/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Спасатель

Спасатель. Серые волки

Андрей Воронин

В Москву возвращается беглый олигарх, экс-министр, успешный финансист Валерий Французов. Узнав об этом, свободный журналист, известный блогер Андрей Липский (свои статьи он подписывал псевдонимом Спасатель) спешит взять у него интервью. Смертельно больной Французов прилетел в Россию, чтобы успеть уладить неотложные дела, прежде всего «отдать долги», то есть разобраться со своими бывшими друзьями-мушкетерами, много лет назад совершившими чудовищное преступление. Преступники до сих пор не наказаны; более того, они занимают высокие государственные должности. И Французов считает своим долгом уничтожить их (есть у него для этого и личный мотив.

Умирающий экс-министр успел сделать только одно: он посвящает в свою тайну проникшего к нему в больничную палату Спасателя (правда, называет не имена, а аллегорические прозвища преступников) и просит Андрея исполнить его последнюю волю – «отдать долги». Журналист соглашается, хотя отлично понимает, что с этой минуты подвергает и себя, и своих близких смертельной опасности…


Андрей Воронин.

Спасатель. Серые волки 

Часть I. Живой труп

Глава I. Возвращение в логово

1

Склон полого спускался к тихому лесному озеру с чистыми песчаными берегами. Вокруг торжественно и чуточку мрачновато молчала в полном безветрии заповедная дубрава. Могучие кряжистые дубы стояли редко, напоминая колонны величественного храма, воздвигнутого исчезнувшей расой великанов-язычников. Под сводами этого храма царил вечный зеленоватый сумрак: раскидистые кроны полностью заслоняли небо, не пропуская солнечный свет и не давая разрастись подлеску. Земля под ногами была покрыта сплошным слоем скользких желудей и сухой прошлогодней листвы, цветом напоминавшей ржавчину. Видимо, мрачное очарование этого места произвело глубокое впечатление на архитектора, в результате чего охотничий домик генерал-полковника Макарова напоминал странную помесь готической часовни и бревенчатой избы лесного колдуна-чернокнижника. Впрочем, вполне возможно, большой вины архитектора тут не было: как известно, кто платит, тот и заказывает музыку, а среди армейских генералов не так уж много знатоков архитектурных стилей.

Описываемое сооружение было обнесено могучим бревенчатым частоколом, поверх которого, устрашающе выставив выбеленные ветром и дождями клыки, красовалось множество кабаньих черепов. Черепа не являлись простой декорацией: здесь, под сенью многовековой дубравы, кабаны водились в великом множестве, и генерал Макаров, равно как и его гости, не жалел боеприпасов, по мере сил сокращая их поголовье. Его загородное поместье занимало почти полсотни гектаров в самом сердце заповедной зоны. Как ему это удалось, история умалчивает И правильно делает, поскольку жизнеописание его превосходительства, как это частенько бывает с сильными мира сего в наше странное время, могло послужить основой скорее для многотомного уголовного дела, чем для захватывающего приключенческого романа.

Стилизованная под седую старину вывеска над воротами усадьбы представляла собой широкую толстую доску мореного дуба, к которой коваными четырехгранными гвоздями были приколочены массивные бронзовые буквы. Покрытые изумрудной патиной, буквы эти складывались в название: «Волчье Логово». Кое-кто из гостей указывал Макарову на то неприятное обстоятельство, что точно так же называлась расположенная под Винницей ставка Гитлера. В зависимости от личности того, кто это говорил, и своего собственного настроения Василий Андреевич либо отшучивался, либо отмалчивался, либо приводил аргументы типа: «Геринг был толстый, коллекционировал произведения искусства и любил поохотиться, Гиммлер носил очки – и что с того? Да ты и сам приехал сюда на «мерседесе», как какой-нибудь, не к ночи будь помянут, группенфюрер… Дело не в названии, а в сути, а кому не нравится – вон Бог, а вон порог».

Впрочем, эта тема уже давно никем не поднималась. Вывеска с многозначительным названием примелькалась немногочисленным гостям усадьбы, стала привычной; некоторые считали ее проявлением истинно солдафонского упрямства, иные находили, что она свидетельствует о наличии глубоко запрятанной в недрах крепкого генеральского организма романтической жилки. Последнее, пожалуй, отчасти соответствовало действительности, но лишь предельно узкому кругу избранных было доподлинно известно, что на самом деле означает это название.

В данный момент упомянутый круг особо доверенных лиц в полном составе восседал за массивным дубовым столом под соседствующим с баней навесом. Отсюда открывался отличный вид на озерную гладь и синеющий на противоположном берегу сосновый бор. На спокойной воде в сотне метров от берега едва заметно покачивалась небольшая стайка непотопляемых, как пенопластовые поплавки, чаек; две или три кружили в вышине, высматривая оттуда добычу. Из-за угла бани тянуло дымком и вкусным запахом жарящегося на углях мяса – разумеется, кабаньего, всего пару часов назад доставленного егерем. Лето уже наступило, в полдень столбик термометра так и норовил подобраться к тридцатиградусной отметке, но здесь, в тени раскидистых дубов, под крытым замшелой дранкой навесом, было комфортно, как в салоне дорогого лимузина, – не жарко и не холодно, а в самый раз, чтобы расслабиться и получить максимум удовольствия от праздного времяпрепровождения.

Впрочем, для участников посиделок с видом на озеро праздность давным-давно стала понятием относительным. Вскарабкаться на верхушку социальной пирамиды легче, чем на ней удержаться. Этот процесс напоминает бег наверх по движущемуся вниз эскалатору, и, чтобы не потерять с таким трудом завоеванные позиции, резво перебирать ногами приходится даже во сне.

Их было трое – зрелых, крепких, едва перешагнувших полувековой рубеж мужчин в самом расцвете сил. После бани одеты они были в одни только простыни, намотанные на манер римских тог. Сходство с римскими сенаторами не ограничивалось одними простынями; оно легко прослеживалось во властной надменности холеных лиц, позволяющей распознать высокопоставленного чиновника, даже когда при нем нет ни машины с мигалкой, ни портфеля с документами государственной важности, ни каких-либо иных полагающихся по чину регалий. Впрочем, у одного из них регалии все-таки были при себе, ибо относились к той разновидности украшений, которые не оставишь на вешалке в предбаннике.

– Свел бы ты их все-таки, Илья Григорьевич, – сказал этому человеку хозяин, с неодобрительным интересом разглядывая густо покрывающие дрябловатую кожу старого знакомого татуировки. – Страх глядеть, ей-богу! А еще депутат. Сто лет тебя знаю, а все равно, как увижу эти художества, каждый раз вздрагиваю.

– Валерьянку пей, раз такой нервный, – проворчал Илья Григорьевич.

У него было костистое лицо с резкими чертами, лишь отчасти смягченными, сглаженными сытостью и достатком последних десяти – пятнадцати лет. Фамилия его была Беглов; уже третий срок подряд он, не щадя себя, трудился на благо простых россиян в качестве депутата Государственной думы. Упомянутые генералом Макаровым сомнительные художества прямо указывали на то, что депутатские сроки – не единственные, которые Илье Григорьевичу довелось отбывать.

– А генерал-то наш прав, – посасывая из большой стеклянной кружки колючий хлебный квас, поддержал хозяина третий участник посиделок. Он был невысокого роста, располневший, с обширной лысиной, которую старательно и безуспешно маскировал длинной прядью, зачесываемой справа налево. Сейчас эта прядь, намокшая в процессе омовения, косым треугольником пересекала его незагорелый лоб, почти касаясь левой брови. Лицо его напоминало ком непропеченного теста, маленькие бесцветные глазки близоруко щурились, а вялый рот, тоже маленький, будто пересаженный с чужого лица, брезгливо кривился. – С такими украшениями никакого компромата не надо. Один раз показать тебя избирателям в натуральном виде – и конец карьере.

– Что вы привязались? – огрызнулся Беглов. – Свести, свести… Легко сказать – свести! Я, между прочим, свои мозги тоже не на помойке нашел. Думаете, не сообразил изучить вопрос? Свести легко то, что набили в салоне, профессиональной машинкой, специальными красками. А в том салоне, где я обслуживался, пользовались рояльной струной и жженкой. Что такое жженка, знаешь? Жженая резина пополам с мочой. Это, братец ты мой, хрен каким лазером выведешь. Что мне теперь – целиком с себя шкуру срезать? Да и потом, где гарантия, что, пока я под наркозом буду валяться, какой-нибудь ушлый докторишка мою спину на мобильный не сфотографирует? Выложит в Интернет, и будет ровно то, чем ты, – обратился он персонально к близорукому, – меня стращаешь: появление перед электоратом в натуральном виде. Не заголяться в общественных местах – оно, знаешь, и дешевле, и проще.

– Да ладно, распетушился, – сказал близорукий. – Остынь, слуга народа!

«Слуга народа» стиснул челюсти так, что хрустнули зубные протезы. Со времени его последней отсидки прошло уже полтора десятка лет, но есть привычки, расстаться с которыми так же сложно, как с тюремными татуировками. На некоторые слова и выражения он до сих пор реагировал весьма болезненно и, с точки зрения простого, законопослушного гражданина Российской Федерации, незнакомого с тонкостями лагерного этикета, неадекватно. В данном конкретном случае ситуация усугублялась тем, что собеседник, допустивший в отношении Ильи Григорьевича оскорбительное сравнение с петухом, по долгу службы знал упомянутые тонкости назубок и, следовательно, дразнил Беглова намеренно, проверяя его нервную систему на прочность. «Хрен тебе, гнида прокурорская!» – подумал Илья Григорьевич и молча хлопнул стопку ледяной водки, закусив шашлычком из кабанины. Для его искусственных зубов мясо было жестковато, но здесь собралась не та компания, чтобы качать права по мелочам. Да и потом, кабан – он и есть кабан. При его образе жизни мясо просто не может быть нежным; оно, как и медвежатина, – пища настоящих мужчин, к числу которых Илья Григорьевич с детства привык автоматически причислять себя.

Генерал Макаров последовал его примеру, налив стопку до краев и осушив ее одним махом. Пощелкав пальцами над блюдом с шашлыками, выбрал кусочек посочнее, присовокупил веточку петрушки, сунул за щеку и аппетитно захрустел.

– К шашлыкам полагается кинза, – стыдливо поправляя на пухлой груди съехавшую простыню, сообщил близорукий.

– Так то к бараньим, – с набитым ртом невнятно возразил генерал. – Эх, ты, знаток! И потом, терпеть не могу эту вонючую гадость. Ты знаешь, что второе название кинзы – клоповник? А за бугром ее называют кориандром, от латинского «корис», что в переводе означает «клоп». А почему? А потому, что клопами смердит… Эх ты тютя! Генеральный прокурор должен быть культурным человеком, а тебе простые вещи невдомек.

– Точно, – с удовольствием поддакнул депутат Беглов, наливая себе еще стопочку.

– Я не генеральный, – поправил собутыльников близорукий, – а всего-навсего заместитель. И даже не первый.

– Потому и не первый, что темный, – объяснил генерал. – Какие твои годы! Учись, расширяй кругозор – глядишь, и до генерального дорастешь. Генеральный прокурор России Владимир Николаевич Винников – звучит?

Винников криво, нерадостно улыбнулся непропорционально маленьким ртом и приложился к кружке с квасом, проигнорировав придвинутую Бегловым стопку водки.

– Что-то ты, Николаевич, нынче кислый, – вскользь заметил генерал Макаров. – Не пьешь, не ешь, рожу кривишь… Что, Володенька, невесел, буйну голову повесил?

– Зато вы, как я погляжу, всем довольны, – сказал заместитель генерального прокурора. – Знаете, как называется это наше застолье? Пир во время чумы!

– Ну что за человек? – обратился хозяин к Беглову. – Вечно у него все не слава богу!

– Дать бы ему в табло, – поддержал его депутат, – да нельзя – засудит, крючкотвор. А между прочим, сам все это затеял. Надо, говорит, собраться, сто лет не виделись…

– Да, – сказал генерал, – так и было. Оторвал от дел, организовал, понимаешь, выходной посреди недели, и сам же норовит всю обедню испортить. Не человек – ходячий феномен! Сидит, почитай, в чем мать родила, а все равно с камнем за пазухой. И как это у него получается?

– Работа такая, – тоном, в котором явственно слышались отголоски природной неприязни бывалого сидельца к стороне государственного обвинения, пояснил Беглов, – без подлянки никуда.

– Ну-ну, – кислым тоном произнес Винников, – веселитесь. Посмотрим, что вы запоете, когда узнаете то, что знаю я.

– И что же это? – воздержавшись от предположений, довольно благодушно поинтересовался Макаров.

– Француз возвращается, – без дальнейших проволочек сообщил Владимир Николаевич и откинулся на спинку дубовой скамьи, мрачно наслаждаясь наступившей после этого сообщения немой сценой.

2

Любопытное солнце, выставив рыжую голову из-за соседнего высотного здания, заглянуло в квартиру, расчертив пол и стены длинными косыми тенями. Лиза пошевелилась, и, повернув голову, Андрей увидел, что она смотрит на настенные электрические часы. Он сейчас же услышал их размеренное тиканье; привычное настолько, что уже не воспринималось сознанием, сейчас оно звучало назойливо, раздражающе, как записанный на пленку голос в телефонной трубке, напоминающий о необходимости своевременно оплатить накопившиеся счета.

Предчувствие его не обмануло, и раньше, чем Андрей успел сообразить, откуда растут ноги у данной ассоциации, Лиза одним движением села на кровати. Еще одно движение – и плавный изгиб ее обнаженной спины скрылся под складками шелковой ткани.

– Что такое? – не скрывая разочарования, спросил Андрей. Он знал, что такое, потому что, как и Лиза, прекрасно видел часы на стене и даже умел узнавать по ним время.

– Не валяй дурака, – сказала Лиза и поднялась, запахивая халат. – Уже половина четвертого, Женька вот-вот вернется.

Андрей тяжело, длинно вздохнул.

– Сто пятьдесят квадратных метров, – капризно произнес он, – два этажа, шесть комнат, гуляй – не хочу! Парню семнадцатый год, и неужели ты всерьез думаешь, что он не догадывается, чем мы тут занимаемся в его отсутствие?

– Может, и не догадался бы, если бы ты пореже на это намекал, – расчесывая перед зеркалом волосы, заметила Лиза.

– Да, я такой, – самодовольным тоном отпетого негодяя сообщил Андрей. – Целиком состою из грязных намеков и инсинуаций, преследующих определенные цели – тоже, разумеется, грязные. И коль скоро эти цели уже, можно сказать, достигнуты, коль скоро все всё понимают и обо всем догадываются, может, мы, наконец, перестанем прятаться?

– Тебе просто лень вставать, – сказала Лиза.

– Не надо валить с больной головы на здоровую, – потягиваясь, возразил Андрей. – Это не я, это твой сын лентяй и лоботряс. Посмотри, какая погода! Лето на дворе, солнышко светит – живи и радуйся! Гоняй в футбол, ухаживай за девушками, загорай, купайся… Так нет же, ему необходимо круглые сутки торчать дома за компьютером, мешая родной матери налаживать личную жизнь!

– Ты прекрасно знаешь, что он всерьез увлечен программированием, – напомнила Лиза.

– Как бы не так! Матерям свойственно заблуждаться по поводу своих любимых чад. Если он там что-нибудь и изучает, то уж никак не программирование. Фотографии голых тетенек в Интернете – вот истинный предмет его изучения!

– Липский, – с угрозой произнесла Лиза, – вытряхивайся из постели! Иначе я вытряхну тебя сама и выставлю за дверь без штанов.

– Чтобы меня изучали посторонние тетеньки? – озадаченно уточнил Андрей. – Над этим стоит подумать. Среди тетенек порой встречаются довольно симпатичные экземпляры. Причем не только на фотографиях в Сети, но и, как выражается столь обожаемый тобой двоечник, в реале.

– Липский!..

– Ну еще пять минуточек! – взмолился Андрей.

– Не канючь. Я иду ставить кофе. И если через пять минут не будешь одет, вылью его тебе на голову.

– На голову нельзя, я ею работаю, – объявил он.

– Не надо себе льстить, – надменно посоветовала Лиза и удалилась, шлепая тапочками без задников.

Спорить стало не с кем. Спать тоже не хотелось, и лежачая забастовка свободного журналиста Липского автоматически потеряла смысл: чего, в самом деле, он не видел средь бела дня в пустой кровати? Андрей сел, опустив на пол босые ноги, и потянулся за трусами, испытывая при этом странное чувство неудовлетворенности, которое казалось беспричинным. Все было хорошо и даже чудесно и в то же время как-то не так – не так, как хотелось бы, не так, как должно было быть. С Лизой все складывалось прекрасно, но не так, и Женька в последнее время поглядывал на него как-то косо, будто ожидал подвоха, и планы открыть собственный журнал так и остались планами – не в силу финансовых или административных препятствий, а из-за внезапно навалившейся на Андрея апатии.

«И тут ты стал, не сделав шаг; открытый путь страшнее был, чем лютый враг…» Мечты должны оставаться мечтами, сказал какой-то умный человек; очутившись в шаге от цели, журналист и блогер Андрей Липский неожиданно с полной ясностью осознал, что его мечта о по-настоящему свободной, независимой журналистике неосуществима. Это была чистой воды утопия. Не то чтобы он не знал этого раньше; знал, конечно же, знал, но закрывал на это глаза, подбадривая и утешая себя рассуждениями типа: «Вы сначала дайте мне журнал, а смогу я сделать его независимым или нет – это, господа, время покажет». Рассуждать подобным образом, не имея денег, было легко и приятно – точно так же, как легко и приятно было Архимеду хвастаться, что перевернет Землю, заведомо зная, что необходимый для этого рычаг ему никто не даст.

Теперь деньги, этот незыблемый фундамент любой независимости, у Андрея были, оставалось только возвести стены и соорудить крышу. Вот то-то и оно – крышу… Может, где-то все иначе, но в России даже самый прочный фундамент и самые крепкие стены ни черта не стоят без хорошей крыши. А там, где появляется крыша, говорить о независимости уже не приходится.

Стоя перед огромным, во всю стену, окном и застегивая пуговки на манжетах, он рассеянно любовался открывающейся с двадцатого этажа панорамой Москвы. Женька Соколкин исполнил свою мечту, купив для матери эту шикарную квартиру в элитном небоскребе. Ему оставалось только позавидовать: его мечта была осуществима. А независимость – просто миф; человек, будь он хоть трижды свободный и талантливый, всегда от чего-то зависит – как минимум, от законов природы.

– Ответь, пожалуйста, на один вопрос, – обратился он к Лизе поверх чашки кофе. Это было три минуты спустя в просторной комнате, по распространившейся в последние десятилетия моде объединившей в себе столовую и кухню. – Скажи, если я в установленном российским законодательством порядке сведу тебя в ЗАГС, смогу я тогда проводить с тобой столько времени, сколько захочу?

– Не сможешь, – ответила она. – Потому что тогда ты будешь обязан проводить со мной не столько времени, сколько хочется тебе, а столько, сколько у тебя его есть. А это что, предложение?

– Предположим, да.

– То есть все-таки не предложение, а предположение, – сказала Лиза, улыбаясь, что не помешало Андрею мысленно обозвать себя кретином, – которое, как я понимаю, нуждается в проверке.

Лиза посмотрела на часы, в очередной раз напомнив, что жизнь развивается как-то не так – не в соответствии с разработанным планом или хотя бы пожеланиями трудящихся, а сама по себе, как ей заблагорассудится.

В машине по дороге домой он включил радио, поискал на музыкальных волнах что-нибудь этакое, под настроение, не нашел ничего подходящего и остановил свой выбор на выпуске новостей. Будучи опытным журналистом, матерым блогером и неглупым человеком, он давно не воспринимал такие выпуски как источник информации – для него они были сродни юмористическому развлекательному шоу с элементами викторины. Последние заключались в попытках угадать, кем оплачена и под чью диктовку написана та или иная новость. Иногда это удавалось, иногда нет; успехи Андрея не радовали, а неудачи не огорчали, поскольку все его выводы были писаны вилами по воде и сплошь и рядом не поддавались проверке.

– …Не лишним напомнить, что генеральной прокуратурой России в отношении Валерия Французова было возбуждено уголовное дело. Против него выдвинуто обвинение в сокрытии доходов и уклонении от уплаты налогов в особо крупных размерах. До недавнего времени местонахождение подозреваемого оставалось неизвестным, однако на протяжении последних суток некоторые западные интернет-ресурсы усиленно муссируют слух о якобы запланированном Французовым возвращении на родину, – тараторил диктор.

– Совсем обалдели, – пробормотал Андрей, имея в виду зарубежных коллег. – Он что, по-вашему, окончательно выжил из ума?

– …По мнению экспертов, представляется сомнительным, – поспешил реабилитироваться диктор. – Генеральная прокуратура пока воздерживается от комментариев по поводу возможного возвращения Валерия Французова в Россию, однако сам факт того, что Французов на протяжении довольно продолжительного периода времени находится в федеральном розыске, заставляет усомниться в серьезности озвученных некоторыми частными новостными агентствами намерений. Впрочем, существует и иное мнение; отдельные источники склонны считать, что дыма без огня не бывает…

– Да бывает, бывает, – выключив радио, сказал диктору Андрей. – Тебе ли этого не знать?

Миновав забитую транспортом развязку, движение на которой балансировало на грани пробки, он под влиянием внезапного порыва переменил решение и погнал машину не к ресторану, где планировал пообедать, а домой. Разнузданная чушь, которую несли в новостях, как обычно, вызвала чувство глухого протеста, которое, в свою очередь, всегда порождало у него желание поскорее сесть за работу. Как и многие его коллеги, Андрей Липский посвятил какое-то время безуспешным попыткам отыскать затерявшийся где-то за воротами пассажирского терминала одного из столичных аэропортов след беглого мультимиллионера Французова. Полная туманных намеков и ничем не подтверждаемых предположений болтовня по радио пробудила уснувшее любопытство. В ней содержалось по крайней мере одно рациональное зерно, а именно ссылка на зарубежные интернет-ресурсы и частные новостные агентства. На многое Андрей не рассчитывал, но те, кто поспешил на весь свет раструбить о будто бы вынашиваемых Французовым планах возвращения, должны были знать – или, как минимум, думать, что знают, – где он находится.

Нехитрый план предстоящих действий сложился сам собой; старая английская поговорка о кошке, погубленной собственным любопытством, Андрею на этот раз не вспомнилась, и, направляясь от припаркованной во дворе машины к своему подъезду, он уже почти бежал.

3

За толстым стеклом иллюминатора виднелось неправдоподобно яркое и чистое, какое редко увидишь с земли, голубое небо. Под крылом, слепя глаза первозданной белизной, лежала сплошная пелена облаков, сверху похожая на чуть всхолмленную снежную равнину. Рев турбин проникал в салон трансконтинентального аэробуса в виде едва слышного ровного гула, создающего мирный, убаюкивающий звуковой фон. В салоне бизнес-класса демонстрировался недавно вышедший в прокат голливудский фильм. Стюардесса в очередной раз разнесла напитки, обратив внимание на то, что пассажир в среднем ряду по-прежнему спит. Он уснул, как только самолет оторвался от взлетной полосы аэропорта Буэнос-Айреса и пассажирам разрешили расстегнуть привязные ремни, и до сих пор, насколько могла судить стюардесса, ни разу не открыл глаз и даже не переменил позу.

Пассажир относился к тому типу мужчин, что нравились миловидной стюардессе: не молодой и не старый, на глаз лет пятидесяти или около того, сухопарый, спортивного телосложения, хорошо одетый и ухоженный, но при этом не холеный. Грань между ухоженностью и холеностью тонка и трудноуловима, но она существует, и стюардесса давно научилась ее распознавать. Человек, сидевший в крайнем справа кресле среднего ряда, следил за своим внешним видом, поддерживая тело в чистоте, порядке и спортивной форме, но явно не стремился выглядеть как картинка из модного журнала. Он напоминал дорогой автомобиль, который любят, ценят, регулярно чинят и моют, но при этом так же регулярно используют по прямому назначению, гоняя на большие расстояния и на предельных скоростях, для которых он и предназначен. Он был смуглый, а может быть, просто загорелый, с правильными, твердыми чертами лица, которое обрамляли длинные, прямые, густотой напоминающие парик иссиня-черные волосы с низкой прямой челкой. На взгляд молоденькой стюардессы, его немного портили длинные, с закрученными кверху а-ля Сальвадор Дали кончиками усы и тронутая сединой острая эспаньолка, но они же придавали пассажиру ярко выраженную индивидуальность, выделяя его из толпы и намекая на независимость взглядов и прохладное, чуть свысока, отношение к тому, что принято называть общественным мнением. Одет он был в песочного цвета летний костюм; в вырезе рубашки виднелся шелковый шейный платок, на переносице, съехав к кончику носа и чуть сбившись на сторону, сидели большие солнцезащитные очки без оправы. Колец, перстней и каких-либо иных украшений он не носил, но его левое запястье отягощал золотой «ролекс», да и костюмчик, насколько могла судить стюардесса, стоил, как слегка подержанный «мерседес».

(Помимо мужчин, стюардесса живо интересовалась автомобилями – видимо, потому, что до сих пор не имела своего, – и неплохо в них разбиралась, с первого взгляда безошибочно отличая «сааб» от «сабербана» и «исудзу» от «дайхатсу», потому-то и сравнения, приходившие в ее аккуратную головку, как правило, были связаны именно с автомобилями.)

Съехавшие очки, если изловчиться и посмотреть поверх них, позволяли видеть, что глаза пассажира закрыты. На какое-то мгновение стюардессе почудилось, что столь продолжительная неподвижность приглянувшегося ей респектабельного господина с артистической наружностью вызвана причинами более серьезными, глубокими и неприятными, чем обыкновенный сон; говоря без экивоков, она вдруг преисполнилась уверенности, что пассажир либо уже умер, либо весьма к этому близок. Она совсем уже было собралась потрепать спящего по плечу, рискуя вызвать его недовольство, но тут заметила, что его грудь медленно, размеренно вздымается под пушистым бежевым пледом. Пассажир был в полном порядке, он просто спал, и стюардесса двинулась дальше по проходу, недоумевая, что это на нее нашло – мало, что ли, она на своем веку навидалась уснувших пассажиров?

Пассажир действительно спал. Ему снилась затерявшаяся среди заснеженных полей и перелесков, по самые окна утонувшая в глубоких сугробах деревушка в полтора десятка дворов, дремлющая под низко надвинутыми снеговыми шапками. Черные от старости бревенчатые стены, покосившиеся щербатые заборы, корявые разлапистые яблони в садах, воздевшие к низкому небу скрюченные пальцы голых ветвей, утоптанная, скользкая от пролитой и замерзшей воды тропинка, ведущая к колодцу, – памятные с детства места, медленно старившиеся и приходившие в упадок и запустение, пока он, стиснув зубы, карабкался вверх по лестнице, ведущей вниз. Во сне над деревушкой сгущались короткие, синие зимние сумерки; в домах загорались редкие желтовато-оранжевые огоньки, кое-где из полуразвалившихся печных труб столбами поднимались к темнеющему небу белые дымы. К ночи мороз усилился, снег на разные голоса скрипел и визжал под ногами. Как это всегда бывает во сне, человек не ощущал своего тела, не чуял под собой ног, но отчетливо слышал пронзительное поскрипывание ледяных кристаллов, сопровождавшее каждый его шаг.

Он шел единственной здешней улицей, на которой знакомые до боли приметы пребывали в причудливом соседстве с фантастическими, нереальными деталями, затесавшимися сюда из других снов и воспоминаний о местах, в которых ему довелось побывать, а может быть, и из каких-то других, прошлых его воплощений. Глубокие, бугристые, уже припорошенные свежим снегом колеи, проложенные прошедшим здесь несколько дней назад трактором, плавно изгибаясь, вели его к деревенской околице, ко второму с краю дому, который издалека манил его единственным тускло освещенным окошком. Отсветы слабой электрической лампочки ложились на высокий горбатый сугроб под окном, похоронивший под собой завалинку, высокое крыльцо с точеными балясинами совсем покосилось, резные зубчики и завитушки оконных наличников местами обломились, трещины в стеклах были заклеены пожелтевшими бумажными полосками. Дом был точь-в-точь такой, каким запомнился во время последнего посещения; он сулил тепло и уют, но гнетущее чувство тревоги, незаметно возникнув, усиливалось с каждым шагом.

И он не удивился, когда в каком-нибудь десятке метров от дома, взявшись словно бы ниоткуда, дорогу ему заступили три темные человеческие фигуры. Большие воротники овчинных тулупов были подняты, из-за чего фигуры казались хищно сгорбленными, под низко надвинутыми шапками призрачно белели смутные, лишенные деталей, будто смазанные пятна лиц. В темноте разгорались и гасли красноватые огоньки, и почему-то казалось, что это не тлеющие кончики сигарет, а отливающие хищным кровавым блеском глаза.

И стоило только ему об этом подумать, как в полном соответствии с путаными законами сна произошло мгновенное жуткое преображение. Темнота никуда не делась, но лица стоящих напротив вдруг стали видны во всех деталях, и оказалось, что это не лица, а жуткие косматые морды волков-оборотней с горящими голодным багровым огнем глазами. Слюнявые пасти скалились, выставляя напоказ огромные желтые клыки, дыхание вырывалось из глоток клубами густого зловонного пара.

– Уэлкам хоум, май дарлинг, – сиплым нечеловеческим голосом пролаял один из них.

– Заждались, – по-русски поддакнул второй и грязно, витиевато выругался матом.

А третий, ничего не говоря, вдруг опустился на четвереньки и прыгнул снизу вверх, на лету выворачивая шею так, чтобы огромные клыкастые челюсти сомкнулись на глотке жертвы. Могучий выброс адреналина буквально вышиб его из сна, как охранник пользующегося сомнительной репутацией ночного бара вышибает за дверь буйного гуляку. Он открыл глаза и заморгал, силясь понять, чего хочет склонившаяся над ним стюардесса.

Та повторила вопрос. Язык, поначалу показавшийся абсолютно незнакомым, на поверку оказался самым обыкновенным и притом довольно чистым английским – стюардесса интересовалась, все ли с ним в порядке. Он заверил, что все просто превосходно, и спросил:

– Где мы?

– Через час посадка, – ответила стюардесса, предоставив ему самостоятельно определить местоположение лайнера на основании данных о направлении и скорости полета. – Желаете что-нибудь выпить?

Он в рот не брал спиртного уже четвертый год подряд, но сейчас ему даже в голову не пришло отказаться.

– Русской водки, если вас не затруднит, – ответил он. – И принесите сразу две порции, чтобы лишний раз не бегать.

Судя по направлению развития событий, настало самое время в очередной раз поменять привычки, и он пожалел, что не сообразил перед вылетом купить сигарет.

4

– Как так – возвращается? – явно не поверив своим ушам, переспросил генерал Макаров.

– Он что, белены объелся? – подхватил депутат Государственной думы Беглов. – Ему в Россию ход заказан, и он это прекрасно знает.

Генерал схватил стопку, от которой минуту назад отказался Винников, и одним резким движением выплеснул ее содержимое в себя.

– Если хотите знать мое мнение, – сказал он, шумно подышав носом, – ему здесь делать нечего.

– Вот-вот, – поддакнул Беглов. – Не было печали – черти накачали!

Прокурор Винников сидел, откинувшись на спинку скамьи, и с каким-то нездоровым, болезненным интересом наблюдал за их откровенно рефлекторными, не имеющими ничего общего с логикой и здравым смыслом телодвижениями. Их поведение сейчас напоминало поведение человека, только что со всей дури гвозданувшего себя молотком по пальцу, – беспорядочная беготня, оглушительный матерный рев и сокрушительные удары, наносимые по чему попало тремя уцелевшими конечностями (наносимые, как правило, до тех пор, пока количество этих самых конечностей не сократится до двух, а то и до одной). Владимир Николаевич уже прошел эту стадию несколько часов назад, успел оправиться, прийти в себя и мало-мальски собраться с мыслями и теперь, наблюдая за конвульсивными корчами собеседников, испытывал что-то вроде мрачного удовлетворения – как, впрочем, и всегда, когда кому-то поблизости было хуже, чем ему.

Налетевший со стороны озера легкий ветерок игриво задрал обернутую вокруг прокурорского торса простыню, обнажив бедро. Нога у Владимира Николаевича была короткая, белая, пухлая, с маленькой ступней и заметной жировой подушечкой с внутренней стороны колена; почти лишенная волосяного покрова, она напоминала ногу некрасивой, рано располневшей женщины. Это сравнение не раз приходило на ум не только окружающим, но и самому Владимиру Николаевичу, и, заметив мелкий беспорядок в своем туалете, он поспешил его устранить, торопливо, по-женски одернув простыню. Несмотря на владевшее депутатом Бегловым крайне неприятное волнение, это вороватое движение не укрылось от его взгляда, и он брезгливо, пренебрежительно дернул щекой, далеко не впервые подумав, что в тюрьме, если что, господину прокурору придется ох как несладко. А впрочем, может выйти и наоборот: вдруг да понравится? Кто его, крючкотвора, знает на самом-то деле? Вон он какой, дородный да мягкий, как баба, – сразу видно, что женских гормонов в его организме куда больше положенной нормы. Одно слово – ошибка природы, как и любой из этих гамадрилов…

Ощущение своего мужского превосходства над старым товарищем по юношеским проказам вернуло Илье Григорьевичу утраченное было душевное равновесие, направив его мысли в конструктивное русло.

– Это точно? – спросил он.

– Не веришь – проверь, – обиженно надул пухлый детский ротик Винников.

– Да верю я, верю, – отмахнулся Беглов. – Просто в голове не укладывается. Как же он решился?

– По имеющимся оперативным данным, у него умерла тетка, – мгновенно преисполнившись важности, бархатистым, хорошо поставленным голосом преуспевающего чиновника изрек Винников. – Одинокая старуха, жила в какой-то Богом забытой, вымирающей деревушке – четыре калеки на пятнадцать дворов, вот и весь населенный пункт. В общем, хоронить некому, удивительно еще, что кто-то ухитрился ему сообщить, – видно, был у них предусмотрен какой-то резервный канал связи… Подпольщики, мать их, партизаны, лесные братья! До сих пор небось нет-нет да и пустят какой-нибудь поезд под откос…

– А, – успокаиваясь прямо на глазах, вмешался в разговор генерал Макаров, – так это же совсем другое дело! Приедет, похоронит тетку, как по христианскому обычаю полагается, и отвалит обратно в свою Бразилию или где он там окопался…

– В Аргентину, – жуя веточку петрушки, рассеянно поправил Беглов.

– Прямо как нацистский преступник, – хмыкнул генерал. – Но ты посмотри, какая сентиментальная сволочь! Через полмира лететь не поленился, денег не пожалел, на риск пошел… Да и черт с ним! Ты-то чего всполошился? – обратился он к Винникову. – Сам колени обмочил, нас, грешных, на уши поставил… Ты что, думаешь, он после похорон права качать кинется, справедливость восстанавливать?

– Это вряд ли, – сказал прокурор. – Не дурак же он, в самом-то деле… Но есть одна маленькая закавыка. Все верно, едет он инкогнито, по подложным документам. То есть это он планировал приехать инкогнито, но, видимо, где-то произошла утечка, информация попала в Интернет, и теперь об этом, наверное, уже по всем каналам звонят. Как же, событие – Французов возвращается!

– И?.. – подавшись вперед, напряженно спросил сметливый, как все серьезные уголовники, Беглов.

– Вот тебе и «и». Его приезд – секрет Полишинеля…

– Кого в шинели?

– Ни для кого не секрет, – после короткой паузы, понадобившейся, чтобы справиться с раздражением и проглотить готовую сорваться с губ язвительную реплику, перевел Винников. – Во всех аэропортах, на всех вокзалах уже дежурят оперативники в штатском, его фотографии розданы каждому патрульному менту, он значится во всех ориентировках… Его примут сразу же, как только он сойдет по трапу, и повезут прямиком на Лубянку, потому что финансовыми преступлениями такого масштаба занимается ФСБ.

– А там колоть умеют, – с видом знатока закончил за него Беглов. – Расскажет все – даже то, о чем не спросят. А нам это, по ходу, не в жилу.

– Этого нельзя допустить, – спустившись наконец с высот своего неуязвимо сытого генерал-полковничьего благодушия, сквозь зубы произнес Василий Андреевич.

– Ха! – с горечью воскликнул Винников. – Не допустить… Как?!

– Ты прокуратура, тебе и карты в руки, – мгновенно нашел крайнего его превосходительство.

– Смотрите, какой умный! – вяло огрызнулся Винников. – Не получится, дружок. Обвинение против него шито белыми нитками, и шил его не папа римский, а ваш покорный слуга. Я тогда прошел по самому краешку, и теперь привлекать к своей персоне внимание руководства мне, извините, не резон – того и гляди, вместо него меня самого начнут колоть. В любом случае это невозможно. Ордер подписан самим генеральным, старик прямо на месте усидеть не может – подпрыгивает, ручонки потирает, ждет не дождется, когда можно будет доложить на самый верх о раскрытии крупного коррупционного дела… Его приказ я отменить не могу, возражений моих он слушать не станет, даже если бы меня вдруг повело ему их высказывать… А я их высказывать даже не подумаю. Слуга покорный! Говорю же – спалюсь мгновенно…

– Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет, – проворчал Макаров. – Ни в чем ты, Вовчик, меры не знаешь. Эка наворотил – сам генеральный заинтересовался!

– Ну, знаешь! – рассвирепел Винников. – Может, тебе напомнить, чья это была идея – выжить его из страны раз и навсегда, чтобы духу его здесь больше не было? Спустить на него всех собак, чтобы он ни на секундочку не задумался, прежде чем податься в бега, – чьи, скажи на милость, это слова, чье это было горячее пожелание? И вообще, чья бы корова мычала… Забыл, с чего все это началось? Топор забыл? А в чьей руке он был, тебе напомнить?

– Ты говори, да не заговаривайся, – грозно набычился Василий Андреевич. – Топор… Топор – вон он, около поленницы стоит. Махну разок по старой памяти и в озеро, рыб кормить. Чтоб лишнего не болтал, памятливый… Делать-то нам теперь что? – как-то разом остыв, упавшим голосом спросил он.

– А я почем знаю? – пожал жирными плечами Винников. – Я точно ничего не могу. С таким же успехом ты можешь попробовать действовать по линии своего генштаба – например, приказать сбить его борт на подлете.

– Знать бы, какой борт, – буркнул генерал, – можно было бы попробовать – ну там ошибочный запуск какой-нибудь или ракета, скажем, заблудилась… Да нет, – перебил он себя, – что за бред, в самом деле!

– То-то, что бред, – вздохнул Беглов. – Толку от вас, умников… Ладно, хватит уже мозгами скрипеть. Сам все сделаю, не привыкать. А вы, если что, на подхвате. Ну, как в молодости, помните?

– Помним, помним, – проворчал Макаров. – И рады бы забыть, да что-то не получается.

– Факт, – подтвердил Винников. – К чему приводят твои самостоятельные действия, мы помним во всех подробностях. Такое, знаешь ли, не забывается. Поэтому хотелось бы знать заранее, что именно ты задумал. Чтобы, так сказать, заблаговременно приготовиться к последствиям.

– Подумаешь, – фыркнул Беглов. – Кто старое помянет… Хотя, если уж вы решили устроить вечер воспоминаний, могу напомнить, что я в свое время предлагал решить проблему конкретно, раз и навсегда. Я ведь еще тогда вам говорил: валить его надо, валить! А вы мне что ответили? Струсили, обгадились, за карьерки свои испугались, чинуши… Дело-то было плевое, за штуку зелени пацаны бы его в два счета дерновым одеяльцем накрыли. А теперь что?.. Это как со здоровьем: запустил пустяковую болячку – копи бабки на серьезную операцию и моли Бога, чтоб поздно не было. Предупреждал ведь: вспомните еще мои слова, пожалеете! Вот они, ваши цивилизованные методы – жрите, не обляпайтесь!

Дотянувшись до бутылки, он налил себе водки так энергично, что на столе образовалась резко пахнущая лужица. Винников машинально накрыл ее салфеткой, которая мгновенно намокла, и сказал:

– Хватит разоряться, тут тебе не Дума. Валить его мы уже пробовали. Забыл?

Илья Григорьевич пожал плечами.

– Ну, было дело, вывернулся. Скользкий, гад! Ничего, на этот раз не вывернется.

– И что конкретно ты предлагаешь?

– Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов! – блеснул знанием классики советского кинематографа Беглов.

Он выпил залпом, бросил в рот кусок шашлыка и недовольно скривился: за разговором мясо успело остыть.

– Это понятно, – терпеливо сказал Винников. – Меня интересует техническая сторона дела. Такая операция требует тщательной подготовки, а времени у нас кот наплакал. Возможно, его вообще нет. А рубить сплеча, как ты любишь, в данном случае нельзя.

– Техническая сторона дела… – жуя, передразнил Беглов. – Меньше знаешь – крепче спишь, слыхал такую народную мудрость? Какая тут может быть техническая сторона? Грохнуть его в аэропорту нереально, для этого нужно знать точное место и время прибытия. Значит, придется ему поменять обувку прямо на Лубянке. Там ведь тоже люди работают. Самые обыкновенные люди, хотя по ним и не скажешь. А людям присущи маленькие слабости, которыми другие люди – те, что поумнее, – могут время от времени пользоваться.

– Вот это речь не мальчика, но мужа, – с некоторым удивлением похвалил Винников. – Взрослеешь, Илья Григорьевич!

– Да пошел ты, – отмахнулся от сомнительного комплимента депутат. Снова завладев бутылкой, он налил водки сначала генералу, потом себе. – Пить будешь, трезвенник? – спросил он у прокурора.

– Уговорил, наливай, – сказал Владимир Николаевич и зябко передернул плечами. – Что-то стало холодать…

– Не пора ли нам поддать? – с энтузиазмом подхватил генерал Макаров.

Он заметно повеселел, оживился, и, наблюдая это оживление, Винников подумал, что люди, в сущности, не меняются. Они стареют, приобретают одни знания и навыки, теряют другие, меняют адреса, жен, друзей, примеряют разные маски, но внутри каждого из них, как сердцевина внутри дерева, живет ничуть не изменившийся мальчишка или девчонка. Беглов – или, как его звали во дворе, Бегунок – с детства был заводилой, а Кота (Кот – это потому что Васька) сама природа назначила на роль вечного второго номера, бесхребетного подпевалы, постоянно норовящего переложить груз ответственности на чужие плечи. И оставалось только удивляться, как этот вальяжный слизняк дослужился до звания генерал-полковника и получил ответственную должность в Генштабе. А впрочем, что тут удивительного? Именно такие и пролазят на самый верх, потому что от природы умеют не наживать врагов и правильно выбирать зад, который надобно вовремя лизнуть. И продвигают их именно потому, что, не принося видимой пользы, вреда они тоже не наносят. Ну генерал, ну при должности… Одним генералом больше, одним меньше – такой державе, как Россия, это безразлично. А что до должности, так на его месте с таким же успехом мог бы сидеть кто угодно или вообще никто – на обороноспособность страны это бы никоим образом не повлияло.

Ни с того ни с сего поднявшийся ветер понемногу крепчал. Он морщил озерную гладь и путался в кронах дубов, заставляя их глухо шелестеть. По замшелой крыше навеса то и дело с мягким стуком ударяли желуди – надо полагать, еще прошлогодние, поскольку новый урожай кабаньего лакомства пока не созрел. Небо над сосновым бором на противоположном берегу озера потемнело, сделавшись из голубого мутно-серым. Становилось прохладно.

– Поддать не помешает, – сказал Владимир Николаевич. – В том числе и парку.

– Поддерживаю, присоединяюсь и голосую «за», – прошамкал набитым ртом народный избранник и в подтверждение своих слов поднял вверх мускулистую, от плеча до локтя покрытую корявой вязью лагерных татуировок руку. На фалангах пальцев белели шрамы от сведенных перстней. – Айда в парилку, а Васькины халдеи нам тем временем мясца подгонят – горяченького, с пылу с жару…

Хозяин поднялся первым и, торопливо выпив на посошок, направился к бане. На пороге он остановился и, обернувшись, посмотрел на озеро.

– Гроза собирается, – сказал он и нараспев продекламировал памятное с детства: – Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром так долбанет из-за сарая, что хрен опомнишься потом!

– Двигай уже, поэт-песенник, ротный запевала, – сказал идущий следом Беглов и звонко хлопнул его превосходительство по широкой голой спине.

5

В комнате вдруг потемнело. За окном громыхнуло так, что задрожали стекла, резкий порыв ветра с барабанным стуком швырнул в жестяной карниз пригоршню крупных, как картечь, капель. В спальне, куда еще не добрался затеянный Андреем с полгода назад вялотекущий ремонт, громко хлопнула форточка и что-то со стуком упало на ковер. Чертыхнувшись, Липский встал из-за стола и, шаркая подошвами норовящих потеряться шлепанцев, поспешил к месту происшествия.

Врывающийся в комнату через распахнутую форточку ветер раздувал тюлевую занавеску, скрежеща и постукивая металлическими кольцами карниза. Стоявшая на подоконнике керамическая ваза с букетом сухоцветов лежала на полу, ковер был густо усеян сухим растительным мусором – семенами, пыльцой, лепестками и мелкими, скрученными в трубочки листочками. Снаружи сверкнула бледная вспышка, за ней последовал трескучий раскат грома, и сейчас же с ровным, плотным шумом хлынул дождь. Андрей подошел к окну, ощутив на лице холодные брызги, и закрыл форточку. Занавеска, которой так и не удалось улететь, разочарованно опала, и Андрей отметил про себя – между прочим, далеко не впервые, – что ее не мешало бы простирнуть. Занавеску не мешало бы простирнуть, старую оконную раму поменять на стеклопакет, обои переклеить, да и вообще…

– В самом деле, что ли, жениться? – произнес он вслух и, с хрустом ступая по сухому растительному сору, отправился на кухню за веником.

По дороге он включил свет сначала в спальне, потом в коридоре. Часы показывали всего пять, до вечера было еще далеко, но из-за повисшей над городом тучи в квартире было по-настоящему темно. За окном ровно шумел дождь, стук капель по карнизу слился в сплошную барабанную дробь, и даже сквозь закрытые окна было слышно, как бурлит вода в водосточных трубах. На кухне Андрей закурил и, подойдя к окну, стал любоваться буйством стихии. Асфальт во дворе уже покрылся сплошным слоем рябой от дождя, вздувающейся пузырями воды, в небе сверкало, вспыхивало и громыхало, ветвистые молнии вонзались, казалось, прямо в крыши высотных домов, которые едва виднелись сквозь пелену дождя туманными серовато-сиреневыми силуэтами. Во многих окнах горел свет; спохватившись, Андрей выдернул из гнезда на корпусе телевизора штекер антенны, а затем, поколебавшись, и вилку из розетки. При этом на глаза ему попался мирно стоящий в уголке веник, за которым он, собственно, и пришел на кухню. Чертыхнувшись еще разок, он сунул окурок в пепельницу, вооружился веником и совком и отправился в спальню бороться с последствиями стихийного бедствия.

К тому времени, когда сухой букет очутился в мусорном ведре, а ваза, в которой он стоял, совок и веник были водворены на свои места, гроза пошла на убыль. Вернувшись в гостиную, где на письменном столе у окна тихо шелестел кулером включенный ноутбук, Андрей с полной ясностью осознал, что желание работать исчезло так же неожиданно, как появилось. Так бывало – раньше пореже, теперь намного чаще; бороться с такими приступами лени и безразличия к теме он умел, но плоды эта борьба приносила лишь в тех случаях, когда это было действительно необходимо. Сейчас такая необходимость отсутствовала – как, впрочем, и почти всегда в последнее время. Это была оборотная сторона свободы и независимости, к которой так стремился Андрей Липский, и порой он, как сейчас, почти всерьез скучал по тем временам, когда над ним дамокловым мечом висел назначенный редактором срок сдачи материала.

С работой, если перечитывание своих старых набросков можно назвать работой, на сегодня явно было покончено. Закрывая папку, без затей озаглавленную «Француз», Андрей подумал, что с этой темой, вполне возможно, покончено не только на сегодня, но и навсегда – или, как минимум, до тех пор, пока не появится хоть какая-то достоверная информация о беглом финансовом гении. В этой истории встречались интересные моменты – такие, например, как покушение на Французова, совершенное сразу после пресс-конференции, которую он дал в Лондоне. Это было в первый месяц его вынужденной эмиграции, когда он еще пытался опровергнуть выдвинутые против него обвинения. Киллер промазал, и Андрей, да и не он один, тогда, грешным делом, решил, что это просто пиар – попытка обелить себя в глазах общественности, нацепить терновый венец мученика, несправедливо и незаконно преследуемого российскими спецслужбами за преступления, которых не совершал. Но новых интервью с обвинениями в адрес Москвы не последовало – Французов просто исчез, растворился и больше не давал о себе знать. В Интернете ходили смутные слухи о превращенном в настоящую крепость поместье в Латинской Америке, заставлявшие вспомнить Троцкого, о серебряных рудниках, нефтяных скважинах, каких-то приисках и плантациях – то ли кофе, то ли каучуконосов, то ли вообще коки… Все это, по мнению Андрея, относилось к категории ОСС – «Одна Сволочь Сказала» – и не заслуживало доверия, как всякая информация, не поддающаяся проверке. Интерес к Французову, и поначалу не особенно острый, довольно быстро угас, и о бывшем члене российского правительства никто не вспоминал до тех пор, пока Интернет не взорвала выложенная каким-то шутником новость о его возвращении на родину.

Диктор радиостанции, донесший это сомнительное известие до Андрея, все-таки приврал: сообщение о будто бы вынашиваемых Французовым планах возвращения появилось в Сети не двое суток и даже не сутки, а всего несколько часов назад. Создавалось впечатление, что кто-то, кому он доверял, обманул его доверие и разгласил строго конфиденциальную информацию уже после того, как самолет добровольного изгнанника взял курс на Москву. Липский подозревал, что впечатление это создано искусственно и, более того, весьма искусно. Слух о своем возвращении в Россию мог пустить сам Французов – бог знает зачем, у богатых свои причуды; это могло, наоборот, означать вступление в завершающую фазу какой-то тщательно спланированной акции, направленной на дискредитацию, экстрадицию, а может быть, и физическое устранение беглого политика и финансиста. А еще это могло быть обыкновенной уткой, вымыслом не шибко умного ньюсмейкера, которому наскучило рассказывать общественности байки об НЛО и снежном человеке.

Андрей живо представил себе этого густо припорошенного перхотью и сигаретным пеплом умника – как он сидит в своем закутке перед компьютером, запивает кофе пивом, хрустит картофельными чипсами и, уставившись в потолок, ковыряет в ухе: чем бы это еще удивить народ? Об этом мы недавно писали, и об этом тоже – вчера, позавчера и на позапрошлой, кажется, неделе… Голубоватые блики монитора дрожат на толстых стеклах очков, рука с обкусанными (и хорошо, если чистыми) ногтями тянется к распотрошенной пачке сигарет и замирает на полпути: погодите-ка, был ведь такой персонаж… как бишь его – Французов? Сбежал от правосудия, поначалу, как многие до и после него, осел в Лондоне и оттуда пытался доказывать, что он не верблюд и что дело против него сфабриковано… Потом в него стреляли, потом он куда-то пропал – хорошо спрятался, а может, и вовсе помер. Помер или нет, а скандалить и судиться с блогерами он точно не станет – не в его положении, знаете ли, руками махать. Значит, про него можно сочинять что бог на душу положит – что он погиб при загадочных обстоятельствах, организовал секту с террористическим уклоном или, скажем, решил вернуться на родину, чтобы предстать перед правосудием и добиться снятия всех обвинений. Личность в прошлом известная, народ его еще не забыл, и при грамотном подходе эту белиберду можно гонять по кругу неделю, а может, и целых две…

То, что этот гипотетический писака называл грамотным подходом, вызывало у Андрея Липского жалостливую, сочувственную улыбку: что возьмешь с убогого? Ход, спору нет, неожиданный, с выдумкой, с перспективой, но вот детали… Какая-то умершая деревенская тетушка – это что, мотив для человека, находящегося в федеральном розыске? Да как он, в конце-то концов, узнал, что она померла? Кто ему об этом сообщил – старуха соседка, которой одной на всем белом свете было известно, где он скрывается? Надела опорки, взяла клюку и похромала за полсотни верст в райцентр, на почту: набери-ка, мне, дочка, вот этот номерок… Не отвечает? Тогда телеграмму отбей – Рио-де-Жанейро, главпочтамт, до востребования… А он, стало быть, получил телеграмму, бросил все и помчался в аэропорт: как же, тетка у него померла, без него с похоронами некому управиться, да и наследство, опять же, растащат – избу-развалюху, облезлого кота и шелудивую козу. Не бывать этому!

Андрей выключил компьютер и посмотрел в окно. Дождь уже кончился. Туча уползала на восток, устало ворча и погромыхивая, небо в той стороне было темное, серо-фиолетовое, но на западном крае небосвода уже прорезалось закатное солнце, и над мокрыми, блестящими, как лакированные, крышами зажглась хорошо заметная на фоне уходящей тучи, огромная, в полнеба, радуга.

Андрей посмотрел на часы. Было без четверти шесть, день кончился. Как всегда, когда работа не клеилась, он чувствовал себя усталым, совершенно разбитым, вялым и взбудораженным одновременно. Звонить Лизе в таком состоянии было, мягко говоря, неразумно. Умнее всего сейчас было бы совершить продолжительный моцион на свежем воздухе. Но, во-первых, где Москва, а где свежий воздух; во-вторых же, идти ему никуда не хотелось, и он решил, что сегодня его драгоценному организму придется обойтись без моциона – так же, к слову, как вчера, позавчера, позапозавчера и так далее.

– Дурак я сегодня, – пожаловался он мертво поблескивающему погасшим экраном ноутбуку. – С этим надо что-то делать. Говорят, клин клином вышибают. Попробовать, что ли?

Он прошел на кухню, вставил на место штекер антенны, включил телевизор в сеть и вооружился пультом. Потом достал из холодильника бутылку пива и с воинственным кличем «Даешь поголовную дебилизацию россиян!» плюхнулся на угловой кухонный диванчик.

6

Говоря, что до посадки остался всего час, симпатичная стюардесса явно поторопилась: самолет сильно отклонился от курса, огибая преградивший путь к Москве грозовой фронт, и приземлился с опозданием на сорок две минуты.

Когда стих гул турбин, когда были произнесены все приличествующие случаю слова по интеркому и пассажиры неторопливо потянулись к выходу, золотой «ролекс» на запястье господина с усами а-ля Сальвадор Дали и седеющей эспаньолкой показывал уже без двадцати восемь. Владелец дорогого хронометра вынул из рундучка над сиденьем саквояж из тисненой телячьей кожи, повесил на шею цифровую видеокамеру, надел светлую панаму, поправил солнцезащитные очки и одним из последних покинул салон.

Стоявшая у выхода стюардесса на прощанье одарила его белозубой улыбкой, в которой, помимо заученной вежливости, угадывалась искренняя заинтересованность. Господина с эспаньолкой это не удивило: он привык нравиться женщинам и обычно платил им полной взаимностью, даже когда подозревал – как правило, не без оснований, – что очередную пассию интересует не столько он сам, сколько его деньги. Он благосклонно кивнул бортпроводнице и вышел из самолета.

Незадолго до посадки, когда лайнер, идя на снижение, пробил сплошной покров низкой облачности, а потом лег на крыло, заходя на разворот, пассажир с эспаньолкой повернул голову и через проход и три ряда кресел на мгновение увидел в иллюминаторе землю – неправдоподобно четкие и правильные прямоугольники подернутых сиреневой дымкой полей, россыпи похожих с высоты на детские кубики домов, напоминающие монтажную плату с напаянными на нее радиодеталями, розовые от закатного солнца пластины микрорайонов, блеск сусального золота на куполах какого-то монастыря… Это была Москва – то есть не сама Москва, а ближнее Подмосковье, один из метастазов чудовищной раковой опухоли, в которую рано или поздно превращается каждый большой, активно растущий и развивающийся город. Господин с эспаньолкой – если верить паспорту, который лежал во внутреннем кармане его полотняного пиджака, гражданин Аргентины Антонио Альварес – не был здесь уже давненько, но внимательно следил за жизнью города через посредство Интернета и спутникового телевидения. Эта жизнь шла именно так, как, по его мнению, должна была идти; нельзя сказать, что приходящие из России новости ему нравились, но он знал: где ты ничего не можешь, там ничего не должен хотеть. В свое время он потратил немало сил, пытаясь направить ход событий в иное русло, но это напоминало попытку сдвинуть голыми руками гору – если хорошенько подумать, так и пробовать, верно, не стоило.

За мгновение до того, как отвести взгляд от иллюминатора, он увидел там, внизу, совсем другую картину. Дома и улицы исчезли; теперь под крылом аэробуса лежал дремучий лес, сплошь состоящий из голых, уродливых, мертвых и даже, кажется, окаменевших деревьев. Густое переплетение корявых ветвей, как клетка, удерживало внизу, не давая расползтись и рассеяться, прильнувший к узловатым корневищам вечный мрак; это была вотчина волков-оборотней из его сна, их логово, их родовое поместье – гиблое место, живущее по законам волчьей стаи и ежеминутно рождающее чудовищ только для того, чтобы рано или поздно их пожрать.

Видение было таким ярким и реалистичным, что господин Альварес вынул из внутреннего кармана пластиковый пузырек с прописанными доктором таблетками и перечитал надпись на этикетке, уделив особое внимание составу препарата. Врач уверял, что это лекарство не вызывает привыкания и почти не дает побочных эффектов. С учетом диагноза, не оставлявшего пациенту надежд на выздоровление, и весьма непродолжительного срока, который был ему отмерен, латиноамериканский коллега доктора Айболита мог и соврать. Но не предупредить человека, который самостоятельно водит машину и пилотирует легкомоторный самолет, о том, что препарат может вызвать галлюцинации – нет, это было бы чересчур даже для Аргентины.

Антонио Альварес убрал пузырек обратно в карман. Скорее всего, привидевшийся ему наяву кошмар был рожден не лекарством, а его собственным подсознанием. Разум уверял, что все обойдется – во всяком случае, шансы на это достаточно велики, чтобы не шарахаться от собственной тени. Ему всегда везло – не в мелочах наподобие азартных игр или подворачивающихся под ноги на улице туго набитых бумажников, а исключительно по-крупному, там и тогда, где и когда без везения действительно было не обойтись. Как тогда, в Лондоне, когда из выпущенных убийцей почти в упор четырех пуль в цель попала только одна, слегка оцарапав бедро, или много раньше, когда ему посчастливилось оказаться вдалеке от места событий, в которых, сложись все немного иначе, он мог принять самое непосредственное участие. Как будто ангел-хранитель, в воспитательных целях позволяя ему набивать синяки и шишки на мелких житейских колдобинах, своевременно хватал его за шиворот и аккуратно обводил вокруг волчьих ям с вбитыми в дно заостренными кольями.

Так, вероятнее всего, должно было произойти и сейчас. Обошедшийся в кругленькую сумму паспорт выглядел безупречно и мог выдержать самую тщательную проверку, поскольку был настоящим; искать его уже почти наверняка перестали – во всяком случае, искать активно, – а если и не перестали, что с того? Лист проще всего спрятать в лесу – так сказал, кажется, Честертон, – и где труднее всего отыскать человека, если не в многомиллионном мегаполисе? Особенно если человек, как Антонио Альварес, не претендует на сомнительную славу медийной персоны и никому не собирается мозолить глаза…

Доктора отмерили ему месяц-другой – самое большее, полгода, но это при условии, что случится чудо. Он мог бы провести остаток дней с максимальным комфортом, который могут обеспечить по-настоящему большие деньги, но предпочел рискнуть – не потому, что имел мазохистские наклонности, а потому, что должен был привести в порядок дела. Есть вещи, в которых люди не признаются даже на исповеди, но это не означает, что груз старых грехов и ошибок, которые еще можно исправить, следует тащить за собой на тот свет. И когда точно знаешь, что дни твои сочтены, не сделать попытки снять камень с души – просто-напросто преступно, в первую очередь перед самим собой.

Словом, здесь, в России, ему нужно было кое-что успеть. На это требовалась буквально пара дней, и он твердо рассчитывал, что этот срок в его распоряжении будет – должен быть, потому что иначе просто нельзя.

Выйдя из самолета, он испытал легкое разочарование. Вместо передвижного трапа, на который почему-то рассчитывал, он очутился в узком посадочном коридоре с глухими белыми стенами – еще один признак изменений, вызванных наступлением цивилизации и стремительно делающих мир неузнаваемым для тех, кто, как насекомое в янтаре, застрял во второй половине прошлого века.

Длинный белый коридор напоминал кишку; отогнав неуместную мысль о том, что в таком случае должны олицетворять собой движущиеся по нему плотной массой пассажиры, господин Альварес поправил на плече ремень саквояжа и примкнул к попутчикам, поскольку выбора все равно не было.

Очутившись у стойки паспортного и таможенного контроля, он, наконец, понял, для чего на самом деле предназначена только что оставшаяся позади белая пластиковая кишка. Считается, что она служит для обеспечения безопасности пассажиров при посадке и высадке из самолета. Спорить с этим трудно, да и незачем; просто каждому предмету, если постараться, можно найти другое применение. Передвижные посадочные коридоры, соединяющие самолеты с пассажирскими терминалами современных аэропортов, эффективно оберегают пассажиров от дождя, ветра, снега, а заодно и от вполне реальной возможности переломать кости, по неосторожности или спьяну сверзившись с крутого трапа. Но столь же эффективно эти стыковочные модули лишают человека свободы маневра: с того мгновения, как стюардесса закроет люк за последним пассажиром, он может двигаться вперед и только вперед – даже в том случае, если, как Антонио Альварес в данный момент, вдруг осознал, что вперед ему уже не надо. «Рыбка передом плывет и назад не отдает» – так, помнится, они говорили в детстве, правда по другому поводу.

У самого прохода в ограждении, что отделяло символический островок нейтральной зоны от территории Российской Федерации, затесавшись в толпу встречающих, но отчего-то даже зрительно с ней не смешавшись, стояли четверо молодых, рослых, ладно скроенных и крепко сбитых мужчин. Они стояли порознь и никак не общались между собой, но почему-то сразу чувствовалось, что это группа – хорошо, если группа захвата, а не ликвидации. Спортивные куртки, джинсы, удобная обувь – все четверо были одеты буднично и просто, и заподозрить в них группу наделенных некими особыми полномочиями лиц не мог бы никто, кроме того, по чью душу они явились. Для стороннего наблюдателя это были просто четыре случайных человека в толпе, но Альварес не был для них посторонним. Он видел, что все четверо, не сводя глаз, смотрят прямо на него, и усилием воли подавил инстинктивное желание оглядеться в поисках пути к отступлению. Озираться было бесполезно: таких путей не существовало. Конечно, здесь был уже не узкий коридор с глухими белыми стенами, а зал таможенного досмотра, где смертельно больной человек мог немножечко побегать, прежде чем его поймают и уложат носом в пол, заломив за спину руки. Но подобная выходка была бесполезной, недостойной, да и выглядела бы достаточно нелепо. Поэтому, а еще потому, что все это опять могло быть плодом его не ко времени разгулявшегося воображения, он решил не дергаться. Старая китайская мудрость гласит: «Если насилие неизбежно, расслабься и получай удовольствие».

К тому же он мало что терял, жаль было только, что все-таки не успел привести в порядок дела.

Когда, без проблем пройдя паспортный и таможенный контроль, он миновал проход в ограждении, те, кто его встречал, вполне незаметно очутились рядом – один справа, один слева, и еще по одному спереди и сзади.

– Господин Альварес, – по-русски обратился к нему тот, что спереди, – вам придется проехать с нами.

– Что происходит? – спросил он по-испански.

– Хватит ломать комедию, Французов, – сказал тот, что слева, вынимая из нагрудного кармашка коленкоровую книжицу с тисненной золотом надписью: «Федеральная служба безопасности». – Сам знаешь, «ке паса». Сколь веревочке ни виться… Не ломайся, а то сделаем больно.

А тот, что стоял справа, без слов защелкнул на запястье господина Альвареса вороненый браслет наручников. Второй браслет был застегнут на его левой руке.

– Сто лет не ходил за ручку с человеком одного со мной пола, – перейдя на родной язык, сообщил ему господин Альварес, гадая, куда его сейчас повезут – на Лубянку или в ближайший песчаный карьер. – Как в детском саду: разобраться по парам…

– Разговорчивый, – с удовлетворением заметил один из оперативников.

– Значит, у следака с ним проблем не будет, – предположил второй. – Двигай вперед, шутник. И без фокусов.

Тесной дружеской компанией они пересекли просторный вестибюль пассажирского терминала. Стеклянные двери автоматически раздвинулись перед ними, и господин Альварес полной грудью вдохнул парной, влажный после недавней грозы, пахнущий озоном и выхлопными газами воздух Москвы. Вдоль бордюров и в стыках тротуарных плит еще темнели полоски влаги, зеркальные стекла терминала горели малиновым огнем, отражая закатное солнце. На мгновение ему стало жаль, что он уже никогда не вдохнет чистый, как вода в горном ручье, воздух своего аргентинского поместья, не проедется верхом по зеленым холмам и не выйдет в море под парусом, но сожаление было недолгим: снявши голову, по волосам не плачут.

И в конце-то концов, он был дома – несмотря ни на что, дома.

Глава II. Взяткодатель и симулянт

1

Они неторопливо шли сквозь прохладный, напоенный запахами прели и разогретой солнцем листвы сумрак вековой дубравы, по пружинящему, скользкому ковру из желудей, которых здесь было видимо-невидимо – миллионы, наверное, а может быть, и миллиарды. Заслонившие небо раскидистые кроны слабо шелестели под легкими порывами верхового ветра; птиц слышно не было – их распугали выстрелы, время от времени звонко бахавшие в отдалении.

– И когда он уже настреляется? – недовольно проворчал Владимир Николаевич Винников, покосившись в ту сторону, откуда доносилась пальба.

Его карабин дулом вниз висел на плече и выглядел так же ненужно и неуместно, как если бы это была клюшка для гольфа или увешанный блестящей мишурой картонный трезубец ряженого Нептуна. Необмятый камуфляжный костюм, охотничья жилетка со множеством карманов и кожаный пояс с подсумками сидели на заместителе генерального прокурора, как на пугале, придавая ему нелепый, клоунский вид. Шагавший рядом депутат Беглов был одет точно так же, но выглядел, напротив, так, словно родился в этом мужественном наряде воина и добытчика. Он был вооружен дорогой двустволкой, которую, как заправский охотник, нес переломленной на сгибе локтя. Из патронников, поблескивая, торчали латунные донышки гильз. Патроны были заряжены разрывными пулями. К охоте Илья Григорьевич Беглов относился весьма прохладно, но знал, что ненароком выскочивший из чащи прямо перед носом подранок вряд ли станет интересоваться его личным отношением к убийству ради забавы, и был готов, как нынче принято выражаться, дать адекватный ответ на вызовы современности. На Винникова с его нарезным карабином в этом плане рассчитывать не приходилось, и, ведя светскую беседу, Илья Григорьевич не забывал внимательно посматривать по сторонам.

– Что ты хочешь – военная косточка, – ответил он на риторический вопрос собеседника. – Они же как дети: хлебом не корми, а дай во что-нибудь пальнуть – так, чтоб клочья полетели.

– Ну и стрелял бы по мишеням, – не сдавался Винников.

– Чудак ты, ей-богу, – усмехнулся Беглов. – По мишеням стрелять – это все равно что на трах по телевизору смотреть. Распалился, раззадорился, а под рукой никого… Вернее, это как спать с резиновой бабой – вроде все сделал, а удовольствие не то.

– Вот не знал, что ты у нас ходок по резиновым Зинам, – хмыкнул Владимир Николаевич. – Ты только в каком-нибудь интервью этого не ляпни, срама потом не оберешься.

– Вот же крючкотвор! – беззлобно выругался Беглов. – Как есть гнида прокурорская. Гляди-ка, из одного неосторожного слова на ровном месте целое дело сшил!

– Не я один это умею, – вопреки обыкновению даже не подумав оскорбиться, ответил Винников. – Потому и говорю: следи за своим языком.

– Ну, положим, мой язык – не самая серьезная из наших проблем, – заметил Беглов. – Что за фокус снова выкинул наш старый приятель?

– Странно, что ты не сказал «кореш», – заметил Владимир Николаевич.

– Фильтрую базар, следуя твоему мудрому совету, – усмехнулся депутат. – Так что это за номера? Я все подготовил: подогрел кого надо, заслал в изолятор маляву, вертухай пацанам уже, наверное, и заточку передал… да ему уже местечко в морге освободили и могилку на заднем дворе отрыли, а хоронить-то и некого! Его что, в другой СИЗО перевели?

Винников отрицательно покачал головой. На его бледной невыразительной физиономии, вечно сохранявшей кислое, недовольное выражение, появилась кривая, невеселая улыбка.

– Еще смешнее, – сказал он. – Не в другой изолятор, а в больницу.

– Что ты гонишь! – не поверил депутат. – Думаешь, мне бы не сообщили?

– Ты не понял, – терпеливо произнес заместитель прокурора. – Не в тюремную больничку. В клинику. В специализированную современную клинику при научно-исследовательском институте, занимающемся проблемами мозга.

– Какого еще мозга?! – раздраженно воскликнул Беглов, явно отказываясь верить то ли собеседнику, то ли собственным ушам.

– Головного, Илюша, – сочувственно пояснил Винников. – Какого же еще? Видишь ли, дело едва не уладилось само, без твоего… то есть без нашего вмешательства. При задержании у него изъяли пузырек с таблетками. Что за таблетки, разбираться, естественно, не стали, а он ничего по этому поводу не сказал. Зато, как я понимаю, на другие темы распространялся весьма охотно – ну, ты же помнишь, как он умеет, когда захочет.

– Помню, – кивнув, подтвердил Беглов. – Мертвого до белого каления может довести.

– Вот именно. Короче, один из оперативников по дороге не утерпел и дал ему по башке. Легонько, без фанатизма, просто чтобы привести в чувство, напомнить, где и в каком качестве он находится. А он возьми да и затей ласты клеить – прямо там, в машине.

– Закосил? – с живым интересом человека, не раз проделывавшего подобные трюки, спросил народный избранник.

– Да то-то, что нет! Если бы те, кто его брал, пришли к такому выводу, мы сейчас не слонялись бы по лесу с этими дурацкими ружьями, а пили коньяк на его могилке. Но его скрутило по-настоящему – так, что даже фээсбэшников проняло. Потом ему повезло еще раз: врачам «скорой» удалось ненадолго привести его в сознание, и он сумел назвать им диагноз: неоперабельная опухоль мозга. Сейчас этот диагноз проверяют и уточняют, но, судя по всему, он полностью соответствует действительности. Если так, жить ему осталось недолго, от силы пару месяцев. Поэтому его срочно отвезли в лучшую клинику, и там профессора и академики с него буквально пылинки сдувают – что самое смешное, за казенный счет, потому что наш генеральный все еще надеется получить от него какие-то ценные показания. Его собственное дело до суда уже не довести, это ежу понятно, но старик рассчитывает, что перед смертью Француз сдаст ему пару-тройку своих бывших партнеров и конкурентов.

– И он их сдаст, – с уверенностью предрек Беглов. – Я даже догадываюсь, кого именно. Теперь понятно, почему он не побоялся вернуться. Терять-то все равно нечего!

– Да, – согласился Винников. – Более того, я подозреваю, что именно за этим он и приехал – свести перед смертью счеты, раздать долги. Утопить нас и подохнуть с довольной ухмылкой на роже. Шуточка как раз в его духе. И срок нам размотают, поверь, на всю катушку. Никакие адвокаты не помогут, впору самим в Аргентину драпать.

– Это факт, – вздохнув, подтвердил Беглов. – Настоящий подарок для твоего шефа! Громкий коррупционный процесс в духе времени, на скамье подсудимых – генерал-полковник из самого Генерального штаба, заместитель генерального прокурора и депутат Государственной думы. Да журналюги Французу в складчину памятник поставят – выше Останкинской башни, чтоб с любого конца Москвы видно было! Только хрен он угадал, этот умник. Я ему пасть землей забью раньше, чем он успеет ее разинуть. Ты можешь узнать точно, где он лежит и как его охраняют?

Вместо ответа Винников вынул из нагрудного кармана своей пятнистой охотничьей жилетки сложенный вчетверо листочек бумаги и, зажав между средним и указательным пальцами, протянул его Беглову. Депутат развернул бумажку и усмехнулся: осторожный и предусмотрительный, как все прокурорские, друг Володя не написал адрес от руки, а набрал на компьютере и распечатал.

– Охрана обычная, – сказал Владимир Николаевич, – четыре постовых милиционера… то есть я хотел сказать полицейских.

– Еще бы констеблями назвали, – проворчал Беглов, убирая записку в карман. – Как были ментами позорными, так ими и остались. Можно подумать, если «Оку» назвать «порше», она от этого быстрее поедет.

«Чья бы корова мычала», – хотел сказать Владимир Николаевич, но предпочел воздержаться от комментариев: Беглов не любил, когда ему напоминали о прошлом, а сейчас от этого остепенившегося быка слишком многое зависело, чтобы попусту его злить.

– Многовато – четыре, – озабоченно сказал Илья Григорьевич. Он имел практический склад ума и явно уже прикидывал, как ценой наименьших потерь и риска решить непростую задачу. – Насчет обычной охраны ты, Вован, загнул.

– Сделаю, что смогу, – без видимого энтузиазма пообещал Винников. – Нажму на кого следует… Да, думается, и жать-то особенно не придется. Это они просто в себя прийти не могут: поймали крупную рыбину, а она чуть коньки не отбросила на глазах у пораженной публики. Побега или покушения они не опасаются, журналисты не в курсе… Короче, день-другой, пыль уляжется, начальство успокоится, осознает, что старуху с косой даже всем личным составом московского ОМОНа не отпугнешь, и количество охранников сократят до двух. А может, и до одного.

– А совсем их убрать нельзя? – спросил Беглов.

– Угу, – язвительно промолвил Винников. – И попросить, чтобы перед уходом потратили на Француза патрончик-другой, чтоб самим не пачкаться. Так-то проблемы решать и я умею!

– Умеешь, умеешь, – покивал головой Беглов. – Если припомнить, так ты их по-другому сроду не решал. Ладно, как говорится, напьемся – разберемся. Ты помещика нашего, его высокопревосходительство господина генерал-полковника, проинформировал?

– Еще чего, – фыркнул Владимир Николаевич. – Пускай его армейская разведка информирует, а мне и без его истерик забот хватает. Был бы от него хоть какой-то прок, проинформировал бы непременно. А так – ну, чего попусту воздух сотрясать?

– И то правда, – согласился Беглов. – Пусть пока забавляется. А когда сделаем дело, мы с него, кабана в погонах, компенсацию стребуем.

– Стребуешь с него, – с нескрываемым сомнением проворчал Винников.

– Стребуем, стребуем. Про топор-то ты давеча правильно сказал. Топорик у него был, а отдуваться кому – нам, что ли? Мы-то отдуемся, не привыкать, а вот ему придется раскошелиться – разумеется, в широком смысле слова.

– В самом широком, – уточнил заместитель генерального прокурора Винников и улыбнулся, на какое-то мгновение приобретя неуловимое, но несомненное сходство с грозой морей и океанов – большой белой акулой.

2

– Липский! Андрюха!

Голос показался Андрею знакомым и почему-то вызвал не самые приятные ассоциации. Желание проигнорировать оклик, сделав вид, что не услышал, пришло почти одновременно с пониманием бесполезности этой меры пассивной обороны: человек, не стесняющийся драть глотку в набитом людьми кафетерии телецентра, все равно не отстанет – так и будет надрываться, стараясь привлечь к себе внимание, пока не добьется желаемого результата.

Андрей остановился и огляделся, держа на весу поднос.

– Да вот он я! – во всю глотку воскликнул тот же голос. – Сюда давай!

Несколько человек обернулись, и, проследив за направлением их взглядов, Андрей увидел в дальнем углу зала машущую руку. Ниже руки обнаружилась ярко-красная бейсбольная кепка с похожим на утиный клюв длинным козырьком и броской белой надписью по-английски: «Поцелуй меня в зад», а под кепкой – широкая рыхлая физиономия, самыми примечательными деталями которой являлись большие солнцезащитные очки и рыжеватые, любовно ухоженные бакенбарды.

– Чтоб тебя, – пробормотал Андрей, беря курс на эти заметные издалека ориентиры.

Интуиция его не подвела: действительно, человек за дальним угловым столиком был ему неприятен, и, действительно, отделаться от него было не так-то просто. Тот, с кем решил пообщаться обладатель красной кепки с неприличной надписью, солнцезащитных очков а-ля Элвис Пресли и рыжеватых бакенбард, мог избежать этого, лишь применив предельно грубые, неприемлемые в цивилизованном обществе приемы наподобие удара по лицу или пинка в промежность. Причем последний был предпочтительнее, поскольку временно ограничивал способность любителя поцелуев в зад к передвижению без посторонней помощи, давая его несостоявшейся жертве возможность затеряться в толпе.

Человек, к которому, мысленно проклиная несчастливую звезду, что привела его сюда именно в это время, направлялся Андрей, подписывал свои фотографии звучным псевдонимом Александр Соколов-Никольский. Его настоящее имя было не столь благозвучным: по паспорту он был Федор Скопцов. В прошлом фотокорреспондент захудалой газетенки из какого-то забытого Богом и людьми провинциального райцентра, лет пять или шесть назад он перебрался в столицу и здесь благодаря врожденной пронырливости и непрошибаемой наглости довольно быстро снискал сомнительную славу матерого папарацци – охотника за знаменитостями. Благодаря этим же качествам в определенных кругах он был известен под кличкой Глист, ибо как никто умел пролезать без мыла в любую щель и, подобно упомянутому паразиту, жирел на том, что у приличных людей не вызывает ничего, кроме рвотного рефлекса.

Несмотря на то что в кафетерии было довольно людно, Глист восседал за столиком в гордом одиночестве. Без сомнения, это не было случайностью: свободный фотохудожник, как он себя называл, Федор Скопцов относился к той породе людей, которых окружающие сторонятся инстинктивно, на подсознательном уровне. Столик был заставлен многочисленными тарелками; в центре возвышался пузатый графинчик, на дне которого еще плескалось граммов пятьдесят некой прозрачной жидкости – надо полагать, отнюдь не воды. Видя, что его призыв услышан, свободный фотохудожник быстренько слил ее в рюмку, торопливо выпил и только после этого, обезопасив ценный продукт от посягательств со стороны Липского, принялся сдвигать тарелки, освобождая место. Места было мало, и, чтобы обеспечить подносу Андрея благополучное приземление, ему пришлось повесить на шею лежавший наготове на углу стола фотоаппарат с мощным телескопическим объективом.

Поставив поднос, Андрей был вынужден пожать протянутую Глистом руку. Ладонь у фотографа была мягкая, холодная и липкая от пота – словом, такая же отвратительная, как он сам и то, чем он занимался.

– Привет оплоту свободной журналистики, – напористо поздоровался Скопцов. – Каким ветром тебя занесло в этот вертеп? Только не говори, что случайно проходил мимо, – все равно не поверю.

– Что ни капельки меня не расстроит, – усевшись и нацеливаясь вилкой в салат, в тон ему произнес Андрей. – Этому ты способен поверить?

– Этому – да, способен, – демонстрируя завидное умение пропускать мимо ушей обидные для него высказывания и не замечать пренебрежительных интонаций, сообщил Скопцов. – Ты ж у нас весь из себя независимый, тебя на кривой козе не объедешь. На мнение общественности тебе начхать с высокого дерева… Кстати, попытка неплохая. Я бы сказал, зачетная.

– Какая еще попытка? – быстро жуя, спросил Андрей.

Он не любил есть второпях, но в данном случае приходилось выбирать между тщательным пережевыванием пищи и продолжительным нахождением в обществе Глиста.

– Уклониться от ответа, – ковыряя в зубах, ответил Скопцов. – Так каким ветром, Андрюха?

Андрей не любил панибратства, особенно со стороны малознакомых и несимпатичных ему людей.

– Знаешь, Федос, – мстя за «Андрюху», сказал он, – ты угадал: я случайно проходил мимо и решил перекусить. И должен заметить, что, мешая мне тщательно пережевывать пищу, ты наносишь существенный вред моему хрупкому организму.

– Ха, – сказал непробиваемый Глист, – смотрите, какой нежный! Да тебя ломом не убьешь.

– Согласен принять это в качестве комплимента, – сдержанно произнес Андрей. – Хотя это спорное утверждение, проверять которое я не испытываю ни малейшего желания.

– Можешь не отвечать, – милостиво разрешил Скопцов. – Я и так знаю, зачем ты приходил. Тебя тоже пригласили поучаствовать в этом убогом ток-шоу, верно?

Андрей помедлил с ответом, хрустя резаной капустой. Было ясно, что Глист от него нипочем не отстанет; кроме того, удовлетворяя любопытство этого паразита в бакенбардах, он ровным счетом ничего не терял.

– Ну да, – сказал он, – пригласили.

– А ты?

– Посмотрел сценарий и отказался.

– Ну и дурак, – вынес вердикт Скопцов. – Бабки же платят! У них тут денег куры не клюют, они ими сорят направо и налево – знай себе подбирай!

– Вот и занялся бы, – посоветовал Андрей.

На секунду подняв взгляд, чтобы проверить, какой эффект произвело это предложение, он слегка оторопел. На многое рассчитывать не приходилось, поскольку Скопцов славился своей толстокожестью, но пущенная Андреем наугад стрела, кажется, нащупала микроскопическую трещинку в неуязвимой броне его самодовольного нахальства и угодила, что называется, не в бровь, а в глаз.

– С этими козлами каши не сваришь, – проворчал Скопцов и злобно сверкнул темными стеклами очков. – Тупые, как… как я не знаю кто! Их прямо в золотые россыпи носом тычут, а они морду воротят: неформат!

– То есть тебя на это шоу взять отказались, – подлил масла в огонь Липский.

– Да оно мне даром не нужно! Так, хотел подкинуть им кое-какую информашку как раз по теме…

Андрей почел за благо промолчать, хотя впервые с начала разговора испытал что-то вроде вялого любопытства. Скопцов был до крайности неприятным типом, но имел одно достоинство, заключавшееся в феноменальном чутье на жареные новости. В его профессии без такого чутья делать нечего, но у Глиста оно было развито просто фантастически. Выпытывать подробности было бесполезно: Скопцов неминуемо начал бы ломаться и напускать туману, набивая цену. Умнее было подождать, демонстрируя полное равнодушие и стремление как можно скорее закончить разговор. Среди многочисленных изъянов Федора Скопцова значилось и безудержное хвастовство. Начав хвалить себя, он уже не мог остановиться, и задача Андрея в данный момент сводилась к одному: потерпеть и дождаться, когда он начнет.

При иных обстоятельствах информация, на которую намекал фотограф, вряд ли заинтересовала бы Андрея: Глист специализировался на скандальных фоторепортажах из жизни московского бомонда, каковая жизнь интересовала журналиста Липского не больше, чем копошение опарышей на дне выгребной ямы. Но Скопцов упомянул, что располагает информацией по теме завтрашнего ток-шоу, а темой завтрашнего ток-шоу была разворачивающаяся в стране антикоррупционная кампания. Причины, по которым Андрей Липский считал предстоящее обсуждение балаганом, недостойным своего участия, касались только его одного; это не значило, что данная тема его не интересует, а сведения, на которые намекал Скопцов, могли оказаться по-настоящему сенсационными или, как минимум, любопытными.

– По какой еще теме, – придвигая к себе тарелку с эскалопом, небрежно отмахнулся Андрей. – Что-то я не слышал, чтобы в ближайшее время тут собирались снять передачу, посвященную сравнительному анализу голых ягодиц и молочных желез звезд шоу-бизнеса.

Скопцов не проглотил наживку, ответив на это провокационное заявление лишь кривой, исполненной чувства собственного превосходства улыбочкой.

– Много ты понимаешь, – пренебрежительно обронил он. – Скажи-ка лучше, твоя Марта еще не оставила адвокатскую практику?

– Она давно не моя, – напомнил Андрей. – Ты должен быть в курсе, ведь это ты разместил наши фотографии на крыльце ЗАГСА, где мы разводились, в Интернете – насколько я понимаю, после того, как их отказались купить бульварные газеты.

– Да, – невозмутимо кивнул фотограф, – было дело. Что еще раз доказывает: ты дурак, что отказался лишний раз засветиться по ящику. Никто тебя не знает, а известность – это живые бабки. Так что насчет Марты – она до сих пор практикует?

– Практикует, – подтвердил Андрей. – И ты об этом прекрасно знаешь. Потому что, как ни прискорбно это констатировать, кормит вас одно и то же: чужие неприятности. А рыбак рыбака видит издалека.

– Моралист, – хмыкнул Скопцов. – Откуда у тебя деньги, моралист? При твоей профессии на высоких принципах морали и нравственности не разбогатеешь, а ты неплохо упакован.

«Так я тебе и сказал», – подумал Андрей, чувствуя себя слегка задетым: что ни говори, а его сегодняшнее материальное благополучие зижделось на том, что российское законодательство однозначно трактует как преступление. И то обстоятельство, что нынче, как и во все времена, разбогатеть, не преступая закон хотя бы в мелочах, невозможно, в данной ситуации не могло служить ни утешением, ни оправданием: упрекнули-то его не в том, что богат, а в том, что, обзаведясь солидным банковским счетом, продолжает размахивать своей принципиальностью.

– Короче, – резче, чем ему хотелось бы, произнес Андрей, – чего тебе надобно, старче?

– Засудить одних козлов, – без дальнейших экивоков прямо и открыто сообщил Глист. – За покушение на честь и достоинство российского гражданина, выразившееся в словесных оскорблениях и рукоприкладстве. А также за ущемление свободы слова.

– Обычный гражданский иск, – мысленно хмыкнув, сказал Андрей. При этом воображение мигом нарисовало ему стандартную картинку: два дюжих охранника берут свободного фотохудожника Соколова-Никольского за штаны на территории чьего-то загородного поместья и пинками выпроваживают за ворота. – Правда, с минимальными шансами на удовлетворение.

– Твоя Марта и не такие дела выигрывала, – напомнил Скопцов.

– Это верно. За чем же дело стало? Она ни от кого не прячется, адрес ее конторы и рабочие телефоны есть в любом справочнике, не говоря уже об Интернете. Если ты в себе уверен – вперед! Я-то тебе зачем?

– Берет она дороговато, – пожаловался Глист.

– Тоже верно, – без тени сочувствия подтвердил Андрей. – Это не новость. Согласись, уж кто-кто, а она свои гонорары отрабатывает сполна.

Ему уже все было ясно, и он горько сожалел, что не бросил поднос и не убежал сразу же, как только увидел, кто его окликнул.

– Может, замолвишь словечко? – отбросив дипломатию, перешел в решительное наступление Скопцов.

– С какого перепугу? – не менее решительно нанес встречный удар Андрей. – Мы в Москве, если ты помнишь. Здесь бесплатно никто не работает.

– С бабками у меня сейчас туго, – признался Глист. – Зато, если выиграем этот процесс, я буду в шоколаде. Это настоящее золотое дно, а эти суки понаставили кругом охраны… Это бомба, Андрюха! Если хочешь, возьму тебя в долю, надо только туда прорваться…

– Какая доля, – отмахнулся Андрей, – куда прорваться? Я чужим грязным бельем не интересуюсь – извини, конечно, но специальности у нас с торбой разные.

– Ты, Зин, на грубость нарываешься и все обидеть норовишь, – со вздохом продекламировал Скопцов и с деланой неохотой потащил через голову ремень фотоаппарата. – Значит, говоришь, грязное белье? Специальность у тебя, говоришь, другая? – Приговаривая так, он играл кнопками в поисках нужного кадра, заставляя камеру тихонечко попискивать. – Интересно, что ты на это скажешь? – вопросил он, с торжествующим видом протянув фотоаппарат Андрею.

Липский взглянул. На квадратном жидкокристаллическом дисплее виднелись два человека в броской униформе спасательной службы, грузившие в кузов микроавтобуса «скорой помощи» носилки, на которых лежал какой-то мужчина в песочного цвета полотняном костюме. Наружность у этого гражданина была примечательная, артистическая – длинные, до плеч, вороные волосы, тараканьи усы с лихо закрученными кончиками и остроконечная бородка-эспаньолка.

– Ну и что? – спросил Андрей.

– А ты увеличь, – посоветовал Скопцов. – Приглядись к этому типу повнимательнее. Никого не напоминает? Особенно если постричь и побрить… А?

Андрей последовал совету, дав максимальное увеличение и поместив лицо человека на носилках в центр экрана. Много это ему не дало. Ясно было только, что хотя бы в одном Глист прав: артистическая, не по возрасту прическа, дурацкие усы а-ля Сальвадор Дали и седоватая эспаньолка до такой степени мешали разглядеть черты лица, что казались бутафорскими. Липский постарался мысленно убрать их, про себя сетуя на отсутствие под рукой компьютера с простенькой графической программой, которая позволила бы в два счета провернуть эту нехитрую операцию.

– «Фотошопа» не хватает, верно? – видя, что он находится в затруднении, подковырнул Скопцов.

Андрей представил, как водит компьютерной мышью по коврику, аккуратно стирая с лица на фотографии нелепую растительность, и почему-то именно это помогло ему добиться желаемого результата: он вдруг перестал замечать отвлекающие детали и увидел целое, которое действительно кое-что напоминало – вернее, кое-кого, и притом очень сильно.

– Да ну, чепуха, – сказал он, чувствуя, что чепухой тут даже и не пахнет, и вернул Скопцову камеру. – Я понимаю твое стремление заработать на байках о его возвращении, но, если хочешь знать мое мнение, это дохлый номер. Парень просто на него похож – если, конечно, это не фальшивка, которую ты состряпал на своем компьютере.

– Вот тебе – фальшивка, – фотограф сделал в его сторону неприличный жест. – Это, Андрюха, не фальшивка, это – редкая удача. Все равно что сорвать джекпот в лотерее.

– Ну-ну, – недоверчиво сказал Андрей.

Последняя реплика представляла собой уже не что иное, как обдуманную провокацию. Скопцов сильно переоценил свои возможности, затеяв игру в недомолвки с человеком, который сделал себе имя в журналистике еще в те времена, когда он сам зарабатывал на жизнь, фотографируя свадьбы и дорожно-транспортные происшествия в своем Мухозасиженске. Опыта и умения по части извлечения из собеседника информации Андрею Липскому было не занимать, при желании он мог разговорить любого, у кого еще прощупывался пульс. Ему случалось вызвать на откровенность куда более умных и скрытных людей, чем охотник за знаменитостями по кличке Глист, который к тому же на поверку оказался еще менее крепким орешком, чем ожидал Андрей. Уязвленный недоверием собеседника, на помощь которого рассчитывал, распираемый изнутри известным ему одному секретом, который явно считал ценным, Скопцов подался к Андрею через стол и, перейдя на свистящий полушепот, заговорил.

И уже на второй или третьей фразе Андрей понял, что потратил время не напрасно. Теперь он был готов не только попросить Марту отстаивать в суде интересы этого слизняка в бакенбардах, но и выплатить ей гонорар из собственного кармана. Благодаря врожденной способности оказываться в нужное время в нужном месте упомянутый слизняк и впрямь набрел на золотую жилу, о чем Андрей пока не собирался его информировать.

3

Мотоцикл с солидным басистым рокотом глотал бензин, выплевывая пройденные километры синеватым дымком из одетой в хромированный дырчатый кожух выхлопной трубы. Он был собран на заказ и представлял собой нечто среднее между легкой кроссовой моделью и роскошным шоссейным байком. Это была добрая машина, не раз выручавшая хозяина в трудные минуты. При умелом управлении она могла пройти где угодно – ну, разве что не по воде, – что делало ее незаменимой как на запруженных транспортом городских магистралях, так и на ухабистых лесных проселках.

До предела насыщенный выхлопными газами встречный поток воздуха трепал лисий хвост, прицепленный к плечу мотоциклетной кожанки, и овевал лицо. Он был такой горячий, что не холодил даже на приличной скорости, и Кошевой, поддавая газу, считал минуты, оставшиеся до того момента, когда наконец окунется в попахивающую порохом и сырым цементом вечную прохладу просторного подвала. Солнечный свет тусклым размытым бликом отражался от матово-черной макушки похожего на каску американского солдата кевларового шлема, из-под козырька поблескивали антикварного вида очки-консервы; длинная, основательно посеребренная сединой грива реяла за плечами, руки в беспалых перчатках уверенно сжимали одетые в рубчатую резину рукоятки руля, прокладывая извилистый путь через раскаленный, испускающий удушливую вонь отработанного топлива лабиринт едва ползущих в сторону Центра автомобилей. Пока что Кошевому удавалось выдерживать приемлемый темп, но чувствовалось, что это ненадолго: движение вокруг него становилось все медленнее, машины стояли все плотнее, все беспорядочнее, едва не касаясь друг друга бортами, – впереди была пробка, судя по внешним признакам претендовавшая на рекордную на этой неделе длину.

Вскоре, как и следовало ожидать, движение остановилось окончательно. Над растянувшейся на километры пробкой повисла заунывная разноголосица автомобильных гудков; воздух дрожал и струился над раскаленными крышами, сизое марево выхлопов делалось все плотнее, превращая и без того не славящийся чистотой московский воздух в боевой отравляющий газ. Заметив справа от себя броскую вывеску фитнес-центра, Кошевой криво усмехнулся. При желании в этом и впрямь можно было найти что-то забавное. Люди за сумасшедшие деньги потеют в тренажерных залах, выбиваются из сил на беговых дорожках, морят себя голодом, сидя на предписанных высокооплачиваемыми специалистами диетах, – словом, из кожи вон лезут, стремясь сохранить и укрепить здоровье, – и при этом ежедневно подолгу вдыхают вот этот ядовитый коктейль, в котором соединений тяжелых металлов и свинца больше, чем воздуха как такового.

Кошевой тоже его вдыхал, причем в количествах куда больших, чем те, кто сидел сейчас справа и слева от него в наглухо задраенных салонах оснащенных кондиционерами авто, но его это нисколько не беспокоило: дожить до старости он не рассчитывал, да, честно говоря, и не хотел. Жизнь – бессмысленный бег по замкнутому кругу; человек вкалывает как проклятый, чтобы заработать побольше денег, которые тратит сначала на поддержание работоспособности, а потом, состарившись, – на лекарства. И что может быть глупее, чем старательно, выбиваясь из сил, вертеть это беличье колесо до тех пор, пока в нем от трения не заклинит подшипники?

Спору нет, Дмитрий Кошевой тоже вертел свое колесо, но делал это без фанатизма, не особо напрягаясь и за очень приличные деньги. Потому что вовремя сообразил: раз уж бега по кругу все равно не миновать, надо хотя бы выбрать колесо, которое тебя максимально устраивает. Колеса-то ведь тоже бывают разные: один вертит колесо рулетки, другой – мельничные жернова, и тот, кто больше вкалывает, как правило, меньше имеет. И даже того, что имеет, не может с толком потратить, потому что – некогда, ребята, работать надо!

Мотоцикл сдержанно постреливал выхлопом на холостом ходу. Придерживая рычаг сцепления, отталкиваясь носками ботинок от асфальта, Кошевой, как на самокате, катился верхом на нем сквозь горячий, удушливый, до предела насыщенный угарным газом и отрицательными эмоциями ад пробки. Тяжелый байк, не предназначенный для такого способа передвижения, пьяно вихлял из стороны в сторону, так и норовя боднуть передним колесом борт какого-нибудь автомобиля – желательно, конечно, того, что подороже, – или сшибить кому-нибудь зеркало рукояткой широкого, раскидистого, как рога матерого лося, руля. Это была рискованная забава, но риск давно стал для Кошевого излюбленной разновидностью наркотика. Внутренняя поверхность того, что он привык мысленно именовать своим персональным беличьим колесом, была так густо усажена шипами, что появление на ней еще одного, и притом далеко не самого крупного, острия просто не имело значения. По сравнению с вещами, которые время от времени проделывал Дмитрий Кошевой, перспектива разбирательства с каким-нибудь нервно потасканным владельцем «бентли» или «майбаха» по поводу поцарапанного крыла, действительно, выглядела не стоящим упоминания пустячком.

Кроме того, Кошевой спешил. Он еще не опаздывал, но был весьма к этому близок, а вот это уже попахивало серьезными осложнениями и не могло быть отнесено к разряду пустяков даже с очень большой натяжкой.

Сквозь пробку он пробрался без приключений, если не считать таковыми парочки острых моментов. В ходе одного из них какой-то чокнутый, открыв окно, прицелился в него из травматического пистолета. Будучи от природы человеком мирным и незлобивым, но вовсе не горя желанием схлопотать пулю между лопаток, Кошевой притормозил и, подняв очки на лоб, улыбнулся стрелку. Когда хотел – а сейчас такое желание присутствовало, – он умел улыбаться очень красноречиво. Эскалации конфликта удалось избежать: ствол убрался, окно закрылось; Кошевой вернул на место очки, оттолкнулся от мостовой носком правого сапога, и «мерседес» с вооруженным неврастеником на заднем сиденье остался позади.

В свое время судьба вдоволь покуражилась над Кошевым и теперь вела себя вполне прилично, видимо устав испытывать его на прочность. Неприятности, большинство которых он наживал сам, нынче обходили его стороной, а если и задевали, так только слегка, самым краешком. Кошевой считал себя счастливым человеком, потому что, несмотря на специфику своей профессии, имел душевный покой и жил в мире и гармонии как с собой, так и с окружающей средой – естественно, настолько, насколько вообще возможно находиться в гармонии с городом-героем Москвой и оставаться при этом нормальным, вменяемым человеком. Он с детства отличался общительностью и до сих пор любил заводить новые знакомства – опять же несмотря на специфику профессии. Когда его спрашивали, кто он по специальности, Кошевой отвечал: «Филолог». Как правило, ему не верили; забавный парадокс заключался в том, что это была чистая правда. Он действительно окончил филфак МГУ и до сих пор время от времени доставал из ящика стола свой диплом, чтобы сдуть с него пыль и с чуточку грустной улыбкой полюбоваться оценочным листом.

Кошевой ценил свою специальность – в частности, потому, что именно она позволяла ему ловко уклоняться от разговоров о профессии. Современники в подавляющем большинстве не слишком сведущи в тонкостях великого и могучего русского языка. И очень многие – Кошевой раньше даже не подозревал, как их на самом деле много, – желая выглядеть интеллигентными и образованными, вместо простого и однозначного вопроса «Кем ты работаешь?» задавали вот этот: «А кто ты по специальности?», тем самым вручая собеседнику щит от собственного любопытства. Потому что специальность и профессия – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Не то чтобы Дмитрий Кошевой стеснялся своей профессии; просто она, мягко говоря, не располагала к откровенности.

Правда, горячо им любимые и глубоко уважаемые классики русской литературы не одобряли его профессию и косвенно намекали, что человек с нормальной психикой такой работой заниматься не станет. А если все-таки станет – например, в силу непреодолимых жизненных обстоятельств, – то в два счета расстанется со своей нормальностью и превратится в законченного психа. Тут Кошевой готов был с ними поспорить. Во-первых, они, классики, ни черта не смыслили в реальной жизни, а во-вторых, сами сплошь и рядом были те еще чудаки. Одно слово – баре, что с них возьмешь? Сидели в своих имениях, почесывали поясницу и, возведя очи горе, сочиняли, как оно все должно быть. Сочинения их хороши, с какой стороны ни глянь; по ним можно и должно учиться русскому языку, но учиться по ним жить – это, детишки, смерти подобно. Потому что разница между тем, что должно быть, и тем, что есть, еще больше, чем между профессией и специальностью.

Благополучно выцарапавшись из удушающих объятий пробки, он проскочил мимо ВДНХ, свернул на Останкинскую и погнал своего стального коня в сторону телецентра, ориентируясь на вонзающийся в белесое, мутное от смога, пышущее зноем московское небо кажущийся издалека голубоватым железобетонный шпиль. Время поджимало, и он ехал быстро, давая выход накопившемуся раздражению путем рискованных маневров. Он не любил работать так, как сейчас – по срочному вызову, с бухты-барахты, без какой-либо подготовки. Понимая, что требует почти невозможного, заказчик расщедрился на оплату по двойному тарифу. Считать деньги Кошевой перестал давным-давно, но согласился: во-первых, для поддержания своего профессионального статуса, а во-вторых, заказчик был не из тех, кого можно запросто, не опасаясь последствий, послать в произвольном направлении.

Приблизившись к зданию телецентра, он сбросил скорость и медленно проехал мимо гостевой стоянки. Машин на стоянке, как обычно, было довольно много, но Кошевой почти сразу рассмотрел сильно подержанную вишневую «субару». Машина, судя по всему, была именно та, которую описывал курьер: без заднего бампера и с солидной вмятиной на багажнике, повторявшей очертания чьего-то капота. «Субару» стояла с краю, в ближнем к дороге ряду, так что Кошевой мог, не заезжая на стоянку, рассмотреть засунутую изнутри под резиновый уплотнитель заднего стекла пластину регистрационного знака. Номер на знаке был тот самый, который назвал около часа назад курьер. Сие было весьма утешительно, поелику означало, что Кошевой не опоздал и что пресловутых осложнений, таким образом, можно не опасаться.

Отъехав на расстояние, исключавшее возможность попадания в поле зрения объективов следящих видеокамер, он остановил мотоцикл, выключил двигатель и, поставив байк на упор, закурил. Он сидел на мотоцикле боком, спиной к дороге, любуясь бороздящими зеленоватую гладь пруда утками – так, по крайней мере, должно было казаться со стороны. На самом деле его взгляд был прикован к боковому зеркалу на руле мотоцикла, который (руль, разумеется, а не мотоцикл) будто бы невзначай был свернут на сторону таким образом, что зеркало отражало выезд с гостевой стоянки телецентра.

Было время, когда подобные фокусы казались ему чуть ли не невозможными – если не вымыслом специализирующихся на детективной белиберде писак, то, как минимум, уделом прошедших специальную подготовку профессионалов. На деле, как это чаще всего и бывает, все оказалось намного проще: достаточно просто попасть в нужную струю, и течение само понесет тебя вперед. Соответствующие знания и навыки, если ты не полная бестолочь, появятся словно бы сами собой, по ходу движения, и со временем, притом довольно скоро, ты обнаружишь, что незаметно для себя превратился в этого самого профессионала со специальной подготовкой и – ах да! – с дипломом выпускника филфака в ящике письменного стола…

В зеркале, из-за наклона руля превращавшем ровную дорогу в крутой косогор, показался запыленный вишневый борт с характерной серебристо-серой отделкой понизу – «субару» выезжала со стоянки. Ее владелец, сам того не подозревая, покидал не только телецентр. Располагай Кошевой свободным временем, он охотно пофилософствовал бы на эту тему, но времени не было. Да и толку от его философствований – так же, впрочем, как и от любых других – не предвиделось никакого. Жизнь по сути своей проста и состоит из незамысловатых, понятных всем и каждому вещей и явлений. А сложной она порой кажется именно потому, что люди слишком много болтают, упиваясь звуками собственного голоса и превращая запудривание мозгов окружающим в профессию, приносящую твердый доход.

Кошевой надел похожий на каску американского солдата матово-черный шлем и опустил на лицо очки-консервы. Когда он перекидывал ногу в пыльном тяжелом сапоге через седло, «субару», набирая скорость, проехала мимо. Ее глушитель, если таковой вообще существовал, требовал ремонта, а еще лучше – замены, о чем свидетельствовали издаваемый машиной плотный рев и волочащийся за ней шлейф густого сизого дыма. Кошевой пнул стартер, снял мотоцикл с подножки и, дав кроссоверу отъехать подальше, аккуратно тронул мотоцикл с места.

Миром правит случай. Те, кого он по собственной прихоти наделяет полномочиями своих наместников, наивно полагают, что держат бразды правления, но на деле они управляют развитием событий примерно так же, как пятилетний малыш управляет движением машинки на карусели, вертя игрушечный руль и делая губами: «др-р-р-р!». Что же до людей, далеких от верхушки социальной пирамиды, то они вообще ничем не управляют, и менее всего – собственной судьбой. Жизнь вертит их, как щепки в водовороте, несет, куда ей заблагорассудится, и иногда выносит в места, где им вовсе не следовало оказываться. Человек случайно попадает не в то место и не в то время, видит то, чего не должен был видеть, и делает из увиденного неправильные выводы, принимая самое большое в своей жизни невезение за великую, невиданную удачу. Основываясь на этой заведомо ложной предпосылке, он начинает действовать, и с этого мгновения никакой случайностью в его судьбе уже не пахнет: в силу вступает беспощадный закон паучьей сети, в которую неосмотрительно влетел легкомысленный мотылек. Производимые его барахтаньем колебания достигают центра паутины, и в результате бедняга имеет то, что имеет: перекресток, красный свет и остановившийся рядом броский, сверкающий хромированными деталями «чоппер», не вызывающий у него ничего, кроме вялого мимолетного любопытства.

Кошевой снял с руля левую руку и запустил ее за лацкан своей мотоциклетной кожанки. В боку куртки имелось круглое, обведенное колечком блестящего металла отверстие, которое со стороны можно было принять за вентиляционное – правда, непривычно большое. Сейчас оттуда высунулся кончик какого-то тускло-черного цилиндрического предмета, в торце которого тоже имелось отверстие. На глаз диаметр его составлял что-то около сантиметра; если быть точным, он равнялся девяти миллиметрам.

Демонстрируя упомянутое выше любопытство, водитель вишневой «субару» повернул голову и посмотрел на Кошевого и его мотоцикл сквозь темные стекла фанфаронских, на пол-лица, солнцезащитных очков в широкой пластмассовой оправе. На голове у него сидела ярко-красная бейсбольная кепка с броской белой надписью по-английски: «Поцелуй меня в зад»; физиономию, в натуре оказавшуюся еще более отвратной, чем на предъявленной курьером фотографии, обрамляли любовно ухоженные рыжеватые бакенбарды – деталь, неизменно производившая на Кошевого самое отталкивающее впечатление. Впрочем, окажись данный конкретный субъект писаным красавцем, звездой телеэкрана или даже живым классиком отечественной культуры, это бы ровным счетом ничего не изменило. Дмитрий Кошевой действительно был общителен и любил заводить новые знакомства, но это вовсе не означало, что он любит людей как таковых. Его общительность имела с человеколюбием столько же общего, сколько полученный когда-то диплом филолога – с его настоящей профессией, суть которой сводилась к посильному сокращению обитающей на планете Земля популяции homo sapiens. Эта работа однажды нашла его сама, но Кошевой ее любил (в отличие от человечества) и искренне считал полезной.

Кроме того, он был профессионал и принял заказ, что автоматически лишало его возможности переменить решение – так же как ее лишен человек, шагнувший в пустоту с края крыши.

Взгляд человека в бейсболке с хамской надписью скользнул по мотоциклу и естественным путем перекинулся на колоритную фигуру байкера – высокие ботинки со шнуровкой до середины голени и окованными носами, отягощенную множеством «молний» и заклепок куртку с бахромой на рукавах и пришпиленным к плечу лисьим хвостом, рассыпавшуюся по спине гриву тронутых сединой волос, шлем, смахивающий на каску немецко-фашистского оккупанта, очки-консервы и так далее… Глаз его Кошевой не видел за солнцезащитными очками а-ля Элвис Пресли, но четко засек момент, когда обладатель рыжеватых бакенбард увидел торчащий из дыры в поле куртки глушитель. Дав этому козлу секунду на осознание того факта, что минуту назад он уехал не только из Останкино, но и из жизни, владелец модного стрелкового клуба «В. Телль & Сыновья» спустил курок.

Пистолет почти неслышно хлопнул, коротко толкнувшись в ладонь, горячая гильза беззвучно упала во внутренний карман кожанки. Все произошло совершенно незаметно для окружающих. Водитель «субару» откинулся на спинку сиденья, уронив на плечо простреленную голову; на светофоре сменился сигнал, Кошевой оттолкнулся ногой от асфальта и повернул рукоятку газа. Проезжая перекресток, он услышал за спиной раздраженное нытье сигналов: водители машин, остановившихся у светофора за вишневой «субару», негодовали на раззяву, проспавшего зеленый.

Оставив позади нарождающуюся прямо на глазах пробку, снайпер с высшим филологическим образованием поддал газу и направился домой, в клуб. По дороге он сделал короткую остановку на мосту.

– Только друг в друга не стреляйте, – сказал он, обращаясь к рыбам и глядя на расходящиеся по воде круги. – Вас и так раз-два и обчелся. Тренируйтесь лучше на рыбаках.

4

– Глист…

– Мне не нравится это слово!

Это прозвучало достаточно резко, чтобы даже самый толстокожий собеседник вник в суть претензии и внял прозвучавшему пожеланию держать себя в рамках пристойности. Для Андрея Липского это заявление также послужило свидетельством владеющего Мартой дурного настроения и ее принципиального нежелания с оным бороться. Держать себя в руках она, известный столичный адвокат, умела превосходно и, если давала волю эмоциям, наверняка делала это намеренно – надо понимать, в расчете на то, что Андрей, убоявшись ее гнева, быстренько замнет скользкую тему.

За годы супружества Андрей успел изучить ее гнев во всех проявлениях и действительно его побаивался – впрочем, не настолько, чтобы отклониться от избранного курса. Жизнь представляет собой бесконечную череду выборов, и выбирать сплошь и рядом приходится не большее из двух благ, а меньшее из целого вороха зол. Кроме того, они находились в людном месте, а это позволяло надеяться, что до крайних проявлений гнева наподобие битья посуды и порчи эпителия дело на этот раз не дойдет.

– Скопцов, – послушно поправился он. – Или, если хочешь, Соколов-Никольский.

– Это слишком длинно и вычурно, – объявила Марта. – И вообще, я не желаю ничего слышать об этом слизняке.

– О покойнике либо хорошо, либо ничего, – напомнил Андрей.

– Скажи это историкам, – хладнокровно парировала Марта. – А еще лучше – себе. Ты ведь тоже пропахал довольно глубокую борозду на ниве описания преступлений сталинских палачей. Заметь, покойных. Да и не только их. Вспомни хотя бы серию опусов о золоте партии!

– Истина выше традиций и предрассудков, – предпринял слабую попытку сопротивления Липский.

– Вот то-то и оно, – спокойно добила его Марта. – А истина проста и известна нам обоим: он был слизняк. И умер, как слизняк: заполз, куда не следовало, вот его и растоптали. По крайней мере, я так предполагаю. Да нет, я в этом уверена! Потому что он шел к этому всю свою сознательную жизнь. Нельзя умереть своей смертью, постоянно из принципа перебегая Новый Арбат на красный свет… Не понимаю, зачем тебе понадобилось говорить о нем за столом. Ты что, без денег? Не пытайся сэкономить таким путем, лучше скажи прямо, я расплачусь сама…

Андрей улыбнулся, хотя испытываемые им в данный момент чувства были весьма далеки от веселья.

– Что? – держа на весу вилку, настороженно спросила Марта. – Что ты скалишься, Липский? Только не говори, что раскошелился на обед в дорогом ресторане исключительно ради того, чтобы поговорить о Скопцове!

Андрей молча развел руками, стараясь не обращать внимания на компанию подвыпивших кавказцев, которые откровенно пялились на Марту, вслух обмениваясь замечаниями по поводу ее внешности. Замечания балансировали на грани непристойности и явно были готовы перейти эту грань в любой момент, а их авторы пребывали в расцвете сил, причем как минимум двое сильно смахивали на профессиональных спортсменов.

Разумеется, при желании Марта могла засудить их всем скопом – хоть оптом, хоть в розницу, – но, во-первых, постфактум, а во-вторых… Во-вторых, Андрей просто ненавидел чувствовать себя ущербным, бессильным и неспособным на такой простой, естественный мужской поступок, как защита чести и достоинства близкой ему женщины. То есть на поступок как таковой он был-таки способен, но вот эффект обещал стать довольно жалким – размажут по полу, разотрут, как соплю, вот тебе и весь эффект.

Давайте, подумал Андрей, разрезая отбивную. Давайте-давайте, упрекайте меня в шовинизме, говорите о всеобщем равенстве и братстве – ну, или, как минимум, о толерантности и необходимости соблюдения политкорректности. Давайте, начинайте! Я даже с вами соглашусь – пусть не во всем, но во многом. Хотелось бы согласиться по всем пунктам, но пока что-то не получается. Согласен, тупого, наглого быдла хватает среди представителей любой народности, и в Москве его проживает не меньше, а намного больше, чем где бы то ни было. Но! Заметьте, господа: коренное русское быдло сидит себе в своих Бутово и Марьино, дорогие кабаки ему не по карману. А эти – вот они, голубчики, любуйтесь! И самое обидное, что быдлом их с чистой совестью не назовешь. Независимо от наличия или отсутствия энного количества высших образований, у себя дома каждый из них – образец воспитанности и хороших манер. А здесь они ведут себя как оккупанты, каковыми, в сущности, и являются. Вот вам, кстати, еще один парадокс современности: все уверены, что война идет на их территории, а оккупированы на самом деле мы. Ясно, что не они это начали, так ведь и не мы! Я лично ни на чью территорию войска не вводил, а разбираться с этими крепышами, похоже, все-таки придется именно мне. И что прикажете делать? Молчите? Так я вам скажу. Пырну вилкой в яйца, а потом пускай убивают на здоровье. Неполиткорректно и где-то даже не по-мужски, зато хотя бы у одного и хотя бы на время пройдет охота принародно обсуждать чужих женщин, как привокзальных шлюх…

– Андрюша, – неожиданно мягко, почти просительно окликнула его Марта, – не надо так смотреть. Ты же их провоцируешь! Не волнуйся, у меня есть газовый баллончик…

– Ты сама-то хоть поняла, что только что сказала? – с горечью спросил Андрей, отводя взгляд от компании за угловым столиком. – Эмансипация эмансипацией, а за такие слова недолго схлопотать иск об оскорблении чести и достоинства.

– Такие дела – моя специальность, – сообщила Марта. – Так что дерзай.

– И это жизнь?! Уйду в монастырь. Или лягу в больницу.

– В психиатрическую?

– Я еще не решил. Возможно, но, скорее всего, в какую-то другую. Собственно, к этому и сводится суть дела, по которому я осмелился тебя побеспокоить. Мне нужны твои связи и твоя пробивная сила, чтобы занять койко-место в одной из московских клиник.

– Что с тобой?

В голосе Марты явственно прозвучали тревога и искренняя озабоченность. Андрея это не удивило: он знал, что Марта до сих пор его любит – очень по-своему, но любит. Именно из-за форм, которые порой принимала ее любовь, они и расстались: Андрею не нравилось чувствовать себя любимой вещью или домашним питомцем – обласканным, ухоженным, но не имеющим права голоса. При слове «клиника» в Марте будто включилась какая-то изначально заложенная в нее программа, и сейчас она наверняка перебирала в уме имена светил отечественной медицины, к которым могла обратиться, не рискуя нарваться на более или менее вежливый отказ.

– Ничего, – сказал он, после секундного колебания отбросив заманчивую идею что-нибудь наврать. С кем-то другим этот номер мог бы пройти, но Марта распознавала ложь не то что с первого слова, а буквально с первого звука – едва ли не раньше, чем собеседник успевал заговорить. Адвокатура была не просто ее хлебом, а плотью и кровью, основой ее существа, и Андрей давным-давно, еще на ранней стадии ухаживания, понял, что обмануть или как-то иначе переиграть эту женщину – задачка, заведомо превышающая предел его скромных возможностей. – Со мной все в порядке, – продолжал он. – Просто наклюнулась тема.

– Подумываешь вывести на чистую воду изуверов в белых халатах, разбирающих своих пациентов на донорские органы? – с иронией поинтересовалась мигом успокоившаяся Марта. Она действительно успокоилась в мгновение ока, поскольку была уверена в себе и точно знала, что бывший муж не настолько выжил из ума, чтобы пытаться ее обмануть.

– Соколов-Никольский, – возвращаясь к исходной точке, сказал Андрей. – Он же Скопцов, он же… гм… ну, ты в курсе.

Один из сидевших за угловым столиком кавказцев что-то громко сказал на своем наречии, остальные рассмеялись – тоже громко, так, что на какое-то время заглушили струнный квартет, который, отрабатывая немалый гонорар, старательно пиликал в углу что-то утонченно-классическое.

– Ну? – сказала Марта с едва заметной гримаской, означавшей у нее крайнюю степень недовольства.

– Тема, – из последних сил стараясь не смотреть в веселый угол, повторил Андрей. На всякий случай он даже положил нож и вилку, но это не очень-то помогло: освободившиеся руки мгновенно сжались в кулаки, которые пришлось спрятать под стол. – Ты знаешь, что нашего приятеля убили. Знаешь, где, когда и при каких обстоятельствах это произошло. А мне кажется, что я знаю, ПОЧЕМУ это случилось. И, поверь, ревнивцы, значащиеся в рейтинге журнала «Форбс», тут ни при чем. Похоже, этот болван набрел на настоящую новость и не сумел правильно ею распорядиться.

– Только не говори, что перед смертью он успел поделиться этой новостью с тобой, – попросила Марта.

– Увы, – сказал Андрей. – Его застрелили через семь минут после того, как мы расстались. Это случилось менее чем в километре от Останкинского телецентра, в кафетерии которого произошла наша нечаянная встреча. Что, по моему твердому убеждению, свидетельствует об одном: на этот раз, как ни странно это прозвучит, он не соврал и даже не ошибся.

– И ты не придумал ничего умнее, как поделиться этой новостью со мной, – после секундного раздумья подвела итог Марта. – Что ж, надо отдать должное твоей изобретательности: ты придумал недурной способ избавиться от бывшей жены, не запачкав рук. Со временем он войдет в анналы юриспруденции. В общем, о твоих похоронах я обещаю позаботиться. А ты ничего не обещай: в этом смысле от тебя толку мало.

– В данном случае твой сарказм бьет мимо цели, – светским тоном сообщил Андрей. – Если кто-то заподозрит, что Г… что Скопцов поделился со мной информацией, и решит меня убрать, ты оказываешься следующей на очереди автоматически – просто потому, что была за мной замужем, умна, представляешь собой определенную величину в твоей любимой юриспруденции, а главное, имела неосторожность сохранить со мной приятельские отношения. Но я смею надеяться, что до этого не дойдет: даже самый последний параноик не заподозрил бы нашего дорогого покойника в том, что он может бесплатно слить кому-то информацию, которая представляет хоть какую-то ценность. Да что там ценность! Ты ведь его знала, он был из тех типов, что норовят содрать деньги даже с кассирши в платном общественном туалете.

– Но тебе он тем не менее ее слил, – полувопросительно сказала Марта.

– Это потому, что я, как и ты, себя не на помойке нашел, – проинформировал ее Липский. – Слил… С таким же успехом можно утверждать, что фермерская корова добровольно сливает доярке молоко.

Официант принес заказанный Мартой капучино. Опуская на стол фарфоровую чашку с шапкой молочной пены, он косился в занятый кавказцами угол так же, как, должно быть, косилась проживавшая в конце позапрошлого века извозчичья лошадь на первый в городе автомобиль. Косой взгляд, украдкой брошенный им на Андрея, был полон сочувствия и жалости; подавив неразумное желание выместить свое дурное настроение на этом ни в чем не повинном халдее, Липский вынул сигареты и закурил.

– Хорошо, – потянувшись к его пачке, сказала Марта, – рассказывай. Все равно ведь не отстанешь.

– Ни за что, – сказал он, поднося ей зажигалку. – Даже если ты оплатишь счет из своего кармана.

– Размечтался, – сказала она. – Где ты видишь карман?

Это была правда: строгий деловой костюм, идеально облегавший фигуру и без видимой необходимости подчеркивавший сексуальность хозяйки, действительно не имел ни одного кармана, в котором могла бы поместиться хотя бы монета рублевого достоинства.

– Тем более, – с улыбкой сказал Андрей.

5

Краешком глаза он зафиксировал только что вошедшего в ресторан нового посетителя. Посетитель являл собой весьма колоритную и явно не вписывающуюся в интерьер дорогого, претендующего на элитарность столичного шалмана фигуру. Высоченный, плечистый, он с головы до ног был затянут в матово-черную, изобилующую блестящими застежками и заклепками натуральную кожу. По плечам мотоциклетной кожанки свободно разметалась обильно посеребренная сединой густая львиная грива; с левого плеча, довершая образ законной жертвы активистов общества защиты животных, свисал пушистый лисий хвост, к нижней губе прилип слабо дымящийся окурок тонкой коричневой сигариллы. Оставалось только гадать, каким образом этот динозавр прошел фейс-контроль; впрочем, судя по тому, как засуетился вокруг него метрдотель, седеющий звероящер относился к числу здешних завсегдатаев. Андрея это удивило, но не слишком: он знавал чудаков, приезжавших на мотоцикле на заседания Государственной думы.

– Так вот, – сказал Андрей, – если вернуться к нашим баранам, известный тебе гельминт был по-настоящему талантлив – конечно, очень по-своему, но бесспорно талантлив.

– Быть гельминтом – это уже талант, – брезгливо поморщившись, сказала Марта. – Такое не каждому дано.

– Я имел в виду другое, – сказал Андрей. – У него был талант оказываться там и тогда, где и когда его меньше всего ждали. Не проникать, не пролезать и не просачиваться – хотя этим он, как всякий папарацци, тоже грешил, – а вот именно оказываться. Случайно оказываться, без цели и умысла. Ехал себе человек домой с очередной съемки, и вдруг – р-раз! – прямо перед ним тормозит черная «бэха», в смысле «БМВ». Причем тормозит так, что ему во избежание аварии приходится жать на тормоз обеими ногами. В результате едущая следом «калина» вламывается ему в багажник; пока участники ДТП орут и размахивают руками, подъезжает «скорая», и из «бэхи» выгружают пассажира, которому по дороге стало, мягко говоря, нехорошо. На подобные вещи наш бывший знакомый реагирует однозначно: перестав замечать прыгающего вокруг водителя «калины», хватает фотоаппарат и начинает щелкать затвором – просто так, на всякий случай…

– Короче, – перебила его Марта, – кого этот болван ухитрился сфотографировать?

– Судя по всему, не кого иного, как Французова, – сказал Андрей. – Помнишь слухи о его возвращении? Судя по всему, они были не так уж и преувеличены.

– И?..

– Я видел фотографию, запомнил номер «скорой» и, следовательно, могу выяснить, куда его отвезли. Полагаю, его палата охраняется не хуже Алмазного фонда, но мне необходимо туда попасть, потому что это – ТЕМА.

– Забудь, – просто сказала Марта.

– О'кей, – так же просто и буднично откликнулся Липский. – Тогда я займусь этим сам. Но в этом случае, боюсь, тебе придется выцарапывать меня из внутренней тюрьмы Лубянки…

– Она давно закрыта, – просветила его Марта.

– Вот заодно и проверим, – ухмыльнулся Андрей.

С этого мгновения лотерея сделалась беспроигрышной: редкий отморозок останется безучастным, видя, как его любимый хомячок пробует на вкус находящийся под напряжением высоковольтный кабель. Липский понимал, что играет не совсем честно, но шансов на победу в честном бою против Марты просто не существовало. Да и о каких правилах игры можно говорить, когда имеешь дело с успешным – а стало быть, прожженным насквозь, до дыр, – адвокатом?!

– Послушай, – просительно произнесла Марта, – тебе что, это действительно так нужно?

– Нужно, не нужно… – хмыкнул Андрей. – Ты неправильно ставишь вопрос. Речь не о целесообразности, как в случае с экстренной операцией по удалению аппендикса или ремонтом тормозов в машине. Но, поверь, и не о прихоти. Просто это моя работа – раскапывать то, что другие закопали, и выставлять на обозрение широкой общественности. А общественность пусть сама решает, нужно ей это или не нужно. Новости – это то, что от нас скрывают, все остальное – реклама.

– Гашек? – спросила Марта.

– Не помню. Кажется, да… Так ты поможешь?

– Не знаю. Попытаться можно, но за успех не ручаюсь. Я ведь простой адвокат, а тут нужен волшебник. Кроме того, это может быть опасно.

– Чепуха! – отмахнулся Андрей. – Я же не собираюсь его похищать. Мне нужно всего-навсего одно коротенькое интервью – такое ма-а-ахонькое, эксклюзивненькое… Ты пойми, это же мечта любого настоящего журналиста: никто не смог, а я сделал, ни у кого нет, а у меня есть! Исповедь беглого олигарха – это тебе не всенародное сюсюканье вокруг девочки по имени Алла-Виктория.

– Ох, допрыгаешься, – мрачно предрекла Марта.

– Непременно, – согласился Андрей. – Но не в этот раз. Особенно если ты приложишь руку. Она у тебя легкая, я помню. Жалко, что ты не журналистка. Работая в паре, мы бы давно открыли собственное издание, а то и новостное агентство.

– Заткнули бы за пояс «Таймс», ТАСС и Би-би-си и гребли деньги лопатой, – иронически подсказала Марта.

– Вот именно. Кстати, о деньгах. Они наверняка понадобятся: не подмажешь – не поедешь. Звони, как только появится какая-то определенность, и я их мигом доставлю: сколько скажешь, столько и привезу.

– Коррупционер, – вздохнула Марта. – Злостный взяткодатель.

– И еще симулянт, – добавил Липский. – Надо выдумать себе какой-нибудь диагноз… А впрочем, чего я парюсь? Сначала надо узнать, где и с каким диагнозом лежит Французов, и договориться с заведующим. А что написать в моей карточке, пускай он сам думает – за что, в конце концов, я собираюсь платить?

– У тебя, я вижу, все уже решено, – заметила Марта.

Андрей хотел ответить, но ему помешала лезгинка, которую вдруг врезал – не заиграл, а вот именно врезал и где-то даже вжарил – струнный квартет. Судя по энтузиазму, с которым трое мужчин во фраках и немолодая виолончелистка в концертном платье переключились с Вивальди на эту популярную в известном регионе мелодию, сорить деньгами в этом заведении умел не только свободный журналист Липский.

Кавказец, только что активно посодействовавший обновлению слишком, по его мнению, однообразного и скучного репертуара здешних лабухов, уже направлялся к столику, за которым сидели Марта и Андрей. Он был среднего роста, ладно скроенный и крепко сбитый; ширина покатых плеч, распиравшие рукава внушительные бицепсы, могучий загривок, приплюснутые уши и заметно искривленный нос прозрачно намекали, что их владелец с детства подвизался в виде спорта чуточку более подвижном, чем шахматы. При взгляде на его тяжелую, заросшую густой черной щетиной челюсть у Липского заныли костяшки пальцев на правой руке. Впрочем, он тут же сообразил, что костяшки ноют напрасно: чтобы их ушибить, нужно нанести удар, а такая возможность ему вряд ли представится.

Оставшиеся за столиком кавказцы с интересом наблюдали за действиями земляка, намерения которого были так же ясны, как если бы он потрудился изложить их на бумаге и переслать Андрею с официантом.

– Спокойно, – вполголоса сказала Марта.

– А кто волнуется? – ответил Андрей. – Наоборот, все складывается очень удачно: по крайней мере, не придется придумывать диагноз. Пара-тройка переломов, ушибы внутренних органов, небольшое сотрясение мозга – отличный универсальный набор, с которым не примут разве что в пульмонологию.

– Дурак, – сказала Марта и замолчала, поскольку кавказец был уже тут как тут.

Вблизи от него крепко пахло дорогим одеколоном, сигаретным дымом и коньяком. Одет он был дорого, с иголочки, но безвкусно, грудь имел выпуклую, живот плоский и производил труднообъяснимое, но яркое впечатление каменной твердости: ударь такого ломом – если не погнется, то отскочит.

– Потанцуем, красивая? – даже не взглянув на Андрея, обратился он к Марте.

– Благодарю, – с вежливой улыбкой ответила она, – я не танцую.

– Тогда прошу за наш столик, – непринужденно опершись рукой о спинку стула, на котором сидел Липский, продолжил наступательную операцию кавказец. – Вино, шашлык, фрукты, хорошая компания…

– Благодарю, – уже без улыбки повторила Марта, – у меня уже есть компания, и она меня вполне устраивает.

– Брось ломаться, пойдем со мной, не пожалеешь! Дома перед мамой будешь девочку строить, а мы взрослые люди – знаем, что женщине надо…

– Женщине надо, чтобы ты закрыл рот и вернулся на место, – металлическим голосом произнес Андрей.

Он начал вставать, но рука кавказца, мигом переместившись со спинки стула на его плечо, в зародыше пресекла это поползновение.

– Что хочешь, э? – с удивлением, будто только теперь заметив, что за столиком, помимо Марты, еще кто-то есть, поинтересовался галантный ухажер. – Тебя не трогают, ты не встревай – сиди, кушай, выпивай потихонечку, не мешай людям отдыхать!

Сбросив с плеча его руку, Андрей резко поднялся. Он всей душой ненавидел подобные моменты, а они, как назло, в последнее время выпадали на его долю все чаще, как будто судьба, спохватившись, спешила наверстать упущенное и, не скупясь, отсыпать ему все пинки и зуботычины, которые, по ее мнению, он недополучил в школьные годы.

– Что? – с пренебрежительным участием спросил кавказец. – Драться хочешь? Храбрый, да? Лучше сядь, дорогой, а то сделаю больно!

В этом Андрей не сомневался, как и в том, что охрана подоспеет, когда будет уже поздно. Собственно, рассчитывать на помощь охраны не приходилось: кавказцев было шесть человек, а охранник, выглядевший в своем тирольском наряде дурак дураком, пребывал в гордом одиночестве да к тому же торчал на улице, заманивая клиентов. Заведение называлось «Папа Телль»; на стенах было полно арбалетов, выглядевших, как настоящие музейные экспонаты, колчанов со стрелами, тирольских шляп с перышками, оленьих рогов, птичьих чучел, ягдташей и прочей охотничьей экзотики. В простенке в трех шагах от Андрея была укреплена большая круглая мишень, поперек которой висела старинного вида двустволка с резной ложей и покрытым сложной гравировкой казенником. Горько сожалея о том, что ружье наверняка бутафорское, Липский приготовился к неизбежному, и тут ритмичный визг лезгинки вдруг оборвался – резко, на середине такта, как будто кто-то выключил музыкантов, как радио, подкравшись сзади и без предупреждения выдернув шнур из розетки.

– Э! – возмущенно воскликнул противник Андрея, недовольный исчезновением милого его сердцу шумового фона, и обернулся к музыкантам: – Что такое, слушай! Музыку давай!

– Эту музыку ты будешь слушать у себя в шашлычной, – послышался незнакомый Андрею мужской голос. Он звучал спокойно, даже лениво; человек говорил, не напрягая связок, но слышно его было превосходно. – Куда сейчас и направишься со всей возможной скоростью.

За этой короткой, но содержательной тирадой послышался маслянистый металлический щелчок. Обернувшись на звук, Андрей слегка оторопел: давешний байкер с лисьим хвостом на куртке, о котором он, грешным делом, напрочь позабыл, стоял около столика с недопитым бокалом пива посередке и целился в его визави из громадного, сверкающего полированной нержавеющей сталью револьвера. Револьвер действительно имел чудовищные габариты: его хозяин был весьма крупный мужчина, но даже в его руке эта штуковина выглядела громоздкой, а черная дыра дула напоминала устье железнодорожного тоннеля.

– Если кто не в курсе, это «смит-вессон», модель двадцать девять, – сообщил оторопевшей публике байкер. – Самый мощный из существующих револьверов, калибр – сорок четыре сотых дюйма. В оружейных лавках его часто рекламируют как вспомогательное оружие при охоте на крупного зверя, потому что эта цацка может остановить бешеного носорога. Есть желающие поиграть в сафари? Нет? Тогда все свободны. Благодарю за внимание. Да, и не забудьте расплатиться. Официант, принесите гостям столицы счет, да поскорее – они торопятся.

«Час от часу не легче, – подумал Андрей, глядя, как одетый в матово-черную кожу здоровяк, позвякивая многочисленными пряжками, направляется к их с Мартой столику. – Мало мне было джигитов, так теперь еще и псих с револьвером…»

Упомянутых джигитов уже и след простыл – они ретировались, торопливо сунув официанту солидную стопку разноцветных бумажек. Судя по блудливой ухмылке официанта, о недостаче в данном случае говорить не приходилось.

Байкер убрал с глаз долой свою карманную гаубицу, едва заметно кивнул музыкантам и протянул Андрею освободившуюся руку. Четыре смычка коснулись струн, воздух едва ощутимо завибрировал, наполняясь волшебными звуками.

– Дмитрий Кошевой, – представился байкер и, повернувшись к Марте, сверкнул короткой располагающей улыбкой. – Надеюсь, я не слишком сильно вас напугал?

– Нисколько, – с ответной улыбкой заверила Марта. – Впечатлили – это да. Такое увидишь не каждый день даже в Москве.

– И напрасно, – объявил Кошевой. – Потому что вот такое, – он указал подбородком в сторону закрывшейся за кавказцами двери, – нынче наблюдается с удручающей регулярностью. Особенно в Москве.

– Спасибо, – с чувством сказал Андрей. – Терпеть не могу драться, особенно при нулевых шансах.

– Пустяки, – снова улыбнулся Кошевой. – А шансов действительно не было. Двое из них профессиональные участники боев без правил. Тот, что к вам подходил, в прошлом году претендовал на звание чемпиона мира, но проиграл своему же земляку. Остальные – просто бандиты, но вам-то от этого не легче, если только вы не Рембо.

– Я не Рембо, – вздохнул Андрей, – я – журналист.

– Так мы же почти коллеги! – воскликнул Кошевой. – Вы не поверите, но я в свое время окончил филфак.

– Поверить действительно нелегко, – признался Андрей. – Может, вы еще и работаете по специальности?

– Люблю хорошего русского языка, – непонятно пробормотал Кошевой и рассмеялся. – Увы, нет. Видите, какой я крупный? Такие габариты требуют хорошей кормежки, а с русской словесности не разжиреешь. Я владею стрелковым клубом… ну и так, по мелочам. Вот вам моя визитка. Тут все – телефоны, адрес… Заходите как-нибудь, постреляем. Оружие на любой вкус, уютная комната отдыха, неплохой бар…

– Звучит заманчиво, – сказал Андрей. – В юности я занимался стрельбой…

– Правда? – обрадовался Кошевой. – Так это просто замечательно!

– «В. Телль и сыновья», – прочел тисненное золотом на матово-черном прямоугольнике визитки название клуба Андрей.

– Какие сыновья? – удивилась Марта. – Насколько я помню, у Вильгельма Телля был только один сын.

– Откуда вы знаете? – возразил Кошевой. – В легенде упоминается один, это верно. Но легенда – просто художественное произведение. В ней ничего не говорится ни о фрау Телль, ни о каких-либо других родственниках этого браконьера. И о том, сколько на самом деле у него было сыновей, в ней тоже не говорится. Как и о том, как долго и на ком он тренировался, прежде чем сумел попасть не в голову, а в яблоко.

Андрей, не удержавшись, довольно громко фыркнул. Несмотря на экстравагантную манеру одеваться и весьма сомнительную с точки зрения российского уголовного законодательства привычку таскать под мышкой самый мощный из существующих на планете револьверов, этот человек начинал ему нравиться, и симпатия крепла с каждой секундой. Марта всплеснула руками.

– Ну и шутки у вас! – воскликнула она. – Кстати, я придумала, как вас отблагодарить. Я практикующий адвокат, так что, если возникнут проблемы в связи с этим инцидентом, я постараюсь их уладить.

– Проблемы? – переспросил Кошевой таким тоном, словно впервые слышал это слово и даже не догадывался, что оно означает. – С чего бы вдруг? Ствол зарегистрирован по всем правилам, разрешение в полном порядке и даже не просрочено…

– Да, но размахивать оружием в общественном месте… Я понимаю, кавказцы вряд ли станут связываться с полицией. Но…

Марта красноречиво повела глазами в сторону занавеса из деревянных бус, за которым минуту назад скрылся официант.

Кошевой улыбнулся.

– Нет, с этим проблем не будет, – сказал он. – Потому что…

– Потому что это ваш ресторан, – сказал осененный неожиданной, но не сказать чтобы очень уж блестящей догадкой Андрей. – Это, как я понимаю, и называется «так, по мелочам».

– Среди всего прочего, – спокойно кивнул Кошевой и, обернувшись к музыкантам, слегка повысив голос, сказал: – Кстати, имейте в виду: еще раз услышу здесь лезгинку – отправитесь в концертное турне по подземным переходам!

6

– Недурно, – глядя на мишень в установленный на штативе мощный монокуляр, произнес Кошевой. – Восемьдесят четыре из девяноста – это очень недурно. Для первого раза, да еще из незнакомого оружия, просто отлично.

Андрей выщелкнул из рукоятки дымящегося парабеллума пустую обойму и дисциплинированно оттянул затвор, проверяя, нет ли в стволе патрона. В длинном бетонном подвале стрелкового тира знакомо и волнующе пахло пороховым дымом, под ногами позвякивали стреляные гильзы.

Вообще-то, без этого развлечения, как и без любого другого, вполне можно было обойтись, тем более что Андрей не разделял позаимствованной у пионеров американского Дикого Запада философии Кошевого, согласно которой равными людей сделала не Декларация о правах человека, а шестизарядный револьвер конструкции Сэмюеля Кольта. Но пишущему человеку, независимо от того, что именно он пишет – стихи, картины, статьи в блоге или рекламные слоганы, – необходимы новые впечатления. Это было единственное действенное лекарство от творческого ступора, которое знал Андрей, и он прибегал к нему, как только появлялась такая возможность.

Кроме того, как уже было сказано, Кошевой ему нравился.

– У тебя талант, – сообщил Кошевой. – Говорю тебе как специалист. Это дело необходимо обмыть.

Он достал из внутреннего кармана своей неизменной мотоциклетной кожанки никелированную флягу, выполненную в виде топливной канистры, открыл выдвижной ящик стола и с отчетливым стуком выставил оттуда две металлические стопки.

– Лица в нетрезвом виде в тир не допускаются, – укоризненно процитировал Андрей. – Написано прямо на двери, не веришь – проверь.

– А какой смысл быть хозяином, если не можешь нарушить правила, которые сам же и установил? – возразил Кошевой. – Кроме того, вошли-то мы сюда трезвыми! Нигде ведь не написано, что такими же надо и выходить… Кстати, это идея, – оживившись, добавил он. – Надо будет дописать: «И из тира не выпускаются». Вплоть до полного отрезвления. Так ты пить-то будешь?

– А что у тебя там?

– Два травоядных в одном флаконе: конь и як, – сообщил Кошевой.

– Это дело, – сказал Андрей. – Коньяк – напиток снайперов.

– Кто тебе сказал? – удивился Кошевой.

– Да прибилась как-то к нашей компании одна деваха, – пустился в воспоминания Липский. – Уж и не помню, каким ветром ее к нам занесло, да и неважно это, в самом-то деле. В общем, девица как девица – симпатичная такая, общительная, лет, наверное, двадцати семи или, может, восьми. Студентка. Или аспирантка, я так до конца и не понял. Вроде по физкультурному профилю.

– Гм, – сказал Кошевой, разливая по стопкам коньяк.

– То-то, что «гм». Я же журналист – спец по извлечению из людей информации. А тут, не поверишь, нашла коса на камень: ты ей слово – она тебе сто, и никакого толку. Текста море, а информации – ноль.

– Мутная девица, – поставил авторитетный диагноз Кошевой и ногтем подтолкнул к Андрею стопку.

– Мутнее некуда, – согласился Андрей. – Ну, сели мы как-то выпивать. А она то ли устала, то ли просто перебрала – словом, понесло ее. Поехали мы, говорит, с девчонками однажды на стрельбище…

– Студентки, – вставил Кошевой. – Физкультурницы.

– Так а я тебе о чем!.. Поехали на стрельбище, взяли коньяка – снайперы, говорит, исключительно коньяк употребляют…

– М-да, – сказал Кошевой.

– Больше я ее не видел, – закончил рассказ Андрей. – Испугалась, наверное, что лишнего наболтала. А может, уже и убили…

– Запросто, – кивнул Кошевой. – Нездоровое занятие – в людей стрелять, – добавил он со вздохом. – Особенно для женщин. Но – нужное. Увы, увы… Ладно! Раз снайперы себе позволяют, нам, грешным, сам Бог велел. Давай за все хорошее!

– Давай, – согласился Андрей.

Они чокнулись и выпили.

– Хороший коньяк, – похвалил Липский. – Слушай, признайся: насчет филологического образования ты тогда загнул?

– В смысле приврал? А зачем, по-твоему, это могло мне понадобиться?

– Ну, я не знаю… Например, чтобы понравиться.

– Тебе?

– У меня с ориентацией все в порядке. Как, по-моему, и у тебя.

– А, вон ты о чем… – Кошевой усмехнулся. – Ты сам-то понял, что сказал? Хорошенький способ понравиться упакованной москвичке: наврать, что ты филолог!

– Пардон, – сказал Андрей. – Пожалуй, это не ты, а я загнул.

– То-то. И главное, непонятно, с какой целью.

– А что, если в интересах истины?

– Ни сна, ни отдыха измученной душе, – заметил Кошевой, снаряжая обойму «беретты». – Все трудишься, как пчелка, информацию сосешь…

– Не такая ты большая птица, чтоб о тебе информацию собирать, – миролюбиво огрызнулся Андрей. – Просто интересно.

– Если интересно, тогда другое дело. – Кошевой ударом ладони загнал обойму в рукоятку и оттянул ствол, досылая патрон. – Я действительно окончил филфак, да не чего попало – самого, понимаешь ли, МГУ.

Он вскинул руку и, почти не целясь, принялся палить в мишень – раз за разом, так густо, что Андрею почудились летящие от мишени клочья. Наклонившись, Липский посмотрел в монокуляр. Мишень была выполнена в виде человека с физиономией кинематографического злодея, который целился в стрелка из большого черного револьвера. Нарисованные у него на животе концентрические окружности остались нетронутыми, зато в бумажном лбу зияла неровная дыра, края которой слегка вздрагивали после каждого выстрела. Потом затвор «беретты» клацнул вхолостую и заклинился в крайнем заднем положении, сигнализируя о том, что вместительный двухрядный магазин опустел. Кошевой с лязгом швырнул пистолет на обитую серым цинком поверхность стола и сунул в зубы тонкую коричневую сигариллу.

– Я даже в школе успел поработать, – сообщил он, прикуривая от бензиновой зажигалки. – Идейный был, с принципами. Думал, что смогу изменить мир – хоть на капельку, хотя бы на мизерном участке… Короче, хотел сеять разумное, доброе и, сам понимаешь, вечное.

Он налил по второй и выпил залпом, забыв чокнуться. Было видно, что он говорит искренне и что эта тема до сих пор больно задевает его за живое.

– Помыкался с годик, – продолжал он, – думал, привыкну, полегчает. Не тут-то было! Гляжу: нет, мертвое дело, надо рвать когти, пока совсем не засосало. Историк у нас был, Владимир Яковлевич, фамилия – Клещ, представляешь? Худой, сутулый, зубы лошадиные, штаны на коленях пузырями, пиджак засаленный лоснится, и все плечи вечно в перхоти, как в снегу… Что же это, думаю, – и я через сколько-то там лет таким же стану?

– Понятно, – сказал Андрей и тоже выпил. – И начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия…

– …And lost the name of action, – по-английски повторил последнюю строчку Кошевой и глубоко затянулся сигариллой. – Или loose? Черт, и это забыл… Да неважно! Но вот же человек! Жил чуть ли не в каменном веке, а как формулировал!

– Это Шекспир-то? – уточнил Андрей, ковыряясь согнутым пальцем в сигаретной пачке.

– Он самый.

– Да, Шекспир – это сила… А стрельба? Это у тебя откуда – из армии?

– В армии я был радистом, – отрицательно покачал головой Кошевой. – Морзянка, правила радиообмена… На стрельбище ездил всего два раза – первый раз три патрона потратил, второй – целых шесть. И все в молоко – автомат, что ли, попался непристрелянный… А со стрельбой вышло случайно. Один малолетний отморозок – тоже из этих, из граждан Российской Федерации известной национальности, – притащил в школу пневматический пистолет и начал им в соседа по парте тыкать прямо у меня на уроке. Пукалку я у него, конечно, конфисковал. Вечером дома наткнулся на нее в сумке и думаю: а дай попробую! Шарик у меня на нитке висел, остался с какого-то праздника. Ну, в шарик-то, думаю, я и с закрытыми глазами попаду, а вот в нитку – слабо?

– Ну, и?

– Ну, и попал. Решил, что просто повезло, начал экспериментировать… Во что только не стрелял! Помню, воробья на лету застрелил – до сих пор жалко, сил нет. Думал ведь, что не попаду, ан нет – попал. Ну, и понеслось… Залез в долги, открыл сначала тир, потом клуб…

– Везучий ты человек, – сказал Андрей. – Шел по проходу между партами и подобрал с пола свое призвание. Такая удача не каждому выпадает. Цени!

– Ценю, – серьезно сказал Кошевой и снова наполнил стопки. – Послушай, а эта женщина, с которой ты был…

– Моя бывшая жена, – сдержав понимающую ухмылку, сказал Андрей. Марта неизменно действовала на мужчин, как красная тряпка на быка, – не в том смысле, что она их бесила, а в том, что они на нее кидались. – Понравилась?

– Сногсшибательная женщина, – признался Кошевой. – А ты что, против?

– Можно подумать, это имеет какое-то значение… Да нет, путь свободен. Только имей в виду, с ней бывает непросто. Очень непросто.

– А просто только с покойниками, – заявил Кошевой. – С живыми всегда сложно. Так как насчет моего предложения?

– Это которого?

– Ты что, забыл? Выходные на природе! У меня там база – лес, озеро, банька, открытое стрельбище… Возьмем что-нибудь посерьезнее, потяжелее – «калаш», М-16, «драгуновку»…

Андрею стало неловко: он действительно забыл о приглашении. Сегодня утром Марта сообщила по телефону, что вопрос о его госпитализации наконец решен и что уже завтра его будут ждать в клинике. По дороге сюда он сделал небольшой крюк, чтобы передать некоему бесцветному субъекту в дорогом костюме пухлый незапечатанный конверт – не первый и даже не второй по счету с того момента, как Марта приступила к выполнению его просьбы. За всей этой оживленной коррупционной деятельностью можно было забыть о чем угодно, вплоть до собственного дня рождения; такая забывчивость представлялась вполне естественной и простительной, непонятно было только, как объяснить ее Кошевому.

– Ничего я не забыл, – непринужденно солгал Андрей. – Просто не знал, как тебе сказать… Надеялся, что ты сам забудешь.

– Ишь, размечтался! Я ведь тебя не одного приглашал. А о перспективе провести пару дней в обществе твоей Марты нормальный мужик забыть просто не в состоянии.

– Насчет Марты не знаю, позвони ей сам, напомни, пригласи еще раз – глядишь, и согласится, про нее никогда не угадаешь, что ей в голову взбредет. А я, извини, пас. Наклюнулась срочная командировка. Отказаться я не могу, да и не хочу, уж больно тема интересная, я уже не первый год к ней подбираюсь…

Кошевой воспринял это известие на удивление спокойно.

– Давай за тему, – предложил он, разливая по стопкам остаток коньяка. – Чтобы она всегда была и чтобы ею хотелось заниматься. Потому что главное для человека – хорошая работа. Зачем это нужно – другой вопрос, но так уж странно мы устроены, что без интересного, живого дела жить не умеем. За тему!

– За тему! – сказал Андрей.

Стопки соприкоснулись с коротким металлическим стуком, который казался особенно уместным здесь, в этом пропахшем пороховой гарью подвале, среди мишеней, железных столов и лоснящихся вороненых орудий убийства. Кошевой крякнул, затянулся сигариллой и бросил коротенький окурок в пустую железную урну.

– А база подождет, – возвращаясь к теме несостоявшегося пикника, сказал он. – Столько лет простояла и еще столько же простоит, и ничего ей не сделается. Тем более что стрельба, как и банька, хороша в любую погоду. У меня, кстати, тоже намечаются кое-какие дела – пока не на все сто процентов, но просили быть наготове, чтобы выехать по первому звонку. Представляешь, уже полгода уламываю одну военкоматскую гниду – там, за МКАДом, – он махнул рукой в произвольном направлении, – продать списанный трофейный МГ-42, который у них без дела на складе ржавеет. Так он ломается, гад! Не в жилу ему, видишь ли, сделку по всем правилам оформлять, потому что бабки тогда мимо его кармана протекут. А на кой ляд мне, спрашивается, пулемет без документов? Что я, главарь бандформирования?

– МГ – это вещь, – с видом знатока объявил Андрей. – Когда купишь, дашь пострелять?

– Будем живы – постреляем, – пообещал Кошевой.

Он выплеснул в рот последние капли коньяка и вдруг, все еще стоя с запрокинутой головой, резким движением выхватил из-под полы куртки свой чудовищный двадцать девятый «смит-вессон». Даже не покосившись в сторону мишеней, он вскинул револьвер и спустил курок. У Андрея зазвенело в ушах от грохота; заглянув в монокуляр, он обнаружил, что у бумажного злодея на мишени появилась аккуратная круглая дырка точно между глаз.

– Ну, ты виртуоз, – сказал он, выпрямляясь. – Просто Паганини!

– Айда наверх, – предложил Кошевой, – пороемся в баре. Что-то мне сегодня… Короче, надо выпить.

– Надо так надо, – с притворным вздохом сказал Андрей.

Кошевой рассмеялся и сделал широкий приглашающий жест в сторону лестницы, что вела из подвала наверх, в шикарную зону отдыха стрелкового клуба «В. Телль & сыновья». Шагая по ступенькам, Андрей подумал, что являться в солидную клинику с похмелья не очень-то удобно, но тут же мысленно махнул рукой: в конце-то концов, человек, ложащийся в стационар, должен хоть от чего-нибудь страдать – если не от опухоли головного мозга, так хотя бы от похмелья!

Глава III. Палата № 307. Хроники стаи

1

Палата была рассчитана на одного человека и смахивала на однокомнатный полулюкс в современном отеле средней руки. Тут было все необходимое для праздного времяпрепровождения, начиная от совмещенного санузла и кончая плоским жидкокристаллическим телевизором на стене напротив кровати. Сама кровать, представлявшая собой довольно сложный механизм, в устройстве и принципе действия которого Андрей пока не разобрался, оказалась настолько удобной, что с нее буквально не хотелось вставать. Из-под кровати, служа напоминанием о том, что здесь все-таки не гостиница, скромно выглядывала пластиковая «утка» – слава богу, чистая и даже, кажется, новенькая, ни разу не бывшая в употреблении. Над кроватью, деликатно отвлекая внимание от торчащего из стены никелированного патрубка подачи кислорода, висела репродукция Левитана. Любуясь ею, Андрей подумал, что выбор автора вряд ли был случайным: психоделическая пачкотня современных мазил при достаточно долгом созерцании способна вызвать головную боль даже у абсолютно здорового человека, не говоря уже о больном, в мозгу которого зреет, увеличиваясь в размерах, злокачественная опухоль.

На раскинувшийся за окном темный больничный парк тихо опускался теплый летний вечер. Щели между матерчатыми планками вертикальных жалюзи прямо на глазах наливались густеющей синевой, в левом верхнем углу окна зажглась первая звезда, такая яркая, что ее не затмевало даже набирающее силу электрическое зарево большого города. Андрей открыл холодильник, достал из принесенного Лизой пакета яблоко, рассеянно потер его о рукав пижамы и, подойдя к окну, с хрустом надкусил.

Лиза была на него сердита. Она едва не сошла с ума от беспокойства, когда узнала, что Андрей ложится в больницу; потом без малого умерла от страха, узнав, в какую именно больницу его кладут. Андрею стоило немалых трудов ее успокоить, но, уходя, она все же пребывала в явном сомнении по поводу правдивости его объяснений. Кроме того, у Липского сложилось впечатление, что она побаивается, как бы он не подхватил чего-нибудь от настоящих больных. (Опухоли головного мозга не заразны; это известно всем, в том числе, конечно же, и Лизе, но разве это аргумент для встревоженной женщины?) Ее твердое намерение лично переговорить с главврачом могло создать определенные проблемы: несмотря на размеры взяток, которые Андрей, не скупясь, раздавал направо и налево, его здесь едва терпели. Да оно и немудрено: кому понравится иметь у себя на излечении симулянта, который в придачу ко всему зарабатывает на жизнь, вынюхивая и разбалтывая всему свету чужие секреты? Поэтому, проводив Лизу, Андрей сразу позвонил своему потенциальному пасынку и слезно просил успокоить его мамашу, пока дело не дошло до скандала с позорным выдворением мнимого больного за пределы солидного медицинского учреждения. Выслушав его, Женька насмешливо фыркнул, но пообещал посодействовать, после чего с истинно подростковой бесцеремонностью прервал соединение.

Яблоко имело отчетливый привкус Лизиной тревоги. Кремовые стены и белый больничный потолок ощутимо давили на психику, заставляя усомниться в разумности затеянного мероприятия. Что, в самом деле, он здесь потерял? Стоит ли донимать расспросами безнадежно больного, умирающего человека ради еще одной грязной, вполне банальной для России истории о взятках, переделах собственности, предательстве и вероломстве? Еще, чего доброго, и впрямь заразишься – не опухолью, так депрессией…

Прогнав пораженческие мысли, недостойные члена Союза журналистов России, Андрей выбросил огрызок в мусорную корзину и прислушался. В коридоре царила мертвая тишина: рабочий день кончился, медицинский персонал разъехался по домам, а дежурный врач удалился в ординаторскую. Ординаторская располагалась в соседнем крыле, по другую сторону примыкающего к лестничной клетке просторного холла, так что о молодом докторе можно было с чистой совестью забыть. Усилием воли заставив себя взбодриться, Андрей вынул из тумбочки и положил в карман пижамы цифровой диктофон: тянуть резину не имело смысла, настало самое время немного повынюхивать и посмотреть, есть ли тут что-нибудь, что стоило бы раззвонить всему свету.

Залитый мертвенным светом люминесцентных ламп коридор был пуст и безжизнен, как обратная сторона Луны. В одном его конце – том, что справа от Андрея, – находилась просторная рекреация, заставленная мягкой мебелью, кадками с тропической зеленью и прочими излишествами, призванными по задумке облегчить страдания здешних пациентов – если не физические, то хотя бы моральные и если не целиком, то хотя бы частично. Там же, ко всему прочему, находился и сестринский пост, по чьей-то странной причуде расположенный таким образом, что дежурная медичка, сидя за своим столом, не могла видеть ничего, кроме вышеописанных мебельно-тропических излишеств и раскинувшегося за окном больничного парка. С той стороны доносилось приглушенное бормотание телевизора, чье-то хриплое покашливанье и шарканье подошв – те из ходячих больных, что были более прочих подвержены стадному инстинкту, по старинке наслаждались просмотром очередного телесериала в обществе себе подобных (и, разумеется, дежурной сестры, которая совмещала приятное с полезным, одним глазом наблюдая за перипетиями убогого штампованного сюжета, а другим – за вверенным ее попечению контингентом).

Ситуация на правом фланге Андрея целиком и полностью устраивала, и он сосредоточил свое внимание на левом. Там, в торце длинного белого коридора, находилось широкое окно, подле которого сочно зеленел произрастающий в тяжелой шамотной кадке двухметровый фикус. В тени этого могучего растения расположился удобный офисный стул, на котором, широко расставив ноги в высоких армейских ботинках, откровенно клевал носом такой же, как фикус, длинный и тощий субъект в форме сержанта полиции. Он был в бронежилете и держал на коленях укороченный «Калашников», поверх которого белела развернутая газета.

Справа от сержанта, ближе к Андрею и дальше от окна, находилась дверь охраняемой палаты, в которую свободный журналист Липский планировал в ближайшее время просочиться. Поставленный по другую сторону двери стул пустовал, из чего следовало, что с активными действиями надо бы повременить. На пост заступали двое: сержант и прапорщик; прапорщик в данный момент отсутствовал, а вести щекотливые переговоры полагается со старшим по званию – если, конечно, вас интересует результат, а не сам факт общения с представителем власти.

Воспользовавшись вынужденной паузой, Андрей проверил экипировку. Все было на месте и в полной боевой готовности: деньги лежали в нагрудном кармане пижамы, диктофон в левом, а мобильный телефон – в правом, под рукой, как верный кольт. Оставалось только ждать и надеяться, что стрелять из этого кольта сегодня не придется.

Вскоре со стороны рекреации послышались тяжелые, неторопливые шаги. Прапорщик появился в поле зрения Андрея, неся в руках пластиковую бутыль кока-колы и два ярко-желтых пакета с чипсами. Эта неуставная поклажа подтвердила предположение Липского, смекнувшего, что надолго отлучиться с поста прапорщик не мог и отправился если не в сортир, то почти наверняка к установленным в холле около лестницы торговым автоматам.

Когда доблестный страж порядка приблизился, Андрей шагнул ему навстречу.

– Одну минутку, командир, – сказал он, старательно балансируя на тонкой грани между заискиваньем и панибратством, которую чувствовал под собой всякий раз, когда был вынужден разговаривать с нижними чинами полиции. – Можно один вопрос?

Прапорщик остановился, с солидной неторопливостью переложил все свои покупки в левую руку, а освободившуюся правую весьма красноречиво опустил на казенник висевшего на плече дулом вниз автомата.

– Ну? – неласково спросил он, покончив с этой подготовительной процедурой.

– Есть одно дельце, – сказал Андрей и, стараясь быть предельно лаконичным и внятным, дабы не перегружать оперативную память собеседника, изложил суть своей просьбы.

– Вы что, больной? – выслушав его, холодно осведомился прапорщик.

– Официально – да, – сказал Андрей. – Можете спросить у медсестры историю болезни и ознакомиться.

Последняя фраза явно была лишней, Андрей понял это по тому, как неприязненно поджались губы прапорщика. Недалекие люди, особенно те, что облечены какой-никакой властью, не любят ерничества и зубоскальства: им кажется, причем сплошь и рядом не без оснований, что смеются над ними.

– Не положено, – разом расставив точки над «и» и утвердив свой высокий авторитет полномочного представителя законной власти, объявил прапорщик.

– Еще один момент, – пресек его попытку продолжить путь Липский. – Видите ли, я заранее согласовал этот вопрос лично с генералом Луговым. Поэтому у нас с вами сейчас есть две возможности. Мы можем позвонить Александру Ивановичу и попросить его уладить это маленькое недоразумение. Конечно, время позднее, нерабочее, и мой звонок его вряд ли обрадует… – Он сделал многозначительную паузу, давая собеседнику возможность во всех подробностях представить телефонный разговор с оторванным от ужина (а может быть, и от просмотра того же сериала, которым в данный момент наслаждались пациенты отделения) генерал-майором МВД Луговым. – Но, если вы настаиваете, я позвоню.

В доказательство своей готовности потревожить высокое полицейское начальство он вынул из кармана пижамы телефон. Номер генерала действительно значился в памяти аппарата, но это был единственный островок правды в озере беспардонного вранья: никаких вопросов Андрей с Луговым не согласовывал, за него это делала Марта, и даже ей было в предельно доступной форме дано понять, что дружба дружбой, а служба службой: «Я такой приказ отдать не могу, потому что дорожу погонами, а ваш щелкопер, если ему так приспичило, пусть выкручивается, как умеет».

Следуя этому не сказать чтобы доброму, но, без сомнения, разумному совету, Андрей вертелся как уж на сковородке, беря собеседника, что называется, на голый понт. Избранная им тактика дала желаемый результат: прапорщик откровенно замялся, переступил, шурша пакетами, с ноги на ногу и, демонстрируя прискорбное сочетание бедности словарного запаса с нежеланием напрягать извилины, вопросительно повторил:

– Ну?

Скудость лексикона он компенсировал богатством интонаций: на этот раз произнесенное им междометие прозвучало без прежнего агрессивного превосходства. При желании его можно было перевести примерно следующим образом: «Вариант номер один меня не устраивает, хотелось бы ознакомиться с вариантом номер два. Не будете ли вы так любезны коротко изложить, в чем, собственно, заключается его суть?»

«Охотно», – чуть было не ляпнул Андрей, но вовремя спохватился и, вынырнув из мира грез, произнес универсальный пароль:

– Может, сами как-нибудь договоримся?

Его правая рука продолжала держать на виду заряженный генеральским номером мобильно-ковбойский кольт на микросхемах, а левая, непринужденно нырнув в нагрудный кармашек пижамы, вернулась оттуда с зажатой между указательным и средним пальцами купюрой. Денег было не то чтобы много, но и не мало, а, по мнению Андрея, в самый раз – пять тысяч, как одна копейка.

– Так бы сразу и сказали, – добрея прямо на глазах, проворчал прапорщик.

Он сделал шаг вперед к Андрею, одновременно повернувшись к нему боком, и Липский, не придумав ничего лучшего, сунул деньги за пройму его бронежилета.

– Только недолго, – сказал прапорщик. – И без фокусов. Телефон оставьте в палате, это нельзя…

«Можно, но за отдельную плату», – мысленно перевел Андрей.

– Какие фокусы, – сказал он вслух, – мы же взрослые люди! Если хотите, можете меня обыскать.

– А как же без этого? – слегка его огорошив, сказал прапорщик. – Дело-то нешутейное… Там у вас что?

– Где? А, тут… Это диктофон.

– Придется оставить. Диктофон – это тоже нельзя.

– Да как же! – воскликнул Андрей. – А вдруг он скажет что-нибудь важное для следствия? А потом откажется… Без диктофона будет мое слово против его, а с записью не поспоришь.

– Вот, – снова преисполняясь осознания важности доверенной ему миссии, сказал прапорщик. – Он скажет, а вы в газете напечатаете. Хорошо это будет?

– Да кто нынче верит газетам! – поспешил укрепить свое пошатнувшееся положение Андрей.

– А зачем писать то, чему никто не верит?

Вопросец был не в бровь, а в глаз. Впрочем, в искусстве словоблудия прапорщику с Андреем Липским было не тягаться.

– А жить на что?

– Ладно, идемте, – сказал прапорщик, с завидным благоразумием воздержавшись от разглагольствований по поводу нехватки рабочих рук на стройках и промышленных предприятиях страны. Все-таки под его форменным кепи хранилось некоторое количество серого вещества, и он сообразил, что упрекать собеседника в тунеядстве с его стороны было бы, мягко говоря, некорректно.

Приблизившись к двери охраняемой палаты, он кивнул сержанту, который при виде постороннего подобрался и положил ладонь на рукоятку автомата, а затем, едва заметно – Андрею. При этом он с завидной ловкостью и непринужденностью, говорившими о немалом опыте, одним небрежным движением словно бы невзначай оказался между Липским и своим напарником, полностью загородив от последнего дверь палаты своей внушительной фигурой.

Резонно рассудив, что приглашения в словесной форме лучше не дожидаться, Андрей тихонько приоткрыл дверь и со странным чувством падения, которое испытывал всякий раз, когда находился там, куда его не приглашали, перешагнул дверь палаты номер триста семь.

2

В триста седьмой царил уютный полусвет, распространяемый горевшим на тумбочке ночником под матерчатым абажуром. Если приглядеться, палата представляла собой зеркальное отображение той, которую занимал Липский, но заметить это с первого взгляда мешала загромождавшая ее сложная медицинская электроника. В данный момент аппаратура была обесточена, из чего следовало, что непосредственная угроза жизни пациента миновала. Что это за аппаратура и каково ее назначение, Липский не стал даже гадать. Слепое серое бельмо компьютерного монитора его не удивило, а вот лежащие наготове гладкие металлические пластины дефибриллятора с тянущимися от них завитыми в спираль проводами слегка озадачили: он как-то не предполагал, что это последнее средство спасения жизни применяют при лечении опухолей мозга.

В остальном, как уже упоминалось выше, триста седьмая представляла собой зеркальное отображение триста второй, которую занимал Андрей. Только вместо Левитана на стене висел Шишкин, да и запах тут стоял другой – сложное, неистребимое никакими современными средствами кондиционирования воздуха амбре, неизменно окружающее лежачего больного. Этот липкий, тяжелый дух не имел ничего общего со зловонием; главной его составляющей являлся застоявшийся запах сваренной на молоке рисовой кашки, но вдыхать его оказалось крайне неприятно: это был запах неизлечимой болезни, и Андрей поймал себя на том, что дышит через раз, словно и впрямь побаивается заразиться.

Сам больной в полном соответствии со своим неходячим статусом лежал на кровати, изголовье которой было приподнято под углом в сорок пять градусов. Он лежал неподвижно и, поблескивая глубоко ввалившимися глазами, смотрел на вошедшего. Эспаньолка и тараканьи усы а-ля Сальвадор Дали бесследно исчезли с его осунувшейся физиономии. Возможно, их сбрили тут, в клинике, но произошедшая с прической подконвойного пациента метаморфоза – вместо вороной шевелюры испанского гранда ныне она представляла собой короткую, обильно посеребренную сединой щетину с глубокими залысинами надо лбом – свидетельствовала в пользу того, что исчезнувшая с лица Валерия Французова растительность, скорее всего, была накладной.

Взаимное разглядыванье длилось недолго, после чего больной, по-прежнему не шевелясь, негромко сказал:

– Ну, что же вы там встали? Входите, раз пришли. Присаживайтесь, вон как раз свободный стул.

В его усталом хрипловатом голосе не было ни тревоги, ни подозрительности, не говоря уже о страхе. Андрей ожидал совсем другого приема; все заготовленные загодя фразы выскочили у него из головы, и неожиданно для себя он брякнул:

– А вдруг я киллер?

– Сомнительно, – окинув его с головы до ног еще одним внимательным взглядом, объявил больной.

– Встречаете по одежке? – спросил Андрей, чуть приподняв двумя пальцами краешек своей пижамы.

– Отнюдь, – послышалось в ответ. – Просто я вас узнал. Конечно, этот мир – довольно скверное местечко, в котором возможно все. Я допускаю, что известный журналист мог в силу множества причин опуститься до роли исполнителя заказного убийства. Но с точки зрения заказчика, было бы крайне неразумно поручать такое ответственное дело дилетанту. И потом, если пользующийся славой одного из последних в России рыцарей свободной журналистики блогер, пишущий под псевдонимом Спасатель, пошел в платные душегубы, дела на родине обстоят еще хуже, чем я предполагал. В этом случае рассчитывать мне уже не на что. И уж подавно нечего терять, кроме энного количества более или менее неприятных недель, проведенных вот на этой койке. Так что не стесняйтесь, Андрей Юрьевич, входите и действуйте по своему плану, каким бы он ни был. Можете придушить меня подушкой: поверьте, в своем теперешнем состоянии я вряд ли сумею оказать достойное сопротивление человеку, сумевшему без единой царапины миновать милицейский пост.

– Полицейский, – придвигая к кровати стул и усаживаясь, поправил Андрей.

Он был польщен тем, что человек такого масштаба – миллионер, бывший министр и так далее, – оказывается, читал его статьи и узнал автора буквально с первого взгляда. Разговорчивость больного тоже ему импонировала, но она же и настораживала: он не любил, когда интервьюируемый с первых слов перехватывал инициативу.

– Ах да… Простите, никак не могу привыкнуть.

– А кто может? – невесело пошутил Липский. – Суть осталась прежней, и именно поэтому я здесь – как вы понимаете, без кровопролития и отнюдь не ради него. Я всего лишь хотел задать вам несколько вопросов…

– Понимаю. Честно говоря, я ожидал чего-нибудь в этом роде. Более того, признаюсь, я на это очень рассчитывал. Но я и надеяться не мог, что это окажетесь вы.

– В смысле – последний рыцарь и все такое? – Андрей криво улыбнулся. – Простите, но этот комплимент мало того что не заслужен, так еще и сомнителен. Какой там еще рыцарь! Да и потом, рыцари – я имею в виду настоящих рыцарей, в латах и так далее, – были еще те ребята. Когда подворачивался случай, своего они не упускали.

– Как и вы, Андрей Юрьевич, – сказал Французов. – Как и вы.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Андрей. Интервью явно выходило из-под контроля – точнее, не было под контролем с самого начала и пока что явно не собиралось под него попадать.

Впрочем, это было довольно любопытно.

– Ваше недавнее расследование с целью установить, что сталось с исчезнувшим золотом компартии, – огорошил его Французов. – В свое время я активно интересовался этой темой и даже сумел кое-что выяснить – к сожалению, далеко не все. Судя по тому, что было опубликовано в вашем блоге, вы продвинулись намного дальше. Лично я подозреваю, что вам удалось дойти до самого конца и что там, в конце, вы таки своего не упустили.

Андрей пугливо оглянулся на дверь.

– Не волнуйтесь, – улыбнулся Французов, – даже если они подслушивают, все равно ни черта не поймут.

– А другие?

– Вы о специальной аппаратуре? Полагаю, микрофонов здесь нет. Потому что своим нынешним положением я во многом обязан людям, которые очень не хотят, чтобы я говорил, и еще больше не хотят, чтобы меня хоть кто-нибудь услышал. Поэтому давайте говорить начистоту. От того, насколько верны мои догадки и насколько вы будете искренни, подтверждая их или опровергая, зависит многое – в том числе, разумеется, и судьба вашего интервью. Я готов рассказать куда больше, чем вы рассчитываете услышать, но на своих условиях и далеко не каждому.

«Ах ты морда арестантская!» – потихонечку начиная злиться, подумал Андрей, но тут же успокоился, напомнив себе, с кем имеет дело. В прошлом один из самых богатых людей России, промышленник, удачливый финансист, министр, едва не ставший премьером, латиноамериканский помещик – одним словом, барин, латифундист, хозяин жизни. Ясно, он привык везде и всюду выдвигать свои требования и ставить условия – привык так же, как и к тому, что условия эти обычно выполняются.

Скверно было другое: этот тип намекал на недавнюю историю, которая началась в феврале в одном из подмосковных частных пансионатов для состоятельных алкоголиков, наркоманов и прочих граждан с легкими психическими отклонениями и тяжелыми бумажниками, а закончилась в мае на одном из безымянных островков Курильской гряды. Для одних ее развязка стала счастливой, для других – фатальной; Андрей Липский относился к разряду счастливчиков, но при этом четко осознавал: счастье его будет длиться ровно до тех пор, пока об этом счастье кто-нибудь не узнает.

И вот – Французов с его подозрениями. Он-то как пронюхал?.. Это попахивало шантажом; немного успокаивало лишь одно: что бы ни выведал, о чем бы ни догадался этот умник, сделать свои домыслы доказательными он не мог.

Или мог?

Андрей чувствовал, что ему предстоит вскоре это узнать. Поделать с этим он уже ничего не мог: путь назад оказался отрезанным с того мгновения, когда он переступил порог триста седьмой палаты и позволил узнать себя человеку, который, как теперь выяснялось, сильно превосходил его калибром.

– Не беспокойтесь так, Андрей Юрьевич, – снова заговорил умирающий. – Для человека, вздумавшего заняться незаконными золотовалютными операциями, вы слишком плохо владеете своим лицом. Поверьте, у меня и в мыслях не было вас шантажировать. Мне не нужны от вас ни напильник, ни веревочная лестница, ни оседланный конь под окном палаты.

– Ну, слава богу, – сказал Андрей, чувствуя, как на лице снова появляется ненавистная ему кривая смущенная улыбка. Марта, да и не она одна, сто раз говорила ему то же самое: что он совершенно не умеет владеть своим лицом, а следовательно, и врать. Слышать это от человека, которого видел первый раз в жизни, да еще и чуть ли не на первой минуте разговора, было довольно-таки обидно. – А то я уже начал ломать голову: где ж я возьму самолет, который доставит вас обратно в Бразилию или где вы там прятались все эти годы…

– В Аргентину, – уточнил Французов. – Да, самолет вы не потянете. Мои агенты отследили реализованные вами слитки. Их действительно немного. Значит, основная часть золота и впрямь погибла… если только вы не настолько глупы, чтобы хранить его у себя в гараже.

– У меня нет гаража, – буркнул Липский. – Но как, черт возьми, вы узнали?

– Значит, я все-таки прав, – ухмыльнулся больной.

– Во-первых, я этого не говорил, а во-вторых, вы этого никогда не докажете.

– Во-первых, – передразнил собеседника ушлый арестант, – при желании я могу это доказать. А во-вторых, если вас начнут по-настоящему допрашивать, вы сами все расскажете и предоставите следствию все необходимые улики и доказательства. Но я надеюсь, что до этого не дойдет. Что же до того, как я узнал… Ну, главное тут было – иметь какой-никакой интерес к этой теме. А я его имел – в последние годы чисто академический, но имел. Я внимательно следил за вашими статьями и, поскольку был немножечко в курсе дела, почувствовал, что вы напали на след, даже раньше, чем вы сами это поняли. Потом это сообразил кто-то еще, и на вас произошло нападение, о чем, как вы помните, писали все в том же Интернете. Потом… ну, что было потом, виднее вам. Я же догадывался о происходящих событиях скорее по отсутствию определенных новостей и событий – например, ваших новых отчетов о ходе расследования в блоге, – чем по сообщениям о том, что произошло в действительности. Потом вы пропали, причем, как я понял, в довольно странной компании. Я навел справки, узнал, что некий хорошо знакомый и крайне неприятный мне господин зафрахтовал в Находке яхту «Глория», и, признаться, мысленно вас похоронил. Потом японские сейсмологи зафиксировали подводный толчок у самой границы своих территориальных вод. Напуганные событиями на Фукусиме, они выслали для разведки самолет, который обнаружил безымянный островок, с воздуха выглядевший так, словно на нем действительно произошло извержение вулкана. Но дым рассеялся, новых толчков не последовало, и по некоторым японским СМИ вскользь прошла информация о базе для немецких подводных лодок, которая была построена во время Второй мировой войны. Высказывалось явно недалекое от истины предположение, что на базе по неизвестной причине взорвались склады боеприпасов, ржавевших там на протяжении без малого семи десятков лет. Памятуя о так живо описанном вами опломбированном вагоне, ушедшем из Москвы куда-то на восток в августе девяносто первого, и сопоставив имеющуюся информацию с результатами моих собственных изысканий, а также с учетом того, что «Глория» так и не вернулась в порт приписки, я в общих чертах представил, что произошло…

– Ну и воображение у вас, – хмыкнул Андрей. – Представил он… А почему было не приплести сюда беспорядки в Сирии или планы Северной Кореи запустить баллистическую ракету?

– Потому что упомянутые вами события явно не имели отношения к делу, – ответил Французов. – А взрыв на Курилах его не то чтобы явно имел, но мог иметь – по крайней мере, теоретически. Воспользовавшись некоторыми старыми знакомствами, я взял под наблюдение рынок драгоценных металлов, в том числе и черный, и – вуаля! Вся партия была продана четырьмя небольшими частями, буквально по несколько слитков в каждой. При этом ваш так называемый компаньон пропал без следа, а вы – вот он, прямо передо мной. Так кто же украл варенье?

– Он, – хладнокровно объявил Липский. – Украл, продал небольшими частями и ныне здравствует где-нибудь неподалеку от вас, в Аргентине или, скажем, в Боливии. Скажите, а правда, что вы среди прочего владеете плантациями коки и марихуаны?

– Неправда, – сказал Французов. – Я не выращиваю дурь, и компаньон ваш нигде не здравствует. Повторяю, я был с ним знаком и точно знаю, что он не признавал полумер, свято исповедуя заповедь одноногого кока Джона Сильвера: мертвые не кусаются. Поэтому выжить мог только один из вас. И то, что это именно вы, характеризует вас вполне определенным образом.

– Домыслы, – отмахнулся Андрей. – И потом, что это еще за «вполне определенный образ»? Может, я ему сапоги лизал, умоляя сохранить мне жизнь? Или просто зарезал во сне?

– Он был страшный человек, – сказал Французов. – Не просто мразь, а самая опасная ее разновидность – мразь с интеллектом. Поэтому оба предложенных вами варианта никуда не годятся. Никаким мольбам и посулам он бы не внял, а зарезать его во сне у вас бы просто не получилось. Нет, тут наверняка имело место быть какое-то редкостное стечение обстоятельств, которым вы сумели правильно воспользоваться. Ну, расскажите, как это случилось!

– Врезал слитком по башке, и он свалился за борт, – сообщил Андрей.

Это было сказано тоном, каким говорят: «Взял свою космическую лазерную пушку и разнес негодяя в клочья вместе с островом». Андрей давно усвоил, что один из лучших способов скрыть правду – это в нужный момент и определенным образом произнести ее вслух.

Увы, Французов был не из тех, кого легко обмануть.

– Слитком по башке и за борт, – едва ли не мечтательно повторил он. – Вы не поверите, сколько раз мне хотелось сделать с ним нечто подобное!

– Как вам не стыдно, – сказал Андрей. – Мы же интеллигентные люди! Ну ладно, я – журналист. Благодаря некоторым так называемым коллегам в последние десятилетия нас многие привыкли считать подонками. Но вы-то!.. Мистер Твистер, бывший министр, владелец заводов, газет, пароходов… Что мы обсуждаем? Это же какой-то бред! Между прочим, я отвалил сумасшедшие деньги за возможность взять у вас интервью…

– И сами же пытаетесь себя ее лишить, – закончил за него Французов. – Чем дольше вы брыкаетесь, строя оскорбленную невинность, тем меньше времени у вас остается.

Подтверждая его слова, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась широкая физиономия прапорщика. Окинув палату внимательным взглядом и убедившись, что ничего особенного в ней не происходит, физиономия убралась. На этот раз обошлось без комментариев и приказа выметаться, но чувствовалось, что это действительно ненадолго.

– Давайте считать, что с вашим темным прошлым мы разобрались, – предложил Французов. – Врать вы не умеете совершенно, и все, о чем вам хотелось бы промолчать, я читаю на вашем лице. Поэтому молчите и дальше. Молчите и слушайте. Я расскажу вам одну старую-престарую историю – что-то вроде притчи или, скажем, легенды. А потом предложу солидное вознаграждение в обмен на одну небольшую услугу. Вернее, на две, но обязательной будет только одна из них, вторую я оставлю на ваше усмотрение.

– А интервью? – спросил Андрей, решив временно оставить в стороне разговор о каких-то услугах.

Вообще-то, в России испокон веков принято помогать арестантам, потому что от сумы да от тюрьмы… Но то, что взятый под стражу беглый олигарх именовал маленькой услугой, вряд ли сводилось к передаче письмеца на волю или просьбе пронести в палату теплые носки и пачку грузинского чая.

– Рассказ о том, как я нажил свои миллионы и почему попал за решетку? – уточнил Французов. – Все это будет в моей истории. А чего не будет, о том вы спросите дополнительно – если захотите и если у нас будет время.

– Диктофон? – спросил Андрей, для разнообразия решив соблюсти журналистскую этику.

– Как хотите, – устало откидываясь на подушку, сказал Французов. – Я бы не советовал, но, повторяю, как пожелаете. Все равно, войдя в эту палату, вы автоматически нажили себе очень крупные неприятности.

– Валяйте, – маскируя нарочитой грубостью укол тревоги, который почувствовал при упоминании о грядущих неприятностях, предложил Андрей и вынул из кармана диктофон, – выкладывайте свою притчу. Или хотите еще немного меня попугать?

– Чудак, – сказал Французов. – Кто вас пугает? Слушайте…

Он говорил, утонув головой в подушках и устало закрыв глаза, так что на обглоданном болезнью лице шевелились только бледные, словно выцветшие, губы.

– В этой истории фигурируют всего четыре персонажа, – начал он. – Четыре неразлучных приятеля, совсем как мушкетеры у Дюма. Но ко времени, о котором пойдет речь, они уже давно перестали играть в мушкетеров. Имен я пока называть не стану – возможно, назову потом, если договоримся, а может быть, вы сами догадаетесь, о ком пойдет речь. Условно назовем их Солдат, Монах, Законник и Мажор – вы потом поймете, почему именно так, а не иначе. Они росли в одном дворе…

3

За исключением Монаха, который опередил их на год, они были одногодки и росли в одном дворе до того, как им исполнилось по пятнадцать (а Монаху, соответственно, шестнадцать). В том нежном возрасте они и впрямь иногда поигрывали в мушкетеров. Монах на правах заводилы поначалу рвался в д'Артаньяны, но д'Артаньян из него был, как из бутылки молоток: самый сильный из них, поскольку в детстве превосходство в количестве прожитых лет автоматически равняется превосходству в силе, и при этом единственный, кто не читал Дюма, он подходил разве что на роль Портоса. По всему, д'Артаньяном следовало бы стать Мажору, но Мажору нравился Атос, и именно Атоса он и изображал. Он даже кота своего назвал Графом – в честь, сами понимаете, графа де ля Фер, благородного Атоса. Право выбора досталось ему в силу множества веских причин, самой главной из которых была настоящая фехтовальная рапира – сокровище, которым не обладал больше никто из всех, кого они знали. Несмотря на строжайший запрет отца, Мажор иногда выносил ее во двор и важно прохаживался взад-вперед, засунув тусклый четырехгранный клинок в петельку на поясе шортов и положив ладонь на эфес. В схватках с гвардейцами кардинала толку от рапиры, впрочем, не было никакого: врожденное чувство справедливости не позволяло благородному Атосу обнажать настоящую, пусть себе и тупую, сталь против веток, палок и самодельных, кое-как выструганных из деревянных реек клинков с гардой в виде приколоченной ржавым гвоздиком крестовины. Да и народ, чего греха таить, был против такого неравенства, а поперек народа не попрешь, особенно когда тебе двенадцать, а народ – твоя дворовая компания.

Законник был из них четверых самый скользкий, и, видимо, поэтому ему досталась роль Арамиса. Хотя ни красотой, ни успехом у девчонок, ни какой-то особенной утонченностью манер он не блистал – как, впрочем, и все они в ту пору. Доблестного гасконца, таким образом, выпало играть Солдату – вспыльчивому, как настоящий гасконец, но при этом тупому, как сибирский валенок. Но на безрыбье и рак рыба, да и чего бы стоил д'Артаньян без своих верных друзей-мушкетеров?

Впрочем, вся эта детская беготня с воплями «Один за всех!» и воинственным размахиванием прутиками не имеет к делу почти никакого отношения. По достижении Мажором пятнадцатилетнего возраста его отец получил повышение, и семья переехала в более просторную, расположенную ближе к центру квартиру в новом доме улучшенной планировки. «Граф де ля Фер» перешел в другую школу, обзавелся новыми приятелями; примерно тогда же он начал живо интересоваться девочками, и за всеми этими новыми делами и впечатлениями друзья детских игр вспоминались ему все реже и реже. Как-то раз он встретил в городе Законника, который сообщил ему, что Монах попался на квартирной краже и загремел в колонию. Мажор слегка расстроился, но ни капельки не удивился: сын дворничихи и работяги с ЗИЛа, в пьяном виде упавшего в работающий кузнечный пресс и похороненного в закрытом гробу, «храбрый Портос» двигался к такому финалу столько, сколько «благородный Атос» его знал.

Эта мимолетная встреча оставила в душе шестнадцатилетнего Мажора странный осадок, подозрительно напоминавший ностальгию. Его отец работал во Внешторге, ввиду чего часто и подолгу пропадал за границей. Мажор поэтому имел все, о чем его сверстники из семей попроще могли только мечтать, и пользовался в своем старом дворе непререкаемым авторитетом, о высоте которого свидетельствовал хотя бы тот факт, что Мажор был единственным, кто мог заткнуть глотку Монаху. С переездом все изменилось. Новые соседи по двору и одноклассники не начинали умильно вилять хвостами при виде пакетика жвачки или очередной заграничной тряпки: у них самих этого добра было навалом прямо с пеленок, а некоторым, и таких насчитывалось немало, положение их родителей позволяло поглядывать на Мажора свысока. Именно тогда он начал понимать, что просто хорошо жить мало – надо жить лучше всех и по возможности так, чтобы тебе за это ничего не было.

Окончив школу, он по протекции папаши поступил в МГИМО и доучился уже до третьего курса, когда к власти пришел Горбачев и страна, доселе казавшаяся незыблемой твердыней, начала ощутимо потрескивать по швам. Отовсюду звучал гнусавый детский голосок Юры Шатунова; в моду вошли джинсы «Пирамида», короткие широкие куртки со стоячими воротниками и странные прически, в ту пору вовсе не казавшиеся странными. Страна мало-помалу скатывалась в бардак, который на глазах становился кровавым. Стараниями кооператоров Москва превращалась в гигантскую барахолку; жизнь становилась все более странной день ото дня, и впечатлительный Мажор, и раньше не слишком напрягавшийся, грызя гранит науки, окончательно забросил учебу, в которой к этому моменту уже перестал видеть какой-либо смысл. В результате его отец, вернувшись однажды из очередной длительной заграничной командировки, обнаружил своего отпрыска отчисленным из университета за хроническую неуспеваемость и поведение, несовместимое с моральным обликом будущего советского дипломата.

Это было уже в начале пятого курса, когда до окончания университета оставалось всего ничего. Скандал, разумеется, получился грандиозный. Мажор подготовился к нему заранее, ибо, будучи лодырем и лоботрясом, дураком отнюдь не являлся. У него было то, что он в ту пору по наивности считал жизненной позицией и твердыми убеждениями, и он был полон решимости твердо стоять на этой позиции и отстаивать свои так называемые убеждения. Убеждения же были простые и на тот момент времени весьма широко распространенные: весь мир – бардак, все бабы – шлюхи, остановите Землю, я сойду; ничто на свете не имеет смысла (и в первую очередь, разумеется, усилия, связанные с получением университетского диплома); живи сегодняшним днем, старайся выжать из своего существования максимум удовольствия, а о том, что будет завтра, не парься: судя по развитию событий, никакого завтра, вполне возможно, не будет.

Свой статус студента престижного вуза Мажор не ценил еще и потому, что мог не бояться армии: белый билет ему выправили заблаговременно, просто на всякий случай, сразу по достижении призывного возраста. Бумажка была окончательная, обратной силы не имела, и, если бы кто-то задался целью объявить ее недействительной и, несмотря ни на что, отправить Мажора топтать кирзу и лопать перловку пополам с гнилой капустой, ему для этого пришлось бы свернуть горы – точнее говоря, снести почти всю верхушку тогдашнего Минздрава.

Четко осознавая, что высокопоставленный папаша его убеждениями не проникнется и к его аргументам останется глух, Мажор позаботился заблаговременно спрятать подаренную предком «девятку» цвета «мокрый асфальт» в гараже у приятеля и убрать от греха подальше из квартиры ключи и документы. Посему, когда разбирательство, пройдя стадию матерного рева и стучания кулаком по столу, дошло до высказанного приказным тоном предложения сдать ключи от машины, непутевое чадо молча показало родителю шиш. Ответом на этот демарш стало предложение немедля выметаться из квартиры и больше в ней не появляться. Маман рыдала в прихожей, размазывая по лицу французскую тушь и цепляясь наманикюренными пальцами за шикарную (тоже, к слову, французскую) кожаную куртку сына с риском повредить либо тонкую телячью кожу, либо маникюр, либо и то и другое. Непоправимого, впрочем, не случилось – маман была женщина хозяйственная, бережливая и цеплялась осторожно, соблюдая разумную меру; сын гордо хлопнул дверью и удалился, в чем был. Остальное – не все, конечно, а только самое, на его взгляд, необходимое – давно лежало в багажнике «девятки», упакованное в две большие дорожные сумки.

Самым необходимым были, конечно же, не тряпки и даже не машина, а деньги. А вот их-то как раз оказалось мало: экономить Мажор не привык, накоплений не имел, и, когда финансовые вливания со стороны папаши прекратились, то, что случайно завалялось у него по карманам и углам его комнаты, растаяло в два счета. Какое-то время он протянул, кантуясь по квартирам и дачам приятелей – в основном по квартирам, потому что там иногда кормили, – и распродавая шмотки из своего гардероба. Шмотки уходили на ура, поскольку все как одна были фирменные, отменного качества, а сплошь и рядом такие, каких в Москве было просто не достать, но со временем, и притом довольно скоро, кончились и они.

Давать ему в долг перестали еще быстрее – всем было ясно, что он никогда не отдаст, а выбрасывать на ветер деньги, пусть себе и стремительно обесценивающиеся, не хотелось никому. Благородный Атос стремительно терял остатки своего благородства; он еще сохранял какой-никакой внешний лоск и продолжал разъезжать по городу на личном авто, но призрак голодной смерти уже клацал у него над ухом беззубыми челюстями, поскольку работать Мажор не умел, а главное, не хотел. Он пытался подрабатывать извозом, но этот рынок уже был поделен, на новичка смотрели косо, а бороться с трудностями и прогибаться под тех, кого всю жизнь свысока именовал быдлом, он не привык.

Однажды, колеся по Москве в расчете на случайный заработок, он заметил на обочине голосующего парня с тяжелой сумкой. Парень был высокий, костлявый, коротко, не по тогдашней моде, остриженный и одетый вполне прилично для человека, вынужденного пополнять свой гардероб изделиями подмосковных кооператоров. Физиономия у пассажира тоже была костлявая, какая-то волчья, а когда он говорил, во рту вспыхивала неприятным, дешевым блеском коронка из нержавеющей стали. На безымянном пальце правой руки бледно синела корявая татуировка в виде какого-то перстня; словом, с этим типом все было ясно, и Мажор успел пожалеть, что пустил его в машину, за секунду до того, как узнал в нем Монаха.

Монах, в отличие от него, оказался при деньгах, и уже через десять минут благородный Атос с храбрым Портосом приземлились за столиком на продуваемой холодным октябрьским сквознячком, присыпанной желтой опавшей листвой открытой веранде кооперативного кафе. Кафе выбрал Монах, и Мажор очень быстро понял, почему именно это, а не какое-либо другое: хозяин забегаловки, носатый армянин, откровенно перед ними лебезил, а когда Монах не видел, смотрел на него волком. Ежу было понятно, что речь идет о самом обыкновенном рэкете, а Мажор был не еж и недурно ориентировался в реалиях новой действительности – тогда еще не российской, а советской.

Там, в кафе, они ничего толком не успели – ни поговорить, ни вспомнить прошлое, ни обменяться новостями, ни хотя бы выпить и закусить. Они сидели, дожидаясь, когда принесут заказанный Монахом шашлык, приглядываясь, заново привыкая друг к другу и не зная, с чего начать разговор. Чтобы облегчить эту задачу, Монах спросил водки и предложил закурить. Он курил «Мальборо»; Мажор, в силу стесненных обстоятельств с некоторых пор вынужденный обходиться отечественным «пегасом», а чаще всего – сигаретами известной марки «чужие», со смесью радости и смущения потянулся к протянутой приятелем пачке, и в эту минуту в кафе вошли четверо накачанных, поперек себя шире, мордатых парней в просторных спортивных шароварах и коротких кожаных куртках. Хозяин одними глазами указал им на столик, за которым сидели приятели, качки, раздвигая стулья, дружно двинулись вперед, и Монах, убрав сигареты, коротко скомандовал: «Валим».

Повторять приглашение не пришлось: благородный Атос давно вырос, повзрослел и уже не горел желанием красиво умереть в неравном бою. К тому же верной шпаги при нем не было, как и шансов одолеть противника в кулачной драке. Посему, перепрыгнув через хлипкие перила веранды, бывший граф де ля Фер, едва поспевая за бывшим бароном дю Валлоном, бросился к коновязи – то бишь к своей «девятке», припаркованной рядом со спешно покинутым шалманом вероломного трактирщика-армянина. Заведомо многократно превосходя приятелей в боевой мощи, по части спринтерского бега противник оказался слабоват, и понесенный отставными мушкетерами урон ограничился вмятиной, оставленной на багажнике «девятки» бейсбольной битой. Нанесенный вдогонку удар был нацелен в стекло, но в последнее мгновение качок споткнулся, бита грохнула по железу, а сам он распластался на асфальте, вызвав взрыв нервного веселья в салоне стремительно удаляющейся машины.

4

Так, неожиданной встречей старых друзей, закончилась присказка. Дальнейшее если и напоминало сказку, так разве что одно из наполненных мрачным живодерством произведений братьев Гримм. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», – пелось в популярной некогда советской песне, и спустя годы Мажору пришло в голову, что в те времена вся огромная страна жила и действовала в полном соответствии с этим лозунгом, взяв за образец мироустройства и конечную цель своей созидательной деятельности одну из этих жутковатых средневековых побасенок.

Но в ту пору он о таких вещах не задумывался, потому что был молод, полон жизненных сил и воспринимал окружающую действительность как данность: что есть, то есть, не мы нагадили – не нам и убирать.

Его организм – молодой, полный жизненных сил и все такое прочее – регулярно требовал пищи и иных, не столь грубых и приземленных удовольствий. Зарождающаяся на глазах рыночная экономика бралась все это ему предоставить, но, разумеется, не бесплатно. Короче говоря, ему по-прежнему были нужны деньги, и оказалось, что в этом вопросе помочь ему может, а главное, хочет Монах – последний на всем белом свете человек, от которого Мажор мог этого ожидать.

Оказалось также, что Монах каким-то образом снова собрал вместе их старую дворовую компанию. Самым успешным из приятелей оказался Законник. Больших капиталов он, конечно, не нажил, да и достойных упоминания карьерных высот по молодости лет еще не достиг, но получил специальность и имел с нее какой-никакой кусок хлеба – окончил юридический и работал адвокатом в районном суде. Солдат тоже получил высшее образование – военное, и не просто военное, а военно-политическое, поскольку армией бредил с пеленок, а чуточку повзрослев, сообразил, что служба службе рознь и что с указкой в руке проводить политзанятия в Ленинской комнате, как ни крути, безопаснее, чем подставлять башку под пули в какой-нибудь горячей точке. Увы, при ближайшем рассмотрении столь горячо обожаемая издалека армия сильно его разочаровала, и, не прослужив и года, он подал командованию рапорт об увольнении. К рапорту прилагалось купленное по случаю медицинское заключение, из коего явствовало, что лейтенант имярек страдает внезапно открывшимся тяжелым заболеванием, каковое заболевание делает его решительно непригодным к дальнейшему прохождению службы. Командование покосилось на эту откровенно липовую бумажку с явным недоверием, но рапорт удовлетворило, поскольку за недолгое время пребывания в должности ротного замполита поименованный лейтенант успел доказать, что не представляет для доблестной Советской армии ни малейшей ценности.

Свой университет прошел и Монах, отмотавший неполную пятерку в колонии общего режима и на этом основании мнивший себя крутым уголовным авторитетом. Недоучкой без определенных занятий и средств к существованию, таким образом, остался один Мажор. Много позже он сообразил, что так, видимо, и должно было случиться: все, чего бы он ни пожелал, с детства давалось ему легко, без усилий и, как следствие, нисколько им не ценилось. Жизненными благами, ради получения которых люди вкалывают, как проклятые, он швырялся, как сигаретными окурками – и, как и следовало ожидать, в конце концов окончательно прошвырялся.

Зато он, как и прежде, обладал тем, чего не было у остальных. Только раньше это была бесполезная фехтовальная рапира, купленная отцом в магазине «Спорттовары» в канун новогоднего школьного утренника, на котором его горячо любимый отпрыск намеревался появиться в костюме королевского мушкетера, а теперь машина – вещь, мало того, что сама по себе весьма полезная и ценная, так еще и престижной по тем временам модели и наимоднейшего цвета «мокрый асфальт».

Кроме того, из всех четверых он по-прежнему оставался самым умным. Слегка повзрослев, он научился не козырять своим интеллектуальным превосходством, вмешиваясь лишь тогда, когда это представлялось по-настоящему необходимым. Впервые это случилось, когда они вчетвером вернулись в шалман носатого армянина и хорошенько там потрудились, внося изменения в интерьер при помощи арматурных прутьев и других подручных средств. Монах, не блиставший умом, но являвшийся большим апологетом блатной романтики, упорно именовал их компанию «бригадой Серых Волков». Мажору это название казалось донельзя дурацким – как, впрочем, и сама идея давать подобным коллективам какие-либо названия, – но он помалкивал: хоть горшком назови, только в печку не ставь. Но, когда Монах попытался нарисовать на стене разгромленной забегаловки «фирменный знак» – колченогое чудище, имеющее отдаленное сходство с рахитичной дворнягой, – Мажор дал дураку по рукам и заставил стереть пиктограмму к чертовой бабушке. Явно обрадованный его вмешательством Законник авторитетно подтвердил, что подобная наскальная живопись – настоящий подарок для ментов и что позволить себе подобную роскошь в наше время могут очень немногие. Фирменный почерк – привилегия самых сильных и авторитетных группировок, заявил он, и за посягательство на эту привилегию Монаху, а заодно и всем остальным запросто могут поменять местами какой-нибудь один произвольно выбранный глаз и анальное отверстие.

Ссылка на мощные группировки, которые в ту пору стремительно, район за районом, прибирали Москву к рукам, возымела действие: Монах пришипился, перестал корчить из себя современный вариант профессора Мориарти и больше никогда… Что, простите? Ах, ну да, конечно же, рэкет! Рэкет, вымогательство, кражи из превращенных в складские помещения кооперативов гаражей, спекуляция видеомагнитофонами, тряпками и вообще чем придется – словом, широкий спектр предоставляемых населению криминальных услуг, вплоть до выбивания долгов.

Тот погром в кафе был одним из немногих дел, в которых Мажор принимал непосредственное силовое участие. По части размахивания кулаками он был не мастак, да и желанием сделать карьеру на криминальном поприще, мягко говоря, не горел. Он всегда, с самого начала, знал, что это всего лишь временное занятие, годное лишь на то, чтобы обеспечить его деньгами до тех пор, пока не подвернется что-нибудь стоящее. Его участие в том, что Монах напыщенно именовал операциями, сводилось в основном к роли критика и советчика на стадии планирования, а потом, когда доходило до дела, к функциям водителя и кладовщика. Кулаками махали Монах и Солдат – особенно Солдат, который в своем военно-политическом училище всерьез увлекся боксом и, не достигнув в спорте значимых высот, мог тем не менее красиво начистить физиономию почти что кому угодно. Законник обеспечивал связь и взаимовыгодное сотрудничество с милицией да изредка выцарапывал упомянутую парочку громил из-за решетки, куда они попадали либо по пьяному делу, либо, что случалось гораздо реже, когда не успевали своевременно унести ноги с места очередной разборки.

Где-то в начале описываемого периода – уже после исторического погрома в кафе, но до того, как Мажор привык разъезжать по Москве с фальшивыми номерами и непринужденно утрясать вопросы с гаишниками, сидя за рулем набитой крадеными аппаратами факсимильной связи машины, – его разыскала мать. В ту пору мобильные телефоны еще не получили нынешнего широкого распространения. Приобретя, в отличие от первых образцов, приемлемые размеры и вес, они все еще оставались редкостной и баснословно дорогой диковинкой – предметом чванливой гордости одних и жгучей зависти других, не столь успешных. Словом, имелись они далеко не у каждого, ввиду чего отыскать человека, который не стремится быть найденным, в те доисторические времена было далеко не так просто, как теперь. Но маман с этой задачей справилась, поскольку обладала завидным упорством и была свободна двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году.

Пользуясь этими преимуществами, она начала методично обзванивать всех знакомых сына, номера которых смогла раздобыть. В их числе оказался Законник, номерок которого был нацарапан карандашом на внутренней стороне обложки старого телефонного справочника, обнаруженного маман на антресолях. Законник, который, как и все, был более или менее в курсе семейных неприятностей Мажора, отвечал на ее расспросы уклончиво; со свойственной всем без исключения матерям проницательностью почуяв фальшь, маман надавила на него изо всех сил, умоляя не разбивать ей сердце. В итоге Законник в очередной раз проявил себя слабаком, сдав приятеля со всеми потрохами, и в одно прекрасное утро мутный с похмелья Мажор, отперев на звонок дверь своей съемной однокомнатной берлоги, обнаружил за ней заплаканную родительницу.

Она звала его вернуться – впрочем, не слишком настойчиво, из чего Мажор сделал вывод, что папахен до сих пор находится в Москве и еще не до конца остыл. Заслужить помилование было несложно, он знал это с самого начала и не раз подумывал о возвращении, но теперь, когда у него появились кое-какие деньжата, можно было проявить принципиальность.

Но на некоторые уступки он все же пошел, пообещав матери отвечать на звонки, не отказывать в свиданиях и согласившись время от времени принимать от нее небольшие суммы. Окончательно расщедрившись, он благосклонно принял еще и специально изготовленные ею дубликаты ключей от загородного дома, где можно было жить круглый год с куда большим комфортом, чем тот, которым могла похвастаться арендуемая им конура.

Ключи – это был настоящий подарок. Жить на даче он, конечно, не собирался. Мать наивно полагала, что папахен не показывался там уже несколько лет, за исключением редких случаев, когда ей удавалось его уломать. С такой же наивностью она верила, что его периодические отлучки продолжительностью от одного до трех дней объясняются служебной необходимостью. Раньше Мажор думал, что она просто держит хорошую мину при плохой игре и выдает желаемое за действительное, потому что ей самой это удобно. Но теперь, когда она, утирая слезы облегчения, вручила ему ключи от папашиного персонального гнезда разврата, искренне полагая, что помогает сыну улучшить жилищные условия, сын понял: она еще глупее, чем кажется.

Но все равно получение свободного доступа в загородный дом он расценил как большую удачу, а заодно и как способ свести с папашей счеты. Родитель проводил время за городом хоть и не так редко, как думала его законная половина, но и не слишком часто, так что, соблюдая элементарные меры предосторожности, столкновения с ним было легко избежать. Поэтому Мажор не мудрствуя лукаво начал хранить на даче краденое барахло – бытовую электронику, фирменное тряпье и обувку, сшитые в разбросанных по Москве и Подмосковью подпольных цехах, и спиртное элитных сортов, изготовленное и бутилированное там же, едва ли не в тех же самых гаражах и подвалах. Он организовал для приятелей субботник, заставив вкалывать даже не шибко охочего до физического труда Законника, и всего за день, в течение каких-нибудь четырех-пяти часов, они оборудовали в пристроенном к бане дровяном сарае отличный тайник, очень вместительный и замаскированный так, что обнаружить его случайно, не имея перед собой такой цели, было решительно невозможно.

С начала и до конца – к счастью, не такого печального, как можно было ожидать и прогнозировать, – все это оставалось для него разновидностью веселой, азартной игры, особенно увлекательной потому, что выигрыши в ней случались куда чаще проигрышей. И он играл в эту игру, незаметно для себя увлекаясь, втягиваясь и начиная получать от нее все больше удовольствия, потихонечку пьянея от своей полной безнаказанности и свободы от каких-либо правил и установлений, за исключением правил и установлений стаи, которые по большей части сам же и выдумывал, – играл до тех пор, пока жизнь, потеряв наконец терпение, не отвесила ему отрезвляющую оплеуху.

5

Произошло это летом девяностого, примерно за год до августовского путча и развала Союза. Началось все, как это часто случается, с пустяка, почти что с анекдота, а кончилось так, что даже толстокожий Солдат, как ни тужился, не сумел отыскать в своем словарном запасе ни одной подходящей к случаю казарменной остроты.

Мажор повстречался с Монахом в октябре; таким образом, его участие в деятельности «бригады Серых Волков» продлилось где-то около восьми, от силы девяти месяцев. За это время они обзавелись тем, что у рэкетиров всех времен и народов зовется огородом – пусть небольшим, зато своим собственным, на территории которого чувствовали себя полноправными хозяевами. Защищать эту территорию от посягательств со стороны гастролеров и конкурирующих организаций им пока удавалось без единого выстрела. Это почти небывалое обстоятельство целиком и полностью являлось заслугой Мажора, который не зря угробил четыре года, обучаясь тонкому искусству дипломатии, и не единожды демонстрировал на практике полученное в стенах прославленного учебного заведения умение заболтать оппонента до полной потери ориентации в пространстве и времени.

Оружия Мажор не признавал в принципе, считая его применение делом недостойным интеллигентного, мыслящего человека. В его представлении идеалом разбойника был не Робин Гуд и не пушкинский Дубровский, а Остап Бендер – веселый, изобретательный проходимец, единственным оружием которого были его ум и личное обаяние. Законник, с которым Мажор однажды поделился этим своим мнением, с самым серьезным и авторитетным видом разъяснил ему разницу между юридическими терминами «разбой» и «мошенничество». Кажется, этот самовлюбленный болван на самом деле думал, что без пяти минут выпускнику МГИМО эта разница неизвестна; верилось в это с трудом, но другого объяснения прослушанной лекции по правовым вопросам Мажор не видел и потому решил больше с Законником на отвлеченные темы не разговаривать. Образованный дурак плох в первую очередь тем, что не ощущает разницы между высшим образованием и интеллектом и уверен, что, получив первое, автоматически получил и второе. На этом основании он перестает разговаривать и начинает вещать, и заткнуть его способен только тот, кто стоит выше его на карьерной или социальной лестнице – затыкающее движение тут может быть направлено только сверху вниз, но никак не снизу вверх и даже не по горизонтали.

Впрочем, речь не о Законнике, а об огнестрельном оружии. Несмотря на расхождения чисто терминологического порядка, в главном Законник горячо поддерживал Мажора: если удается обходиться без стрельбы, это просто превосходно; мы же не бандиты и не мокрушники, а ствол, который ты просто для понта таскаешь в кармане, – это лишние несколько лет к сроку. Да что там – это отдельный, самостоятельный срок, без которого лучше обойтись. «Не насиделся, что ли?» – вопрошал он, обращаясь к Монаху, который вместе с Солдатом в их компании лоббировал интересы производителей стрелкового оружия.

Всеми силами удерживая подельников от приобретения арсенала, Мажор тем не менее четко понимал, что на голом пацифизме и умении заговаривать зубы далеко не уедешь. Он считал необходимым легализоваться, открыть или подмять под себя какую-нибудь успешную, перспективную фирму, обзавестись собственной службой безопасности и уж тогда, получив все необходимые разрешения (без проблем, были бы бабки), покупать любые стволы в любом разумном количестве.

К этому подталкивала сама жизнь, которая продолжала стремительно меняться, предъявляя к тем, кто пытался ее оседлать, все новые и новые требования. Игра на глазах переставала быть игрой; надо было расти, выходить на новый уровень, пока более сильные и расторопные конкуренты – солнцевские, битцевские, люберецкие, а то и какие-нибудь случайные гастролеры из Казани – не раздавили доблестных «Серых Волков», как козявку. Да и сам Мажор, продолжая наслаждаться игрой, теперь постоянно чувствовал, что пора остепениться, перестать играть в Остапа Бендера и начать вживаться в образ Александра Ивановича Корейко.

Он уже разработал план – в ту пору казавшийся блестящим, теперь, с высоты прожитых лет и накопленного опыта, он представлялся по-детски наивным, как школьное сочинение на тему «Какой я вижу жизнь в 2000 году», – и присмотрел парочку подходящих фирм в своем районе – небольших, а значит, плохо защищенных и легко поддающихся захвату и при этом с неплохой перспективой развития. Он даже успел обсудить свой план с Законником и заручиться его полным одобрением и поддержкой, но тут, как обычно, в дело встрял Монах и все испортил – опять же, как обычно.

Ни о какой легализации Монах и слышать не хотел, хотя аргументы Мажора были предельно просты, доходчивы и убедительны. Мажору очень скоро стало ясно, что спорить бессмысленно: Монах упирался именно потому, что это была его инициатива, его, Мажора, аргументы. Пока они бомбили ларечников и взламывали гаражи, Монах еще мог худо-бедно претендовать на лидерство – в основном потому, что это лидерство никто не оспаривал. Но в легальном бизнесе он смыслил как свинья в апельсинах; предлагаемый план развития автоматически выводил на главные роли Мажора и Законника – в первую очередь, конечно же, Мажора, – отодвигая их с Солдатом куда-то на задний план. Монаху это, естественно, не улыбалось, он бесился и лез из кожи вон, доказывая свое превосходство. Дело уверенно катилось к открытому конфликту, но так до него и не дошло, потому что наступил июль девяностого, и стряслось ЭТО.

Все сошлось одно к одному, как в плохом романе. Упоминавшаяся выше анекдотическая сцена, ставшая отправной точкой далеко не веселых событий, разыгралась за столиком одного из московских ресторанов. Монах заскочил туда перекусить и совершенно случайно разговорился с мужчиной, который сидел за соседним столиком. Мужчина оказался оперативником убойного отдела какого-то РОВД. Пребывая в крайне удрученном и подавленном состоянии духа ввиду повсеместного роста преступности и глубокого разочарования как в избранной профессии, так и в жизни вообще, доблестный опер нарезался до розовых лошадей и, внезапно проникшись к Монаху горячей симпатией, прямо там, за столиком, подарил ему свой табельный пистолет.

Что сталось с этим опером, Мажор так и не узнал. Он вообще узнал об этой истории потом, когда все уже случилось и ничего нельзя было исправить. Монах о своем приобретении промолчал, видимо уже тогда имея в виду нечто подобное тому дикому коленцу, которое выкинул в один из солнечных, изнурительно жарких дней середины июля.

Началось с того, что на их территории объявились какие-то гастролеры. Кооператоры, с которых «Волки» ежемесячно собирали дань, гарантируя взамен покровительство и защиту, начали жаловаться на молодых ребят в кожаных куртках, которые настойчиво предлагали им то же самое, но уже в своем собственном исполнении. Кооператорам, естественно, было наплевать, кому платить, лишь бы это был кто-то один. Ситуацию следовало безотлагательно урегулировать; это была далеко не первая такая ситуация, и особых трудностей при урегулировании никто не предвидел. В полном соответствии с неписаными правилами криминального мира была забита стрелка, на которую обе договаривающиеся стороны явились вовремя, минута в минуту.

Как обычно, они поехали на разборку втроем: Мажор в качестве водителя и переговорщика, Солдат и Монах – для солидности и просто так, на всякий пожарный случай. Малочисленность делегации и отсутствие оружия неизменно производили впечатление на оппонентов: не боятся – значит, чувствуют за собой силу; не выставляют напоказ стволы – значит, не сомневаются, что могут обойтись без них. Конечно, это был чистой воды блеф, но он удавался сто раз, и не было никаких причин сомневаться, что и в сто первый все пройдет как надо.

Позже, анализируя ситуацию, Мажор пришел к выводу, что ничего бы у них в тот раз не прошло – просто потому, что они слишком долго медлили с реализацией его плана и отпущенное им время истекло. Подошла их очередь, и все, что они могли, – это лишь ненадолго отсрочить неизбежное, да и то при крайне удачном стечении обстоятельств. А самое лучшее, что им тогда светило, – это перестать быть хозяевами на своем огороде и сделаться шестерками – даже не при хозяине, а при одном из его бригадиров. Такой финал был обусловлен железными законами развития экономики – любой, в том числе и теневой.

Солнце палило, как в самом сердце Сахары. Слепящим пятнышком нестерпимо яркого сияния повиснув в зените, оно заливало резким, почти без теней, прямо как в операционной, светом изрытое колеями и ямами дно песчаного карьера. Небо было блекло-голубое, песок – бледно-желтый, почти белый, и совершенно безжизненный, как будто дело происходило на Луне. Сходство с лунной поверхностью усиливалось исполосовавшими дно карьера отпечатками автомобильных протекторов, которые при известном напряжении фантазии можно было принять за следы, оставленные луноходом.

Оппоненты прибыли на двух машинах – солидном черном «мерседесе» с густо затонированными окнами и красном, заметно побитом ржавчиной японском джипе с укрепленной на переднем бампере лебедкой.

– Солидняк, – сказал, наблюдая за тем, как из машин выгружаются молодые крепыши в коротких кожанках и свободного покроя брюках, изрек Солдат. Он был спокоен, как Сфинкс, поскольку от природы не отличался впечатлительностью и привык во всем полагаться на коллег – в подобных ситуациях конкретно на дипломатичного Мажора. – Гляди-ка, даже лебедку прихватили.

– Это чтобы «мерина» вытаскивать, когда увязнет, – предположил Монах и с неприятным шипящим звуком нервно втянул воздух оскаленным уголком рта.

Его нервозность должна была насторожить Мажора, но не насторожила: он был занят, издалека вглядываясь в лица оппонентов и прикидывая, с чего начать и как лучше повести переговоры.

Они сошлись на полпути между машинами – коренастый вислоплечий Солдат, длинный, костлявый Монах, в ощеренном, как волчья пасть, рту которого недобро поблескивал железный зуб, сосредоточенный, весь обратившийся во внимание Мажор и пришлые гастролеры – шестеро молодых, коротко остриженных, спортивного вида парней. Водители «мерседеса» и джипа остались в машинах, наблюдая за ходом переговоров оттуда и почти наверняка держа пальцы на спусковых крючках.

Слегка восточные черты лица одного из гастролеров показались Мажору смутно знакомыми. Они явно кого-то напоминали, но он не успел вспомнить, кого именно, потому что Монах неожиданно взял на себя инициативу и начал переговоры, осведомившись:

– Кто старшой?

Вопрос был, в сущности, правильный, протокольный, и прозвучал именно так, как того требовала ситуация: напористо, властно и уверенно. Это был вопрос хозяина, интересующегося личностью сопляка, пойманного за шиворот в огороде при попытке обчистить клубничную грядку. Плохо было другое: задав его, Монах тем самым взял на себя обязанность по дальнейшему ведению переговоров, к чему, по твердому убеждению Мажора, был, дипломатично выражаясь, не вполне готов и не лучшим образом приспособлен.

– Допустим, я, – сказал тот самый парень, который кого-то напоминал Мажору.

И тогда совершенно неожиданно для всех Монах вдруг выхватил откуда-то пистолет и без дальнейших разговоров нажал на спусковой крючок. Бригадир гастролеров пойманной рыбиной забился на песке, сжимая ладонями простреленное, фонтанирующее ярко-алой артериальной кровью горло и судорожно молотя ногами. Монах продолжал палить, жутко скаля зубы и неразборчиво выкрикивая что-то матерное. Оппоненты бросились врассыпную; одного из них ранило в ногу, и он тяжело, торопливо заковылял к машинам, согнувшись в три погибели и зажимая ладонью рану в нижней части бедра.

Пули разбрасывали песок, с противным металлическим лязгом ударяли в борта машин. Боковое стекло джипа разбилось, осыпавшись на песок дождем мелких стеклянных призм, которые сверкали на солнце, как россыпь бриллиантов. Монах стрелял, пока не кончились патроны. Магазин пистолета Макарова вмещает в себя восемь зарядов; еще один, как правило, находится в стволе. Обойму Монах не менял, но оторопевшему от чудовищной нелепости происходящего Мажору показалось, что выстрелил он раз сто, не меньше. По ощущениям это сумасшествие длилось целую вечность, и только когда она истекла и затвор пистолета застрял в крайнем заднем положении, оправившиеся от шока оппоненты открыли ответный огонь.

Ударившая в землю у самых ног автоматная очередь вывела Мажора из ступора. Рванув за плечо Монаха, он бросился к машине, боком упал за руль, запустил не успевший остыть двигатель и дал газ. Шальная пуля с треском влепилась в пластиковый фартук заднего бампера, отколов приличных размеров кусок и с глухим похоронным лязгом задев глушитель.

– Ты что творишь, идиот?! – уводя «девятку» из-под огня, бешено проорал Мажор.

– Чтоб другим неповадно было, – невпопад ответил Монах и наконец-то убрал с глаз долой остро воняющий пороховой гарью пистолет.

Вечером того же дня их собрал Законник. Выглядел он так, что краше в гроб кладут, и было отчего: час назад знакомый мент поделился с ним оперативной информацией, которая ему, мягко говоря, не понравилась.

– Отморозок! – едва ли не впервые за все время знакомства отважившись высказать Монаху в лицо свое мнение о его персоне, без предисловий выкрикнул он. Его бабья физиономия была грязно-серой, как застиранная простыня, полиловевшие губы прыгали, с трудом выговаривая слова. – Ты хотя бы знаешь, кого завалил?!

– Ну, и кого – папу римского? – пренебрежительно поинтересовался Монах. Он выглядел слегка обескураженным и явно чувствовал себя не в своей тарелке, но все еще хорохорился.

– Уж лучше бы папу, – сказал Законник. Его голос вдруг зазвучал спокойно и равнодушно, и Мажору отчего-то показалось, что это спокойствие приговоренного, утратившего последнюю надежду на помилование и смирившегося с судьбой. – Это был Юсуп. Не знаешь, кто такой Юсуп? Юсуп – это племянник Пузыря. Может, тебе объяснить, кто такой Пузырь?

Нужды в таком объяснении, разумеется, не было. Пузырь к тому времени успел подмять под себя добрую четверть Москвы и почти половину Московской области. Разница между ним и Монахом с его «бригадой Серых Волков» была примерно такая же, как между современным танком и детским трехколесным велосипедом. Застрелив его племянника, Монах подписал себе и всем своим приятелям смертный приговор; это было не просто скверно – это был конец всему.

Мажор не стал высказывать свое мнение по этому поводу, а просто встал и, ни с кем не прощаясь, покинул побледневшее собрание: разговаривать с покойниками ему было не о чем. Это сильно напоминало бегство с тонущего корабля, но игры в мушкетеров кончились много лет назад. Теперь началась новая игра, в которой каждый был за себя; Монах, да и все остальные, в эту минуту не вызывали у него ничего, кроме глубокого отвращения, да и в том, что они незамедлительно последуют его примеру и, как крысы, разбегутся на все четыре стороны, Мажор не сомневался ни минуты.

Тем же вечером он позвонил матери и как бы между прочим поинтересовался настроением главы семейства. Ему было сказано, что, коль скоро речь идет о возвращении блудного сына, настроение главы семейства не имеет никакого значения, поскольку его можно и должно изменить, приведя в соответствие с требованиями момента. В способности маман совершить такую метаморфозу Мажор был уверен на все сто процентов: свои таланты в этой области она демонстрировала неоднократно и буквально вила из отца веревки – разумеется, там и тогда, где и когда он ей это позволял. Такова была цена его относительной мужской свободы – полного отсутствия контроля со стороны супруги, дачного бордельчика и раздельного, каждый сам по себе, отдыха на модных морских курортах.

Трогательная сцена возвращения блудного сына состоялась уже на следующий день. В ходе ее была извлечена из дальнего уголка зеркального бара и торжественно распита бутылочка коллекционного французского коньяка. Слегка раскрепостившись под воздействием паров алкоголя и собравшись с духом, Мажор произнес все слова, которых родители ждут от детей в подобных ситуациях, признал свою неправоту и даже попросил прощения – ну, в смысле извинился, поскольку со слезами на глазах молить о прощении – это уже был бы явный перебор.

Впрочем, папахен, как выяснилось, не напрасно ел белый хлеб с черной икрой в своем Внешторге – опытный дипломат, он в два счета почуял неладное и прямо спросил:

– Ну, и во что, если не секрет, ты влип?

Не вдаваясь в ненужные подробности, Мажор объяснил, во что именно и с какими возможными последствиями он влип. Папахен покивал с видом человека, получившего подтверждение самым худшим своим предположениям, и сообщил, что Мажор надумал вернуться очень вовремя: как раз сейчас появилась возможность продолжить образование, да не где-нибудь, а в самом Оксфорде, каковую возможность было бы крайне глупо и обидно упустить.

Сказано это было так, словно прозвучавшего минуту назад рассказа о Монахе, Пузыре, убитом племяннике и всем прочем он просто-напросто не слышал, а об Оксфорде заговорил просто потому, что заботился о будущем сына и по мере сил старался сделать это будущее блестящим. Короче, Оксфорд – он и есть Оксфорд, что тут еще объяснять?

Все-таки папахен был мировой мужик – по крайней мере, в большинстве своих проявлений.

Мажор выразил свое полное согласие (которого, к слову, у него никто не спрашивал) и уже через полторы недели, проведенные взаперти под добровольным домашним арестом, отряхнул прах отечества со своих ног и в сопровождении заботливого родителя вылетел в Лондон, дабы до начала первого учебного семестра успеть хоть чуточку освоиться на новом месте.

6

Там, в Англии, он неожиданно для себя открыл, что экономика – чертовски интересная, увлекательная штука. Видимо, тут сказался опыт делания денег из ничего, накопленный за месяцы, проведенные в компании «Серых Волков». Он не понял, поскольку понимать тут было нечего, а глубоко прочувствовал, что экономика – не скучная академическая дисциплина, а живая прикладная наука, инструмент, с помощью которого можно осуществить его давнюю подростковую мечту – жить лучше всех и не нести за это уголовной ответственности. Они с бывшими мушкетерами барахтались в грязи на мелководье, у самого берега крохотной бухточки, куда волны день за днем сносили дохлую рыбу, гниющие мертвые водоросли и выброшенный с проходящих мимо кораблей мусор. Сидя по пояс в прогретой солнышком тухлой водице, они чувствовали себя матерыми морскими волками, хотя настоящего моря даже не видели. А оно было рядом, буквально рукой подать, скрытое ближним береговым мысом – безбрежное море возможностей, открывающее неограниченную свободу маневра и сулящее великие открытия и баснословную добычу, захваченную в неизведанных далях.

И он с азартом окунулся в изучение правил судоходства и навигации, впервые в жизни вкалывая вот именно как проклятый и даже не замечая этого, потому что вкалывал в охотку и знал, зачем это делает. Попутно он открыл в себе еще одну страсть – страсть к узнаванию, внимательному изучению и глубокому анализу новостей, приходящих из России. Собственно, это была не отдельная страсть, не хобби, а всего лишь одна из граней его увлечения экономикой. Властолюбие и политические амбиции ни черта не стоят без экономического базиса; то, что творилось в то время на родине, служило для Мажора чем-то вроде учебного пособия. Это был наглядный пример того, как не надо управлять экономикой. Вряд ли то, что происходило в Союзе, происходило случайно; наблюдая события издалека, вооруженный теорией, он начинал понимать, как и почему протекает то или иное явление, а временами даже догадывался, кто и зачем это явление спровоцировал.

Его тянуло домой – почему, он и сам толком не понимал. Как раз тогда был очень популярен анекдот про эмигранта с попугаем, которого задержали на таможне на том основании, что птицу, дескать, нельзя вывозить живьем, а только в виде чучела или тушки. И реплика попугая: «Хозяин! Хоть тушкой, хоть чучелом, а валить отсюда надо!» Это была философия если не всей страны, то подавляющей части ее населения, а он, сидя в благополучной Англии, хотел туда, откуда рвались миллионы. Может, потому и хотел, что не успел на собственной шкуре прочувствовать, что это такое пережить крах империи, а может быть, в силу каких-то других, более глубоких и вряд ли осознаваемых причин, о которых много кричат на митингах и которые если и упоминаются в приватных разговорах, так разве что в ироническом, ерническом ключе: корни, патриотизм, любовь к Родине… Да и за что ее, в самом-то деле, любить?

Но была и другая, вполне осознанная, прагматическая причина: Россия, Союз – для грамотного экономиста это было гигантское непаханое поле, фантастически огромная база для экспериментов, то самое безбрежное море возможностей, в которое он был уже почти готов выйти.

Помимо новостей политических, Би-би-си на своих волнах доносила из далекой России и новости иного плана, чаще всего криминальные. В списках лиц, расстрелянных, взорванных и сожженных заживо в ходе крутых разборок, попадались знакомые имена – конкуренты, союзники, легендарные авторитеты и просто шестерки, с которыми порой доводилось пересекаться. Это были приветы из другой жизни, которой словно и не было на самом деле – так, приснилось что-то под утро, чепуха какая-то, толком и не вспомнишь, что именно.

Имена Монаха, Солдата и Законника в этих сводках с театра боевых действий не упоминались. Да он и не ожидал их услышать: не такого высокого полета это были птицы, чтобы об их смерти на весь мир трубила Би-би-си. Кроме того, если их все-таки шлепнули – а он был процентов на девяносто пять уверен, что именно так и случилось, – то произошло это вскоре после его отъезда, когда он еще не успел соскучиться и не начал внимательно следить за новостями. Мать, прилетевшая в Лондон через месяц после них с отцом, ничего не говорила о судьбе его приятелей. Она не говорила, а он не спрашивал, да и откуда, скажите на милость, ей, жене высокопоставленного чиновника Внешторга, было знать, что сталось с этими тремя обалдуями?

Когда Союз окончательно развалился, чуть ли не на следующий день после подписания исторического договора в Беловежской пуще отца отозвали на родину. Собираясь в дорогу, он пребывал в явном сомнении – похоже, подумывал остаться в Англии навсегда. Наверняка подумывал, но не остался: во-первых, он тоже был не прочь проложить по непаханому полю российской политики и экономики свою собственную борозду, а во-вторых, невозвращенец невозвращенцу рознь. Не каждого из тех, кто воскликнул: «Прощай, немытая Россия!» – готовы взять под круглосуточную опеку ЦРУ и Ми-6, а у КГБ длинные руки – были, есть и будут.

И он уехал. Почти месяц о нем ничего не было слышно, а потом он вызвал к себе мать, из чего следовало, что все кончилось более или менее благополучно. И все действительно кончилось хорошо. Насколько понял Мажор, отца вызвали в Москву в первую очередь затем, чтобы задать несколько вопросов по поводу каких-то денег, исчезнувших с заграничных счетов Внешторга незадолго до августовского путча и прихода к власти в России Бориса Ельцина. Папахен, не будь он дипломат, выдержал трудный экзамен с честью и даже получил повышение, заняв какой-то пост в новом российском правительстве. «Экий вы, батенька, прохвост, – непочтительно, но с восхищением и завистью подумал тогда о родителе Мажор. – Вот это класс, куда уж тут Монаху с его Серыми Волками»…

Примерно тогда же, перед самым отъездом отца в Москву, Би-би-си поведала Мажору очередную кровавую историю, произошедшую – видимо, для разнообразия – не в Москве и не в Питере, а в деревенской глуши где-то под Рязанью. Там, под Рязанью, располагался Свято-Воздвиженский мужской монастырь. В художественные описания одна из крупнейших радиостанций мира, естественно, не вдавалась, ограничившись кратким упоминанием названия, но Мажор очень живо представил себе это место: разрушавшийся на протяжении восьми десятков лет комплекс монастырских построек, от силы десяток изнуренных молитвами, скудной пищей и непосильным трудом тощих бородатых мужиков в грязноватых и выцветших монашеских одеяниях, сочащиеся сыростью, побитые черной плесенью, метровой толщины кирпичные стены, тусклое мерцание едва не задуваемых неистребимыми ледяными сквозняками свечей и на километры вокруг – грязь, глушь, бурьян, запустение… Словом, немытая Россия во всей своей красе.

Вот на этом мрачном фоне и разыгралась кровавая трагедия. Прозвучавшее по радио сообщение, как и все подобные сообщения, отличалось телеграфной краткостью стиля и касалось исключительно фактической стороны дела. Факты же были таковы: однажды, собравшись к заутрене, монахи обнаружили, что обычно запиравшиеся на ночь двери монастырского храма распахнуты настежь. На полу в алтаре плавал в луже собственной крови труп отца-настоятеля преподобного иеромонаха Феофила со зверски раскроенным черепом. Орудие убийства – один из топоров, которыми братья кололи дрова на хозяйственном дворе, – валялся тут же, в трех шагах от тела. Храм оказался обобранным дочиста. Те, кто совершил это кощунственное, зверское злодеяние, унесли с собой богатую добычу: монастырь, о котором шла речь, был одним из немногих, чьи богатства не были разграблены и пущены по ветру большевиками. Стараниями тогдашней братии все монастырское золото и святыни, в числе коих называлась и чудотворная икона святого Николая-угодника, некогда служившая объектом паломничества из самых дальних уголков России, были надежно спрятаны. Из тайника их извлекли совсем недавно, когда монастырь вернули православной церкви, и вот теперь эти бережно, с риском для жизни сохранявшиеся на протяжении почти целого века святыни стали добычей убийц и грабителей.

Святая православная церковь предала преступников анафеме; московский патриарх назвал это злодеяние едва ли не самым чудовищным со времен установления советской власти и заявил, что о стоимости похищенных реликвий говорить не приходится, ибо они бесценны как в материальном, так и в первую очередь в духовном смысле. Независимые эксперты, в руки которых попал примерный список украденного, также затруднились дать точную оценку, однако сошлись во мнении, что с учетом художественной, исторической и культурной ценности перечисленных в списке предметов речь идет о сумме, исчисляющейся несколькими миллионами – понятно, что не рублей.

Помнится, прослушав это сообщение, Мажор лишь горестно вздохнул и пожал плечами: ну а чего вы хотели? Быдлу только дай волю, оно вам еще и не такого наворотит. Оно, быдло, составляет подавляющее большинство населения любой страны, только в одних странах им научились управлять, а в других – нет. Например, тут, в Европе, быдло научили уважать закон, накормили его от пуза, дали ему тряпки и развлечения на любой вкус, оно и довольно – в охотку тянет лямку и не вякает. А если чем-то вдруг недовольно, если и вякает по какому-нибудь пустяковому поводу, то тихонько, вполголоса, с соблюдением предписанных законом правил и установлений. Потому как здесь, в отличие от матушки-России, закон – не дышло, которое можно вертеть, куда заблагорассудится, и ему до каждого есть дело. Только рыпнись, а он уже тут как тут – вежливо берет под козырек и предлагает пройти в участок…

Его полное полупрезрительной горечи философское благодушие как рукой сняло тем же вечером, когда все та же Би-би-си в очередном новостном выпуске передала, что по подозрению в совершении вызвавшего широкий общественный резонанс преступления задержан один из восьми проживавших в монастыре трудников, имевший, по непроверенным сведениям, криминальное прошлое и ранее судимый за кражу. Британской радиостанции, в отличие от российских СМИ, на тайну следствия было наплевать с высокого дерева, благо следствие велось не в Великобритании. Этим пронырам удалось выведать имя подозреваемого, и они без малейшего колебания выдали его в эфир. Вот тут-то Мажора и перекосило: подозреваемый был не кто иной, как Монах – храбрый Портос, отчего-то перепутавший роли и вместо Арамиса подавшийся в монастырь.

Собственно, догадаться, каким ветром его занесло под Рязань и прибило к монастырским воротам, было несложно: перетрусивший Монах спрятался там от мести Пузыря, и, следует отдать ему должное, спрятался хорошо – вряд ли кому-то могло прийти в голову искать этого отморозка в действующем православном монастыре.

Домыслить остальное тоже было нетрудно. Возможно, Монах сидел бы под защитой монастырских стен и мирно колол дрова до скончания века, но где-то с месяц назад Пузыря чуть ли не со всеми его бригадирами покрошили в капусту конкуренты. Угроза миновала, и Монах решил, что пришла пора возвратиться в мир – лучше, конечно, не с пустыми руками. Промежуток между зарождением идеи и ее претворением в жизнь у него всегда был минимальный; решив, по обыкновению, что все ясно как божий день и что продумывать и планировать тут нечего, этот кретин с ходу начал действовать и, как обычно, напортачил. А напортачив, сел – теперь, надо полагать, надолго, если не навсегда.

Что ж, туда ему и дорога, решил тогда Мажор.

И ошибся: почти через год, когда он уже почти забыл об этой истории, все та же Би-би-си сообщила, что подозреваемый имярек выпущен из-под стражи ввиду отсутствия улик и недоказанности его причастности к совершению преступления. Попытки следствия добиться от него признательных показаний не дали желаемого результата, как и проведенные у него на дому обыски. Обнаруженные на орудии убийства отпечатки пальцев принадлежали не ему, а опрошенные в качестве свидетелей коллеги-трудники в один голос утверждали, что в ночь убийства он мирно спал на своем топчане в общежитии. Один из них, правда, сообщил, что ночью Монах куда-то выходил, но отсутствовал от силы десять минут – в самый раз, чтобы справить нужду и тайком от всех выкурить за углом сигаретку, но маловато, чтобы совершить убийство и до голых стен обчистить монастырский храм, а потом еще и спрятать добычу.

Дело было громкое, находилось на контроле в самом Кремле, а Кремлю требовалась не галочка в отчетности, не шитый белыми нитками рапорт о раскрытии резонансного преступления, а реальный результат: настоящий убийца в наручниках и похищенные церковные ценности – желательно все до одной и в полной сохранности. Поэтому дальше выбивать из главного подозреваемого признание не стали, переключившись на проработку других версий. По мнению Мажора, уверенного, что без Монаха тут все же не обошлось, эта проработка представляла собой мартышкин труд, но делиться с кем-либо своими догадками и вообще хоть каким-то боком лезть в это дело он не собирался. Откровенно говоря, он вообще ничего больше не хотел знать о товарищах своих детских игр – храбром Портосе, любезном Арамисе и доблестном гасконце д'Артаньяне.

Забыть о них, однако, оказалось нелегко. Нельзя сказать, что их образы регулярно являлись Мажору во сне, но где-то на заднем плане они присутствовали постоянно, и время от времени кто-нибудь из них вдруг выставлял наружу голову и, кривляясь, говорил: «Ку-ку, а я тут! Мы все тут – помнишь нас?»

Закончив обучение в Оксфорде и пройдя практику в одной из солидных лондонских фирм, он вернулся в Москву. Отец его к тому времени успел пережить кучу новых неприятностей, еще раз побывал под следствием, но, как обычно, вышел из всех этих пертурбаций с честью – победителем, на белом коне, в сверкающих латах и при всех регалиях. С государевой службы ему пришлось уйти, ведомственную квартиру в центре у него отобрали, и они с матерью скромно обитали в их старом загородном доме, в котором до сих пор все оставалось в точности так, как помнил Мажор. При этом список активов, которыми владел папаша, и возглавляемых им коммерческих фирм не просто впечатлял – неподготовленного человека он мог в буквальном смысле слова сбить с ног и навеки лишить покоя, заставив денно и нощно биться над вопросом: как?! И еще: откуда?! Но Мажор такими вопросами не задавался, поскольку помнил о деньгах, непостижимым образом испарившихся с валютных счетов Внешторга в достопамятном девяносто первом.

Он возглавил одну из отцовских фирм и с энтузиазмом принялся за работу, которой, как он и предполагал, тут был непочатый край. Чтобы успокоиться и отогнать от себя назойливые призраки прошлого, он осторожно навел справки о старых друзьях-подельниках и с неожиданной легкостью получил следующую информацию. Законник остался законником, получил должность в городской прокуратуре и ныне ходил в чине советника, что ли, юстиции – короче, подполковника. Солдат, волшебным образом излечившийся от своей тяжкой хвори, вернулся в строй и ныне околачивался при штабе Московского военного округа в качестве специалиста по тыловому снабжению и в звании майора, которое, по слухам, готовился вот-вот сменить на подполковничье. Но по-настоящему удивил Мажора храбрый Портос. Вместо того чтобы затеряться в серой массе мелкоуголовного отребья, сразу же после освобождения из следственного изолятора Монах заделался помощником депутата, с которым, судя по некоторым подробностям биографии народного избранника, познакомился еще во время своей первой отсидки. Впрочем, удивляться тут было нечему: по делам фирмы Мажору периодически приходилось сталкиваться с представителями депутатского корпуса, и он не раз имел случай убедиться, что среди них попадаются те еще экземпляры.

Однажды он все-таки не выдержал. Мысль, впервые пришедшая ему в голову еще два года назад, в Англии, граничила с неумной шуткой. Все эти два года он гнал ее прочь, но она возвращалась и снова принималась его донимать: а вдруг? В конце концов, все, чем они занимались раньше, постоянно балансировало на тонкой грани между дурацким розыгрышем и гражданской панихидой. Так почему бы и нет? Люди-то ведь не меняются, и то, что произошло за эти годы с его приятелями, служит тому наглядным примером. Законник с детства был зануда, ябеда и крючкотвор, Солдат всю жизнь искренне верил, что армия – единственное место, где человек может жить припеваючи и при этом не ударять палец о палец, а Монах едва ли не с пеленок рвался командовать и распоряжаться. И где они теперь? Один в прокуратуре, другой – армейский интендант, жирная тыловая крыса, наверняка из-под полы продающая оружие в Чечню, а третий – помощник думского заседателя. Ни черта они не изменились, и вряд ли кто-нибудь из них – особенно Монах – сумел придумать что-то новое.

В любом случае догадку следовало проверить – ну, хотя бы затем, чтобы убедиться в ее полной абсурдности и наконец-то выкинуть блажь из головы.

Поэтому, улучив момент, когда родители уехали в город на прием в честь чьего-то там юбилея, он вооружился фонариком и монтировкой, обогнул баню, вошел в пристроенный к ней дровяной сарай и вскрыл так никем и не обнаруженный тайник.

Он ни на что не рассчитывал, но почему-то почти не удивился, когда, осторожно сдвинув в сторону покрытый слоем пыли линялый брезент, неожиданно заглянул прямо в огромные, на пол-лица, лучистые глаза святого угодника Николая.

Глава IV. Личный мотив

1

– Черт подери! – воскликнул Андрей и энергично поскреб в затылке. – Да, ничего не скажешь, вы были правы: я услышал гораздо больше, чем ожидал.

– Не понимаю, чему вы так радуетесь, – слабым голосом сказал Французов.

– А что тут непонятного? Это ведь тема! Настоящая тема, а не… Э, да что там! По сравнению с этим вопросы типа «Расскажите о своей деятельности на посту министра экономики» до такой степени блекнут, что их и задавать не хочется.

– И правильно, что не хочется, – сказал больной. – Что рассказывать, когда на этом посту я пробыл чуть больше двух месяцев? Даже в курс дела толком не успел войти, какие уж тут свершения… Так можете и записать: корабль экономической мечты пропорол днище о подводные камни политических интриг и амбиций. И – буль-буль…

– Да знаем, наслышаны, – невежливо отмахнулся диктофоном Липский. – Все эти ваши камни и рифы мы знаем поименно – дело-то довольно давнее, власть уже сто раз успела перемениться, а каждая новая метла не только метет по-новому, но и старается как можно доходчивее разъяснить электорату, в чем заключались ошибки, а то и преступления предыдущего веника. Бог с ним, с кораблем вашей мечты. Расскажите лучше, что вы сделали… то есть я хотел сказать: что стал делать дальше этот ваш Мажор? Вернул все по принадлежности?

– Не говорите глупостей, – попросил Французов, – вам это не идет. Конечно, ничего он не вернул, иначе зачем я стал бы все это вам рассказывать? Сначала он просто не знал, как это сделать, чтобы не оказаться впутанным в… ну, вы понимаете. Откуда тайник на даче, почему похищенное из монастыря обнаружилось именно там, а не в каком-то другом месте и так далее. И наконец, последний вопрос: а не вы ли заказчик? Недурно придумано, гражданин! Алиби железное – в Лондоне он был, это всем известно, – а тамошние антиквары небось уже и место на полках расчистили для наших историко-культурных ценностей…

– Ясно, – сказал Андрей. – Более того, резонно. Но почему те, кто спрятал церковное золото и иконы на даче, за все эти годы не удосужились их оттуда забрать?

– Испугались, – просто сказал Французов. – А еще потому, что не знали, что им со всем этим делать. Такого громкого резонанса никто из них не ожидал, вот они и перетрусили, попрятались по щелям, как тараканы. Это же фирменный стиль Монаха. Как тогда с Юсупом: сначала пальнул, доказывая всем, какой он крутой, и только потом разобрался, в кого пальнул, осознал масштабы содеянного и очертя голову кинулся драпать в монастырь. На тот момент превратить добычу в деньги было просто нереально – по крайней мере, для таких сявок, как они, – вот они и решили: да пусть пока полежит. Антиквариат моложе не становится, золотишко не дешевеет, а через время, глядишь, пыль уляжется, тогда и подумаем, что нам делать со всем этим добром. А потом родители Мажора переехали жить за город, и к тайнику вообще стало не подступиться…

– А почему вы так уверены, что это сделал именно Монах? Вы же сами сказали: свидетели, отпечатки пальцев, обыски – все говорило в его пользу!

– А вы заметили, – сказал Французов, – что я говорю не «он», а «они»? Просто он был не один. Заранее изготовил дубликат ключа, встал ночью якобы по нужде, открыл церковь и спокойно вернулся в постель. Да еще, наверное, и шумнул по дороге – нарочно, чтобы услышали и подтвердили: да, отлучался, но совсем ненадолго, буквально на пару минут. Потому что без этого ему бы никто не поверил. Сказали бы: «Ну да, спал ты! Соседи твои по общежитию – те спали, это верно. А ты встал тихонечко, провернул дельце, настоятеля кокнул и обратно под одеяло…» Элементарная и, кстати, удачная попытка обеспечить себе алиби. Ему незачем было находиться в церкви, дело-то было пустяковое: войти, собрать все в мешок и тихо уйти. Но настоятелю, видно, не спалось, он увидел в церкви свет, пошел проверить, что происходит, и кто-то с перепугу, от неожиданности тюкнул его по голове топором. Хотя старичок-то был – божий одуванчик, его можно было просто связать… Но это уже мои предположения, не более того.

– Так что же, все это до сих пор лежит в тайнике на даче? – ужаснулся Липский.

– Разумеется, нет. Более того, на месте дачи давно стоит чей-то новомодный коттедж – уже пять лет стоит, я специально узнавал. Бани больше нет, сарая нет, и тайника, следовательно, тоже более не существует. Но это не имеет значения: к моменту продажи дома тайник давно уже был пуст. Мажор сразу, в тот же день, погрузил все найденное в машину и перевез в надежное место, о котором никто из его старых подельников не знал. А потом вернулся в Москву и, продолжая заниматься делами, стал ждать. Он довольно быстро приобретал известность в деловых и политических кругах – да-да, и в политических тоже. Помните, как сказал в одном из своих телевизионных интервью Явлинский? Если экономист хочет осуществить свои идеи на практике, он должен стать политиком. Это правило, увы, действует, и его никто не отменял, вот только пускать грамотных экономистов в политику никто не хочет: это ж придется потесниться, а может, и вовсе расстаться с насиженным местечком… А знаете, что означает это выражение «насиженное местечко»? В древнем Риме существовали общественные уборные. Римляне были ребята основательные и даже общественные сортиры строили из мрамора. А садиться голым гузном на холодный мрамор, сами понимаете, не особенно приятно. Вот патриции и догадались посылать впереди себя рабов, чтобы те нагрели для хозяина местечко. Это исторический факт, можете проверить.

– Это исторический анекдот, – возразил Андрей. – Мне древние римляне на этот счет ничего не говорили, да и тому, кто первым накарябал эту чепуху на скрижалях истории, полагаю, тоже. Ну, так что там по поводу известности в кругах владельцев насиженных местечек?

– Ну, из самых общих соображений следовало, что, узнав о возвращении Мажора в Москву, те, кто спрятал церковные реликвии в его загородном доме, постараются вступить с ним в контакт. Это наверняка был кто-то из известной вам троицы – возможно, не все, но хотя бы один наверняка, потому что, кроме них, о существовании тайника никто не знал. В один прекрасный день ему позвонил Законник и назначил встречу – просто дружеские посиделки, что-то вроде вечера встречи выпускников. Они явились туда все как один, из чего нетрудно было сделать вывод, что, во-первых, в той истории замазаны все трое, а во-вторых, что они не доверяют друг другу до такой степени, что так и не сумели договориться и делегировать полномочия кому-нибудь одному. Никаких вопросов о тайнике не было, да Мажор их и не ждал: такой вопрос был бы равносилен признанию. Он немного их помучил, развлекая историями из жизни «the capital of Great Britain» и ее «inhabitants», а потом, когда им уже явно стало невмоготу, вскользь сообщил, что побывал на даче и просто так, из чисто ностальгических побуждений, заглянул в тайник.

…В лице изменились все трое – едва заметно, потому что тоже кое-чему научились за эти годы, но Мажор предполагал, что они испугаются, ждал этого и хотел, и едва уловимая перемена в выражении этих округлившихся, отъевшихся физиономий не ускользнула от его внимания. И только у Монаха хватило духу спросить:

– И что там?

– Золото, бриллианты, – голосом Юрия Никулина выдал подходящую к случаю цитату из «Бриллиантовой руки» Мажор и первым рассмеялся над собственной шуткой. – Ну что там может быть через столько лет? Пыль, паутина, мусор какой-то… А что?

Тогда они тоже рассмеялись – натужно, делано, через силу: сначала коротко хохотнул Монах, потом визгливо захихикал Законник, и только потом, смекнув, что надо бы последовать примеру приятелей, неуверенно заржал Солдат.

– Да ничего, – сказал Монах. – Хотя мало ли… Вдруг что-то завалялось?

– А разве должно было? – невинно округлил глаза Мажор.

Монах довольно удачно отшутился – в том смысле, что нет, но было бы неплохо: вспомнили бы старые времена, посмеялись… За ним, следуя установившейся очередности, с кислой миной съюморил Законник, а следом, поднатужившись, выдал какую-то штампованную казарменную остроту и Солдат. При этом между ними происходил множественный обмен быстрыми, исподтишка, вороватыми и явно подозрительными взглядами, каковое обстоятельство показалось Мажору не только забавным, но и весьма утешительным: зерно раздора было посеяно, оставалось ждать всходов.

Он был тогда молод и не знал, что есть люди, играть с которыми смертельно опасно, и что превосходство в уме, увы, не служит гарантией безопасности. То есть знать-то он это, конечно, знал, но как-то не относил к себе и наивно полагал, что полностью контролирует ситуацию.

Больше вопросов на эту тему не поступало – ни в тот день, ни в какой-либо другой. Мажор, грешным делом, решил, что они просто смирились с потерей: пропало, и плевать, и это даже лучше, чем если бы оно вдруг всплыло в самый неожиданный момент. Всплыло бы, а на нем – отпечатки пальцев, следы какой-нибудь там ДНК… да мало ли что еще! Конечно же, они продолжали подозревать в присвоении общей добычи как друг друга, так и в самую первую очередь Мажора. Он постоянно чувствовал, что находится под пристальным наблюдением; порой это ощущение упирающегося в спину чужого недоброго взгляда ослабевало, временами, наоборот, крепло, но совсем не проходило никогда.

Он тоже приглядывал за ними и очень скоро понял, что они, как встарь, работают в плотной связке – каждый на своем участке, каждый в силу своих возможностей, но по-прежнему заодно. Содержимое военных складов по налаженным каналам утекало в неизвестном направлении, чтобы всплыть то в Чечне, то в Африке, то в какой-нибудь, не к ночи будь помянута, Палестине; в кулуарах Государственной думы, депутатом которой с некоторых пор заделался Монах, под понюшку кокаина решались щекотливейшие вопросы внутренней экономической политики страны; одни фирмы в изнеможении опускались на колени, ложились на землю и тихо умирали, обескровленные бесконечными прокурорскими проверками, другие, наоборот, для контролирующих органов словно бы и вовсе не существовали. Дружба тут была ни при чем: это было обыкновенное деловое партнерство, помноженное на острую необходимость, с годами переросшую чуть ли не в физическую потребность постоянно держать друг друга на виду, отслеживая каждый шаг, каждое произнесенное слово.

– Но послушайте, – перебил рассказчика Андрей, – как же так? Вы же были сильны, влиятельны, вы быстрее всех из вашей компании сделали карьеру, выше всех взлетели… Почему, укрепив свои позиции, вы все не рассказали? И украденное вернули бы, и этих упырей утопили…

Французов помолчал, устало прикрыв глаза. За те трое суток, на протяжении которых Андрей наведывался в триста седьмую палату, он заметно сдал – опухоль съедала его изнутри, и чувствовалось, что осталось ему действительно недолго: недели, дни, а может быть, и считаные часы. Андрей всерьез побаивался, что Французов не успеет до конца рассказать свою историю, но время общения приходилось ограничивать: больной быстро уставал, да и охрана не дремала, начиная нервничать всякий раз, когда Липский задерживался в палате дольше чем на двадцать минут.

За окном опять сгущались сумерки, снаружи по жестяному карнизу постукивал редкий теплый дождик. Оранжевый свет ночника неярким пятном отражался в слепом стеклянном глазу монитора, шишкинские медвежата, как сто лет назад, карабкались и все никак не могли вскарабкаться по стволу поваленной бурей сосны. Привычно пахло сваренной на молоке рисовой кашкой, и хотелось курить – тоже привычно, потому что с этим делом здесь было довольно строго и каждый перекур по степени риска был сравним с партизанской вылазкой в тыл противника.

– Личный мотив, – не открывая глаз, произнес Французов. – У Мажора – подчеркиваю, у него, а не у меня – существовал личный мотив для того, чтобы поступить именно так, а не иначе. Сначала, когда такого мотива не было, он планировал поступить примерно так, как вы сказали: сдать всю троицу с потрохами, вернуть то, что они украли. Но это было не так-то просто сделать. Вот вы говорите: утопить… Сами ведь знаете: оно не тонет. К тому времени они уже так прочно вросли в госструктуры, обзавелись таким количеством связей, что, пожалуй, сумели бы избежать наказания, даже публично повесив кого-нибудь на Красной площади. А у Мажора не было ничего, кроме домыслов да целой груды краденых сокровищ, на которых могли быть отпечатки их пальцев, а могло их и не быть. Но он бы обязательно что-нибудь придумал. Собственно, он думал об этом непрерывно, и у него уже начали вырисовываться общие очертания плана, но он опоздал: у кого-то наконец лопнуло терпение, и возник этот пресловутый личный мотив.

Андрей уже понял, к чему он клонит, потому что вдруг вспомнил нашумевшую в свое время историю о двух трупах, обнаруженных в старом загородном доме, где в летнее время проживала семья тогдашнего заместителя министра экономики Французова. Тела принадлежали его пожилым родителям. Множество ножевых ранений, буквально перевернутый вверх дном дом, следы пыток, исчезнувшие деньги и ценные вещи – все прямо указывало на ограбление. Через три дня милиция задержала на Ярославском вокзале двух ранее судимых бомжей, у одного из которых при обыске обнаружили именные часы Французова-старшего и старинную эмалевую брошь, принадлежавшую его супруге.

– Вы думаете…

Андрей так и не смог заставить себя произнести вслух вертевшийся на языке вопрос, но Французов его понял.

– А вы быстро соображаете, – похвалил он. – И память у вас хорошая. Сразу видно настоящего профессионала… Я не думаю, Андрей Юрьевич, я уверен. Никогда не сомневался, с самой первой минуты. Они, по всей видимости, решили, что тайник нашел отец, и, когда висеть на волоске стало невмоготу, послали туда своих людей – скорее всего, каких-нибудь уличных бандитов, потому что Монах, став депутатом, не утратил связей с уголовным миром. Тогда, как и сейчас, я ничего не мог доказать, но я точно знаю: это они. А те бомжи были просто козлами отпущения. Что может быть проще, чем подбросить парочку улик безответному бродяге с кучей судимостей за плечами?

– Особенно если за дело берется сотрудник прокуратуры, – пробормотал Андрей.

– Вот именно. Это же азбука! Они бы давно убили и меня, но боялись оборвать последнюю ниточку – вернее, одну из ниточек, которые могли привести к сокровищам. Они наверняка сто раз это обсуждали, и каждый из них сто раз божился, что тайник обчистил не он, но кто же верит словам! В этом плане все, и я в том числе, находились в одинаковых условиях, все были под подозрением…

– А потом?

– А потом я не выдержал, сорвался и начал сводить счеты – выявлять злоупотребления, инициировать депутатские, налоговые, аудиторские и бог весть какие еще проверки – словом, бить по болевым точкам. В результате меня прихлопнули моим же оружием, и, если бы не своевременный сигнал, я умер бы в камере следственного изолятора и давно бы истлел в земле. Но я успел уехать и даже дал, наивный чудак, пресс-конференцию в Лондоне. После нее в меня стреляли, я понял, что игры кончились, и тайно уехал в Аргентину. И все эти годы помнил о долгах, которые не успел отдать. Первый – родители, второй – содержимое тайника. И еще один, с которым я уже безнадежно опоздал. У меня была тетка… то есть даже и не тетка вовсе, а няня, просто я ее так называл: тетя Варя. Когда я подрос, она, конечно, уехала, купила домик в какой-то Богом забытой деревушке и жила там одна как перст в компании таких же, как сама, старичков и старушек.

– Так, значит, информация в Интернете об умершей тетушке не была уткой?! – поразился Андрей. – Поверить не могу. Вы что же, действительно летели на похороны?

– Да, кто-то очень грамотно меня слил, – признал Французов. – Кто-то… Впрочем, это уже неважно. Да, я думал, что еще успею раздать долги и попрощаться, но, как видите, не успел. Сначала у меня обнаружили эту опухоль, и я потратил впустую чертову уйму времени, пытаясь от нее избавиться. Потом медицина развела руками, потом мне сообщили, что тетя Варя умерла, и я понял, что, промедлив еще хотя бы день, опоздаю окончательно и бесповоротно. Видимо, из-за спешки и произошла утечка информации, в результате которой меня взяли прямо в аэропорту. Тетя Варя завещала мне свой домик в деревне, а я даже не успел вступить во владение наследством. Обидно, что все так неудачно вышло.

– М-да, – сказал Андрей. А что еще он мог сказать?

2

Во что одет Бегунок, в темноте было не разглядеть, но пахло от него крепко и весьма красноречиво – застарелым потом, навозом, соломенной трухой, пылью, мышиным пометом, какой-то неприятной кислятиной, а еще – церковным елеем.

– Ты чего, в натуре, в монахи записался? – со смесью удивления и насмешки спросил Кот.

– Тише ты, урод, всех перебудишь! – прошипел Бегунок, позвякивая в потемках каким-то железом – похоже, связкой ключей. – Не болтай, чего не понимаешь.

– Так разит ведь, как от попа…

– Причащался, – непонятно пояснил Бегунок. – Ага, есть…

В темноте послышался тихий скрежет, двойной металлический щелчок и осторожный, вороватый лязг отодвинутого тяжелого засова. Негромко скрипнули пудовые кованые петли, и правая створка огромных, как ворота железнодорожного депо, церковных дверей тихонько отошла в сторону. Из образовавшейся щели на выщербленные каменные плиты крыльца упал тусклый отблеск теплящихся внутри лампад, и потянуло тем самым церковным запахом, которым несло от Бегунка, только во сто крат сильнее и без посторонних примесей – навоза и всего прочего.

– А там что? – спросил до сих пор не проронивший ни словечка Уксус. – Вон, светится?..

Сократив доставшуюся от родителей фамилию, во дворе его поначалу звали Вино, но звучало это как-то не так – недостаточно энергично, что ли, – и это прозвище само собой, незаметно преобразовалось в Уксус, чему немало способствовало неизменно кислое выражение его бледной, как ком непропеченного теста, со смазанными бабьими чертами физиономии.

Обернувшись через плечо, Бегунок посмотрел на слабо освещенное окно на втором этаже ближнего монастырского корпуса – единственного из всех, который был обитаем и вообще пригоден для проживания.

– Келья настоятеля, – сказал он.

– Так…

– Да тихо, я сказал! Устроили тут профсоюзное собрание… Спит он, десятый сон видит. А если не спит, так непременно молится. Но скорее всего, дрыхнет без задних ног. Старый он – столько, в натуре, не живут. На, держи. – Он сунул Коту в руки топор с отполированным прикосновениями мозолистых ладоней, замысловато изогнутым, но на поверку оказавшимся очень удобным топорищем. – Пригодится. Там многое так присобачено, что зубами не оторвешь. Давайте, пацаны, время – деньги. А я погнал в казарму, а то потом кипежа не оберешься – скажут, полночи где-то шарился, рожа уголовная…

– Уж какая есть, – хмыкнул Кот.

– Хорошо устроился, – добавил в спину уходящему Бегунку трусоватый Уксус. – Мы работать, а он спать. Лафа!

Бегунок не ответил – то ли не услышал, то ли решил не тратить время на пустопорожнюю болтовню, – беззвучно растворившись в чернильном мраке ненастной ноябрьской ночи. Кот хотел за него вступиться, сказав, что основную часть работы проделал именно Бегунок – и местность разведал, и наводку дал, не забыл старых корешей, и даже ключ от церкви смастерил по собственноручно изготовленному слепку, – но тоже промолчал, решив не связываться: переговорить Уксуса было делом немыслимым, особенно для него, Кота, и особенно когда Уксус был чем-нибудь недоволен. А недоволен он был, считай, постоянно, потому что постоянно трусил.

Стараясь ступать как можно тише, они вошли в храм. На каменных плитах пола, истертых ногами монахов, кости которых давно истлели в здешней скудной землице, за ними оставались грязные следы: чтобы не привлекать внимания, машину пришлось оставить почти в полукилометре от монастыря, а оставшееся расстояние пройти пешком. Полкилометра – пустяк, когда идешь при дневном свете по ровному московскому тротуару. Но темной ночью, под дождем, по непролазной, разъезженной рязанской грязи – это, товарищи солдаты, условия, максимально приближенные к боевым.

Храм был здоровенный, как и сам монастырь, изначально рассчитанный сотни на две, если не на все три, молящихся. Войдя, Уксус сделал правой рукой странное незаконченное движение – похоже, хотел перекреститься. Следуя широко распространившейся в последнее время моде, он годика эдак с восемьдесят седьмого начал похаживать в церковь и даже пытался поститься. Но сейчас его напускная набожность представлялась, мягко говоря, неуместной, и Кот пихнул его локтем в бок: сдурел, что ли?

Немногочисленные лампады почти ничего не освещали, и, чтобы не переломать ноги, Кот включил фонарь. Уксус опустил на пол ворох шуршащих клетчатых баулов и огляделся.

– Ничего себе, – кисло произнес он. – Как же мы все это попрем? Да оно и в машину-то навряд ли влезет…

Он опять был недоволен – как всегда, когда приходилось идти на дело лично, а не отсиживаться в своем тесном, насквозь провонявшем табачищем и затхлой канцелярщиной служебном кабинетике. Но в данном конкретном случае Кот склонялся к тому, чтобы разделить его точку зрения: даже на первый взгляд добра здесь было столько, что втроем не унесешь. Да и машина, дряхлая жигулевская «двойка», даром что универсал, действительно, могла просто не вместить в себя все это добро, а если вместить, то не потянуть.

– Что ты ноешь? – сказал Кот. – Радоваться надо. Бегунок-то не соврал: мы с этого дела столько бабок поимеем, сколько тебе и не снилось. Купишь себе должность прокурора района, а может, и всей Москвы… Давай работать, братан. Глаза боятся, а руки делают. Короче, копать от забора до обеда – шагом марш!

Коту тоже было не по себе, и именно поэтому он старался держаться бодрячком. Ему, пусть бывшему, но все ж таки замполиту, не пристало бояться всякой поповщины. Святотатство, кощунство и прочее в том же духе – это все для богомольных старушек и старичков, которые в свое время пожили всласть, набедокурили, нашалили, а теперь, когда сил на то, чтобы куролесить и дальше, уже не осталось, убивают свободное время, замаливая грехи. Прежде библией Кота был моральный кодекс строителя коммунизма; теперь эту библию отменили, на всю страну объявив, что это была филькина грамота, придуманная, чтобы пудрить народу мозги и держать его в узде. Раньше коммунисты то же самое, буквально слово в слово, говорили про религию – вполне обоснованно, аргументированно, точно так же, как все кому не лень нынче макают их самих мордой в дерьмо. Ну, и кому после этого верить? Да никому – вот кому! Одни строили церкви, другие – мавзолеи, одни поклонялись кресту, другие – набитому опилками плешивому чучелу, и при этом и те и другие только о том и думали, как бы им обобрать народ до нитки так, чтобы обобранные этого не заметили и еще благодарили: спасибо вам, благодетели! Тьфу! Короче, грабь награбленное – вот единственная философия, приемлемая на данном этапе исторического развития.

Видя, как энергично Кот претворяет в жизнь этот философский постулат, Уксус тоже слегка приободрился и принялся за дело – сначала вяло, пугливо, с оглядкой, а потом все проворнее, с растущим прямо на глазах энтузиазмом. Закопченные лики святых укоризненно взирали на него с облупившихся, испещренных темными потеками стен, но гром не гремел, молнии не сверкали; ни ментов, ни сторожей, ни сердитых монахов с суковатыми дубинами наперевес поблизости не наблюдалось, и чем дольше сохранялось такое положение вещей, тем заметнее жадность брала верх над трусостью. Клетчатые баулы наполнялись один за другим; старинные литые подсвечники, золотые и серебряные кресты, сверкающие разноцветными камешками оклады, иконы, какие-то круглые штуковины на цепочках – кадила или как они там называются – грудами, вперемешку ложились в них и утрамбовывались коленом так, что баулы начинали трещать по швам.

Топор, врученный Бегунком Коту, действительно пригодился. Бегунок не соврал и в этом: не все, но многое здесь действительно было прикреплено к своим местам на века, и, чтобы это прикрепленное отодрать, приходилось изрядно попотеть. Кое-что при этом ломалось; Кот расколол вдоль целых две иконы и, ободрав драгоценные оклады, небрежно, носком испачканного глиной сапога, отшвырнул темные, с почти неразличимыми изображениями обломки старых досок в угол: если что, монахам сгодятся – хотя бы на дрова пойдут, что ли.

– Вы что же это делаете, окаянные? Креста на вас нет!

Слабый, дребезжащий, как надтреснутая чашка, старческий голос прозвучал как гром среди ясного неба. Кот, который в этот момент взламывал кончиком топора инкрустированную самоцветами дароносицу, вздрогнул так, что едва не порезал пальцы, и обернулся.

Они уже были в алтаре и почти закончили – оставалось всего ничего. И на тебе, приехали!

Бегунок опять не соврал: настоятель – а это, скорее всего, был именно он, – производил впечатление человека, который может рассыпаться в пыль от дуновения сквозняка. Он стоял на пороге распахнутых настежь царских врат с непокрытой головой, окруженной ореолом редких, невесомых, белых как снег, взъерошенных со сна волосенок, опираясь на тяжелый монашеский посох, – сгорбленный, костлявый и такой морщинистый, словно его небрежно, второпях обтянули крокодиловой кожей.

– Вон из божьего храма, чтоб духу вашего тут не было!

Голос его по-прежнему дребезжал, но прозвучало это так грозно, что даже Кот слегка струхнул. А Уксус, стоявший буквально в паре метров от старика, перетрусил настолько, что, бросив тяжелый, литого золота крест, который как раз собирался сунуть в баул, сломя голову кинулся мимо настоятеля к дверям.

Настоятель с неожиданным в его возрасте проворством перетянул его посохом по хребту; Уксус по-бабьи взвизгнул, из чего следовало, что кое-какой порох у старика в пороховницах еще завалялся, и, потеряв ориентацию в пространстве, с разбега въехал головой в косяк.

– Вот тебе, нехристь! – напутствовал его боевой старикан и еще разок отоварил своей дубиной – уже не по спине, а точнехонько по кумполу.

Уксус коротко вякнул и скорчился на полу, прикрывая голову руками, а потом поднялся на четвереньки и тихонько пополз к выходу. Выглядело это по-настоящему смешно, и Кот чувствовал, что пацаны до конца жизни будут покатываться со смеху над его красочным рассказом об этом происшествии – естественно, в том случае, если им с Уксусом удастся благополучно унести ноги.

Впрочем, им случалось бывать и в куда более серьезных переделках, и, если бы сцена не была такой мистически-мрачной, если бы старик не так сильно напоминал лежалого покойника, которого повело разгуливать по свету, Кот бы вообще не парился.

Убедившись, что один из налетчиков уже сыт Божьей благодатью по самое «не хочу», старик всем корпусом развернулся к Коту и двинулся на него, держа на отлете изготовленный для удара посох.

– Спокойно, папаша, – сказал ему Кот и, держа в одной руке тяжеленный баул, а в другой топор, бочком, в обход старика, двинулся к выходу. Он уже успокоился: настоятель был один и, с учетом его возраста и физического состояния, не представлял никакой угрозы. – Не напрягайся так, пупок развяжется. В твоем возрасте…

– Сумку поставь, святотатец! – заверещал вредный старикан. – Сам не ведаешь, что творишь! Грех ведь смертный, такое вовек не замолишь! Поставь, говорю, сумку! – крикнул он и махнул дубиной.

Кот по-прежнему сохранял хладнокровие, хотя и был настороже, но старик действительно неплохо сохранился, и нанесенный им удар был не просто имитацией удара, какой можно было ожидать от этого божьего одуванчика, а вот именно ударом – резким, полновесным и точным.

Занятия боксом и внушительный опыт бандитских разборок не прошли даром. Отточенный до бритвенной остроты рефлекс сработал мгновенно: Кот разжал пальцы, выпустив баул, слегка отклонился и, закрывшись свободной рукой, ударил в ответ. Тусклое сточенное лезвие с отвратительным чавкающим звуком наискосок врубилось в морщинистую цыплячью шею под редкой седой бороденкой; старик, хрипя, упал на колени, из разинутого беззубого рта на бороду хлынула темная кровь, и только тогда Кот осознал, что его правая рука до сих пор сжимает гладкое, замысловато изогнутое топорище.

Он рывком высвободил топор. Кровь ударила фонтаном, но старик не упал – стоя на коленях, он тянул к Коту дрожащую, костлявую, как у скелета, окровавленную руку с растопыренными крючковатыми пальцами. В этот момент Коту стало по-настоящему жутко, уж очень все это напоминало сцену из фильма ужасов. И, чувствуя, как внутри темной волной поднимается, норовя захлестнуть мозг и погасить сознание, бессмысленная скотская паника, он со всего маху ударил старого упыря топором по плешивой макушке…

Вздрогнув, он открыл глаза и с облегчением перевел дух. Ни старого упыря, ни тускло освещенного лампадкой алтарного придела, ни крови на лице и одежде – ничего этого не было. Это был сон – просто дурной сон, привидевшийся на почве нервного переутомления. И вообще, переедать на ночь нельзя, иначе будут сниться кошмары – это ему еще бабушка, царствие ей небесное, сто раз говорила. А еще, гляди-ка, ухитрился прямо в кресле закемарить. С чего бы это вдруг? Время-то детское…

Генерал-полковник Макаров сел прямее и, повернув голову, посмотрел на часы. Стрелки показывали самое начало девятого, точнее говоря, двадцать двенадцать. За окном гостиной брезжили серенькие ненастные сумерки, в кронах старых дубов тихонько, таинственно шелестел редкий дождик. Он негромко постукивал по крыше веранды и выбивал неровную, прерывистую дробь на донышке перевернутого ведра, оставленного каким-то разгильдяем аккурат у крыльца. В камине уютно рдели угли, по которым изредка пробегали слабые язычки синеватого пламени, на придвинутом вплотную к креслу низком столике благородно искрилась глубоким янтарным светом без малого ополовиненная бутылка коньяка. В комнате царил теплый, уютный полумрак, в котором не было ничего тревожного или угрожающего. В стеклянных глазах висящей над входом клыкастой головы матерого секача играли кровавые отблески, но это тоже была привычная, милая сердцу деталь любовно обустроенного интерьера, вроде обглоданной дочиста кости, лежащей в темном уголке волчьего логова.

Василий Андреевич подумал, не накатить ли ему по случаю детского времени и свободного вечера накануне выходного дня еще граммулечек сто – сто пятьдесят, но решил, что расслабляться рановато. Коньяк – вещь хорошая, но он вроде этих новомодных лекарств от простуды, о которых все время кричит реклама, – устраняя симптомы, не лечит само заболевание. Спору нет, на какое-то время он поможет забыться, не вспоминать о причинах гложущего Василия Андреевича беспокойства. Но сами причины от этого никуда не денутся, и уже завтра утром окажется, что они тут как тут и что, пока он валялся, храпя на весь дом и воняя перегаром, положение еще больше усугубилось, вплотную подойдя к критической отметке, а может быть, уже ее перешагнув.

Нужно было звонить доктору – грамотному, знающему специалисту, который к тому же добровольно взялся вылечить заболевание раз и навсегда. Как он тогда сказал: «Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов!»

Сказано это было уже почти неделю назад. Ну, и?..

Холеная рука его превосходительства протянулась над столом, на мгновение задержавшись рядом с бутылкой, а затем, миновав ее, взяла лежавший поодаль мобильный телефон.

Ждать ответа пришлось довольно долго. «Опять с бабами развлекается, кобель неуемный», – с завистью и раздражением подумал генерал, вслушиваясь в длинные гудки.

Потом трубку сняли.

– Здорово, Бегунок, – сказал Василий Андреевич. – Почему трубку не берешь? Опять с электоратом горизонтальный метод проведения выборов отрабатываешь?

– Ужинаю, – лаконично опроверг несправедливое обвинение депутат Беглов. Судя по некоторой невнятности его речи, это была правда. – Здорово, Вася-Кот. Чего тебе надобно, старче?

– Не чего, а кого, – ворчливо поправил Макаров. – Сам знаешь кого, куда и зачем. Как там у нас дела?

– Ты что, генерал, белены объелся? – после длинной паузы осторожно спросил Илья Григорьевич. Он больше не жевал. – Не по телефону же!

– А я ничего такого особенного и не говорю, – заявил Макаров. – Это ты верещишь как недорезанный. Так как дела?

– Пока не родила, – проинформировал его Беглов.

– Хреново, – дал оценку ситуации его превосходительство.

– Такие дела с бухты-барахты не делаются, тут подготовка нужна, – сказал Илья Григорьевич.

– И давно ты стал таким осторожным? Что-то раньше за тобой этого не наблюдалось!

– То раньше. Молодой был, горячий… И потом, это не я осторожничаю, а этот… специалист по рекламе и маркетингу.

– Кто?!

– Конь в пальто. Чего ты сегодня нанюхался?

– А, понятно… Ничего я не нанюхался, просто приснилась какая-то чепуха на постном масле, до сих пор отойти не могу. Так когда?..

– Скоро, – помолчав, ответил Беглов. – Думаю, сегодня.

– Лучше бы позавчера, – проворчал Василий Андреевич.

– Это ты ему скажи, – предложил народный избранник, и трубка, коротко пискнув на прощанье, замолчала.

Дисплей погас. Генерал положил телефон обратно на стол, плеснул себе коньяку и снова посмотрел на часы. Было четверть девятого – в самый раз, чтобы в одиночестве, ни на кого не оглядываясь и никого не стесняясь, основательно, с чувством, толком и расстановкой выпить за упокой грешной души непутевого раба божьего Валерки Французова, которого так некстати, не ко времени потянуло к родным пенатам.

3

– Вот, собственно, и все, – подвел черту Французов.

– Как это «все»? А имена?

– Уговор дороже денег, Андрей Юрьевич: имена в обмен на обещание выполнить последнюю волю умирающего. Плюс, как я уже говорил, вознаграждение. Собственно, часть его вы можете получить прямо сейчас.

– Не рановато? Я вам пока что ничего не обещал.

– Это несущественно. Данную часть – так сказать, первый транш – вы заслужили уже тем, что вы – это вы. Можете считать это авансом, можете – подарком, сделанным в знак моего глубокого к вам расположения. В общем, как хотите. Погодите-ка…

Замысловато изогнувшись, Французов по самое плечо запустил под одеяло левую руку, долго шарил там, покряхтывая от усилий, и наконец протянул Андрею бумажный квадратик – крошечный, твердый как камень, какой получается, когда бумагу раз за разом складывают вдвое до тех пор, пока хватает сил ее сгибать.

Липский развернул бумагу. Это была составленная по всем правилам и заверенная нотариусом дарственная на дом – судя по ничего ему не говорящему названию деревни, тот самый, в котором жила покойная нянька экс-министра тетя Варя.

– Здесь не указано имя нового владельца, – заметил Андрей.

– Впишите его сами. Откуда мне было знать, кто войдет в эту дверь?

– Рискованно, вы не находите?

– А что мне терять?

Спорить было трудно.

– Не понимаю, зачем мне какая-то раз… какой-то домик в деревне, – сказал Андрей. – Меня ведь, в отличие от вас, не связывают с этим местом ностальгические воспоминания.

– А вы не торопитесь отказываться, – посоветовал Французов. – Вдруг потянет провести денек-другой на природе? Места там просто замечательные. А воздух!.. Дом, конечно, не дворец, но жить можно. Пару раз мы наведывались туда всей семьей, и мне, помнится, очень нравилось играть на чердаке. Чего там только нет! Конечно, на все мое имущество, до которого сможет дотянуться родная генеральная прокуратура, – а это, как вы понимаете, именно этот дом, и ничего, кроме него, – будет наложен арест. Но это временная мера. Хуже другое: эту дарственную непременно попытаются оспорить и признать недействительной – просто так, чтобы напакостить мне хотя бы посмертно, раз уж при жизни не успели упрятать за решетку. В этом случае…

– Я знаю, что делать в этом случае, – заверил Андрей. – Пусть попробуют – им небо с овчинку покажется.

– Ах да, ваша жена…

– Бывшая, – привычно поправил Липский. – К счастью, развод никак не повлиял на ее профессиональные качества, а что до наших отношений, так он их, по-моему, даже улучшил.

– Рад за вас. Хорошо жениться – это удача, а вот хорошо развестись – уже талант.

– Готовый афоризм, – похвалил Андрей. – Сами придумали?

– Дарю, пользуйтесь, мне он все равно уже не пригодится. Но давайте, так сказать, вернемся к нашим баранам…

– Минуточку, – рассеянно складывая дарственную по многочисленным сгибам, остановил его Андрей. – Кажется, я начинаю догадываться, что вам от меня нужно. Но будет лучше, если вы скажете это сами.

– Отдать за меня долги, – без малейшей заминки ответил Французов.

– Только и всего?

– Только и всего. Гонорар – моя аргентинская ферма плюс целевой банковский вклад с ежегодными выплатами на ее содержание. Иметь дачу в Аргентине – разве это не мечта? Соответствующим образом оформленные документы – тоже, разумеется, без имени, – лежат в сейфе у моего тамошнего адвоката. Адвокат – кстати, русскоговорящий, его зовут Альфредо Луис Антонио – подробно проинструктирован и впишет в завещание имя человека из России, который назовет пароль. Пароль и всю необходимую информацию я сообщу вам, получив от вас положительный ответ. Так да или нет, Андрей Юрьевич?

– Я мог бы ответить «да» и без хлопот получить, как вы выразились, дачу в Аргентине, – подумав, сказал Юрий. – Но не стану этого делать, потому что обманывать… – Он хотел сказать «умирающего», но вовремя поймал себя за язык. – Потому что обманывать нехорошо. И взяться за это дело я не могу, потому что оно мне не по плечу. Если вы ничего не могли доказать, что докажу я – посторонний, не наделенный реальной властью человек?

– Вы неправы как минимум по двум пунктам, – возразил Французов. Голос его слабел, между словами возникли паузы, которые становились все продолжительнее: он явно устал и наверняка страдал от сильной головной боли. – Я согласен с вами в одном: за решетку вам их не отправить – во всяком случае, по этому делу. Но мне не нужно, чтобы они сидели за решеткой – это раз. И вторая ваша ошибка: получить награду, не выполнив обещания, вы не сможете. Документ составлен грамотным юристом, в нем, поверьте на слово, нет ни единой лазейки для мошенника. Для непосвященного он наверняка будет выглядеть странно и даже подозрительно, но юридически эта бумага безупречна. И в силу завещание вступит только тогда, когда будут соблюдены все перечисленные в нем условия. А условия простые, и их всего два: во-первых, возвращение православной церкви похищенных из храма Свято-Воздвиженского монастыря реликвий…

– А во-вторых?

Вместо ответа Французов улыбнулся. Андрея с головы до пят обдало ледяным кладбищенским холодком. На мгновение почудилось, что перед ним на подушке лежит, скаля в издевательской ухмылке беззубый рот, голый, облепленный пучками волос человеческий череп. Так могла бы улыбаться сама Смерть; собственно, именно она ему сейчас и улыбалась.

– Надеюсь, вы шутите, – стараясь сдержать предательскую дрожь в голосе, сказал Андрей.

– Даже и не думаю, – ответил умирающий. – Око за око, Андрей Юрьевич. Только так, и не иначе, другие варианты не рассматриваются.

Андрей помолчал, переваривая это беспрецедентное заявление.

– У вас с головой все в порядке? – спросил он наконец.

– Нет, – ответил Французов раньше, чем Андрей успел осознать, что именно сморозил.

– О, черт! Простите, я не хотел…

– Пустяки, простая оговорка. Так что вы скажете?

– А как вы думаете? Я кто, по-вашему, – наемный убийца? Это просто неприемлемо!

– Понимаю, – согласился Французов. – Ответ вполне прогнозируемый. Вы не киллер, а нормальному человеку для таких вещей нужен мотив. У вас его нет, но, боюсь, вскоре он появится. Всей душой желаю, чтобы этого не произошло – в конце концов, черт с ней, с этой местью, Бог им всем судья, – но, увы… Я ведь сразу сказал: войдя сюда, вы нажили большие неприятности. Какие именно, сказать не берусь, но они не за горами. Если только наша святая троица пронюхает, что вы со мной говорили, вам не поздоровится. Поэтому хорошенько подумайте, прежде чем окончательно отвергнуть мое предложение. Поверьте отставному мушкетеру и бывшему бандиту: если драки не избежать, надо бить первым. А ее не избежать, Андрей Юрьевич. Ни за что, никакими способами и средствами. И не надо винить во всем меня – я вас сюда на аркане не тащил и даже не приглашал. Это была ваша инициатива, помните?

– Мне надо подумать, – сказал Андрей, искренне надеясь, что все услышанное на протяжении последней пары минут есть не что иное, как бред смертельно больного человека.

– Конечно, – слабым голосом откликнулся Французов. – А мне поспать. Приходите завтра с утра, сразу после обхода. Я буду скучать под капельницей, и мы с вами все еще раз обсудим и примем решение…

Голос больного затухал, как будто кто-то уменьшал его громкость, плавно поворачивая регулятор, глаза были закрыты. Андрей встал, выключил диктофон и на цыпочках вышел из палаты, нащупывая в кармане пижамы сигареты: курить хотелось просто до умопомрачения.

4

По дороге Кошевой сделал небольшой крюк и заехал в супермаркет, благо время еще терпело. Припарковав мотоцикл там, где его не могли зафиксировать любопытные глаза видеокамер, он вынул из притороченного к багажнику проклепанного, с бахромой, кожаного кофра черный пластиковый дождевик и кепи с длинным козырьком. На улице накрапывал редкий теплый дождик, так что этот наряд, служа отличной маскировкой, вряд ли мог привлечь чье-нибудь внимание.

К тому времени, когда он вошел в ярко освещенный, благоухающий вкусными, но не имеющими ничего общего с натуральными продуктами ароматами торговый зал, на дождевике и кепи осело уже достаточно влаги, чтобы все выглядело естественно и не вызвало никаких вопросов даже у самого внимательного и подозрительного охранника.

Он немного погулял по супермаркету, осматриваясь, а затем положил в корзинку бутылку хорошего виски и направился к кассе. У него кончались сигариллы, но с этим приходилось повременить: дорогие табачные изделия продавались в специальном отделе, молоденькая продавщица которого могла, чего доброго, обратить на него внимание и запомнить лицо. Обычно внимание молоденьких представительниц противоположного пола ему льстило, а той милашке, что стояла за прилавком специализированного табачного отдела, он с удовольствием пошел бы навстречу, но сегодня был не тот случай.

Тетка, стоявшая в очереди перед Кошевым, была настоящая курица – стопроцентная, природная, хрестоматийная клуша, хоть ты бери ее прямо сейчас и целиком, как есть, вставляй в самый тупой из американских комедийных сериалов. Ее даже переозвучивать не придется – благодарная американская публика все поймет без перевода и благополучно помрет со смеху, глядя, как она, стоя у кассы, суетливо и бестолково, ежесекундно что-нибудь роняя, мечется между тележкой с покупками и собственной сумочкой, в которой никак не может отыскать кошелек.

Тетка расплачивалась мучительно долго, потом почти так же долго изучала полученный в обмен на деньги кассовый чек, такой длинный, что норовил свернуться в рулон, как древняя рукописная грамота. Наконец она удалилась, толкая перед собой тележку и даже на ходу продолжая бестолково суетиться, как будто каждая часть ее дородного тела желала двигаться самостоятельно, в своем собственном, отдельном, произвольно выбранном направлении. С улыбкой глядя ей вслед, Кошевой заплатил наличными, сунул, отказавшись от предложенного пакета, бутылку под мышку и неторопливо зашагал к выходу.

Очутившись около мотоцикла, он снова открыл кофр, бережно уложил в него виски, а сверху, небрежно скомкав, сунул покрытый каплями воды скользкий дождевик и отсыревшее кепи. Получивший свободу лисий хвост маятником закачался в районе правого плеча; Кошевой оседлал мотоцикл, водрузил на голову матово-черный, смахивающий на кевларовую каску (каковой, в сущности, и являлся) шлем, опустил на глаза очки-консервы и коротко пнул рычаг стартера.

Бархатисто рокоча движком, рабочий объем которого равнялся объему двигателя некоторых выкидышей отечественного автопрома, брызгая мелкой грязноватой моросью из-под заднего колеса, собранный под заказ байк описал неширокий полукруг, пересек освещенное, вдоль и поперек простреливаемое камерами наружного наблюдения пространство автостоянки, коротко подмигнул рубиновым глазом стоп-сигнала у выезда на шоссе и, взревев, затерялся в расцвеченном огнями фар потоке уличного движения.

Кошевой любил рискованные, на слом головы, гонки по улицам вечерней Москвы. Но сегодня он не развлекался, а был на работе, и ни один из повстречавшихся на его пути инспекторов ДПС даже при всем своем желании не смог бы предъявить ему ни одной обоснованной претензии: находясь при исполнении, Кошевой всегда являл собой образец дисциплинированности и законопослушания – ну, ясно, до тех пор, пока не начиналась работа как таковая.

Зато, когда она начиналась, упомянутым инспекторам, равно как и всем прочим гражданам – неважно, в погонах или без, – у него на пути лучше было не становиться. Кошевой ни разу не сидел за решеткой и не собирался туда попадать – не собирался и точно знал, что не попадет. Потому что нельзя посадить за решетку покойника, а взять живым человека, который точно и быстро стреляет и всегда, в любую секунду, готов открыть огонь, не так-то просто. Он знал, что когда-нибудь его везению придет конец и его просто шлепнут – из-за угла, с крыши, а может быть, в перестрелке с вызванным какой-нибудь общественно активной сволочью спецназом – неважно, как и при каких обстоятельствах, но шлепнут непременно. А если спецназ окажется не в форме и не сумеет шлепнуть Дмитрия Кошевого до того, как у него кончатся патроны, он сделает это сам: считать патроны он тоже умеет и сможет оставить один для себя.

Спору нет, самоубийство – смертный грех. Но, во-первых, церковь официально объявила его таковым не столь уж давно, чуть ли не в шестнадцатом веке, в результате пагубно широкого распространения религиозных учений, проповедующих добровольный уход из жизни ради скорейшего попадания в рай. (То есть отцы церкви просто-напросто испугались: им-то и на этом свете жилось недурно, но, если вся паства на добровольных началах поголовно отдаст концы, кто тогда, елки-палки, будет работать?!) А во-вторых, тому, кто боится совершить смертный грех, вряд ли стоит браться за ремесло киллера. Ибо сказано: не убий. А что делать, не убив, не сказано. То есть сказано, конечно: возлюби, мол, ближнего своего, – но, товарищи!.. Пускай сначала он меня возлюбит, да и потом: на свете полным-полно ближних, любви которых я с удовольствием предпочел бы рак предстательной железы.

Словом, как сложилось, так и сложилось, и переложить единожды сложенное уже не представляется возможным. Да и кому это надо – что-то там перекладывать? Кошевой не искал для себя этой работы, она сама его нашла. А найдя, мертвой хваткой взяла за глотку и сделала предложение, от которого было просто невозможно отказаться: или – или. В ту пору он еще не имел опыта стрельбы по живым мишеням и не успел обзавестись своей нынешней философией: врешь, не возьмешь. Попытка найти компромисс со звероящерами поставила его вне закона, а потом он вдруг обнаружил, что ему все это чертовски нравится – тем более что изменить все равно ничего нельзя.

Как обычно, под ровный рокот мотоциклетного движка мысли текли размеренно, неторопливо – по привычному руслу, без неожиданных всплесков, виражей и водоворотов. Он давно заметил странную зависимость настроения от скорости движения и наоборот. Нештатная ситуация заставляла до упора выворачивать ручку газа, скорость провоцировала принятие неожиданных, неординарных, рискованных решений; а когда все было решено и просчитано заранее, торопиться было некуда, и эта загодя рассчитанная до секунды неторопливость успокаивала нервы и способствовала столь необходимой в работе наемного стрелка аккуратности.

Было что-то около четверти девятого, когда он аккуратно вогнал мотоцикл в узкий просвет между бамперами двух припаркованных на правой стороне узкой боковой улочки автомобилей. В салонах машин размеренно вспыхивали и гасли синие светляки охранной сигнализации, до ближайшего уличного фонаря было метров сто. Левая сторона улицы была свободна. Тротуар там отсутствовал, прямо из мостовой проезжей части, как береговой утес из моря, вырастала могучая трехметровая стена – кирпичная, гладко оштукатуренная, со свисающими с острого гребня, тихонько шелестящими под моросящим дождем плетями дикого винограда. Выше гребня грозовыми тучами темнели на фоне мутного от электрических отсветов низкого неба вековые кроны больничного парка. Левее, метрах в ста или около того, сияло дежурной иллюминацией пятиэтажное административное здание НИИ проблем головного мозга – ну, или как оно там правильно называется. Кошевой в эти тонкости не вникал, на работе его интересовал исключительно точный адрес, время, фотография клиента и сумма гонорара. То есть сумма его интересовала ДО; во время и после сумма была ему неинтересна, поскольку без приличной суммы никакого «во время» и «после» существовать просто не могло: искусство ради искусства – это, наверное, вещь, но Кошевой придерживался того мнения, что труд художника должен-таки оплачиваться, и оплачиваться щедро.

Он повесил на рогатый руль кевларовую каску вместе с очками-консервами, несколько раз переступил на месте, разминая ноги, коротко разбежался и черной тенью почти беззвучно перемахнул через трехметровую стену, по-кошачьи мягко приземлившись на четвереньки на обратной ее стороне.

Выпрямившись, он сразу же начал двигаться, боком скользя среди деревьев. Высокие ботинки со шнуровкой до середины икр мягко ступали по аккуратно подстриженной траве газона; он шел, ориентируясь на освещенные окна четырехэтажного лечебного корпуса клиники, в ненастной полутьме похожего на неторопливо движущийся сквозь теплые дождливые сумерки навстречу своей судьбе «Титаник», и вскоре ощутил под ногами твердый бетон дорожки.

Было двадцать минут девятого, время посещений еще не истекло. Он беспрепятственно вошел в здание, ухитрившись не попасться на глаза никому из здешнего персонала. Персонала у входа было немного потому, что человеческие глаза тут давно заменили стеклянными зрачками видеокамер. Чувствуя на себе их любопытные взгляды, Кошевой плечом открыл забранную армированным стеклом дверь и очутился в узком, освещенном люминесцентными лампами служебном коридоре. Дверь с табличкой «Охрана» была белого цвета, филенчатая, из наклеенной на хлипкие бруски тонкой фанеры – не дверь, а имитация двери, оснащенная вычурной, под начищенную латунь, дешевой ручкой турецкого производства. Впрочем, обнаружься здесь стальная сейфовая дверь с крабовым замком, Кошевого это вряд ли могло остановить: он был на работе, а будучи на работе, Дмитрий Кошевой не знал преград.

Шуметь и проявлять чудеса изобретательности не пришлось: дверь, как и ожидал Кошевой, была не заперта. Он повернул ручку, шагнул через порог и, не здороваясь, – потому что не любил изуверских шуток и никогда не издевался над своими жертвами – спустил курок.

«Туп», – сказал оснащенный глушителем «Макаров». «О!..» – откликнулся сидевший за пультом системы наблюдения толстяк в форме охранника и, отказавшись от дальнейшего участия в дебатах, вместе с креслом опрокинулся на бок. Полностью избежать шума не удалось: когда центнер живого веса, втиснутый в офисное кресло, рушится на кафельный пол, беззвучным этот процесс быть просто не может.

Перешагнув через труп, Кошевой склонился над пультом. Обтянутые тончайшей латексной перчаткой пальцы левой руки ловко забегали по клавишам, одну за другой отключая камеры.

Когда с этим было покончено, он вынул из кармана мотоциклетной кожанки мобильный телефон – неожиданно гламурный, одной из последних моделей, да вдобавок еще и перламутрово-розовый. Резиновый большой палец дрессированной блохой запрыгал по кнопкам, набирая номер.

– Третий пост слушает, – после череды длинных гудков откликнулся недовольный женский голос.

– Под хвостом выкусываете, сестра?! – негромко, но с холодной хирургической лютостью в голосе осведомился Кошевой. – Хватит почесывать гениталии, мухой в приемное отделение!

– А в чем, собственно…

– Вам предоставить письменный отчет?! Живо делайте, что вам сказано, черт бы вас подрал!!!

– Бегу, – коротко, ясно и в меру испуганно откликнулась медсестра.

Что и требовалось доказать.

Наклонившись, Кошевой засунул украденный из сумочки у толстой клуши в супермаркете мобильник в карман убитого охранника – тоже, между прочим, не худого. «Заговор мясокомбинатов», – подумал при этом он.

Напоследок он выкорчевал из жестяной коробки системного блока увесистый тускло-серый блин жесткого диска и, держа его в руке (поскольку ни в один карман эта старомодная хреновина не влезала), покинул сначала комнату охраны, а затем и служебный коридор первого этажа. Времени, которое требовалось сестричке с третьего поста на то, чтобы добраться до приемного покоя, объясниться с дежурным врачом и уразуметь, что ее кто-то разыграл, ему должно было хватить с лихвой.

Больные, сидевшие на кожаных диванчиках в холле с экзотическими растениями, не обратили внимания на высокого мужчину с забранными в конский хвост пышными седоватыми волосами, который быстрой деловитой походкой проследовал мимо них. На мужчине был серый с черными вставками китель охранника и форменное кепи. Линялых джинсов и ботинок на толстой подошве со шнуровкой до середины икр никто не заметил: все были поглощены просмотром очередной, сто какой-то по счету, серии любимого на текущий момент фильма.

Миновав холл с пальмами и всем прочим, Кошевой понял, почему – вернее, кем – оказался занят лифт. Впереди, рея белыми крыльями больничной накидки, шла какая-то женщина – если судить только по виду сзади, очень ничего себе. Когда она, не обернувшись, вошла в дверь триста второй палаты, Кошевой на мгновение увидел ее в профиль и убедился, что не ошибся и на этот раз: лицо у дамочки было под стать фигуре и прическе. Белой завистью завидуя постояльцу триста второй, Кошевой прошел мимо закрывшейся двери, слегка ускорил шаг и, когда ближний из двух охранявших нужную ему палату ментов повернул в его сторону широкую бессмысленную ряжку, поднял пистолет и нажал на спусковой крючок.

Второй выстрел последовал за первым сразу, практически без паузы, и долговязый жердяй в сержантских погонах, кувыркнувшись со стула, распластался на кафельном полу рядом со своим толстым напарником. Не ко времени вспомнилась случайно просмотренная программа криминальных новостей, в которой этих клоунов всерьез, хотя и с известной долей иронии, именовали копами. Это было забавно, но не слишком, и Кошевому уже далеко не впервые пришло в голову, что вот так, забавляясь, иронизируя и глупо хихикая, белый человек вскоре окончательно прогадит все, что ценой неимоверных усилий и большой крови добыли и построили его предки.

Не промедлив ни единого мгновения, он распахнул дверь палаты и поверх пистолетного ствола посмотрел на свою жертву. Жертва, уютно освещенная горящим на тумбочке ночником под оранжевым матерчатым абажуром, полусидя дремала в кровати, свесив на плечо коротко остриженную, обильно посеребренную сединой голову. Исхудавшие за время болезни руки расслабленно лежали поверх одеяла. Между ними Кошевой разглядел закрытую книгу, поверх которой, чуть съехав на сторону, белел листок бумаги. На нем что-то было написано – совсем коротко, в одну, и то далеко не полную, строчку. Выпавшая из пальцев шариковая ручка лежала здесь же, на одеяле, и ее декорированный под никелированную сталь корпус поблескивал в свете ночника, как узкое лезвие стилета.

Продолжая держать спящего на прицеле, Кошевой попятился и, присев, ухватил за шиворот одного из лежащих на полу коридора ментов. Он волоком втащил в палату сначала один труп, а затем и второй. Больной не проснулся, в коридоре все еще было пусто. Кошевой подошел к кровати и взял висящее на спинке махровое полотенце. При этом ему кое-что почудилось, но он не стал торопиться с выводами, тем более что почудилась ему сущая нелепица.

Крови в коридоре было совсем немного. Кошевой бросил полотенце на пол, наступил на него ногой, кое-как затер винно-красные лужицы и пинком зашвырнул испачканную тряпку обратно в палату. Закрыв за собой дверь, он снова подошел к кровати.

Больной лежал в прежней позе, свесив на плечо голову и расслабленно уронив вдоль тела костлявые, покрытые ровным нездешним загаром руки. Чувствуя, что неоправданно тянет время, но отчего-то будучи не в силах совладать со своим настроением, Кошевой взял лежащий поверх книги листок бумаги и прочел то, что было на нем написано.

Написано было немного. «Уважаемый А» – вот и все, что успел нацарапать лежащий в постели человек, прежде чем его сморил сон. Буква «А» заканчивалась длинным, чуть ли не на полстраницы, косым росчерком; аккуратно кладя на место незаконченное письмо, Кошевой вспомнил домик Винни Пуха, над входом в который была прибита табличка с надписью: «Посторонним В». Книга, которую больной использовал в качестве импровизированного письменного стола, оказалась вторым томом «Графа Монте-Кристо» Дюма – странноватое чтиво для выпускника Оксфорда, которому уже перевалило за пятьдесят, но, как известно, каждый чудит по-своему. В общем, не «Майн Кампф», и слава богу…

Тянуть дальше не имело смысла и было довольно рискованно. Склонившись над полулежащим в постели человеком, Кошевой двумя пальцами дотронулся до его шеи под челюстью, нащупывая пульс. Пульса не было, да и кожа несостоявшейся жертвы холодила кончики пальцев даже сквозь латекс перчатки.

Первое впечатление оказалось верным: пациент палаты номер триста семь был мертв, как кочерга, уже за несколько минут до того, как посланный по его душу убийца переступил порог.

– Вот черт, – с досадой сказал Кошевой.

Такой казус с ним приключился впервые, и теперь, по совести говоря, он не знал, как быть с гонораром. С одной стороны, он проделал немалую работу, а с другой – как ни крути, клиента прибрал все-таки не он, а костлявая старуха с косой.

В это мгновение у него за спиной негромко чмокнула дверная защелка и женский голос неуверенно произнес:

– Простите, а…

Думать было некогда, да и не о чем. Кошевой резко обернулся и выстрелил навскидку, не целясь. Он никогда не промахивался, не промахнулся и теперь: пуля ударила незваную гостью в лоб точно над переносицей, и она, даже не успев испугаться, упала на пол около двери, составив компанию двум мертвым ментам – то есть, простите, копам.

К удивлению и досаде Кошевого, это оказалась не медсестра, не врач и не пациентка из соседней палаты, а посетительница – та самая понравившаяся ему со спины дамочка, что минуту назад вошла в дверь триста второй палаты. Она действительно была красива, хотя сочащаяся кровью пулевая пробоина во лбу и слепой немигающий взгляд ее немного портили.

– Вот черт, – повторил Кошевой, бросил на пол у кровати слабо дымящийся пистолет и, перешагнув через убитую женщину, вышел из палаты.

5

– Слушайте, – недовольно кривя маленький бабий рот, брюзгливо произнес заместитель генерального прокурора Винников, – сколько можно? У меня от этого места уже оскомина!

Они спускались к озеру по длинной пологой лестнице, ступенями которой служили расколотые вдоль и уложенные плоской стороной кверху дубовые колоды. Над спуском, превращая его в сумрачный наклонный коридор, смыкались густые кроны, и освещенное ярким солнцем озеро впереди напоминало картину в затейливой полуовальной раме.

– Надоело мотаться взад-вперед, – продолжал брюзжать Винников. – Мне что, по-вашему, больше делать нечего?

– Как был Уксус, так Уксусом и остался, – доверительно сообщил депутат Государственной думы Беглов идущему рядом генерал-полковнику Макарову. – Вечно чем-нибудь недоволен – не одним, так другим… А где прикажешь обсуждать подобные темы? – слегка повысив голос, обратился он к Винникову. – В кабаке? У тебя в кабинете? Может, по телефону, чтобы не тратить попусту твое драгоценное время?

При этом он подумал, что в данном случае недовольство Уксуса абсолютно беспочвенным не назовешь – в нем имелось-таки рациональное зерно, хотя отыскать его было непросто. С этим загородным имением его превосходительства генерал-полковника Кота в самом деле что-то было не так. Вернее, что-то не так было с ними самими. Иначе почему, имея роскошные, гарантированно защищенные от всех видов прослушки городские квартиры и огромные загородные дома, они раз за разом собирались вместе именно здесь, в этой мрачной берлоге, над воротами которой красовалась дурацкая вывеска «Волчье Логово»? Уж не из-за нее ли, в самом-то деле?

– Мне кто-нибудь, наконец, объяснит, что там произошло? – величественно вопросил его превосходительство.

Такое с ним время от времени случалось, и чем дальше, тем чаще: увлекшись своей начальственной ролью, он забывал из нее выйти даже в компании старых друзей и продолжал корчить из себя невесть каких размеров шишку до тех пор, пока кто-нибудь, потеряв терпение, не давал ему пинка – в фигуральном смысле, а бывало, что и в прямом.

– Это вопрос не ко мне, а к представителю компетентных органов, – сдержав зуд в правой ноге, сообщил Беглов. – Я, честно говоря, и сам до конца не понял, что к чему.

– Не понял он, – проворчал Владимир Николаевич Винников. – А должен бы понимать! Человечек-то твой!

– Он такой же мой, как и твой, – возразил Илья Григорьевич. – Вольная птица, наемный стрелок. Да и в любом случае перетирать подробности с исполнителями – это уже давно не мой уровень. Мне сообщили, что дело сделано, но исполнитель отказался от второй половины гонорара, удовлетворившись авансом: у него, видите ли, возникли какие-то там этические соображения. А какие – мне не докладывали.

– Это я тебе сейчас доложу, – пообещал Винников. – Этика у него… Твоему исполнителю, если хочешь знать, за такую работу надо руки вырвать и обратным концом в ж… вставить. И этические соображения туда же засунуть, да поглубже. Этот профессионал устроил в клинике настоящую бойню – завалил сначала больничного охранника, потом двух постовых ментов, а на десерт еще и случайную свидетельницу. А Француз, между прочим, отдал концы самостоятельно, минут за десять – пятнадцать до его прихода. Вот поэтому, как я понимаю, этот вольный стрелок и отказался от второй половины гонорара. Наглости не хватило взять деньги за работу, которую не делал, – вот и все его этические соображения.

– То есть как «самостоятельно»? – тупо переспросил генерал Макаров.

– У него была опухоль мозга, – напомнил Винников. – Неоперабельная. А от этого, как правило, рано или поздно помирают.

– Вот дает Француз! – чуть ли не с восхищением произнес Беглов. – И тут перехитрил! Опять вывернулся, сука оксфордская!

– Всю жизнь у него все не как у людей, – проворчал генерал Макаров. – Жил не по-людски и помер с фигой в кармане, фармазон. А на исполнителя ты зря бочки катишь, – обратился он персонально к Винникову. – Другой на его месте засадил бы пулю покойничку в лоб и спокойно прикарманил денежки. А этот, гляди-ка, честный! Таких уважать надо, а ты – руки вырвать, в ж… вставить…

– Ты ему по своей профсоюзной линии передай, – пропустив реплику генерала мимо ушей, сказал Беглову Винников, – чтоб больше так не шутил. Представляешь, он ствол прямо около кровати бросил. Как будто это Француз, не вставая с постели, двух ментов и бабу расстрелял, а потом копыта отбросил.

– Ну, и чем ты опять недоволен? – удивился Илья Григорьевич. – Помутнение рассудка на почве сильных головных болей и под воздействием наркотических лекарственных препаратов, неудачная попытка к бегству… Нормальная рабочая версия. Удобная.

– Вот только труп охранника на посту видеонаблюдения на первом этаже в нее никак не вписывается. Пулю ему в череп вкатили из того же ствола. Получается, что Француз завалил троих в палате, спустился на первый этаж, грохнул охранника, вырубил камеры, свистнул из компьютера жесткий диск с записями, вернулся в постель и помер. А перед этим еще успел куда-то запрятать этот самый жесткий диск.

– Да, это не версия, – со вздохом согласился Беглов, – это бред сивой кобылы. А жаль. Красиво могло срастись, да и твоим охламонам на руку: дело закрыто ввиду смерти подозреваемого… А как-нибудь отсечь этот пост видеонаблюдения нельзя?

– Что отсечь – труп с огнестрелом? Ты в своем уме?

– Да, – признал депутат, – что-то я сегодня… Настроение какое-то нерабочее. Да оно и понятно. Чего напрягаться, если дело сделано? Версии пускай твои подчиненные строят, им за это из бюджета деньги платят, и немалые. А нам не грех и попраздновать. Так ли, этак ли, а проблема решена: Француз заткнулся и больше никому ничего не скажет. Никогда.

– Даже не верится, – поддакнул его превосходительство. – Просто гора с плеч!

На последней ступеньке лестницы, уже поставив одну ногу на усеянный старыми желудями и сухими прошлогодними листьями песок, Владимир Николаевич Винников остановился и обернулся назад, словно проверяя, не крадется ли за ними некто, увешанный записывающей аппаратурой, с микрофоном направленного действия в руке. Подозрительность давно вошла в плоть и кровь заместителя генерального прокурора, став основой его естества. Заверениям Василия Андреевича Макарова в полной безопасности этого места и гарантированной конфиденциальности ведущихся здесь переговоров он не верил ни на грош. В кармане его легкой спортивной курточки, как всегда, лежал включенный на запись цифровой диктофон, чувствительный микрофон которого прятался под воротником: Винников привычно копил компромат на друзей и деловых партнеров и не менее привычно допускал, что они в данный момент заняты тем же.

Это напоминало паритет между ядерными державами – по крайней мере, с точки зрения Винникова: как и в случае с ядерным оружием, компромат был нужен ему не для нападения, а как гарантия того, что ни один из старых друзей не рискнет нанести ему предательский удар в спину. Дать команду на запуск баллистических ракет несложно, но это равносильно самоубийству, и именно на этом держится мир – давно, с самого, мать его, сорок шестого года.

Войны компроматов внутри стаи никто из них не боялся, как ни один вменяемый президент ядерной державы всерьез не допускает, что его заокеанский коллега, тоже психически здоровый, вздумает решать спорные геополитические вопросы путем массовых боевых запусков. Но если их секреты станут известны кому-то со стороны, им крышка – всем троим одновременно. На свете нет заборов, через которые нельзя перелезть, и охраны, которую невозможно перекупить; именно поэтому, а не потому, что был параноиком, Владимир Николаевич оглянулся, прежде чем заговорить.

Обрамленная величественной колоннадой вековых дубов, теряющаяся в зеленоватом сумраке лестница была пуста. Глаза могли подвести, но тренированное чутье не обманывало: за деревьями тоже никто не прятался.

– Рановато вы собрались праздновать, – сказал Владимир Николаевич. – Все далеко не так просто. Нерабочее настроение… Оно и видно! Ну, ладно, генерал – он генерал и есть, с него взятки гладки, – напрямую обратился он к Беглову. – Но ты-то!..

– А что – генерал? – обиделся Макаров.

– А что такое? – одновременно с ним изумился Илья Григорьевич. – Я что-то упустил?

– Угу, – лаконично ответил Винников.

– Что?

Заместитель генерального прокурора молча вперил в народного избранника пустой, ничего не выражающий взгляд, явно предлагая поскорее поменять настроение, собрать мозги в кучку и самостоятельно сообразить, в чем заключается упомянутое упущение.

– Погоди, – вняв этому безмолвному совету, медленно проговорил Беглов. – Погоди-погоди, я, кажется, начинаю врубаться… Ты говоришь, в палате нашли три трупа?

– Вот, – с мрачным удовлетворением произнес Винников.

– И чего? – вопросил его превосходительство.

– Помолчи, – едва ли не хором обратились к нему храбрый Портос и любезный Арамис, после чего Беглов спросил, адресуясь к Винникову: – Слушай, а откуда там взялась какая-то баба?

– Вот, – повторил Владимир Николаевич. – Очень хороший вопрос! Отвечаю. Баба, некто Соколкина Елизавета Степановна, явилась в клинику проведать жениха, находящегося на излечении в палате номер триста два того же отделения. Не обнаружив суженого в палате – он, по его собственным словам, в это время курил на пожарной лестнице, – дамочка отправилась его искать…

– А почему в палате Француза? – мигом поймал нить оперативно настроившийся на рабочий лад Илья Григорьевич.

– Вот, – снова повторил Винников. – Этот вопрос еще лучше: почему? Опрос свидетелей показал, что ни в триста первую, ни в триста третью и так далее палаты она даже не заглянула, а направилась прямиком в триста седьмую. Охраны в коридоре к этому времени, конечно, уже не было, но она приходила туда не первый раз и, конечно же, знала, что вход в палату запрещен. Но направилась тем не менее именно туда. Почему? А потому, что уже успела усвоить: если ее сожителя нет на месте, значит, он именно в триста седьмой. По показаниям медперсонала, он наведывался туда регулярно на протяжении, самое меньшее, трех суток и подолгу там оставался. Сколько он платил постовым, неизвестно, сейчас городская прокуратура плотно работает с их сменщиками, пытаясь это выяснить, но из того, как поначалу упирались медички, следует, что потратился он неслабо.

– Дрянь дело, – под плеск волны и крики чаек озабоченно сказал Беглов.

Бедственность положения была настолько явной, что ее заметил и осознал даже его превосходительство Вася-Кот.

– Опять двадцать пять за рыбу деньги, – изрек он. – А кто такой?

Владимир Николаевич помедлил с ответом. Выдерживая драматическую паузу, он подошел к самой кромке воды, так, что прозрачная, чуть зеленоватая озерная волна едва не касалась его подошв, и, неторопливо достав из специального чехольчика, закурил электронную сигарету.

– Некто Андрей Липский, – сказал наконец он, глядя поверх озерной глади на синеющий вдалеке сосновый бор. – Известный…

– Известная сволочь, – мрачно перебил Беглов.

– Точно, – подхватил Василий Андреевич. – Этот щелкопер – настоящая заноза в заднице. Хорошо, что у него тоже опухоль в башке. Все-таки Бог – не фраер. Так ему и надо!

Илья Григорьевич, который соображал чуточку быстрее, воздержался от комментариев по поводу состояния здоровья известного блогера Липского. Этот писака в разное время попортил немало крови всем присутствующим, поскольку имел крайне неприятную привычку совать любопытный нос во все без исключения щели, а потом красочно, с многословными комментариями расписывать в своем блоге то, что удалось в этих щелях увидеть и разнюхать. Своевременность его появления в клинике и частые, хорошо оплаченные визиты в палату Французова заставляли усомниться в случайном совпадении и прозрачно намекали, что хоронить господина Липского рано.

Цепочка вырисовывалась простая. По дороге из аэропорта, когда Французу стало дурно и его перегружали из оперативной машины ФСБ в «скорую», весь процесс заснял на свою камеру очень некстати очутившийся поблизости папарацци. Его спешно ликвидировали, но, судя по всему, сделано это было с некоторым опозданием. С этими журналюгами вечно так: они до того проворны, что поспеть за ними удается далеко не всегда, не говоря уже о том, чтобы их опередить.

Мелкая озерная волна с чуть слышным шорохом набегала на желтоватый, почти белый песчаный пляж; у причала, постукивая пластиковым бортом о дубовую сваю, покачивалась на привязи лодка. В синем небе описывали широкие круги, высматривая с высоты добычу, три или четыре чайки. Было жарко, ноги в черных кожаных туфлях буквально плавали в собственном поту, и хотелось многих вещей сразу: раздеться, искупаться, выпить ледяного пива и чтобы на свете вдруг, по щучьему веленью, не стало журналиста Липского.

– Рано радуешься, – вторя мыслям Беглова, сказал генералу Винников. – Он сбежал из больницы, так что слухи об его скорой кончине явно сильно преувеличены. Я так понимаю, что диагноз он себе купил, причем с единственной целью: пролезть в палату Француза и взять у него интервью.

– В чем, по всей видимости, и преуспел, – сказал Илья Григорьевич. Он все-таки разулся, закатал брючины почти до колен и в данный момент засовывал в правый ботинок свернутые в тугой влажный комок носки. – И нам остается только гадать, как много этот аргентинский отшельник успел ему выболтать.

– За три дня, я думаю, немало, – буркнул Винников.

– Вы чего? – забеспокоился его превосходительство. – Вы о чем, вообще, говорите? Да еще так спокойно, как ни в чем не бывало… Вы хотя бы соображаете, что это значит?!

– Слава богу, что ты сам наконец сообразил, – сказал ему Беглов.

– Хотя толку от тебя, как обычно, как от козла молока, – добавил Винников.

– А какой толк тебе от меня нужен? – рассердился Макаров. – Хочешь, чтобы я, армейский генерал, за тебя преступников ловил? Его искать надо, а я не ищейка!

– Знаем, знаем, – покивал головой Беглов, – ты не ищейка, ты – тыловая крыса, складская моль. Ишь, разжирел на шинельном сукне! Но найти его необходимо, – уже другим, озабоченным тоном добавил он, обращаясь к Винникову.

– Нашли, – сообщил тот. – Собственно, его и искать-то особенно не пришлось, потому что он ни от кого не прятался. Это я так сказал «сбежал». А на самом деле он просто собрал вещички и ушел. Домой ушел, по месту постоянной регистрации. Там его взяли, допросили, быстренько сделали МРТ в ведомственной клинике и, естественно, не обнаружили в мозгу никаких патологий…

– Хорошо бы Француза и всех остальных на него повесить, – мечтательно произнес Беглов.

– Именно над этим я в данный момент и работаю, – сказал Винников. – Только это, мужики, мартышкин труд. Улик против него никаких, алиби у него имеется, а за симуляцию у нас не сажают – время-то не военное, да и он гражданский человек…

– Подумаешь, – сказал Беглов. – Мало вы, крючкотворы, невинного народу пересажали да по подвалам перешлепали?

– А кто его бывшая жена, ты знаешь? – напомнил Винников.

– Блин, – с досадой сказал Беглов и от полноты чувств плюнул на песок. – Она же для меня лично два дела выиграла. Да каких! Полная была безнадега, а она… Короче, зверь-баба. Без улик против нее твоим баранам от юстиции действительно ни черта не светит. Он еще сидит?

– Сидит, – подтвердил Винников.

– Выпускай, хватит позориться. А я позабочусь, чтобы ему организовали торжественную встречу. Ну и, как водится, проводы – своевременные, пока в его блоге Французовыми откровениями не завоняло.

– Да, – немного подумав, согласился Винников, – это будет правильно. И еще одно, Илья. Ты сам видишь, что ситуация все время норовит выйти из-под контроля. Рисковать при таком раскладе нельзя, согласись. Поэтому, что касается исполнителя…

– Жалко, черт, – поняв его с полуслова, поскреб пятерней в затылке Беглов.

– Жалко у пчелки в попке, – сообщил генерал-полковник Макаров.

– Надо же, – поразился Владимир Николаевич, – дурак, а как верно подметил! В самую, мать ее, точку!

– Раз в год и палка стреляет, – сказал Беглов.

– Сами вы дураки, – оскорбился его превосходительство. – И палки у вас давно не стреляют – висят на полшестого, какая уж тут стрельба!

– По себе не суди, старый мерин, – снимая рубашку, посоветовал Беглов. – Вы купаться пойдете? Нет? Ну и хрен с вами. А я окунусь, сил моих больше нет терпеть эту жарищу, да еще вот так, около самой воды… – Он скинул брюки, под которыми обнаружились сатиновые «семейные» трусы в мелкий цветочек, и, высоко задирая волосатые жилистые ноги, направился прочь от берега. Зайдя в озеро почти по колено, он обернулся, принял горделивую позу и, торжественно воздев вверх и в сторону правую руку, разразился цитатой из бородатого неприличного анекдота: – Волки! Вы свободный народ! Но пока эта б…дь в лесу, нам житья не будет!

– А еще депутат, – укоризненно пробормотал генерал Макаров.

Беглов повернулся к приятелям татуированной спиной, пробежал, вздымая фонтаны брызг, несколько метров, а когда вода поднялась до середины бедер, нырнул, с пушечным хлопком ударившись о поверхность животом и взметнув новую тучу брызг – продолговатую, как будто в воду с берега сбросили средних размеров бревно.

Рассеянно наблюдая за тем, как он бултыхается на мелководье, заместитель генерального прокурора Винников глубоко затянулся электронной сигаретой, а затем, следуя многолетней привычке, зажал сигарету между подушечкой большого и ногтем указательного пальца и с силой стрельнул ею в сторону купающегося депутата. Пластиковый цилиндрик упал в воду с большим недолетом и, булькнув, ушел на дно.

– Вот блин, – только теперь спохватившись, что окурок был ненастоящий, с досадой произнес Владимир Николаевич.

Его превосходительство заржал, как стоялый жеребец.

– Только на моей памяти это уже третья, – сказал он. – Одну ты выбросил с балкона двенадцатого этажа, другую – в окошко джипа, когда на охоту ездили. Полчаса по кустам шарил, скряга, да так и не нашел. Хватит дурака валять, хочешь курить – кури нормальные сигареты!

– Если события будут развиваться в том же направлении, я, пожалуй, так и сделаю, – мрачно пообещал Винников.

6

Выйдя за ворота изолятора и счастливо миновав молчаливую толпу друзей и родственников, ждавших своей очереди передать сидельцам посылочку с воли, Андрей увидел припаркованную на противоположной стороне улицы серебристую «хонду-CRV» и направился к ней. Открыв правую переднюю дверцу, он забрался в салон, окунувшись в тонкий аромат французской косметики. О том, какими ароматами обдало в этот момент Марту, он старался не думать. Не думать, к слову, было легко, а главное, безопасно, потому что не больно.

– Привет, – сказала Марта.

Она сидела за рулем, по обыкновению прямая, как древко копья, и красивая, как античная богиня, и осторожно, словно боясь поранить взглядом, посматривала на Андрея.

– Привет, – бесцветным голосом откликнулся он и, помедлив, добавил: – Спасибо.

Последнее слово было просто данью вежливости: он вовсе не испытывал благодарности, которой, несомненно, заслуживала Марта. Он вообще ничего не чувствовал, как будто ему вкатили слоновью дозу новокаина или какого-то другого, куда более мощного анестезирующего средства. Что до факта его освобождения из-под стражи, то Андрея он не обрадовал и не огорчил: ему было все равно. Он знал, что со временем это пройдет, что во всем этом рано или поздно придется как-то разбираться и что помощь Марты в этом разбирательстве может оказаться неоценимой, но сейчас ему было просто все равно.

– Сигареты есть? – спросил он.

Марта молча протянула ему пачку. Сигареты были его марки. Сама Марта курила длинные тонкие «суперслимз»; во времена их супружества Андрей употреблял крепкий «честерфилд», сменив его на более легкий сорт уже после развода. Но Марта держала на ладони пачку именно тех сигарет, которые он покупал уже два с половиной года подряд, что служило очередным доказательством истины, и без того известной Андрею Липскому: несмотря ни на что, он до сих пор оставался ее любимым хомячком.

Он небрежно, кое-как, разорвал целлофановую обертку и сунул ее в пепельницу под приборным щитком. Делать над собой очередное усилие не пришлось: Марта сама все так же молча протянула ему зажигалку и даже высекла огонь. Убедившись, что сигарета прикурена нормально и уже не погаснет, она включила зажигание, передвинула рычаг автоматической коробки передач и плавно тронула машину с места.

– Извини, что долго, – сказала она.

– Всего неделя, – равнодушно откликнулся он, скользя невидящим, неузнающим взглядом по пробегающим мимо, ежесекундно меняющимся, знакомым с детства перспективам московских улиц.

– Это скотство – неделю держать человека в камере следственного изолятора, не имея против него не то что ни единой улики, а даже хоть как-то мотивированных подозрений, – сквозь зубы сказала Марта, глядя на дорогу. – Мне не впервой сталкиваться с полицейским произволом, но такое…

– Перестань, – попросил Липский. – Меня даже не били.

– Правда?

– Ну, почти. Почти правда. Почти не били.

– Это одно и то же.

– Да? – вяло удивился он. – Слушай, а выпить нет?

– В бардачке, – лаконично ответила Марта.

Это сообщение пробило крошечную брешь даже в казавшейся неуязвимой броне его равнодушия. Удивленно покосившись на восседающую за рулем златовласую богиню, Андрей сунулся в бардачок и обнаружил там квадратную бутыль «баллантайн». В данной ситуации куда более уместной была бы обыкновенная водка, но Андрею было наплевать, тем более что по крепости известный сорт виски ничуть не уступал традиционному русскому лекарству от всех скорбей.

Свинчивая алюминиевую крышечку, он подумал, что Марта наверняка запаслась бутылкой специально для него – вполне возможно, чтобы отпраздновать его освобождение из узилища. Эта мысль заставила его торопливо поднести горлышко ко рту и сделать большой глоток. Это оказалось недурно, и за первым глотком последовал второй, еще более основательный. Марта покосилась на него с легким испугом; Андрей это заметил, но реагировать не стал: ему было все равно, да и виски, хоть и не паленый, а самый что ни есть качественный, уже начал действовать. По крайней мере, эта неотвязная картина: он вбегает в палату, от дверей которой таинственным образом исчезла охрана, и прямо на пороге едва не спотыкается о Лизу – слегка потускнела, словно кто-то, смиловавшись, наконец задернул ее занавесом из полиэтиленовой пленки. Пленка была совсем новенькая, чересчур прозрачная и позволяла разглядеть множество деталей: открытые глаза Лизы, черную дырку у нее над переносицей и даже четкий, с крупным, как на грузовой покрышке, рисунком протектора след ботинка, оставленный убийцей, по небрежности наступившим в кровавую лужу.

Он снова приложился к бутылке, на этот раз с ясной, четко осознаваемой целью, подождал несколько секунд и понял, что находится на правильном пути: картинка еще немного помутнела, утратив четкость очертаний и уподобившись едва различимой древней фреске на стене полуразрушенного храма.

– От меня, наверное, здорово воняет, – сказал он, с радостью чувствуя, что снова может говорить не через силу, почти не напрягаясь.

– Теперь – да, – сдержанно ответила Марта. – Может быть, хватит?

– Может быть, да, может быть, нет, – сказал он и, сделав еще один глоток, глубоко затянулся сигаретой. Пить на ходу было неудобно, горлышко то убегало, то, внезапно перейдя в контратаку, норовило выбить передние зубы, два из которых и так были искусственными, служа напоминанием о погрузившемся в океанскую пучину золоте компартии. Но упорство является неотъемлемой чертой характера любого уважающего себя журналиста, и Андрей Липский обладал этой чертой в полной мере. – Видишь ли, Мартышка, это спорный вопрос, ответ на который зависит от обстоятельств – таких, например, как закуска… Слушай, а ты куда меня везешь?

– К закуске, – проворчала Марта. – Домой, куда же еще?

– Давай-ка помедленнее, – сказал Андрей и, спохватившись, добавил: – Если, конечно, ты не очень торопишься.

– Я не тороплюсь, – сказала Марта. Возможно, это была ложь, но уличать в ней свою бывшую супругу Андрей в данный момент не имел ни малейшей охоты, тем более что прозвучавший ответ был именно тем, который его целиком и полностью устраивал. – А в чем дело? Я думала…

– Не сомневаюсь, – перебил ее Липский. – Я в курсе, что за тобой числится эта полезная привычка. А вот я не думал уже давненько и теперь испытываю настоятельную потребность этим заняться.

В другое время Марта не упустила бы случая поймать его за язык и хорошенько пройтись по поводу сделанного признания: «Ах, ты давно не думал? А зря! Если бы думал, тебя не пришлось бы выцарапывать с нар. А если у самого думать не получается, хотя бы слушайся умных людей. Ты же знаешь, я плохого не посоветую…» Но Марта молчала, и Андрей даже не испытывал к ней благодарности за это молчание: в интересах дела она умела быть бестактной, но в данном случае это не требовалось, и она машинально, едва ли отдавая себе в этом отчет, соблюдала благородное правило драки, гласящее, что лежачего не бьют.

Именно таким – лежачим, сбитым с ног неожиданным и мощным ударом по сопатке, оглушенным и полностью потерявшим ориентацию в пространстве – он себя в данный момент и ощущал. Он ненавидел себя и, как это ни странно, Французова, который никоим образом не был виноват в его личных неприятностях и даже, помнится, предупреждал, что они не за горами. Он ненавидел интеллигентный треп, которому они предавались, ненавидел замшелую историю о каком-то убитом настоятеле монастыря, ненавидел эти аллегорические прозвища – Солдат, Мажор, Законник, Монах, – эту глупую детскую таинственность, эти дурацкие пароли, аргентинские фермы и домики в деревне. Но больше всего он ненавидел именно себя – люто, до тошноты и звона в ушах. Французов не успел назвать ему имена своих приятелей и этот чертов пароль, до которого Андрею не было никакого дела. А сам он не успел гораздо больше – в первую очередь вовремя оказаться на месте и заслонить собой Лизу. Он курил в охотку и трепался со знакомым санитаром на площадке пожарной лестницы, пока его любимую женщину убивали; когда ее хоронили, он сидел на нарах в СИЗО и общался с дураком следователем, который все норовил что-то ему инкриминировать и инкриминировал бы непременно, если бы знал что. Но он этого явно не знал и откровенно тянул время, то выпытывая, не было ли у них с Лизой пресловутых неприязненных отношений, то выспрашивая, сколько Французов обещал ему заплатить за принесенный с воли пистолет с глушителем.

– Личный мотив, – пробормотал он. – До чего же умная была сволочь! И ведь вроде не еврей…

– Что? – участливо, но с оттенком настороженности спросила Марта. – Ты это о ком?

– Да так, ни о ком. – Андрей хлебнул виски и, завинтив пробку, решительно сунул бутылку в бардачок. – Если ты действительно не торопишься, поверни, пожалуйста, направо. Вон там, на светофоре.

Марта молча выполнила его просьбу. Перекрутившись на сиденье винтом, Андрей поверх подголовника посмотрел назад. Черный с серебром «рейнджровер-спорт» повторил маневр их «хонды». Это еще ни о чем не говорило, но эксперимент пока что был в самой что ни на есть начальной, зародышевой стадии.

– Еще раз направо, – скомандовал он.

– Там тупик, – проинформировала Марта.

Андрей на секунду задумался. Слежкой, если это действительно была она, дело могло не ограничиться; подставлять под пули еще и Марту он не хотел и потому сказал:

– Тогда на следующем перекрестке. Обогни квартал, сделай парочку петель – чем бессмысленнее, тем лучше.

– Ясно, – сказала Марта. – Во что ты опять влип?

– Я думал, ответ тебе известен, – сказал он.

Марта тяжело вздохнула, аккуратно поворачивая направо, в узкий, загроможденный припаркованными машинами боковой проезд. Черный «рейнджровер», не особенно скрываясь, повернул следом.

– Послушай, Липский, – сдержанно начала Марта, искоса поглядывая в зеркало заднего вида. – Я понимаю, что у тебя личная драма – поверь, я говорю это без тени иронии и действительно глубоко тебе сочувствую и соболезную. Но если бы ты знал, что мне пришлось выслушать, через что пройти из-за этого твоего интервью…

– Именно из-за него? – вклинившись в паузу, уточнил Андрей.

Марта сердито закусила губу. Будучи успешным, грамотным адвокатом, она хорошо знала, что терминология – мощное и притом обоюдоострое оружие.

– Лучше послушай ты, – сказал Андрей. Давешняя апатия вернулась, язык не хотел ворочаться, но нужно было внести полную ясность, тем более что черный «рейнджровер» только что повторил за ними третий по счету бессмысленный маневр. – Я искренне благодарен тебе за помощь и столь же искренне прошу прощения за причиненные неудобства. Но столь же искренне, с полной откровенностью, я говорю тебе: это еще цветочки. Я никого не убивал и не грабил, я просто хотел взять интервью – которое, кстати, мне дали с большой охотой, даже с радостью. А знаешь, что мне было сказано в самом начале? Что я автоматически, просто переступив порог палаты, нажил себе большие неприятности. Я, дурак, не поверил, а он ведь не врал. И теперь я говорю тебе то же самое: взявшись мне помогать, ты автоматически разделила эти неприятности со мной. Можешь меня за это ненавидеть, можешь прямо сейчас вытолкать взашей из машины – от этого уже ничего не изменится. Вон они, прямо за кормой. Останови машину, выйди и попытайся заговорить им зубы, как в суде. Ну, давай, чего ты?

– Хамишь, парниша, – сквозь зубы заметила Марта, увеличивая скорость и по-прежнему косясь в зеркало.

– Прости, – сказал Андрей. – Если называть вещи своими именами и описывать ситуацию, как она есть, значит хамить – тогда да, я таки хамлю. Но извиняюсь я не за хамство, а за то, что втянул тебя в эту поганую историю. Мне действительно очень жаль.

– Насколько? – коротко спросила Марта.

– Что, прости?.. Насколько мне жаль?

– Насколько, по-твоему, серьезна ситуация?

– Предельно, – ответил Андрей. – Я бы даже сказал, беспредельно.

– Подробности?

– Ну, подробности… Оно тебе надо? Да и голова у меня сейчас, извини… Короче, если со мной что-нибудь случится, а тебе вдруг покажется, что этого мало… Словом, пойдешь в мою квартиру и… Помнишь, где я прятал подарки к Восьмому марта?

Златовласая богиня, повернув к нему словно высеченное из мрамора безвестным эллинским гением лицо, с невинным изумлением округлила прекрасные глаза. Все-таки она была прелесть – в первую очередь потому, что никогда не теряла чувства юмора, хотя нечасто его демонстрировала.

– Ну, будет, будет, – сказал ей Андрей, – сейчас не до этих игр. Давай по делу. Ты поняла, о чем я говорю?

– Да, – сказала Марта.

– Там диктофон с его рассказом. Если меня… ну, словом, если что, советую его просто выбросить. Там ни имен, ни доказательств – просто рассказ о том, как большие дяди, будучи несмышлеными малышами, наделали очень крупных глупостей. Можешь даже не слушать запись – ничего особенного, такого, с чем бы ты не сталкивалась в своей адвокатской практике, там нет. Обыкновенная уголовщина… Все настолько банально, что я даже не знаю, зачем тебе это рассказываю.

Он знал, зачем это рассказывает. Помимо диктофона, в старом тайнике лежала многократно сложенная бумажка с гербовыми печатями. Ему казалось, что он сумел сложить два и два и кое-что понять, и он верил: то, о чем сумел догадаться он, Марта поймет сразу. А поняв, сделает то, что необходимо сделать.

Ему захотелось еще разок хлебнуть из бутылки, но он сказал себе: стоп, сначала выйди из этой машины, а потом делай, что заблагорассудится.

Его неожиданно со страшной, непреодолимой силой швырнуло на дверцу: не включив указателя поворота и даже не подумав притормозить, Марта круто, под прямым углом, повернула налево из крайнего правого ряда. На светофоре при этом горел красный свет; мимо, злобно воя клаксоном, пулей пронеслась какая-то иномарка; сзади послышался пушечный удар, лязг, металлический дребезг и звон бьющегося стекла, и, посмотрев туда, Андрей увидел косо замерший посреди перекрестка «рейнджровер», слившийся в страстном зубодробительном поцелуе с грузовой «ГАЗелью».

– Куда теперь? – ровным голосом спросила Марта.

Она была натуральная блондинка и умела этим пользоваться. В данный момент она настолько правдоподобно изображала набитую дуру, которая ухитрилась не заметить, что спровоцировала серьезное ДТП, что Андрей, несмотря ни на что, ухмыльнулся: удержаться было просто невозможно.

– К ближайшей станции метро, – сказал он. – А потом – к чертовой матери, вон из Москвы. А лучше – из страны. И постарайся хорошенько запутать след. Купи билет на самолет, зарегистрируйся на рейс, а сама поезжай поездом. Или возьми в аренду машину по чужому паспорту…

– Или угони, – подсказала Марта. – Не учи ученого, съешь яблочка моченого… Тоже мне, Джеймс Бонд. Чтоб тебя черти взяли, Липский!

– За этим дело не станет, – заверил он.

– Болван, – послышалось в ответ.

Липский промолчал: спорить было трудно, да и незачем – факты говорили сами за себя и в пользу поставленного Мартой диагноза. Любимый хомячок Марты Яновны отмочил-таки смертельный номер, цапнув за нос тигра. Теперь ход был за тигром, в свете чего поступок хомячка заслуживал принципиальной и куда более жесткой оценки, чем та, что только что прозвучала.

Серебристая «хонда», плавно затормозив, остановилась у грязного стеклянного оголовка станции метро. Не глуша двигателя, Марта полезла в сумочку, порылась там и протянула Андрею обандероленную пачку пятитысячных купюр.

– Ого, – произнес он.

– На первое время хватит, – сказала она. – Нет, бутылку, пожалуйста, оставь – тебе она сейчас явно ни к чему, а мне еще пригодится. Так, что еще?..

– Я дам вам парабеллум, – слегка заплетающимся языком процитировал Липский.

– Фиг тебе, за парабеллумом ступай к своему новому приятелю, Кошевому. Кстати, это неплохая идея. Я имею в виду, разумеется, не парабеллум, а Кошевого. У него тебя вряд ли станут искать.

– Пожалуй.

– Что-то я тебе… А, вспомнила! Твоим делом заинтересовалась генеральная прокуратура.

– Какая честь. Я, в натуре, польщен. Приятно, век воли не видать!

– Молчи, дурак. Тебя так долго не выпускали именно потому, что на следователей сильно давили сверху, требуя упрятать тебя как можно дальше и на максимально возможный срок – лучше всего пожизненно. Мне пришлось так много улыбаться, что начала трескаться эмаль на зубах, и даже выставить напоказ коленку…

– И не одну, – подсказал Андрей, – и не только коленку… Я всегда знал, что в глубине души ты – вавилонская блудница. Все вы одинаковые…

– Заткнись, я сказала. В конце концов, для тебя же старалась, причем безо всякого удовольствия.

Насчет удовольствия она точно не врала: Андрей хорошо помнил своего следователя и знал наверняка, что этот пухлый, налитый тугим прозрачным салом слизняк, мягко говоря, не в ее вкусе.

– В общем, не знаю, пригодится ли тебе это, – продолжала Марта, – но на всякий случай имей в виду: твоей посадки настоятельно требовал один из заместителей генерального прокурора, главный советник юстиции Винников Владимир Николаевич. Такое впечатление, что ты чем-то крупно ему насолил… Знаешь такого?

– Нет, – не успев подумать, ответил Андрей.

Отголоски этого короткого ответа еще звучали у него в мозгу, и в это мгновение помутневший почти до полной непрозрачности пластиковый занавес вдруг сорвался с креплений и рухнул с громоподобным шорохом, явив его внутреннему взору все ту же жуткую в своей банальной неприглядности картину: оранжевый ночник, сгущающиеся за окном сумерки, шишкинское «Утро в сосновом лесу» на одной стенке, кровавые брызги веером – на другой, темные лужи на светлом кафельном полу и там же, на полу, – трупы, один из которых минуту назад был Лизой.

Хмель сняло как рукой, в ушах, словно живой, зазвучал усталый, надтреснутый голос, повествующий о делах давно минувших дней и похождениях четырех приятелей-мушкетеров – доблестного д'Артаньяна (армянин, что ли?), благородного Атоса, храброго Портоса и любезного Арамиса.

И как бы ни были далеки от народа эти полумифические персонажи, благодаря Марте с ее зубами, коленками и всем прочим Андрей теперь, кажется, знал, как на самом деле звали любезного Арамиса. Не аббат д'Эрбле – о нет, и даже не Законник; в миру его имя, судя по всему, было Владимир Николаевич Винников.

Он вышел из машины и, перед тем как закрыть за собой дверцу, с искренним чувством сказал:

– Спасибо, Мартышка. Ты даже не представляешь, как сильно мне помогла.

– Липский, – предостерегающим тоном произнесла Марта, – лучше угомонись. Мало тебе?

– Много, – сказал Андрей. – Так много, что хочется с кем-то поделиться.

– Андрей!!!

На этот раз в ее голосе прозвучала такая искренняя, безысходная мольба, что даже в нашпигованной анестетиками мозолистой душе блогера Липского дрогнула какая-то не до конца замороженная жилка.

– Да ладно тебе, – нарочито грубо сказал он. – Ты ведь, если что, меня отмажешь, верно?

Двигатель, на который подали слишком много мощности, гневно взревел. Захлопнувшаяся от рывка дверца едва не оторвала Андрею пальцы (между прочим, основной рабочий инструмент, почти такой же важный и необходимый, как головной мозг), и «хонда», стремительно сорвавшись с места, выпущенной из мушкетного ствола серебряной пулей скрылась из вида за поворотом.

Андрей рассеянно похлопал себя по карманам. Зажигалки не было. Тогда он попросил огоньку у первого попавшегося прохожего с дымящейся сигаретой в зубах. Давая ему прикурить, прохожий странно косил глазами, и Андрей, хоть и не сразу, сообразил, куда он смотрит. Оказалось, что незнакомец косится на банковскую пачку пятитысячных купюр, все еще зажатую в руке свободного журналиста Липского. Опомнившись, поименованный журналист убрал в карман презентованные бывшей женой деньги, докурил одну из подаренных ею же сигарет, выбросил окурок в урну, предварительно его затушив, и, оглядевшись напоследок, нырнул в распашные стеклянные двери станции метро.

Часть II. Не дожидаясь перитонитов 

Глава I. Стиль пьяной обезьяны 

1

Загородная база стрелкового клуба «В. Телль & сыновья», на которую Кошевой давно зазывал Андрея Липского, занимала приблизительно два гектара площади, с одной стороны ограниченной малоезжей проселочной дорогой, а с другой – тихой лесной речушкой, за века промывшей себе глубокое ложе в здешней бесплодной песчаной почве. Вода ее цветом напоминала крепкий кофе из-за множества древесных стволов, что десятилетиями гнили на дне, и красиво контрастировала с желтовато-белыми песчаными обрывами. На берегах росли сосны, чьи узловатые корни переплетали толщу обрывов и висели в воздухе, почти касаясь воды.

Здесь, у реки, на безопасном удалении от ненадежного, то и дело меняющего свои очертания берега, Кошевой поставил баньку. Помимо нее, на участке имелся гостевой домик на четыре уютных номера, большой навес для пикников, крытый тир на случай плохой погоды и кое-какие хозяйственные постройки. Но главным здешним объектом, ради которого, собственно, и создавалась база, конечно же, было грамотно оборудованное стрельбище под открытым небом. На его присутствие прозрачно намекали размалеванные наклонными черно-белыми полосами въездные ворота, по обеим сторонам которых возвышались бутафорские сторожевые вышки. На вышках были установлены старые паровозные прожекторы; кроме того, каждая была оснащена самолично сваренной Кошевым из водопроводных труб конструкцией, которая при взгляде снизу вполне могла сойти за пулемет. В левой створке ворот было прорезано смотровое окошечко, закрывающееся изнутри откидной заслонкой; рядом с окошечком, лишний раз напоминая о милитаристских наклонностях хозяина, в равных пропорциях смешанных с дурашливостью, красовалась табличка с грозным и бессмысленным требованием предъявить пропуск в развернутом виде. Другие таблички, не столь заметные и совсем не дурашливые, были развешены на заборе из колючей проволоки вдоль всего периметра базы, предупреждая случайного грибника о вполне реальной возможности поймать шальную пулю.

День, когда известный блогер Андрей Липский наконец-то соизволил принять приглашение, выдался сереньким, пасмурным. То и дело начинал накрапывать дождь, что отнюдь не шло на пользу привезенным накануне и сложенным около бани для просушки дровам. Над широкой кирпичной трубой бани с самого утра вился, стелясь по мокрой крыше, белесый дымок: гостей Кошевой всегда принимал по полной программе, придерживаясь того мнения, что, собираясь напиться как свинья, вовсе не обязательно быть таким же, как она, грязным. К тому же в бане, как и в вагоне поезда, люди становятся более открытыми, а Дмитрий Кошевой, как известно, любил общаться и узнавать что-нибудь новенькое.

Без роскоши человеческого общения Кошевой обходился уже вторую неделю кряду. В такие периоды, когда ему никого не хотелось видеть, он звонил на базу и отдавал соответствующее распоряжение, так что к моменту его прибытия немногочисленный персонал бесследно испарялся. Персонал этот зимой и летом состоял из парочки молчаливых мужиков, аборигенов из соседней деревни, которые за скромную по московским меркам плату охотно и добросовестно выполняли всю необходимую работу – от несения караульной службы до латания крыш и обслуживания гостей. За эту безотказность Кошевой называл их «Двое-из-Ларца», хотя одинаковыми с лица они вовсе не были.

Такие периоды хандры и мизантропии случались с умеренной периодичностью и всегда имели четкую, хорошо известную Кошевому причину. Как правило, она заключалась в чьем-то горячем и недурно оплаченном желании отправить меткого стрелка по стопам его многочисленных клиентов. Иногда это в высшей степени неразумное желание посещало друзей и близких очередного покойника, но чаще на Кошевого охотились заказчики, насмотревшиеся плохих фильмов и потому уверенные, что валить всех подряд без разбору – единственный способ обеспечить конфиденциальность.

Переселяясь на базу, Кошевой отключал все телефоны, оставляя работать только один, номер которого был известен лишь Двоим-из-Ларца. Дорога, ведущая к базе, проходила через деревню, и, когда проехавшая единственной деревенской улицей машина сворачивала в сторону леса, кто-нибудь из них звонил Кошевому и коротко сообщал: «Едут», иногда уточняя, кто и в каком количестве пожаловал на этот раз.

Получив сообщение, Кошевой незамедлительно принимал меры. Иногда тревога оказывалась ложной, иногда нет. Тогда, покончив с делами, он звонил в деревню, и Двое-из-Ларца приезжали к нему на тарахтящем, мафусаилова века «козлике», чтобы помочь с похоронами.

Все делалось тихо, без помпы и заявлений в прессе, однако со временем слух о том, что пытаться расплатиться с Кошевым пулей, особенно когда он окопался у себя на базе, очень вредно для здоровья, распространился достаточно широко. Тем не менее отчаянные парни время от времени все же встречались, и количество безымянных, отлично замаскированных могил в дальней осиновой роще продолжало увеличиваться – правда, намного медленнее, чем прежде.

Обычно период отшельничества заканчивался сразу после произнесения краткой прощальной речи над очередной кучкой прелой осиновой листвы, которой внимали только Двое-из-Ларца да гнездящиеся в гуще осинника серенькие лесные пичуги. А иногда, как сейчас, Кошевой начинал скучать по людям еще до того, как проблема была решена. Тогда, наплевав на осторожность, он включал телефон и делал звонок, как правило только один, после чего снова обрывал связь с внешним миром.

Вчера он позвонил Липскому, и тот неожиданно легко согласился приехать – наверное, под воздействием алкоголя, которого, судя по некоторой несвязности речи, употребил, мягко говоря, немало. Как всегда, в угоду своей общительности совершив необдуманный поступок, Кошевой немедленно начал об этом сожалеть. Но, как говорят ирландцы, что сделано, то сделано и не может быть переделано. С ирландцами Дмитрий Кошевой никогда не общался, но где-то читал, что так говорят именно они. Из чего косвенно следовало, что ирландцы – лентяи едва ли не хлеще русских.

Липский приехал на такси – вернее сказать, на вольном бомбиле без опознавательных знаков и ярко выраженного желания спокойно спать, заплатив налоги. Этим он слегка встревожил Кошевого, который, получив из деревни сообщение о направляющейся в сторону базы незнакомой тачке с московскими номерами, в спешном порядке привел в боевую готовность арсенал, запер ворота и, забравшись на одну из сторожевых вышек, быстро и без проблем поменял сделанный из водопроводной трубы ржавый муляж на недавно приобретенный и пребывающий в идеальном рабочем состоянии MG-42.

Как обычно, возясь со своими приготовлениями, он обзывал себя параноиком, но помогало это слабо, да и говорилось не всерьез. Лучше быть смешным, чем мертвым, – это был девиз, который его ни разу не подводил. Поэтому успокоился он только тогда, когда бомбила, получив явно завышенную плату, развернулся на утрамбованном земляном пятачке перед полосатыми воротами и укатил, оставляя на разглаженной дождем почве четкие отпечатки шин.

Липский остался стоять у ворот, заметно покачиваясь и так перекосившись на правый бок, словно висевшая на плече полупустая спортивная сумка весила центнер и неодолимо тянула его к земле. Он был небрит и имел осунувшийся, нездоровый вид. Впрочем, качало его явно не от слабости, и Кошевой, на всякий случай от греха подальше убирая с глаз долой пулемет, подумал: эге, да это запой!

Если это был и не настоящий запой, то, по крайней мере, нечто весьма к нему близкое. Вблизи было видно, что белки глаз у известного блогера розовые, как у кролика-альбиноса, да и пахло от него отнюдь не фиалками. Когда Кошевой, спустившись с вышки, откатил в сторону левую створку ворот, господин журналист проследовал на территорию базы строевым шагом, держа в вытянутой руке открытое журналистское удостоверение и насвистывая какой-то старый немецкий маршик: пьяный или нет, он был сметлив и в два счета проникся глубоко милитаристским духом этого места.

Париться – всерьез, по-настоящему – он отказался, сославшись на свое крайне неподходящее для этого благого дела состояние, но помылся с удовольствием и весьма основательно, как и предполагает хорошая русская баня. Во исполнение священных обязанностей радушного хозяина суетясь в предбаннике, Кошевой не упустил случая мельком заглянуть в его спортивную сумку. Да, Липский был просто свободный журналист и блогер, и Кошевой сам зазвал его сюда, но что с того? Судьба и случай прокладывают для людей кривые извилистые дорожки, которые постоянно норовят переплестись, спутаться в клубок, как переваренные спагетти, и в любой момент времени от любого индивидуума можно ожидать буквально чего угодно. А Липский вдобавок ко всему еще и очень недурно стрелял – по крайней мере, для любителя.

Но в сумке гостя не обнаружилось ничего смертоноснее ополовиненной – надо думать, по пути сюда – бутылки водки. Еще там лежала смена белья, туалетные принадлежности, а также маленький цифровой фотоаппарат и диктофон, тоже цифровой, – оружие вольного охотника за новостями, такое же неразлучное, как для Кошевого его двадцать девятый «смитти».

В уголке сумки обнаружился надкушенный пирожок с капустой, выглядевший так, словно его купили на вокзале. Вот это была уже по-настоящему опасная штука – к счастью, не для Кошевого, потому что он ее есть не собирался даже под угрозой применения оружия.

Из бани светило независимой отечественной журналистики вышло действительно слегка просветленным. Там, в бане, Липский побрился, разом сбросив лет двадцать, и хотя бы частично избавился от окружавшего его ореола неприятных запахов. Приглаживая мокрые после купания волосы, он объявил, что умирает с голоду, на что ему было сказано, что шашлыки уже на углях и, более того, находятся в состоянии полуготовности.

Впрочем, этой его просветленности хватило ненадолго. Пока Кошевой следил за углями, время от времени поворачивая унизанные сочащимся мясом шампуры, Липский слонялся вокруг мангала с бутылкой в руке, то и дело к ней прикладываясь. Кошевой еле сдерживал желание попросить его держаться подальше от углей: ему не ко времени вспомнилась вычитанная в детстве в какой-то приключенческой книжке история об одном африканском, что ли, царьке, проспиртовавшемся настолько, что однажды просто сгорел заживо от случайной искры. Теперь Дмитрий корил себя за вчерашний звонок непрерывно: черт его дернул, в самом-то деле! Сидел бы себе спокойно, робинзонил помаленьку, а теперь возись вот с этим…

Вообще-то, к Липскому он относился неплохо и где-то даже тепло, просто сейчас подвернулся явно не лучший момент для общения. Говорил господин блогер много и охотно, но изо рта у него вылетала преимущественно какая-то бессвязная чушь, лишенная какой бы то ни было смысловой нагрузки. Разглагольствуя о способах маринования мяса для шашлыка (в чем, как показалось Кошевому, смыслил примерно столько же, сколько в ядерной физике), он с каким-то странным упорством смотрел под ноги, словно там, на земле, были записаны тезисы его пламенной речи. Кошевой обладал устойчивой психикой и крепился минут десять, а потом все-таки поддался могучему велению стадного инстинкта и тоже посмотрел вниз.

Никаких тезисов там, естественно, не наблюдалось. Там вообще ничего не было, кроме нескольких случайных травинок, россыпи мелких щепок и глубоко отпечатавшихся на сыром после дождика песке следов его любимых мотоциклетных берцев со шнуровкой до середины голени, частично перекрытых плоскими невыразительными отпечатками мокасин, в которых приехал Липский.

– Что-то потерял? – не удержавшись, спросил Кошевой, когда гость, внезапно умолкнув на середине фразы, снова вперил взор в истоптанную землю.

– Вчерашний день, – встрепенувшись, словно неожиданно разбуженный от сна наяву, ответил Липский.

Прозвучало это грубовато и не сказать, чтобы остроумно, зато пялиться себе под ноги он, слава богу, перестал.

Несмотря на сделанное заявление о будто бы зверском аппетите, ел он плохо – похоже, просто забывая, что надо положить в рот очередной кусок. Сегодня он был чертовски рассеян и задумчив, что бросалось в глаза, даже невзирая на его трескотню, зато пить продолжал, как губка. Чтобы через пару часов не получить вместо собеседника бесчувственное тело, Кошевой прибег к альтернативному варианту, принеся из дома лукошко лесных орехов. Орехи представляют собой почти чистый протеин и могут с успехом заменить мясо, а едятся они, как семечки, – раз начав, остановиться уже невозможно. Кошевой колол их прямо на столе рукояткой «смит-вессона» и подкладывал Липскому, а тот, не переставая пересказывать столичные новости, исправно глотал один за другим, пока не сглотал добрую половину лукошка.

После обеда, следуя стандартной культурной программе, они отправились на стрельбище. Видя, в каком плачевном состоянии пребывает гость, Кошевой сосредоточил все свое внимание на том, чтобы не дать ему нечаянно застрелиться. Но Липский, к его огромному изумлению, сегодня стрелял даже лучше, чем тогда в клубе. Он не промахнулся ни разу, и вид у него при этом был такой, словно он не палил по мишеням, а расстреливал своих кровных врагов. Заполучив обещанный ранее МГ – оружие, к которому надо, как минимум, привыкнуть, – он не просто поразил, а буквально уничтожил мишень, разнеся ее в щепки и оставив от нее только два покосившихся, неровно обгрызенных поверху колышка, на которых она крепилась при жизни.

– Впечатляет, – сказал Кошевой, принимая у него дымящийся, горячий пулемет. Он действительно был впечатлен, причем достаточно сильно. – Лично я после стакана так не могу.

– Стиль пьяной обезьяны, – сообщил Липский и опять посмотрел под ноги. – Помнишь?

Кошевой кивнул: да, он это помнил. В девяностых или чуточку раньше, когда просмотр на дому зарубежных фильмов посредством купленного по цене подержанного автомобиля видеомагнитофона перестал быть уголовно наказуемым деянием, среди всего прочего страну захлестнула волна увлечения лентами о боевых единоборствах. По счастью, схлынула она довольно быстро, но, как всякая волна, оставила на берегу памяти принесенный из дальних краев мелкий мусор – в частности, вот это словосочетание: стиль пьяной обезьяны. Оно живо воскрешало образ худого, одетого в какие-то серые лохмотья, заросшего редкой седоватой щетиной, пьяного в лоскуты старика, который, кривляясь точь-в-точь как насосавшаяся паленой водки макака, прыгал по столам в какой-то забегаловке, легко, одной левой, расшвыривая толпы противников.

– Помню, – сказал он вслух. – А помнишь эти объявления: меняю видеомагнитофон на автомобиль или квартиру?

– И наоборот, – сказал Липский. – Да, времечко было, вспомнишь – вздрогнешь. Ты чем тогда занимался?

– Учился на филологическом, – напомнил Кошевой. – Я же тебе говорил.

– Ах да! – Глядя в землю, Липский с силой потер ладонью лоб. – Прости. Что-то я нынче не в своей тарелке.

Это была чистая правда. С ним действительно что-то было не в порядке, причем до такой степени, что Кошевой, отказавшись от исповедуемого в нерабочее время принципа невмешательства, задал прямой вопрос: что происходит и не может ли он, Дмитрий Кошевой, оказать посильную помощь.

– Это вряд ли, – отверг предложение Липский. – Сдается, старик, ты уже сделал для меня все, что было в твоих силах, и вряд ли способен на большее.

Сделав это странное заявление, он глотнул водки прямо из горлышка стоявшей под рукой бутылки, взял с установленного под легким навесом длинного дощатого стола раритетную мосинскую трехлинейку, с клацаньем передернул затвор и припал щекой к прикладу, нащупывая длинным тонким стволом сердце самой дальней из маячащих в сероватой дымке ненастного дня фанерных мишеней.

2

Пока несостоявшийся отчим Женьки Соколкина демонстрировал случайному знакомому «heavy drunk monkey's style», попутно заедая французский коньяк собранными в средней полосе России лесными орехами, поименованный отрок тоже не терял даром драгоценного времени.

Правда, в отличие от Липского, глотал он вовсе не коньяк, но его это нисколечко не парило: он был непьющий – как по молодости лет, так и из принципиальных соображений. Кроме того, в данный момент времени ему, как и Липскому, было решительно безразлично, что глотать – хоть концентрированную кислоту, лишь бы с пользой для дела.

До кислоты пока не дошло, но пыли он успел наглотаться, казалось, на всю оставшуюся жизнь. А главное, все это было попусту: перелопатив тонны слежавшихся бумажек, он убедился, что только зря теряет время. Люди переезжали с места на место, умирали, рождались; никому и в голову не приходило сохранить для истории имена тех, кто в то или иное время населял тот или иной московский дом, учет здесь велся по совсем другому принципу. Да и толстая, постоянно что-то жующая тетка в капитанских погонах, которая впустила его в этот подвал, оказалась права: учетные записи, составленные ранее девяностого года, просто-напросто не сохранились. В самом деле, кому это надо – хранить этот пожароопасный, не представляющий ни малейшей ценности бумажный хлам?

Подвал являл собой странное сочетание несочетаемых, казалось бы, условий: здесь было холодно, душно, сыро и пыльно одновременно. Но Женька Соколкин в последнее время привык к странностям настолько, что они стали для него почти что нормой жизни.

Кроме того, как уже упоминалось, ему было все равно.

Интернет – отличная вещь; при умелом использовании в нем можно найти почти все что угодно – почти, но не все. Кое-чего там просто нет – надо полагать, ввиду полной ненадобности этой информации. А те, кому эта бесполезная для широкой общественности информация все-таки до зарезу нужна, вынуждены добывать ее по старинке, собственноручно копаясь в грудах заплесневелых папок и спрессованных временем, собственным весом и сыростью картонных листков прибытия.

По легенде, он был студент факультета журналистики (потому что легенду придумал Липский, который в данном случае предпочел двигаться по линии наименьшего сопротивления и не изобретать велосипед, действуя по принципу: «Пипл все схавает»), работающий над написанием курсового проекта, суть которого сводилась к восстановлению истории одного, выбранного наугад московского дома. Адрес этого «выбранного наугад» строения, в котором некогда проживала семья Французовых, где-то раздобыл все тот же Липский. В изложении Женьки, который всегда был вежливым мальчиком и умел производить хорошее впечатление на собеседников (особенно собеседниц и особенно пожилых), вся эта белиберда звучала довольно убедительно. Но он не без оснований подозревал, что никакие легенды не помогли бы ему продвинуться дальше порога, если бы не волшебное заклинание «Я от Марты Яновны», которое, казалось, могло открыть любую из существующих на белом свете дверей.

Их спонтанно образовавшийся тройственный союз был одной из тех самых странностей, к которым в последнее время начал привыкать Женька. Бывшая жена Андрея, Марта Яновна, ему нравилась – прежде всего потому, что была сногсшибательно, прямо-таки до боли, красива. Поначалу он даже ревновал и злился, подозревая, что нормальный мужчина, каковым, без сомнения, являлся Липский, просто физически не может всерьез захотеть расстаться с такой женщиной. Однако вскоре он успокоился, потому что понял: при всех ее потрясающих достоинствах Марта Яновна со своей склонностью всеми руководить и всех поучать способна проклевать печень даже самому индифферентному и уравновешенному человеку. На первых минутах знакомства с ней (и Женька в полной мере это ощутил) бунтовала плоть, а уже через полчаса, от силы час начинали бунтовать разум и чувство собственного достоинства. При этом она была прямо-таки дьявольски умна, так что просто отмахнуться от ее поучений и руководящих указаний, сказавши: «А, да что с нее, дуры, возьмешь!» – никак не получалось. И было жутко представить, чего стоили Андрею Юрьевичу годы супружества, проведенные в состоянии непрерывного, заведомо обреченного на поражение бунта.

Но умение Марты Яновны решать сложные вопросы и договариваться с людьми было сродни искусству хождения сквозь стены. Увы, в данном конкретном случае толку от ее способностей и личного обаяния не получилось никакого, что Женька и констатировал, перелопатив последний бумажный ворох в самом дальнем, темном и затхлом углу подвала. Это был выстрел из пушки по воробьям – что, собственно, он и подозревал с самого начала. Искать надо было не здесь и не так; отделы кадров жилищных контор, архивы адресных бюро и паспортных столов – все это было не то, потому что прошло слишком много времени. Но разве со взрослыми поспоришь?

Взять для примера хотя бы того же Андрея. (Брать для примера Марту Яновну Женька не рисковал, подозревая, что не сумеет эффективно ей противостоять даже в собственном воображении – так сказать, на своем поле.) Так вот, после убийства матери и своего освобождения из следственного изолятора Андрей переселился к Женьке. Женька против этого ничего не имел – их связывало много воспоминаний, которыми не поделишься с посторонними, мужиком Андрей Юрьевич был вполне себе нормальным, да и вдвоем, как ни крути, веселее (хотя термин «веселее» применительно к ситуации выглядел не вполне уместным, из песни слова не выкинешь: вдвоем действительно было веселее, и иногда они даже смеялись, вспоминая забавные случаи из своих недавних совместных похождений). Кроме того, было ясно, что Липский опасается за свою жизнь и у Женьки, попросту говоря, прячется, против чего Соколкин, опять же, никоим образом не возражал.

В смерти матери Женька его не винил, понимая, что ее гибель стала следствием крайне несчастливого стечения обстоятельств. Андрей просто выполнял свою работу, мать просто пришла его навестить, потому что соскучилась, и ей не посчастливилось столкнуться с кем-то, кто в это самое время тоже выполнял свою работу. Вот этого «кого-то» Женька с удовольствием вздернул бы на фонарном столбе – не в фигуральном смысле, а собственноручно, на хорошей, прочной, добросовестно намыленной пеньковой веревке из хозяйственного супермаркета. А Андрей Липский в этой ситуации для него был просто товарищем по несчастью – и хорошо, что старшим, поскольку являл собой надежное плечо, к которому в случае чего можно было прислониться.

Плохо было, что после выхода из тюрьмы он практически непрерывно пил. В тот, самый первый, раз, явившись к Женьке на третий день после похорон, он был изрядно навеселе, и с того мгновения Женька ни разу не видел его трезвым. От высказываемых в более или менее деликатной форме советов притормозить он просто отмахивался. До аргументов типа «Молчи, сопляк, не твоего ума дело!», слава богу, не доходило, но общий смысл его отговорок был примерно такой. А беспредметные ссылки на какой-то дурацкий «стиль пьяной обезьяны», будто бы почерпнутый из арсенала боевых искусств шаолиньских монахов, повторялись так часто, что со временем начали Женьку просто-напросто бесить.

Вот как с ним, таким, спорить?

Спорить было трудно еще и потому, что Андрей, явно что-то зная о причинах произошедшего в клинике убийства, наотрез отказывался делиться с Женькой информацией. Вследствие этого всякий раз, ввязавшись в спор, Соколкин очень быстро обнаруживал, что опять выставляет себя крикливым дураком. Потому что, испытывая острую нехватку исходных данных, эти данные поневоле, незаметно для себя начинаешь выдумывать. А потом, исходя из ложных предпосылок, несешь сущую чепуху – потому что думал не о том, не так и придумал, разумеется, совсем не то, что следовало бы придумать. В общем, сплошное сочинительство, по части которого тягаться с профессиональным журналистом Липским Женьке Соколкину нечего было и думать.

Но все это была ерунда на постном масле. Главное, из-за чего Женька терпеливо сносил пьяный храп Липского и его холостяцкую привычку повсюду разбрасывать свои грязные носки, заключалось в том, что он искал убийц мамы. Иногда начинало казаться, что он просто завивает горе веревочкой, пытаясь утопить свою боль в бочке с коньяком, но это было не так: он искал не переставая, хотя продвинулся пока явно не так далеко, как хотел бы.

Вчера ему кто-то позвонил, и нынче с утра он укатил на такси, как обычно не потрудившись объяснить, куда и зачем направляется. Вместо объяснений Женьке было дано очередное бессмысленное задание: порыться в архиве паспортного стола с целью выяснить имена одногодков Валерия Французова, которые проживали с ним в одном дворе в начале восьмидесятых годов прошлого века. На этот раз, вопреки обыкновению, Женька получил и кое-какую дополнительную информацию – правда, косвенную: по ходу поисков ему было предложено выяснить, действительно ли в числе дворовых приятелей будущего олигарха был парнишка по имени Владимир Винников, а еще – как звали сына дворничихи, которая следила за порядком в интересующем Липского дворе. «Храбрый Портос и любезный Арамис», – изложив суть поручения, мрачно пробормотал Липский. Прозвучало это, казалось бы, непонятно, но Женька прекрасно все понял, живо представив себе компанию огольцов, с гиканьем носящихся по двору и тычущих друг в друга прутиками: защищайтесь, сударь! Судя по прозвучавшим именам, интересующая Андрея Юрьевича гоп-компания состояла из четырех человек, одним из которых был застреленный в клинике вместе с Женькиной матерью арестованный финансист Французов. Если Женькина догадка была верна, в упомянутой мушкетерской четверке он играл роль либо Атоса, либо д'Артаньяна; впрочем, к делу эти детские забавы явно не относились, и Женька выбросил их из головы.

Исчерпав богатые, но отнюдь не безграничные возможности, предоставленные ему архивным подвалом, Женька со смесью облегчения и разочарования покинул это неприятное место. Толстая капитанша в ответ на его «спасибо, до свидания» только кивнула, не переставая жевать, и пробормотала что-то невразумительное. Улица встретила его теплом, особенно приятным после промозглой сырости подвала, и обдала запахами прибитой дождем пыли, зеленой листвы, горячего асфальта и выхлопных газов. Оказалось, что уже вечереет; зарядивший с утра дождик давно прекратился, небо очистилось, и о недавнем ненастье напоминали лишь быстро подсыхающие лужицы и темные пятна влаги в трещинах асфальта и вдоль бордюров, куда намело пыли.

Женька посмотрел на наручные часы, которые случайно нашел в ящике комода во время переезда на новую квартиру и с тех пор носил, почти не снимая, как память об отце. Часы были механические, на удивление точные и еще ни разу его не подводили. В данный момент этот надежный прибор беспристрастно свидетельствовал о близком наступлении транспортного паралича, который в Москве по старинке стыдливо именуют пробками.

Оглядевшись, Женька быстренько проложил в уме маршрут до ближайшей станции метро, а потом, одумавшись, хлопнул себя ладонью по лбу: вот же голова садовая! Самокритика в данном случае выглядела вполне оправданной: если Женька не ошибался, отсюда до дома, где когда-то жил с родителями будущий министр экономики Российской Федерации, было полчаса, от силы сорок минут быстрой ходьбы – едва ли не столько же, сколько до метро.

Он таки не ошибся: дорога заняла тридцать две минуты, не считая секунд. По истечении этого мизерного по московским меркам промежутка времени он миновал длинную сводчатую арку, пронзавшую толщу старого, сталинской постройки, дома, и вошел в затененный буйно разросшимися, поднявшимися до третьего, а местами и до четвертого этажа липами двор. Земля под деревьями была вытоптана, как колхозный ток, многими поколениями здешней ребятни, воздух звенел и дрожал от детских воплей. «Я Бэтмен!» – азартно верещал пацан лет пяти или около того, носясь по двору кругами и трепеща распахнутыми крыльями завязанной узлом на шее цветастой тряпицы, изображавшей по замыслу плащ упомянутого супергероя. «Я Джокер!» – выскочив ему наперерез из-за дерева, не менее азартно сообщил другой недомерок и не мудрствуя лукаво огрел Бэтмена по макушке кривой суковатой веткой. Сухая ветка эффектно переломилась пополам; под липами завязалась нешуточная драка, кончившаяся раньше, чем Женька собрался вмешаться и развести чересчур глубоко вошедших в образ адептов Добра и Зла по углам ринга. Адепты разошлись сами, ревя на весь двор и размазывая кулаками по щекам перемешанные с серой пылью слезы. Насколько мог судить Женька, сражение обошлось без жертв и серьезных увечий.

Словом, жизнь шла своим чередом, вот только в мушкетеров тут больше не играли: на смену четверке благородных удальцов пришли другие герои.

Сориентировавшись на местности, Женька привел в порядок свой нехитрый гардероб, пригладил ладонью непослушные вихры и, заранее вежливо улыбаясь, направился к скамейке, на которой с удобством расположились одна средних лет тетка и две бабуси, младшей из которых, на взгляд Женьки Соколкина, было лет семьдесят, а может, и все сто.

Вот это, по его твердому убеждению, было именно то, что надо, то, с чего следовало начинать.

3

Прощаясь поутру с гостеприимным хозяином, Липский был неразговорчив и выглядел каким-то подавленным, как будто не выспался. Кошевой отнес это на счет похмелья, которое с учетом выпитого накануне представлялось неизбежным, но вообще-то с его гостем явно что-то было не так. О своих проблемах он так и не обмолвился, но в том, что они имеют место быть, Кошевой уже не сомневался. Одна только просьба вызвать для него такси говорила о многом – в частности, о том, что Липский от кого-то прячется и опасается, что на вызов, сделанный с его телефона, приедет не простой бомбила, а группа захвата или, скажем, кто-нибудь из коллег Кошевого. Впрочем, до чужих проблем Дмитрию не было никакого дела: у него хватало своих, и в глубине души он радовался, что этот оказавшийся довольно утомительным и неприятным визит наконец-то завершился.

Машину для Липского вызвали Двое-из-Ларца – вернее, тот из них, которому Кошевой дозвонился по своему «секретному» мобильнику. Дожидаясь такси, они курили перед воротами – Кошевой своеобычную сигариллу, а Липский обыкновенную сигарету – правда, судя по цвету пачки, облегченную.

– Жалко, что ты уезжаешь, – глядя в чистое, без малейшего намека на вчерашнюю сплошную облачность небо, солгал Кошевой. – Погодка сегодня просто на загляденье!

– Дела, – глядя в землю, бесцветным голосом обронил Липский.

– Да какие у тебя дела! – воскликнул Кошевой. За ворота они вышли рановато, и теперь приходилось как-то поддерживать разговор. Впрочем, поддерживать его пришлось бы в любом случае – что по эту сторону ворот, что по ту. – Ты же блогер! Сидишь себе дома, строчишь статейки в Интернете. Я, конечно, не специалист, хоть и бывший филолог, но, по моему слабому разумению, эта работа от тебя в лес не убежит.

– Я теперь дома не сижу, – сообщил Липский, с выводящим из душевного равновесия упорством разглядывая песок у себя под ногами. – У меня теперь нет дома. Вернее, это меня там нет, и вряд ли я там скоро появлюсь.

– А где ты есть? – терпеливо спросил Кошевой.

– Тут.

– Это в данный момент, – экстренно задействовав последние крохи самообладания, уточнил Дмитрий. – А вообще?

– Вообще – то тут, то там… Более или менее в Москве, скажем так. – Липский неожиданно поднял голову и посмотрел Кошевому прямо в глаза. – Хорошие у тебя ботинки, – произнес он, резко меняя тему.

– Не жалуюсь, – сказал Кошевой. Ботинки действительно были хорошие, производства всемирно известной фирмы – ясно, что не российской, – любимые и очень дорогие. – Могу подсказать, где достать такие же.

– Не мой стиль, – отказался Липский. – Да и куда я в них пойду? Я и на мотоцикле-то ездить не умею, это ты у нас всадник ада на колесах…

– Ад на колесах? – от безысходности пустился в словоблудие Кошевой.

– Ты на колесах, – без улыбки поправил Липский. – А ад сам по себе – каким был, таким и остался.

– Ты-то откуда знаешь?

– Заглядываю периодически, – сообщил блогер. – Особенно в последнее время.

Это уже попахивало запоздало накрывшей господина журналиста белой горячкой, но тут, к немалому облегчению Кошевого, из-за поворота лесной дороги выехала запыленная «Лада» с оранжевым плафончиком на крыше.

– Слушай, – наблюдая за ее приближением, сделал последний шаг навстречу собеседнику Кошевой, – я вижу, у тебя проблемы. Помочь?

– Обойдусь, – вяло отмахнулся Липский.

– Может, ствол тебе дать?

– Толку от него… А баллистической ракеты с ядерной боеголовкой у тебя нет? Нет? Жалко. Вот если б была, тогда б другое дело…

…Поерзав на пятачке у ворот, серебристая «приора» развернулась и тронулась в обратный путь, наконец-то оставив Кошевого в приятном одиночестве. Липский сидел рядом с водителем, и, глядя вслед уезжающей машине, Кошевой подумал, что этот человек больше не переступит его порог – ни здесь, на базе, ни в городе. Парень он, бесспорно, образованный, начитанный и неглупый. Когда он в настроении, общаться с ним – одно сплошное удовольствие. А уж о его бывшей и говорить нечего – богиня, царица, воплощенная мечта любого здорового мужика с правильной ориентацией. Но! Воспитанный человек, находясь в обществе приличных людей, обязан держать себя в руках и хотя бы внешне соответствовать требованиям момента, а не слоняться повсюду с кислой миной записного страдальца, отравляя окружающим существование. Да и пить, товарищи, надо уметь. Это в шестнадцать лет на волне беспричинного щенячьего восторга люди прощают друг другу многое – да почти все – в обмен на дружеское к себе отношение. А когда тебе за сорок, с некоторыми вещами лучше не шутить. Одна лишняя рюмка, одно необдуманное высказывание, одна дурацкая пьяная выходка – и все, прощай, репутация! В приличный дом тебя уже не позовут, и слух о том, что ты неотесанный чурбан и пьяница, распространится среди твоих знакомых со скоростью света.

Заниматься распространением слухов Дмитрий Кошевой, естественно, и в мыслях не имел, но и продолжать общение с человеком, который украл у него сутки жизни, не извинился и даже толком не поблагодарил за оказанный прием, не собирался. Да и зачем ему это? Нужным человеком Липского не назовешь, интерес к нему Кошевой утратил окончательно… В общем, когда кто-то умер, лучшее, что можно для него сделать, – это поскорее похоронить. А заняться госпожой адвокатшей, если подопрет нужда, можно будет и без содействия ее бывшего супруга. Да так оно, кстати, и правильнее, а то оробел, как маленький, – сводник ему, видите ли, понадобился…

Все-таки есть в людях творческих профессий какая-то странная, трудноуловимая, но явная гнильца. Может, это потому, что они редко сталкиваются с реальной жизнью и просто не умеют себя правильно вести? Или это что-то более глубокое, на генетическом уровне, напрямую связанное с творческими способностями? Вот Дмитрий Кошевой, к примеру, получил гуманитарное образование и остался нормальным мужиком безо всякой гнильцы. Но при этом ни поэтом, ни писателем, ни известным педагогом, ни хотя бы обыкновенным блогером упомянутый гражданин не стал. А стал он тем, кем стал, – киллером, наемным стрелком. Но ведь писал же когда-то стихи, и вроде неплохо получалось…

Да, сложная все-таки штука – жизнь!

Он точно знал, что сквозящее в его рассуждениях сытое благодушие навеяно отъездом Липского, который, увы, оказался долгожданным. То есть долгожданным оказался отъезд, а сам Липский оказался просто довольно-таки неприятным типом со странными – видать, от большой интеллигентности – заскоками.

Он закрыл и запер ворота, закурил новую сигариллу и неторопливо зашагал в сторону стрельбища: нужно было прибраться и почистить стволы после вчерашних забав. По дороге он сделал небольшой крючок, чтобы смахнуть со стола под навесом горку ореховой скорлупы и бросить ее в мангал на предмет последующего сожжения. На песке вокруг мангала все еще виднелись глубокие отпечатки его подошв – рельефные, с четким и крупным, как у покрышек грузовика или серьезного внедорожника, рисунком протектора. Само собой вспомнилось, как Липский, стоя вон там, в полуметре от мангала, со странным упорством разглядывал землю, на которой не было ничего, кроме этих следов.

«Хорошие у тебя ботинки».

Ну, это ладно, это можно считать простой констатацией факта: ботинки-то и впрямь хороши, аж самому завидно. Но вот это: «…ты уже сделал для меня все, что было в твоих силах, и вряд ли способен на большее», – это-то что было, а? Это шутки у него такие, что ли? Да нет, вроде непохоже…

Что-то тут не то, подумал Кошевой. Причем до такой степени не то, что в воздухе начинает попахивать жареным.

Передумав чистить оружие, он резко сменил курс и направился к жилому домику. Невзирая на примитивную архитектуру военного лагеря и удаленность от очагов цивилизации, база была оборудована вполне современно – без новомодных излишеств, за которыми просто невозможно уследить и поспеть, но все необходимое для того, чтобы оставаться в струе, тут имелось. Другое дело, что, открывая очередную здешнюю робинзонаду, Кошевой намеренно обрубал все связи с внешним миром, живя вот именно как на необитаемом острове. Сейчас он начинал сомневаться, что поступал правильно, неделями даже не включая телевизора. Впрочем, способ исправить это упущение у него имелся, и Кошевой, наплевав на все остальные дела, поспешил к нему прибегнуть.

Войдя в комнатушку, которую именовал своим офисом, он сразу, еще не присев, включил компьютер и присоединил модем. Застоявшийся слабосильный сундук, за ненадобностью перевезенный сюда из городской квартиры, разразился протяжным душераздирающим звуком, этакой смесью угрожающего гула и рычания, наводившей на мысль, что эта ископаемая штуковина вот-вот взорвется к чертовой бабушке. Кошевой коротко пнул его носком ботинка в жестяной бок, и рычание послушно сменилось привычным, едва слышным шелестящим гудением работающего в штатном режиме кулера.

– То-то же, – сказал компьютеру Кошевой и сел за клавиатуру.

Выйдя в Интернет, он сразу набрал в поисковике слово «Липский», а затем, подумав секунду, вставил перед ним еще одно: «Андрей». Липский – не самая распространенная фамилия, но и не уникальная, и ссылок на всевозможных Липских в Сети может оказаться столько, что за день не разберешься.

Поисковик почти без промедления выкинул на экран длинный список сайтов и статей, в которых встречалось введенное в командную строку словосочетание. Даже с учетом того, что Липский был довольно известным человеком, ссылок оказалось неожиданно много.

Пойдя по одной из них, Кошевой заглянул в блог Спасателя, но ничего нового там не появлялось уже недели полторы, если не все две. Липский не соврал: если на протяжении этого периода он и занимался чем-либо, помимо выпивки, то к его работе эти занятия отношения явно не имели.

Тогда он вернулся на страницу со ссылками, прочел первый попавшийся на глаза заголовок, и у него на затылке ощутимо шевельнулись волосы. «Свободный журналист и блогер Андрей Липский задержан по подозрению в совершении четырех убийств», – гласил заголовок. Восклицательного знака в конце не было, там стояла самая обыкновенная точка, но почему-то складывалось вполне определенное впечатление, что заголовок кричит – да нет, орет благим матом на всю Всемирную сеть.

Кроме того, четыре трупа – это было что-то знакомое.

Уже начиная смутно догадываться, в чем тут соль, Кошевой открыл ссылку и приступил к чтению.

– Мам-ма миа! – воскликнул он, дочитав статью, и тут же как умел перевел этот возглас на русский: – Твою ж мать!

Домыслы автора статьи по поводу того, на каком основании и с какой целью журналист Липский занимал одну из палат в отделении, где в это самое время находился арестованный экс-министр экономики Французов, Кошевого не заинтересовали. Важно было другое: Липский был там, и, войди Кошевой в палату пятью минутами раньше, они столкнулись бы нос к носу. А дамочка, которую случайно подстрелил Дмитрий, была невеста Липского, пришедшая его проведать.

«Ты уже сделал для меня все, что было в твоих силах». «Хорошие у тебя ботинки». Кровавая лужа на кафельном полу, в которую Кошевой впопыхах умудрился наступить, повышенный интерес Липского к отпечаткам его подошв на сыром песке – теперь все это перестало выглядеть разрозненными фрагментами странного бредового видения, сложившись в единую, непротиворечивую картину.

«Освобожден из-под стражи ввиду отсутствия улик», – сообщал следующий заголовок. Читать эту статью Кошевой не стал: все было ясно и так, тем более что Липского он четверть часа назад видел своими собственными глазами – живого, здорового и свободного.

А ведь мог и пристрелить, подумал Кошевой, выключая компьютер. А я, дурак, ему еще ствол предлагал. Вот взял бы и пристрелил. Я бы лично на его месте так и сделал. А он-то почему воздержался?

Объяснений ему виделось два: либо не сообразил по пьяному делу, либо просто струсил. Подумав, он добавил к первым двум еще одно: возможно, этот умник задумал что-то более тонкое, чем выстрел в переносицу. Чего там, с него станется! Люди, конечно, все разные, но в подобных ситуациях реагируют, как правило, всего двумя способами: одни нападают сразу, а другие дают жажде мести хорошенько остыть, тщательно все продумывают и наносят удар, когда обидчик уже и думать о них забыл. От таких мыслителей можно ожидать чего угодно – от заявления в убойный отдел до тротиловой шашки прямо под задницей. Да, ожидать от Липского неприятных сюрпризов можно – можно, но не нужно.

Действуя спокойно и методично, он собрал и запер в сейфе оружие, отключил электричество, переоделся в городское, закрыл все, что следовало закрыть, позвонил Двоим-из-Ларца и выкатил из-под навеса мотоцикл.

Перекидывая ногу через седло, он понял еще одну вещь: пожалуй, хорошо, что Липский давеча его разочаровал – по крайней мере, теперь его не жалко будет пристрелить.

4

– Вот то, что ты просил, – сказала Марта, кладя на краешек стола миниатюрный компакт-диск в жесткой обложке из прозрачного пластика.

Андрей сделал приглашающий жест в ее сторону горлышком бутылки. Марта отрицательно качнула головой; пожав одним плечом, Липский плеснул из бутылки себе в кофе, причем так щедро, что на столе образовалась приличных размеров кофейно-коньячная лужа. Марта поспешно отодвинула подальше от нее компакт-диск; Андрей наклонился к самой поверхности стола и, свернув голову набок, сделал вид, что собирается вылизать лужу языком. Марта болезненно поморщилась, а подоспевший Женька, довольно бесцеремонно и с некоторым раздражением оттолкнув голову своего несостоявшегося отчима, затер пролитое тряпкой, которая в последнее время постоянно была у него наготове.

– Осторожнее, – сказала Марта. – Ты себе даже не представляешь, чего мне стоило выполнить твою просьбу.

– Как обычно, – сказал Липский. Шумно отхлебнув из чашки, он удовлетворенно крякнул, утер губы рукавом, с сомнением покосился на бутылку, явно подумывая плеснуть в чашку еще, дабы довести процентное соотношение ингредиентов в кофе с коньяком до более устраивающего его состояния «коньяк с кофе», но передумал и просто закурил сигарету. С некоторых пор он снова перешел на крепкий «честерфилд». – Как обычно, – повторил он, окутавшись облаком табачного дыма, – легкая усталость мимических мышц, немного пересушенной зубной эмали, лишние полтора сантиметра нейлона, виднеющиеся из-под края юбки…

– Плюс кругленькая сумма, – закончила за него Марта. – И еще меня как минимум трижды спросили, на какую именно из иностранных разведок я работаю.

– Надеюсь, у тебя хватило ума сказать, что на таджикскую, – предположил Андрей, микроскопическими глоточками потягивая свое крепко разведенное высококачественным алкоголем пойло с таким видом, словно только что отверг сексуальные домогательства находящейся на пике карьеры звезды Голливуда, – или на белорусскую.

– Липский, это не смешно!

– Отчего же? – Андрей глубоко затянулся сигаретой и, запрокинув голову, прицельно выпустил струю дыма в люстру. – Бывают ситуации, в которых остается либо смеяться, либо плакать. Плакать я давно разучился, так что не обессудь. Согласись, это ведь и впрямь весело: как минимум трижды, по твоим же собственным словам, выслушав процитированный тобой вопрос и не дав на него вразумительного ответа, ты тем не менее осталась на свободе и вернулась вот с этим диском… Обожаю эту страну! Кстати, сколько я тебе должен?

– Я беру деньги только с клиентов, дела которых веду, – напомнила Марта. Андрей обратил внимание на привычно выверенную, не допускающую двойного истолкования точность построения фразы: не просто клиентов, а тех, «дела которых веду», чтобы, не дай бог, не приняли за женщину легкого поведения, – но прохаживаться по этому поводу не стал, ибо Марта сидела слишком близко, при желании легко могла до него дотянуться, и Андрей в целях сохранения здоровья почел за благо у нее этого желания не вызывать. – Да и суммы предпочитаю получать крупные, чтобы было приятно взять в руки. Так что лучше подожду, пока должок подрастет.

– Ну-ну, – сказал Андрей. – То есть большое спасибо.

Марте его «ну-ну» явно не понравилось, поскольку показалось многозначительным. «Ну-ну, подожди – дождешься, что я либо стану неплатежеспособным, либо заставлю тебя потратиться еще и на мои похороны» – так можно было истолковать это междометие, и Андрей, честно говоря, не мог с чистой совестью утверждать, что так уж и не имел в виду ничего подобного.

– Липский, – сказала она, – я тебя очень прошу: перестань пить. Протрезвей и подумай, во что ты ввязываешься. Это абсолютно бесперспективно, я за такое дело не возьмусь, и никто не возьмется – я имею в виду, никто из настоящих адвокатов, дорожащих своей профессиональной репутацией… и жизнью.

– Не знаю, что ты себе вообразила, – одним глотком допив кофе и снова присосавшись к сигарете, скороговоркой пробормотал Липский, – чего нафантазировала, но я лично ни во что серьезное ввязываться не намерен. Я не хуже твоего знаю, что плетью обуха не перешибешь. Это просто рядовое журналистское расследование, не имеющее ни малейшего отношения к… э-э-э… – Он красноречиво покосился в сторону скромно примостившегося в уголке дивана Женьки Соколкина и с нажимом повторил: – Ни малейшего.

Издав протяжный мученический вздох, Женька поднялся с дивана, собрал, демонстративно глядя поверх голов присутствующих, со стола грязную посуду и удалился в направлении кухни, громко топая и позвякивая тарелками, блюдцами и всем прочим. Вместе с посудой смекалистый отрок попытался умыкнуть со стола и бутылку, но Андрей оставался начеку и коньяк сберег.

– Хороший парнишка, – проводив его взглядом и выдержав коротенькую паузу, во время которой наверняка боролась с раздражением, заставляя себя переключиться на какую-нибудь нейтральную тему, сказала Марта.

– Юный негодяй, – возразил Липский. – Ты видела, как он на тебя смотрит? В веке эдак в восемнадцатом я бы непременно вызвал его на дуэль.

– По какому праву? – спросила Марта, улыбнувшись краешками губ.

– То-то, что ни по какому, – вздохнул Андрей. – Кроме того, парнишка действительно неплохой и ни в чем не виноват. Если в этой ситуации кого и вызывать на дуэль, так это тебя. Нельзя иметь такую провокационную наружность, Марта Яновна. Вот вы все кричите о равноправии, а где оно? В вашем женском арсенале все приемы запрещенные, все – ниже пояса… Какая после этого может быть равная конкуренция?

– Повело кота за салом, – констатировала Марта, отодвинула чашку с остатками остывшего кофе и поднялась, привычно оправив юбку. – Когда начинаются разговоры о дискриминации мужчин по половому признаку, это означает, что ты уже готов и скоро начнешь петь про лесного оленя.

– Осенью, в дождливый, серый день проскакал по городу олень, – тихонько пропел Липский. Заглянув в свою чашку, он обнаружил на дне немного кофейной гущи, плеснул туда коньяку и выпил залпом. – Ничего я не готов, – объявил он. – Просто мир – это качели. Белый человек – я имею в виду белого мужчину – вволю посидел наверху и теперь стремительно опускается вниз. Белые женщины угнетают белых мужчин, а их вместе угнетают все кому не лень – негры, китайцы, арабы, – все те, кто до этого был в самом низу. Мусульмане мужеска пола пока чувствуют себя на высоте, но им недолго осталось – процесс уже пошел, скоро они тоже взвоют и побегут объединяться с нами, грешными, тем паче что у нас уже на копился богатый опыт борьбы с женским тендерным шовинизмом. Вот тогда качели ненадолго замрут в шатком равновесии, а потом снова одна сторона пойдет вверх, а другая – вниз…

– Ну и бред, – сказала Марта.

– Это не бред, – возразил Липский. – Вернее, не мой бред, так что нечего коситься на бутылку, она здесь ни при чем. Так рассуждает один наш общий знакомый, и свою правоту он готов отстаивать, как встарь – со «смит-вессоном» сорок четвертого калибра в руке. Кстати, он от тебя без ума.

– Настолько, что и взаимности готов добиваться, как встарь – одной рукой схватив за волосы, а другой приставив к виску «смит-вессон» двадцать девятой модели – самый мощный из существующих в мире револьверов? – уточнила Марта.

– Гляди-ка, даже это запомнила, – хмыкнул Липский. – Не знаю, – ответил он на поставленный вопрос. – Со мной этими подробностями не делятся, я выбыл из игры – вернее, меня вывели, потому что в ходе последней встречи я, кажется, произвел не самое благоприятное впечатление…

– Оно и немудрено, – заметила Марта.

– Ну да, ну да… Однако, если что, обращайся. Если он тебя обидит, я постараюсь сделать так, чтобы в следующий раз, когда он захочет эффектно выхватить револьвер, ему понадобилась помощь квалифицированного проктолога.

– Фу, Липский! – с отвращением воскликнула Марта. – Ты и раньше в пьяном виде бывал невыносим, но теперь это что-то особенное!

– Надо говорить: что-то особенного, – поправил Андрей. – Так сильнее, эффектнее, а значит, и правильнее…

– Тьфу, – сказала Марта и, раздраженно цокая каблучками, направилась в прихожую.

– Евгений! – даже не сделав попытки встать из кресла, на весь дом заорал Липский. – Проводи даму!

– Ах, спасибо, я сама проводюся, – удивив его не самим отказом, а формой, в которой он прозвучал, – сказала Марта и вышла.

Фраза показалась Андрею мучительно знакомой; это явно была цитата, но он никак не мог вспомнить откуда. В прихожей забубнили приглушенные голоса, стукнула дверь, мягко чмокнула защелка, и в комнату, вытирая руки цветастым передником, вошел Женька.

По вполне понятным причинам после смерти матери он постоянно выглядел мрачным, но теперь это было вот именно «что-то особенного». Только раз глянув на его темную, как грозовая туча, физиономию, Андрей мгновенно вспомнил, откуда была приведенная Мартой цитата: из «Педагогической поэмы» Макаренко, вот откуда.

Когда-то, когда он был на пару-тройку лет моложе нынешнего Женьки, труды Антона Семеновича были его любимыми книгами наряду с романами Дюма, Фенимора Купера, братьев Стругацких и столпов западной сайнс-фикшн, публиковавшимися в сериях «Библиотека приключений» и «Антология фантастики». В период ухаживания как-то между делом выяснилось, что Марта тоже когда-то читала и, более того, любила книги Макаренко; позднее они пытались перечитывать их вместе и испытали общее, одно на двоих, разочарование. Времена меняются, и вместе с ними меняются приоритеты, вкусы и потребности. Люди остаются прежними, но смотрят на вещи уже под иным углом, да и шкура у них с годами становится толще. И то, что на заре туманной юности вышибало из человека слезу, вызывая непреодолимое желание сейчас же, сию секунду, пожертвовать собой во имя некоего возвышенного идеала, десятилетия спустя не вызывает ничего, кроме грустной, смущенной и чуточку удивленной улыбки: да неужто это был я?

– Слушай, – сказал Женька. Андрей сам настоял на общении на «ты» и безо всяких там отчеств, но сейчас это «слушай» прозвучало как пощечина. – Слушай, или прекращай керосинить по-черному, или ищи себе другую жилплощадь!

– Прекращу, – наливая коньяк в грязную кофейную чашку, пообещал Андрей. – Керосинить прекращают все – рано или поздно, так или иначе. Известны случаи, и их немало в мировой практике, когда от покойника во время похорон воняло перегаром. Но никто не слышал, чтобы усопший и в загробной жизни продолжал предаваться пагубной страсти к спиртному. Даже сценаристы дешевых голливудских фильмов ужасов до этого пока не дотумкали. Кстати, не запатентовать ли идею?

«Да неужто это я?» – подумал он безо всяких «был». Впрочем, ему сейчас было не до педагогики, подаваемого примера и прочих тонкостей. Бросить вот этого вознамерившегося вцепиться ему в лодыжку щенка на произвол судьбы он не мог, а жить с ним так, как подобает, как хотелось бы, не мог тоже.

Хотелось бы: счастливая, смеющаяся Лиза, вечный праздник, постоянно присутствующий там, где живет взаимная любовь, а рядом – всем обеспеченный, всем довольный, успешный, умный, любимый пасынок – да нет, не пасынок, а сын, друг, преемник и опора в старости… ну, и что там еще должно присутствовать в идеале.

Подобало бы: одна на двоих скорбь, надежное плечо, подставленное неоперившемуся, оставшемуся без родителей юнцу; благой пример, всемерная поддержка – словом, общий окоп, основанный на взаимном уважении и общем горе союз двух осиротевших мужчин.

Но первого не случилось, а второго не могло быть – по крайней мере, в текущий момент, до тех пор, пока не кончится эта история. Оба они сейчас находились под постоянным шахом – Андрей Липский побольше, Женька Соколкин поменьше. Свои собственные шансы на выживание в затеянной войне Андрей воспринимал почти как нулевые и именно поэтому не хотел, чтобы Женька привязывался к нему живому и горевал о нем, когда он умрет – почти неизбежно в ближайшие дни.

На деле Андрей был далеко не так пьян, как казалось со стороны. Если копнуть чуточку глубже, на протяжении всех этих дней он и вовсе не был пьяным, хотя с чистой совестью назвать себя трезвым – хотя бы настолько, чтобы сесть за руль без риска лишиться водительского удостоверения, – тоже не мог. Все это время он был, что называется, вполсвиста – в самый раз, чтобы вызывать у окружающих отвращение, но не опасения, а самому худо-бедно контролировать как себя, так и ситуацию.

Это был, пропади он пропадом, стиль пьяной обезьяны – в полный рост и со всеми онерами.

Чего Липский по-настоящему не мог, так это до конца решить, как ему быть с Женькой. Оставаясь рядом, он подвергал парня опасности, но, уйдя в «дальнейшее пространство», рисковал в один прекрасный день узнать из третьих рук, что мальчишка погиб, пытаясь в одиночку отомстить за мать или даже не пытаясь, а просто в порядке профилактики, потому, что кто-то решил, что он может предпринять такую попытку.

И еще очень трудно было удержаться на тонкой грани между воспитанием монстра и соблюдением права юноши быть мужчиной. В силу причин, в очень малой степени зависевших от Андрея Липского, Женька Соколкин в свои шестнадцать лет уже совершил как минимум одно убийство, пырнув живого человека в брюхо ржавым штыком, и соучаствовал еще в одном, когда стрелял в другого человека и, хоть и не убил, но попал-таки, дав Андрею возможность совершить описанное в беседе с Французовым сквернодействие: слитком по башке и за борт.

В обоих случаях это была чистой воды самозащита, но Андрей понимал: так недолго войти во вкус, начав воспринимать убийство как самый простой и надежный способ решения проблем. Сам он уже давно воспринимал его именно так – с той оговоркой, что этот способ представлялся ему далеко не самым приемлемым и, уж конечно, не единственным. Но он был взрослый, сложившийся, а во многом и просто-напросто конченый человек. А Женька – о, у него все еще было впереди, и Андрею вовсе не улыбалось присоединиться к когорте тех, кто уже давно и небезуспешно калечил парню жизнь.

Короче говоря, в такой архисложной ситуации грех было не выпить, что он и сделал, снова ощутив на губах зернистую горечь кофейной гущи.

– Слушай, – передразнивая Женьку, слегка бессвязно и не совсем внятно сказал он, – а чистого стакана или хотя бы рюмки в этом доме нет? Что я пью из грязной кофейной чашки? Ты бы мне еще мусорное ведро предложил…

– Много чести, – стеклянным голосом отозвался Женька. – Я дал бы тебе свиное корыто, но его, к сожалению, нет: мы с матерью свиней не держали… до твоего появления.

– Ай, ма-ла-дэсь! – нараспев произнес Андрей с утрированным акцентом. Каким именно – то ли кавказским, то ли среднеазиатским – он и сам толком не знал. – От неумения вовремя сказать человеку гадость ты точно не умрешь, поздравляю.

Запустив руку за спину, Женька вдруг вынул оттуда пистолет – явно очень старый, в сизых пятнах отчищенного вместе с ржавчиной воронения, с тонким, без кожуха, стволом, слегка напоминающий парабеллум или «вальтер Р38», но явно не тот и не другой – уж очень, прямо-таки карикатурно, была велика и изогнута предохранительная скоба спускового крючка.

Глядя в темный, как сумерки его души, канал ствола, Андрей Липский вспомнил, что точно такие пистолеты видел в полусгнившем стеллаже в одном из помещений замаскированного бункера на макушке высоты «Меч Самурая» на безымянном вулканическом островке южной оконечности Курильской гряды – там, на построенной японцами для немецких подлодок укрепленной базе, которая с недавних пор перестала существовать. Стеллаж со всем его содержимым участниками той экспедиции был сочтен грудой ни на что не годного хлама; теперь, однако, выяснялось, что с общим мнением в тот раз согласились не все.

– Эк тебя припекло, – не переменив позы, сказал Андрей. – Ну, извини, возможно, я и впрямь слегка перегнул палку. Ты что, действительно этого хочешь? Нет? Так дай эту хреновину сюда, пока она не выстрелила. Старость – не радость, знаешь ли. И если пожилой человек может нечаянно не совладать со своим мочевым пузырем или сфинктером, чего можно ожидать от старого ствола?

Женька фыркнул – не шибко весело и энергично, но достаточно для того, чтобы дрогнула сжимающая пистолет рука. В этот миг Андрей по-настоящему испугался: а вдруг и вправду бабахнет? С того света ведь уже не скажешь: да бросьте, отстаньте от парня, он вовсе этого не хотел!

– Что ж ты делаешь-то, а? – плачущим голосом спросил Женька и опустил пистолет. – Ты же… Я же…

Андрей не заметил, как оказался на ногах.

– Ну, прости, – приговаривал он, поглаживая мальчишку по вздрагивающим плечам, – прости, не обращай внимания, так надо. То есть это мне кажется, что так надо, а на самом деле… На самом деле я не знаю, так надо или не так.

– Стиль пьяной обезьяны? – спросил Женька. Глаза у него были мокрые, и Андрей молча порадовался этому обстоятельству: что ни говори, а слезы всегда приносят хоть какое-то облегчение.

– Типа того, – сказал он.

– Как же ты достал с этим своим стилем! – признался Соколкин. – Тоже мне, монах Шаолиня!

– Монах не монах… Короче, – внезапно приняв решение, которое в тот момент показалось оптимальным, оборвал себя Андрей, – выкладывай, что узнал в архиве, и ступай собирать вещи. А если ни черта не узнал, иди паковать чемодан прямо сейчас. Ты уезжаешь.

– Далеко?

– Дальше, можно сказать, не бывает.

– С чего это вдруг? – набычился Женька. – Это мой дом…

– Был, – ненавязчиво выворачивая у него из пальцев древний японский пистолет, поправил Липский. – Помнишь сказочку? Была у зайца избушка лубяная, а у лисы – ледяная… Вперед будешь знать, кого пускать погреться! Так ты узнал что-нибудь?

– Узнал, – буркнул Соколкин. – Но не в твоем занюханном архиве. Я поговорил с одной бабусей. Та вот: она, как сейчас, помнит дворничиху, которая подметала конфетные фантики за твоим Французовым и его приятелями. Что было вчера, не помнит, а кто жил во дворе в начале восьмидесятых, для нее, как живые, как будто минуту назад в магазин вышли.

– Эста буэно, – непринужденно, как ни в чем не бывало, убирая в карман взрывоопасный японский пистолет, сообщил Андрей. Этим он практически полностью исчерпал свои познания в языке, который очень скоро мог ему пригодиться. – Давай, камарад, выкладывай. Но пасаран!

– Кто не пройдет? – с кривой недоверчивой улыбкой переспросил Женька.

– А вот это ты мне сейчас и расскажешь, – сказал Андрей и, подумав всего мгновение, от греха подальше убрал с глаз долой бутылку.

5

Низкий гул двигателей наполнял длинную сигару межконтинентального авиалайнера равномерной, едва ощутимой вибрацией, так что, закрыв глаза, было легко вообразить себя сидящим в шезлонге посреди цветущего луга, над которым, басовито жужжа, вьются пчелы. На смену этому образу немедленно пришел другой, куда менее романтический: сколоченный из неструганых занозистых досок деревенский нужник, к щелястому потолку которого прилепился серый мячик осиного гнезда.

Попятившись, Андрей отломил ветку склонившейся над дощатой будкой рябины, ободрал с нее боковые побеги и листья и получившимся прутиком легонько коснулся выпуклой бумажной стенки. Жужжание внутри гнезда усилилось, из круглого черного отверстия в его нижней части выкарабкалась и, расправив прозрачные крылышки, поднялась в воздух крупная черно-желтая оса. Андрей благоразумно присел; оса жужжащей пулей пронеслась над его головой и улетела по каким-то своим делам. Тогда Андрей снова потыкал веткой в гнездо, а когда оттуда больше никто не вылетел, сбил его с потолка и смел кончиком ветки в зияющее очко туалета, для надежности накрыв сверху крышкой.

Так было наяву. Во сне, в полном соответствии с законами этого странного состояния, случилось именно то, чего он, помнится, боялся тогда, в свои неполные десять лет: из зловонной темноты выгребной ямы, куда секунду назад беззвучно канул неровный серый мячик с дыркой в нижней части, со свирепым гулом поднялась целая туча разъяренных ос. Он бросился бежать, а они устремились за ним, на лету выстраиваясь в боевой порядок, похожие на армаду японских истребителей на ближних подступах к Перл-Харбору; злобно гудя, пикировали и раз за разом жалили в самые уязвимые, незащищенные места, мстя за разрушенное гнездо и норовя зажалить до смерти.

В какой-то момент гудение роя превратилось в яростный хриплый рык, и, обернувшись, Андрей увидел, что за ним гонятся уже не осы, а волки – не те, что гуляют на воле по лесам и полям, и, уж конечно, не те, что бесцельно слоняются из угла в угол по вольере зоопарка, а те, которых можно увидеть разве что в дурном сне да еще в фильмах на дисках, коробки которых помечены красноречивой надписью: «8 в 1».

Ощеренные пасти были неправдоподобно огромными, с оскаленных саблевидных клыков капала мутная слюна; там, где она падала на землю, земля дымилась, как под воздействием концентрированной кислоты. Глаза горели опасным рубиновым огнем, сбившаяся в колтуны шерсть на загривках стояла дыбом. Передний волк на бегу вдруг поднялся на задние лапы и побежал дальше, хищно загребая передними воздух; это было так жутко, что Андрей проснулся от собственного вопля.

На зыбкой границе сна и яви он услышал последний отголосок свирепого волчьего рыка; рык оборвался, и, подняв веки, Андрей глаза в глаза встретился взглядом с соседом – плохо выбритым, лысым, обильно потеющим и столь же обильно благоухающим смесью застарелого пота и дорогого дезодоранта толстяком. Взгляд у толстяка был слегка растерянный, из чего Андрей сделал логичный вывод, что приснившееся ему рычание было всего-навсего трансформированным спящим сознанием храпом соседа.

– А?.. – растерянным спросонья голосом спросил толстяк.

– Excuse me, – сказал Андрей. – It's just a bad dream.

– А, – сказал сосед, – плохой сон… Ну, это ничего. Это бывает. Я тебе, мужик, так скажу: после этих ихних буритос еще и не то приснится.

Из соображений конспирации Андрей сел на самолет не в Буэнос-Айресе, а в Мехико, так что упоминание о буритос, которых он и в глаза не видел, в устах соседа выглядело вполне оправданным и уместным.

– Excuse me, – повторил Андрей. – I'm so sorry!

– Да ладно, – отмахнулся сосед и извлек откуда-то плоскую никелированную фляжку. – Может, вмажешь? Ду ю вонт сам дринк? – с трудом перевел он на английский свое не нуждающееся в переводе предложение.

Выпить вдруг захотелось так, что Андрей даже испугался: а вдруг, вышивая по Москве винтом «в стиле пьяного монаха», он незаметно для себя обзавелся обычным русским алкоголизмом?

– Oh, no! No, no, it's impossible! – горячо запротестовал он, на всякий случай изо всех сил отрицательно мотая головой.

– Чего невозможно-то? – искренне изумился сосед. Судя по всему, он был из тех, кто в анкетной графе «Владение иностранными языками» скромно подчеркивает строчку: «Читаю по-английски со словарем», что в переводе на русский язык означает: «Как собака: все понимаю, а сказать не могу». – Халява ведь! Вас, америкосов, не поймешь, – ворчливо добавил он, свинчивая пробку. – То вроде свои в доску, то как не знаю кто…

Он глотнул из фляги, подождал секунду и деликатно рыгнул. Андрей поспешно закрыл глаза, остро жалея о том, что не может осуществить то же нехитрое действие с лишенными век, мигательных мембран и перепонок ноздрями. «Стиль пьяной русской обезьяны, – подумал он. – Да, пожалуй, и впрямь пора завязывать».

– Ну, спи, спи, америкашка, – снисходительно пробормотал сосед, дыша перегаром и запахом плохих зубов. – Скоро всем вам кирдык будет. Потому что правда за нами, а за вами – одни бабки, да и тех не осталось, все уже давно у нас. И что у вас теперь? А я тебе отвечу! Хер у вас теперь – толстый, негритянский, – и больше ни хрена…

Он еще что-то бормотал, продолжая излагать нехитрые философские постулаты, почерпнутые из кинофильма «Брат-2», переосмысленные и развитые в силу собственных умственных способностей и явно имеющие к нему и его жизненной позиции столько же отношения, сколько он сам к герою упомянутого фильма, но Андрей его уже не слушал. Наручный хронометр показывал, что самолет находится в воздухе всего полтора с небольшим часа, путь не был преодолен еще и наполовину, а значит, Андрей Липский пока что имел полное право думать не о своих московских проблемах, а об оставшемся в Аргентине Женьке.

…Ни в какую Аргентину ехать и тем более там оставаться Женька, естественно, не хотел. Но Андрей был неумолим: надо – значит, надо. Для пущей твердости ему даже пришлось протрезветь и оставаться в этом с некоторых пор ставшем крайне неприятным ему состоянии почти неделю – с момента того самого разговора с юным господином Соколкиным и до сего момента.

Есть такое слово: надо, – не блеснув оригинальностью, сказал он Женьке. Мне надо разобраться с этим делом, и тебе это тоже надо до зарезу. И именно в интересах дела надо – понимаешь, надо! – чтобы ты был вне досягаемости этих козлов. Твое оружие – Интернет, а компьютер – он и в Африке компьютер. Ты – мой резерв, мой туз в рукаве; кроме того, ты – это все, что осталось на свете от твоих родителей, и этим, дружок, ты просто не имеешь права швыряться. Мы с тобой в ответе перед ними, перед твоим отцом и перед Лизой, а смерть всегда некрасива, особенно если она не имеет смысла…

Он говорил долго и много, был трижды послан туда, куда строптивые подростки не имеют права, но имеют склонность посылать надоедливых взрослых, пару раз вплотную приблизился к тому, чтобы использовать классический метод А. С. Макаренко – плюнуть в горсть и закатать наглецу кулаком в ухо, – но в конечном итоге преуспел: Женька сдался и, ворча себе под нос, отправился собирать чемодан.

Аргентинский адвокат господина Французова, сеньор Альфредо Луис Антонио, оказался толстым, веселым и добродушным коротышкой, немного похожим на известного комедийного актера Денни де Вито. Даже искренняя (в чем Андрей почему-то ни на секунду не усомнился) скорбь по поводу безвременной кончины клиента в его исполнении выглядела достаточно комично. («Я вас умоляю, какое там еще Антонио! – всплескивая коротенькими пухлыми ручонками, восклицал он. – Это что, по-вашему, фамилия для приличного человека? Антонов – вот это звучит гордо! Наверное, поэтому мой дедушка, земля ему пухом, сменил фамилию Кацнельсон на Антонов. Видимо, в то, что этот старый еврей с вот таким носом – Антонов, не все верили даже здесь, в результате чего мой папа – тоже, кстати, покойный – стал сеньором Антонио…»)

Зато, когда он заговорил непосредственно о деле, налета комизма в его манерах и речи как не бывало, и Андрей был ему за это очень благодарен: сам он никакого веселья не испытывал уже давненько и где-то на третьей или четвертой минуте разговора почувствовал возрастающее желание прекратить все эти одесские хиханьки да хаханьки одним точным, хорошо рассчитанным ударом по сопатке. И то ли господин Антонио-Антонов-Кацнельсон это почувствовал, то ли такова была его стандартная манера ведения деловых переговоров, но, как только дошло до конкретики, шутки-прибаутки исчезли без следа вместе с утрированным одесским акцентом.

«Я без бумаг и печатей вижу, что вы хорошо знакомы с сеньором Французовым и его обстоятельствами, – сказал он. Тут возможны два варианта: либо дело обстоит именно так, как вы говорите, и вы действуете во исполнение предсмертной воли моего клиента, либо вы, а следовательно, и молодой человек, невзирая на его юный возраст, работаете на врагов Французова, являясь, так сказать, их полевыми агентами. Просьба ваша будет удовлетворена в любом случае – мне это несложно, а моему клиенту уже не может навредить. В первом случае молодой человек получит все, о чем вы просите: временное, и притом весьма комфортное, пристанище, кров над головой, недурное пропитание, обслуживание, массу новых приятных впечатлений и беспрепятственный, никак не ограниченный доступ в Мирную информационную сеть. Во втором он будет иметь все то же самое плюс солидный срок заключения в одной из местных тюрем – я вам это гарантирую, и я же клянусь своим честным именем, что местные тюрьмы – не сахар. Поэтому советую хорошенько подумать, прежде чем мы продолжим наш приятный во всех отношениях разговор…»

Горечь, прозвучавшая в смехе Андрея, кажется, убедила господина адвоката лучше любых слов, и Липский отбыл, пребывая в уверенности – дай Бог, чтобы не беспочвенной, – что оставил своего наполовину пасынка в надежных руках.

Следующий раз он проснулся, когда за иллюминатором самолета уже царила глубокая, беспросветная тьма. В ней не было ни верха, ни низа, ни луны, ни звезд – ничего, по чему сумел бы сориентироваться в пространстве и времени древний мореход. Толстый сосед, умиротворенный выпитой водкой и своей принадлежностью к богоизбранной нации, мирно похрапывал, но производимые им звуки уже не проникали в сновидения Андрея Липского, а если и проникали, то вполне деликатно – так, что, проснувшись, он этого уже не помнил.

Древние мореходы в подобных случаях ориентировались по скорости и направлению ветра, исходя из своего последнего местоположения. Последним местоположением Андрея Липского был Мехико; скорость была ему приблизительно известна, а направление не имело большого значения: это уже была забота экипажа. Собьются с курса и брякнутся оземь на каком-нибудь безымянном тропическом островке – значит, такова воля провидения. Значит, останется только строить шалаши из пальмовых листьев, вязать плоты из бамбука и надеяться, что однажды на этот же островок плюхнется «боинг», везущий небезызвестных господ: храброго Портоса, любезного Арамиса и доблестного д'Артаньяна…

Окончательно проснувшись, он посмотрел на часы. Подвешенная на тонкой нити вероятностей, собранная из легкосплавных материалов, начиненная живыми человеческими душами пузатая сигара болталась между землей и небом уже без малого пять часов. Учитывая скорость полета и полагаясь на удачу, можно было надеяться, что серединная точка маршрута осталась позади.

Словом, если следовать методу древних мореходов, думать надлежало уже не о том, что осталось позади, а о том, что ждет за далеким горизонтом – чистить пострадавшие от морской соли ружья, клинки и кирасы, сушить порох и отливать в глиняных формах несущие неведомому врагу смерть тяжелые свинцовые шарики пуль.

Враг, впрочем, уже не был неведомым. В ходе одного из разговоров, состоявшихся в клинике, Французов обмолвился, что один из его прежних приятелей стал заместителем генерального прокурора. Другой достиг больших высот на поприще тылового обеспечения доблестной российской армии, а третий выбился в члены главного законодательного органа страны – словосочетание, с какой стороны ни глянь, достаточно неприличное, но из песни слова не выкинешь. И потом, каждый рассуждает в меру своей испорченности – так, помнится, говорили в школе, где учился Андрей Липский.

Поименный список несовершеннолетней дворовой шпаны, что не давала покоя тогда еще свежеиспеченной пенсионерке Фаине Яковлевне, был составлен со слов почтенной дамы пронырливым Женькой. Он – понятное дело, список, а не Женька Соколкин – пересекался с добытыми Мартой списками генпрокурорского, генштабовского и госдумовского корпусов ровно по трем позициям: Владимир Николаевич Винников – заместитель генерального прокурора, он же Законник, он же любезный Арамис; Василий Андреевич Макаров – генерал-полковник, один из заместителей по тылу самого главнокомандующего, по совместительству доблестный д'Артаньян; Илья Григорьевич Беглов – сын дворничихи Раисы Бегловой, рецидивист с тремя отсидками за спиной, депутат Госдумы, он же храбрый Портос…

К списку следовало добавить исполнителя – рано поседевшего симпатягу байкера с шестизарядной мортирой под мышкой и его знаменитыми, оставляющими легкоузнаваемые следы, шибко импортными ботинками. Все это вместе применительно к ситуации воскрешало в памяти классическую сцену из «Золотого теленка», когда Паниковский и Шура Балаганов, тыча друг в друга ладонями, с нарастающей агрессией вопрошали: «А ты кто такой?!»

«А кто я такой?» – уже не впервые спросил себя свободный журналист Андрей Липский и честно, тоже уже далеко не впервые, ответил себе: «Против них – никто. Вольный писака, ноль без палочки – плюнуть, растереть и забыть. Ну, и?..»

– Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги, – тихонько промурлыкал сосед и, вдруг открыв глаза, спросил: – Может, все-таки вмажем?

– Да спи ты уже, дед Мазай! – раздраженно отмахнулся Андрей.

– Sorry, – отчего-то вдруг перейдя на язык Шекспира, сказал толстяк. – I'm late. London is the capital…

– Окстись, – сказал Андрей, – на баню лезешь. Какая тебе еще «capital of Great Britain»? Спи давай, полиглот!

– О'кей, – сказал толстяк и послушно захрапел.

Андрей мысленно пожурил себя за неосторожность, с которой одним махом пустил насмарку всю свою конспирацию, а потом решил: ничего страшного. Сосед, мягко говоря, нетрезв и наутро вообще вряд ли вспомнит этот короткий, спросонья, ночной разговор. А если вспомнит, то решит, что это ему приснилось, – после буритос, знаете ли, еще и не такое может присниться.

6

Андрей остановил машину за два квартала от места, которое с некоторых пор называл своим домом, расплатился с непривычно молчаливым, угрюмым таксистом и вышел. Такси укатило, волоча за собой подсвеченный красными огнями задних габаритов шлейф пара из выхлопной трубы. Накрапывал мелкий дождик, было прохладно. Андрей поднял воротник легкой спортивной куртки, надвинул на глаза длинный козырек кепи, вскрыл свежую пачку «честерфилда», закурил и, сунув руки в карманы, неторопливо зашагал под дождем туда, где его никто не ждал.

При большом желании в его теперешней без малого бродяжьей жизни можно было найти что-то забавное и даже вселяющее оптимизм. Он заново привыкал к тому, от чего отвык давно и, казалось бы, навсегда: общественному транспорту, обшарпанным, засаленным обоям, ржавой раковине в ванной, текущим кранам, бугристой неудобной постели, перекусонам на бегу и прочим прелестям нищего, неустроенного холостяцкого быта. Спору нет, это бодрило, но, признаться, уже начало потихонечку надоедать, как рано или поздно надоедает любая игра.

Почти пустая спортивная сумка висела у него на плече, потихонечку тяжелея от впитывающейся в якобы непромокаемую синтетическую ткань дождевой воды. Внутри чуть слышно побрякивало в такт шагам обычное снаряжение вольного охотника за сенсациями: диктофон, фотоаппарат, запасные аккумуляторы к тому и другому, несколько шариковых ручек и карандашей и прочая мелочь, в числе которой с некоторых пор присутствовал предмет, ранее не входивший в список журналистской амуниции Андрея Липского. Таскаться по городу с этой штуковиной было непривычно и, по правде говоря, страшновато; никогда до сих пор Андрей этим не занимался и даже не предполагал, что однажды выйдет из дома с заряженным пистолетом в сумке. Но, как сказал один из его любимых литературных персонажей, жизнь диктует нам свои суровые законы. Им приходится подчиняться, и Андрей подчинялся, хотя, честно говоря, чувствовал себя при этом довольно глупо, поскольку не знал, будет ли от этого хоть какой-то толк. Стрелять он умеет, это верно, и, прицелившись в мишень, скорее всего, не промахнется. Вот только дадут ли ему прицелиться? Ведь, если дойдет до дела, тип с пистолетом, в которого придется стрелять, будет отнюдь не бумажный, как в тире у Кошевого…

Квартира, которую Андрей снял на время своего добровольного изгнания, находилась совсем недалеко от центра, ввиду чего, несмотря на убожество интерьера и убитую, не менявшуюся, наверное, со дня постройки дома сантехнику, обошлась ему в баснословную сумму. Спрятаться можно было за куда меньшие деньги и с гораздо большим комфортом, но Андрей не прятался – он был в засаде. Кроме того, денег у него все еще хватало, а на комфорт, как оказалось, ему по-прежнему было наплевать: есть – хорошо, нет – и ладно, так обойдемся.

Улица, на которой стоял старый, построенный на рубеже сороковых и пятидесятых годов дом, была боковая, тихая. Дорожное движение, и днем не особенно интенсивное, к ночи почти полностью прекращалось, а вымахавшие до третьего этажа липы, которыми когда-то обсадили тротуары, превращали это местечко в уютный, прямо-таки патриархальный уголок старой Москвы – той, которая помнилась с детства и понемногу уходила в небытие, удушаемая петлями транспортных колец и вытесняемая далеко за МКАД стеклянными громадами офисных зданий.

Андрей шел сквозь пронизанную сеющимися с неба каплями вечернюю мглу, шагая по причудливому узору, сотканному на мокром асфальте светом уличных фонарей и тенью липовых крон. Дождь шелестел в липах, за шиворот капало, подошвы промокших мокасин то мягко постукивали по асфальту, то с тихим плеском разбрызгивали мелкие лужицы. Огонек сигареты разгорался и гас, дымок вился над правым плечом, тая в сыром воздухе. Уютно светились окна квартир, из открытых форточек слышалась музыка, бормотание работающих телевизоров, звон посуды и людские голоса. Откуда-то вдруг мощно потянуло вкусным запахом жарящейся на сале картошки, рот мгновенно наполнился слюной, и Андрей, наискосок перейдя пустую проезжую часть, направился к ярко освещенному пятачку на углу, где над склепанным из белой гофрированной жести небольшим павильоном зазывно горела вывеска «Куры гриль».

В непосредственной близости от павильона пахло совсем уже умопомрачительно. Расплатившись и не без труда затолкав в сумку увесистый горячий пакет, Андрей подумал, что это запах канцерогенов, и снова ощутил мягкий наплыв ностальгии и странное чувство, как будто совершил прыжок назад через десятилетия, снова очутившись в золотой поре своего студенчества. Правда, в те времена приобрести на любом углу зажаренную целиком в электрическом гриле бройлерную курицу было невозможно – да, если говорить об Андрее Липском той поры, и не на что. Бутылка кефира, полбатона – эта песня почти целиком была написана про него тогдашнего.

Дождливый московский вечер снова принял его в свои сырые объятия, и, шагая сквозь путаницу неонового света и глубоких, почти черных теней, Андрей с удовольствием отдавался во власть мягкого очарования этих наполненных дождем и сумерками минут. И странно было думать, что эта улица, этот город и этот вечер – просто хрупкая скорлупа, тонкая ширма, за которой беззвучно и опасно перемещаются, скаля зубастые пасти, громадные бесформенные тени. Пока ты держишься на разумном удалении от кулис, твоей судьбой еще более или менее управляет случай. Но стоит приблизиться, отыскать микроскопическую дырочку и мельком, всего одним глазком посмотреть, что делается там, в темноте, как случаю уже нет места в твоей жизни: ты приговорен, и долго ждать приведения приговора в исполнение не придется.

Андрей и прежде знал, как устроен мир, но теперь это ощущение, что он крадется на цыпочках вдоль хлипкой фанерной перегородки, слыша за ней тихие шаги и хриплое дыхание того, кто крадется в том же направлении, готовый при первой подвернувшейся возможности сцапать его и разорвать на куски, достигло небывалой остроты. Он засыпал с ним и просыпался; имя Валерия Французова за эти дни приобрело для него статус нецензурного ругательства, но выйти из игры было уже нельзя, да, если честно, не больно-то и хотелось.

Между тем тот, кто намеревался раз и навсегда вывести Андрея Липского из игры, – на этот раз, вопреки обыкновению, бесплатно, просто затем, чтобы самому в ней остаться, – был уже неподалеку. Заметив показавшуюся на освещенном фонарем пространстве знакомую фигуру со спортивной сумкой на плече, этот человек погасил в пепельнице купленного по случаю за бесценок драндулета закуренную минуту назад тонкую сигариллу и, вынув из кармана куртки, одну за другой аккуратно натянул на руки латексные медицинские перчатки.

Дмитрий Кошевой не без оснований подозревал, что тоже находится в не шибко завидном статусе дичи. Но это было ему не в первой; тут следовало просто соблюдать осторожность, все время оставаться начеку и, если что, стрелять первым. Стрелять, правда, пока было не в кого – именно потому, что Кошевой соблюдал все мыслимые меры предосторожности.

Так, во всяком случае, считал он сам. Человеку свойственно ошибаться, и те, кто не попал Кошевому на мушку потому, что были хитрее и осторожнее его, находились гораздо ближе, чем ему хотелось бы. Он был преследующий дичь охотник, по следам которого крадется голодный тигр-людоед, – хрестоматийная ситуация, в которой рано или поздно оказывается почти каждый, кто сделал убийство своей профессией.

Выследить Липского оказалось нелегко. На несколько дней он куда-то пропал, как сквозь землю провалился. Продолжая держать под наблюдением квартиры его бывшей жены и несостоявшегося пасынка, не говоря уже о его собственной берлоге, Кошевой предпринял кое-какие изыскания и за эти дни узнал о Липском все, что один человек может узнать о другом, не применяя к предмету своего интереса форсированные методы ведения допроса.

Потом господин журналист объявился, встретившись со своей бывшей в небольшом кафе недалеко от ВДНХ – местечке, которое явно не подходило для романтических свиданий с такой роскошной женщиной, зато недурно соответствовало требованиям конспирации. К удивлению Кошевого, он был трезв как стеклышко и выглядел основательно посвежевшим – настолько, что Кошевой поневоле задался вопросом: а может, он вовсе и не прятался, а просто находился на излечении?

Впрочем, то, что для кого-то другого стало бы плюсом, в случае с Липским выглядело как большой, жирный минус: выслеживать и брать на мушку трезвенника по определению труднее, чем беспробудного пьяницу. Приняв это к сведению, Кошевой удвоил осторожность и без особых усилий выяснил, где господин писака свил себе временное конспиративное гнездышко. Следовало отдать Липскому должное: гнездышко было свито с умом. Оно располагалось в большом, густонаселенном сталинском доме недалеко от центра. Добрая половина квартир тут сдавалась внаем, причем сплошь и рядом под офисы, арендаторы менялись чуть ли не ежедневно, и никто из постоянных обитателей этого помпезного, медленно ветшающего муравейника, конечно же, не удосужился обратить внимание на еще одно новое лицо, появившееся в калейдоскопе непрерывно сменяющих друг друга незнакомых физиономий. При этом Москва – настоящая, Москва как таковая, а не один из ее бесчисленных, находящихся у черта на куличках спальных районов – была прямо здесь, вокруг, что давало существенную экономию времени и денег на транспортные расходы.

Из этого, между прочим, следовал один любопытный вывод: похоже, господин журналист не просто прятался, а попутно еще и кого-то выслеживал.

Кошевой предполагал, что мистер щелкопер охотится на него. Отдавая должное уму Липского и сохраняя подобающую случаю скромность, Дмитрий склонялся к мысли, что является всего лишь промежуточной мишенью: скорее всего, Липского интересовал заказчик, на которого он намеревался выйти через исполнителя. Чудак, ей-богу! Бесспорно, по части добычи информации он настоящий дока, но расследование заказных убийств – явно не его стезя. Тут надобен богатый опыт и тонкое знание профессиональной специфики; обладая этими ценными качествами, Липский не стал бы наивно рассчитывать на то, что Кошевой под дулом пистолета или под угрозой пожизненного тюремного заключения назовет ему имя, которого не знает.

Снисходительно улыбаясь, Кошевой извлек из-под полы «смит-вессон» – не тот, зарегистрированный и в установленном порядке отстрелянный экспертами в полиции, который постоянно носил при себе, а его купленного на черном рынке близнеца – такого же мощного, смертоубойного, но со спиленным серийным номером и без биографии, нашедшей отражение в полицейских картотеках.

Стрелять из такого револьвера в безоружного, ни о чем не подозревающего человека – это немножечко чересчур, но Кошевой выбрал для этого дела именно «смитти» как своеобразную дань уважения. Он чувствовал себя виноватым перед Липским. Причиненный журналисту вред был непреднамеренным, но что с того? Вина оставалась виной, месть – местью. Стать жертвой мести Кошевой не хотел, загладить вину не мог, но оказать уважение человеку, которому нечаянно нанес невосполнимую утрату, было не только можно, но и должно. А что может быть почетнее для жертвы, чем сознательное, спланированное использование против нее оружия, способного на бегу остановить разъяренного носорога?

Вынув из кармана, он надел на ствол револьвера длинный глушитель, открыл дверцу и выбрался из машины под моросящий дождь. Машина стояла в тени старых лип, выдавая свое присутствие лишь редкими бликами света на стекле и облупившемся хроме отделки. Подождав, пока журналист свернет в арку, что, пронзая толщу дома, вела во двор, Кошевой быстрым шагом перешел улицу.

Арка была сводчатая, длинная, как тоннель, и такая же темная. Войдя в нее, Дмитрий вынул из-за пазухи руку с револьвером. Устье арки впереди напоминало взятую в полуовальную темную раму картину художника-минималиста: размытое пятно электрического света от горящего во дворе фонаря и на его фоне – темная, одинокая, ссутуленная фигура идущего навстречу своей незавидной судьбе человека.

Услышав за спиной шаги, Липский обернулся: он явно был настороже и ожидал чего-нибудь в этом роде. Однако профессионалом он не являлся и рефлексы имел обычные, среднестатистические – можно сказать, обывательские. Поэтому, как бы тщательно он ни готовился к отражению возможной атаки, руки у него, когда он обернулся, все еще были пусты.

А зря.

Липский обладал нормальным человеческим зрением и, оглянувшись, тоже увидел у себя за спиной один лишь темный, лишенный деталей силуэт. К тому же Кошевой в целях конспирации сменил стиль одежды и даже постригся, пожертвовав своей роскошной седеющей гривой. И все же господин блогер его узнал.

– Не думал, что это будешь ты, – сказал он, и его голос разбудил невнятное эхо под каменным сводом арки.

– Глупо получилось, – искренне сказал Кошевой, лаская кончиком пальца спусковой крючок. – Поверь, я не хотел ее убивать, это вышло совершенно случайно.

– Я знаю, – сказал Липский. – За нее тебе наверняка не заплатили.

– Как и за тебя. Это как с костяшками домино: тронь одну – повалятся все. Мне действительно очень жаль.

Это была правда, как и то, что Липский оказался достоин уважения. Он не падал на колени, не лебезил, выклянчивая жизнь, и даже не пытался бежать. От места, где он стоял, до устья арки было метров пять или шесть, что автоматически сводило его шансы добежать живым до угла и скрыться с линии огня к нулю. Понять это было нетрудно, а вот совладать с инстинктом самосохранения и суметь спокойно, с достоинством принять неизбежное – это, товарищи, надо уметь. Липский это умел, и Дмитрий Кошевой в действительности испытывал острое сожаление – как всегда, когда по воле обстоятельств бывал вынужден нанести очередной удар по и без того оскудевшему генофонду европеоидной расы.

Андрею вдруг стало почти смешно. Он стоял в темной подворотне и мило беседовал с убийцей Лизы. Приготовленный для этого клоуна с замашками рок-звезды пистолет лежал под рукой, в висящей на плече сумке, по соседству с завернутой в два слоя фольги и целлофана жареной курицей. Сквозь одежду Андрей ощущал исходящее от сумки тепло, вдыхал источаемый ее содержимым вкусный аромат румяной, поджаристой корочки; сумка была расстегнута, и, скашивая взгляд, он видел внутри тусклый блеск выглядывающей из-под свертка с курицей вороненой рукоятки. На то, чтобы выхватить и взвести пистолет, хватило бы секунды, но секунды у него не было – о нет, только не с этим противником!

– Прости, – сказал Кошевой, поднимая револьвер, – ничего личного.

– По-моему, как раз наоборот: ничего, кроме личного, – поправил Андрей, потихонечку поднимая правую руку, чтобы напоследок хотя бы попытаться выхватить пистолет.

– Верно подмечено, – согласился Кошевой. – Но, увы, ничего не меняет.

В следующее мгновение Андрей Липский почувствовал себя героем древнегреческой пьесы – надо полагать, трагедии, поскольку даже древний грек вряд ли усмотрел бы в ситуации повод для веселья. Тогдашние драматурги по неопытности и ввиду отсутствия разработанной и выверенной на протяжении тысячелетий теории драматургии частенько загоняли своих героев в абсолютно безвыходные положения. Для благополучного достижения хеппи-энда, который в те далекие времена считался обязательным, эти бородатые ловкачи придумали прием, получивший название «бог из машины». В кульминационный момент, когда зрителям становилось ясно, что герою крышка и что зло вот-вот восторжествует над добром, откуда ни возьмись на сцене появлялся какой-нибудь представитель греческого пантеона – спускался сверху на канатах или, напротив, вылезал из-под сцены, лупил злодея по кучерявой башке деревянной молнией, протыкал каким-нибудь трезубцем и восстанавливал статус-кво, зычным басом напутствуя героя на новые подвиги.

Именно так все и вышло. Причем бог появился именно из машины – бледно-серой «лады» одиннадцатой модели, которая, взвизгнув на повороте покрышками, вдруг влетела с улицы в арку и резко затормозила.

– Эй, Хохол! – окликнул кто-то отпрянувшего к стене Кошевого. – Тебе передали при…

Договорить новоявленный «деус экс машина» не успел: тяжелый «смит-вессон» с длинным глушителем плюнул в его сторону дымком, тупоносая пуля от патрона «спешиэл» калибра ноль целых сорок четыре сотых дюйма прошила ветровое стекло, как папиросную бумагу, в мгновение ока просверлила грудную кость, прошла навылет и засела в спинке заднего сиденья. Пальцы выставленной в открытое окно руки разжались, и выпавший из них ТТ безобидно лязгнул об асфальт.

Больше желающих принять участие в дебатах не нашлось. Водитель воткнул заднюю передачу и бешено газанул, унося ноги. Он бы ни за что не ушел, разделив участь убитого наповал товарища, но Андрей, давно привыкший действовать по поговорке «На Бога надейся, а сам не плошай», внес разнообразие в мизансцену посредством сувенира, привезенного Женькой Соколкиным с далеких Курил.

Старый японский пистолет оглушительно бахнул, окутавшись сизым, остро пахнущим пороховым дымом. «Лада» задним ходом вылетела из подворотни, резко развернулась, затормозила и, сорвавшись с места, скрылась в неизвестном направлении. Кошевой начал медленно оборачиваться. Слыша, как стремительно удаляется панический визг покрышек, Андрей вторично нажал на спуск, но выстрела не последовало: патрон перекосило, затвор заклинило – ископаемый пистолет твердо и недвусмысленно объявил о своем окончательном и бесповоротном решении уйти на покой.

Впрочем, необходимость во втором выстреле явно отсутствовала: мертвее Кошевому было уже не стать. Не закончив поворот, он сломался в коленях и с глухим шумом рухнул на землю, как срубленное дерево.

– Это тебе за Лизу, козел, – напутствовал покойника Андрей.

Медлить не стоило: тихий дождливый вечер вот-вот должен был наполниться красно-синими вспышками проблесковых маячков и пронзительным воем сирен. Повернувшись к трупу байкера с филологическим образованием спиной, Андрей пошел, ускоряя шаг, а затем побежал через темные дворы прочь, как можно дальше от этого места. В какой-то момент он спохватился и, на бегу обтерев полой куртки, выбросил в темноту сослуживший добрую службу старый японский пистолет.