрать, наверное, хотели. Тут этот хер… лейтенант.., уволить надо его к чертовой матери!

А я сопротивлялся, не давал.

– Где вы?

– Где-где? В…

– Дай трубку лейтенанту.

– Тебя, лейтенант!

– Лейтенант, ничего не предпринимайте. Я этого человека знаю.

– А вы, извините, кто такой? А то он всякие фамилии называл и из столичного ГАИ, и из областного, и даже из министерства обороны…

– Это его проблемы, – оборвал гаишника министр, – сейчас приедут мои люди, они вам предъявят документы, и, я надеюсь, инцидент будет исчерпан. А кстати, как ваша фамилия, лейтенант? Вы говорили, но я забыл.

– Хлебников.

– Очень приятно. Мои люди заберут этого мудака, который вам столько хлопот причинил, и накажут по своей линии. А я для вас постараюсь сделать что-нибудь хорошее.

– Извините, а кто вы? – уже другим голосом спросил Хлебников, уловив властные нотки в тоне невидимого абонента.

– Кто-кто… Не по телефону. Вам все расскажут.

Лейтенант пожал плечами.

– Ну что, съел? – покачиваясь, осклабился Коровин.

– Что съел?

– Не знаю, чего уж ты там съел, да только в лице переменился…

– Ладно, подождем, когда приедут твои друзья.

Министр, бледный как полотно, испепелял взглядом телефон.

«Этого еще не хватало! Не дай бог, полюбопытствуют, что в бумагах написано. А там счета, адреса.., они же, гаишники, видели их, в руках держали. Правда, скорее всего, ничего не поняли, но все равно.., не дай Бог».

Он схватил трубку и набрал номер. Ответили мгновенно, голос был абсолютно спокойный, словно человек ждал этого звонка.

– Григорий, ты?

– Я.

– Слушай, надо вот что сделать. Мудака Коровина гаишники взяли, он из аэропорта возвращался. По-моему, пьян как свинья. Его остановили. В общем, поезжай со своими людьми, разберись. Кстати, пакет менты у него забрали, а там документы важные и деньги.

– Много?

– Достаточно. Главное, документы и деньги изъять, чтобы шума никакого не было.

– Гаишники бумаги смотрели?

– Не знаю, выясни на месте. Действуй по усмотрению.., по обстановке.

– С Коровиным что делать?

– Мне он больше не нужен, из доверия вышел.

– Выезжаю.

Уже через сорок минут черный джип с тонированными стеклами мчался по шоссе. Рядом с водителем сидел, поблескивая золотой оправой очков, Григорий Германович Бутаков. Его лицо было абсолютно спокойным, лишь иногда злая улыбка кривила тонкие губы.

– Слушай, Григорий, – сказал мужчина, сидевший на заднем сиденье, тронув Бутакова за плечо.

От этого прикосновения Бутаков вздрогнул, словно его ударило током, – может, мы им зря на посту телефон не отключили?

– Да хрен с ним, с телефоном, я думаю, их немного – двое или трое.

– А если они уже сообщили о задержании?

– Не думаю. Если бы сообщили, не стали бы звонить. У них свои порядки, я-то уж знаю.

– Ну, хорошо, коли знаешь.

Всего в джипе было четверо мужчин, включая водителя.

– Вон будка поста, а вон машина Коровина, вернее, это машина его жены.

– Тем лучше для нас.

Черный джип подъехал прямо к лестнице. Фары погасли. Бутаков и двое его подручных выбрались из машины. К ним уже спускался лейтенант Хлебников. Он догадался, за кем приехали, небрежно приложил к козырьку руку и представился.

– А вы кто будете? – спросил он, стоя на две ступеньки выше мужчин.

Бутаков достал удостоверение и протянул лейтенанту. Обычно сотрудники ФСБ свои документы посторонним в руки не дают, здесь же Бутаков решил нарушить правило. Лейтенант долго смотрел, затем суетливо закивал.

– Что будем делать, товарищ полковник?

– Где этот пьяница?

– Наверху сидит.

– Скандалит?

– Да нет, уже утихомирился, вас ждал.

– Протокол составили?

– Составил, но пока не подписывал, тоже вас ждет.

– Правильно, лейтенант, толково. Кто еще на посту?

– Я и напарник. С задержанным была проститутка, но мы ее почти сразу отпустили.

– А адрес записали?

– Документы проверили, адрес есть.

– Это хорошо.

Бутаков взял разорванный пакет, вложил в него деньги и документы, присовокупил к пакету протокол и еще раз внимательно осмотрел стол.

– Наручники отстегните, лейтенант.

Хлебников отстегнул наручники, и Коровин победно замахал руками.

– Вот она, свобода! Как я ее ждал! Понимаешь, Гриша, так уж получилось. Этот долбанный самолет, чтоб он разбился, пять часов не прилетал. А что делать пять часов в аэропорту? Да и голоден я был, к тому же с женой поругался.

– А она знала, куда ты едешь?

– Чего я, дурак, что ли, говорить ей?

– Что за девка с тобой была?

– Обыкновенная потаскуха, полтинник с меня содрать хотела, да уехала, сволочь. Ну и хрен с ней! А ты, лейтенант, попляшешь!

Хлебников отошел в сторону. Ему вся эта возня не нравилась, но связываться с полковником ФСБ лейтенанту дорожно-постовой службы не хотелось. Тем более, что Коровин никого не сбил, даже правил не нарушал, а просто попался за вождение в нетрезвом виде, причем попался случайно.

– Слушай, лейтенант, я это все заберу. Тебе спасибо, конечно. Если ты кому звонил, докладывал, то скажи, спустим на тормозах.

– Нет, никому не звонил.

– А кто знает о задержании кроме тебя и напарника?

– Никто. Разве что баба, которая с ним была.

– Баба – не страшно. Единственному, кому она может насолить, так это ему же, пьянице, если расскажет жене. Но, думаю, они никогда не встретятся. Коровин, как ты считаешь, могут они встретиться?

– Брось! Что я, дурак, чтобы домой проституток водить, адреса им давать!

– Спасибо, лейтенант. А ты, Коровин, дурак, с тобой будет отдельный разговор, и профилактической беседой не отделаешься. Кстати, лейтенант, мы и машину его заберем. Наш человек сядет за руль.

Капитан, ты поедешь, – распорядился Бутаков, кивнув одному из своих людей.

– "Есть, – коротко ответил тот.

– Ну что, проводишь нас, лейтенант?

– Конечно, провожу.

– Кстати, где твой напарник? Его тоже хочу поблагодарить.

Хлебников подошел к стеклу и махнул рукой.

Второй гаишник поднялся по железной лестнице в будку.

– –Ну, ребята, спасибо вам. Дал бы денег, – при этих словах рука Бутакова скользнула за отворот кожаного пальто, а Григорий Германович продолжал улыбаться, словно собирался дать каждому из гаишников, по меньшей мере, долларов по сто. Гаишники тоже улыбались, ситуация была немного комичной. Не станет же, в самом деле, полковник ФСБ давать взятку милиционерам, но в то же время почему-то хотелось верить, что сейчас в руке полковника появится большое кожаное портмоне, пухлое от зеленых купюр.

Но вместо портмоне в руке Бутакова оказался пистолет с глушителем. Прозвучали два выстрела.

Потом еще два контрольных. Гаишники лежали на полу в лужах крови.

Коровин стоял у двери и трясся мелкой дрожью.

– Чего дрожишь, урод? Не тебе же пулю в лоб пустили. Но из-за тебя, учти. Ты за их смерть в ответе.

– Отвечу, отвечу… – пробормотал Коровин.

Бутаков толкнул его в спину и негромко приказал одному из своих людей:

– Погасить свет, залить бензином и поджечь. А потом поедешь на «опеле» вместе с ним. Понял, Николай?

– Понял, Григорий Германович.

– Ну и лады.

Документы Бутаков крепко прижимал к груди рукой. Черный джип отъехал, и минут через десять вспыхнула будка поста ГАИ. «Опель» рванул от нее, словно сзади вот-вот должен был прогреметь взрыв.

Коровин, сидевший рядом с водителем, с ужасом оглянулся на зарево.

– Закурить есть?

– Не курю, – Николай низко пригнулся к рулю, как велосипедист, рвущийся к финишу.

Минут через десять они свернули на неширокую асфальтированную дорогу. Черный джип уже стоял впереди, у самой кромки леса.

– Садись за руль, – остановив машину, сказал Николай.

– Я же пьян.

– А мне плевать, Бутаков приказал.

– Бутаков так приказал? – Валерий Павлович покорно вылез, обошел машину и забрался за руль.

– Вот и все. Будешь ехать за нами, и не вздумай обгонять. Понял?

– Понял, понял, – Коровин с некоторым облегчением вздохнул.

Николай подошел к джипу, мотор которого уже работал, и забрался на заднее сиденье.

– Ну, что наш урод?

– Вроде бы сел за руль.

– Метров двести проедет?

– Да он и до Москвы может доехать, – криво усмехнулся Николай.

– Может. Только кто ему даст? Трогай!

Джип резко рванулся с места и помчался вперед. Бутаков посмотрел в заднее стекло. «Опель» несся следом, еле поспевая.

– Ну давай, чего тянуть?

– Давай, так давай.

Дождавшись поворота, Николай нажал красную кнопку на миниатюрном пульте дистанционного управления, который можно было принять за брелок. Сидевшие в джипе взрыва не услышали, они лишь увидели яркую вспышку в темной ночи, слепящую на пустынной ночной дороге. «Опель», перевернувшись через бампер, исчез в глубоком кювете.

– Как ты думаешь, все?

– Все, – подтвердил Николай.

Бутаков достал телефон и сообщил:

– Все улажено, бумаги у меня, минут через пять-десять буду с бумагами на месте.

– …

– Завтра я должен быть в Питере на похоронах.

А тем временем у будки гаишников уже стояли пожарная машина и два патрульных автомобиля.

Дорогу на Москву и на аэропорт перекрыли. Скоро пришла и еще одна новость: километрах в десяти, на съезде обнаружен сгоревший «опель» с трупом мужчины в салоне.

* * *

Юная служительница древнейшей профессии считала, что ей, в общем-то, повезло, хотя о настоящем своем везении даже не подозревала. Останься она у поста ГАИ, ее постигла бы та же участь, что двух гаишников и Коровина. А так проститутка, которую звали Аллой, добралась до Москвы раньше, чем перекрыли дорогу. Водитель оказался мужчиной бойким, дважды они останавливались, дважды приходилось делать минет, подсовывая голову под руль.

Ну да ничего, ей обломилось пятьдесят баксов, тогда как тип, от которого она сбежала, обещал всего двадцать пять за «кругосветное путешествие».

– Куда тебя теперь? – уже в Москве поинтересовался ее спутник.

– Некуда, – призналась Алла.

– Тогда выходи.

– Холодно… – тянула она время, прикидывая, куда бы податься.

Таких знакомых, к которым можно заявиться под самое утро, у нее не водилось. Алла и ее подруга, представительница той же профессии, снимали комнату на двоих. Но сегодня к подруге подрулил клиент из Азербайджана. Приезжал он не впервые, и по прежним визитам Алла знала, трахаться будут до самого утра, пока не откроется рынок, где азербайджанец контролировал торговлю фруктами.

– Тебе что, действительно некуда идти?

– Подвези меня к вокзалу.

– С утра там никого не найдешь.

– А что ты хочешь предложить, может, домой к себе повезешь?

– Домой не повезу. Но… Есть у меня приятель, недалеко отсюда живет, правда, отдыха я тебе не обещаю. Думаю, ему захочется…

– Мне все равно, лишь бы до утра перекантоваться. А деньги у него есть?

– Бедный, но на тебя найдутся, – засмеялся отзывчивый клиент. – Что, везти?

– Давай, – махнула рукой проститутка и взяла из пачки последнюю сигарету.

– Вот так всегда, милиция не заберет, значит, баба прихватит.

Ехали недолго, машина остановилась во дворе, захламленном и грязном.

– Ой, что-то мне страшно, – поежилась Алла, – твой приятель не в подвале живет?

– Почти. Цокольный этаж называется, – водитель, выбравшись из машины, подошел к большому, покрытому пылью окну и ключами постучал в дребезжащее стекло, поверх которого шла нечастая решетка с толстыми железными прутьями.

– Тюрьма, что ли, или вендиспансер?

– Нет, мастерская по изготовлению рамок.

– Каких еще рамок?

– Всяких.

Шторы раздвинулись, и Алла увидела силуэт мужчины, длинноволосого, в шапочке. Хозяин мастерской приплюснул нос к стеклу, пытаясь рассмотреть незваных гостей, а затем махнул рукой, дескать, понял, идите к двери. Пришлось спуститься на четыре ступеньки вниз. Дверь, обитая ржавым железом, отворилась. Потянуло теплом, запахом стружек и опилок, лака и клея.

Мужчина в синем халате с перепачканными руками проскрипел:

– Какого черта тебя принесло? Трахаться ты у меня не будешь.

– А что, топчан занят?

– Нет, не занят. Кстати, твоя жена звонила.

– Что ты ей сказал?

– Сказал, что тебя не видел, но знаю, что ты повез клиента в аэропорт, а вернешься, как получится.

– Правильно сказал.

– Так ты отвез его?

– Его отвез, а ее привез, в качестве бесплатного приложения. Попутный груз.

– На хрена она мне?

– Ей негде перекантоваться.

– А у меня, по-твоему, ночлежка? – абсолютно не обращая внимания на девушку, зябко ежившуюся у двери, возмутился хозяин мастерской. – Ладно, заходите. Коль уж приперлись, делать нечего.

– Я домой поехал.

– А с ней мне что делать?

– Что хочешь, то и делай. Кстати, минет делает хорошо.

– Зовут-то ее как?

– Алла меня зовут.

– Алла Борисовна, что ли?

– Была бы я Аллой Борисовной, делала бы минет Филиппу, а не вам. – Мужчины рассмеялись. – Но за бесплатно я не работаю.

– А за ночлег?

Алла передернула плечами:

– У меня такса двадцать пять баксов.

– Надо же какое совпадение! Ночлег в моей берлоге стоит ровно столько же. Все-таки тепло, сухо и простыни чистые.

– А душ есть?

– Может, тебе еще и биде требуется?

Только сейчас Алла заметила, что хозяин мастерской прихрамывает, подволакивая ногу.

– Что это у него с ногой? – спросила она у приятеля хромого.

– Сами разбирайтесь. Нет у него ноги.

– А член у него есть? – с улыбкой поинтересовалась проститутка.

– Еще какой! Он ему ногу заменяет.

– Тогда все в порядке.

Дверь захлопнулась, и, миновав склад всевозможного багета и досок, штабелями сложенных у стен, Алла прошла в небольшое помещение, узкое, как пенал, из которого уже попала в мастерскую, где стояли какие-то станки.

Топчан располагался за шторой, о которую хозяин мастерской вытирал руки, в силу чего она напоминала полотно абстракциониста. Некоторые заказчики даже предлагали разрезать живописный холст на части и натянуть на подрамники. Но хозяин мастерской понимал, что это всего лишь шутка и покупать подобное никто не станет.

Простыни оказались действительно чистыми, это Алла отметила с удовольствием.

– А туалет у тебя где?

– Вот умывальник, он же и туалет.

– Как это? Не поняла…

– Очень даже просто.

– Это тебе просто, шланг вытащил и сливай в умывальник, а мне как?

– Тоже не проблема, не ты первая ко мне приходишь, – прихрамывая и смеясь, Костя – так звали хозяина мастерской – подвинул к умывальнику два табурета. Умывальник был невероятно грязен, казалось, что можно испачкаться, даже не прикасаясь к нему.

– А когда не отлить надо, а.., ты что.., тоже туда?

– Нет, не туда.

– А куда?

– Во двор, за гараж. Надеваешь резиновые сапоги и идешь.

– А палку рядом ставить не надо?

– Какую еще палку?

– Собак бродячих и котов отгонять.

– Нет, не надо. Водки хочешь?

– Наверное, хочу, только пописать хочу еще сильнее. Ты отвернись, что ли.

– Господи, – воскликнул Константин, почесывая небритую щеку, – да мочись себе на здоровье, это меня даже возбуждает.

– Зато меня не возбуждает.

– Ну как хочешь, пойду что-нибудь пожрать приготовлю.

– А чай у тебя есть?

Чай есть – Это хорошо.

Алла сняла потрепанную шубку и забралась на табуреты, балансируя на них, как эквилибристка.

Затем пристроилась так, чтобы не задеть грязный умывальник, и принялась мочиться.

А хозяин мастерской под журчание струи о железную раковину собирал на стол. Он поставил два пластиковых стаканчика и крикнул:

– Воду, дура, открой, а то мочой вонять будет на всю мастерскую, никакой лак не перешибет!

– Воду?

– Да.

– Холодную?

– Другой у меня нет!

– А, сейчас открою.

Струя ударила из крана с такой силой, что рикошетом от дна раковины брызнула во все стороны, от испуга Алла чуть не свалилась с табуреток.

– Мать твою, – закричала она, – вся задница мокрая!

– Вот и подмойся заодно.

– Холодной водой, что ли?

– Покрути другой кран, если не отключили, вода станет теплой.

– Отключили, – расстроенно сообщила проститутка.

– Могу из чайника кипяточку плеснуть.

«Себе на член плесни, придурок! – подумала Алла, но промолчала. – Еще, чего доброго, выгонит на мороз».

– А задницу чем вытереть?

– Не знаю.

– Ну и ладно, – натянув колготки, Алла спрыгнула с табуретов.

– Иди сюда, – позвал Костя.

На впопыхах расчищенном от багета столе ле жала бумага, а на ней – два пластиковых стаканчика, начатая бутылка, открытая банка с какой-то квашней непонятного происхождения и черный хлеб, по-видимому, нарезанный очень острым ножом.

Ломтики были такие тонкие, что больше походили на плоские чипсы.

– Давай, девочка, за знакомство.

– А сколько тебе лет, Костя?

– Да уж полтинник разменял.

– Пятьдесят, что ли?

– Ну, пятьдесят, а что?

– А я думала, тебе лет сорок.

– А тебе, небось, двадцать?

– Точно, двадцать.

– Ну вот и хорошо, дочка, – сказал мастер по изготовлению рамок. – Давай, выпей водки, согреешься, а потом спать пойдем.

– Спать?

– Ты же хочешь спать?

– А ты? Не хочешь?

– И я хочу спать. Вот мы и будем спать вместе – то я на тебе, то ты на мне.

Конечно, ничего не стоило плюнуть на все и уйти, но вариант был не из худших, хотя хозяин мастерской немного пугал Аллу. Странный какой-то, будто не в себе. А еще ей хотелось увидеть обрубок ноги, с безногими юной проститутке еще никогда не приходилось иметь дело. С безрукими – случалось, с беззубыми тоже, а вот чтобы без ноги… Имелся шанс восполнить пробел в образовании, его следовало использовать.

Квашня в банке, как ни странно, оказалась вкусной, а хлеб свежим. Когда вся водка была выпита, Костя встал, взял девушку за руку и прихрамывая повел к умывальнику.

– Зачем ты меня туда тащишь?

– Чтобы рот помыла.

– А ты член помыл?

– Сейчас помою.

– Холодной водой?

– Он у меня закаленный, холодная вода ему только на пользу. Или, может, ты мне его помоешь?

– Могу, – согласилась Алла и, увидев обмылок, улыбнулась.

Обмылок лежал в грязной мыльнице, до половины наполненной мутной водой с пузырями.

– Мочалочка сверху.

– Вижу, – сказала Алла, протягивая руку к бледно-розовому обрывку мочалки.

– А вот зубной щетки у меня нет, так что придется полоскать водой. Можешь с мылом.

– У меня есть презерватив.

– Надень его себе на голову.

– А может, тебе?

– Не надо – задохнусь.

Закончив водные процедуры, Костя потащил проститутку к кровати. К изумлению Аллы нога у него оказалась абсолютно нормальной, безо всяких увечий.

– А чего ты хромаешь?

– Пятку гвоздем пробил. Пьянствовали тут у меня, доски разбросали, танцевать начали, ну я на гвоздь и напоролся.

– Хорошо еще, что не задницей, – стягивая колготки, рассудила Алла и на четвереньках, абсолютно голая, поползла к стенке.

Глава 7

Глеб проснулся, когда поезд уже подъезжал к Питеру. За окнами мелькали то слабо освещенные утренним солнцем деревушки, то лес, время от времени возникали! ажурные мачты линий электропередачи. Среди неброских деревенских домиков чаще стали попадаться большие, сложенные из красного облицовочного кирпича особняки, крытые черепицей. Нарядные, пришедшие из другого мира, красивые сами по себе, они абсолютно не гармонировали с пейзажем, словно их вырезали из картона и поставили вдоль железной дороги специально, чтобы вводить в заблуждение пассажиров проезжающих мимо поездов. 9 Можно было бы поспать и еще, но Сиверов знал, подождешь минут двадцать, и к умывальнику не пробиться, затем придет проводник и, несмотря на протесты, закроет туалет трехгранным ключом.

С полотенцем на плече он вышел в коридор.

«Да, не один я такой умный», – подумал Глеб, бросив взгляд на замок, в окошечке которого красовалось слово «занято». В умывальнике журчала вода, иногда слышались неразборчивые ругательства.

Наконец дверь распахнулась. Мужчина, выходивший из туалета, увидел Сиверова и резко рванулся назад. Но от волнения не успел убрать ногу и теперь со всей силой дергал дверь, будто пытался ее оторвать.

– Дверь сломаешь, дурак, – урезонивал Глеб вчерашнего партнера по картам. – Хотел бы тебя прибить, сделал бы это сразу. Проваливай!

Шулер неуверенно выскользнул в тамбур и побежал по вагону, прижимая к животу завернутую в мокрое полотенце руку.

Возвратившись в купе, Сиверов разбудил попутчика. Тот испуганно вздрогнул от прикосновения, тут же сел и стал таращиться на Глеба. Затем вспомнил, что произошло вчера, немного опасливо приподнял подушку, чтобы убедиться, что кошелек на месте, и сразу почувствовал себя неловко. В самом деле, какой смысл прятать деньги от человека, который так благородно вернул их проигравшему?

Сиверов о вчерашнем происшествии не вспоминал, и его попутчик никак не мог решить, стоит ли еще раз выразить свою благодарность. Глеб сидел, прикрывшись газетой, и командировочный, в конце концов, ретировался за дверь. В купе он больше не возвращался, так что остаток пути Сиверов ехал в одиночестве. И это его вполне устраивало.

Солнце, выглянувшее с утра, исчезло в низких темных облаках, готовых в любой момент разразиться снегом, от чего и так обычно мрачный Питер выглядел почти зловещим, а раннее утро больше походило на поздний вечер. Не верилось, что станет светлее, казалось, еще немного и мрак сгустится окончательно. Несмотря на то, что Сиверов давно не был в Питере, город он помнил и мог бы пройти по нему даже с закрытыми глазами, особенно в центре. Не отягощенный багажом, Глеб пересек площадь, прошел один квартал и взял такси.

Проезжая по знакомым улицам, он подумал:

«Я-то помню город, а вот Питер, кажется, меня забыл. Здесь нет никого, к кому бы я мог зайти в гости. Скорее всего, люди, знавшие меня или моих родителей, еще живы, но они думают, что я мертв, им ничего не известно о моей новой жизни. А значит, нечего тревожить прошлое».

В гостинице, заполнив анкету на имя Федора Молчанова, Сиверов поднялся в номер, принял душ.

И, не дожидаясь, пока высохнут его коротко стриженные волосы, позвонил Быстрицкой.

– Ты уже приехал? – спросила Ирина.

Глеб рассмеялся:

– Я уже уехал и скоро вернусь.

– Когда?

– Не знаю, через день или два. Как там малыш?

– По-моему, он хочет у меня спросить, куда ты подевался, да только говорить не умеет.

– Ты это придумываешь, как все родители.

– Нет, я серьезно.

– И как ты поняла, о чем он хочет тебя спросить?

– По взгляду. У него глаза такие же, как у тебя.

Ты тоже, когда хочешь что-нибудь спросить, спрашиваешь взглядом и лишь потом говоришь.

Было немного странно сидеть в довольно уютном, но все-таки казенном номере и слышать голос женщины, с которой совсем недавно говорил с глазу на глаз, расспрашивать о ребенке, будто с момента последнего разговора прошла не ночь, а, как минимум, неделя.

«Ну что может измениться за одну ночь? – подумал Сиверов. – Был бы в Москве, весь разговор свелся бы к банальным фразам типа „доброе утро“ и „как дела“, и сегодняшний день ничем бы не отличался от вчерашнего».

– Ты еще не успел пожалеть, что уехал?

– Кажется, начинаю, – честно признался Глеб.

– Я не в обиде.

– Рад слышать – Знаю, тебе сложно жить с людьми. Ты привык быть один, привык все решать сам.

– Это один из моих малочисленных недостатков. Я действительно привык все свои проблемы решать сам, а тебе иногда хочется мне помочь.

– Я просто не успеваю этого сделать. Извини, но, кажется, малыш проснулся.

– Надеюсь, не я его разбудил звонком?

– Нет, что ты, я так отрегулировала телефон, что звонка почти не слышно, положила трубку на диван и смотрела на нее. Знала, что ты позвонишь. Лишь только лампочка замигала, сразу же и ответила.

– Мне никто не звонил?

– К счастью, нет. А то опять исчезнешь недели на две.

– – Не волнуйся, я уже морально готов послать любого, кто обратится ко мне по делу.

– Даже Потапчука?

Глеб задержался с ответом.

– Нет.

– Я же знаю, ты сорвешься по первому его звонку.

– Тебя это огорчает?

– Это твоя жизнь, по-другому ты не умеешь, Все, извини, малыш… – в трубке раздались короткие гудки.

Сиверов подошел к окну. Улица была довольно узкой, старой, и между высокими домами виднелась лишь неширокая полоска неба. Тучи ползли так низко, что казалось, будто они касаются коньков крыш и вот-вот проглотят печные трубы.

" Глеб провел рукой по волосам, они уже почти высохли.

«Самая погода ехать на кладбище, особенно, если учесть, что больше мне ехать некуда».

Он не стал сдавать ключ, просто отцепил увесистый брелок, чтобы не таскать лишнюю тяжесть, захлопнул дверь и вышел на улицу. Почувствовав, как ветер холодит руку. Сиверов вспомнил о порезе на куртке.

«Куплю новую!» – решил он.

Ветер словно выдул из города всех пешеходов, во всяком случае, улица, по которой шел Глеб, была пуста. Где-то высоко над головой хлопнула форточка, подхваченная сквозняком, жалобно зазвенело разбитое стекло.

Сиверов остановил такси, сел рядом с шофером.

– На Волковское, – коротко сказал он.

– На кладбище, что ли?

– Не знаю, может, и есть улица с таким названием, но мне на кладбище.

– Достопримечательности осматриваете? Так давайте я вас по городу провезу, все по порядку покажу? – предложил шофер и тут же понял свою ошибку. Погода стояла такая, что даже самый заядлый турист не выбрался бы для осмотра достопримечательностей – Нет, мне только могилу проведать.

– Вы, наверное, москвич?

– С чего вы взяли?

– Я не первый год таксистом работаю, научился людей по говору различать. Питерские так не разговаривают, только московские.

«Вот те на! – подумал Сиверов. – И ведь он прав, у меня действительно за эти годы изменилась манера разговаривать».

– Почти угадали, – неопределенно ответил Глеб.

Кладбище было недалеко, такси остановилось у самых ворот.

– Подождать?

– Нет, мне спешить некуда.

Свирепый ветер чуть не выломал дверцу такси, Сиверов захлопнул ее и, взглянув на ворота кладбища, почувствовал, как у него защемило сердце.

Пробираясь среди могил, Глеб обнаружил, что многие фамилии он помнит еще по прошлым посещениям кладбища, но некоторые видел словно впервые. Все здесь было, как прежде, именно таким помнил Сиверов Волковское кладбище. Но когда он свернул в боковую аллею, его неприятно поразило, что на повороте, где раньше находилась небольшая площадка, теперь были свежие могилы. Даже временные надгробия поражали своей основательностью, по всему чувствовалось, что здесь похоронены люди, оставившие на Земле большие деньги.

Еще дважды свернув, Глеб вышел к могиле отца.

За выкрашенной черной краской оградой возвышался памятник.

«Сиверов», – прочел Глеб. В углублениях выбитых в камне букв скопилась пыль. Ни воинского звания, ни профессии, естественно, на памятнике не было – лишь имя, отчество, фамилия и годы жизни.

В задумчивости Глеб выкурил сигарету и, оглядевшись, заметил, что неподалеку, через пять могил, тоже появились новые захоронения; венки, почерневшие от мороза, цветы в плетеных корзинках.

Три могилы, с одинаковыми временными надгробиями и фотографиями покойных. Все трое – еще молодые мужчины, не более пятидесяти.

«Да, бизнес – опасное занятие, – подумал Сиверов и усмехнулся. – Рамки с фотографиями на могилах современных нуворишей напоминают стеклопакеты в окнах их квартир».

У самого края дорожки желтела свежевыкопанная яма с аккуратно зачищенными краями. Рядом, на сварной подставке для гробов сидели двое рабочих в зеленых робах и молча курили, зажав лопаты между ног.

Глеб отбросил засов на ограде могилы отца и, нагнувшись, зачерпнул ладонью слежавшийся, похожий на крупную поваренную соль снег. Пальцы почти не чувствовали холода. Глеб протер снегом памятник, и тот сразу заблестел. Но снег забил углубления букв, и Сиверов сухой веточкой прочистил их. На мраморной плите у подножия памятника лежало несколько цветков, давно увядших.

Пока Глеб наводил порядок на могиле отца, к кладбищу подъехали три больших автобуса, катафалк и черный «кадиллак» с зеркальными стеклами. Когда Сиверов спохватился, было уже поздно: по единственной ведущей к выходу аллее двигалась похоронная процессия.

Дорогой гроб, который покачивался на плечах шестерых мужчин, поблескивал лаком и латунными накладками. Все шли без шапок. Гроб несли закрытым, это Глеб отметил сразу. Как правило, гробы к могилам несут открытыми, чтобы родственники и близкие могли проститься с покойником. Правило нарушается лишь в тех случаях, когда тело изуродовано. Впереди несли большую фотографию в добротной дубовой рамке с черной лентой на углу. Венков и цветов было много, все венки из живых цветов, ни одного искусственного.

Глеб медлил. Пробираться сквозь толпу ему не хотелось, не та ситуация, похороны все-таки. Портрет мужчины медленно проплыл рядом, и Сиверов успел хорошо рассмотреть его. Довольно молодой мужчина, лет сорока, может, чуть больше, властный, уверенный в себе. Примерно такие лица у новых хозяев жизни – судя по нарядам участников похоронной процессии, именно к этому кругу принадлежал покойный. На цветной фотографии на лацкане пиджака виднелся депутатский значок. Госдумы или областной? Этого Глеб не успел рассмотреть, стекло блеснуло, и флажок растворился в блике.

– Извините… – услышал он голос и медленно повернул голову.

Рядом с ним стояла молодая симпатичная женщина в дорогой длинной шубе и в легких туфлях на высоких каблуках.

– Да, – откликнулся Глеб.

– Можно опереться на вашу руку, а то, – незнакомка показала из-под полы шубы острую шпильку, – ноги стерла в кровь. Гололед, идти просто невозможно, да и ноги мерзнут!

Сиверов понял, что его приняли за своего, за кого-то из похоронной процессии, многочисленной и богатой. Скорее всего, покойный вел много дел, и поэтому не все приглашенные знакомы друг с другом.

– Пожалуйста, – Глеб подставил локоть, и ему ничего не оставалось, как двинуться вслед за гробом.

– ..представляете, позвонили и сказали, что Олег погиб. Я его уже лет пять не видела, последний раз встречались на вечере выпускников. У нас традиция такая, каждые три года собирались.

Не хватило духу отказать. Приехала. Наверное, у него в записной книжке был мой телефон, потому и позвонили. Пришлось свернуть все дела и мчаться из Москвы в Питер.

– Вы на чем добирались? – поддержал беседу Глеб.

– Хотела на самолете, но потом подумала, погода мерзкая, да и быстрее не будет. Пока в аэропорт приедешь, затем регистрация, полет, да еще из аэропорта в город, в принципе, по времени то же самое получается.

Сиверов слушал молча, вопросов не задавал, понимая, что его случайная знакомая и так все выболтает. Судя по всему, ей и поговорить-то не с кем.

Если и знакома с кем, то шапочно.

– Быстрый взлет был у Олега, очень быстрый.

Но даже я удивилась, когда его по телевизору показывать стали.

– Да, всякое в жизни случается, – заметил Глеб.

– А вы давно с ним знакомы?

– Относительно, – пробормотал Сиверов, – У вас сигареты не найдется?

Похоронная процессия уже остановилась, отходить куда-то в сторону было небезопасно – слякоть, снег, грязь, свежая земля.

Женщина встала на высокий бордюр, пытаясь поверх голов увидеть, что происходит у могилы.

Гроб поставили на подставку, и кто-то готовился говорить речь.

– Вот так всегда, надгробное слово поручают человеку, которого покойный на дух не переносил, – спутница Глеба возмущенно взмахнула руками и потеряла равновесие.

Сиверов подхватил ее, и уже стоя рядом с ним, она, как ни в чем не бывало, снова спросила:

– Так у вас есть сигареты? Я свои оставила в автобусе, в сумочке.

Глеб галантно подал ей пачку, и, стараясь не привлекать к себе внимания, они закурили. Это несколько сблизило их.

Женщина была симпатичная, хотя и не во вкусе Сиверова. Ей было уже изрядно за тридцать, но сохранилась она прекрасно. Издалека она вполне могла сойти за двадцатилетнюю. Спутница Глеба знала себе цену, но не пыталась заигрывать с ним.

– А вы по какой части? – спросила она, затягиваясь, и тут же мельком взглянула на название сигареты. – Наверное, по торговой? Или политикой занимаетесь?

– Не угадали, я занимаюсь музыкой.

– Музыкой? – изумилась женщина. – Кстати, меня зовут Валентина.

– А я Федор.

– Очень приятно, – они уже совсем по-дружески пожали друг другу руки. – Так чем вы все-таки занимаетесь?

– Я же сказал, музыкой.

– Вы на чем-то играете или организовываете шоу, концерты?

– Раньше играл, а теперь пишу статьи.

Она еще раз взглянула на собеседника. На искусствоведа или музыканта он не очень-то походил.

– У вас куртка порезана.

– Да? – очень натурально удивился Глеб. – Вот жизнь собачья.

– Ругать собственную жизнь на чужих похоронах – нелогично. Олегу повезло куда меньше.

Знаете, это как на самолете – взлетел, только набрал высоту, а тебя тут же сбили. Я такой доли никому не пожелаю. Хотя его жена и дети обеспечены на всю жизнь, как-никак, он госимуществом в городе занимался, и, говорят, неплохо. Нескольких наших взял к себе на работу.

– Я с ним в последнее время редко виделся.

Мне позвонили, – наверное, так же, как и вам, нашли телефон в блокноте, – и вот я здесь.

– Хотя о покойниках плохо говорить не принято, человек он был скверный. Я всегда удивлялась, как это жена с ним живет. Одно слово – бабник, даже мне в свое время руку и сердце предлагал.

– И что же вы не согласились?

– Предпочла, как мне тогда казалось, более перспективное предложение. Но – ошиблась. Правда, в жизни всегда так. Зато теперь у гроба в черном стоит она, а я, вот, – здесь с вами, курю, разговариваю. И эти похороны, по большому счету, ни меня, ни вас как бы не касаются.

– Что верно, то верно. А вы чем занимаетесь, Валентина?

– Ничем не занимаюсь. Муж всем занимается, а я его жена.

– Хорошая работа.

– И не говорите. Правда, от этого тоже устаешь, надоедает ничего не делать. Тогда я начинаю семью воспитывать.

– И получается?

– Не очень, – призналась Валентина, – ни дочь, ни сын меня не слушают, в отца пошли. Он, если вобьет себе что-то в голову, – не остановишь.

– Бывают такие мужчины.

– Да уж… С такими нелегко, но зато спокойно.

Ветер усилился, пошел снег. Валентина подняла воротник шубы и повернулась к Глебу боком – так, чтобы ветер не швырял в лицо крупные, липкие снежинки.

– Погода мерзкая, – отметила она.

– Да, неважная…

Послышался крик.

– Жена, – не оборачиваясь, прокомментировала Валентина. – Убивается. Бывшая актриса, кстати. Неплохо играет. У меня бы так не вышло.

Я, когда случается что-то плохое, слезу из себя выжать не могу, все внутри сжимается, деревенеет. Не умею плакать. С одной стороны – хорошо, а с другой – не очень.

– Когда человек плачет…

– Знаю, знаю, – вставила Валентина, – он расслабляется.

– Не только, – продолжил Глеб свою мысль. – Женщина, когда поплачет, выглядит привлекательнее, организм омолаживается.

– Бросьте вы, это сказки! Ерунда полнейшая.

Слезы никого не молодят, поверьте, уж я-то знаю.

Гроб опустили в яму, толпа колыхнулась. Кто хотел, подходил и бросал горсть земли на гроб.

– Мы с вами, наверное, не пойдем? – вопрос Валентины прозвучал как утверждение.

– Почему? Можно подойти и бросить.

– Нет, я не пойду. Если хотите, давайте, я вас здесь подожду. Лучше погреться в автобусе. Кстати, вы в ресторан едете?

– Еще не решил.

– Поехали, хоть в тепле посидим, я так озябла, ног просто не чувствую.

– Я провожу вас.

– Да, да, спасибо.

Глеб решил, что усадит Валентину в автобус, а там уж сообразит, что дальше делать.

– Смотрите, – Валентина дернула Сиверова за рукав, – видите тех двоих в черных пальто?

– Где? – Глеб не понял, кого она имеет в виду, черных пальто на кладбище хватало.

– Вон те двое, стоят, разговаривают. А рядом с ними охранники…

– Да, вижу.

– Очень большие люди.

Сиверов внутренне улыбнулся. Этих двоих он знал, хотя они и не подозревали о его существовании. Потапчук показывал ему их фотографии, когда он помогал генералу в расследовании дела о нелегальной торговле российским оружием через третьи страны. Оба были замешаны в афере со взятками, но сумели отвертеться, хотя компромата на них хватало.

– Говорят, они причастны к смерти Олега, что-то с ним не поделили.

– Неужели?

– Да, Федор, поверьте! Просто так не бывает, чтобы человек вышел из дому, сел в свою машину, а тут выскочили молодчики и изрешетили его из автоматов. А потом исчезли.

– И что, свидетелей нет?

– Свидетели есть, две женщины видели, как все происходило.

– А шофер?

– Вы что, не знаете? Пришли на похороны и не знаете? Да Олега вместе с шофером и с охранником застрелили. Правда, их не на этом кладбище хоронят и не с такими почестями.

– Я телевизор не смотрю.

– И напрасно. Говорят, во всех новостях дали репортажи о гибели депутата, правда, я тоже не смотрела, мне рассказали…

Сиверов довел Валентину до автобуса. Снег усиливался, и Глеб рассудил, что здесь никто не станет разбираться, посторонний он или свой. Раз был на кладбище – значит, свой, так что можно спокойно пересидеть в автобусе снегопад в компании с любопытной милой женщиной, которая болтает почти беспрерывно.

Валентина устроилась у окна, Глеб – рядом.

Снег и ветер остались снаружи, и Сиверов почувствовал, как по всему телу разливается приятное тепло.

– Вы ехали в другом автобусе?

– Да, – подтвердил Глеб.

– Со мной рядом неприятный тип сидел, от него какой-то дрянью пахло, а от вас пахнет дорогим одеколоном и хорошими сигаретами.

– Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент, а констатация факта.

Минут через десять-пятнадцать автобус заполнился, и Сиверов понял, что выбраться уже не удастся. Народу уезжало больше, чем приехало, наверное, многие пришли на кладбище пешком, а теперь, в связи со снегопадом, решили воспользоваться транспортом. Люди стояли в проходе. Валентина беспрерывно тараторила. Глеб хотел было встать, но она придержала его за руку.

– Сидите, сидите, женщин рядом нет, а то вон тот тип на меня все поглядывает, хочет устроиться рядом'.

– Может, пустить его?

– Нет, нет, что вы, прощу вас, побудьте рядом.

Наконец автобусы тронулись. Город разглядеть было невозможно, поскольку мокрый снег полностью залепил окна.

– Сидим, как в стеклянном ящике, – Валентина безуспешно пыталась протереть стекло с внутренней стороны, затем, поняв тщетность своих усилий, улыбнулась.

Словоохотливая женщина не покинула Сиверова и после того, как все вышли из автобуса. Она по-прежнему цепко висела на его руке, перекинув сумочку через плечо.

– Блаженное тепло.

Глеб принял шубу, Валентина оказалась в дорогом черном платье, в каком не стыдно выйти на самую фешенебельную сцену.

– Я в общем-то, не собирался заходить в ресторан, – объяснил Глеб, сбрасывая куртку и стягивая через голову свитер, рукав которого тоже был прорезан. – Думал, заеду на кладбище и пойду по делам.

– Дела подождут.

Родственники уже поднялись наверх, и остальная публика чувствовала себя довольно раскованно, словно люди собрались не на поминки, а на приятное торжество. Разговаривали о делах, расспрашивали о семьях. Многие не виделись несколько месяцев, а то и несколько лет. Чужая смерть на время свела их вместе. Так что поговорить было о чем.

Богато сервированные поминальные столы ждали гостей на втором этаже в самом большом зале ресторана. Возможно, даже в лучшие времена этот ресторан не видел такого количества посетителей.

Когда все расселись, на какое-то мгновение воцарилась звенящая тишина. Слышно было, лишь как булькает вода в фонтане, да иногда шепотом переговариваются сидящие за столом.

И тут высокий мужчина в черном костюме и в черной рубашке, сидевший рядом со вдовой, начал поминальное застолье. Все повернули головы.

– ..нашего дорогого Олега…

За первой рюмкой, как водится, последовала вторая. Вновь прозвучали прощальные слова о том, каким замечательным человеком был покойный, как много он успел сделать и как много еще предстояло, а теперь вот всем собравшимся нужно завершить начатое и, самое главное, не оставить без внимания вдову и детей.

– Я лично, – заверил присутствующих мужчина, произносивший речь, – обязуюсь о них помнить всегда, день и ночь. И если что – звоните, – он передал вдове визитную карточку, сверкнувшую золотом.

Вдова всхлипнула и промокнула слезы.

– Тише, тише, не плачь, мама, все уже позади, – А мерзавцев, которые вырвали из наших рядов достойного человека, найдут обязательно, мы за этим проследим. Правда, Евдоким Емельянович? – обратился говоривший к грузному мужчине, сидевшему поодаль и с самого начала застолья не проронившему ни слова.

– Без сомнения! – тонким писклявым голосом подтвердил Евдоким Емельянович и закашлялся, словно подавившись чем-то.

Тут же в его сторону повернулись все головы, как будто от здоровья этого человека зависело благополучие всех собравшихся в зале.

Наконец Евдоким Емельянович пришел в себя и, зло сверкнув глазами, посмотрел на оратора. Тот извиняюще заулыбался, дескать, Евдоким Емельянович, я не хотел вас потревожить, так уж получилось – слово под руку. Заметив, что все по-прежнему смотрят па него, как паства на проповедника, который почему-то медлит и не начинает проповедь, Евдоким Емельянович уперся руками о край стола – кто-то тут же услужливо отодвинул его стул – и, с усилием распрямившись, «поминальный проповедник» заговорил. Голос у него был тонкий, как рыбья кость, но в наступившей тишине каждое слово звенело, словно усиленное динамиком. Говорил Евдоким Емельянович со всхлипываниями, стекла его очков поблескивали, скрывая выражение глаз.

– ..дорогие мои! В этот скорбный час, в эти тяжелые минуты, когда мы потеряли друга, жена потеряла мужа, дети – отца, коллеги – руководителя, в моем сердце нет слов, чтобы передать те чувства, которые объединили нас и собрали за этим столом. Нет слов… Поэтому предлагаю почтить минутой молчания нашего дорогого друга, отца, мужа, руководителя.

Все встали. Никто не садился до тех пор, пока Евдоким Емельянович, качнувшись вперед, не опустился на предусмотрительно подставленный стул.

Официальная часть была закончена.

– Кто это? – спросил Сиверов у своей случайной знакомой.

– А вы разве не знаете?

– Нет.

– Очень большой человек.

– Ну, то, что большой, я вижу. Весит, наверное, килограммов сто тридцать.

– О да! И в обществе у него вес колоссальный.

Политики из Госдумы в очереди стоят, чтобы попасть к нему на прием.

– Так кто же он, все-таки?

– Официально – никто. Муж говорил, а он у меня в этом деле дока, всякие дурацкие газеты читает, биржевые ведомости, за котировками следит, как фанат за хоккейными командами, так вот он говорил, что Евдоким Емельянович владеет тремя пакетами акций.

– Каких акций?

– Кто же их знает. Извините, Федор, но в акциях я ничего не понимаю. Если бы вы меня спросили о духах или о тряпках, я бы вас просветила, а в этом деле я не специалист. Но тачка у него… Вы видели, с шестью дверями? Так это его.

– Не обратил внимания, – соврал Глеб, хотя прекрасно рассмотрел шикарный лимузин со спутниковой антенной, который привез огромного, тучного, как боров, Евдокима Емельяновича.

Заметил Сиверов и то, как Евдоким Емельянович вылезал из лимузина: выставил сначала одну ногу в дорогом ботинке, затем вторую, словно демонстрируя обувь, а когда оторвал зад от сиденья, лимузин качнулся, чуть не встав на два колеса. Двое охранников в темных очках хотели помочь хозяину, но Евдоким Емельянович недовольно надул полные губы и, сверкнув стеклами очков, щелкнул пальцами на манер испанского танцора.

Охранники тут же отскочили в сторону. Евдоким Емельянович выбрался из машины, услужливые руки в ту же секунду накинули ему на плечи пальто. Все происходило очень быстро, действия были отработаны до автоматизма.

Сиверов с интересом поглядывал на людей, сидящих во главе стола. В чем, в чем, а в людях и в том, чем они занимаются, Глеб разбирался. Он сразу определил, что здесь собрались прожженные мерзавцы, на которых клейма негде ставить, это было видно с первого взгляда. В ярком свете ламп вспыхивали, играя гранями, перстни с бриллиантами, иногда из-под накрахмаленных манжет сорочек сверкали браслеты и циферблаты баснословно дорогих часов, поблескивали золотые запонки, заколки галстуков. Эти люди были не просто богаты, а несметно богаты, и своего богатства не прятали, уверенные в собственной силе.

Вели они себя спокойно и сдержанно, пили мало, время от времени поглядывали на соседей. Было видно, что они понимают друг друга без слов, как телепаты, обмениваются мыслями, похожими, словно две банкноты одного достоинства. Да и мысли их сводились все к тем же банкнотам, по преимуществу зеленого цвета.

После первых выпитых рюмок за столом стало оживленнее. Иногда даже слышался пока еще сдержанный смех, хотя гости и старались вести себя чинно, – все-таки поминки, а не свадьба. После третьей рюмки можно уже вставать из-за стола, и многие мужчины направились перекурить, чтобы в более раскованной обстановке холла обменяться мыслями о большой беде, постигшей их круг и вырвавшей из крепкой цепи одного из «неприкасаемых».

Валентина раскрыла сумочку и вынула пачку сигарет.

– А вы не желаете перекурить?

– По-моему, можно курить за столом, – огляделся Сиверов. Хотя никто и не курил, но пепельницы на столе были.

– Дело не в том, можно или нет, – возразила Валентина, – за столом не поговоришь, приходится сидеть и корчить скорбную мину. А в холле на мягких диванах можно расслабиться. Большой печали, как вы понимаете, я не испытываю, да и вы, по-моему, тоже.

– Почему же тогда приехали?

– Наверное, по той же причине, что и вы, – улыбнулась Валентина, поднимаясь из-за стола.

Глебу ничего не оставалось, как присоединиться к ней и взять ее под руку. Со стороны смотрелись они прекрасно: достойная пара – сильный, уверенный в себе мужчина и красивая женщина.

Валентина держалась непринужденно. У нее была манера – со всеми мужчинами, вне зависимости от времени знакомства, вести себя раскованно, будто они знают друг друга целую вечность.

В просторном холле, куда обычных посетителей не пускали, Глеб и Валентина удобно расположились на небольшом кожаном диванчике, как раз на двоих человек. Перед ними на блестящей треноге стояла глубокая пепельница из нержавеющей стали, над которой тонкой струйкой вился дымок от незагашенного окурка. В противоположном углу холла на таком же диване сидели двое мужчин, перед ними спиной к Валентине и Глебу стоял третий. Мужчины тихо, практически шепотом, беседовали. Стоявший обернулся, лишь только заметил присутствие посторонних, но тут же понял, что вновь появившуюся парочку их разговор не интересует, слишком уж они поглощены друг другом, так что вполне можно продолжать беседу, не предназначенную для посторонних ушей.

– У вас хорошие манеры, – щебетала Валентина. – Я люблю людей, которые берут вилку в левую, а нож в правую руку, совершенно не задумываясь, потому что большинство из тех, что сегодня собрались за столом, сначала подумают, а уж потом возьмут правильно. У них хорошие манеры не отработаны до автоматизма, это нужно прививать с детства. Вот их дети, может, и станут нормальными людьми, а они сами…

Сиверов слушал ее вполуха. Постепенно слова Валентины превратились для него в звуковой фон, как шум дождя или пение птиц. Глеб обладал очень острым слухом и мог разобрать разговор на солидном расстоянии, мог, например, уловить, о чем говорят люди, идущие впереди него, в толпе, на расстоянии пяти метров. Но сейчас даже острый слух Глеба оказался бессилен. Пришлось читать по губам беседующих мужчин, хотя губ одного из них – того, что стоял спиной, Сиверов не видел, но отдельные выхваченные на слух слова подтверждали, что он читает движения губ правильно. Возможно, Глеб и не стал бы прислушиваться к чужому разговору, но очень уж странным было несоответствие между выражением лиц и тем, о чем говорили мужчины.

– ..я Олега предупреждал, что с нами так нельзя, а он не поверил, посчитал, что сильнее… – легкая, как тень, улыбка появилась на губах лысоватого мужчины с оттопыренными ушами. Взгляд у него был холодный, как у змеи, и в то же время острый, готовый в любой момент впиться в жертву, словно змеиное жало.

– Да, не послушался Олег, крутым себя считал, мы ему уже не ровня. С Евдокимом Емельяновичем себя сравнивал. А он не любит, когда его с кем-то сравнивают, несравнимый наш.

При этих словах стоявший резко обернулся, словно испугавшись, что кто-то услышит. Глеб, чтобы скрыть свой интерес, невпопад произнес, обращаясь к Валентине:

– Да, и я так думаю.

– О чем думаете, Федор? – удивилась она, поскольку перед этим говорила о превратностях питерской погоды, еще более непредсказуемой, чем московская.

Предупреждая дальнейшие вопросы, которые могли усугубить ситуацию, Глеб несильно сжал Валентине пальцы. Она оценила этот жест по-своему и принялась говорить еще более возбужденно, даже не сделав попытки вырвать руку.

– Так вот, я никак не могла решить, в шубе мне ехать или в пальто…

Но Сиверов уже вновь переключился на заинтересовавший его разговор в противоположном углу холла. Делая вид, что смотрит в окно, боковым зрением следил за губами говорившего. Чтобы так натренировать боковое зрение, Глебу понадобилось много времени, но за последние годы это умение пригождалось ему не раз, так что месяцы тренировок оказались не напрасными.

– ..давай не будем про Олега, Григорий Германович. Как-никак, поминки. И потом, сначала он все-таки был с нами, а смерть – это святое.

– Ты еще перекрестись, сходи в церковь, свечу поставь.

– А что, схожу. За полковника-аналитика поставил свечку и ничего, Бог молнией меня не поразил. Уже сколько времени прошло, а дело зависло и, скорее всего, безнадежно, – все трое сухо рассмеялись.

Глеб попытался представить себе этого мужчину, сидевшего в вальяжной позе на диване, ставящим свечку в церкви. «Какой-то инородный элемент, да и только, причем кощунственно инородный», – подумал он.

– Да, с аналитиком ты чисто сработал, Григорий, тут никаких претензий быть не может. А вот с передавшим список чиновником ты, по-моему, перебрал. Слишком уж нагло, посреди города, в переулке…

– У меня выхода не было. Если бы я не успел, документы передали бы в контору. Еще не повсюду есть наши люди, и там не хуже нас знают, как такими бумагами пользоваться и куда их пристроить, не дураки сидят. В общем, дело сделано, чего про него говорить?

– Сделано-то сделано, но какой результат будет, пока не известно.

– Да будет, как и с аналитиком – все зависнет.

Какой-то чиновник встречался с каким-то полковником, их, скорее всего, приняли за других. Вот и укокошили бандиты. Подобное в России каждый день происходит.

– Только не с полковниками и чиновниками такого ранга.

– Да ладно, – Григорий Германович потер виски, словно разговор ему опротивел. – Умники нашлись. Ну и занимались бы этим сами. На хрен меня подписывать?

– Ты же у нас по таким делам спец.

– Я за свои дела и отвечаю.

– Ответишь, ответишь, – мужчины вновь рассмеялись, как будто разговор шел о каких-то пустяковых разборках.

«О чем это они?» – подумал Сиверов и тут же почувствовал, как пальцы Валентины сжали его локоть.

– Федор, что с вами, вы меня совсем не слушаете?

– Это алкоголь, всегда так. Выпью пару рюмок и становлюсь задумчивым.

– Всегда?

– Нет, только когда рядом со мной красивая женщина.

– И о чем же вы думаете?

– Естественно, о вас, – по нарочито непринужденному тону, каким это было сказано, Валентина сразу же поняла, что ее новый знакомый притворяется, но в то же время хочет ей угодить.

– Обманываете.

Глеб тряхнул головой, чтобы сбросить прежнее состояние.

«Ну вот, опять сработала профессиональная привычка. Пусть себе говорят, – рассуждал он. – Конечно, они мерзавцы, но мне-то какое дело? Всех мерзавцев не переловишь, как нельзя заработать всех денег, нельзя перелюбить всех женщин, – Сиверов усмехнулся. – Хотя к этому нужно стремиться. Давай, забудь о тех мужиках. Другой город, другие проблемы. Ты приехал отдыхать, а такое впечатление, будто специально ищешь себе работу. Не мое это дело, мне никто не поручал следить за ними. Еще неизвестно, кто был большим негодяем – покойный Олег или убравшие его люди. Возможно, так даже лучше для остальных. Ты-то сам, Глеб, не очень-то церемонишься с законом, и, если посмотреть на тебя со стороны, тоже можно подумать, что ты обыкновенный убийца. Правда, мне бы не хотелось, чтобы так подумала Валентина».

Сиверов поднялся с дивана и галантно взял Валентину под руку.

– Пойдем к столу? – спросил он.

– Нет, я больше не могу смотреть на постные лица, и кусок мне в горло не полезет. За поминальным столом почему-то никак не удается отделаться от мысли что отбивная – это кусок трупа, – довольно жестко сказала Валентина.

И Глеб согласился с ее словами. Он иногда подумывал о том, чтобы стать вегетарианцем, но до исполнения заветного желания дело не доходило. Работа требовала здоровья, сил и выносливости, а таких качеств, питаясь, как Лев Николаевич Толстой, морковными котлетами, не добьешься. И права была героиня из «12 стульев», говорившая, что Лев Николаевич вовсю трескал отбивные, когда писал то ли «Анну Каренину», то ли «Войну и мир». О какой из этих двух книг шла речь в романе Ильфа и Петрова, Сиверов забыл. Он не любил Толстого, хотя читал и понимал величие классика. Но это был не его писатель. Темп другой. Слишком медленно разворачивается действие, слишком много подробных описаний, и прежде чем дочитаешь, уже поймешь, чем все кончится.

– А удобно – уйти?

– Если мы это сделаем незаметно, то – удобно.

Спустившись вниз, они поняли, что желание уйти посетило не только их. Уходил и сам Евдоким, вернее, не уходил, а удалялся. Проводить его вышли даже вдова и дети, на время оставившие гостей.

Евдоким Емельянович стоял, широко расставив ноги, в наброшенном на плечи пальто. Казалось, он никогда не надевает пальто в рукава и никогда сам его не снимает. Всегда рядом окажется кто-нибудь из телохранителей, готовых предугадать любое его желание.

Евдоким Емельянович картинно согнулся и поцеловал руку вдове.

– Если что, – проворковал он, – не церемоньтесь, обращайтесь, я всегда помню о вас. Звоните напрямую в любое время. Дай, – бросил он через плечо помощнику.

Помощник тут же вытащил плотную карточку, на которой был написан телефон. Ни имени, ни отчества, ни должности – только крупные цифры. Ловко повернув карточку в пальцах, как это делает заправский шулер с игральной картой, он подал ее безутешной вдове. Та всхлипнула и принялась благодарить.

– Да мы вас, Евдоким Емельянович, не осмелимся потревожить.

– Осмелитесь, осмелитесь, – вальяжно кивнул важный человек и тут же словно забыл о существовании вдовы в трауре и ее детей, а также многочисленных гостей, остававшихся в банкетном зале.

Формальность была выполнена, дежурные слова сочувствия сказаны. Зачем и дальше забивать себе голову чужими проблемами? В голове Евдокима Емельяновича хватало и собственных, каждая из которых стоила таких денег, о каких большинство смертных даже думать боятся.

Уже у двери Евдоким Емельянович остановился, увидев в стекле отражение мужчины в темном пальто, который буравил взглядом его затылок. Он медленно, словно находился под прицелом заряженного пистолета, обернулся, и на его губах появилась снисходительная улыбка.

Так улыбаются, глядя на здорового сторожевого пса, прикормленного и прирученного.

– Однако.

Движение в фойе замерло, ведь у двери стоял сам Евдоким Емельянович. Его рука приподнялась, на коротком указательном пальце сверкнул перстень, палец согнулся крючком. Мужчина в черном пальто мгновенно среагировал на этот жест и быстро подошел к Евдокиму Емельяновичу, протянувшему вперед пухлую руку. Казалось, Григорий Германович, а это был он, согнется сейчас в поклоне и поцелует царственную руку, словно перед ним, по меньшей мере, патриарх всея Руси.

– Ладно, ладно, не жми так сильно, – упредил движение Бутакова Евдоким Емельянович. – Пойдем-ка со мной, в машине все расскажешь. Я наслышан.

– Да-да, – кивнул Григорий Германович и оглянулся, давая понять своим недовольным собеседникам, что он покидает застолье.

Евдоким Емельянович сначала пропустил в салон лимузина Бутакова, а затем вдвинул туда свое тучное тело. Лимузин, чем-то похожий на большой гроб, который еще совсем недавно плыл на плечах друзей покойного к месту захоронения, медленно покатил прочь. Два джипа – спереди и сзади – прикрывали лимузин.

."Солидно, – подумал Глеб, – раньше себе такое мог позволить только член Политбюро, никак не меньше. Да и сейчас, наверное, даже премьер-министр ездит поскромнее. Впрочем, у этих новых олигархов свои причуды, свои заморочки. Им во всем хочется подчеркнуть, что они хозяева жизни: и машина, и охрана по полной программе".

Вечером того же дня Глеб Сиверов и его случайная знакомая покидали холодный и мокрый Санкт-Петербург, отправляясь в Москву. Валентина выглядела уставшей, как-никак, целый день провела на ногах, и теперь, несмотря на искусный макияж, на ее лице явственно читался возраст.

Застучали колеса, поезд тронулся. Валентина посмотрела на Глеба, выразив взглядом все то, чего не могла сказать словами…

Глава 8

Генерал Потапчук предпринял все возможные меры предосторожности, понимая, что игра ведется крупная и цена ошибки в этой игре равнозначна катастрофе. Из управления он выехал на машине, но вскоре отпустил ее и смешался с уличной толпой. Сотовый телефон Федор Филиппович оставил в салоне, сейчас у него в руках был портфель, в котором лежала тонкая папка с аккуратно завязанными тесемками.

Затем он еще дважды менял транспорт. С троллейбуса пересел на автобус, спустился в метро и проехал одну станцию. За последний год генерал пользовался метро второй раз и, возможно, не будь он так поглощен размышлениями о предстоящем разговоре со своим агентом, многое его бы удивило.

Но Потапчук удивился лишь тому, что парень с девушкой вежливо уступили ему место.

«Неужели я так постарел?» – с горечью подумал генерал, благодарно кивнув сначала девушке, потом парню.

Он сел, поставил на колени портфель и мгновенно превратился в заурядного чиновника предпенсионного возраста. Портфель был старый, видавший виды, но Потапчук любил старые вещи, дорожил ими. Ведь с каждой связана какая-нибудь история, а из таких историй и складывается жизнь.

Он даже старые авторучки не выбрасывал, а складывал в нижний ящик письменного стола, где собралась уже солидная коллекция.

Генерал был поражен, каких усилий стоило ему попасть ногой на ступеньку эскалатора.

«Да, привык ты, Федор Филиппович, – мысленно упрекал себя Потапчук, – что тебя служебная машина возит. А народ продолжает ездить, как двадцать или тридцать лет назад, автобусом, троллейбусом, метро, трамваем. Скорее всего, многие подумали, что я провинциал, впервые увидевший эскалатор, впервые оказавшийся в Москве по командировочным делам. Ну, и пусть думают, как говорится, замаскировался, лучше некуда».

Потапчук был человеком опытным и постоянно следил, скользя безразличным взглядом по лицам, не наблюдает ли кто за ним. Вроде сопровождения не было, или, как говорится, наружное наблюдение не велось.

«Это вселяет надежду. Значит, все еще не так далеко зашло, хотя от них можно ожидать чего угодно».

Кто прячется под словом «они», генерал Потапчук представлял весьма смутно. На улице, вновь оказавшись в толпе, он вздохнул с облегчением. А затем, когда предстояло свернуть в арбатский переулок, вновь напрягся, дважды или трижды оглянулся, но ничего подозрительного не заметил.

«Чисто…» – убедился Федор Филиппович и лишь после этого позволил себе свернуть к дому, где располагалась мансарда Глеба Сиверова.

Год назад еще можно было встретиться на явочной квартире, но сейчас подходил лишь этот адрес, До котором знали только двое – Слепой и он сам.

Генерал поднялся на последний этаж, перевел дыхание. Сердце колотилось так, словно он тащил по лестнице тяжеленный шкаф.

«Да, старость не радость. И как это Глеб сюда взбегает? Вот здоровье у человека! Но и я лет двадцать назад не замечал этажей и расстояний».

Федор Филиппович подождал, пока успокоится сердце и восстановится дыхание, а затем постучал в дверь. Единственное, чего он не успел сделать, так это смахнуть пот, выступивший на морщинистом лбу.

Глеб встретил генерала улыбкой – дружелюбной, открытой, даже, как показалось Потапчуку, беззаботной.

«Наверное, так он улыбается своим детям. А может, и Быстрицкой. Такая улыбка дорогого стоит, этот не предаст», – подумал генерал, переступая порог, после чего протянул Сиверову руку, и они обменялись крепким рукопожатием.

– Ух и высоко же ты забрался! Не доберешься до твоего скворечника, Глеб Петрович!

– Что поделаешь, так получилось. Не люблю я, Федор Филиппович, цокольные этажи.

– А у тебя тут все по-прежнему, – огляделся генерал, не выпуская из рук портфель, словно это была самая ценная для него вещь.

– Вы чего с портфелем боитесь расстаться?

Здесь никто не украдет.

– Все равно боюсь, Глеб Петрович, – сказал Потапчук, но портфель поставил.

Глеб помог генералу сбросить старомодное пальто с каракулевым воротником, снять шарф.

Все это скрылось в стенном шкафу: На мансарде было свежо.

– Окно открыто, – объяснил Глеб, – сейчас закрою, – и опустил рамы.

– А у тебя, как всегда, кофе пахнет, только почему-то музыки не слышно. В последний раз, когда я здесь был, помнится, звучал Вагнер.

– Хотите, Федор Филиппович, включу?

– Может быть, потом. А вот от стакана воды не откажусь.

– Кофе?

– Кофе потом.

Сиверов наполнил из пластиковой бутылки высокий стакан, подал генералу.

– Устал я, – признался Потапчук.

– Да и я смотрю, Федор Филиппович, совсем вы себя не жалеете. Когда в последний раз отдыхали?

– И сам не помню когда. Где помню, а вот когда – забыл.

– Значит, давно, – констатировал Глеб. – Присаживайтесь.

Генерал взял портфель, с благодарностью посмотрел на Сиверова, устроился за низким журнальным столиком в мягком кожаном кресле, терпеливо дождался, когда Глеб поставит на стол кофейник и чашки.

– Нет-нет, мне не наливай, – Потапчук прикрыл чашку рукой. – Почему нет пепельницы, позволь спросить'? Надеюсь, ты курить не бросил?

– Курю мало, – рассмеялся Глеб, – здоровье берегу.

Федор Филиппович понимающе улыбнулся и выложил на столик пачку сигарет и зажигалку. Глеб поставил пепельницу.

– Ну, что скажете? Какие новости?

– Есть хорошие, есть и плохие. С каких прикажешь начать?

– Лучше с плохих.

– Нет, давай с хороших, потому что с плохими придется разбираться, и думаю, тебе.

– Тогда, тем более, с плохих.

– За последнее время, Глеб, погибли несколько наших сотрудников, а также чиновник, который помогал нам.

– Осведомитель? – уточнил Глеб.

– Можно сказать и так.

– За деньги работал?

– Нет, не за деньги. Но все это – присказка, – генерал поставил портфель на колени.

– Что же вы медлите? Открывайте, Федор Филиппович, свой ларец с секретами, рано или поздно придется это сделать.

– Знаешь, Глеб, ты мне столько раз помогал, я уже со счета сбился, по справедливости, ты должен носить генеральские погоны, а не я.

– Погоны меня никогда не привлекали, разве что, может, в молодости, и то потому, что женщинам нравились.

Генерал улыбнулся, причем улыбка получилась кроткой, даже чуть-чуть виноватой.

– Скажу сразу, Глеб, в этом деле я могу рассчитывать только на тебя.

– Я же еще не знаю дела, Федор Филиппович, нельзя же так сразу быка за рога. А вдруг я ничем не смогу помочь?

– Сможешь, сможешь, больше некому. Мы все под колпаком.

– Не понял… Вы под колпаком?

– Да, – подтвердил генерал и тут же оглянулся, словно за его спиной кто-то Стоял и мог услышать их разговор.

– Никого нет. Вы чем-то напуганы, Федор Филиппович?

– Ты знаешь, я не на машине к тебе приехал, добирался на перекладных. Пришлось на старости лет прибегнуть к услугам общественного транспорта, даже на метро одну остановку проехал.

– Я тоже иногда езжу, и мне это даже нравится.

– Мне бы тоже понравилось, если бы катался для развлечения. Я подозреваю, что каждый мой шаг становится известен.

– Кому? – Сиверов недоуменно посмотрел на генерала.

Федор Филиппович дважды моргнул, затем взял сигарету, долго мял ее, табак сыпался в пепельницу. Глеб щелкнул зажигалкой, поднес огонек и заметил, как у Потапчука подрагивают уголки рта.

– В том-то и дело, Глеб, что я не знаю, кто эти люди. Они есть и их, вроде бы, нет. Но они контролируют каждый шаг, знают наперед, что должно произойти. Все наши операции – причем проводятся они, поверь мне, я волк битый, со всеми мерами предосторожности, в строжайшей секретности – дают в последнее время лишь нулевой результат, провал за провалом. И людей теряем, вот что противно. Я тут собрал кое-какие бумаги, кое-какие снимки, ты посмотри, а я тебе буду объяснять.

Генерал извлек папку – обыкновенную, конторскую, с немного помятыми уголками. На стол легли бумаги. Глеб отодвинул кофейник и чашку. Потапчук раздраженно поправил очки, словно они не улучшали зрение, а мешали видеть что-то ускользающее, написанное между строк. Все бумаги были подготовлены самим генералом, написаны от руки твердым, разборчивым почерком.

Сиверов читал быстро, понимая, что из этих записей нельзя выкинуть ни одного слова, как, впрочем, и что-либо добавить. Информация была краткая, но исчерпывающая. Глеб прочел о гибели полковника ФСБ Каширина Олега Ивановича и убитого вместе с ним осведомителя Бубновского Павла Николаевича из аппарата премьер-министра. Прочел и о загадочной смерти, очень похожей на самоубийство, полковника ФСБ Самохвалова Евгения Ильича, одного из руководителей аналитического центра. Просмотрев немногочисленные бумаги, Сиверов взглянул на генерала.

– Что скажешь? – Потапчук был напряжен как никогда.

– А что я должен сказать, Федор Филиппович"?

– То, чего я не знаю.

– По-моему, вы знаете больше меня, но пока не говорите.

– Сейчас скажу, Глеб, погоди. Мне надо собраться с силами. Смертность среди офицеров ФСБ уже принимает размер эпидемии, которая охватила и Совет министров. Словно зараза какая по верхам пошла, вроде СПИДа.

Глеб улыбнулся. Когда Потапчук начинал рассуждать о СПИДе или о женщинах, Сиверова это забавляло. Генерал был настолько поглощен работой, что по поводу СПИДа и женщин мог образовываться лишь в редкие минуты, глядя в экран телевизора.

– Чем они все занимались, Федор Филиппович? Что их объединяет, кроме смерти?

– Не знаю… – Потапчук задумался. – Больше всего мне не нравится то, что практически всех наверху устраивает версия, будто полковник Самохвалов покончил жизнь самоубийством у себя на даче. И вроде бы есть мотивы. Человек он не очень чистоплотный, на столе лежали фотографии, как если бы Самохвалов перед смертью просматривал их, и именно они навели его на мысль о самоубийстве.

– Что за фотографии?

– Пожалуйста, – генерал извлек из портфеля три фотографии, положил их веером на стол.

Сиверов, склонив голову, изучил снимки.

– Красивая девушка. Как я понимаю, не его жена. Полковник любил брюнеток?

– Он был отличный семьянин, во всяком случае, до рокового дня никто о его пристрастиях не подозревал, в том числе жена. Крепкая семья, хорошая дочь… Но снимки – не монтаж.

– Вы с женой беседовали?

– Беседовал. К этому, Глеб, мы вернемся немного позже, разговор у нас долгий. Я никогда не питал к Самохвалову особой симпатии, но и ничего плохого сказать о нем не могу. Исполнительный, прекрасный работник, дело свое знал. Хотя многие и поговаривали, что, если бы не его тесть, который был генералом КГБ, в полковники ему никогда бы не выбиться. Но эти утверждения чушь. Человек он самостоятельный, работать умел, от трудностей не бегал, хотя и не искал их специально.

– Вы словно на поминках говорите, – вспомнив поездку в Питер, заметил Сиверов.

– Я ему доверял, – вздохнул Потапчук.

– Он много знал?

– Ровно столько, сколько знает полковник, работающий в аналитическом центре.

– Значит, много. Наверное, даже вы столько не знаете.

– Он фильтровал информацию, которая поступала ко мне.

– И какое у вас теперь ощущение? Направленность информации изменилась, когда к делу пришел другой человек?

– Нет, с этим все в порядке. Не думаю, чтобы Самохвалов умышленно о чем-то мне не сообщал.

Конечно же, информация изменилась, но это дело личных пристрастий, взглядов на жизнь, манеры думать.

Глеб подпер голову рукой.

– Я всегда очень настороженно относился к сообщениям о самоубийстве людей, владеющих секретами.

Генерал согласно кивнул.

– Я тоже.

– Но давайте, Федор Филиппович, предположим, что это обыкновенное самоубийство. Не сам же он делал фотографии на память? А если уж сделал, то не стал бы переживать по этому поводу.

Допустим, он мог бы распереживаться, если бы фотографии нашла жена. Вы с ней говорили, она находила их?

– Да.

– Когда?

– Уже после гибели. Она первой приехала на дачу и обнаружила труп мужа и фотографии, из-за которых полковник застрелился.

– Застрелился или был застрелен?

– Этого никто не знает. По заключению суд" медэкспертизы мертвым он был уже часов четырнадцать.

– Вот видите, уже кое-что. Значит, фотографий делал не он.

– Я могу тебе сказать даже больше, Глеб. Я знаю, где эти снимки сделаны, мои люди провели работу.

– И что?

– Они сделаны в Санкт-Петербурге, в гостинице «Заря», причем сделаны профессионалом. И еще: в эту гостиницу людей уровня Самохвалова не селят.

– Судя по снимкам, полковник не пьян, скорее всего, ему хорошо, хорошо настолько, что он даже не подозревает о присутствии аппарата.

– Я пришел к такому же заключению.

– А женщина? Как, по-вашему, ей известно о том, что все фиксируется на пленку?

– Я не большой специалист в этом, но, скорее всего, известно.

– Почему вы так решили?

– Сразу видно, когда женщина позирует. Во-первых, она старается держаться к камере спиной, прячет лицо. Да и позы у нее немного более сдержанные, чем при полной раскрепощенности. А полковника она завела основательно, тот об осторожности и думать забыл.

– Я полагаю, – сказал Глеб, – если бы его шантажировали, подсунули бы еще дюжину фотографий с другими девицами, дескать, полковник Самохвалов был настолько порочен и его так плотно прижали, что ему не осталось ничего другого, как пустить себе пулю в висок. А тут, в общем, ерунда.

Самое большое – скандал дома. Но скандал, Федор Филиппович – дело житейское. Чтобы застрелиться, нужны более веские основания.

– Возможно, кто-то сознательно хочет, чтобы мы приняли версию самоубийства.

– А что вас еще настораживает, Федор Филиппович?

– Мои люди основательно прижали сотрудников гостиницы: там полковника видели, фотографию опознали.

– А женщину?

– Женщину не видели никогда.

– Получается, она впервые попала в «Зарю»?

– Ее там вообще не видели. И возможно, она даже не из Питера. Проблема в том, Глеб, что на всех трех фотографиях нет лица. Я полагаю, снимки отфильтровали, или, возможно, она сама прятала лицо, зная, где находится камера.

– Значит, она заодно с убийцами и выполняла их просьбу? Тогда она не проститутка?

– Все может быть.

– А пистолет?

– Оружие не его.

– Пистолет, я полагаю, проверили?

– Проверили. За ним ничего нет. Пистолет заграничного производства, итальянский. Мог быть куплен пять лет назад, а мог и накануне самоубийства или убийства.

– По каким делам полковник оказался в Питере?

– По делам службы. Есть командировка, я лично подписывал. Ему надо было встретиться с нашими коллегами, жил он в служебной гостинице, ночь накануне провел в одноместном номере. Это подтверждено дежурным.

– Звонки в номер фиксировали?

– Все не фиксировали, лишь межгород. Ночью он звонил жене, это зафиксировано.

– Значит, накануне он точно был в гостинице?

– Да, – кивнул генерал, – выходит, встреча с этой дамой планировалась заранее, следовательно, знакомы они были давно и виделись не в первый раз.

– Ее искать пробовали?

– Как ты себе это представляешь? Показать фотографию голой задницы и спросить: не знаете ли вы эту женщину? Ты бы так узнал?

– Смотря кого, – улыбнулся Глеб.

– Вот и я думаю, что это бессмысленное занятие. В гостинице, где делали снимки, ее никто не видел. Проверку провели основательную. Как она туда попала, неизвестно. А вот Самохвалова припомнили.

– Место, где был установлен фотоаппарат, нашли?

– Конечно. Ты даже по снимкам можешь догадаться, что камера находилась наверху, за панелью карниза.

– Отпечатков пальцев, конечно, никаких?

– Там все стерильно, хотя гостиница и затрапезная. Везде захватано, залапано, а там чисто.

Кстати, снимки сделаны почти за шесть месяцев-до смерти Самохвалова.

– Странно, что полковника запомнили. Он был пьян, буянил?

– Нет, – оживился Потапчук, – вот это и настораживает. Полковника запомнили, будто предчувствуя, что через определенное время о нем спросят. И еще одна интересная деталь: в гостинице он появлялся несколько раз. И незадолго до смерти в том числе.

– Один? – спросил Глеб.

– Да, один.

– Он сам заказывал номер?

– Звонили по телефону и бронировали. В «Заре» уверены, что бронировал он сам, хотя гарантий, конечно, никаких, позвонить мог любой. Теперь забудем о полковнике Самохвалове, перейдем к другому полковнику. Надеюсь, ты слышал, что в Козицком переулке расстреляна машина, двое убиты?

– Я прочел, генерал.

– Ах да, – Потапчук ухмыльнулся, – старость – не радость, забывчивым становлюсь, Глеб.

– Мне бы такую забывчивость, как у вас, – парировал Сиверов.

– Ладно, ладно, не ерничай. Прессу к машине мы не подпустили, погибли высокопоставленный чиновник из Белого дома и мой человек, полковник Каширин. Расстреляли их нагло, спешили. Скорее всего, заранее покушение не готовили, но сработали очень профессионально.

– Свидетели есть?

– Жилец дома. Мужику одному жена запрещает курить в квартире, так он в форточку голову выставляет, вот он и увидел два автомобиля – черный джип и «жигули» шестой модели.

– А номера?

– Кто же номера запомнит? Дождь, вечер, в переулке темнота, хоть глаз выколи. А свидетель докурил раньше, чем стрельба началась. Самого убийства не видел. Насколько я понимаю, – генерал говорил спокойно, но временами голос подрагивал, – они уединились, вероятнее всего, Бубновский передавал полковнику важную информацию, добытую накануне.

– На улице, в машине?

– А ты по-другому работаешь? Кстати, не худший способ. Не на Главпочтамте же, как в кино показывают, дипломатами под стойкой меняться или в баре каком-нибудь. Всегда так делалось, и будет делаться. Но их, наверное, вели, правда, не знаю, кого именно – Бубновского или Каширина.

– А что должен был передать Бубновский?

– Что-то чрезвычайно важное, потому что Каширин перенес встречу со мной на следующее утро.

– Как вы думаете, что это могло быть?

– Я полагаю, что-то связанное с Советом Министров. Они там химичат, и Бубновский близко подобрался к разгадке. Скорее всего, какие-нибудь крупномасштабные финансовые аферы.

– Что значит «крупномасштабные»? – Сиверов взглянул на Потапчука. – Для кого-то и сто долларов – большие деньги.

– Нет, Глеб, тех ребят даже цифры с пятью нулями не очень-то интересуют, думаю, там в ходу совсем другой порядок цифр.

– И что Бубновский?

– По-видимому, он хотел передать Каширину документы, возможно, список людей, завязанных в этой афере.

– Какие-нибудь документы при них нашли?

– Нет, убийцы все забрали, если, конечно, документы были.

– А дубликаты? Может, в компьютере?

– Все проверено, компьютер чист. И скорее всего, очистил его сам Бубновский, боясь или чувствуя, что за ним следят. И еще, – продолжал Потапчук, – когда мы попали в его кабинет, а сделать это было не очень легко, сейф оказался вскрытым, хотя Бубновский совсем недавно тайно поменял замок, да и ключи были только у него.

– Да, странная какая-то цепочка получается.

Чтобы такие высокопоставленные офицеры гибли один за другим… Обычно их покупают, а не отстреливают.

– Есть и такие, которых нельзя купить.

– Значит, остались в живых и действуют против вас те, кого уже купили, – заключил Глеб.

– Вот потому и пришел к тебе. Звонить мне не стоит, я уверен, что все телефоны прослушиваются.

Еще несколько часов до самого позднего вечера разговаривал генерал с Глебом Сиверовым.

Имеющиеся в их распоряжении факты наводили на мысль, что существует некая довольно-таки могущественная организация, которую можно вычислить, влияние которой ощущается, но при этом самой организации как бы и нет – что-то вроде спецслужбы, идеально законспирированной и непонятно кому подчиняющейся. А главное, оставалось загадкой, в чьих интересах она действует.

Назвать ее действия антигосударственными было трудно, но по прошествии некоторого времени они могли стать таковыми. Любая структура, набирая силу, стремится к власти, стремится к монополии.

Именно к такому, в общем-то, страшному выводу пришли генерал ФСБ Потапчук и его агент Глеб Сиверов, действующий под кличкой Слепой.

Вполне возможно, таинственная структура набрала уже такую силу, что в состоянии потягаться с ФСБ и ФСК, и еще неизвестно, кто кого переиграет. Пока счет был не в пользу ФСБ.

– С чего ты думаешь начать?

– А почему, Федор Филиппович, вы решили, что я собираюсь начинать? Я же не мистик, в призраков не верю. Меня тоже все это настораживает, но пока я не знаю, за что ухватиться, с чего начать.

Тоже мне, нашли специалиста по нечистой силе.

Пригласите священника, пусть окропит святой водой здание ФСБ и компьютеры в аналитическом центре, глядишь, поможет.

Генерал рассмеялся, понимая, что Сиверов шутит.

– В свою мансарду ты священника приглашал?

– Да, монаха-буддиста. Он раскурил у меня какие-то палочки, прочел мантры, и после этого даже тараканы убежали.

Потапчук хмыкнул и сразу вновь стал серьезным.

– Разыгрывать, Глеб, ты, конечно, умеешь, но ситуация такова, что надо что-то делать. Тем более, я и за собой чувствую наблюдение. Каждый мой шаг, я это проверял, становится известен.

– Кому?

– Не знаю, если бы знал, к тебе бы не стал обращаться, поверь. Я очень надеюсь, что ты включишься в работу. Попробую, конечно, переговорить с директором ФСБ, изложу ему свои догадки. Он любит факты, а фактов-то и нет. Тебя же, как я понимаю, устроят и общие рассуждения. Короче, займись этим делом, Глеб.

– Хорошо, – коротко согласился Сиверов.

– Как будем держать связь?

Глеб надолго задумался, выпил чашечку кофе и, наконец, посмотрел в глаза Потапчуку.

– Вы телефон с собой не брали?

– Нет.

– Правильно сделали. Они наверняка знают частоту и сразу же засекут, где вы находитесь, даже если вы и слова не скажете, только нажмете кнопку. Нужно придумать что-то другое. Телефон – вещь, конечно, хорошая, но, к сожалению, излучает радиоволны.

И тут Глеб сообразил.

– Как я раньше не додумался! – он отстегнул свой пейджер, на который Потапчук иногда сбрасывал информацию, и подал генералу. – Номер абонента помните?

– Конечно.

– Он работает только как приемник, значит, засечь его невозможно. А информацию я постараюсь передавать самую расплывчатую, чтобы кроме меня и вас никто не понял. Мол, встретимся в том же месте в то же время. Отсчет будем вести от сегодняшнего дня. Например, на пятый день встречаемся, где всегда, в условленный час.

– Хорошо придумал, – одобрил генерал, понимая, что Сиверов нашел единственно верный выход. – С чего думаешь начать? – Федор Филиппович уже рассказал все, что ему было известно, и теперь ждал предложений от Глеба.

– Лучше всего зайти издалека. Центр организации, как я понимаю, хорошо прикрыт, к нему не подберешься. А на периферии всегда найдутся слабые звенья, обязательно кто-нибудь случайно оказывается втянутым в чужие авантюры. Если вы правы, то организация призраков довольно широкая, и, следовательно, там хватает случайных людей. Не действуют же они в пустоте? Они материальны, как и мы с вами, едят, пьют, имеют человеческие слабости.

– Какие?

– Ну, в карты играют, например, с женщинами развлекаются, пьют в ресторанах. Отсюда я и попробую зайти.

– Это довольно расплывчато, Глеб.

– у Пока ничего определенного сказать не могу, но знаю одно: всех притягивают деньги. Значит, нужно искать среди людей состоятельных, способных финансировать организацию, или же среди тех, на кого они свои деньги тратят – проститутки, например, любовницы, чиновники, которых им приходится подкупать…

– Ты рассуждаешь, Глеб, как заправский рэкетир.

– Жизнь научила. С мерзавцами разбираешься, поневоле перенимаешь их методы. Я оставлю себе фотографии, – Сиверов положил руку на пластиковую папку. С картонной Потапчук никогда не расставался, она была дорога ему как память.

– Чем тебе помочь?

– Ничем, – резко отверг предложение генерала Глеб, – я привык действовать один.

Федор Филиппович закрыл портфель и поставил его на пол. Сиверов понял, что Потапчук уходить пока не собирается – приберег что-то на десерт.

– Знаю, Глеб, что ты в Питер ездил.

Сиверов рассмеялся:

– Только не рассказывайте мне, что получили эту информацию по своим каналам. Скорее всего, позвонили Ирине, и она вам сказала.

– Нет, не звонил, можешь проверить.

– Да, пожалуй, она бы не забыла сообщить о вашем звонке, знает, как для меня это важно.

– Хочешь, расскажу, чем ты в Пятере занимался?

– Попробуйте.

Обычно Потапчуку никогда не удавалось просчитать действия Глеба до конца.

– Ты ходил на кладбище.

– Естественно, на могилу отца.

– А потом ты участвовал в похоронах молодого чиновника из госимущества, разгуливая под руку с симпатичной женщиной, – и генерал тут же поспешил добавить, что Ирине он об этом, естественно, не говорил, потому как не звонил ей.

Сиверов был явно озадачен.

– Вы за мной следили, что ли? Хотя.., нет, я бы обязательно заметил. Да и не стали бы вы такое делать.

– Хочешь, я опишу твою одежду, расскажу, во что была одета твоя дама, кто у кого стрелял сигареты?

– Однако… – только и сказал Глеб.

– Зовут эту женщину Валентина, думаю, фамилию ты знаешь и без меня.

– Нет, кстати, фамилию я у нее не спросил.

– Бартохова, – уточнил генерал. – Ладно, Глеб, не буду тебя мучить. У меня есть видеозапись похорон и часть того, что происходило в ресторане.

Убийством чиновника, связанного с приватизацией, занимается генеральная прокуратура вместе с управлением ФСБ по Питеру.

– Вот уж точно, попал под лошадь! – рассмеялся Сиверов.

– Кроме меня, тебя, естественно, никто не опознал, хотя мои сотрудники и пытались вычислить, что это за незнакомый мужчина в порезанной куртке. Всех остальных опознали, а ты для них призрак – появился на кладбище и исчез в неизвестном направлении.

– Ну уж, и в неизвестном! – улыбнулся Глеб. – Ехал на поезде до самой Москвы.

– Вместе с ней?

– А то как же!

– Дальше за вами никто не следил. Не ты был их объектом, они интересовались людьми, торгующими оружием.

– Рожи там, конечно, собрались знатные, прямо-таки музей мадам Тюссо. Было на что посмотреть, настоящий паноптикум.

– Да, рожи знатные, но подкопаться к ним невозможно, хотя на каждого из них уже столько бумаг, что впору в макулатуру сдавать. А сделать ничего не можем, деньги сейчас сильнее власти, сильнее закона.

– Не всегда, – жестко возразил Глеб.

– Если бы только деньги! Тут тебе и депутатская неприкосновенность, и иностранное гражданство, и совместные предприятия. Тронешь такого – сразу инвестиций на полмиллиарда не получишь. И все это связано с правительством, как понимаешь.

– Не хотелось бы понимать, но понимаю, – согласился Глеб.

Генерал встал, устало потягиваясь, взял портфель в правую руку и попрощался с Глебом.

– Вы всегда, Федор Филиппович, портфель в правой руке носите? А честь как же отдавать будете?

– Привычка, Глеб, что сделаешь! – и он переложил портфель в левую руку.

– Может, подвезти вас?

– Нет, я уж на метро как-нибудь доберусь или такси возьму, «по-крутому», – рассмеялся Потапчук. Но лишь только открылась дверь, лицо его стало серьезным и напряженным, морщины прорезались, словно яркий косой свет упал на лицо генерала.

– Ты действуй осторожно, лишний раз не светись. Если почувствуешь опасность, лучше отступи, посоветуемся, как быть дальше. Потревожишь осиное гнездо – все покусанные ходить будем.

– Я это понял, Федор Филиппович, – и они обменялись рукопожатием.

Глеб смотрел, как генерал спускался по лестнице. Раньше Потапчук никогда не придерживался за перила, но теперь скользил по ним рукой, «Да, сдал Федор Филиппович. И не возраст тому причиной, а усталость. Накопилась за долгие годы, к вечеру от нее уже никуда не деться».

Подозрительность Потапчука передалась и Сиверову. Зайдя в мансарду, он посмотрел в окно вслед удаляющемуся генералу, проверяя, нет ли слежки.

"Может, это все бред? – подумал Глеб, убедившись, что наблюдение отсутствует. – Но столько трупов.., словно набралась критическая масса.

Такое ощущение, что сила, предназначенная для другого, вышла из-под контроля. А джин должен сидеть в бутылке".

Глава 9

Способы, которыми пользовался для достижения своих целей бывший полковник ФСБ Григорий Германович Бутаков, были стары как мир. Но старый, проверенный способ надежен, и сбоев почти не дает. Когда требовалось обломать какого-нибудь непокорного, не соглашавшегося плясать под его дудку и выполнять его приказания, Григорий Германович не церемонился, он находил слабину в натуре человека.

Если тот любил деньги, Бутаков его покупал, если был падок до женщин, то Григорий Германович, очень искусно все обставив, подсовывал ему наживку, а остальное – уже дело техники. Щелкал фотоаппарат или включалась бытовая камера, и по прошествии некоторого времени Григорий Германович появлялся у нужного ему человека и заводил с ним неторопливый сердечный разговор.

Что-что, а разговаривать по душам бывший полковник ФСБ умел.

Он заходил издалека, исподволь приближаясь к цели. Но предложение, как правило, следовало неожиданно, и тот, кому оно было адресовано, ошарашенно, выпученными глазами смотрел на Бутакова, бледнел, краснел, дрожал. А Григорий Германович лишь улыбался тонкой неприятной улыбкой, извлекал из кейса кассету или несколько фотографий и раскладывал перед непокорным.

– Не хотите полюбопытствовать?

– Кто это? – изумленно восклицал человек, которого он обрабатывал.

– Как это кто? По-моему, вы. Разве здесь плохо видно, качество, вроде, неплохое?

– Я?! – никак не мог поверить имярек.

– Конечно, вы. Правда, на вас нет пиджака с депутатским значком, дающим неприкосновенность носителю российского триколора, да и нижнего белья на вас, собственно говоря, нет… Хорош снимок, правда? Очень интересный. Думаю, если раздать эту фотографию вашим коллегам по фракции, а лучше, депутатам из фракции «Яблоко» или «Наш дом – Россия», вам мало не покажется.

Можно даже показать спикеру Думы. То-то он удивится! Вы ведь у него на хорошем счету. Но это для начала. Мы передадим снимок и журналистам. Вы, надеюсь, не забыли, как сгорел на подобных фотографиях всесильный министр юстиции Ковалев? Вижу, помните, руки сразу дрожать перестали, на себя начали примерять его мундир, его ситуацию. Правильно делаете. Только с вами, я надеюсь, обойдутся жестче. Этот снимок появится во всех газетах. Вы здесь хорошо получились. А рядом с ним будет напечатан еще один – вы на трибуне Думы, и тут же, более крупным планом, возможно, в цвете, – вы с женщиной легкого поведения на широкой арабской кровати. Вас подобная перспектива не устраивает? Я так и думал…

И непокорный депутат мгновенно становится покорным. Он просит отдать ему фотографии вместе с негативами, клятвенно обещая выполнить все просьбы, ответить на все вопросы бывшего полковника ФСБ, который, естественно, работает не на себя, а на неизвестных депутату людей, свято защищая их интересы.

Если возникала необходимость, компромат становился еще более изощренным. Как и откуда доставал документы бывший полковник ФСБ, – об этом его подопечные могли только гадать, они были свято уверены, что их частная жизнь – тайна за семью печатями, и заглянуть в нее никому не удастся. Иногда Григорий Германович действовал не напрямую, а через жен, братьев, детей. Бутаков был уверен, что для достижения цели все способы хороши, не отрицал он и самых скверных. Иногда ему приходилось, правда лишь в крайних случаях, прибегать к оружию. Но и тут Григорий Германович старался все делать предельно аккуратно, не оставляя следов.

Хорошо сложенная двадцативосьмилетняя женщина, которую звали Эмма Савина, работала с Бутаковым уже пять лет. Еще будучи в штате КГБ, он взял ее под свое крыло, вернее, поймал на правонарушениях. Но наказывать не стал, хотя мог упрятать Эмму Савину за решетку, поскольку взяли ее с поличным, – с небольшим пакетиком наркотиков. Сначала она отпиралась, однако отпираться легко, когда нет улик. А тут была видеосъемка, и грузный иранец, с которым ее взяли, не отрицал, что наркотики женщина приобрела у него. Эмме Савиной светил срок. Но полковник ФСБ Бутаков, следивший за иностранцами, решил замять дело, а умную и красивую бабу использовать по назначению. Ведь еще во всесильном КГБ одними из лучших информаторов были валютные проститутки.

– Послушай, Эмма, – в приватной беседе предложил ей Григорий Германович, – если ты станешь работать на меня, я забуду о наркотиках. У тебя маленький ребенок, ему, кажется, год. Не надо плакать, Москва, как известно, слезам не верит. Не размазывай косметику по лицу. Давай сделаем по-другому: ты будешь выполнять мои поручения, а я закрою твое дело. Ну как? Согласна?

Молодой и, в общем-то, еще не очень опытной жрице любви ничего не оставалось, как согласиться с довольно разумными доводами могущественного человека, представителя всесильной организации. С этого все и началось. Одно задание, второе, третье… Она спала с нужными полковнику людьми, Бутаков собирал компромат и умело его использовал. При необходимости он прикрывал Эмму Савину, причем надежно. Так что вскоре проститутка почувствовала себя неприкосновенной, ей уже не приходилось спать с каждым встречным-поперечным иностранцем, которые платили кто сто, кто двести, кто триста долларов за ночь. Она спала только с нужными людьми.

Бутаков постепенно начал ей платить, и платить намного больше, чем проститутка могла заработать лежа на спине или стоя на коленях. Фотографа полковник к ней приставил очень хорошего, тот работал профессионально, и ни разу за все это время никто из ее клиентов не догадался, что стал объектом скрытой съемки.

Вот так они и сотрудничали. Эмма не знала фамилии полковника, ей были известны лишь его имя и отчество – Григорий Германович. О том, что он ушел из ФСБ, она тоже не знала, Бутаков ей об этом, естественно, не сказал. Все шло, как и прежде. Полковник звонил ей, назначал встречу, показывал фотографию клиента и пояснял, что это за человек, какие у него слабости и пристрастия, короче, вооружал жрицу любви всей необходимой информацией. Так что заманить в постель нужного человека было лишь делом умения, техники и времени.

А в своей профессии Эмма Савина кое-что собой представляла – пусть и не звезда первой величины, но все же звезда, причем довольно яркая.

Иногда раз в месяц, иногда два раза, а иногда и чаще она встречалась со своим работодателем, получала от него информацию и конверт с деньгами.

Денег Бутаков не жалел, словно там, где он их брал, этого добра было в избытке.

Но всегда предупреждал:

– Смотри, Эмма, – и грозил указательным пальцем, – с деньгами не светись, не корчи из себя богачку. Будь скромнее, а то еще попадешь в поле зрения какой-нибудь другой организации. И тогда, поверь, я могу и не суметь тебя выцарапать и отмазать.

Постепенно даже лексикон у Григория Германовича менялся, но Эмма этого не замечала.

Звонок раздался в квартире Савиной ровно в девять вечера, Эмма еще посмотрела на зеленые цифры электронных часов.

– Алло, – буднично, безинтонационно, просто показывая, что слушает, произнесла она.

– Здравствуй, красавица. Как дела?

Этот голос Эмма узнала мгновенно, хотя не слышала его уже почти месяц.

– Добрый вечер, – чувствовалось, что она волнуется.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Жива.

– А здоровье как?

– Вроде бы, здорова.

– Надо встретиться, – это прозвучало как приказ, обсуждать который не следует.

– Когда? Прямо сейчас, что ли?

– Зачем прямо сейчас, можно встретиться часа через полтора.

– Где?

Григорий Германович назвал адрес.

– Так далеко!

– У тебя есть машина, сядешь и приедешь. А не хочешь на своей, возьми такси, – про такси было сказано таким тоном, словно Григорий Германович собирался по приезду Эммы оплатить ей дорогу.

– Да-да, хорошо, мне надо привести себя в порядок, уложить ребенка.

– Ну, вот и давай.

– А на завтра нельзя перенести встречу? – робко попросила Эмма.

– Нет, на завтра нельзя, жду тебя сегодня, – в трубке зазвучали гудки.

Адрес, названный полковником, Савина знала, там располагалась трехкомнатная квартира, одновременно походившая и на офис, и на жилье. Но кто работает или живет в этой квартире, ей было неизвестно. Уже несколько раз именно по этому адресу она встречалась с полковником ФСБ., Эмма все еще была убеждена, что Григорий Германович работает в органах.

Она позвонила своей двоюродной сестре, жившей на соседней улице, и попросила ее присмотреть, за дочкой: пусть девочка переночует у них, если, конечно, двое сыновей сестры не больны.

Мальчики оказались здоровы, и Эмма прикинула, что вполне может успеть, если, конечно, поспешит.

– Эй, ребенок, – окликнула она дочь, возившуюся с куклами.

– Что, мамочка?

– Давай быстренько собираться, пойдем к тете Оле.

– Ой, ура! – обрадованно воскликнула Леночка. – Я так давно просилась в гости к ней, а ты меня все не вела.

– Ну вот и пойдем. Даже переночуешь у нее, а я заберу тебя завтра утром, согласна?

– Конечно!

Двоюродная сестра понятия не имела, чем занимается кузина, и была уверена, что та работает в какой-то фирме кем-то вроде секретаря или референта.

– Давай, давай!

Девочка быстро собралась.

– А рюкзак можно взять?

– Конечно, бери.

Она напихала в рюкзак игрушек, он раздулся, но тем не менее все не поместилось – ноги куклы торчали из него.

– А это еще зачем? – строго посмотрела на дочь Эмма.

– Я ее тете Оле покажу, ведь она еще не видела мою куклу.

– И остальное?

– Тоже куклы, я же играть буду.

– Большую оставь дома, а то рюкзак не закроется.

– Нет, нет, мамочка, я большую возьму!

– Ну, хорошо, – махнув рукой, согласилась Эмма, – давай только быстрее одевай куртку, и вперед.

– А мы поедем на машине или пойдем пешком?

– Конечно, на машине.

– Ура! Ура!

До дома кузины Эмма добралась благополучно, перепоручила ей дочку и дала сто долларов.

– Вот, возьми, Ольга. Может, завтра я не смогу приехать, тогда купишь чего-нибудь.

– Перестань, мне твои деньги не нужны.

– Бери, бери.

Леночка уже разделась и помчалась в комнату к мальчишкам. Из детской сразу же раздались приветственные крики: «Ленка-пенка – драная коленка», а затем – смех и грохот.

– Слышишь?! Так что не волнуйся, все у них будет хорошо, – успокоила Ольга сестру. – А ты-то куда?

– Еще не знаю, шеф вызвал на работу.

– В таком виде?

– А какой у меня вид?

– Словно ты в ресторан собралась.

– Ай, брось ты! У нас все так ходят, – соврала Эмма, поцеловала кузину в щеку и побежала вниз к машине.

Вскоре ее «фольксваген-пассат» уже мчался в район Пресни.

Ровно в десять Савина нажала кнопку звонка.

Дверь открыл сам Григорий Германович.

– Ты, как обычно, пунктуальна, Эмма. Я всегда ценил в тебе это качество.

– Спасибо, Григорий Германович.

– Проходи, – он подхватил короткую дубленку, стильную и дорогую. – Хорошо выглядишь, – осмотрев Эмму, констатировал Бутаков.

– Стараюсь, стараюсь…

– Правильно делаешь.

– Пока молода…

– Ну да ладно, комплименты друг другу будем потом говорить. Проходи к столу, садись. Знаю, ты на машине, так что спиртного предлагать не стану.

А я выпью, чертовски устал.

– Пожалуйста, могу даже поухаживать.

– Нет, я люблю сам наливать в свою рюмку.

Эмма присела; забросила ногу на ногу.

«Да, хороша бабенка, и работает качественно, за что и ценю. Ни разу еще не прокололась».

Бутаков налил себе в бокал коньяка и устроился в мягком кресле напротив гостьи.

– Что вы на меня так смотрите?

– Как – так?

– Словно никогда в жизни не видели.

– Вот я смотрю, понравишься ты одному типу или нет, и не могу понять.

– А что за тип? – улыбнувшись, спросила Эмма.

– Тип как тип – генерал.

– У-У-У, – протянула Савина, – военных я не очень люблю.

– Кстати, выбирать тебе не приходится. Если сможешь его обработать, а я надеюсь, что сможешь" – получишь приличные деньги.

Эмма никогда не спрашивала – сколько. Как-то так выходило, что Григорий Германович платил всегда больше, чем она предполагала. Ну, что ж, пусть сумма окажется приятным сюрпризом.

– А генерал-то хоть не очень старый?

– Как положено, – за пятьдесят. Но не много за пятьдесят.

Мужчин такого возраста Эмма любила и даже знала почему. Она выросла без отца, который оставил семью, когда ей было два года, жила с дедом. И наверное, все это отложилось в детском сознании, поэтому ей нравились мужчины в годах, убеленные сединой. – – Выбирать не приходится, – вновь повторил Григорий Германович, – и веером, как картежник, разбросал на столе фотографии.

– Ничего, симпатичный генерал. А он, собственно говоря, генерал чего?

– В каком смысле – «чего»?

– Ну, какими войсками командует?

Бутаков рассмеялся. Его иногда поражала наивность женщин и их неосведомленность в серьезных вещах.

– Он генерал воздушно-десантных войск. А вот это – его жена.

– Такая старая?

– Старая, старая и больная. Здесь, – Григорий Германович указывал пальцем на фотографии, – его дочь и сын. Дочь – твоя ровесница, может быть, на год старше, чем-то даже похожа на тебя.

– Какая же все-таки старая жена!

– Вот на это я и надеюсь, ты должна ему понравиться.

– Что мне надо делать?

– Для начала познакомься с ним, подружись, ну, и затащи в постель. А остальное тебя не касается.

– В какую постель? Где?

" – Погоди, не спеши, дойдем и до постели. Учти, Эмма, мужик он не простой, я бы сказал, очень не простой. Нрав у него крутой, и на расправу он скор.

Подчиненные его боятся, с непокорными и нерадивыми генерал разбирается быстро.

– А есть у него какие-нибудь слабости или пристрастия?

– Слабость у него есть – очень любит внучку.

– Ну, знаете ли, Григорий Германович, это вряд ли окажется полезным для меня.

– Почему? Пусть его внучка познакомится с Твоей дочкой. Кстати, как она там?

– Нормально, не болеет.

– Это хорошо. Вот через детей, внуков вы и сможете найти общий язык.

– Сколько у меня времени? – заглянув в стекла очков в дорогой золотой оправе, спросила Эмма.

– К сожалению, времени у тебя на этот раз совсем немного.

– Что значит немного? Такие дела за один день не делаются.

– Понимаю, что не делаются. Если я скажу, допустим, полторы-две недели, сможешь?

– Не знаю, слишком быстро.

– Сможешь! Он мне понадобится очень скоро, так что ты уж постарайся. А я тебя не обижу, заплачу, как за шаха из Арабских Эмиратов.

Эмма улыбнулась:

– А еще какие-нибудь пристрастия у вашего генерала есть?

– Кстати, зовут его Андрей Борисович Климов.

Думаю, ты видела его когда-нибудь по телевизору.

– Я не смотрю телевизор и газет не читаю.

– Наверное, правильно делаешь.

– Как у него с женой?

– Не знаю, но она с ним уже лет тридцать: и по гарнизонам ездила, и на Дальний Восток, и на Север, и в Рязани пять лет прожила. А теперь вот в Москву приехали. Что касается его отношений с женщинами, – никакого криминала, во всяком случае, я информацией подобного рода не владею. Но ты же знаешь, не мне тебя учить, все мужики до женщин падки.

– Кроме вас, – улыбнулась Эмма.

– Да, наверное, кроме меня, – согласился Бутаков. – Я – другое дело, у меня на это просто-напросто нет времени.

– Ну, время всегда можно найти, – Эмма загадочно улыбнулась, словно предлагая себя прямо сейчас, прямо здесь.

Бутаков недовольно скривился:

– Эмма, ты, конечно, баба красивая, привлекательная во всех отношениях, но я с теми, кому плачу, в постель не ложусь.

– А почему нет? – удивилась Савина. – Я же денег за это не прошу, вы мужчина симпатичный.

– Симпатичный? – ухмыльнулся Григорий Германович.

– Как стодолларовая банкнота.

Бутаков рассмеялся.

– Нет, Эмма, ты занимайся своим делом, а я буду заниматься своим, и тогда у нас все будет хорошо, поверь мне.

Эмма одернула короткую юбку, но ногу с ноги не убрала.

– Чаю, кофе? Чего желаешь?

– Я бы, честно говоря, выпила, но – за рулем.

– Поэтому и не предлагаю.

– А фотографии можно взять?

– Нет, нельзя, это, так сказать, казенное имущество. Ты же знаешь, мне будут нужны другие фотографии. Как только все устроишь, договоришься с этим несговорчивым генералом, сразу же позвони.

Надеюсь, помнишь телефон фотографа?

– А то! Как телефон «Скорой помощи».

– Вот и прекрасно. И учти, о моей просьбе – никому. То, что он генерал, ты не знаешь.

– Разве я вас когда-нибудь подводила, Григорий Германович?

– Ты, кстати, обдумай вариант с внучкой. Дети очень быстро знакомятся. А гулять с внучкой Климов любит у Патриарших прудов. Почти каждый вечер гуляет, если, конечно, не на службе. Там ты его и сможешь найти. Слово за слово, познакомитесь. Сначала сильно на него не наезжай, он хоть и не робкого десятка, но может заподозрить. Пусть лучше сам проявит инициативу, а ты уж знаешь, как свою работу делать.

– Да, этому я и сама могу поучить.

– Вот и славно, Эмма, – в голосе бывшего полковника ФСБ появились холодные нотки. – Ну а теперь мы с тобой расстанемся. Думаю, тебе понадобятся деньги – вот, возьми, – в руках Григория Германовича появился конверт из плотной бумаги.

Даже по виду пухлого конверта Эмма поняла, что в нем изрядная сумма, никак не меньше тысячи.

– Это, так сказать, аванс, чтобы ты гардеробчик могла обновить.

– Спасибо. Я не забываю тех, кто мне помогает.

– Но учти, будь осторожна, он мужик подозрительный. Мы пытались с ним и так и сяк, но ничего не получилось. Так что вся надежда на тебя, Эмма.

– Постараюсь оправдать ваше доверие, Григорий Германович.

– Постарайся, постарайся, это в твоих же интересах. Разберешься с генералом, дам много денег, чтобы ты могла себе позволить съездить куда-нибудь с дочкой, может, во Францию, может, на Кипр или куда-нибудь еще, где потеплее.

– Да, не помешало бы загореть.

– Вот и загоришь. Кстати, насколько мне известно, генералу нравятся блондинки, а ты жгучая брюнетка. Может, придется поменять имидж.

– Это, Григорий Германович, мужики только говорят, что любят блондинок или брюнеток, а на самом деле, им все равно. Цвет волос их не интересует, главное, чтобы ноги были длинные, да тело гибкое. И претензий поменьше.

– Ну вот и хорошо. Приятно с тобой работать.

Сколько мы знакомы?

Эмма хотела сказать, но Бутаков опередил ее:

– Пять лет по моим расчетам выходит. И как это ты так глупо тогда попалась? Но, надеюсь, не жалеешь, – он сознательно, хотя и намеком, напомнил Савиной, как она оказалась в поле зрения ФСБ.

И от этого напоминания Эмме стало не по себе, даже холодок пробежал по спине, а игривое настроение тут же исчезло, словно его сдуло ветром. Никогда раньше полковник не напоминал ей об обстоятельствах знакомства и о пакете с наркотиками.

Бутаков улыбнулся неприятной холодной улыбкой:

– Ладно, иди. Кофе ты не хочешь, чая тоже, так что, давай, вперед, задело. И не откладывай. Кстати, завтра генерал Климов будет в ресторане «Прага», его родной брат юбилей празднует. У тебя есть шанс познакомиться с нашим десантником в ресторане.

– По мне, лучше у Патриарших.

– Сама выбирай.

Эмма еще раз посмотрела на фотографии генерала. На двух снимках он был в штатском, а на остальных – в форме.

– Да, настоящий военный…

– Настоящий, настоящий. И награды у него настоящие, боевые. Работенка тебе предстоит непростая. Такого, как танк, не сдвинешь, надо брать хитростью.

– Постараюсь.

Зачем все это было нужно полковнику ФСБ, Эмма никогда не спрашивала. Да он и не стал бы посвящать ее в свои тайны и планы.

«Платит за то, чтобы я делала свое дело и молчала. Платит хорошо, и такая жизнь меня устраивает. Лучше обслужить генерала в какой-нибудь гостинице и заработать две-три тысячи зеленых, чем трахаться черт знает с кем за сто или двести долларов и рисковать. А так, прикрытие надежное и, в случае чего, есть к кому обратиться за помощью».

Бутаков не стал подавать гостье дубленку, даже не вышел в прихожую проводить. Зазвонил телефон. Он взял трубку:

– Алло, слушаю! – и махнул рукой, показывая, чтобы Савина поскорее покинула квартиру, похожую на офис.

Эмма не стала дожидаться лифта, легко сбежала по лестнице с третьего этажа, столкнувшись в подъезде с пожилым мужчиной, который вел овчарку в наморднике. Пес зарычал.

– Не бойтесь, не бойтесь, девушка, – прозвучал в полутемном подъезде мужской голос, – она у меня в наморднике.

Эмма постаралась как можно быстрее проскочить мимо огромного пса. Автомобиль сразу завелся, и «фольксваген-пассат» помчался по ночной Москве. На перекрестке машина остановилась.

Эмма вытащила из кармана конверт, вытряхнула из него деньги и быстро пересчитала.

– Тысяча долларов, – довольно улыбнулась она. – Угадала!

«Каких-то два часа потратила, а заработала кучу денег. Думаю, за генерала, если все пройдет успешно, он мне заплатит тысячи две. Так что жизнь складывается неплохо. Вот если бы я работала не на него, а сама по себе.., но лучше про это не думать, все идет хорошо, деньги сами плывут в руки. Ну, полежу немного на спине, повздыхаю, побормочу, покусаю немного генерала, зато при деньгах буду».

Она увидела, как мужчина, сидевший за рулем остановившегося рядом автомобиля, пристально наблюдает за ней. Эмма быстро спрятала деньги, и светофор даже не успел еще вспыхнуть зеленым, как «фольксваген-пассат» рванул с места.

«Засмотрелся, деньги увидел», – подумала она о мужчине в «тойоте».

На всякий случай взглянула в зеркальце заднего вида. «Тойота» на перекрестке свернула направо, а «фольксваген-пассат», за рулем которого сидела Эмма Савина, двинулся прямо.

«Андрей Борисович Климов. Андрей.., хорошее имя. Надо будет с тобой познакомиться, Андрей Борисович, и затащить тебя в кровать, что, насколько я понимаю, не просто».

Эмма вспомнила, как тяжело дался ей Самохвалов Евгений Ильич, сколько времени и сил она на него потратила, почти месяц, пока они не оказались в затрапезной петербургской гостинице на скрипучей кровати. Тот тоже – мужик с принципами был.

А потом – пошло-поехало.

«Интересно, где он сейчас? Что-то давно не звонил. Или я ему разонравилась? Я тогда по полной программе его обрабатывала, старалась, как для отца родного».

В конце концов «фольксваген-пассат» въехал во двор. Савина припарковалась. Вспыхнула красная лампочка сигнализации, и Эмма пошла домой.

Без дочери – единственного существа, которое она любила всем сердцем, квартира показалась пустой, даже безжизненной. Эмма тотчас позвонила сестре.

– Ну, как вы там, Оля?

– Дети уже спят. Сумасшествие какое-то! Еле уложила. А ты откуда звонишь?

– Из дома.

– Из дома? – удивилась кузина.

– Да-да, из дома. Работы оказалось немного, затерялись кое-какие бумаги. Нашла, отдала, и все дела. Так что завтра я, наверное, заберу Аленку.

– Да нет, пусть побудет. Им вместе веселее.

– Где ты ее уложила?

– В большой комнате на диване. Но угомонить эту троицу было посложнее, чем выпившего мужа.

Пришлось пообещать им поход в цирк.

Глава 10

Глеб Сиверов не предполагал, что ему так скоро вновь придется оказаться в Питере, но разговор с генералом Потапчуком заставил его изменить планы. На этот раз Сиверов воспользовался самым быстрым транспортом – самолетом, поезд его не устраивал. Минуя багажное отделение, Глеб вышел на стоянку перед терминалом.

Уже смеркалось. Город жил своей обычной жизнью.

«Вот только кавказцев с прошлого года прибавилось, – отметил про себя Сиверов, глядя на скопище пестрых сумок, возле которых дежурили двое молодых джигитов. – Но все равно их здесь значительно меньше, чем в Москве».

Водители-частники кучковались отдельно от шоферов такси. Игнорируя их призывные восклицания типа «куда ехать?», «до города за полцены подброшу», Глеб подошел к новенькому желтому такси «пежо» и забрался на переднее сиденье.

– В город?

– А то куда же!

Сиверов еще не выработал конкретного плана действий. Конечно, нужно постараться воспользоваться информацией, предоставленной генералом Потапчуком. Но она была крайне скудной – несколько фотографий молодой женщины, название гостиницы да номер, в котором неизвестный фотограф запечатлел, как полковник Самохвалов самозабвенно развлекался с проституткой.

Уже в городе Глеб назвал и конкретный адрес:

– Гостиница «Заря», Курская, 40.

В холле гостиницы было малолюдно. Администратор скучала за столиком, разгадывая кроссворд.

Остро отточенным карандашом женщина вписывала в горизонтальную строку длинное слово: Андалусия – южная провинция Испании.

Глеб облокотился на пластиковый парапет и, пригнувшись, так как для разговоров между стойкой и стеклом ограждения была оставлена лишь узкая щель, поздоровался:

– Добрый вечер!

Администратор терпеливо печатными буквами дописала название провинции и, сложив газету, отодвинула ее на край стола, после чего удосужилась посмотреть на приезжего.

– Добрый вечер!

В голосе ее не было ни приветливости, ни злости – обычная механическая фраза, которой она встречала тысячи приезжих.

Сиверову захотелось нарушить серую монотонность гостиничной жизни:

– У вас очень изящный крестик, – улыбнувшись, заметил он.

Женщина машинально дотронулась пальцами до золотого нательного крестика на тонкой цепочке, который поблескивал в глубоком вырезе ее платья.

– Да…

– Такой я впервые вижу.

– На заказ делала, – несколько растерявшись, объяснила она.

Кроме крестика, остановить взгляд было не на чем. Ни особой красотой, ни модной одеждой женщина не выделялась.

– Сразу видно, что это не штамповка, грани прорезаны наждаком, – с видом знатока сообщил Сиверов, хотя имел очень расплывчатое представление о том, как обрабатываются цветные металлы. – Я бы такой хотел жене подарить, – усмехнулся Глеб. – Но это так, к слову. Мне нужен номер, одноместный. Найдется?

– Можно, – администратор принялась листать канцелярскую книгу.

– Я у вас как-то останавливался, только не помню, не то сороковой, не то сорок первый номер был, – Сиверов назвал номер, соседний с интересующим его. – Мне там понравилось, тихо и чисто.

– Вы хотели бы поселиться туда же?

– Не обязательно, можно и где-нибудь поблизости, чтобы окна, как и там, во двор выходили. А то у меня в Москве окна на Ярославское шоссе выходят, хоть в командировке отдохну.

– Если окна во двор, то это никак не сорок первый. Сорок второй устроит?

– А окна во двор?

– Да.

– Тогда хорошо.

Глеб расплатился, быстро заполнил карточку на имя Федора Молчанова и, оставив паспорт, с ключом в руках поднялся на второй этаж. В коридоре он остановился возле плана эвакуации на случай пожара, какие висят во всех гостиницах и учреждениях – в общем-то, абсолютно бесполезная для постояльцев информация. Но Сиверову она могла пригодиться, потому как на плане были обозначены все служебные лестницы, обычно закрытые на ключ.

– Ага, вот оно в чем дело, – пробормотал Глеб, разглядывая план. – Теперь понятно, как проститутка могла попасть в номер, чтобы при этом ее никто из обслуживающего персонала не видел.

Судя по информации Потапчука, она тут бывала не раз, ее бы непременно запомнили. Нельзя же предположить, что весь персонал гостиницы сговорился не выдавать проститутку ФСБ, тут достаточно и одного посвященного человека.

Стол дежурной по этажу стоял в холле, а черная лестница находилась в самом конце коридора, скрытая от стола поворотом.

«Нужны были два ключа, – рассуждал Глеб Сиверов, – от входной двери, выходящей во двор, и от двери в коридор. Вряд ли эти ключи имелись у самой проститутки; кто-то ее встречал, провожал в номер и аккуратно закрывал обе двери».

В холле послышались шаги. Глеб поспешил вперед по коридору, чтобы его не застали за разглядыванием плана. Ключ легко вошел в разболтанный замок. Сиверов осмотрел дверь. В ней явственно виднелись три отверстия от пуль, наскоро зашпаклеванные и покрытые лаком – другим, чем на остальной поверхности двери.

Уже в номере он также обнаружил два следа от пуль на потолке, третья, по-видимому, ушла в окно. Штапики на стекле были новые, еще не покрашенные.

Номер Сиверова располагался по соседству с тем, в котором велась съемка.

Времени было около девяти часов вечера.

«Ресторан наверняка работает до полуночи, если не всю ночь», – подумал Глеб.

Гостиница была заселена лишь наполовину, может, поэтому в ней и чувствовалось какое-то гнетущее напряжение, словно что-то вот-вот должно случиться или только что произошло.

Сиверов вышел из номера и не стал закрывать его на ключ. Брать у него было нечего – приехал налегке. Он прошел в холл и увидел дежурную по этажу. Та сидела за новым письменным столом и смотрела телевизор с выключенным звуком.

– Добрый вечер! Вы что, знаете сериал наизусть, и вам не нужен звук?

Женщина перевела взгляд с экрана на Глеба.

– Да нет, конечно, просто директор гостиницы запретил включать звук телевизоров, чтобы не мешать постояльцам. После девяти вечера приходится смотреть так.

– О постояльцах заботится?

– О ком же еще. Стараемся… Но если вы хотите посмотреть – пожалуйста, смотрите со звуком.

– Я не очень люблю телевизор, предпочитаю реальную жизнь. Так говорите, у вас тихая гостиница?

– Достаточно тихая, – уклончиво ответила дежурная.

– Я в сорок втором номере поселился.

– А, понимаю, – женщина улыбнулась, – еще не все отремонтировать успели.

– Гостиница тихая, но постреливают. Мне даже в какой-то момент показалось, что войду в номер, а там труп лежит.

– Нет-нет, у нас стрельба только один раз и была. Две недели назад. Никого не убили. После этого директор запретил, селить лиц кавказской национальности.

– Не знаю такой национальности. Есть чеченцы, ингуши, осетины, армяне, грузины, а такой национальности не существует.

Дежурная с подозрением посмотрела на Глеба.

Обычно славяне не бросались защищать кавказцев, но на южанина Глеб не походил.

– Не знаю, кто уж они были, но – черные, кучерявые, носатые, смуглые, – женщине явно хотелось дорассказать о недавнем происшествии. – Бизнесом каким-то занимались – то ли фруктами, то ли цветами. Теперь и не поймешь.

Напились в ресторане, повздорили с каким-то мужиком, проститутку, вроде, не поделили. А тот тоже пьяный был. Вместе с девушкой кавказцы поднялись в номер, а мужик оказался милиционером в отпуске, да еще оружие при себе имел.

Поднялся в номер, стал стучать. Ему не открыли; он и выпустил три пули. Милиция приехала, забрала всех. Уж не знаю, что потом кому присудили, но с тех пор у нас в гостинице кавказцев не селят.

«Бывает и такое, – подумал Сиверов, – три дырки в двери от пуль – а простая случайность, совпадение, не имеющее отношения к тому, чем я занимаюсь».

– Так говорите, всех забрали?

– Да. И кавказцев, и мужика-милиционера, и проститутку.

– А кавказцев-то за что?

На этот вопрос дежурная вразумительно ответить не смогла. Для нее было достаточно того, что мужчины – черные, носатые, кучерявые – провели в номер проститутку.

– Спасибо, успокоили меня. А то я уж думал, в моем номере убили кого-то.

– Призраков боитесь?

– Да нет, просто знать, что на твоей кровати труп лежал..

– А как же больные в больнице? Там в палате каждый месяц кто-нибудь умирает, и ничего, – Замки-то в дверях у вас хоть разные, или их можно одним ключом открыть?

– Я бы вам не советовала дорогие вещи в номере оставлять. Ключи, конечно, разные, но замки дешевые.

– Как известно, лучше один раз увидеть, – пристально глядя в глаза дежурной по этажу, сказал Глеб, – чем сто раз услышать. Можно, к примеру, попробовать мой номер ключами от сорокового открыть?

Когда Сиверов назвал номер, в котором побывали Самохвалов с проституткой, он не заметил в глазах женщины ни испуга, ни настороженности, – лишь удивление.

– Боитесь, сосед пьяный к вам в номер посреди ночи зайдет?

– И такое случается.

Просьба была довольно странной, никто раньше к дежурной с такими не обращался. Немного растерянная, она выдвинула ящик стола.

– В этом номере никто не живет, но если хотите, можете проверить, – она подала ключ от сорокового номера.

С первого взгляда было понятно, что ключи от сорокового и сорок второго разные, но Глеб, словно не замечая этого, взял ключ в руки.

– Ну что, убедились?

– Не могу понять, – продолжал разыгрывать из себя простачка Сиверов.

– Ну вот же, разные, – дежурная взяла в руки ключи и приложила один к другому. – Видите. отличаются, что вы еще хотите?

– Бывает, что и разные ключи подходят к одной двери.

– Так в сороковом же никто не живет. Чего вам дался этот номер?

– Можно проверить? – с обворожительной улыбкой, перед которой женщина не могла устоять, попросил Сиверов.

– Ладно, пошли. Странные у вас желания…

Ключ от сорокового номера, естественно, не открыл дверь сорок второго. Но Глеб преследовал этим спектаклем двойную цель: во-первых, он узнал, что в сороковом номере постояльца нет, а во-вторых, теперь дежурная обязательно расскажет работникам гостиницы о странном постояльце, которого интересует ключ от сорокового номера. И эта информация должна насторожить человека, который помогал проститутке. Он, скорее всего, заинтересуется Сиверовым. И тогда вычислить его будет не очень сложно.

– А ресторан у вас до которого часа работает?

– До полуночи. Но если посетители есть, то и позже.

– Что ж, думаю, воспользуюсь.

Глеб зашел в номер. Не прошло и пятнадцати минут, как зазвонил телефон.

«Интересно…»

Он взял трубку и спокойно ответил:

– Алло!

– Добрый вечер, – раздался ласковый, вкрадчивый женский голос.

– Добрый, – все так же спокойно поздоровался Глеб.

– С праздником вас.

– С каким? – искренне удивился Сиверов: как он ни напрягал память, не мог сообразить, какой сегодня праздник.

– Ну как же, с церковным.

– Я не верующий.

Но даже такой ответ не смог привести в замешательство говорившую. Чувствовалось, что эта женщина привыкла беседовать с незнакомцами.

– Вечером, наверное, одному скучно… – мечтательно произнесла она.

– Да, – подыграл ей Сиверов.

– Могли бы прийти в гости, или, если хотите, я к вам наведаюсь. Вдвоем веселее, развлеклись бы немного. И недорого, – добавила женщина.

– Я не в настроении, – ответил Глеб и повесил трубку.

"Да, прокол, – подумал он, – обыкновенная гостиничная проститутка, – но тут же усмехнулся. – Значит, служба оповещения в «Заре» работает отлично. Откуда проститутке известно, что в номере совсем недавно обосновался одинокий мужчина? Наверняка администратор за небольшую плату сбрасывает информацию сутенерам.

Остается только ждать, когда информация дойдет до адресата".

Сиверов легко сбежал вниз, до закрытия ресторана времени оставалось немного – как раз поужинать. В ресторане было почти пусто. В прежние годы здесь собирались шумные компании, а теперь, когда появились крутые заведения, публика переметнулась туда. В центре зала за столиком сидела женщина, одетая так, что сомневаться в ее профессии не приходилось – проститутка. Из небольшой пузатой бутылочки она подливала в стакан фанту, две пустых стояли рядом. На лице женщины мелькнула улыбка, но не рассчитанная на то, чтобы привлечь мужчину.

Глеб сразу понял, что это она звонила ему совсем недавно.

«Да, не повезло тебе, девочка, можешь сегодня остаться без работы».

Сиверов развел руками, мол, ничего не поделаешь, у меня настроения нет, так что поищи себе другого клиента. Проститутка некоторое время колебалась, а затем, прихватив недопитую бутылку фанты и стакан, подошла к Сиверову.

– День у меня сегодня идиотский какой-то.

Можно присесть?

– Пожалуйста, только чисто по-дружески.

– Вот и с вами сорвалось, – вздохнула она, присаживаясь на самый краешек стула. – Это я вам звонила.

– Я понял.

Метрдотель посмотрел на Сиверова. Если бы посетитель выразил неудовольствие, он сразу бы вмешался. Но Глеб кивнул, мол, ничего страшного, все в порядке, пусть сидит.

– Живешь здесь? – спросил он женщину.

– Да, номер снимаю.

– И часто работать приходится?

– Как когда, – уклончиво ответила проститутка и покосилась на опустевшую бутылку фанты.

– Ужином покормить? – спросил Сиверов.

– Не отказалась бы.

Глеб подозвал официанта, заказал два скромных ужина. Проститутка была явно разочарована: мало того, что клиент не клеился, так еще и спиртного не заказал. Хорошо хоть голодной не оставил.

– Послушай, хону спросить тебя, – Сиверов подался вперед, приблизившись к соседке по столу, которая уже принялась за отбивную, – тебе в сороковом номере работать не приходилось?

Проститутка чуть не поперхнулась, испуганно уставившись на Глеба.

:

– А вы что, может, из ментовки?

– Похож я на следователя?

– Не очень, – губы женщины расплылись в глуповатой улыбке.

– Так работала или нет?

– Я везде работала, а вот в сороковом не приходилось, словно заколдованный какой-то. И на третьем, и на пятом бывала, но там – никогда. А почему вас этот номер заинтересовал? Тут и до вас приходили – то ли из милиции, то ли из ФСБ…

Обыск в сороковом делали. Пришлось слинять из гостиницы, отсидеться. Денег потеряла – жуть!

– Крыша у тебя хоть надежная?

– Об этом говорить не принято.

– Ты одна на всю гостиницу?

– Есть еще пара девчонок, подменяют. Но из постоянных только я. Контингент тут не очень, большинство – командировочные, норовят как бы подешевле или вообще задаром. Думают, от меня можно бутылкой водки отделаться, да и ту стараются сами выпить, а мне поменьше наливать.

По глазам проститутки Сиверов понял: упоминание о сороковом номере ее насторожило, и теперь она уже немного осторожничает с ним, скорее всего, после ужина доложит своим сутенерам, что какой-то мужик интересуется этим номером.

«Значит, информация пойдет еще по одному каналу, и мне остается только ждать».

Поужинав, Глеб заказал проститутке еще одну бутылку фанты и распрощался. Выйдя на улицу, он завернул во двор. В здании гостиницы светилось лишь десять окон. Не удивительно: время было довольно позднее – около двенадцати, день будний, жильцов мало.

"Сейчас развлечемся, – Сиверов потер руки.

Он хотел спровоцировать неизвестного на действия. – Оберегают они этот сороковой номер как зеницу ока".

Глеб поднялся на свой этаж. Дежурная все так же смотрела телевизор с выключенным звуком.

«Да, строгий у них директор, ничего не скажешь!»

Справиться с замком сорокового номера не представляло большого труда, Глеб одолел его меньше, чем за минуту, при помощи отмычки. Искать что-либо было бесполезно, люди Потапчука поработали основательно. Поэтому Сиверов лишь включил в номере свет и тут же вернулся к себе.

Результат не заставил себя долго ждать. Уже через несколько минут в сороковом зазвонил телефон.

«Ага, проверяют. Быстро они заметили, что зажегся свет. Ну-ка, позвони еще».

Еще какое-то время, с небольшими перерывами телефон продолжал трезвонить.

«Ничего, терпение у тебя быстро кончится, а проверить придется».

Сиверов вплотную подошел к двери, неплотно прилегавшей к коробке. Через щель при желании можно было увидеть коридор.

«Если придет дежурная, она прятаться не станет, а тот, кто мне нужен, непременно будет таиться».

Наконец, Глеб уловил звук шагов в коридоре.

Он не успел толком рассмотреть, кто подошел к двери сорокового номера, понял лишь, что это мужчина, и тут же услышал, как ключ осторожно входит в замочную скважину. Замок сработал почти бесшумно, человек вошел в номер.

«Все, пора!» – Сиверов проскользнул в открытую дверь и замер в коридоре.

Он слышал осторожные шаги в номере, затем раздался щелчок выключателя – свет погас. Дверь открылась, и на пороге Глеб разглядел мужчину лет сорока в джинсах и свитере. Было понятно, что он пришел не с улицы, не станешь же ходить в таком наряде, когда идет снег! Мужчина вздрогнул, увидев Сиверова, сделал полшага назад, но тут же справился с собой, прикрыл дверь и запер ее на ключ.

Глеб быстро подошел к нему и, ничего не объясняя, толкнул к себе в номер. Мужчина даже не успел сообразить, что произошло.

– Тихо, не дергайся, – прошептал Сиверов, – дернешься – убью!

Он буквально впечатал незнакомца в кресло, оно жалобно скрипнуло, но все-таки не развалилось.

Глеб сел на край стола и с минуту, не моргая, смотрел в глаза мужчине, который под этим взглядом боялся пошевелиться.

– Рассказывай, – бесстрастно велел Сиверов.

– Что? О чем? – глаза мужчины забегали. – Я электрик, свет увидел в окне. Знаю, что там никто не живет, решил погасить. А вы тут набросились…

– Ты мне не заливай, – зло оборвал его Сиверов, – рассказывай!

– Не понимаю.

И тут Глеб вытащил из кармана куртки фотографию, на которой были изображены полковник Самохвалов и проститутка.

– Кто это? – указывая пальцем на обнаженную женщину, спросил Глеб.

– Баба.., голая… – дрогнувшим голосом сказал мужчина.

– Я и без тебя вижу, что голая, и что баба, вижу.

Кто она?

– Не знаю… Номер, вроде, сороковой, но тут все номера одинаковые.

Сиверов, особо не церемонясь, схватил мужчину за грудки и встряхнул. В кармане у того звякнули ключи. Глеб быстро вытащил их.

– Один от нижней двери, второй от двери, выходящей на этаж. Ты провожал ее сюда!

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Тебе известно, что он уже мертв?

Перепуганный мужчина закивал.

– Да, приезжали из ФСБ.

– Почему ты сказал, что не знаешь ее? – Сиверов вновь встряхнул его. – Поднимайся, и поживее, пока жив…

Глеб подтащил мужчину к балконной двери:

– Здесь невысоко, но если ты упадешь головой вниз, мало не покажется. Советую подумать. Только быстро, даю три секунды.

Сиверов открыл дверь, вытолкал мужчину на балкон и прижал к перилам. Стоило разжать руки, и тот полетел бы вниз головой.

– Крыльев, как я вижу, у тебя нет – не ангел, так что сломаешь шею. В лучшем случае, останешься инвалидом на всю жизнь.

Три секунды прошло, и Сиверов сделал шаг назад. Мужчина взмахнул руками, качнувшись вперед, ноги оторвались от пола, в последний момент, буквально на лету, Глеб подхватил его и втащил в номер.

– Будем говорить?

– Да, да, я бабу приводил!

– Кто тебя просил об этом?

– Она сама давала деньги, я и номер им накануне заказывал.

– Много давала?

– Сто долларов.

– Многовато что-то за такую пустяковую услугу.

– Зато я об этом никому не говорил – Врешь. А фотограф?

– Какой фотограф?

– Забыл? Голову освежить захотел? Пойдем на балкон, подышим свежим воздухом.

– И фотографа тоже я приводил.

– А он тебе сколько платил?

– Все в те сто долларов входило.

– Как ты его вызывал?

– Они сами с бабой договаривались, я его только встречал внизу и провожал.

– Понятно. Как фотограф выглядит?

– Обыкновенный, вроде тебя. Такой.., посмотришь на лицо, и потом не вспомнишь.

– А она?

– Она ничего, смазливая, сволочь! – уже поняв, что его не собираются сбрасывать головой вниз, заговорил электрик.

– Она сама тебе звонила?

– Да.

– А как представлялась?

– Я ее по голосу узнавал, ведь не каждый день сто долларов дают.

– Значит, ты не знаешь ни имени, ни фамилии? – Глеб извлек из кармана бумажник и сунул электрику под нос стодолларовую купюру.

– Смотри, сто долларов. Говорят, они память обновляют.

– Эмма ее зовут, Эмма.

– Откуда имя знаешь?

– Она себя так называла.

– А фотографа как зовут?

– Эдуард.

– Вот видишь, как много ты вспомнил.

Электрик было потянулся за стодолларовой купюрой, но Сиверов отдернул ее.

– Вспомнишь что-нибудь еще, получишь.

– Я и так рассказал все, что знал.

– Ты рассказал пока ровно настолько, чтобы я тебя с балкона не сбросил вниз головой.

– Не надо денег – отпусти.

– Где эту бабу найти можно?

– Не знаю, не знаю! – лицо мужчины стало мокрым от холодного пота. – После того, как приезжали из ФСБ, она больше не появлялась. И фотограф тоже. А что ему одному делать? – резонно рассудил электрик.

– Значит, так… Сто баксов ты не заработал, но жизнь свою сохранил. Жаль, хотел тебе и денег дать!

– Дочка у нее есть.

– Теплее, – поощрил Глеб. – Большая или маленькая?

– Лет пять-шесть.

– Откуда знаешь?

– Она, когда деньги мне давала, портмоне открыла, а там – фотография ее, и дочка на коленях сидит. Я еще сказал, что хорошая девочка, у меня у самого такая.

– Полтинник ты уже заработал.

Электрик Николай Кузьменков, не отрываясь, смотрел на сотенную купюру. Природная жадность брала свое, и вид денег заставил его забыть о пережитых недавно волнениях. Даже скрип балконной двери уже не приводил его в трепет, слух окончательно настроился на банкноту.

А сотка похрустывала в пальцах незнакомого мужчины призывно – как хорошая вобла в пивном баре. От этого аппетитного хруста самопроизвольно выделяется слюна, и ты уже не смотришь по сторонам на других мужчин, которые с большими бокалами, будто с фонарями, ходят по полутемному залу и отыскивают свободное местечко. Ты всецело поглощен заманчивым хрустом.

– Тебе пока причитается только полтинник, – напомнил Глеб и взял купюру пальцами так, словно собирался разорвать ее пополам.

Такого глумления над деньгами электрик Кузьменков не мог вынести, сердце готово было остановиться.

– Вспомнил, я еще вспомнил! – он уже не обманывал, а действительно лихорадочно вспоминал. – Эта баба, Эмма…

– Проститутка? – уточнил Сиверов.

– Ну да, она не местная, не питерская.

– Откуда знаешь?

– Во-первых, говорок такой, как у вас у всех, – московский.

Сиверов отметил, что уже второй раз за последние несколько дней ему сказали про его московский говор. И где? В Питере, в родном городе.

– А во-вторых…

– Я билет у нее видел на поезд – на московский. Да и с сумкой она приезжала. Местные с таким багажом трахаться не ходят. Щетку зубную в карман сунут, да упаковку презервативов – вот и весь багаж.

– Логично рассуждаешь, – Сиверов помахал купюрой перед носом электрика. – Спас ты Бенджамина от четвертования.

– Кого-кого? – не понял Кузьменков.

– Да вот этого мужика в халате с меховым воротником, – Глеб ткнул пальцем в портрет на банкноте. – Отец нации, между прочим.

– А я подумал, что вас так зовут. Еще удивился, чего это вы так хорошо по-русски говорите!

Глеб рассмеялся. Электрик оказался безобидным малым, и даже забавлял своей непосредственностью. Кузьменков последние дни жил предчувствием отпуска, всего четыре денька осталось доработать, а там – к тетке в Карелию рыбу ловить. И хрен кто узнает, что он разболтал о проститутке и о фотографе. Правда, была еще одна вещь, о которой электрик Кузьменков не обмолвился ни словом: кофр с аппаратурой фотографа стоял у него в каптерке, надежно спрятанный за ящиком с перегоревшими люминесцентными лампами, которые по инструкции нужно сдавать на завод для переработки. Естественно, никто из начальства об этом не побеспокоился, и лампы преспокойно пылились под верстаком второй год.

– Кстати, а как тебя зовут? – с дружелюбной улыбкой протягивая сотку, спросил Глеб.

– Николай.

– А фамилия?

– Зачем вам?

– Для отчетности, чтобы в записную книжку записать, кому я сотку отдал.

– А… – расплылся в улыбке Кузьменков, но к деньгам прикасаться пока боялся. – Кто эти записи смотреть будет?

– Только я.

Электрик все еще колебался.

– Мне же твою фамилию узнать – раз плюнуть. Вышел в коридор и спросил у дежурной.

– Да уж, точно. Кузьменков моя фамилия, Николай Петрович.

– А моя – Молчанов.

– Я бы тоже мог узнать, – с ощущением собственной важности заметил электрик, – достаточно заглянуть в книгу регистрации посетителей.

– Ну вот, теперь у нас тайн друг от друга нет.

Точно нет?

– Точно! – с готовностью ответил электрик.

– Я бы тебе посоветовал, Николай Петрович, смыться куда-нибудь недельки на три, от греха подальше.

– Это еще зачем?

– Вдруг передумаю и вернусь?

– Валяйте, – осклабился электрик, показывая неровные зубы, – еще сотку заработаю.

– Лучше уж тебе уехать. Хотя, в общем-то, сам о себе побеспокойся. Ну, чего расселся?

Николай не мог поверить, что его отпускают, не причинив никакого вреда, да еще с деньгами.

– Может, вам лампочки в номере заменить? – он покосился на погасшую трубку с черными концами.

– Я и в темноте вижу.

Николай принял это за шутку, рассмеялся и на прощание даже подал Глебу руку, словно они расставались друзьями, партнерами, которые только что строили планы на будущее.

– Спокойной ночи, я пошел. Если что – вызывайте, я сегодня дежурю до утра.

Довольный Кузьменков спустился в каптерку и оттуда покосился на свет в окне сорок второго номера, где сначала чуть не расстался с жизнью, а потом приобрел сто долларов.

"Так хреново начиналось, а кончилось неплохо, – он достал сотку, посмотрел на свет, вроде бы, все в порядке. Поскреб ногтем рельефную надпись, буквы держались крепко, не сковырнешь. – Настоящая, не обманул. Вот и заработал. Три минуты страха, и сотка в кармане. В отпуске пригодится.

Правда, за эти три минуты я чуть заикой не стал.

Ну да ничего, все хорошо, что хорошо кончается. А кончилось ли?"

Он помрачнел. Эти деньги были разовыми. Постоянно ему платили другие люди, и перед ними существовали обязательства.

Кузьменков присел, выдвинул ящик с перегоревшими лампами, с отвращением посмотрел на кофр. Он вспомнил леденящий душу страх, когда его допрашивал человек из ФСБ, вспомнил, как чуть не рассказал про фотоаппаратуру, спрятанную в каптерке. Эдуард обещал в скором времени забрать аппаратуру, но это «скорое время» никак не наступало. Уже больше двух недель прошло, а она все пылилась за коробками.

«Еще с обыском нагрянут, как тогда объяснишь, почему не дал показания? Хоть в мусорку выброси. Но потом не рассчитаешься, аппаратура стоит больших денег».

Николай вновь посмотрел на окно сорок второго номера. Света там уже не было.

"Спать лег. А если сюда направился? – электрик подбежал к двери и задвинул щеколду. – Звонить! Звонить! Пусть Эдуард приезжает и забирает свое барахло. Скажу, если не заберет, выкину на хрен, мне лишние неприятности ни к чему.

Это их дела, мне за хранение деньги не платили.

Что мне в вину можно поставить? Впустил проститутку, выпустил. За такие дела самое большое – с работы выгнать могут, а с этим, – он покосился на кофр, – и в тюрьму угодить можно. Небось, шантажом занимались. Приведут богатенького, на него бабу посадят, а сами – щелк! Снимочки готовы, потом выкупай, плати денежки. Дорогие, наверное, карточки выходили, каждая, небось, баксов по сто!"

Фантазия электрика выше ста баксов за единицу чего-либо не поднималась. Ему и в голову не могло прийти, сколько па самом деле стоит один такой снимок.

Старый, давно списанный телефонный аппарат электрик вытащил из глубин стеллажа. Естественно, личный телефонный номер ему не полагался, но он подключился к линии, ведущей в конференц-зал. Тот телефон использовали лишь во время каких-нибудь симпозиумов, конференций, когда гостиницу арендовала организация.

Время, конечно, было уже позднее, но Николай не мог бы уснуть, если бы не взял с Эдуарда обещание, что завтра тот заберет свою сумку. Естественно, записной книжки у Кузьменкова не было, все телефоны, какие ему могли понадобиться, он писал карандашом прямо на стене, на штукатурке.

Какое-то время Николай блуждал пальцем среди номеров. Наконец коротко стриженный ноготь ткнулся в три буквы, вполне фотографические – «ФЭД», обозначавшие: «фотограф Эдуард».

– А ну-ка, мать твою, поднимайся!

Где сейчас зазвенит телефон, электрик не знал, но еще ни разу не было, – чтобы Эдуард не ответил.

"Продолжая сидеть на корточках, Николай набрал номер и прислушался к заунывным гудкам.

– Слушаю, – раздался в трубке хриплый голос – Эдуард, ты?

– А кто спрашивает?

– Да Николай я, электрик из гостиницы «Заря».

– Чего не спишь? Стряслось что?

– Не понос, так золотуха. Говорил я тебе, забирай скорее свое барахло, одни неприятности из-за него.

– Какие неприятности? – Эдуард явно насторожился и в любой момент готов был прервать разговор.

– Мужик тут один, в сорок втором номере остановился, все допытывался у меня про разные обстоятельства, про бабу расспрашивал…

– Какую бабу? – это было сказано так непосредственно, что электрик даже усомнился, не привиделась ли ему проститутка Эмма, которую он водил в сороковой номер.

– Ну как же… Про Эмму.

– Про какую Эмму?

Кузьменков прикусил язык. Фотограф-то имени проститутки ему не называл, да и не телефонный это разговор.

– Короче, приезжай и забирай свою тряхомудию. Мне она уже надоела. И тебе спокойнее, и мне. Я в отпуск ухожу.

– Когда?

– Через четыре дня.

– Ты сегодня до утра дежуришь?

– Да.

– Дверь оставь открытой, подъеду ночью на машине, наверное, часа через два-три, как получится. У меня сейчас работа, да и машина вчера плохо заводилась, глохла.

– Приезжай, а то на помойку выброшу!

– Не горячись. Выбросишь – заплатишь. И твоей зарплаты, поверь, не хватит. Будешь рассчитываться лет двадцать, – Эдуард повесил трубку.

«Ну вот, одно дело сделано. Перед отпуском всегда надо хвосты подбирать, чтобы потом спокойно отдыхать и не сидеть над лункой, думая о делах. А так голова чистая, светлая. Рюмочку выпил – согрелся, и хорошо».

Ночные дежурства нравились Кузьменкову еще потому, что начальства в такое время в гостинице нет, и никто не достает.

Он потер руки:

«Эдуард – не начальство, можно немного и выпить. Свой человек. Какая ему разница, выпивший я или трезвый? Кофр отдал, и все».

Николай открыл электрический щиток, на котором красовались молния и череп с костями. В непосредственной близости от контактов, поблескивавших медью, стояла бутылка водки, аккуратно завернутая в газету. Электричества Кузьменков не боялся, знал, что, даже напившись, никогда не сунет руку куда не надо.

Его каптерка была захламлена до удивления.

Он собирал здесь все более-менее ценное – поломанные пылесосы, разбитые настольные лампы, части утюгов. Более половины этого барахла никуда не годилось, разве что на свалку. Но и этому металлолому Кузьменков находил применение: где винтик открутит, где гайку, где проводок откусит.

Начальство уже много раз наказывало ему убрать каптерку, но у него всегда находился для ответа веский аргумент: если уберу, негде будет запчасти брать, вы же не покупаете! На этом разговоры, как правило, и заканчивались, в каптерку к электрику даже пожарники перестали ходить.

Кузьменков деревянной линейкой расчистил верстак, отодвинув в сторону дюжину поломанных выключателей и розеток, несколько раз дунул, удаляя пыль, затем бережно, как ребенка, распеленал бутылку и встряхнул, любуясь игрой пузырьков.

– Ну что, родимая, покачу-ка я тебя сейчас!

Стресс все-таки пережил, не грех и выпить. Лучшее средство от стресса – рюмочка водки. Даже не рюмочка, а стаканчик. Где тут мой стаканчик? – он запустил руку под верстак и, извивая ее змеей среди всевозможного хлама, добрался до стаканов. Три стакана были вставлены один в другой.

Эту стеклянную башенку Кузьменков и вытащил на свет.

Он выбрал средний, как самый чистый, и поставил стакан на верстак. Затем взял плоскогубцы и, подцепив козырек пробки, одним рывком сорвал ее.

– То-то же, – погрозил Николай бутылке, – я тебе покажу!

Пробочку бросил в коробку из-под обуви, где лежали винты, гайки, шайбы… Таких пробок в коробке собралось уже много, они напоминали елочные украшения, но в глаза не бросались. Затем электрик снял с подоконника «ссобойку» – вареную колбасу, хлеб и два темных соленых огурца.

Все аккуратно порезал, разложил и только после этого совершил магический обряд по наливанию водки.

Кузьменков выдохнул воздух, поднес стакан к носу, втянул дурманящий запах. Ноздри затрепетали, глаза маслянисто сверкнули.

– Ну, пошла, родная, – и водка полилась л рот. – Хорошо! – закусив огурцом, одобрил электрик.

Отломив кусочек хлеба, он прикрыл его ломтиком колбасы, и не жуя, проглотил, заглушая легкое жжение спиртного.

– Теперь можно и закурить.

После водки дешевая сигарета показалась приятной и ароматной. Кузьменков налил еще полстакана, но пить не спешил. Эдуард мог приехать и через час, и через два, а мог появиться и к утру, так что все равно ждать придется – спать не ляжешь.

И тут Николай спохватился, что дверь черного хода закрыта на ключ.

Он выбрался из каптерки, прошел по темной лестнице вниз, открыл дверь, выглянул на улицу и поежился от холода.

«Сейчас второй стаканчик в самый раз придется!»

Электрик быстро добрался до своего убежища, где было тепло и уютно, естественно, в понимании человека, привыкшего к беспорядку. Водка и закуска окончательно примирили его с действительностью, которая теперь казалась не такой уж и паршивой, тем более, что скоро отпуск. Один бутерброд Кузьменков оставил на утро, положив его на подоконник поближе к продуваемой щели, чтобы не испортился. И водки оставил граммов сто пятьдесят. Он всегда так делал и не любил изменять привычкам. Подремывая в кресле под какую-то незатейливую мелодию, доносившуюся из радиоприемника, Николай то и дело открывал глаза, посмотреть, не приехал ли фотограф за аппаратурой, но Эдуарда все не было.

Электрик не услышал, как бесшумно открылась дверь черного хода, и трое мужчин поднялись по темной лестнице к его каптерке. Впереди шел фотограф в короткой меховой куртке и лыжной шапочке.

– Да говорю я вам, он ничего ему не рассказал!

– Заткнись! – сквозь зубы процедил один из мужчин. – И тихо, не шуми! Это он тебе так заявил, а как на самом деле было – неизвестно.

Фотограф указал пальцем на дверь, обитую железом.

– Тут.

– Заходи первым.

Эдуард толкнул дверь, та, скрипнув, отворилась.

Работало радио. Кузьменков беззаботно дремал в кресле. Фотограф тронул Николая за плечо.

Тот вздрогнул, ошарашено затряс головой:

– А ты откуда взялся?

– Оттуда, – Эдуард кивнул в сторону двери.

– Во, бля…

– Не ругайся.

Электрик осекся, увидев, что в каптерку входят двое незнакомых мужчин, широкоплечих, сильных.

– А это кто?

– Меня подвезли, приятели, – как-то неуверенно ответил Эдуард, словно боялся своих спутников. – Где мои причиндалы?

– Здесь.

– Сиди, не вставай, – сказал один из незнакомых мужчин, нагнулся и сам вытащил кофр из-под стеллажа, затем открыл его и показал фотографу.

– Да, – подтвердил Эдуард, – все на месте.

– Забирай и можешь быть свободен.

– Понял, – фотограф быстро направился к двери. – Ты тут с ними поговори немного, Коля… – бросил он через плечо Кузьменкову.

– О чем? Эдуард, погоди, не уходи.

Все это электрику не нравилось. Какие-то мужики, которых он впервые видит, фотограф ведет себя как-то странно, будто до смерти напуган.

– Ну, теперь выкладывай, кто к тебе приходил? – когда закрылась дверь, спросил один из мужчин и, положив руку на плечо Кузьменкову, не позволил ему подняться с кресла.

– Мужик какой-то, в сорок втором номере поселился. Все приставал, расспрашивал… Я ему, ребята, конечно, ничего не сказал.

– Что спрашивал?

– Видел ли я бабу и, вообще, что-нибудь подозрительное… Я его послал, сказал, что ничего не видел, ничего не знаю.

– От кого он о бабе узнал?

– Понятия не имею! Может, сама рассказала.

Про фотографии Кузьменков решил не говорить.

Он не понимал, откуда взялись эти люди в его каптерке, чей приказ выполняют. Может, они из ФСБ, может, из МВД, а может, вообще, бандюги какие-нибудь. Лучше от таких держаться подальше.

– Чего вы от меня хотите, ребята?

– Сиди, молчи в тряпочку. Мы будем спрашивать, а ты – отвечать. Так говоришь, ее Эмма зовут?

– Я говорю?

– Ты говоришь.

– Я такого не говорил.

– А Эдуард сказал, что ты знаешь ее имя. Откуда?

– Сама назвала.

Мужчины переглянулись, явно недовольные тем, что получили подтверждение словам фотографа.

– Ребята, ребята, ничего я не знаю, и вообще, сейчас ночь, я на дежурстве.

– Не шуми, Коля, не шуми.

– Я скоро в отпуск ухожу. Уеду на двадцать четыре дня, и отгулов – еще неделя. Так что месяц меня здесь не будет, а подписки с меня никто не брал.

– Какой подписки?

– О невыезде, естественно.

– Подписки, говоришь, не брали? Это хорошо, значит, они в тебе уверены.

– А вы кто?

– Мы кто? Мужики в пальто, – засмеялся один из пришедших – тот, который до этого молчал. – Где у тебя телефон Эдуарда?

– Эдуарда? Да вот же он, на стене карандашом записан!

На стене было много телефонов, но мужчина быстро отыскал нужный номер. Взял отвертку, затем засомневался, сменил ее на кусок крупной наждачки и яростно стал тереть стену. Под наждачкой вместе с номером фотографа исчезли еще несколько телефонных номеров.

– Эй, мужик, хорош, я же эти номера больше нигде не найду!

– Тебе не надо их искать, и Эдуарду больше звонить не будешь.

Николай дернулся, пытаясь подняться.

– Сиди, урод! Так говоришь, в сорок втором номере любопытный остановился?

– Вон его окна!

– Ага.

Мужчины глянули в грязное, давно не мытое окно каптерки.

– А он сказал, по каким делам здесь?

– Ничего не сказал.

– Выглядит он как?

– Обыкновенно…

– Удостоверение показывал? – вопросы сыпались, как из дырявого мешка, Николай не успевал реагировать.

– Никаких документов не показывал. Наехал на меня, втащил в свой номер и говорит, мол, кто ты такой, расскажи про сороковой номер все, что знаешь.

Мужчины переглянулись, один из них кивнул:

– Ладно, Коля, молодец, что ничего не сказал, – и мужчина полез во внутренний карман кожанки, словно собираясь достать деньги и дать их Николаю.

Электрик подался вперед.

– Сиди!

Что-то было не так, Кузьменков чувствовал это позвоночником, но сделать ничего не мог. Он потянулся рукой к плоскогубцам, и в этот момент мужчина вытащил из внутреннего кармана что-то похожее на телефонную трубку – черную коробочку с блестящими клеммами. Такого прибора, электрошокера, Николай никогда не видел.

Разряд тока был настолько силен, что Кузьменков судорожно вздрогнул, весь сжался и тут же потерял сознание. Мужчина посмотрел на открытый железный электрощиток, где Николай прятал бутылку с водкой.

– Да-да, – понял его мысль другой, – давай, помоги, подтащим.

– Вместе берем.

Вся процедура заняла не более минуты. Кузьменкова, абсолютно бесчувственного, как мешок с картошкой, подняли и подтащили к щитку.

– Раз, два, три! – дал отсчет один из мужчин.

Они толкнули электрика вперед, предварительно подняв ему руки. Николай ткнулся всеми десятью пальцами в оголенные клеммы. Посыпались искры, тело затряслось, запахло паленым мясом.

Кузьменков рухнул на пол с обуглившимися руками, от которых поднимался противный дымок и исходила вонь.

– Мерзко пахнет! – заметил один из убийц, прикладывая руку к артерии на шее Николая.

– Готов?

– Готов. Больше нам здесь делать нечего. Несчастный случай. Пьяный забрался в щиток, вот Бог и наказал его. А еще электрик!

– Да уж, электрик. Был электрик, и нет электрика. Ток – он шутить не любит.

Спрятав электрошокер, двое мужчин покинули каптерку. По пожарной лестнице они поднялись на второй этаж. Дежурная по этажу спала перед включенным телевизором, на экране которого мельтешил электронный снег.

Один из мужчин нажал на дверную ручку сорок второго номера. Дверь сразу открылась. С пистолетами в руках они вошли в номер, зажгли свет.

Номер был пуст, лишь на раковине сверкали прозрачные капли. Горячей водой, по-видимому, пользовались совсем недавно – легкий пар еще висел в воздухе.

– Сбежал, – тихо констатировал один из «приятелей».

– Точно, сбежал, – согласился второй, проверив стенной шкаф и заглянув под кровать. – Пусто, как будто никого и не было.

Покинули эти двое гостиницу так же, как и попали в нее.

– Погоди, – сказал тот, что постарше, подходя к телефону-автомату.

Он набрал номер дежурного администратора.

– Гостиница «Заря», – заученно ответила женщина.

– Вас беспокоят из больницы скорой помощи.

– Да-да, слушаю, что случилось?

– Пока ничего страшного, но у нас тут родственник вашего постояльца из сорок второго номера…

– Сейчас, сейчас, – в трубке было слышно, как женщина листает регистрационный журнал, – Молчанова, что ли?

– Ну да.

– Так он совсем недавно срочно уехал.

– Когда?

– Час или полтора назад. Может, он к вам и поехал.

– Наверное. Спасибо, извините за беспокойство, – мужчина повесил трубку и зло ударил кулаком по автомату. – Он может быть таким же Молчановым, как ты или я, а может быть Ивановым, Петровым, Сидоровым… Ненормальный он, что ли, под своей фамилией записываться? Поехали, в гостинице нам светиться не стоит, пусть потом Бутаков по своим каналам выясняет. Мы, что могли, сделали.

Глава 11

Эмма Савина не любила откладывать дела в долгий ящик. Да и что толку откладывать, если есть задание и получен аванс. За дело надо браться немедленно.

«Генерал гуляет с внучкой на Патриарших прудах. Что ж, попробую», – решила Эмма и позвала дочь.

– Слушай, Аленка, пошли сходим погуляем немного?

– Нет, мама, не хочу, – темноглазая девчушка на мгновение задумалась и резонно пояснила:

– Там холодно.

– Придется.

– Почему придется?

– Что ты все вопросы задаешь? Давай-ка лучше, родная, собирайся. Хоть воздухом подышишь, а то ты плохо спишь ночью. Вечером тебя в постель не загонишь, а утром вставать не хочешь. Может, погуляешь, лучше заснешь.

– Не засну!

– Почему? – спросила Эмма.

– Не знаю. Но что-то мне по вечерам не спится. Я, наверное, сова.

– Кто-кто? – Эмма удивленно улыбнулась.

– Сова я, мама.

– Какая ты сова? Ты маленький совенок, если уж на то пошло.

– Значит, совенок. А ты, мама, кто?

– Я? – Эмма задумалась.

В общем-то, она тоже была совой, причем типичной. Ложилась, как правило, поздно, да и вставала не рано – часов в одиннадцать-двенадцать.

К тому же и работать, по преимуществу, приходилось ночью.

– Собирайся.

– Может, лучше мультики посмотрим, а, мам?

– Какие мультики, давай, поторопись!

– Что мы будем делать на улице? Там же холодно, снег идет, мокро.

– Ну и хорошо. Снег – значит свежий воздух.

Генерала Климова Эмма увидела сразу. Такого мужчину не узнать невозможно – высокий, широкоплечий, крепко сбитый, подтянутый, походка пружинистая, немного небрежная. Правда, одет генерал ВДВ был вполне цивильно: хорошая добротная куртка, шапка с маленьким козырьком, дорогие ботинки, фирменные джинсы, кожаные перчатки на меху. И внучка – под стать генералу. Генерал крепко держал внучку за руку и что-то, улыбаясь, ей рассказывал. Девочка радостно смеялась, из-под капюшона выбивались золотистые локоны-кудряшки.

– Смотри, какая красивая девочка! – сказала Эмма, привлекая внимание своей дочери.

– Где?

– Вон та, с дядей идет, видишь?

– Вижу, давно уже вижу, – пожала плечами Леночка. – И что в ней красивого?

– Мне она нравится.

– А я тебе, мама, что, не нравлюсь? – обиделась шестилетняя Лена.

– Ты мне больше всех нравишься! Пойдем, – Эмма тронула ее за плечо, нагнулась и, прижимая дочку к себе, поцеловала.

Снег был не сильный, какой-то ленивый, медленный. Крупные снежинки кружились, падали, но не таяли.

Генерал Климов остановился, повернулся спиной к ветру и закурил.

– Извините, – услышал он приятный женский голос за спиной.

– Да, – генерал повернулся и встретился взглядом с молодой, очень красивой и очень ухоженной женщиной. – Слушаю вас.

– Извините, вот так всегда, то ключи забуду, то проездные документы, а сейчас зажигалку дома забыла, рассеянная.

Климов улыбнулся, галантно и вполне доброжелательно.

– Так вам нужна только зажигалка? Или сигареты тоже забыли?

– В общем-то, да.

– Возьмите, – генерал подал зажигалку.

– А вы бы не могли.., я на ветру совершенно не умею прикуривать.

В подтверждение своих слов Эмма несколько раз щелкнула зажигалкой.

– Пожалуйста, пожалуйста, – генерал стал рядом с Эммой, закрывая ее от ветра своей широкой спиной. А девочки смотрели друг на друга немного застенчиво.

– Ты кто? – спросила маленькая Леночка.

– Я Ольга.

– Оля?

– Да, Оля.

– А это у тебя настоящие волосы?

– Конечно, настоящие, можешь даже их потрогать.

Лена сняла варежку и аккуратно прикоснулась к золотистым локонам.

– Точно, настоящие. А у меня волосы черные, как у мамы. Я брюнетка, а ты кто?

– А я блондинка, так мой дедушка говорит.

– Это твой дедушка?

– Да.

А дедушка в это время, сложив сильные ладони в ракушку, помогал Эмме Савиной прикурить сигарету. Наконец Эмме это удалось, она затянулась, закашлялась.

" – Разволновалась, – проговорила она, – так-то я не люблю на улице курить.

Генерал Климов был не