/ Language: Русский / Genre:det_crime / Series: Му-му

Таможня дает добро

Андрей Воронин

Ради того, чтобы наказать врага, обидчика, чтобы восторжествовала справедливость, человек готов на все. Единственное на что он не имеет права - умереть пока живы его враги...

Герой книги Андрея Воронина готов на все, ему нечего терять. Но жизнь не научила его различать под маской друзей врагов, не научила жестокостью отвечать на жестокость. Прозрение пришло к нему поздно - он потерял жену, детей, доброе имя, четыре года пришлось провести в тюрьме, и даже после этого у него попытались отнять последнее - жизнь...


Андрей Воронин

ТАМОЖНЯ ДАЕТ ДОБРО

Глава 1

В половине девятого, холодным осенним вечером черная «Волга» медленно пробиралась по грязной проселочной дороге. Она переваливалась, натужно ревела двигателем. За рулем сидел солидный мужчина и тыльной стороной ладони то и дело смахивал с лица капли пота. Черные курчавые волосы прилипали ко лбу. Мужчина матерился, нервно курил, не обращая внимания на то, куда падает пепел. А падал он на брюки, на бархатные чехлы, на вычищенные до зеркального блеска ботинки. Рядом с ним на переднем сиденье, зябко ежась, хотя в салоне было жарко, куталась в короткую шубку молодая женщина. Ее губы были ярко накрашены, и взгляд мужчины невольно останавливался на них, когда он поворачивал голову.

— Черт подери, ни единого целого фонаря! Как будто бы все подохли в этом поселке! — пробурчал мужчина и грязно выругался.

— Чего ты ругаешься, здесь всегда так!

— Всегда, да не всегда. Раньше лучше было. — И ты раньше тоже был помоложе.

— Можно подумать, ты молодеешь с каждым днем. Дачный поселок, казалось, вымер — ни людей, ни животных. Свет фар выхватывал высокие заборы, шершавые стволы деревьев. На голых ветках еще кое–где поблескивали поздние яблоки.

— Мерзость! — бормотал мужчина, то и дело моргая. Пот выедал глаза.

Наконец черная «Волга» добралась до края поселка, свернула в узкий проезд, такой узкий, что двум машинам не разъехаться, и остановилась у железных ворот с номером «29».

— Посиди, я открою.

Нога мужчины сразу же попала в лужу и он вновь выругался.

— Придурок, — пробурчала женщина, — хоть и богатый, но придурок.

Мужчина отворил железные ворота. Машина медленно въехала во двор — прямо к широкому крыльцу большого двухэтажного дома, сложенного из белого силикатного кирпича.

— Выходи, из соседей никого, тебя и не увидят, — выдергивая ключи, сказал мужчина. Он шагнул в дом, ввернул пробку и зажег свет. — Шевелись поскорее. Как корова тельная!

— Не ругайся, Федор.

— Я не люблю ждать, ты это знаешь.

— Знаю… А я не люблю, когда при мне ругаются матом.

— Жизнь такая мерзкая, что, кроме ругани, и слов других не подыщешь, чтобы ее описать в красках.

— Есть в ней и приятные вещи.

— Что?

— Секс, например.

— Вот его‑то без мата толком и не опишешь. Мужчина нервничал и даже не пытался скрыть это. Из багажника он достал и принес в дом сумку с продуктами, снял пальто, повесил его на вешалку. Разулся, сунул ноги в тапки, не снимая влажных носков, и пошел к камину. Через минут десять огонь в камине полыхал вовсю, сухие березовые дрова занялись быстро.

— Пошевеливайся. И сними свою шубу, вынеси ее в прихожую! Она мокрая и пахнет животным.

— Холодно, — сказала женщина, — и неуютно.

— Тебе везде холодно. В аду, наверное, и то мерзнуть будешь. Ты в последнее время стала какой‑то…

— Какой? Договаривай.

— Никакой. Единственное доступное тебе чувство — чувство холода. Булавками тебя коли, даже не поморщишься, словно ты не живая женщина, а труп, который время от времени достают из холодильника.

— Я умею быть теплой и ласковой.

— Умеешь, но не со мной.

— Извини, я забыла, кто я, а кто ты. Тебе можно быть злым, неприветливым, а мне даже нельзя пожаловаться на холод.

— Не в тебе дело. Я не выспался, и неприятностей столько, что впору вешаться.

— Забудь о них, они остались в Москве. Тут мы только вдвоем. Мы и горячее пламя камина, оно согреет нас, а потом мы станем глядеть на гаснущие угли.

— Не люблю, когда говорят фразами, придуманными заранее. В них нет правды и искренности.

— Но так и будет. Дрова прогорят, останутся уголья…

— В жизни все случается не так, как предполагаешь.

Коренастый, крепко сложенный мужчина сидел на корточках перед камином и держал руки так близко к пламени, что временами, когда в трубе завывал ветер, огненные языки плясали между его пальцами. Женщина подошла к нему, положила ладони на плечи. Мужчина дернулся, сбрасывая ладони.

— Что с тобой? Ты не хочешь ласки? — спросила женщина.

— Не сейчас, не сразу. Отстань. Не видишь, я думаю!

— О чем еще можно думать, оставшись наедине с женщиной, глядя в огонь?

— О чем угодно.

— Ты думаешь не обо мне?

— Конечно же, не о тебе, — буркнул мужчина, продолжая сидеть на корточках перед пламенем. Раскурил сигарету. — Собери еду на стол. Я целый день ничего не ел. А ты стоишь и ничего не делаешь.

— Сейчас, — женщина принялась распаковывать сумку.

Дача была богато обставлена. Мужчина отошел от камина, постоял у окна.

«Ну и мерзкая погода!» — подумал он. Настроение у Муратова Федора Ивановича было никудышное. Он приехал с любовницей на дачу лишь для того, чтобы напиться «до поросячьего визга», как он любил выражаться. Не дожидаясь, пока Марина, его тридцатилетняя подруга, соберет на стол, взял бутылку водки, сорвал пробку и принялся пить прямо из горлышка.

— Фу, какая гадость! — сказал он, за один раз осилив полбутылки. — Но сейчас полегчает.

И действительно, его мрачное лицо немного просветлело, глаза заблестели, а на губах даже появилась кривая улыбка. Черты лица у Федора Ивановича Муратова были твердые, четко очерченные. Когда он смотрел в огонь, его лицо казалось вырубленным из грубого камня. Такими же были и руки начальника хранилища военного завода, который в народе именуют «почтовым ящиком».

— Зачем ты пьешь на голодный желудок, без закуски? Подождал бы пару минут, — вкрадчиво сказала Марина.

— Как хочу, так и пью.

Минут через двадцать в гостиной потеплело. Марина наконец сбросила шубу, а Муратов снял пиджак и остался в тонком свитере светло–кремового

цвета. Он сел за стол, налил водки сначала женщине, потом себе.

— Я водку пить не буду, — сказала женщина.

— Выпей, согреешься.

— Водка меня не согревает, мне тепло только в постели.

— И до постели дело дойдет.

—. Тебе завтра когда на службе надо показаться?

— К обеду поедем.

О том, что Муратов сейчас находится на даче с любовницей, не знали ни его жена, ни дети. Это было известно лишь одному человеку — Адаму Михайловичу Самусеву, заместителю директора завода по хозяйственной части. Случалось, и раньше начальник хранилища приглашал своего сослуживца на дачу «оттянуться» с девочками.

Марина пила коньяк, Самусев хлестал водку, причем пил, почти не пьянея. Он сидел опершись локтями о стол, тупо глядя на любовницу. Та даже не пыталась ничего предпринимать, прекрасно зная, что вскоре Муратов тяжело задышит, поднимется из‑за стола и скомандует:

«Ну а теперь пошли в трубу дуть».

Федор потащит ее в спальню, на сырые простыни, под тяжелое, отсыревшее одеяло. Она будет ежиться от холода и, чтобы хоть как‑то согреться, прижмется к горячему от водки телу мужчины. Он ею овладеет, быстро и сильно, абсолютно не интересуясь ее ощущениями. А после этого сразу уснет. Она же, разгоряченная, не удовлетворенная, еще долго будет лежать без сна, прислушиваясь к свисту ветра, к вою бродячих псов и к стуку капель дождя. Вновь вернутся холод, ощущение безысходного одиночества. Вновь она почувствует липкую, давящую на грудь влагу толстого ватного одеяла.

Но, как справедливо сказал Федор, в жизни все случается не так, как предполагаешь. Оно и случилось не так, как представила себе в мыслях женщина.

В десять часов в окошко постучали. Стекло отозвалось прохладным звоном.

— Кто это? — по–бульдожьи выставив вперед нижнюю челюсть, сверкнул глазами Муратов.

Марина испуганно передернула плечами.

— Кому это не спится в глухую ночь? — выбравшись из‑за стола, Муратов качнулся, тряхнул головой, смахнул пот со лба и направился к окну. Он отдернул штору, прижался лицом к стеклу, расплющив о него нос. — Кто там?

— Я, Федор, я! — в темном плаще и в серой кепке прямо под окном стоял Адам Михайлович Самусев. В левой руке он держал портфель, в правой — связку ключей.

— Сейчас открою.

Муратов открыл дверь. Самусев вошел в дом, снял кепку, стряхнул ее.

— Чего стряслось, а, Михалыч?

— Да вот проезжал мимо, увидел огонек, думаю, дай заеду, навещу тебя.

— Тоже мне, нашел время для гостей! Ну раз уж приехал, заходи. — Самусев отметил что Муратов уже изрядно пьян. — Дай гостю тарелку, Марина. И стакан.

— Сейчас, сейчас, — Марина, ничего не понимая, засуетилась, поставила для Самусева два прибора.

Тот не торопился снимать плащ, стоял, глядя на пылающий камин.

— У вас тут хорошо, огонь горит, тепло. Давно небось устроились.

— Приехал бы ты на полчаса позже, я бы тебе дверь не открыл.

— Тогда бы я и огонька в окне не увидел. Кто ж таким делом при свете занимается? Я все понимаю, дело нужное, хорошее, третий в нем лишний, — хитро подмигнув хозяину, сказал Адам Михайлович.

— Раз уж зашел, то разденься, а то стоишь, как курица мокрая, вода с тебя на ковер течет!

Самусев снял плащ, потер руку об руку. Подошел к камину, немного потоптался возле него, отогревая замерзшее тело.

— Гнусная погода, да, Федор?

— Хуже не бывает.

— Как ты на машине сюда проехал?

— А ты на чем добирался? — удивленно заморгал Муратов.

— Я и не доехал, машину оставил в переулке. Уверен был, не проеду.

—- Да на твоих «Жигулях» в нашем переулке даже развернуться можно, не то что проехать.

— Побоялся. Еще застряну… А вдруг тебя бы на месте не оказалось, что потом делать? Сиди в машине, кукуй до утра, пока люди не появятся.

—- Точно, никого здесь нет. Весь поселок проехали, лишь на одной даче свет горел, то ли сторож там, то ли любовники заехали.

— А может, воры, — сказал Самусев.

— Может, и воры, кто ж их там разберет?

На даче Муратова Самусев бывал много раз. Самые важные вопросы решались, как правило, здесь. Тут хозяин и его приятель договаривались о делах, здесь пили водку, сюда привозили женщин. Здесь же иногда и ссорились, правда, не сильно.

— Выпей, — не спрашивая о желании гостя, Муратов налил полстакана водки. — А может, коньяку хлопнешь полстакана?

— Я за рулем.

— Заночуешь у меня, а утром уедешь.

— Нет, я к тебе ненадолго заскочил.

Дача Адама Михайловича Самусева находилась в соседнем поселке, километрах в шести отсюда. Поэтому у Муратова и не возник вопрос, зачем и почему заместитель директора, с которым он уже виделся днем, заехал к нему на ночь глядя. Впереди маячили два выходных дня, так что человек мог собраться к себе на дачу.

— Нет, пить я у тебя не стану, ты уж, Федор, меня уволь. Себе только в удовольствии не отказывай.

— Вольному воля, а я выпью.

Хозяин выпил. Покурили. Гость потер руки и наполнил стаканы.

— Люблю смотреть, как другие пьют.

— Самому пить лучше, чем на других смотреть. Марине было невдомек, с чего это вдруг Адам Михайлович Самусев так обхаживает Федора, подливает и подливает ему и ее не забывает. Часам к двенадцати Муратов был уже в стельку пьян, да и Марина с трудом держалась на ногах. Она принялась рассказывать Самусеву анекдот, но концовку, как ни старалась, вспомнить не смогла и принялась хохотать.

— Погоди, Марина, погоди. Так ты говоришь, Федор нервничает?

— Мягко сказано, нервничает! Он, по–моему, вообще с ума сошел.

— И что он тебе говорит? Ты его вчера и позавчера видела?

— Вчера я его видела, заезжал ко мне, — на глазах пьянея, произнесла Марина.

— Что он тебе говорил?

— А что он может сказать? Или молчит, или матом ругается.

— Переживает, наверное, из‑за пожара на заводе.

— Еще бы он не переживал! С него уже подписку о невыезде взяли, а Барановского арестовали.

— Арестовали?! — словно для него это являлось новостью, вскинул густые брови Самусев.

— На следующее утро. Барановский на пожаре бегал, пытался руководить. Мне Федор рассказывал. Это действительно серьезно, а, Адам Михайлович?

— Думаю, серьезно, Марина. Но тебе‑то чего переживать? Ты к этому пожару никакого отношения не имеешь.

— А Федор имеет? — спросила женщина.

— Федор что? С него взятки гладки, он в день пожара в командировке находился, вернулся только на следующий день. Так что, думаю, потаскают его недели две, да и отпустят.

— А он говорит, его отпускать никто не собирается, твердит, что его посадят.

— Серьезно? — словно сам не слышал этого от приятеля, спросил Самусев.

— Да–да, так и говорит.

— Ну‑ка, давай выпьем. А ты мне поподробнее расскажи.

Они придвинулись к столу. Муратов уже спал, положив локти на столешницу и уткнувшись в руки черной, курчавой головой.

— Да, скверное дело, — наливая полстакана коньяку и подвигая его к Марине, произнес Самусев, — очень скверные дела.

— Вы так много мне налили…

— Пей, нервы успокаивает.

— Считаете, Федора посадят? — Думаю, нет, — не слишком убежденно произнес Адам Михайлович. — Думаю, посадят Барановского да еще пару его подчиненных из охраны. Они, собственно, во всем и виноваты.

Марина закрыла глаза, залпом выпила коньяк и тут же икнула.

— Закуси, — подавая кусок мяса, наколотый на вилку, произнес Самусев.

— А вы что же не пьете, Адам Михайлович?

— Я за рулем, мне нельзя.

— Действительно вся документация сгорела?

— Не только документация сгорела, все сгорело. Там комиссия сейчас из Москвы приехала, разборки идут по полной программе.

— Федора посадят? — вновь спросила женщина.

— Что ты заладила как пономарь одно и то же? Посадят, не посадят…

— Мне знать надо.

— Кто ж тебе скажет…

За окном шумел ветер, ветви хлестали по стеклам. А в гостиной пахло коньяком, дымом, жарко пылал камин. Было уютно и тепло. Верить женщине не хотелось.

— Федор говорит, что один садиться не будет. Самусеву Марина доверяла, он ей не внушал опасения. Основательный был мужчина, да и должность занимал соответствующую своему солидному виду, как‑никак заместитель директора крупного номерного завода.

— Федор, когда ко мне пришел, сказал, что один садиться не будет. Он сказал, если что, то он всех за собой потащит.

— Так и сказал? Небось пьяный был в стельку. Кого он заложит, что он знает?

— Я все знаю, — оторвав, голову от стола, прохрипел Федор Муратов.

— Лежи, Федя, не болтай чушь. Ничего ты не знаешь и никому ничего не скажешь.

— Все скажу! Все! Если наручники защелкнутся, я молчать не стану, — и Федор Муратов захохотал, сползая на пол.

— Давай‑ка его на диван перенесем.

— Да–да, — ответила Марина.

Вдвоем они взялись волочить тяжеленного Федора на диван. Федор что‑то невнятное хрипел, бурчал, матерился, буквально изрыгал проклятия на головы всех живых и мертвых. Но ни Марину, ни тем более Самусева этими словами он пронять не мог.

Все знали, Федор человек не сдержанный на ругань, да к тому же и пьяница. Правда, на работе даже чуть выпивши Муратова никто никогда не видел. Он, как правило, отводил душу после работы, заезжал либо на квартиру к Марине, либо вместе с ней приезжал на дачу. И уж здесь давал волю своим необузданным порокам. Щедрость Федора Муратова, как и его чувства, границ не имела. Он дарил своей любовнице все, что та ни пожелает. Увидит что‑нибудь золотое, блестящее и лишь скажет Муратову:

«Феденька, глянь какая симпатичная вещичка», — и уже через день–два эта вещичка оказывается в руках Марины.

О существовании у Федора любовницы знали многие. Не известно о ней было лишь жене Муратова.

— Слушай, родная, — сказал Адам Михайлович, — так он что, и вчера трезвый говорил, что всех сдаст?

— Во всяком случае, мне так говорил. Вспомнила! — всплеснула руками Марина.

— Что ты вспомнила? — насторожился Самусев.

— Концовку анекдота вспомнила! — и Марина принялась хохотать. Хохот ее был истеричным.

Адама Михайловича пьяная бестолковщина уже изрядно утомила и начала просто–напросто раздражать. Он то приехал сюда решить совсем другой вопрос и, надо сказать, ответ на него уже получил.

— Марина, успокойся! Выпей воды.

— Не могу я больше пить! — высокая грудь Марины в разрезе блузки дрожала. — Не могу я пить! Икота начнется.

— Не хочешь, как хочешь. Послушай, родная, где‑то у Федора ружье есть и патроны.

— Конечно есть. В шкафу платяном стоит, в его кабинете. А зачем оно вам, ворон стрелять будете?

— Боюсь я, Марина, через поселок идти, разные люди здесь ходят, лихие люди. Дай‑ка мне ружье на всякий случай.

— Федор ругаться станет.

— Я завтра с утра его назад привезу. Марина, пошатываясь, подошла к мертвецки

пьяному Муратову и принялась копаться в его карманах.

— Ага, вот! — она вытащила связку ключей и, так же пьяно пошатываясь, двинулась к белой двери. И если бы Адам Михайлович ее не направлял, то она наверняка ударилась бы в стену.

Женщина была горячая, упругая телом, и Адам Михайлович даже почувствовал легкое возбуждение и озноб, когда прижал Марину к себе.

— Ну, ну, Адам Михайлович, что это вы ко мне пристаете? Ружье, взятое без его разрешения, Федор вам еще простит, но если узнает, что вы и меня в придачу взять захотели, то ему это не понравится.

— Ему уже все равно. Открывай, открывай скорее! — держа женщину правой рукой за талию, бормотал Адам Михайлович.

Ключ захрустел в замке, дверь распахнулась. В кабинете было темно и холодно, тяжелые шторы на окне плотно сомкнуты. Женщина пошарила по стене, нащупала выключатель.

— Вот в этом шкафу, — бормотала Марина, пытаясь маленьким ключиком открыть платяной шкаф. Она отодвинула плечики с одеждой, за которыми прятался узкий, как пенал, металлический ящик, выкрашенный в коричневый цвет. Затем длинным медным ключом открыла железный ящик и вытащила охотничье ружье — красивую дорогую двустволку.

— Вот винтовка, — сказала она.

— Это не винтовка, Марина, это ружье. А патроны где Федор хранит?

— Я здесь все знаю, каждую вещичку, где что лежит. От меня у Федора нет никаких секретов.

— Точно никаких?

— Абсолютно, — тряхнула кудрявой головой Марина, — никаких!

— Ну и где же лежат патроны?

— В письменном столе, в нижнем ящике.

Она долго возилась, стоя перед столом на коленях, открыла его, криво выдвинула ящик.

— Вот они, родимые, Адам Михайлович, берите, сколько хотите.

В ящике письменного стола оказались две картонные коробки. На одной из них шариковой ручкой было крупно написано: «Картечь». Адам Михайлович взял два патрона, затем поднял ружье, лежащее на ковре. Переломил его, сунул патроны в стволы, защелкнул.

— Тяжелое оно. И как это мужчины не ленятся с такими ружьями по лесу ходить? Мы две недели назад с Федором ворон стреляли… — И как? — спросил Адам Михайлович.

— Две он застрелил. А я, как ни старалась, так ни в одну и не попала.

— Понятно, — Адам Михайлович Самусев тихо взвел курки. Они мягко щелкнули.

Марина поднялась от стола и вновь икнула.

— Не собиралась я сегодня пить, да настроение паршивое. И вы меня все упрашивали, а я девушка такая, что отказать красивому мужчине не могу, вот вы и воспользовались женской слабостью. И напилась, черт бы меня подрал, — она увидела, как стволы медленно поднялись и застыли на уровне ее груди. — Э, э, я не боюсь, — сказала она, — не надо так шутить. Федор говорит, что ружье на людей нацеливать нельзя, оно может выстрелить, — как мать непонятливому ребенку, говорила женщина.

— Конечно, может выстрелить.

— Вы меня так соблазнить хотите?

— Может быть…

— Оружие в руках мужчины меня всегда возбуждает…

Женщина прижала ладони к груди и пьяно улыбнулась. В этот момент громыхнул выстрел. Марину отбросило к стене, и она медленно осела. Ее розовая блузка на груди стала красной, кровь сочилась сквозь пальцы. Она лежала, неестественно подогнув ноги, юбка задралась, обнажив крутое бедро в кружевном черном чулке.

Адам Михайлович посмотрел на бесстыдно оголенную ногу и облизнул сухие губы.

— Стерва она! Была… — сказал он, выходя из кабинета Муратова.

Федор приподнял голову, на его губах пузырилась слюна. Он моргал, тряс головой.

— Это что там… такое? Что упало?

— Ничего, Федор, не упало, ровным счетом ничего, — держа в руках дымящееся ружье, произнес Самусев. — Вот только зачем ты свою Марину застрелил, а?

— Какую Марину? Где она? — Федор Муратов, все так же испуганно моргая, попытался встать.

Но слишком много водки влил в него Адам Михайлович, да и сам он еще до приезда ночного гостя в этом удовольствии себе не отказывал.

— Ты, Самусев, меня убить хочешь?

—- Да, Федор, — сказал Адам Михайлович, медленно поднимая двустволку и нацеливая ее прямо в лицо Федору Муратову.

— Ты это брось, не занимайся херней! Не станешь ты в меня стрелять! Зачем тебе меня убивать? Зачем, а? — Федор попытался подняться, его рот открылся.

Адам Михайлович ловко, словно неделю перед этим тренировался, сунул стволы в рот Муратову. Тот даже не успел взмахнуть руками, чтобы отвести двустволку, как Самусев нажал на курок. Федора откинуло на спинку дивана, из стволов стекал дымок.

— Вот и все, — пробурчал Адам Михайлович и принялся быстро вытирать ружье.

Когда Самусев убедился, что все отпечатки стерты, то взял еще теплые руки Муратова, извозил ими приклад, стволы. Затем стянул вместе с тапком носок с правой ноги Федора, сунул большой палец правой ноги в скобу курков и отпустил ружье. Адам Михайлович еще зашел в кабинет, приложил два пальца к сонной артерии Марины, убедился, что она мертва. Затем, недовольно морщась, словно у него болел живот, вышел в гостиную и принялся за дело. Тут он положил в свой большой портфель стакан, из которого пил, вилку, нож. Стул аккуратно поставил к стене, сдвинул на столе тарелки. И уже ничто не говорило, что в этом доме был гость — кто‑то третий, кроме хозяина и его любовницы.

Тщательно осмотревшись, сделав все, что, на его взгляд, было необходимо, Самусев надел черный плащ, кепку, взял в руку портфель. Локтем нажал на дверную ручку, толкнул дверь плечом, вышел на крыльцо и так же плечом дверь закрыл.

— Ну вот и порядок.

Через двадцать минут, прижимаясь к заборам, прячась в тени облетевших кустов, он добрел до своих «Жигулей», стоящих под деревьями на съезде с дороги. Сел за руль, неторопливо вставил ключ, как следует прогрел мотор и затем медленно, не зажигая фар, развернул машину и выехал на дорогу.

«Вот и все, полный порядок. Теперь никого Муратов за собой не потянет, даже если очень этого хотел. Теперь все можно будет списать на него. А мне до пенсии осталось совсем немного, девять месяцев, и я свободен. Свободен и богат.»

Глава 2

Сильно постаревший Адам Михайлович Самусев, высокий, желчный мужчина, точный возраст которого никому из местных жителей не был известен, уже лет десять все теплое время года, от последних морозов до первых, жил в деревенском домике между Калугой и Серпуховом, на берегу живописной русской речушки Тарусы. Местные жители привыкли к его долговязой фигуре. Каждое утро, если не было сильного дождя и ветра, он запирал свой дом и через двор спускался к реке, до которой от калитки было метров сто. На реке у него имелось несколько излюбленных мест, где Самусев рыбачил в одиночестве.

Дом, купленный Адамом Михайловичем, был оформлен на брата его покойной супруги. Но это никого из местных не интересовало. Мужчина держался одиноко, в гости ни к кому не ходил и у себя дома никого из деревенских принимать не любил. Разве что фельдшера, пенсионера, мужчину почти одного с ним возраста, что‑то около шестидесяти пяти лет. В старости разница в пять лет может быть и незаметна. С бывшим фельдшером, который жил в деревне, раза три–четыре в месяц Адам Михайлович Самусев под нехитрую закуску из поджаренной рыбы выпивал бутылку водки. Они разговаривали о политике, о депутатах и министрах, о президенте и о тех конфликтах, которые сотрясали развалившийся на куски бывший Советский Союз, в прошлом великую и могущественную империю, «державу», как любил величать свою родину Адам Михайлович, и за которую, если верить ему на слово, Самусеву было обидно до слез.

Местные считали Адама Михайловича скрягой, и попытки одолжить у старика денег на бутылку дешевой водки, как правило, заканчивались полным фиаско. Денег в долг Самусев никому не давал. И вскоре местные жители поняли, что лучше у старика в долг не просить.

Этот теплый майский день был похож как две капли воды на все предыдущие. Самусев проснулся за полчаса до рассвета, за полчаса до того, как золотистый шар покажет свой край над зубчатым еловым лесом на противоположном берегу реки. Адам Михайлович налил из стеклянной банки кислого молока в большую кружку, отрезал ломоть черного хлеба. Подойдя к окну, любуясь голубовато–серой дымкой, укрывавшей реку, притаившуюся за ивами, он стоя выпил кислое молоко и сжевал ломоть черного хлеба. Затем взял со стола пачку папирос, закурил, жадно затянулся. И уже минут через десять звякнул замок, ключ нырнул в карман телогрейки.

В руках Адам Михайлович нес две пластиковые удочки с дорогими, но уже потерявшими товарный вид импортными катушками, аккуратный подсак и брезентовую сумку от противогаза. Тут же, на крыльце, Самусев подхватил голубое пластиковое ведерко с гладкой, отполированной дощечкой. И с этим нехитрым скарбом, поправив серую, видавшую виды, вылинявшую от ветра и дождя соломенную шляпу с широкими полями, направился через огород к реке. Уже через пять минут Адам Михайлович был на своем любимом месте, на мостках между двумя ивами.

Эти мостки Адам Михайлович самолично сколотил восемь лет тому назад и последние годы лишь подновлял. Каждый день Самусев ловил рыбу. Местные на увлечение пенсионера смотрели скептично, если можно таким литературным словом назвать отношение деревенских к городскому человеку, который поселился и живет в деревне почти безвыездно.

Размотав удочки, посадив на крючки червей, Адам Михайлович забросил снасти, положил дощечку на ведерко, устроился поудобнее. Извлек из кармана пачку «Беломора», закурил, с жадностью ноздрями втянул запах дыма, такой яркий и аро–вдатный в этой утренней свежести. Он смотрел на воду, на камыш, подрагивающий и еле слышно шелестящий. Река была спокойна, как расплавленное стекло, но не горячее, а холодное. Адам Михайлович опустил в воду левую руку и ощутил, как струи чуть слышно прикасаются к коже пальцев.

— Хорошо, — прошептал он, выпуская струйку голубоватого дыма.

Правый поплавок, застывший прямо у камыша, слегка шевельнулся, и рука Адама Михайловича легла на гладкое удилище.

— Ну же, ну, — сказал он, словно уговаривая невидимую рыбу.

И рыба, будто услышала просьбу, потянула наживку сильнее, и поплавок, качнувшись, медленно пошел под воду. Адам Михайлович сделал подсечку, аккуратную, уверенную. Кончик удилища дрогнул, напрягся, леска натянулась, как струна. Самусев, даже не привстав, чувствуя, какого размера добыча, быстро поворачивая рукоятку катушки, взялся выуживать рыбу. Он подвел ее прямо к мостку и уверенным движением бросил серебристого подлещика граммов на триста пятьдесят прямо на доски.

— Покажись‑ка…

Рыба несколько раз подпрыгнула, тускло блеснув серебристым боком. Адам Михайлович ногой подвинул ее к себе, взял в левую руку и, продолжая дымить папироской, извлек крючок из тонкой хрящеватой губы. Поправил червя, продолжая держать рыбу в руке, затем сдернул его с крючка, приподнялся, зачерпнул воды ведром. Делал он это уверенно, спокойно, без единого лишнего движения.

Его глаза стали влажными, словно папиросный дым причинял ему неудобство, а на небритом лице появилась довольная улыбка, немного глуповатая, детская.

— Ну вот, есть один.

Рыба булькнула в ведро, дощечка легла сверху. Адам Михайлович устроился на ней, из консервной банки достал нового червя, тщательно наживил и отправил снасть точно в то же место, откуда был вытащен подлещик. А затем мужчина вновь уставился на поплавки неподвижным взглядом.

— Ловись, рыбка…

Деревня понемногу пробуждалась. Слышались далекое позвякивание ведер, мычание коров. Дважды прокричал петух. Солнце поднялось над лесом, и Адам Михайлович расстегнул телогрейку. Все было как всегда в последние годы, ему сделалось хорошо и покойно. Он уже и думать забыл о том, что давно, поздним осенним вечером застрелил на даче из охотничьего ружья Муратова и его любовницу. Вины за это он не чувствовал: не убей он Муратова, тот бы сдал его следствию.

— Что‑то клевать перестало.

Из противогазной сумки он вытащил горсть распаренных зерен и швырнул прикормку в воду. Зерна упали на зеленовато–серую гладь, как короткий густой дождь.

— Сейчас опять рыба подойдет. Куда она денется, есть‑то надо каждый день!

И действительно, минут через десять поплавок ушел под воду. На этот раз повозиться пришлось подольше, подлещик оказался по крупнее и посноровистее первого. Он дергался, упирался, выгибался, и лишь после того, как Адам Михайлович смог поднять рыбу на поверхность, подлещик хватанул воздуха, пошел, скользя по воде боком. Подсак оказался под рыбой, Адам Михайлович ловко выбросил новую добычу на мостки.

— Ну вот, этот получше будет. Граммов на семьсот, не меньше.

Рыболов, спрятав рыбу в ведерко, осмотрел крючок. Из кармана телогрейки извлек маленький аккуратный брусочек, подточил жало крючка, нацепил червя. Но Забросить удочку не успел, второй поплавок скрылся под водой.

— Эка, черт тебя побери, взялась жрать! — удовлетворенно пробурчал Адам Михайлович, ловко подсекая рыбу и медленно выводя ее на поверхность — Стая подошла!

Подлещик был небольшой, чуть крупнее женской ладони. Возиться с ним долго Адам Михайлович не стал, выбросил прямо на доски. Рыба немного попрыгала, и крючок отцепился сам.

— Ловко я тебя, — хмыкнул рыболов, пряча рыбу в ведерко.

В ведре слышались оживленная возня и плеск.

- Ну, ну, задницу мне намочите еще! — Адам Михайлович поправил дощечку и, забросив две удочки, позволил себе закурить еще одну папиросу. Он чувствовал себя на вершине блаженства.

Когда в ведре оказалась целая дюжина подлещиков, Адам Михайлович настороженно, медленно обернулся. Прямо у его дома остановилась машина.

— Кого это черт принес?

Машина была ему незнакомая. Он видел лишь часть черного сверкающего кузова с хромированными ребрами багажника.

— Черт подери, черт подери! — забурчал рыболов, и его пальцы задрожали, делая неверные движения, крючок проколол извивающегося червя не так, как того хотелось Самусеву. — Кого это принесло? Вот червяк, ему ведь тоже жить хочется!

Наконец кое‑как проколотый червяк оказался на крючке, а снасть — в воде. Два поплавка застыли на поверхности в метре друг от друга, словно вмерзли в зеленоватую воду.

В автомобиле, остановившемся у дома Самусева, хлопнула вначале одна дверца, затем вторая. Мужчина в белом плаще выбрался на мягкую землю, посмотрел на свои черные, до блеска начищенные туфли с квадратными модными носами, затем на грязную траву, загаженную гусями и утками, недовольно поморщился.

Мужчина был лет пятидесяти пяти, по его виду сразу можно было догадаться, что у него во всех отношениях все в порядке: он богат, причем настолько, что может позволить себе многое. Его лицо, несмотря на май, уже было золотистым, словно он только–только вернулся с далекого южного курорта.

Мужчина посмотрел на замок, затем ковырнул носком палочку, валявшуюся у ног. Глянул на двух широкоплечих верзил с крепкими затылками в модных солнцезащитных очках, приехавших вместе с ним. Мужчины были коротко стриженные, крепкие, как буйволы или племенные быки.

— Вы, ребятки, тут потопчитесь, покурите, чайку выпейте, а я посмотрю, куда хозяин подевался.

Возле дома Самусева появился сосед. Он держал в руках велосипед, к багажнику была приделана корзина, плетенная из алюминиевой проволоки.

— Вы что, люди добрые, Михалыча ищете?

— Да, Михалыча, — ответил мужчина в белом плаще, по–хозяйски оглядывая окрестности, его взгляд словно говорил: «Захочу и куплю здесь все».

— Так он это, там…

— Где «там»? — веско прозвучал вопрос.

— У реки, на мостках. Я видел, как он на заре туда двинул.

— Чего это он там делает?

— Как чего, Михалыч рыболов, это у нас каждая собака знает.

— Рыболовом стал, говоришь?

— Рыболов, рыболов, — мужчина заискивающе усмехнулся двухзубым ртом, а затем, подкатив свой бренчащий и разбитый велосипед поближе, спросил: — А у вас,. может, папироска найдется, а?

— Дай ему сигарету, Николай,. — даже не обернувшись, бросил мужчина одному из своих парней.

Тот вытащил из кармана куртки твердую, широкую пачку, открыл крышечку.

— На, батя, покури.

— Ага, спасибо. Это что за сигарета такая? Дорогая небось?

— Тебе‑то какая разница? Дармовая она. На халяву, батя, и хлорка — творог.

— Как ты говоришь?

— Говорю, хлорка — творог, — мужчина открыл боковую дверцу, сел в джип и поставил ноги на хромированную ступеньку.

К соседу Самусева приезжие тотчас потеряли всяческий интерес.

— Сидите тут, а я пойду погляжу, что там Адам Михайлович поделывает.

Самусев сидел, втянув голову в плечи, высокий, костлявый, с четким профилем испанского конкистадора. Если бы у него на голове была не соломенная шляпа, а рыцарский шлем, а вместо телогрейки — латы, то он со своей удочкой в руке выглядел бы наверняка как ушедший на покой конкистадор.

Мужчина в светлом плаще неторопливо шел по узкой тропинке к реке, шел, оглядываясь по сторонам, хищно втягивая ноздрями деревенский воздух, пропахший молодой, едва появившейся листвой, сочной, примятой травой и близкой рекой. Когда до мостков оставалось метров восемь, старик Самусев резко обернулся, но со своего ведра не встал, так и остался сидеть, глядя на незваного гостя.

— Здравствуй, здравствуй, дорогой Адам Михайлович! Что, даже не встанешь, руки не подашь? — грузный мужчина тронул ногой мостки, те скрипнули. Лишь после этого он ступил на доски.

— Почему же не встану — встану, — Самусев тяжело поднялся, и приезжему даже показалось, что он услышал, как разом захрустели все суставы Самусева, захрустели так, словно бы Адам Михайлович был сделан не из костей и плоти, а из сухого дерева.

— Видишь, дело у меня такое, что руки грязные.

— А ты помыл бы руки, водичка‑то рядом.

— Сейчас помою, — Самусев опустил пальцы в речную воду, затем вытер грязной тряпкой и, слегка ехидно улыбаясь, подал узкую ладонь. — Здорово, Геннадий Павлович.

— Слава Богу, здоров, — сказал Барановский, с любопытством осматривая постаревшего со времени их последней встречи Адама Михайловича.

Тот был в черных поношенных галошах на босу ногу, в замызганных штанах.

— Что, рыбку ловишь? И все?

— Нормально, ловится, — Адам Михайлович наклонился как делают это люди с больной спиной, буквально переломившись в пояснице. Снял с ведерка досточку и показал гостю рыбу. — Видишь, ловлю рыбку. Свежая рыбка, свежий воздух.

— Хорошая у тебя жизнь. А что ж ты, Адам Михайлович, даже на похороны директора не приехал? Телеграмму тебе отбили.

— Да, получил, даже расписался за нее. Но знаешь, Геннадий Павлович, машина барахлила, да и сам я нездоров. Какие уж тут похороны! Одно расстройство.

— А зря! Много хороших людей собралось, тебя вспоминали чуть ли не через каждое слово.

— Вспоминали? Чего обо мне вспоминать? — и Адам Михайлович взялся сматывать удочки.

Барановский с нескрываемой брезгливостью смотрел, как Самусев сдергивает с крючков червей, как он их мнет в кончиках пальцев, разрезает грязными ногтями, и ему захотелось сплюнуть. Он не отказал себе в этом желании, плюнул прямо в реку, в чистую, медленно текущую воду. Провел взглядом до камышей белую пенку густого плевка.

Старик опять сполоснул руки. Именно стариком и считал Самусева пятидесятидвухлетний Геннадий Павлович Барановский.

— Пойдем в дом, потолкуем, — сказал он, еще раз заглянув в ведерко.

— Что ж, потолковать, оно, конечно, можно, только что впустую языком молоть?

— Не впустую. Неужели ты думаешь, что я все бы бросил, дела оставил и к тебе потянулся за сто верст, чтобы пустые разговоры разговаривать?

— Да уж, не думаю.

— И правильно делаешь. Пошли, — Барановский развернулся, мостки прогнулись, под досками хлюпнула вода. — У тебя тут и в реку недолго угодить!

— Осторожнее надо быть, осторожнее. Ступай вперед по тропинке.

Держа удочки, сачок и ведерко с рыбой, Самусев двинулся вслед за гостем.

— Я смотрю, ты не один приехал? — надтреснутым голосом осведомился Адам Михайлович.

— Конечно, не один, с помощниками. Хорошие они у меня ребята, если надо, голову в два счета открутят. Теперь один не хожу.Дорого стою.

— Экий ты резкий стал!

— Резкий, не резкий, а дела делаю.

— Так и делал бы свои дела, чего меня беспокоишь? Я же, видишь..

— Хочешь сказать, занят?

— А что, разве нет? Рыбку ловлю, газетки почитываю… Каждому свое.

— Значит, газетки читаешь?

— Читаю, а то как же. Раз в три дня почтальон приносит.

— Видел, торчат из ящика твои газетки. Подбор у тебя прессы странный.

— Чего ж странного?

— Такой человек, как ты, должен котировки валют, акций знать, а не обывательскую муру почитывать.

— Мне «Биржевые ведомости» без надобности. Зачем? Вот после обеда прилягу, почитаю, узнаю,что да как в мире.

— Глупо ты живешь, Адам Михайлович.

— Это смотря с какой стороны посмотреть.

— С какой ни глянь. Глупо, по–моему, живешь. А ведь мог бы жить не тужить, как говорится, припеваючи. Ел бы и пил бы на серебре.

— Почему ж это, Геннадий, на серебре, а не на золоте?

— Мог бы, между прочим, и на золоте. Мог бы кататься как сыр в масле. А ты уединился, словно крыса какая‑то, забился в дальний вонючий подвал.

— Эх, Гена, Гена, видно, жизнь тебя ничему не научила. Меня‑то она научила, —- мужчины разговаривали на равных.

— Открывай свои хоромы.

— Сейчас открою, не торопись. Это твое время дорого стоит, а мое — пенсионерское -копейки.

Самусев вытащил из кармана большой ключ, открыл замок, аккуратно повесил его рядом с дверью.

— Ну, проходи.

— Погоди. Ребятки, принесите‑ка коробку, что сидите, дурака валяете?

— Воздухом дышим, Геннадий Павлович. Говорят, он в деревне целебный.

— Успеете надышаться. А сейчас соорудите‑ка нам на стол чего.

Стол был накрыт на просторной, но захламленной веранде минут за десять, после чего хозяин и его гость вошли в дом.

— Странно ты живешь, Адам Михайлович. — Почему же странно?

— Слишком бедно.

— Пенсия у меня небольшая, ты же понимаешь. За такую пенсию не разживешься. Да и к чему мне богатство? Старый я, мне уже ничего не надо.

— Да какой ты старый, Михалыч! — на сытом лице Барановского появилась простодушная улыб‑ка, такая, как на фотографиях первых советских космонавтов или голливудских киноактеров. Улыбка, казалось, прилипла к его лицу, только не улыбались глаза, маленькие, запухшие, колючие и злые.

— Знаешь, Гена, мне скоро семьдесят, ты мне в сыновья годишься.

— Семьдесят? — удивился Барановский. — А я думал, тебе лет шестьдесят.

Сколько Барановский помнил Адама Самусева, он все прежние годы жил почти не меняясь, этакий человек без возраста, словно бы забальзамировался, застыл в одной временной точке, и ни вперед, ни назад.

— Бодрый ты еще, смотрю, живчик. Женился бы на молодой, что ли?

— К чему мне это?

— Одному небось тяжко?

— Я привык, — сказал Самусев.

Гость осматривал дом. Спальня. Две железные кровати, стол со стопкой прочитанных газет, очки. Все увиденное абсолютно не вязалось с тем Адамом Самусевым, которого Барановский знал раньше.

— Не пойму я тебя, Адам Михайлович, хитришь ты что‑то, ой хитришь!

— Да что мне хитрить?

— Хочешь сказать, что денег у тебя нет и где их взять, не знаешь?

— Признаюсь честно — нет их у меня, в твоем, конечно, понимании, — Самусев поскреб небритую щеку, она отозвалась сухим треском, словно бы он в пальцах мял лист плотной бумаги.

— А мне кажется, ты знаешь, где денежки есть, вернее, не сами денежки, а то, что можно в них превратить. Пойдем, перекусим, поговорим по душам. Может, я тебе чего подскажу, может, ты мне. Я же к твоим советам, Адам Михайлович, всегда прислушивался, ухо держал востро. Ты не успеешь подумать, а я уже сделаю в лучшем виде.

— Было, было, Гена, как говорится, были когда‑то и мы рысаками. А сам‑то теперь чем занимаешься? — поправляя на столе очки с поломанной дужкой, которая была просто–напросто скреплена клейкой лентой, глядя на отражение гостя в косо повешенном зеркале, пробормотал Самусев.

— Я‑то чем занимаюсь? Да всяким разным… Дел выше крыши, так сказать, деньги сами в руки плывут, только не зевай, думай и хватай.

— Красиво говоришь.

— А я и живу красиво, Михалыч, ни в чем себе не отказываю. Машины, квартиры, дом, за границей бываю несколько раз в году.

— Ну и зачем же ты ко мне приехал, Гена? — Самусев смотрел на гостя уже другим взглядом, твердым, жестким, испытывающим, прожигающим насквозь.

Этого взгляда Барановский боялся, этот прежний взгляд он помнил слишком хорошо.

— Хочу поговорить с тобой по душам. Только. Честно, не увиливай, Михалыч.

— От разговора я никогда не увиливаю. Поговорим, конечно,можно, только не знаю, чем тебе помогу, — Самусев подошел к стене между двумя окошками, взял гирьку часов и с хрустом поднял ее. Левым указательным пальцем тронул застывший маятник.- Из ходиков тотчас выскочила кукушка и издала вместо привычных звуков какой‑то душераздирающий скрежет, от которого у Барановского мурашки побежали по спине, и ему сразу стало не по себе, хотя он был мужчиной не робким и во всякие мистические заморочки не верил.

— Чего это она у тебя?

— Они отродясь так скрежещат, как на похоронах. Барановский передернул плечами, поправил дорогой плащ, запахнув полы.

— Пойдем за стол.

— Что ж, пойдем.

— Где у тебя руки можно помыть?

— На улице, на заборе умывальничек висит.

Барановский сполоснул кончики пальцев, брезгливо взглянул на грязное полотенце, висевшее тут же на огромном ржавом гвозде, но вместо того, чтобы воспользоваться им, вытащил из кармана плаща аккуратно сложенный белый носовой платок и вытер мокрые ладони.

— Вы, ребятки, погуляйте, воздухом подышите, а я тут с уважаемым Адамом Михайловичем поговорить хочу.

Водитель и охранник Самусева покорно покинули дом.

— Дверь закройте, — в спину им бросил Геннадий Павлович Барановский, осматривая, какой стул почище.

Стол был накрыт, надо сказать, обильно. Подобных явств Самусев не видел уже давно.

— Из ресторана, что ли, привез? — спросил он, осматривая снедь.

— Что из ресторана, что из магазина.У меня, между прочим, два своих магазина, продуктами торгую. Ты же знаешь, на чем хорошо делать деньги, — на вещах, так сказать, вечных — рождение, смерть, пища, питье и лекарства. Люди, родившись, всегда пить–кушать хотят, болеют…

—…а самое главное, как ни стараются, всегда помирают, а, Геннадий, правильно я говорю? — перехватив мысль гостя, буравя взглядом Барановского, сказал Адам Михайлович.

— Это точно, умирают.

— То‑то и оно, умирают. А деньги, Гена, с собой в могилу не утащишь. В гробу карманов нет. Зачем они тебе там, в земле, а?

— Не философствуй. Мы не на диспуте и не в тюремной камере. Это там хорошо про Бога, про смысл жизни рассуждать, а на свободе надо радоваться каждому хорошему деньку, каждому мгновению.

— Я и радуюсь, — опять перехватил мысль Барановского Адам Михайлович и вновь поскреб щеку, сглатывая слюну.

На столе стояли и копченая осетрина, и икра, и салаты, и мелко порезанная колбаса, а также розовая ветчина. Все это покоилось на пластиковых тарелочках, в пластиковых формочках. В центре стола, на потертой клеенке в мелкие цветочки, выстроилось рядком несколько бутылок — две с водкой, одна с коньяком и одна с вином. Все было привезено с собой: и минеральная вода, и вилки с ножами, и посуда.

— Давненько я такого не видывал, — беря в руку спелые, ярко–красные помидоры, произнес Самусев.

— Если не видел — посмотри. А ты мог бы каждый день все это видеть.

— Мог бы — видел, — Самусев вожделенно поглядел на бутылки.

Барановский его взгляд перехватил.

— С чего начнем, Михалыч?

— С чего хочешь. Ты привез, ты и наливай.

— Тогда с водки.

Хрустнула винтовая пробка, водка полилась в рюмки. Самусев сидел в торце стола, напряженный, втянув голову в плечи. Ветхую шляпу он все еще не снял. Смотрел из‑под седых, косматых бровей на внезапное изобилие, сглатывал слюну. И в то же время ему было страшно. Нет, он не боялся Барановского, он его слишком хорошо знал. Видел, если можно так сказать, насквозь, просвечивал его, как рентген–аппарат, и каждая потаенная мысль гостя была Самусеву понята и ясна, словно она писалась на бумаге крупным детским почерком. Все жизненные порывы Барановского были примитивны, в конечном счете сводясь к деньгам. Деньги являлись конечной целью, а все остальные рассуждения — антураж, нужный или ненужный, так сказать, сопутствующие мысли, как гуси или журавли, летящие клином в осеннем небе за вожаком.

— Ну и где ты пробавлялся, Гена, так долго?

— Далековато. Лучше об этом не вспоминать. Самусев знал: Барановский уже два года как вышел из тюрьмы.

— За встречу выпьем, что ли?

— За встречу.

Самусев, не чокаясь с гостем, опрокинул рюмку в рот, взял ломтик огурца и захрустел им. Барановский же наколол кусочек осетрины, прозрачный, словно раскатанный из воска, и принялся тщательно жевать, глядя на Михалыча.

— Ты икорки попробуй, рыбки съешь.

— Рыбки у меня, Гена, и здесь хватает. А вот огурцы появятся не скоро.

Охранники постояли у машины, покурили, затем направились к мосткам.

— Слушай, Коля, что это за дед такой странный, к которому мы перлись из Москвы?

— Важная птица какая‑то.

— Да какая важная, я его щелчком, как таракана, могу прихлопнуть!

— Если Барановский скажет, тогда, может, и прихлопнешь. Но он может сказать совсем другое, он тебя заставит с этого деда пылинки сдувать, и станешь ходить за ним, вертеться, перхоть с его телогрейки стряхивать. Дела у хозяина с этим дедом какие‑то намечаются.

— Ты не знаешь, случаем, кто он?

— Не знаю. Но вот тебе крест, птица он важная.

— А живет он как бомж самый последний. Даже колхозники местные, наверное, живут получше. Если бы мы с собой посуду не привезли, так у него, наверное, кроме железных кружек да алюминиевых тарелок, и не нашлось бы ничего.

— Бедная обстановка не всегда говорит о том, что хозяин человек никчемный. Может, он под дурака косит, а матрас у него баксами набит.

— Наверное, если хозяин все дела в городе оставил, на всех болт забил и сидит с ним, водку пьет на грязном стуле.

— Вот и я тебе говорю, важная он птица, этот дохлый дедок.

Охранники Коля Овчаренко и Алексей дошли до узких, в три доски, мостков, остановились.

— Красиво тут, тихо, мухи жужжат, — сказал Алексей. — Хорошо бы сюда с бабами приехать.

— Грязно здесь, — сказал Коля.

— Грязь убрать можно. Хорошо здесь…

— Ну так оставайся жить с этим дедом. Удочки ему будешь носить, червей на крючок цеплять. Может, он тебя и озолотит.

— Нет у него за душой ничего, по нему же видно. Человека, который при бабках, сразу можно заметить.

— Э, не скажи, Коля, — Алексей снял солнцезащитные очки, пристроил их на лбу и поморщился от Яркого солнца, дрожащего в воде. Затем опять спрягал глаза за темными стеклами.

А в доме разговор оживился. Мужчины уже выпили по три рюмки водки.

— Кажется мне, Адам Михайлович, — стуча вилкой по пластиковой тарелке, говорил Барановский, — знаешь ты куда больше, чем говоришь.

— Ну и что с того, Гена, что знаю я много? В великих знаниях великая печаль.

— Ну, ты опять, как в камере или как на прогулке в тюремном дворе, одно и то же талдычишь.

— Нет, Гена, уму–разуму тебя учу хотя делать это уже поздно. Человек ты, как говорили в мое время, сформировавшийся.

— Что ты хочешь этим сказать, Михалыч?

— Все в тебе ясно, и тебе все понятно.

— Ты же знаешь, зачем я к тебе приехал?

— Нет, не знаю, — Самусев неуклюже выбрался из‑за стола и, волоча ноги в галошах, направился С веранды в дом. Вернулся с железной миской, полной яиц. Яйца были грязные, со следами куриного помета. — Вот, деревенскими тебя хочу угостить. Полезная вещь, сытная, а главное — экологически чистый продукт. Поверь мне, чистый. Тут на полях удобрения уже давным–давно не сыплют, денег у колхоза нет.

Барановский взял яйцо, выбрав самое чистое, повертел его в коротких толстых пальцах. Затем ножиком проковырял дырку и, обильно сыпанув соли, в два приема выпил.

— Действительно, вкусно. Хотя сырые яйца я не очень люблю.

— Ешь, ешь, Гена, я тебе и с собой дам. Рыбку положу в мешочек, так что приедешь, своих угостишь.

— Я не за яйцами к тебе приехал, Михалыч, и не за рыбкой.

— Так скажи зачем. Может, смогу помочь, хотя, честно говоря, не уверен.

— Кажется мне, знаешь ты куда больше, чем я или кто‑либо другой.

— Да я и прожил, Гена, побольше твоего, поэтому, может, и знаю чего побольше.

— Где ниобий, где стержни?

Самусев медленно, очень медленно повернул голову, сдвинул брови и пристально, зло, цепко посмотрел на Барановского. Тот тоже был весь напряжен. Затем рука Самусева скользнула к голове, он снял шляпу. Редкие седоватые волосы прилипли ко лбу. Адам Михайлович ладонью вытер вспотевший лоб, провел ей по лицу, словно бы хотел стереть злое выражение. Но лицо осталось прежним, глаза под сдвинутыми седыми бровями сверкали, как два угля. — И Барановскому даже показалось, что пожелай Самусев, так его дорогой плащ может вспыхнуть, а тарелки с едой медленно и самопроизвольно начнут двигаться по столу, подскакивать, дрожать, как во время землетрясения.

Но сам Геннадий Павлович взгляд Самусева выдержал достойно, даже улыбнулся, оскалив крепкие широкие зубы.

— Не по адресу вопрос задаешь, Гена, не по адресу. Ой не по адресу!

— А у кого я, по–твоему, спросить должен? — Парановский напрягся, даже мышцы на шее вздулись, а на гладко выбритых щеках заходили желваки, под глазами и на скулах проступили красные пятна. — У кого мне спросить за эти четыре года, что я на нарах за колючкой провел? Кто мне ответ даст? За что я на четыре года свободы лишился? Четыре года! Ты, Михалыч, знаешь, сколько это дней, сколько часов, минут, секунд? Я каждый день там ,может быть,сдохнуть мог. - Но видишь, жив остался, — уже более благорозумно произнес Адам Михайлович. — Ты не напрягайся, кушай, Гена, расслабься. Вот выпей,съешь еще яйцо,успокойся.

- Нет,ты мне скажи,Самусев,кто мне за эти годы заплатит,за каждый день,за каждый час,за каждуюминуту,за каждую секунду?

— И сколько же ты хочешь получить?

— Сколько я хочу? — Барановский положил Локти на стол, тот качнулся, скрипнул, рюмки звякнули. — Много хочу, Михалыч, очень много. И если не все, то хотя бы половину: пятьдесят процентов мне, пятьдесят тебе.

— Не пойму я тебя, Гена, ой не пойму, о чем это ты? Какой ниобий, какие стержни, порошки, какие слитки? Все сгорело, все, все в пожаре тогда и сгорело.

— А сидел я за что? За что, по–твоему, срок мотал? Кто мне за это ответит, кто заплатит?

- Муратов, наверное, мог бы ответить, да с мертвого не спросишь.

— Муратов, будь он неладен! Неужели ты думаешь, Михалыч, что Муратов сам себе в рот выстрелил? Неужели ты так думаешь?

— А что мне думать, были следствие, экспертиза. Так что я здесь ни при чем. Он вначале бабу свою застрелил, а потом себя. И ты это знаешь, — с ехидной улыбкой произнес Самусев, — и я это знаю, и все, Гена, это знают. Так что копать в этом месте бессмысленно, все концы у Муратова были, все до единого.

— Ты, наверное, хочешь сказать, что совсем ни при чем, что тебе ничего не известно?

— Все, что я знаю, я тебе сказал. А если бы я знал больше, Гена, я бы тоже отсидел в тюрьме, срок бы отмотал.

— Вот что, Михалыч, ты подумай хорошенько, крепко подумай, обо всем подумай. Большие деньги на ниобии сейчас сделать можно, много миллионов, и концы у тебя есть. И если ты мне их не отдашь…

- То что тогда? Пугаешь, Гена?

— Нет, не пугаю, — уже прорычал Барановский, — не пугаю, а предупреждаю. Пока предупреждаю. Но лучше, Михалыч, давай по–хорошему сговоримся: пятьдесят процентов тебе, пятьдесят мне. Я все устрою.

— Что «все»?

— Все, — сказал Самусев. — И с таможней договорюсь, и люди у меня верные есть, кому сбыть можно, кому ниобий сейчас позарез нужен.

— Эх, Гена, моя бы воля, помог бы тебе! Будь у меня все эти металлы, отдал бы тебе все до последнего стержня, все до последнего слитка. Ты же видишь, мне и так хорошо. Рыбку ловлю, экологически чистыми продуктами питаюсь… — Самусев хотел скрыть волнение, но это удавалось ему с большим трудом. Руки дрожали, пальцы стали непослушными, и он почти минуту, пряча их под столом, вытряхивал из пачки папиросу. Затем смял мундштук, сунул папиросу в рот и дрожащими пальцами смог‑таки зажечь папиросу с третьего раза. Закурил, а затем выпустил, выдохнул струю дыма, словно за этим голубоватым дымом хотел спрятаться, Хотел отгородиться от Барановского и от той опасности, которая исходила от него.

— Я все обдумал, время у меня было. Я думал все те четыре года и пятнадцать дней, что выйду я на свободу, а ты, Михалыч, меня встретишь и скажешь: «Натерпелся ты, Гена, за дело пострадал. А теперь давай деньги заработаем и жить станем припеваючи». Но этого не произошло, Михалыч, не произошло. А я в тюряге каждый день об этом моменте думал. И потом, когда вышел,-Барановский грохнул кулаком по столу. Я все просчитал,все выверил.И по моим расчетам выходит,знаешь ты много,очень много. Если добром не отдашь… Если добром не отдашь..

— То что тогда? — свистя, сквозь губы, глядя В глава Барановскому, произнес Самусев.

— А тогда увидишь.

— Не пугай ты меня, Гена, не пугай. Не робкого я десятка.

— Я и не пугаю. Думал, ты меня найдешь, сам найдешь, но ты и ко мне не приехал. Смылся из города, словно чувствовал свою вину. Если бы ее не было, сидел бы ты в своей квартире, книжки бы читал. А так нет, страх тебя в деревню загнал, страх, и больше ничего! Боишься, Самусев, боишься!

— Чего же это я боюсь, Гена, а? — дрожащим голосом, с присвистом произнес Самусев, давя окурок «Беломора» в блюдце.

— Сдохнуть как собака боишься, вот ты чего боишься! Я к тебе через неделю приеду, понял? Через неделю я появлюсь у тебя! И, если ты опять хвостом крутить станешь, пеняй на себя. Я тебя не пугаю, я тебя предупреждаю. Видел моих ребят? Они с тебя шкуру живьем сдерут, живьем! От пяток начнут и вместе с твоими волосенками сдернут. Как с бабы колготки сдирают, так и они с твоей кожей поступят. Только пальцем на тебя покажу, только головой кивну, они у меня на все готовы.

— Ладно, Гена. Давай еще выпьем, не будем горячиться. Я подумаю, все взвешу и, может, через неделю и скажу чего тебе. Мне для этого, кстати, в Москву съездить придется, а у меня денег даже на бензин нет.

— У тебя нет денег? На бензин нет?

— Я же человек бедный, пенсионер. Пенсия у меня маленькая, и то нерегулярно дают. Ты же знаешь, как сейчас тяжко живется.

— На тебе денег на бензин, на жратву. На! — Барановский выхватил из внутреннего кармана плаща пухлый бумажник из желтой кожи с золотой эмблемой, вытащил из него солидную пачку российских денег, бросил на заставленный снедью стол.

— Ты деньги так не бросай, деньги — это вещь ценная.

Самусев аккуратно, двумя руками, как картежник складывает рассыпавшуюся колоду, сдвинул купюры, затем сбил их в одну стопочку.

— За деньги тебе, конечно, спасибо. Я подумаю, но ничего не обещаю. Пожар на заводе — дело давнее.

И после того, как Адам Михайлович взял деньги, Барановский обмяк, словно из него вышел воздух.На его толстых губах, влажных, как пиявки, прилипшие к кусту кувшинки, появилась блаженная улыбка,

— Ты согласен, Михалыч?

— Я тебе пока ничего не сказал.

— Согласен, согласен. Вижу, по глазам вижу, раз деньги взял, то все у нас с тобой получится. Ладно, давай выпьем.

Они допили бутылку водки, время от времени сквозь дым бросая друг на друга испытывающие взгляды.

— У тебя и телефона нет?

— Зачем мне телефон, Гена? Кому мне звонить? Сексом, что ли, по телефону заниматься?

-» — А если сердце схватит?

У меня сосед — фельдшер, если что, укол сделает. Да и я, вобщем‑то, пока на здоровье не жалуюсь. Свежий воздух он, Гена, целебный.

- Знаю я силу свежего воздуха. Ты мне об этом не рассказывай. Два года после тюрьмы свежий воздух нюхал и больше не хочу. Не хочу больбольше свежего воздуха! Может, тебе сотовый телефон оставить, а, Адам Михалович? Он возле трассы работает.

-Не нужен мне телефон.

- Значит, договорились. И больше базарить не будем Через недолю я к тебе приеду.

— Что ж, приезжай, гостю я всегда рад.

Барановский взял со стола большую пластиковую бутыль с минеральной водой, наклонил над стаканом.

— Погоди, не пей ты эту ерунду, я тебя родниковой угощу. Вода — как слеза, — Самусев поднялся, железной кружкой зачерпнул воды и поставил перед гостем.

Барановский жадно выпил воду и уже не платком, а рукавом плаща промокнул влажные губы. Его ребята стояли у машины и курили.

— Хорошая машина, красивая, — выйдя на крыльцо, произнес Адам Михайлович.

— Могу и тебе такую купить.

— Брось, Гена, зачем мне, старику, такая машина? С меня и «Жигулей» хватит. Вот только мотор немного отремонтировать, и все будет в порядке.

Коля, увидев, что хозяин спускается с крыльца, открыл дверь джипа.

Барановский обернулся, посмотрел на Самусева.

— До встречи, Адам Михайлович, — крепкая рука с короткими пальцами выскользнула из кармана плаща и двинулась к Самусеву. Тому ничего не оставалось, как пожать широкую ладонь с колючим перстнем на безымянном пальце.

Джип качнулся, когда хозяин сел в машину, взревел мотором и, развернувшись на деревенской улице почти на месте, как танк, выбросив из‑под колес темную землю, помчался к дороге.

А Самусев все стоял на крыльце, глядя вслед иномарке, черной и красивой, как дорогой гроб.

—- Будь ты неладен, мерзавец конченый!

Адам Михайлович вернулся в дом, налил себе еще полстакана водки, залпом проглотил, запил водой из ведра и принялся убирать со стола. Через десять минут уже ничего в доме не напоминало о визите гостей. Продукты были спрятаны в старомодный холодильник «ЗИЛ» с округлыми аэродинамическими формами, а на холодильнике тикал будильник, такой же старомодный.

— Тяжелая жизнь начинается, — пробормотал Самусев.

Глава 3

Геннадий Павлович Барановский за те четыре года, которые провел за решеткой, не только не потерял вкус к жизни, а наоборот — за два года на воле наверстывал упущенное в холодных, сырых камерах. Сейчас он не отказывал себе ни в чем. Для того чтобы жить так, требовались немалые деньги. Геннадий Павлович развернул кипучую деятельность. Слава Богу, сейчас мест для приложения сил было предостаточно, деньги, казалось, сами плыли в руки, только не зевай, хватай удачу и крепко держи, не отпускай ни на секунду.

Работать Барановский умел. Организаторский талант ом имгл от природы, это был, так сказать, дар, данным ему свыше. И свой дар он эксплуатировал не жалея. За дна года на свободе он умудрился стать хозяином трех небольших магазинов, одного склада и вовсю торговал продуктами питания. Барановский прекрасно понимал, что-что, а кушать людям хочется всегда. Но магазины являлись только прикрытием,так сказать,верхушка айсберга,которая всем видна,на которую в случае чего всегда можно сослаться, когда налоговая инспекция или сотрудники правохранительных органов поинтересуются: — «А откуда это у вас, гражданин Барановский Геннадии Павлович, такая роскошная квартира в центре города и столько дорогих вещичек?».

«Как это откуда, я работаю не покладая рук и день и ночь. У меня как‑никак три магазина, один даже для бедных, для пенсионеров. Я помогаю малоимущим, в общем, чего вы от меня хотите? Налоги Я плачу, поэтому и сплю спокойно.»

Но магазины магазинами, а основным источником доходов являлась левая водка, которую Геннадий Павлович со своими компаньонами привозил из Прибалтики. Там, в Латвии, уже благополучной и буржуазной, на Барановского работал небольшой спиртзавод, и два раза в месяц двенадцать человек проверенного персонала ночью выходили на работу, разливали водку. Водка, естественно, была левая, неучтенная, бутылки грузились в картонные ящики и через границу переправлялись в Беларусь. А у Беларуси, как известно, с Россией границы, как таковой — с таможней, с пограничниками — не существует. И через Беларусь машины с водкой прибывали в Россию, в Подмосковье. А вот здесь уже Геннадий Павлович и его компаньоны водку распределяли по торговым точкам.

В переправке им помогал военный пенсионер — бывший полковник ракетных войск Саванюк, живший в городке Браславе на самой латышско–белорусской границе. Он сумел построить свою жизнь так, что таможенники боялись и слушались его почти беспрекословно. Случалось, их преступному бизнесу пытались помешать, и тогда Саванюк жестоко разбирался с искателями правды, невзирая на лица и должности. Жертвой мог оказаться и милиционер, и егерь, и инспектор рыбнадзора, а то и простой грибник, случайно увидевший переправку левого товара.

В своих магазинах Геннадий Павлович левой водкой никогда не торговал. Проверяй не проверяй, никогда не найдешь ни одного фальшивого акциза на поблескивающих бутылках, которыми заставлена витрина. Здесь у него все в порядке, кстати, как и у его компаньонов. Геннадий Павлович понимал, водка — это водка, надежный, постоянный источник доходов, но такой же малопроизводительный — медленный, как дедовский самогонный аппарат. Очень уж неспешно капают деньги с этого дела.

А денег Геннадию Павловичу с каждым днем требовалось все больше и больше. Четыре года на жестких тюремных нарах он прикидывал: как же, в конце концов, можно разбогатеть, причем по–настоящему, чтобы денег хватило ну если не на всю жизнь, то лет на двадцать—тридцать. За два года Геннадий Павлович поездил, посмотрел мир. Был и в Германии, во Франции, в Италии, в Испании и Португалии, отдыхал на Кипре, играл в рулетку в Монако, трижды был в Швейцарии.Он вспоминал свою прошлую жизнь — до суда и тюрьмы. Не все в его деле было гладко. Следователи, конечно, старались, и прокуратура, и ФСБ пытались докопаться до истины, но смерть Федора Ивановича Муратова и его любовницы выбила у милиции все козыри из рук, — оборвала все ниточки.Да, получил свои четыре года Геннадий Павлович ,да, пропали из заводского хранища релкоземельные металлы, но то ли они пропали во время пожара,то ли до него,и сколько всего пропало,следствие,как нистаралось,как ни рыло землю,так и не смогло установить.Документация сгорела, хранилище после пожара представляло собой зрелище ужасное. Пожар был такой силы, что все удивлялись, как это весь завод не сгорел, как остались целы цеха.

Все сцисали на Федора Муратова, тем более что ответить на обвинение он уже не мог: мертвецы не разговаривают. Версия следствия выглядела следующим образом. Федор Муратов, будучи заведующим хранилищем ценных редкоземельных металлов, занимался воровством, причем в особо крупных размерах. Чтобы скрыть следы краж, устроил поджог. А когда понял, что следствие выходит на него,застрелил свою любовницу из охотничьего ружья и сам покончил жизнь самоубийством. Противоречило этой версии лишь отсутствие предсмертной записки. Но в момент гибели Муратов был сильно пьян, мог все совершить в алкогольном угаре.

В отличие от следователей, Геннадий Павлович Барановский Муратова знал хорошо, даже слишком хорошо, чтобы поверить, будто Муратов испугался расплаты за воровство и покончил жизнь самоубийством. Нет, Муратов был не тем человеком, чтобы сунуть ствол в рот и пальцем ноги нажать на курок охотничьего ружья. Нет, нет, в подобное Барановский поверить не мог.

«Кроме меня, — рассуждал Барановский, — подход к Муратову имел Адам Михайлович Самусев, причем подход непосредственный: Муратов ему подчинялся. Если Муратов и воровал, то, естественно, вместе с Самусевым, а нам не перепадали даже крохи от царского пирога.»

Единственным, кто сухим вышел из всей передряги, был Самусев. Именно этот факт и заставлял Геннадия Барановского не спать ночами, смотреть в потолок и грызть ногти на пальцах.

«Нет, нет, Самусев хитер, хитер как черт. Но меня ему провести не удастся. Вот только выйду на свободу, лишь захлопнутся за мной железные ворота и я получу на руки справку, что отбарабанил срок от звонка до звонка, то обязательно найду Самусева. А уж я‑то смогу с ним договориться, я из него все жилы вытяну, кровь высосу до капли. Он мне все расскажет о своих теплых делишках с Муратовым.

У Самусева и на момент пожара, и на момент гибели Муратова имелось алиби, причем такое, что не подкопаешься. По всему выходило, Самусев ко всем этим делам не причастен. Именно то обстоятельство, что у Адама Михайловича для доказательства своей непричастности к пожару и убийству заранее готовил железное алиби, и вызывало подозрение у заключенного под номером 1329, Геннадия Барановского.

«Нет, я до него доберусь, и он мне все расскажет. Я заставлю старого хитреца поделиться со мной!»

А по расчетам Барановского выходило, что из хранилища, за охрану которого он отвечал, каким‑то образом, то ли до пожара, то ли во время него, исчезло около сотни килограммов редкоземельного металла ниобия. А сотня килограммов — это бешеные деньги, как‑никак подобное сырье производится граммами и стоит дороже золота.

«Я найду покупателей, людей с деньгами — тех, которые готовы купить ниобий, и стану богатым. А если Самусев не захочет делиться? Если Самусева уже давным–давно нет в живых? Или, что еще хуже, старый хитрец покинул пределы России и живет где‑нибудь на Лазурном берегу, живет припеваючи, ест и пьет на золоте? А я в этой долбаной тюряге должен баланду из алюминиевой миски хлебать? Нет, так не пойдет. Четыре года — это четыре года. Огромный срок, огромный кусок жизни, причем какой жизни, можно сказать, лучшей. У меня еще полно сил, и я хочу жить.»

Но каково же было удивление Геннадия Павловича, когда за ним захлопнулась дверь тюрьмы, и тут, на воле, по прибытии в Москву знакомые сказали, что Адам Михайлович Самусев за эти четыре года, что прошли со времени суда, потерял жену, из города уехал и живет где‑то в деревне. Но где, толком никто не знал.

— Да вы что, с ума сошли? Этого быть не может, потому что не может быть никогда! Вы что‑то путаете.

— Нет, ничего не путаем. В городе он почти не появляется, живет бедно — отшельником. Его сильно напугала смерть Муратова, суд, а потом неожиданная смерть жены.

Жену Самусев любил, в этом ни у кого не было сомнений, но удивительно — на ее могилу он приезжал лишь два раза.

«Нет, нет, — говорил Барановский, — что‑то здесь не так!»

Он попытался отыскать Адама Михайловича, но это ему не удалось. Не удалось с первого раза, а потом появились дела, жизнь взяла Барановского в оборот. У него появились кое–какие деньги в твердой валюте. Он решил, что самое время открыть свое дело, заняться бизнесом. В тюрьме он сумел‑таки завести нужные знакомства с очень влиятельными людьми. Его на зоне приметили, основательный он был мужчина, а таких, как говорят, тюрьма не портит и не ломает, а наоборот — такие люди, как кусок железа в огне, становятся еще крепче и еще жестче. И уж сломать такого человека почти невозможно, он будет стоять на своем, будет делать все так, как сам считает нужным. А на советы ему плевать, он хорошо знает жизнь со всех ее сторон.

Сидел вместе с ним в тюрьме некто Иван Иванович Токарев, уроженец столицы Латвии Риги. Сидел Иван Иванович за мошенничество в особо крупных размерах. Там, на прогулках, и познакомился, разговорился, сдружился с ним Барановский. И тот на многое открыл ему глаза, многому научил, многое объяснил. Выйдя из тюрьмы, своего учителя Геннадий Павлович не забыл, а сразу же, получив документы, отправился в столицу Латвии, где и нашел освободившегося годом раньше Ивана Ивановича Токарева в прекрасном расположении духа, при деньгах и при делах.

— Сколько у тебя есть денег? — за бутылкой «Абсолюта» спросил Иван Иванович. — Сколько ты можешь мобилизовать?

— Тысяч восемьдесят, — сказал Барановский, глядя на широкое лицо Токарева с могучей бульдожьей нижней челюстью.

— Что ж, вези деньги. Мне нужен оборотный капитал. Войдешь в дело. Ты мужик проверенный, так сказать, надежный, на тебя можно рассчитывать. Давай, Гена, привози бабки, станешь моим компаньоном. Я тут кое‑что придумал, кое‑что организовал.

Организовал Иван Иванович Токарев лишь одно дело, но зато хорошее, спокойное и прибыльное. Токарев купил завод, вернее, он всем говорил, что купил, и показывал документы. А на самом деле завод купил он сам у себя, причем за те деньги, которые заводик принес за то время, что Иван Иванович Токарев сидел за решеткой. И работа пошла, да так резво, что Геннадий Павлович Барановский лишь удивлялся оборотистости и хваткости своего компаньона.

Постепенно, за год он и сам во всем разобрался, так сказать, собаку съел на водочном бизнесе. Заработал денег, купил в Москве квартиру, три небольших магазинчика для того, чтобы стать легальным бизнесменом в глазах государства. Налоги платил исправно, и никогда за два года у Барановского с налоговой службой не возникло ни одной проблемы.

— Плачу налоги и сплю спокойно, — любил говорить Геннадий Барановский всем своим знакомым.

Те удивлялись и не понимали, откуда у человека, имеющего всего три небольшие торговые точки, такие деньги. Он смог‑таки купить огромную квартиру на проспекте Мира, поменял три машины, нанял двух охранников и ни в чем себе не отказывал.

И самое главное, действительно спал спокойно, никогда не нервничал, не волновался и даже матом ругался крайне редко. В общем, все у него хорошо, глаза от собеседника не отводил, взгляд спокойный, как у школьного учителя.

Раз в месяц Геннадий Барановский ездил к своему компаньону, раз в месяц тот появлялся в первопрестольной. Мужчины тогда сразу же уединялись, и пару дней их никто не видел, они решали свои дела.

Но, как говорится и как всем известно, если что‑то не имеет границ, так это жадность. Это порок, искоренить который невозможно, она, как раковая опухоль, разрастается, разрастается и постепенно охватывает весь организм — от кончиков волос на голове до кончиков ногтей на ногах. И человек становится рабом самого себя.

Именно это произошло и с Барановским.

— Послушай, зачем нам все это? — говорил ему Токарев. — На нашу жизнь, безбедную, мы с тобой заработаем. Хочешь, еще один заводик прикупим и будем тихо водочку разливать?

— Да, да, прикупим, возможно, — говорил Барановский, глядя на бульдожью челюсть своего компаньона.

С водкой дело обстояло не так хорошо, как хотелось Токареву и Барановскому. На торговцев алкоголя сильно наехали, так сильно, что их доходы сократились вчетверо и о покупке нового завода даже думать не приходилось. Водочный бизнес становился с каждым днем все более и более опасным.

А мысль о Самусеве не покидала Барановского, она крутилась в его голове, жужжала, как муха, залетевшая в перевернутое ведро, и не давала покоя. Она мучила Барановского, мучила и ночью и днем.

Наконец он случайно встретил одного из старых приятелей, и тот сказал, что знает, где живет Самусев.

Огромная квартира Геннадия Барановского, площадью в сто двадцать шесть метров, располагалась на третьем этаже шестиэтажного дома по проспекту Мира. В подъезд дорогу непрошенным и прошенным гостям преграждала железная дверь с кодовым замком и домофоном.

В начале седьмого зазвонил телефон. Барановский небрежно взял трубку, плотно прижал к уху и негромко произнес:

— Алло!

— Гена, ты? — услышал он усталый голос.

— Я, я, Ваня!

— Я недалеко от тебя, минут через пятнадцать буду во дворе. Откроешь дверь.

— Хорошо, Ваня.

Барановский собрал бумаги со стола, спрятал их в сейф. «Что‑то он сегодня рановато решил припереться.» Затем подошел к окну и посмотрел во двор, заставленный дорогими иномарками. Его собственный джип стоял точно напротив окна. Минут через десять во двор медленно въехал роскошный темно–зеленый «Крайслер». Иван Иванович Токарев сам сидел за рулем. Он припарковал машину и со старым огромным портфелем в левой руке, глянув на окна квартиры Барановского, заспешил в подъезд. А через пять минут он уже сидел в кожаном кресле, поставив портфель у ног на ковре.

Барановский нервно потирал руку об руку.

— Что‑то ты сильно волнуешься, будто на зоне перед шмоном?

— Есть новости, Ваня.

— У меня тоже есть новости: одна хреновая, а вторая еще хуже, — сказал Токарев, медленно двигая тяжелой бульдожьей челюстью и глядя на свой портфель. — С какой начать?

— Может, выпить хочешь?

— Нет, ты же знаешь.

— Выпьем? Останешься у меня..,

— Нет, я у тебя не останусь, Гена, я поеду проведаю свою старую любовь.

— О господи! —тряхнул головой Геннадий Павлович. — Ты чего не бреешься, Ваня, а?

— Некогда мне. Мотаться много в последнее время приходится. Вот в Питер съездил, там вопросы решил. Затем из Питера на Витебск двинул, а из Витебска к тебе, в Москву.

— Значит, в Смоленск не заезжал?

— Нет, не заезжал, я по телефону с нашими все уладил. С белорусами сложней.

— Это хорошо?

— С какой новости начать? — хрустнув сильными пальцами, спросил Токарев.

— С какой хочешь, Ваня, мне едино.

— Чего так?

Мужчины смотрели друг на друга так, как смотрят игроки в карты перед решающим ходом.

— У меня тоже есть новость, думаю, она все твои застебает.

— Может, ты и начнешь?

— Нет, давай ты, — осклабился Барановский и потер щеку.

Они оба были людьми, можно сказать, могучими. Каждый весил килограммов по сто. Сидели друг перед другом как два каменных изваяния. Барановский держал бокал с коньяком, на столике лежала пачка сигарет и стояла на гнутых ножках дорогая антикварная серебряная пепельница. Как любил поговаривать Барановский, в эту пепельницу плевали князья, а графы пепел сбивали.

— Давай не томи.

— Опять наезжать начали таможенники, — Чьи? Ваши? Наши? Белорусские?

— А тебе дело? Наши, ваши, их… Таможенники, они и есть таможенники.

— Таможня не дает добро? — — расхожей фразой задал вопрос Барановский.

— Много они хотят, слишком много.

— Так надо дать.

— Куда уж давать! Они и так за наши с тобой деньги домов себе настроили, что и дворяне в таких не жили. Представляешь, Гена, раньше они на белорусской стороне хоромы себе строили прямо у границы…

— Где теперь?

— Теперь они решили, что в Латвии жить получше, и строят дома за Двиной, на латышском берегу.

Умные, — рассудительно произнес Геннадий

Умнык-то умные, а жадные какие! Без штуки баксов не подходи, слушать даже не хотят, и голову в твою сторону не поворачивают. — Может, пугнуть их?

— Как их пугнешь? Я думаю, Гена, в последний раз дадим денег, а потом смотреть станем.

— Да, дай, Ваня, им денег, пусть задавятся, пусть им наши деньги поперек горла станут.

— Жалко, — пробормотал Токарев, все так же медленно двигая бульдожьей челюстью. — Ну а у тебя что за новость?

— Помнишь, я тебе рассказывал про то, как сел?

— Конечно, помню. Ты мне это раз сто рассказывал, не меньше. Бывало, как выпьешь, по два раза за вечер одно и то же рассказываешь.

— Может, и не сто, а раза три мы к этому вопросу возвращались. И, как оказалось, не зря. Нашел я бывшего заместителя директора Адама Михайловича.

— Как, ты говорил, его фамилия? Самцов, что ли?

— Не Самцов, а Самусев.

— Ну да, Самусев. И что, жив, здоров, голова в порядке?

— Представляешь, Ваня, не поверишь: бомж бомжом, крестьянин крестьянином. Живет в деревне, в гнусной маленькой деревне, на берегу маленькой вонючей речки. Каждое утро ходит с удочками, рыбку ловит.

— И что из этого следует?

— Многое из этого следует! Я же тебе говорю, — хлебнув коньяка, быстро заговорил Барановский, — все хвосты у него остались, все до единого. Знает старик, знает, куда металл спрятали, куда они с Муратовым ниобий подевали!

— Это с тем, который себе голову из охотничьего ружья снес?

— Да–да, с тем самым, с Федором Муратовым.

— Гена, я тебя слушаю.

— Иван, может, завяжем с этой водкой, а?

— Жить‑то на что думаешь?

— Будем торговать легально, ночью людей на работу выводить опасно, сдадут латышам, хоть и русскоязычные…

— И что дальше?

— Может, наедем как следует на этого Самусева и узнаем, куда они с Муратовым металлы из хранилища вывезли?

— Думаешь, он скажет? Думаешь, они у него есть? Уже столько лет прошло, Гена, уже все травой поросло, уже твоего Муратова черви сожрали.

— Меня Муратов сейчас не интересует, пускай лежит и дальше, гниет. Я хочу денег, я хочу много денег.

— Все хотят, Гена. Деньги у нас с тобой есть, чего ты дергаешься, зачем на рожон лезть? Водка — это все‑таки водка, стратегическое сырье.

— Какое сырье? Какой продукт? Херня наша водка, Ваня, херня! Там ниобий. Ты вообще представляешь, что это такое? Его из Казахстана везли, сторно–обогатительного комбината. Представляешь, комбинат в Джезказгане? Огромный комбинат, тысячи людей вкалывают, а этих металлов — грамм, один грамм на сотни тонн породы! И знаешь, сколько грамм стоит?

— Не знаю.

— А я немного ориентируюсь. Надо найти людей, которые этот металл заберут, и толкнуть его. Перевезти к тебе в Латвию, а оттуда - куда заблагорассудится. Мы довозим до Латвии, договариваемся, если надо, с таможней, башляем им полные карманы под видом, что мы водку гоним.

Какую же ты водку из России в Прибалтику гнать станешь? Ты что, с ума сошел?

- Это дело техники, — уже заводясь и нервничая, заговорил Барановский , — Это все херня. Там миллионы, представляешь, Ваня! Миллионы! — Слово «миллионы» Барановский произнес так, как фанатик произносит слово «Бог». С таким пиететом он сказал слово «миллион», что даже Токарев, хорошо знавший своего компаньона, и то вздрогнул.

— Да ты, мне кажется, не в себе, у тебя крыша начала отъезжать.

— Ничего у меня не отъезжает, Ваня, ничего, я в полном порядке, в здравом рассудке и полной памяти. Договорись, найди людей, а я решу вопрос с Самусевым. Дадим ему денег, много дадим, а потом его… — и Барановский ребром ладони провел по шее, — и забудем о нем. И можем уехать, можем дернуть. Зачем нам этот завод? Зачем нам эти фуры с бутылками? Каждую неделю туда, сюда… Тебе не надо будет мотаться, будешь жить припеваючи.

— Ты меня, Гена, спросил, хочу я этого или нет? Ты поинтересовался, интересно мне это или нет?

— Ваня, ты хочешь меня убедить, что тебя деньги не пилят?

— Деньги меня пилят, и еще как. Я в твоих стержнях и слитках разбираюсь как свинья в апельсинах, ровным счетом ничего. Как я могу договариваться, с кем я могу договариваться? Да я даже названия всей твоей хрени не знаю.

— Тебе и не надо это знать. Я тебе дам все названия, печатными буквами напишу, а ты выучишь их и будешь им талдычить, чего у тебя есть и сколько.

— Гена, не гони, подумать надо, — Токарев взял портфель, расстегнул замки и вытащил целлофановый пакет, в котором лежала толстая пачка стодолларрвых купюр.

— Сколько здесь? — спросил, глядя на пачку, Барановский.

— Полтинник.

— Это, конечно, хорошо.

Деньги легли на стол рядом с сигаретной пачкой. Они были раза в три толще. Барановский подвинул к себе деньги, постучал по ним пальцами, так пианист в ресторане стучит пальцами по клавишам рояля, ожидая, когда заказчик положит на крышку инструмента купюру.

— Видишь, дело идет. Каждый месяц, каждый квартал понемногу капает. Может, на фиг нам все это надо — Самцов твой или как его…

— Самусев, Самусев, — уточнил Барановский.

— Вот видишь, квартира у тебя хорошая, в центре города, тачка хорошая, шмотки шкафы ломят, денег хватает. Зачем это тебе надо?

— Это и тебе, Ваня, надо. Разом все проблемы решим, одним махом. Срубим деньги…

— Гека, там, где большие деньги, там и риск большой. Голову за это не оторвут?

— Кому?

— Тебе, мне.

— Кто? — спросил Барановский.

— А ты думаешь, если краденый металл начнет где‑то всплывать, просачиваться, то это так и оставят, глаза закроют, прищурятся, сделают вид, что ничего не происходит?

— Знаешь, Ваня, сделаем все тихо, скрытно и аккуратно. За один раз.

— Это так говорится. А когда до дела дойдет, много людей в работу придется включать. Где много людей, где дело новое, так и жди прокола.

— Боишься?

— Боюсь, — абсолютно спокойно признался Токарев, двинув челюстью слева направо. — Очень даже боюсь. Не хочу я в тюрьму. Я, когда выходил, зарекся, что никогда больше на нарах не окажусь.

— Все такие зароки себе дают, а потом…

— Не надо, Гена, не надо. Даже думать про это не надо.

- Ты согласен?

— Давай так: я недельку подумаю, поспрашиваю знакомых в Риге, может, кто чего знает. Все прощупаю, взвешу, а потом дам тебе ответ. Сколько на этом заработать можно? — уже другим, деловым тоном поинтересовался Токарев.

— Думаю, много.

— Много — это сколько? Для бомжа и десятка деньги, а для тебя, Генчик, десять штук зеленью — небольшая сумма.

-— Точно.. —

— Сколько?

— Я не в курсе сегодняшних расценок на ниобий, но дешевле он не стал, точно, думаю, миллиона два поднять с ходу можно.

— Сколько–сколько? — кресло заскрипело под грузным телом Токарева. — Сколько, ты сказал?

— Это нижняя цифра, крайняя. Думаю, миллиона два.

— Зеленью? — несколько раз моргнув, сказал Токарев и принялся вытирать вспотевшие ладони.

— Да, зеленью.

— А сколько ж там этих металлов — вагон?

— Какой вагон? Сущая херня — килограммов сто, думаю. Во всяком случае, на следствии говорили, что пропало такое количество. Представляешь, сотню килограммов и мы с тобой вдвоем, Ваня, спокойно унести можем.

Токарев засопел, как огромный локомотив, задвигал челюстью. Его коротко стриженные волосы, как показалось Барановскому, зашевелились, поднялись, как поднимается шерсть на загривке огромной овчарки.

— Интересное дело получается. И сколько из них будет моих?

— Половина,. — сказал Барановский, — половина тебе, половина мне.

— А твоему Самцову?

— Самусеву, — поправил Барановский. —- Ну пусть будет Самусев. Ему сколько?

— Я этот вопрос не утрясал. Я к нему съездил с ребятами, посмотрел и чую, он расколется, отдаст концы.

— Зачем ему отдавать? Зачем ему все это надо? В могилу с собой забрать? В могиле это ему не понадобится, — Токарев засмеялся. — На, кстати, бумаги, — абсолютно резко перешел к другому вопросу, вытаскивая из портфеля собранные скрепкой лис–тов восемь с яркими печатями, — ты же как‑никак компаньон, совладелец.

— Что это?

— Почитаешь, ознакомишься с документами.

— Не хочу я с липовыми бумагами знакомиться, давай сразу подпишу, — и, даже не читая документы, Барановский принялся их подписывать.

—- Ты бы хоть почитал их, Гена. Такое впечатление, что ты неграмотный, в школе не учился.

— Я тебе, Ваня, верю. Если бы не верил, тогда читать бы стал. Какой тебе смысл меня подставлять, если с моей подписью рядом твоя стоит?

— Верно, смысла нет.

— Вот и я думаю. Поэтому и подписываю не глядя.

Мужчины рассмеялись. Токарев взял бумаги, «•прятал их в портфель.

Что‑то он у тебя пухлый.

Не одному же тебе деньги надо завезти.

Это точно. Мне из своих тоже кое с кем поделится придется. Так, может, останешься, Ваня? — глядя в глаза компаньону, предложил Барановский.

-Нет, у меня другие планы. Я хочу ночь провести в приятных развлечениях, хочу немного оттянуться.

— Что ж, смотри. Хозяин — барин, мое дело предложить, твое — отказаться.

Токарев поднялся, огромный, грузный, протянул руку. Барановский пожал широкую лопатообразную ладонь компаньона, проводил его до двери, а затем, подойдя к окошку, стал смотреть, как Токарев усаживается в свою шикарную машину и плавно выезжает со двора.

«С Токаревым мне, конечно, повезло, — подумал Геннадий Павлович и потер щеку, — даже очень повезло. Это человек, которому можно доверять. Если уж пообещает, то наверняка сделает. А к Самусеву я съезжу дней через шесть. Да, да, через шесть. Думаю, он уже к этому времени определится. И что ему, собственно говоря, тянуть? Один он это дело не провернет, кишка тонка. И напуган он, как еврей погромом девятьсот пятого года. Сидит в своей деревне, словно старый бобыль, рыбку удит да в носу ковыряется. В галошах ходит… Это ж подумать только, идиот какой, на миллионах сидит, полмосквы мог бы махом скупить, а он червячков на крючки надевает, яйца деревенские пьет и еще этим гордится. Я думаю, он давно уже мечтал о таком повороте событий. Хотя нет, если бы мечтал, то сразу бы меня нашел. Я уже больше двух лет на свободе, а он даже не попытался отыскать, не позвонил. Странный он человек, очень странный! Тяжело понять, что ему надо, чего в этой жизни хочется? Это сколько ему сейчас…»

Барановский задумался, глядя на старика с палочкой, который по диагонали пересекал двор, недружелюбно поглядывая на шикарные иномарки.

«Ему уже под семьдесят, а если точнее, шестьдесят семь лет. Не ровен час, помрет, или под машину попадет, или со своих мостков в реку свалится, да не выберется. Это ж все в тартарары провалится, все прахом пойдет! Будет лежать добро под землей зарытое, безо всякой пользы. Ни ему, ни мне, никому — никто не сможет воспользоваться. А даже если и найдет какой‑нибудь дурак, то навряд ли поймет, что к чему. Золото, бриллианты — их каждый знает, золото везде блестит, бриллианты сверкают. А ниобий даже не блестит — стержни, прах земли. Мало людей знает, что это такое, а еще меньше тех, кто распорядится толком с этим богатством сможет. Да, только бы Самусев не удумал чего. Хотя, что он может удумать? Ничего он уже не думает. Такое у меня чувство, что он сидел в своей вонючей деревне и ждал, когда я приду. А когда я появился, он чуть в штаны не наделал. Руки дрожали, лицо вспотело, даже волосенки ко лбу прилипли. Ну ничего, я его, старого хрыча, старого лиса, растрясу, я из него вытрясу все. Хочет денег — дам. Хотя на хрен они ему, что он с ними делать будет? Особняки покупать не станет, бабы ему уже тоже не нужны. Может, снасть рыболовную из чистого золота или из платины соорудит? И будет на золотые крючки рыбу ловить, — от этой мысли Барановский поморщился. — А по большому счету, он сволочь. Он виновен, он все закрутил, хотя добраться до него никто не смог. Долго он думал, все вымерял, до миллиметра рассчитал и провернул. А мы все остались, собственно говоря, ни с чем. Я срок схлопотал, еще два мои помощника тоже срок получили, Муратов мертв. А вот Муратов, будь он жив, есди бы его даже и посадили, сейчас бы вышел и не сидел бы вдеревне, жил бы где‑нибудь на Канарах. Но с другой стороны, может и хорошо, что его сейчас нет в живых.Этот все под себя подгреб.»

Ну ничего, ничего, —Барановский еще до конца не представлял, каким способом он сможет заставить поделиться Самусева, а вернее, даже не поделиться, а просто–напросто отдать ему все концы.

Глава 4

В этот день Дорогин проснулся под пение птиц, впервые с того момента, когда они с Тамарой Солодкиной вернулись из Германии в Россию.

«Чему я удивляюсь? — подумал Сергей, вслушиваясь в трели какой‑то пичуги. — Тогда была осень, счастливая и светлая, как желтый кленовый лист. И я просто не слышал птиц, оглушенный своим счастьем.»

Он вспомнил, как в первый же вечер Тамара собрала большой букет осенних листьев и поставила его в вазу. Он наполнял гостиную запахом свежести, реки, теплого дождя и навевал легкую грусть, когда на глянцевые, словно сделанные из тонкой кожи, листья падали отблески свечей и керосиновой лампы, подвешенной к мертвой люстре. Электричество в доме было отключено, ведь все думали, что ни Дорогин, ни Тамара уже не вернутся.

Спокойная, счастливая осень…

«Каждый раз, выходя из дому, я видел, как меняются цвета, как однообразная летняя зелень, умирая, дарит нам новые оттенки, заставляя посмотреть на мир по–иному. Затем счастье стало обыденным, почти незаметным. Я о нем не вспоминал, я лишь ощущал его. Так привыкаешь к теплу в летний день. А зима? Она казалась долгой и бесконечной, но в ней тоже возникал свой потаенный смысл, когда мы с Тамарой вечерами оставались одни и знали, что рядом нет никого и быть не может, снег отделяет нас от остального мира, от Москвы, от Клина. Мы могли сидеть часами, обменявшись лишь парой фраз, почти бессмысленных, необязательных. Я даже не вдумывался в то, что говорит мне она, слушал лишь журчание ее голоса — так, как сейчас слушаю пение птицы. И задавал себе один–единственный вопрос: счастлива ли она? Если да, то почему?» «Странный вопрос, — усмехнулся Дорогин, глядя на мягкие лучи утреннего солнца, согревшего белоснежный, как свежевыпавший снег, потолок спальни. — Мы боялись говорить с ней подолгу. Я боялся услышать ответ на невысказанный вопрос, боялся, что она произнесет:"Я счастлива, потому что счастлив ты". А я? Я не хочу быть ее единственным счастьем, это слишком ко многому обязывает.»

Дорогин осторожно отвернул одеяло, сел, ощутил под босыми ступнями прохладный, немного шершаный кафель пола. Птица, певшая на подоконнике, настороженно замолчала. Взмахнула крыльями, и ее тень, скользнув по занавескам, растворилась в утреннем свете.

На часы можно было не смотреть — шесть утра. Вот уже полгода, как Дорогин просыпался в одно и то же время, с того самого дня, когда они вернулись в Клин. Тамара даже не шелохнулась, так осторожно поднялся мужчина. Чуть заметно покачивалась занавеска.

Дорогин отошел от кровати и улыбаясь смотрел на спящую женщину. Он знал, что Тамаре это не понравилось бы, она никогда не позволяла себе не то что выйти из дому, а даже покинуть спальню, не наведя на лице полной красоты.

«Такой я люблю ее еще больше, — подумал мужчина. — Днем она выглядит немного чужой, настороженной, ощущается дистанция. Она держит ее для других, не для меня, но держит же!»

Живописный беспорядок волос, несколько прядей рассыпались на подушке.

«В жизни она умеет постоять за себя, а сейчас выглядит беззащитно и трогательно.»

Дорогин ощутил почти непреодолимое желание нагнуться и поцеловать спящую в висок, сделать это так осторожно, чтобы Тамара не проснулась. Но не стал искушать судьбу.

«Если подумал, считай, что уже сделал», — усмехнулся он и приоткрыл дверь спальной.

В узкую щель тут же просунул нос пес Лютер, огромный мохнатый колли, чей сон оказался более чутким, чем у его хозяйки.

— Тсс, — Дорогин приложил палец к губам, показывая, чтобы Лютер менее шумно выражал свою радость по поводу того, что начался новый день. — Ее разбудишь!

Лютер тут же виновато попятился, выпуская Дорогина из комнаты.

— Ну вот, — сказал Сергей, — дни теперь стали длиннее, веселее смотри на мир. Наша с тобой жизнь только начинается!

Огромный дом покойного доктора Рычагова еще хранил в себе ночной холод и тишину. Пес нетерпеливо скреб лапами по двери ванной комнаты, пока Дорогин приводил себя в порядок. Пес знал, что утренний ритуал останется неизменным и сейчас он сможет вдоволь порезвиться рядом с хозяином.

Дорогин бежал по влажной, только начинавшей расти весенней траве к недалекому леску. Лютер мог бы легко обогнать Сергея, но держался рядом. Капли росы уже блестели в его густой рыжей шерсти. Дорогин чувствовал, как холодный утренний воздух обтекает его лицо, как холодит белые, еще не привыкшие с зимы к солнцу плечи. Сколько себя помнил, он никогда специально не загорал.

Живописная опушка с невысокими сосенками. За ними редкий, чистый, словно бы его подметали каждый день, лес.

— Помнишь, как я тебя нашел здесь? — Дорогин разговаривал с псом вслух, даже не сомневаясь в том, что Лютер его понимает. — Ты был совсем никакой, раненый. Помнишь? Есть моменты в жизни, о которых лучше не вспоминать, а?

Лютер рванулся вперед, завидев белку, перебегающую от дерева к дереву по траве.

— Зачем она тебе? — крикнул Дорогин. — Лишь бы напугать! Ты‑то с ней делать ничего не станешь?

Пес бежал что было силы, буквально распластавшись над землей. Если бы он захотел, то мог бы догнать белку, на последний прыжок совершил вяло, и та успела вскарабкаться на дерево, уселась на ветке, чуть склонив голову, разглядывала Лютера черными бусинками глаз. Пес лаял, драл когтями кору дерева,

— Все, не достанешь! — крикнул Дорогин. — Порезвился;— и хватит! Побежали дальше.

Лютер с неохотой оставил в покое белку и помчался вместе с Сергеем, легко взбегавшим на поросший лесом холм. Дорогин уже не ощущал прохладу, спина его стала мокрой от пота, лицо горело.

Дорога назад показалась вдвое короче, и не успел Сергей даже толком устать, как миновал ворота дома.

Часто дыша, остановился под турником. Металлическую перекладину усыпали мелкие капли росы. Подтянувшись несколько раз, Дорогин заметил, что шторы в спальне раздвинуты. Сквозь окно он видел неубранную кровать, отсюда она казалась очень широкой, хотя Сергей знал, на самом деле на ней им с Тамарой иногда даже не хватает места.

Пес бегал по двору, то вспугивал птиц, то гонялся за бабочкой. Дорогин спрыгнул с турника, отдышался и пошел к дому по вымощенной диким камнем дорожке.

Сегодня Тамара опередила его, первой приготовила завтрак, и ему не удалось подать ей кофе в постель.

— Зачем ты так рано поднялась? — спросил Дорогин, коротко целуя женщину в щеку, боясь прикоснуться к ней потным плечом.

— Я услышала, как поют птицы, и мне расхотелось спать.

— Это что‑то новенькое. Обычно тебе спокойно спится даже до одиннадцати часов.

— Я уже отоспалась вперед, даже не знаю, на сколько — на год, на два. В меня сон просто больше не лезет.

— Посмотрю на тебя вечером, когда ты начнешь зевать за столом.

Тамара резко качнула головой.

— Когда увидишь, тогда и говори. А сейчас садись за стол, я подам завтрак.

Тамара сделала это картинно. Вошла в столовую с большим подносом в руках: кофейник, две чашки, фарфоровая сахарница, молочник и огромная тарелка с бутербродами трех сортов.

— Такая красота, что даже жалко нарушать гармонию, — проговорил Дорогин, беря тонко отрезанный ломоть хлеба, прикрытый полупрозрачной пластинкой копченого мяса.

— Когда нечего делать, — усмехнулась Тамара, — пытаешься довести совершенство до предела, а его, как известно, не существует.

—- Не знаю, — засомневался Дорогин, — по–моему, тоньше отрезать хлеб уже невозможно.

— Я понимаю, ты бы с большим удовольствием съел не отрезанный ломоть, а кусок, отломанный руками. Но, если ты живешь со мной, тебе придется соблюдать кое–какие законы приличия.

— Ты считаешь, я плохо воспитан?

— Я этого не сказала. Ты за время работы в кино, общаясь с приличными людьми, нахватался хороших манер, но они не прижились. Когда ты садишься за стол, ты все‑таки задумываешься, в какую руку взять нож, а в какую вилку.

— Главное — результат, — ответил Дорогин.

— Был бы ты человеком, приличным от рождения, брал бы не задумываясь, инстинкт бы срабатывал, а не мозги.

— Каков уж есть, — Сергей всыпал в чашечку с кофе сахар и принялся старательно размешивать— так, чтобы ложечка не стучала о края.

— Человек из тебя все‑таки получился, — наливая кофе себе, сказала Тамара.

— По–моему, в этом никто и не сомневается.

— Да, ты умеешь размешать сахар так, чтобы ложка не звякнула о чашку, но при этом рука у тебя напряжена, будто ты поднимаешь ею, как минимум, два пуда.

— Нет, — абсолютно серьезно ответил Дорогин. — Когда я поднимаю двухпудовую гирю, рука у меня напряжена гораздо меньше. Да, ты права, мне больше нравится есть хлеб отломанным, чем отрезанным, но от этого я не становлюсь ни хуже, ни лучше. Я таков, какой есть, и, по–моему, никогда не обещал тебе большего. Нет пределов совершенству — сама так сказала.

Тамара, даже не глядя на чашечку, беззвучно помешивала в ней ложечкой и напоследок, уже размешав сахар, словно смеясь над Дорогиным, звонко ударила ложкой по краю.

Дорогин ел быстро.

— Куда ты спешишь? — хитро посмотрела на него Солодкина.

— Привычка. Глупая привычка, извини.

— Это так хорошо — никуда не спешить.

— Это хорошо, когда длится день или два, максимум — неделю, а потом…,_

Дорогин закатил глаза и залпом допил кофе.

— Ты хочешь сказать, что потом начинаешь сходить с ума от безделья?

— Что‑то в этом роде .

— Сама я — ленивый человек, — призналась Тамара, — и ты ленивый. Мы любим и умеем отдыхать, но даже отдых в конце концов утомляет.

— Ты не хочешь вернуться работать в клинику?

— Я уже не один раз думала над этим.

— Думала или пробовала вернуться?

Тамара секунд пять молчала, не решаясь ответить.

— Я ездила туда, не сказав тебе, и уже договорилась, что в конце лета приду работать.

— Тебе чего‑то не хватает? — Дорогин поднялся из‑за стола.

— Я не могу чувствовать себя придатком к дому, мне не хватает настоящего дела, живого.

— Но ты же сама говорила: главное, что мы вместе, а остальное — ерунда.

— Да. Я и сейчас считаю, главное — это то, что мы с тобой вместе, главное, что мы вернулись жить в Россию, а не остались в Германии. Но мне всегда чего‑то мало. Это невыносимо, Сергей, когда остается хотя бы минут десять в жизни, когда люто не знаешь, чем себя занять. Прости, что я говорю такие вещи, ведь это касается не только меня, но и тебя. И тебе, наверное, приходится еще труднее, ведь ты мужчина.

Эти слова Дорогин выслушал спокойно, с улыбкой.

— Я счастлив, Тома, — ответил он.

— Я тоже. Но нельзя быть счастливой двадцать четыре часа в сутки. Счастье — это короткий миг, который невозможно зафиксировать, о нем можно вспоминать потом. Но счастье — это когда не успеваешь подумать, что счастлива.

— Ты сама не понимаешь, о чем говоришь, —Дорогин провел ладонью по волосам женщины, мягким, но в то же время упругим.

— Ты прикасаешься ко мне так, словно делаешь это впервые, — прикрыв глаза, проговорила Тамара.

— Мне кажется, я смог бы узнать твои волосы цз сотни, из тысячи других лишь по одному прикосновению.

— Это тебе только кажется, — Солодкина пригнула голову и, нырнув под руку Сергея, встала. — Мы редко говорим с тобой откровенно.

— Наверное, потому, что знаем друг о друге очень многое?

— Ты так думаешь?.

Несколько грустная улыбка на губах женщины не скрылась от глаз Дорогииа. Она словно говорила: «Если бы ты знал все, и если бы я знала о тебе все…».

Сергей почувствовал, что если еще немного останется в гостиной, то кто‑нибудь из них двоих скажет что‑то, чего нельзя говорить, скажет то, о чем при дневном свете стоит молчать. Такие слова не должны звучать вообще или же, в крайнем случае, могут прозвучать шепотом, в темноте, когда невозможно встретиться взглядами, когда ощущаешь лишь прикосновения.

Тамара принялась собирать посуду, а Дорогин вышел на крыльцо,

«Всю жизнь я думал, что работаю для положения в обществе, ради славы, ради того, чтобы общаться с людьми. Но только теперь понял, по большому счету работал, чтобы зарабатывать деньги. Никто не мешает мне сегодня вернуться к прежнему -занятию, — вновь стать каскадером. Это то, что я умею делать хорошо. Но оказывается, нет, работа не может стать хобби, не может быть развлечением. Теперь у меня достаточно денег для того, чтобы не думать о них, чтобы о них могла не думать Тамара.Конечно, хочется забыть, каким путем пришли эти деньги, какую цену довелось заплатить за них. Странно все получается в этой жизни! — и, задрав голову, Дорогин посмотрел на чисто выбеленную трубу дома, над которой поднимался еле заметный дымок. — Доктор Рычагов строил этот дом, и, как каждый человек, собирался жить в нем долго, счастливо. Он выбрал себе женщину — Тамару, потом появился я. Никто из нас: ни я, ни он, ни она — не хотели, чтобы так произошло, хотя каждый предвидел, что так может случиться. Рычагов знал, на что идет, я его не неволил. Он мертв, я живу в его доме, его женщина любит меня. Как странно, — подумал Дорогин, — я до сих пор называю Тамару его женщиной. Был бы он жив, никогда бы так не сказал. Но своей смертью Рычагов словно бы остановил время, создал заколдованный круг, из которого я до сих пор не могу выбраться. Я человек абсолютно другой, чем он, по характеру, по отношению к жизни, но должен жить в его доме вместе с Тамарой, в чем‑то повторяя его жизнь. А насчет работы она права, ей лучше вновь пойти в клинику. Мне тоже не стоит ходить без дела, вон сколько прошлогодней травы возле дома!»

Дорогин прошел к гаражу, который они с Тамарой никогда не закрывали на замок, разве что надолго уезжая. Распахнул ворота. Инструмент — грабли, лопаты — висели на кирпичной стене. Металлические части за зиму тронула ржавчина. Холодный черенок грабель остудил горячие ладони.

«Меняется сезон, меняется и инструмент, — усмехнулся Сергей. — Лопата для снега сменилась граблями, хотя сути это не изменило.»

Сперва он работал с остервенением, пытаясь усталостью заглушить мысли. Он рвал прошлогоднюю траву вместе с землей, сгребая в невысокие кучи.

Мертвая трава среди живой — словно седина в волосах: сколько не разгребай, она все равно появится.

Поработав с полчаса, Дорогин вошел в ритм, никуда не спешил. Он уже успел очистить площадку перед домом, проход возле гаража. Пару раз выходила Тамара, но не решалась окликнуть Дорогина, понимая, что тот не просто сгребает траву, а ищет примирения с жизнью, примирения с самим собой.

Отворилась калитка въездных ворот, и старик Пантелеич вкатил в нее свой добитый, латаный–перелатаный велосипед. На багажнике, как всегда, запакованные в полотняную сумку стояли трехлитровая банка молока, литровая сметаны и неизменный прямоугольный брусок. Форма его никогда не менялась, менялась лишь суть: или, самодельный сыр, или масло. Пантелеич, как всегда, был нетороплив. Откатил велосипед в тень сарая, чтобы солнце не нагрело банки, вдохнул полной грудью.

— Вот ты смотри, — проговорил себе под нос старик — почти в самом городе дом стоит, а воздух здесь насколько чище! — и тут же закурил дешевую сигарету без фильтра. С неодобрением посмотрел на работающего Дорогина, который его еще не заметил, так был поглощен собой. — Сколько раз я им говорил, — покачал головой Пантелеич, — чтобы дурью не маялись. Если мне платят за то, что я за домом смотрю, так я и должен смотреть. Не хозяйское это дело — снег чистить, траву сгребать, листья жечь — это ж непорядок!

Пантелеич подошел к Дорогину и фамильярно хлопнул того по плечу.

— Здорово, Муму!

Сергей перевернул грабли зубьями кверху и с размаху вогнал в землю тонкий черенок. Вытер ладони о полу куртки и лишь после этого пожал Пантелеичу руку.

— Непорядок, говорю, у тебя, Муму, во дворе и в доме творится.

— Потому и за грабли взялся, — усмехнулся в ответ Дорогин.

— Ты, конечно, извини, что я тебя Муму называю, но сам виноват, приучил, когда немым прикидывался. Все Муму да Муму, и я за ними следом. А теперь, поди, один и остался, кто так тебя называет.

— Было бы странно, если бы меня так называла Тамара.

— Неправильно ты живешь, Муму. Мне деньги платишь, чтобы я за домом, за садом смотрел, а сам мою же работу и делаешь. Поднимешься ни свет ни заря, в шесть утра и за инструмент хватаешься.

Пантелеич попробовал забрать у Дорогина грабли, но тот отстранил его.

— Пантелеич, я же мужик, мне без работы никак нельзя.

— Придумал бы себе другую работу, а то мне жена уже сказала: наверное, они тебя из жалости при себе держат.

- Да ты что, Пантелеич, мы без тебя как без рук.

— Думаешь, мне ваши деньги нужны? Они, конечно, лишними никогда не бывают, но выжил бы. Живут же другие на пенсию. Все равно я их не трачу, а откладываю, — Пантелеич напоследок глубоко затянулся плоской сигаретой, та дотлела практически до пальцев, затем старательно растер окурок каблуком сапога — так, что и следа не осталось. — Я тебя, Муму, никогда до конца не понимал. С одной стороны, посмотришь, свой ты мужик в доску, что тебе ни говорю, все понимаешь. Пусть не со всем соглашаешься, но свой ты по рассуждениям. А живешь совсем по–другому. Тебя, Муму, ничто испортить не может, даже деньги.

— Пантелеич, хочешь помочь, так помогай,а нет так найди себе другую работу. Доску какую прибей или посмотри, где крыша течет.

- Доски, Муму, я уже все прибил и крышу местами подлатал. Это же только кажется, что дом сам по себе стоит. К нему месяца два не притронься и, считай, пропало.

Старик снял ватовку, старую, выцветшую, но чистую, бережно сложил ее и не повесил, не положил, а именно поставил на растрескавшийся верстак, прислонив к стенке сарая.

— Ну‑ка давай посмотрим, в ком из нас больше силы осталось.

— Конечно же, в тебе, Пантелеич.

— Я не дурную силу в виду имею, а ту, которая для работы нужна.

И старик, принеся из сарая вторые грабли, принялся прочесывать ими траву. Делал он это, казалось, не спеша, без видимых усилий, но Дорогин почувствовал, что за стариком ему трудно угнаться. Да и чище у него получалось, ни единой сухой травинки за граблями не оставалось. Пантелеич хитро посматривал на Дорогина из‑под седых насупленных бровей и даже не улыбался. Разрыв между ними становился все больше и больше.

Наконец Пантелеич добрался до самого забора и, в последний раз проведя граблями по траве, прислонил их к доскам.

— Вот так‑то, Муму, — сказал он, постучав сигаретой по загрубевшему ногтю, присел на корточки и закашлялся. — Ты, Муму, не дело делаешь, а спешишь. Не ты один такой, многие теперь так живут. А ты посмотри на шоссе, знак какой на нем висит? Правильно, выше шестидесяти ехать по нем нельзя. И все водители, кстати, о нем знают, а посмотрят, дорога, вроде, хорошая, милиции не видно, и жмут себе, кто сотню, кто девяносто, думают, что этим они себе жизнь удлиняют. А получается все наоборот. Кто спешит, тот нервный и издерганный, смотришь, раз — и сердце отключилось или инсульт хватил. Успевает тот, кто не спешит, а двигается верно и ровно, вот как я с граблями. И неважно, что ты делаешь, траву ли косишь, деньги ли зарабатываешь, политикой занимаешься… Нельзя жить в спешке, времени от этого все равно больше не станет. Как было двадцать четыре часа в сутках, так и останется. Ты, Муму, со мной согласен?

Дорогин пожал плечами. Рассуждения Пантелеича его удивили. Обычно тот говорил о вещах малозначимых, а тут принялся философствовать. Но возразить что‑нибудь Дорогин не мог, говорил Пантелеич вещи правильные. Сергей ловил себя на мысли, что сам думает так, хотя и живет по–другому.

«Руки у меня чешутся, — подумал Дорогин. — А спроси, чего? Разве мне плохо живется? Другие бы за мою теперешнюю жизнь отдали все, что имеют. Деньги есть, любимая женщина рядом, врагов у меня практически не осталось/Если надо, знакомые повсюду найдутся, и среди журналистов, и среди милиции, и среди уголовников— повсюду я человек уважаемый. А то, что прошлая жизнь у меня не сложилась… Так это же прошлая. Мне, считай, еще повезло, не одну, а две жизни прожил. Нет, — — тут же–остановил себя Дорогин, — вторую жизнь ты еще не прожил, ты ее только пытаешься нащупать во времени. И именно неопределенность тебя мучит.»

— Так что, согласен ты со мной, Муму? —- как эхо, донеслись до Сергея слова старика.

— Согласен. Но жить так, как ты мне советуешь, Пантелеич, не умею. Хоть пять минут где‑нибудь сэкономил, и они уже мои.

— И что ты за эти пять минут сделаешь? — усмехнулся старик.

Дорогин забросил руки за голову, под рубашкой рельефно выступили мышцы.

— За пять минут, Пантелеич, можно сделать такое, о чем всю жизнь вспоминать будешь.

— Например?

— Можно женщину любимую поцеловать,..

— Это только если в первый раз, — вставил Пантелеич.

— Еще можно миллион в карты проиграть. Поставил на один кон все, что имел, и вмиг спустил.

— Это тоже событие запоминающееся, но ради него не стоит спешить.

— А можно и умереть.

Эти слова насторожили Пантелеича. Он покосился на Муму, не понимая, говорит тот серьезно или шутит.

— Вот–вот, это я тебе и втолковываю —- навстречу смерти спешить не стоит.

— Что‑то мы с тобой заговорились, — поежился Дорогин, почувствовав, как от слов о смерти мурашки побежали у него по спине. Кому, как не Сергею, было знать, что такое смерть. Он, считай, пережил ее дважды, знал, что значит распрощаться с жизнью.

— Ты моложе меня, —- сказал Пантелеич, — а о смерти больше моего думаешь. Неправильно получается. Тебе о женщинах думать надо, о том, что неплохо бы и детей завести.

— Думал уже, — мрачно заметил Дорогин.

— Плохо думал. Детей не думают, а делают, — старик плюнул под ноги и принялся за работу.

Слова Пантелеича о том, что неплохо было бы Сергею и Тамаре завести детей, не шли из головы.

«Вот же чертов Пантелеич, скажет, словно в душу залезет! — он с неодобрением посматривал на старика. —- Если бы она хотела детей, то первой бы сказала об этом. А почему я считаю, что тут должна решать женщина? Нет, со мной жить опасно, я, как магнит притягивает железо, притягиваю к себе неприятности. Больше рисковать жизнями родных и друзей я не хочу!»

На этот раз Дорогин умудрился обойти Пантелеича. Но тот и не расстроился по этому поводу. Он чуть раньше продемонстрировал свои рассуждения действием, подтвердил их правильность, теперь мог и расслабиться. Он и вел себя с Дорогиным довольно странно, если учесть, что был кем‑то вроде садовника и метрдотеля в одном лице. Его отношения с Муму, скорее, походили на дружбу, чем на отношения хозяина и наемного работника. Ну не могли так разговаривать между собой тот, кто платит деньги, и тот, кому платят.

Пантелеич же был уникальным человеком: умел разделять необходимость, деньги, еду и возвышенное. К возвышенному он относил задушевные разговоры и, конечно же, совместную выпивку.

— Если мы с тобой, Муму, так работать начнем, то через неделю в доме уже делать нечего будет, — предупредил Пантелеич, когда мужчины уже подбирались к забору, с другой стороны.

— В доме всегда дело найдется, — ответил Дорогин. — А не в доме, так можно с машиной повозиться, построить чего‑нибудь. А можно, например, на лужайке террасу соорудить и по вечерам в ней чай пить.

— Чтобы комары заели? — хмыкнул Пантелеич. — Не в Африке живешь. В нашем климате в лучшем случае дней двадцать наберется в году, когда можно на улице спокойно посидеть, без куртки и без шерстяных носков.

— Ты еще скажи, Пантелеич, без валенок!

— Не придумывай ты себе, Муму, всякие глупости. Мужик ты здоровый, потому и с ума сходишь,все думаешь, куда силу свою вбухать. Гири поднимать пробовал?

— Не помогает.

— Тогда и не знаю, что тебе посоветовать. Но взгляд у тебя, Муму, дурной стал. Сразу видно, сила из тебя прет, а приложить ее некуда. К сельской жизни ты не приучен, а то бы завел корову, свиней, огород, каждый бы день при деле был. А так, что толку в твоей лужайке? Траву косишь, сушишь, а потом сжигаешь. Разве это дело — сено жечь? Только время и силы переводишь.

Дорогин понимал, что переубеждать Пантелеича бесполезно, ему никогда не понять, что лужайка может быть красивой сама по себе, а не потому, что на ней пасутся коровы. Он точно знал, что отправь Пантелеича на отдых к морю, тот взвоет от безделья на второй же день, не просидит на пляже больше часа, а то и запьет от нечего делать.

— Ты не злись на меня, Муму, что я правду тебе говорю. Кто ее тебе еще скажет?

— Тамара… — неуверенно сказал Дорогин.

— Женщина? Ни за что. Она тебя жалеет» Время уже близилось к обеду, и мужчины, закончив работу, вернув инструмент в гараж, сели на самодельную лавочку за сараем покурить. В теле ощущалась приятная усталость. Солнце за весну еще не успело надоесть, и от него не хотелось прятаться, а наоборот, хотелось подставить под его лучи истосковавшееся за зиму по свежему воздуху и свету тело. Дорогин стащил рубашку через голову и развесил ее на посеревших за зиму досках, чтобы немного просохла после работы.

Пантелеич, лишь только спрятал грабли, тут же надел ватовку, хотя и невооруженным взглядом было видно, что ему жарко. Старик выкурил сигарету до половины, затем загрубевшими пальцами спокойно отделил уголек и растер его. Положил окурок на край лавки и, заговорщически посмотрел на Дорогина.

— Ну как, Муму, сделаем?

— Что?

Сергей не сразу понял. Пантелеич покачал головой, мол, какой недогадливый. Затем воровато огляделся, полез во внутренний карман ватовки и достал полбутылки водки. Горлышко было заткнуто бумажной пробкой. С этой же бутылкой он приходил и вчера, но тогда она была полной. Помногу Пантелеич никогда не пил и очень гордился тем, что умеет оставлять спиртное на завтра, а не выпивает все, что есть в наличии.

— Сделаем, Муму, понемногу?

— Можно и выпить, — согласился Дорогин.

— Ты первый.

Старик из кармана достал складной стаканчик, самодельный, любимый. Он дорожил им так же, как старыми наручными часами марки «Победа». Стаканчик и в самом деле был замечательный, сделанный сыном Пантелеича на военном заводе. Состоял он из трех колец, выточенных из болванки нержавеющей стали. Но исключительность стаканчика заключалась не только в материале, а в пропорциях его деталей. Если стакан раскладывали во всю высоту, на три кольца, то в него можно было трижды разлить пол–литровую бутылку без остатка, и все три порции выходили одинаковыми.

Если же бутылку предстояло разливать на четырех, то стакан составляли из двух колец, и тогда в него входило ровно сто двадцать пять граммов. Третье, последнее кольцо, предназначалось для деления бутылки на пять человек. Сам же стаканчик прятался в полированном металлическом футляре, очень похожем на старомодную пудреницу или табакерку.

— Держи, Муму, — старик двумя пальцами выдернул чуть подмокшую пробку из горлышка.

— Пантелеич, зачем здесь, за сараем пить? Без закуски, без ничего… Пошли в дом, сядем в гостиной или кухне, разольем, мяса нарежем.

— Не могу я так, — признался Пантелеич.

— Почему?

— Тамара в доме.

— Она злиться не будет, я же ее хорошо знаю.

-— Нет, — убежденно произнес старик, — в доме пьют только по праздникам, и то по большим. А если просто так, оттого, что хорошо на душе, дома пить нельзя. Я такого себе никогда не позволяю. Моя старуха мне тоже слова не скажет, если я бутылку достану, себе налью или друга приведу, но так посмотрит, что водка колом в горле станет. Ты уж извини меня, Муму, но в дом я идти не могу. Нету сегодня такого праздника, чтобы при женщине пить.

— Странные у тебя, Пантелеич, комплексы.

— Чего? — недопонял старик.

— Заморочки, — подыскал нужное слово Дорогин. — Ну вроде того, как с левой ноги не вставать, одежду, вывернутую наизнанку, не надевать, в огонь не плевать, след черной кошки не переступать.

— Не знаю, странные они или нет, но живу, свои заморочки соблюдая, и ничего плохого со мной еще не случилось.

Вновь спорить с Пантелеичем было бесполезно. Как ни пытался Дорогин припомнить, никакого большого праздника в ближайшем обозримом будущем не просматривалось. Можно было, конечно, соврать, что у него день рождения, но не хотелось обманывать доверчивого Пантелеича.

Сергей взял в руки стаканчик, поднял его на два кольца.

— Лей, Пантелеич.

Водка была немного теплой, согрелась на солнце, пока ватовка лежала на верстаке, и поэтому пахла довольно резко.

— А насчет закуси не беспокойся, — старик полез в карман и вытащил завернутые в газету ломти хлеба, переложенные такими же толстыми кусками сала, Сало было старым, еще осенним, толстым, с широкими прослойками темно–красного мяса. И хоть все делалось не по правилам хорошего тона, но существовал свой этикет и тут, не менее строгий, чем за обеденными столами в лучших домах, где возле каждой тарелки кладут четыре вида вилок и ножей. Например, нельзя было оставлять в стаканчике недопитую водку или снимать с хлеба кусок сала — следовало есть деревенский бутерброд только целиком.

Пока Дорогин жевал жестковатую шкурку от сала, Пантелеич старательно спрятал пустую бутылку за поленницей дров, как это делал у себя дома, а бумажную пробку сунул в карман. После выпитого полагалось покурить и можно было откланиваться — день прожит не зря.

Рискуя поджечь брови, Пантелеич прикурил остаток сигареты от спички, раза три затянулся и, скатав окурок в шарик, бросил его в малиновые кусты.

— Все, Муму, пойду я домой. Дел весной хватает. Еще огород вскопать предстоит, сама моя старуха с этим не справится.

Глава 5

«Счастливый человек, — думал Дорогин, глядя на Пантелеича, который, налегая на педали старого велосипеда, медленно полз в гору. В холщовой сумке позвякивали банки с молоком и сметаной. — Он поступает правильно, даже не задумываясь, словно в крови у него заложен правильный код. Все у него четко распределено по полочкам, где плохое лежит, а Где — хорошее. Он знает, куда можно в этой жизни входить, а куда не стоит. А все потому, что он знает, где его место, потому так спокоен и естественен. Я же потерял свое место в жизни, потому и мечусь. Я не знаю, в том ли доме живу, та ли женщина рядом со мной, те ли слова говорю и то ли думаю, что надо. А кому надо? — усмехнулся Дорогин. — Мне? Тамаре или Пантелеичу? Я выпал из жизни, вот почему и не могу понять, что мне надо.»

Он обернулся, посмотрел на огромный дом. И понял, что тот ему нравится, он не чужой ему. Хотя если бы он сам строил, то построил бы другой. Но все равно, дом покойного доктора Рычагова не казался ему чужим. И Сергей попытался понять, почему так происходит.

«Воспоминания — вот в чем дело. Мне есть что вспомнить, то, что связано с ним. Если есть воспоминания, значит, была и жизнь. Возможно, и не такая, как мне хотелось бы, но неплохая. И главное, честная. Я никого не предал, никому из хороших людей не причинил зла и боли, а это, наверное, главное, это то, о чем можно мечтать.»

Лужайка от самых ворот до крыльца зеленела так, как, наверное, зеленела трава в Эдемском саду в последний день сотворения мира. Поодаль от мощеной диким камнем дорожки возвышались две яблони.

«Деревья, познание добра и зла, — усмехнулся Дорогин. — Тут, в этом доме я познал и добро, и зло. Мог стать негодяем, а мог и порядочным человеком. Кем я стал — не мне судить, пусть судят другие. Себе даже самый страшный убийца всегда найдет оправдание, придумает объяснение своим поступкам».

И он понял, что сейчас ему больше не хочется никого видеть, нужно побыть наедине с самим собой.

В доме качнулась занавеска, из‑за нее выглянула Тамара. Дорогин махнул ей рукой, она махнула в ответ. Два простых естественных жеста, но за ними стояло все то, что пережили вместе мужчина и женщина. Не махнешь же рукой незнакомбму человеку, надеясь получить ответ?

Сергей шагнул за калитку и плотно прикрыл ее за собой. Он шагал по тропинке, по обочине гравийной дороги. Выбрался на шоссе. Машины проносились, обдавая его резкими порывами ветра. Он не останавливался, не прибавлял шагу, шел спокойно и никуда не спешил. Остановись, взмахни рукой, может, кто‑нибудь и остановится.

Автомобиль умчит за пару часов туда, куда не зайдешь за день. Но что толку, от себя не уедешь, не убежишь, все твое останется с тобой — люди, которых знал, воспоминания. И пусть дом сгорит или не сдвинется с места ни на миллиметр, но он останется в душе, что так, что этак. Что бы ни случилось, ты вспомнишь происшедшее в нем, и люди, те, кто дорог тебе, останутся в твоих воспоминаниях. И неважно, живы они сейчас или нет.

Солнце, все еще теплое, уже клонилось к закату. И чем ближе раскаленный огненный шар приближался к верхушкам деревьев, тем темнее, зловещее становился и сам свет. Из золотого он превратился в розовый, затем в пурпурный, пурпур перешел в красный. Солнце отразилось в серебристых облаках.

Дорогину захотелось бежать, успеть нырнуть под надвигающиеся длинные тени елей, захотелось догнать убегающее за горизонт солнце.

«Никогда не пытайся делать то, что сделать невозможно», — подумал о себе Дорогин.

И эта мысль, в общем‑то, безысходная, как ни странно, принесла успокоение.

«Иногда бывает полезно понять, что есть в мире вещи недоступные, есть то, что тебе не по зубам. Невозможно заработать все деньги в мире, невозможно сделать так, чтобы все женщины тебя любили. Невозможно, да и незачем, ведь всегда найдутся более удачливые, чем ты, люди. Но более удачливые в чем‑то одном. Не спеши завидовать им, разберись, и ты найдешь что‑то другое, в чем больше повезло тебе.»

Дорогин бежал мерно, как заправский спортсмен, экономящий силы для финишного рывка. На машины, которые проносились мимо, он не обращал внимания. К чему? Он бежит по обочине, машины мчатся по асфальту. Они все словно бы существуют в разных измерениях, пронизывают пространство в разных плоскостях. У каждого свои заботы, свои цели, свои мечты. Но все же привычка предвидеть опасность, реагировать на угрозы вынуждала Сергея чуть принимать в сторону, когда сзади уж слишком нахально начинал рычать мотор мощного джипа или раздавался угрожающий свист модного «Мерседеса». На таких машинах передвигались люди, считающие себя хозяевами жизни, уверенные, что принять на полметра влево — ниже их достоинства.

«Было бы перед кем! Какой‑то простак совершает пробежку по обочине!»

Вновь сзади загудел мотор приближающейся машины. По звуку ничего особенного: хорошо отрегулированный двигатель почти нового автомобиля, не очень большого. Лишь в самый последний момент Дорогин успел принять немного вправо: новенькая темно–синяя «Шкода» пронеслась, чуть не задев его колесом по пятке. Она неслась на скорости не менее ста двадцати километров в час, и при этом ее протекторы шли по самому краю асфальта. То, что шофер хотел напугать бегуна, не оставляло сомнений.

«Или пьяный, может быть? — подумал Дорогин, глядя вслед странной машине. —- Не особо крутая, на таких обычно ездят женщины, мужчины предпочитают что‑нибудь покрупнее и помощнее. Да и автомобиль чешского производства, не такой уж и престижный.»

Возможно, через несколько минут он и забыл бы об этом происшествии, но, когда машина уже въезжала на горку, задняя дверца приоткрылась и из‑под нее на дорогу выпорхнула белая пачка сигарет,несколько раз подпрыгнула и замерла среди камешков, усыпавших обочину. Дверца тут же захлопнулась, да так сильно, что ее удар был отчетливо слышен в ветреный день на расстоянии более ста метров.

И только сейчас Сергей обратил внимание на людей, сидевших в машине: за рулем парень с короткой стрижкой, на заднем сиденье мужчина и женщина. Дорогину показалось, что тот обнимает свою спутницу, голова женщины исчезла внезапно.

«Странные дела…» — подумал Муму.

Он вскоре оказался у сигаретной пачки. Крышечка была приоткрыта, под ней желтели фильтры. Пачка была недавно начата, не хватало сигарет пяти. Вот это‑то и заставило Дорогина остановиться. Уже до этого в его душу закрадывались сомнения: чтобы выбросить пустую пачку, не станут открывать дверцу на бешеной скорости, опустят стекло и выбросят. Но он по себе знал, как трудно себя заставить выбросить пачку, в которой еще остаются сигареты. Он пытался несколько раз бросить курить, и каждый раз, когда пытался смять еще не добитую пачку, пальцы не слушались.

Неизменно появлялась предательская мысль: «Нет, лучше докурю до последней сигареты, а новую пачку начинать не буду».

Дорогин остановился, перевернул пачку носком кроссовки. На другой стороне виднелась впопыхах сделанная помадой надпись латинскими буквами «8О8» — короткая, без восклицательного знака, без многоточия, смазанная, будто бы человек, делавший ее, боялся, что его увидят.

Дорогин глянул на шоссе, но горка закрывала от него перспективу. «Шкоды» нигде не было видно, лишь слышался слабый гул ее мотора. Сергей побежал быстро, будто бы бегун мог нагнать мчащийся на пределе скорости автомобиль. Когда ок взлетел на самую высокую точку, то увидел перед собой пустынное шоссе. Замер, вслушиваясь в свист ветра, и ему показалось, что он–различил знакомый звук двигателя. Но слышался он слева, из лесу.

«Машина не могла уйти так далеко вперед, — решил Дорогин, — я бы ее непременно увидел. Значит, свернули в лес.»

Он отыскал взглядом еле приметный поворот на лесную просеку и заспешил туда. Точно, машина совсем недавно сворачивала здесь. Спуск с откоса был таким крутым, что наверняка легковая машина не взъехала бы назад на шоссе. Примятая колесами трава, поломанные молодые кусты. Свою машину, каким бы крутым владелец ни был, всегда жалеют, дальнейшая же судьба «Шкоды» наверняка не интересовала человека, сидевшего за рулем.

Но вскоре Дорогин потерял след, просеку то и дело пересекали проложенные в лесу дороги. Сергей залез на линию электропередач, преодолев несколько металлических перекладин, и осмотрелся по сторонам. Лес тут был довольно редкий, молодой, старых деревьев было немного. Машина наверняка остановилась где‑то неподалеку: то, как смолк ее двигатель, Дорогин слышал.

«Где же она, черт возьми? — думал Сергей, вглядываясь в лес с пятиметровой высоты. — Не могла же «Шкода» раствориться в воздухе?»

И тут он услышал короткий, как удар остро отточенного ножа, женский крик. Он звучал буквально долю секунды, а затем оборвался так же внезапно, как и начался. Такое случается, когда человек, которому затыкают рот, на мгновение вызволяется и отчаянно кричит в надежде, что его услышат. В лесу трудно ориентироваться по звукам, обычно он приходит отраженным или от холма, или от крон деревьев. Но нервное напряжение, в котором пребывал Дорогин, обострило его интуицию. Прищурившись, он увидел мужскую фигуру среди стволов молодых сосен. Спрыгнул на землю и побежал. Но делал он это осторожно, особо не показываясь, используя в качестве прикрытия кусты орешника.

На небольшой поляне, у подножия холма, возле небольшого болотца находились двое мужчин и женщина. Темно–синяя «Шкода» до половины погрузилась в болотце, вода доходила ей до лобового стекла, и лишь задние колеса опирались о твердый грунт. Один из мужчин заломил руки женщине за спину и заставил ее стать на колени. Второй схватил за длинные, отливающие золотом волосы и развернул ее лицом к себе. Глаза молодой женщины, красивой, ухоженной, молили о пощаде. Губы мелко дрожали, на глазах наворачивались слезы, но пока еще ни одна слезинка не покатилась по щеке.

— Ты поняла, сучка, — глухо проговорил коротко стриженный парень и за волосы приподнял женщину с колен, а затем резко дернул рукой вниз, —пока твой мужик не отдаст нам все деньги, мы при каждом удобном случае будем отлавливать тебя и трахать во все дырки. Сегодня Толян оттрахает тебя в зад, а я — в рот. И только попробуй сжать зубы, я выбью их все! Эй, слышь, Толян, выбьем ей их заранее, для профилактики?

- Он же отдал вам деньги! — тихо проговорила женщина, боясь, что ей вновь причинят боль.

Парень, державший ее за волосы, разжал руку, провел ладонью по макушке, словно бы гладил. А затем, ухватив один локон, несколько раз обернул его вокруг пальца и потянул на себя. Женщина пыталась подняться с колен, но второй ее мучитель заламывал руки. И она закричала. Но тут же получила ребром ладони по горлу. Дыхание остановилось, а парень вырвал прядь волос.

— Еще раз закричишь, рот зашью иголкой с ниткой! Ты понимаешь, что мы не шутим? Твой мужик отдал нам долг, но не отдал проценты, а их уже нащелкало на тридцать штук. Счетчик‑то, он как в такси.

— Машину заберите, — зашептала женщина, боясь говорить громко.

— На хрен она нам нужна, бывшая в употреблении? Да еще она теперь и в болоте сидит… За нее много не дадут. А ты сейчас станешь бывшей в употреблении.

Один из мужчин вытащил из кармана веревку и принялся связывать женщине руки.

— Твой мужик не понял, что деньги надо отдавать. А мы оттрахаем тебя сегодня и бросим в лесу, голую, связанную. Я позвоню ему к завтрашнему утру и скажу, где тебя забрать. А потом мы снова тебя отыщем и снова оттрахаем. Так будет продолжаться до тех пор, пока он не поймет, что деньги надо отдавать.

С треском разлетелась застежка юбки, щелкнуло лезвие откидного ножа, и остро отточенная сталь скользнула под белоснежные кружева трусиков.

—- Вот так, — приговаривал бандит. — А если будешь дергаться, я этим ножом морду тебе исполосую. А будешь хорошо себя вести, так только задницу.

Лезвие рассекло полупрозрачный трикотаж. Один из бандитов зажал голову женщины между ног.

— Начинай, Толян, а то у нее задница скоро на ветру остынет, а трахать бабу надо горяченькой. Поднимайся, сучка, с колен!

Дорогин, крадучись, преодолел глубокий, заросший травой ров и выглянул из‑за куста. Один из бандитов уже распускал ремень, при этом по–идиотски ухмылялся. В углу его губ дымился короткий окурок.

В душе Дорогина поднялась такая волна ненависти, какую он уже давно не испытывал. Времени оценить свои силы и силы противников не оставалось. Сейчас могло произойти непоправимое — то, хуже чего только смерть.

— Ты смотри, дрожит так, словно это с ней в первый раз делают, — донеслось до ушей Дорогина.

И он увидел лицо женщины, увидел искаженные ужасом глаза, которые уже ничего не видели перед собой, гримасу губ, уже не накрашенных, а перепачканных той самой помадой, которую он видел на сигаретной пачке. Каждый из мужчин, издевавшихся над женщиной, был на полголовы выше Дорогина и шире в плечах — два бандита, два ломовика, один вид которых приводил в трепет должников, из которых они выбивали деньги. Таких с наскоку, лобовой атакой было не взять.

И Дорогин, на время затаив ненависть в душе, вышел из‑за кустов. Он шагал спокойно, так, словно бы гулял по лесу и, заметив компанию, просто подошел поинтересоваться.

— По–моему, мужики, вы чем‑то не тем занимаетесь, — Дорогин говорил спокойно, почти лениво. Руки держал в карманах и медленно приближался к бандитам.

— Вали отсюда подобру–поздорову, пока цел. Толян медленно отошел от женщины и повернул лезвие ножа в сторону Сергея. Бандит был настолько уверен, что Дорогин не нападет, что даже не принял оборонительную стойку.

— Проваливай отсюда, пока в болоте не утопили!

Глаза Дорогина внезапно округлились, словно бы за спиной Толяна он увидел что‑то ужасное. Инстинктивно бандит повернул голову, и в этот момент Дорогин ударил его ногой в пах, вкладывая в удар всю ненависть. Он ощутил, как его каблук раздавил плоть. Сергей успел перехватить рукой расстегнутый ремень и, дернув за него, повалил Толяна на землю, а затем ударил бандита в лицо.

Тот замер. Но первый успех чуть не стоил Дорогину жизни. Он успел увидеть ствол пистолета, нацеленный на него, и рванулся в сторону. Прозвучал хлопок выстрела, пуля вспорола кору на ближней сосне, рана ощерилась желтыми щепками…

— Урод! Да ты… — заревел бандит и вновь выстрелил.

У него было больше хладнокровия, чем у товарища. Этот не лез в драку, а действовал наверняка, используя преимущества оружия, не подпуская к себе противника.

Еще два прыжка, кульбит, еще три выстрела, и ни один не достиг цели. Но Дорогин чувствовал, пока его спасает чудо. Блеснул в траве нож, выроненный Толяном. Сергей понял ему не успеть.

Вновь поднялся пистолет. Но, сконцентрировавшись на стрельбе, бандит забыл о женщине, которая ненавидела его, возможно, даже больше Дорогина. Женщина до сих пор была так напугана, что не могла заставить себя подняться с колен. На четвереньках она подползла к ножу, схватила его и, выпрямившись, махнула перед собой вытянутой рукой. Кончик остро отточенного лезвия рассек куртку, рубашку, из‑под нее хлынула кровь.

Бандит даже не сразу почувствовал, что ранен. Он выстрелил еще один раз, но теперь его рука уже дрогнула, Дорогин остался невредим. А затем с недоумением посмотрел на кровь, текущую под джинсами: из разрезанного живота выползали блестящие, как змеи, кишки. Их вид настолько парализовал волю бандита, что Дорогин спокойно вырвал из его руки пистолет. Ему показалось, бандит даже не заметил этого, он сел на землю и засучил ногами.

Женщина с недоумением смотрела на чистое, сверкающее лезвие ножа, она не могла поверить в то, что сама расправилась со своим мучителем.

Дорогин тем временем обыскал Толяна. Больше оружия у того не было. Заглянул в машину, вынул из багажника капроновый буксировочный трос и связал им бандитов. Толян так еще и не пришел в себя, а второй, со вспоротым животом, и не помышлял о бегстве.

— Врача… врача… — просил он.

— Ты здесь сдохнешь, урод! — произнес Дорогин, помогая женщине подняться.

Он понимал, главное сейчас увести ее отсюда, иначе она может сойти с ума. Придерживая под локоть, он вел ее по просеке.

Метров через сто женщина посмотрела на него широко открытыми глазами, словно бы впервые его увидела.

— Они хотят, чтобы он вернул им деньги, а их у него нет больше. Он не может вернуть проценты!

— Успокойтесь. Я выведу вас на шоссе.

— Они выследили меня, подкараулили на заправке… Когда я вернулась с колонки, они уже были в машине. Уроды! — и женщина топнула ногой, обутой в туфельку, на остром каблуке.

— Я нашел вашу пачку сигарет, на которой вы написали помадой.

— Он так сильно ударил меня, но не заметил… Дорогин и женщина оказались на шоссе. Только сейчас спутница Сергея сообразила, что одежда на ней изорвана. Она запахнула блузку, придержала ладонью разрезанную ножом юбку. Вдалеке показалась машина и тут же исчезла в ложбине между двух горок. Сергей успел заметить, что это милицейский автомобиль: блеснул пластик мигалки на крыше.

— Они ублюдки! — шептала женщина. — Он получил свое! Насильники…

Уже слышалось ровное гудение двигателя небыстро едущего автомобиля.

— Милиция! Видите, это милиция! — радостно закричала женщина, махая рукой, хотя милицейский автомобиль и так уже сбавлял скорость, вид красивой женщины в изорванном платье не оставил бы равнодушным никого.И тут она спохватилась, огляделась. Ее спаситель исчез самым таинственным образом, словно растворился в воздухе. Женщина даже подумала, не пригрезился ли он ей.

Скрипнули тормоза. Милиционеры подбежали к ней. - А Дорогин уже пробирался через лес.

«Она сама все расскажет им. Я сделал свое дело, помог, — а затем усмехнулся: — Тамаре я не расскажу об этом случае, есть вещи, о которых женщине лучше не знать.»

Примерно так думал Дорогин, бывший каскадер, бывший зек по кличке Муму, возвращаясь по шоссе к загородному дому, принадлежавшему когда‑то покойному доктору Рычагову. Теперь же его хозяйкой была Тамара Солодкина, женщина, которую он любил, которая любила его.

К воротам Сергей подошел, когда уже совсем, стемнело и в небе зажглись первые звезды, по–весеннему яркие, большие. Их свет был таким же прозрачным и чистым, как воздух полей, как сама ночь, когда лай беспокойного пса слышен за многие километры.

Уже издалека Дорогин заприметил ярко освещенный прямоугольник окна, чуть зеленоватый. Так могла гореть только люстра в гостиной, Тамара специально не задергивала шторы, не поворачивала жалюзи, чтобы Сергей мог видеть этот свет издалека, чтобы он напомнил ему, что здесь его ждут, помнят о нем.

Тамара даже не вышла в коридор, когда Дорогин появился в доме.

Он крикнул:

— Это я!

— Я поняла, — прозвучало в ответ. Женщина сидела за массивным столом под ярко

горящей люстрой и читала книгу. Пес улегся у ее ног и лениво шевелил кончиком хвоста. Взгляд Лютера показался Сергею довольно грустным. —- Извини, что не предупредил.

— О чем?

— Я бродил по лесу, гулял по шоссе. Наверное, нам стоило бы прогуляться вместе. Если хочешь, пойдем сейчас? Я не устал.

— Нет, — Тамара закрыла книгу и только сейчас взглянула на Дорогина. — Я понимаю, тебе есть о чем подумать.

-— Я мог бы думать, гуляя с тобой. Мы умеем молчать вдвоем.

— Нет, — покачала головой женщина, — есть вещи, о которых можно подумать лишь наедине с самим собой.

— У меня нет от тебя секретов.

— Ой ли, — рассмеялась Тамара, — Ты сам один большой секрет.

— Для других, но не для тебя.

— Твоя беда, Сергей, в том, что ты задаешь слишком много вопросов и пытаешься найти на них ответы. А есть вопросы, ответов на которые нет.

— Мне кажется… — Сергей осторожно отодвинул стул и сел на самый краешек — так, как это сделал бы человек, не слишком уверенный в том, что его появлению в доме очень рады.

— И что же тебе кажется?

— Ты слишком много времени уделяешь мне.

— Мне это приятно.

— Приятно сейчас. Но кто знает, как будет потом?

— Вот потом и подумаем.

Женщина улыбалась немного грустной улыбкой. —- Ты странный человек. Думаешь о том, что было, и о том, что будет. А настоящая жизнь — она существует только в настоящем — теперешнем времени. Прошлое уже ушло, будущего еще нет.

— Я стараюсь жить по–другому, но не получается.

— Наверное, ты хочешь есть. Я сейчас принесу ужин, — Тамара поднялась и сделала шаг в сторону двери.

Длинный халат, доходящий почти до самого пола, на мгновение раскрылся. Мелькнула стройная нога, белая полоска белья. Тамара придержала полу и потуже затянула пояс.

— Тебя что‑то смутило? — кокетливо склонив голову, поинтересовалась она.

— Иногда мне начинает казаться, что прошлого не было вообще.

— Сейчас тебя тоже посетило такое чувство?

— Мне хочется прикоснуться к тебе.

— Так в чем дело?

— Ты не поверишь, но я боюсь, что ты возмутишься, скажешь, мол, кто мне позволил.

— Есть вещи, о которых не спрашивают. Они или получаются сами собой, или же не получаются вовсе.

Тамара стояла к Дорогину боком, чуть повернув голову, чтобы лучше видеть его.

— Никогда нельзя спрашивать женщину: «Можно, я поцелую тебя?».

— Почему?

— Это один из тех вопросов, на которые не существует ответа.

— Ты уверена?

— Конечно. До первого поцелуя целовать было нельзя, а после него уже глупо спрашивать.

Дорогин встал, ступая по мягкому ковру, приблизился к Тамаре.

— И все же, можно, я поцелую тебя?

— Ты. неисправим. — Какой есть.

— Нельзя.

Дорогин наклонился и коснулся губ женщины, но целовать не спешил, будто сомневался, имеет ли он на это право. А Тамара словно окаменела, ни взглядом, ни жестом не давая Сергею никакого намека.

— Я не перестаю удивляться тебе, — проговорил Дорогин.

Женщина смотрела на него наивно и в то же время настороженно.

— С тобой было куда легче, когда ты был Муму, глухонемым. Тогда ты не рассуждал вслух. Не задавал глупых вопросов. Ты был идеальным мужчиной: ни одного слова — только действие.

Дорогин запрокинул голову и засмеялся.

— Зато мне было сложно. Я же не мог сказать, что люблю тебя.

— А хотелось?

— Ты даже не можешь представить себе, как сильно хотелось.

— Захотел бы, сказал.

— Ложь — страшная штука, — Дорогин продолжал смотреть в потолок. — Один раз соврешь, а потом нет дороги назад. Одна ложь порождает другую, начинаешь забывать, где правда, а где вранье, и потом обязательно попадешься.

— Я же говорю, — улыбнулась Тамара, — ты нравился мне глухонемым. Глухонемой не может соврать сам, не может услышать чужую ложь.

Дорогин обнял Солодкину и бережно прижал к себе.

— Мне немного не хватает роста, — сказала женщина.

—- Для чего?

— Чтобы ты мог, не нагибаясь, целовать меня.

— Может, это у меня рост выше нужного?

— Влюбленные, если у них нет детей, говорят глупости друг другу.

— Не надо об этом.

— Почему?

— Ты сам знаешь.

— Теперь ты стала выше меня.

Дорогин подхватил Тамару на руки. Женщина игриво застучала кулаками по его плечам, приговаривая:

— Отпусти, пойду сама.

— Нет уж, сам понесу,

— Мне так странно было смотреть с высоты на знакомые вещи, когда ты нес меня. — Неужели ты всегда видишь мир таким?

— К этому привыкаешь.

Мужчина и женщина говорили, делая вид, будто не замечают, что раздевают друг друга.

— Погоди. Ну почему ты такой нетерпеливый? Тамаре самой пришлось освободиться от халата,

поскольку Дорогин никак не мог совладать с узлом на поясе, дергал, но лишь сильнее его затягивал.

— Почему ты не завязываешь его на бант? Тамара пожала плечами..

— Мне бы хотелось чувствовать то же, что было в первый раз, но это невозможно.

- Почему? — спросил Дорогин.

— Не знаю…

— Тамара, ты ошибаешься, мы чувствуем то же самое, но…

— Что «но»? — остановила его женщина, приложив ладонь к его губам.

Дорогин поцеловал один за другим ее пальцы, задержался на мизинце. Затем прижал женскую ладонь к своей щеке.

— Мы привыкаем к любви, к близости, как привыкаем к теплу, к солнцу. Лишь ночью мы замечаем, что солнце зашло, а в холод тоскуем о тепле.

— Я не думала, что ты такой сентиментальный.

— Я и сам не подозревал.

—-Снова говорим глупости, — засмеялась женщина.

— И мало того, что говорим, мы их еще и слушаем.

— Наверное, это неправильно, — сказала Тамара, — но мне нравится, когда ты немного небрит.

— Прошлый раз ты выговаривала мне за щетину на щеках.

— Это было в прошлый раз.

-— Молчи, — Дорогин, мягко придерживая женщину, положил ее на кровать.

— Я не кукла, чтобы ты меня укладывал.

— Я же сказал тебе, молчи, я все равно не слышу тебя.

— Если ты не слышишь, то не должен и говорить.

Дорогин жадно смотрел на Тамару, а женщина, наоборот, принимала поцелуи и объятия, плотно закрыв глаза. И мужчине казалось, что она щурится от яркого солнца, хотя в спальне царил полумрак.

Они не закрыли дверь в комнату, и, когда Тамаре показалось, что уже не замечает ничего вокруг себя, она почувствовала, как ей в бедро ткнулся холодный и мокрый нос Лютера. А затем пес, положив передние лапы на край кроватри, лизнул ее слегка влажное колено.

Она глубоко вздохнула и открыла глаза.

—Пошел вон отсюда!

— Он тебе мешает?

— Я не могу, когда с нами кто‑то третий, пусть даже это бессловесный пес.

—-Лютер, ты слышал, что сказала тебе Тамара?

— Он глухонемой..,

Пес сделал вид, будто абсолютно не понимает, чего от него хотят люди, хотя Дорогин был уверен: Лютер прекрасно знает, почему им недовольны.

— Он понимает, что ты сейчас не сможешь оторваться от меня, — улыбнулась Тамара. — Но когда на меня смотрят, я не могу расслабиться…

— Я знаю, поэтому у нас в спальне и нет зеркала.

— Прогони его.

Лютер отошел на безопасное расстояние, на такое, что до него невозможно было дотянуться рукой, сел и, высунув из пасти язык, смотрел на мужчину и женщину умными глазами.

— Это невыносимо! — Тамара схватила одну из подушек и запустила ею в Лютера. Лишь после этого пес недовольно удалился.

Дорогин подбежал к двери, захлопнул ее.

— Лютер, если захочет, надавит лапами на дверную ручку.

— Такую минуту испортил!

— Что ты хочешь, животное, настоящее животное. Ему просто завидно.

Теперь, когда в комнате стало совсем темно, Тамара вела себя уже несколько смелее. Это было как в танце, когда женщина, увлекшись, начинает вести партнера, а тот ей подыгрывает.

Они ощутили облегчение почти одновременно. На несколько секунд замерли. А затем Дорогин все еще страстно поцеловал Тамару. Поцелуй был таким долгим, что когда они разомкнули губы,от страсти осталась одна нежность. Дорогин лег рядом с Томой. До этого им казалось, что в комнате совершенно темно, теперь же, то ли луна выглядывала из‑за леса, то ли страсть, туманившая головы, отошла на второй план, тень оконной рамы крестом лежала на кровати, но именно этот зловещий черный крест и не замечали счастливые мужчина и женщина.

А луна освещала в эту ночь не только город Клин, но и городок Браслав, и деревеньку, в которой искал покоя Самусев. Ее мерцающий неровный свет одинаково тревожил сон преступников, бизнесменов, их будущих жертв и журналистов, падких до сенсаций.

Глава 6

В Браславе, небольшом городке, расположенном. почти на самом стыке трех государств — Латвии, Беларуси и России, — Андрея Кирилловича Саванюка знали многие. Раньше, в советские времена, он особо не интересовался перипетиями местной жиз–ни.К этому его располагала военная служба. Когда, живя в небольшом городке, носишь форму с тремя средних размеров звездами на погонах, а на голове каракулевую папаху, то поневоле чувствуешь себя этаким сверхчеловеком, которому дозволено не только знать, но и делать больше, чем другим.

Военный городок, где служил полковник Сава–нюк, располагался километрах в десяти от Брасла–ва на большом болотном острове с красноречивым названием Волчьи Ямы. Базировалась бы на нем какая‑нибудь инженерная часть или полк связи, стоять бы городку в самом Браславе. Но поскольку солдаты, обитавшие там, обслуживали тактические ядерные ракеты, то и городок заперли к черту на кулички, подальше от людских глаз, в места, где до ближайшей деревни было не меньше пяти километров.

Ясное дело, местные жители знали о том, какая техника хранится в замаскированных ангарах–пещерах на территории Волчьих Ям. Каждую ночь огромные восьмиосные тягачи выезжали из ворот и по узкой дамбе, проложенной среди болот, разъезжались по окрестностям, занимая позиции для боевого дежурства.

Часть пусковых площадок находилась в окрестных лесах, еще несколько запасных — на территории Латвии и три самые удаленные — в России.Но тогда это мало кого волновало. Единая страна, единая армия… о том, что пересекаешь границу между республиками, свидетельствовали лишь дорожные указатели на шоссе.

Когда Советский Союз начал разваливаться на части, полковник Саванюк не сразу поверил в это. По телевизору показывали одно, а в реальности он ощущал, что жизнь ничуть не изменилась. Все так же поступало довольствие на склады, завозилось новое оборудование, пришла из «учебки» новая смена солдат. Но вот, когда стали сворачиваться военные гарнизоны в бывшей ГДР, в Польше, в Венгрии, в Чехословакии, Саванюк почувствовал неладное, почва стала уходить из‑под ног.

Его начальники, до этого заверявшие подчиненных в том, что никаких изменений не предвидится, как оказалось, давно подыскали себе новые места службы. И не успел Андрей Кириллович как следует сориентироваться, а Верховный Совет Беларуси принял декларацию о безъядерном статусе республики. Все ракетные базы подлежали ликвидации.

Командир части и его заместители тут же отбыли в Россию, и полковник Саванюк, занимавший пятое место в иерархии военного городка, внезапно оказался его хозяином. Все самое ценное — машины, аппаратуру, продовольствие — уже потихоньку, предвидя скорый конец военного городка, командование вывезло в Россию. Оставались лишь по–военному добротные, но малоприглядные с виду здания, ангары, командный пункт, склады, забитые старым обмундированием и просроченными боеприпасами. Саванюк же плохо соображал, что происходит.

За какой‑то месяц у него на глазах все, что представляло хоть какую‑то ценность, было вывезено. Окна из домов выдирали прямо с коробками, выламывали двери, взрывали полы, шифер листами снимали с крыш. И бороться с этим у Саванюка уже не было ни желания, ни сил. Зачем, если все равно войска оставляют городок навсегда?

Еще полгода в распоряжении полковника оставались десять солдат, которые якобы охраняли оставленное имущество. На самом же деле они просто распродавали то, о чем впопыхах забыли их командиры. Где сарай на доски разберут, где трубу железобетонную из земли выкопают. Стоило Саванюку на ночь уехать домой в Браслав, как к утру оказывалось, что половина железобетонных плит с ремонтной площадки куда‑то исчезла. Можно было поездить по окрестным деревням и отыскать их под соломой в одном из дворов, но зачем? Где возьмешь кран, чтобы вернуть их на место, где закажешь трейлер? — Пусть уж человек построит себе гараж, раз они оказались никому не нужны.

Затем и этим десяти солдатам вышел приказ на демобилизацию. Саванюку для приличия предложили пару мест в российской глубинке, куда ни один здравомыслящий человек даже из любопытства не поедет. Он подумал, подумал — да и написал рапорт, решив остаться в Беларуси.

Чем будет заниматься в дальнейшем, Саванюк обдумать не успел. С голоду умирать не собирался, получил солидную, по местным меркам, российскую военную пенсию. Ему казалось, что налаженная жизнь не может резко испортиться, да и возможностей новых открывалась масса. Многие тогда умудрялись брать кредиты, привозить товар, быстро продавать его и вновь пускать деньги в оборот. Пробовал заняться этим и Саванюк, но ничего не получалось. Не мог он переломить себя, стать к прилавку на базаре, улыбаться покупателям. Привык полковник только командовать и совсем не привык, когда ему что‑нибудь говорили наперекор.

За последние полгода, проведенные в военном городке, Саванюк оборудовал себе великолепный кабинет, но не в зоне, где располагалось командование части (тот дом тоже разнесли по частям на окна, двери, доски и шиферные листы), а в подземном бункере, в резервном командном пункте. Здесь имелось все, что может понадобиться для жизни: и автономная артезианская скважина, и своя дизельная электростанция, печки, которые топились соляркой, мебель и даже радиостанция. Имелась тут и отличная комната для отдыха с большой кроватью и душевой кабинкой, на полах водились ковровые дорожки. А главное, практически никто не знал о существовании этого небольшого подземелья, оставшегося нетронутым после ухода российских войск.

Мебель сюда стаскивали солдаты, они же сносили сюда и продовольствие, заливали в цистерны солярку, а затем ушли на дембель, разъехавшись по всей России. Сперва это место Саванюк придерживал на всякий случай. Не поведешь же проститутку к себе домой? А в подземный бункер — вполне можно.

Дорога, ведущая через болото к военной части, хоть и зарастала понемногу травой, однако, асфальт оставался довольно ровным, ровнее, чем в городе. Саванюк загонял свои вишневые «Жигули» в один из полуразрушенных ангаров, в Котором мог спрятаться огромный тягач с тактической ракетой, и затем, засунув руки в карманы, медленно брел по территории некогда цветущего военного городка, глядя на мерзость запустения, которая воцарилась здесь.

В резервный командный пункт вел теперь один единственный ход — из‑за невысокого бетонного надолба, прикрывавшего собой шахту с металлической лестницей. Амбразуру размером метр на метр Саванюк прикрыл самолично изготовленной решеткой. Выглядела она так, словно ее усердно курочили пару дней, но так и не сумели разломать. А снималась замысловатым способом. Сперва ее следовало подать вверх, а затем влево, после немного опустить, и уж потом, подав от себя, резко поднимать вверх.

Последовательность нехитрая, но только в случае если ты сам ее придумал. Для надежности три года тому назад Саванюк посадил возле бетонного надолба быстро растущие кусты, и теперь возле входа разрослись настоящие джунгли, сквозь которые мог пробраться один лишь полковник.

Если раньше это место грело самолюбие Саванюка и в минуты, когда ему было плохо, он приезжал сюда и воображал себя настоящим военным, думал, что все тут, как прежде, одно прикосновение пальцев к пульту управления — и тактические ракеты, оснащенные ядерным зарядом, взмоют в небо, то теперь Саванюк готов был смеяться над собой прежним.

Из военного городка увезли многое, но, как оказалось, далеко не все. Алюминий, латунь, многочисленные толстые кабели, проложенные в трубах, на которые прежде не обращали никакого внимания, внезапно превратились в выгодный товар. Его с охотой покупали в Латвии, нужно было только перевезти через границу.

Бывший полковник детально изучил, в каких металлах нуждается промышленность соседней страны, знал скупщиков, которые не интересовались происхождением металла и готовы были платить наличными. Завязались нужные контакты, знакомства. Саванюка еще по советским временам хорошо знали как на этом берегу Двины, так и на другом.

Лом цветных металлов он вывозил грузовыми машинами почти открыто, тогда еще сквозь пальцы смотрели на подобные занятия. Он успел вывезти практически все, что оставалось на территории военного городка Волчьи Ямы: километры медного кабеля, дюралевый лом, латунные детали. Он запрашивал за свой товар довольно низкую цену, справедливо полагай, что выиграет на обороте.

Со временем граница понемногу закрывалась, появились таможенные службы, редкие еще погранзаставы. Теперь через Двину переправлялись в основном мелкие контрабандисты, чей груз умещался на небольших лодках. Но воротилы прежних лет, переправлявшие товары контейнерами, сохранили свои позиции. Договорились с таможенниками, как с белорусскими, так и с латышскими.

Одним из таких воротил был и полковник Саванюк. Он являлся последним звеном в переправке товаров с белорусского на латышский берег. Теперь разворованный военный городок стал для него настоящим Клондайком. Ангары, в которых раньше стояли тягачи с тактическими ракетами, превратились в склады контрабандного товара. Сюда загоняли фуры со спиртным, сигаретами, бытовой аппаратурой и компьютерами. Машины заезжали ночью, и ни одна живая душа из непосвященных не знала об этих маневрах. Затем на пару часов на границе открывалось окно, военными дорогами машины подъезжали к Двине, и понтонный паром переправлял их на другой берег.

Но аппетит, как известно, приходит во время еды. И денег никогда не бывает много. Сперва Саванюк радовался двум–трем тысячам зеленых, полученным за переправку, затем его уже не могли удовлетворить и десять тысяч. Но большего выжать из своих клиентов он не мог. Особенно его бесило то, что приходилось делиться с таможенниками, которые, как считал бывший полковник, почти ничем не рисковали.

Около двух часов ночи, когда небо было затянуто низкими грозовыми тучами, а в воздухе уже пахло близким дождем, три белых «КамАЗа» с трехосными фурами подъехали к погранзоне, проходившей в десяти километрах от самой границы. Сзади уже остался Браслав, который машины миновали пятнадцать минут тому назад.

Еще не запыленный и не выгоревший под солнцем указатель на обочине дороги извещал: «Пограничная зона. Въезд без пропуска запрещен!». Возле столбов указателя желтели свежие кучи песка. Информационные щиты ярко вспыхнули в свете фар головного «КамАЗа», и водитель притормозил, вглядываясь в дорогу. Слева от шоссе, на недавно отсыпанной площадке, вымощенной аккуратной бетонной плиткой, располагался небольшой вагончик. Притормозили и два других трейлера.

Владелец контрабандного груза москвич Виктор Иванов покосился на шофера.

— Лучше остановись совсем. Кажется, это то самое место.

— Вы же сказали, все договорено.

— Да, но я здесь впервые, а вдруг заплутали? Виктор Иванов вынул из кармана фонарик и посветил на карту, разложенную на коленях.

— Может, свет включить? — предложил шофер.

— Нет, не надо.

Иванов чувствовал себя неуютно. До этого указателя еще можно было выкрутиться, останови их милиция или таможенники, но пропусков на въезд в погранзону у него не было.

«Обещал же встретить, стервец!» — подумал он о Саванюке, с которым два дня тому назад разговаривал в Браславе.

Рисковать грузом не хотелось: три фуры пиратских компакт–дисков, аудио- и видеокассет — это целое состояние, если умело им распорядиться. Виктор Иванов истратил на их покупку все свободные деньги, которые у него имелись. Сделка обещала стать выгодной, весь товар у него оптом забирали в Даугавпилсе, а деньги переводили на счет латышского банка.

После того как деньги поступят на счет, Иванов задерживаться ни в России, ни в Беларуси не собирался. Он уже спинным мозгом чувствовал: приближаются худшие времена, которые лучше переждать за границей.

Иванов впервые вез товар по этому маршруту и поэтому волновался. Особой подстраховки у него не было, о Саванюке он узнал от одного из своих знакомых, который регулярно переправлял компьютеры «желтой» сборки в Латвию. Делиться деньгами Виктор Иванов ни с кем не захотел и самостоятельно отыскал Саванюка, действуя на свой страх и риск.

«Где же он? — недоумевал Иванов. — Может, случилось что?»

Он до боли в глазах вглядывался в вагончик, за окнами которого не наблюдалось никакой жизни — ни звуков, ни света. Выходить из машины боялся, так и хотелось попросить об этом шофера. Но следовало сохранять субординацию: владелец груза — главный, он и должен улаживать конфликты.

Дрожащими руками Иванов сложил карту. Больше всего он боялся встретить рассвет в приграничной зоне.

«Может, зря я пожалел сразу денег Саванюку дать?» — с досадой подумал Виктор и погасил фонарь.

Когда дверца распахнулась, в теплую кабину тут же пахнуло ночным холодом. Поежившись, запахнув куртку, Иванов бросил шоферу:

— Подожди, — как будто бы тот собирался куда‑то ехать, и неумело спустился с высокой подножки опостылевшего ему за долгую дорогу грузовика.

Ветер тут же задрал капюшон, бросив его на голову. В ярком свете фар Иванов чувствовал себя неуютно.

«Хорошо, хоть погода портится», — подумал он, взглянув на беспросветно–черное небо, в котором угадывалась приближающаяся гроза.

Дорога словно вымерла, даже вдалеке не виднелось ни одной машины. Больше всего Иванов боялся увидеть на двери вагончика тяжелый навесной замок, тогда бы он не знал, что и предпринять. Не заночуешь же с опасным грузом в чистом поле, утром не объяснишь милиции и таможенникам, почему не разгрузился в Браславе, а поехал в сторону границы?

Замка на двери не оказалось. Иванов коснулся холодной влажной ручки и потянул на себя дверь. Та подалась с трудом, скрипнув на ржавых завесах.

— Эй, — негромко сказал Иванов, боясь переступить порог, — есть тут кто‑нибудь?

Из умывальника мерно капала вода в широкий алюминиевый таз, заполненный грязной водой, в которой плавали пара окурков и раскисшая банановая кожура. Половина вагончика тонула во мраке, половину освещали фары головного «КамАЗа», бившие прямо в окно. Нащупав выключатель, Иванов щелкнул клавишей.

Теплый желтый свет лампочки накаливания, укрепленной на стене, залил вагончик, И только теперь Виктор Иванов увидел человека, лежавшего на обтянутом дерматином топчане. Сперва Иванову показалось, что человек мертв, такой неестественной была поза; поэтому он вздрогнул, когда «мертвец» зашевелился и сел на топчане, усиленно протирая заспанные глаза кулаками.

— Какого хрена? — пробормотал Саванюк, поплевав на ладони и пригладив взъерошенные за время спанья волосы. — А, это ты? — проговорил он, поднимаясь навстречу гостю.

— Машины стоят, ждем. Саванюк взглянул на часы.

— Мы когда договаривались встретиться? — позевывая, спросил он.

— В час ночи.

— А сейчас сколько?

— Два.

— Тебе еще повезло, что я спать прилег, — рискуя разодрать рот в зевоте, сказал Саванюк. — Обычно я больше двадцати минут клиентов не жду, а тут вздремнул, — ладонь Саванюка показалась Виктору Иванову прямо‑таки раскаленной после сна. — Посмотрим, что ты там привез.

Полковник подошел к столу и, запрокинув голову, влил в широко раскрытый рот четверть графина немного мутной, застоявшейся воды. Он пил жадно, не отрываясь, а затем перевел дыхание и промокнул губы рукавом камуфляжной куртки.

Затем, словно бы забыв о существовании Иванова, вышел на дорогу и, приложив ладонь ко лбу, всмотрелся в «КамАЗы».

— Чего они у тебя свет зря жгут? Еще, чего доброго, милиция заметит.

— А что, с милицией какие‑нибудь проблемы? — испуганно сказал Иванов, покосившись на Саванюка.

— Не было бы проблем, ты ко мне не обращался бы, — рассмеялся полковник, подходя к дверце водителя. — Ты только подфарники оставь, а фары выключи.

Он прошел и к двум другим машинам, заглядывая в кабины, пытаясь определить, нет ли там лишних людей, и остался доволен. Всего четверо — три шофера без сменщиков и хозяин груза.

— Значит, четверо, — пробормотал он.

— Что вы сказали? — Иванов никак не мог побороть в себе желание называть Саванюка на «вы», хотя тот обращался к нему исключительно на «ты». Все‑таки служба в армии, должность полковника позволяли Саванюку держаться с достоинством, на расстоянии. Он умел дать почувствовать людям, что те зависят от него, умело держал дистанцию.

Когда фары погасли, дорога перед машинами стала видна всего на каких‑нибудь десять метров.

— Мы с тобой в головную машину сядем, а те ребята пусть не отстают. Потеряются, хрен потом дорогу без меня найдут.

Иванов первым залез в кабину «КамАЗа», сидеть ему пришлось на раскаленном, подрагивающем капоте, пыльном и грязном.

— Трогай, — сказал Саванюк. Выглядел он спокойно, уверенно.

«КамАЗ» дернулся и медленно пополз по дороге. Водитель боялся зазеваться и съехать на обочину.

— В Браславе вас никто не останавливал, документы не спрашивал? — глядя мимо Иванова в лобовое стекло, интересовался Саванюк.

— Нет, — растерянно отвечал бизнесмен, — мы проехали город без приключений. Пусто у вас, такое впечатление, что все умерли.

Саванюк негромко рассмеялся.

— Это ты точно подметил, у нас в городе по ночам зря не шастают. Но вот менты иногда на охоту выезжают.

— Разве вы с ними не договорились?

— Если бы вас останавливали, пришлось бы договариваться, а так зачем лишние траты?

Иванов вспомнил, с каким оптимизмом он смотрел в будущее, когда еще ехал по России, после первого разговора с Саванюком. Тогда ему казалось, что у бывшего полковника все схвачено, все договорено, что встреченные милиционеры будут отдавать «КамАЗам» честь и пропускать фуры без всяких задержек.

— Боишься? — Саванюк локтем ткнул в бок загрустившего бизнесмена. — И правильно делаешь. В наше время никому доверять нельзя. Эй, приятель, — Саванюк, перегнувшись через капот, тронул за плечо водителя, — метров через триста поворот направо будет, смотри не прозевай, а то со своей фурой хрен ты на дороге развернешься.

Машина ехала так медленно, что из кабины не успевал выветриваться едкий дым, пробивавшийся сквозь дырявый капот.

— Теперь направо. Да не бойся, я тоже в кабине сижу, в кювете очутиться не хочется.

Перед лобовым стеклом машины мелькнули густые еловые лапки, ударили в стекло. Дорога была узкой, деревья подступали со всех сторон.

— Разрослись, — задумчиво проговорил Саванюк. — Раньше, когда здесь тягачи с ракетами ездили, настоящий зеленый туннель был. Можешь фары включить, теперь их никто не увидит, разве что кому‑нибудь придет в голову ночью по лесу прогуляться.

Ломая ветки, машины продирались сквозь чашу по старой военной дороге, усыпанной щебнем и гравием, сквозь которые давно проросла густая трава и папоротник. Чем дальше забирались «КамАЗы» в глубь леса, тем спокойнее становилось на душе у Иванова. Чаща тут была такая, что появление человека на дороге казалось делом абсолютно невероятным.

— Здесь только хуторяне ходят, — приговаривал Саванюк, — да и то редко. Днем за грибами, за ягодами в лес выбираются. Места тут топкие, четыре метра торфа экскаваторами выбирали, песком засыпали, когда дорогу делали, — комментировал бывший полковник. — Вон смотри, как деревья трясутся. Один козел,— продолжал полковник, — на этом самом месте, — он показал рукой, и Иванов увидел две глубокие колеи, уходящие влево, — с дороги съехал. Два дня его машина тут торчала, пока мы гусеничный трактор пригнали. Насилу вытащили, два троса порвали.

Через полчаса машины остановились перед ржавыми воротами военной части, на которых еще виднелись выведенные красной краской пятиконечные звезды.

— Пошли, вместе отворим. Ворота тяжелые, одному не справиться.

По густой траве Саванюк с Ивановым добрались до ворот и что было сил навалились на скрипучую створку.

— Специально не крашу, не смазываю, — говорил полковник, упершись плечом в ржавую трубу, — незачем другим знать, что машины тут ездят.

— Правильно, — поддакнул Иванов, вытирая со лба выступившие капельки пота.

Машины стояли в высокой траве, доходящей до самых бамперов.

— Пошел! Пошел! — — закричал Саванюк, махая рукой.

Когда все три машины миновали ворота, бросился закрывать створки.

— Куда теперь? — спросил Иванов, забираясь

в кабину.

— Тут уже недалеко, покажу тебе свое секретное хозяйство.

Иванову и водителям казалось, что они из реального мира переместились в декорации, специально возведенные для кино. Здесь вполне можно было снять фильм о жизни на земле после ядерной катастрофы. Высились мрачные стены казарм, на плоских крышах которых уже росли маленькие березки, осины, тополя.

В стенах зияли провалы, ни одного целого окна, ни одного целого проема. Обсыпавшаяся с фасадов облицовочная плитка, ржавые остовы брошенной техники. Местами еще виднелись выведенные черной краской на бетонных стенах предупреждения о том, что объект охраняется часовым и приближаться к нему ближе чем на пятьдесят метров запрещено.

— Большое хозяйство было, — вздохнул бывший полковник Саванюк.

— Да уж, — ответил бизнесмен Иванов, — если бы столько недвижимости не в лесу, а в городе, ей бы цены не было.

— Ей и тут цены нет, — усмехнулся бывший полковник, — а то, что все развалено, так это нам только на руку. Больше здесь грабить нечего, шифер посрывали, стропила разобрали, бетонные плиты сняли. Одни коробки остались, как после войны. Раньше меня название этого болотного острова раздражало — Волчьи Ямы, а теперь оно и оправдалось. Одни ямы остались да волчьи норы.

Фары машины выхватили из темноты нечто вроде большого кургана.Сразу было понятно, что он насыпной, а не природный. В нем чернел неровный, местами обвалившийся арочный проем.

— Туда, — скомандовал Саванюк. Переваливаясь на обломках кирпичей, машины

вползли в какое‑то подобие огромной пещеры. Когда Иванов спрыгнул с подножки, то сразу ощутил холод и влагу. Над ним простирался еле угадывающийся в сумерках огромный бетонный цилиндрический свод. Три «КамАЗа» с большими фурами казались игрушками, так тут было просторно. Пахло землей, влагой, плесенью.

— Пахнет, как в могиле, — хохотнул Саванюк, хлопнув Иванова по плечу, чтобы подбодрить. — Тем и хорошо, ни одна сволочь сюда не сунется. Для темных дел нужно мрачные места выбирать. — Пошли, ребята! — обратился он к шоферам.

Пятеро мужчин оказались на открытом пространстве перед курганом, таившим в своих недрах огромные ангары для ракет. Саванюк отвязал от загнутого ржавого прута арматуры две веревки и, умело манипулируя ими, опустил маскировочную сеть, прикрывшую въезд в ангар.

— Теперь даже днем ни одна сволочь ничего не увидит, если только вплотную не подберется. А до завтра у нас время есть. Пошли, я угощаю.

Иванову после дальней дороги хотелось спать. Его укачало, даже немного подташнивало, но отказаться от угощения он не смел, настолько властным было поведение Саванюка.

— Выпьете с дороги немного, перекусите, и можно поспать. Хоромы здесь, конечно, не ахти какие, не отель «Хилтон», но кровати и чистое белье я вам найду. Электричества только у меня нет, но это даже интересно. Небось ты давно при керосиновой лампе за столом не сиживал?

— Вообще никогда не приходилось при керосиновой лампе сиживать.

Иванов чувствовал полную зависимость от Саванюка. Отойди тот на минутку в сторону, и будет непонятно, что дальше делать, куда идти, как выбраться с этого острова посреди болот и густого мрачного леса. Виктору Иванову казалось, что солнце уже никогда не взойдет, что темнота будет вечной. В память врезалась глупая фраза, как бы случайно оброненная Саванюком в ангаре, — насчет запаха, как в могиле.

— Выпьешь, повеселеешь, — подбодрил Иванова Саванюк.

Он не стал пропускать гостей впереди себя, шагнул в черный, как бархат, проем в стене. Затем скрипнула дверь, щелкнула зажигалка. Одну за другой Саванюк зажег четыре керосиновые лампы, подвешенные к низкой балке. Тут, у стены, стояли четыре кровати, простыни и одеяла лежали на свернутых в трубку матрасах. Посередине комнаты стоял сколоченный из грубых досок стол и четыре табурета.

— Тут пусть ребята располагаются, а мы пойдем ко мне.

За следующей дверью оказалась вполне приличная комнатка, небольшая, с одной кроватью и квадратным журнальным столиком.

— Сейчас, только шоферам угощение отдам, — Саванюк залез куда‑то в угол, за старые агитационные щиты, на которых красовались облезшие бравые солдаты, отдающие честь, с дурацкой подписью «Красив в строю, хорош в бою», и вытащил оттуда брезентовый мешок с ручками, внутри которого призывно звякнули бутылки.

Саванюк, не говоря ни слова, выставил мешок за дверь — водителям — и тут же затворил ее. Затем потер сухие ладони в предвкушении выпивки.

— А мы с тобой, Виктор, выпьем не просто водочки, а нормального коньяка.

— Можно.

Саванюк ловко стал подавать из‑за щитов угощение: бутылку молдавского коньяка «Белый аист», зелень в пучках, помидоры, огурцы, деревенские копчености и буханку хлеба. Не успел Иванов и глазом моргнуть, как весь журнальный столик был заставлен снедью. Завершением натюрморта явилась большая полуторалитровая бутылка английского тоника.

— Садись, в ногах правды нет, — распорядился Саванюк, подвигая ногой пластмассовый ящик из‑под бутылок и бросая на него вытертую, сшитую из гобеленовой ткани подушку. Сам же уселся в старое кресло, обитое вместо натуральной кожи грубым брезентом, из‑под которого торчали клочья новенького поролона. — Вот так и живем.

Саванюк плеснул коньяк на дно стаканов, и его глаза весело заискрились.

— Первый раз со мной работаешь, Виктор, и, надеюсь, не последний. За сотрудничество! — он донышком своего стакана ударил по верху еще стоявшего на столе стакана бизнесмена и залпом выпил.

— Да–да…

Тут же Саванюк захрустел зеленью, запихивая в рот стеблей по десять за раз. Он даже не удосуживался руками подправлять листья петрушки, веточки укропа, а ел, как корова, ухватившая клок свежескошенной травы, подбирая ее языком постепенно, по мере прожевывания.

— Так значит, точно, вас никто не останавливал? — наконец с усилием проглотив плохо прожеванную зелень, осведомился он.

— Нет, все спокойно.

— Смотри, а то проблемы могут возникнуть, — Саванюк пытливо уставился на бизнесмена. — Везешь, как и договаривались, компакты и кассеты?

— Только их.

— Смотри, — покачал головой полковник, — а то был один такой умник, хотел, чтобы я его машину в Латвию переправил. Сказал, что везет сахар с подсолнечным маслом, а когда его машину проверили, оказалось, он туда умудрился два ящика пластита засунуть.

— Пластита?

Иванов пожал плечами. Сам он в молодости от армии благополучно «закосил», и это слово для него мало что значило.

— Взрывчатку пластическую, — уточнил Саванюк, — такая по консистенции, как пластилин. Из нее что хочешь вылепить можно.

— И что?

— Пришлось ему мне штраф заплатить. Я сюрпризов не люблю, — предупредил бывший полковник, — у меня все по–военному четко. В Москве много людей знают, что и куда ты везешь? — вопрос, в общем‑то, был нескромный, — Не бойся, говори, — Саванюк еще налил коньяка. — Я же не просто из любопытства интересуюсь. Бывают случаи, когда доброжелатели у вашего брата находятся, звонят в таможенный комитет и говорят, мол, так и так, три фуры с пиратской видеопродукцией направляются в Латвию. Против такого сообщения трудно переть. С местными таможенниками у меня уговор четкий, а вот если им подмогу пришлют, то и мои ребята должны будут твой товар конфисковать. Им‑то куда деваться, своя рубашка ближе к телу.

— Я человек осторожный, — негромко заметил Иванов, — лишнего не болтаю. Товар купил, потом на свой склад завез, машины на стороне взял. Шоферы и те до самой границы с Беларусью не знали, куда фуры идут.

— Хитер ты, брат, — ухмыльнулся бывший полковник, — с такими людьми работать — одно удовольствие. Если ты еще не жадный, то в следующий раз скидку сделаю. Жена небось одна только и знает, куда ты поехал? Бабы ведь такие, все выпытают, вечно боятся, что мужик на сторону пойдет.

— Ей‑то зачем знать? — по забывчивости Иванов хотел облокотиться на спинку и лишь в последний момент вспомнил, что сидит на ящике. — Жене знать не положено, сказал, по делам еду, и все.

— Не боишься одну оставлять?

— Это она боится одна остаться.

Уставшего Иванова спиртное разобрало, хоть и выпил он не больше ста пятидесяти граммов. И когда Саванюк хотел налить ему еще, бизнесмен положил ладонь поверх своего стакана.

— Нет, мне больше не надо.

— Чего так?

— Совсем голова закружилась.

На удивление, бывший полковник настаивать не стал, вернул бутылку на место и легким движением воткнул тугую пробку в горлышко.

— Не люблю людей насильно делать счастливыми, — засмеялся он. — Еда у тебя есть, у ребят тоже, если пить захотите, то за планшетами минералка стоит. Тут и колодец есть, но пользоваться им не рекомендую, вода подолгу не менялась. Разве что помыться…

— Когда увидимся? — в глазах Иванова мелькнул испуг, он боялся остаться один.

— Мне еще в Браслав съездить надо, с таможенниками окончательно договориться.

Саванюк задержался у двери, и стало ясно, что, не получив деньги, он не уйдет. Иванов полез в карман, вытащил бумажник и, прячась от бывшего полковника, принялся отсчитывать купюры.

— Вот, тысяча, — он протянул деньги, — если,конечно, правильно посчитал, — добавил он, видя, что Саванюк не очень доволен.

Бывший полковник быстро пересчитал купюры.

— А теперь отдыхай до завтрашнего вечера.

— Вас здесь не будет?

— Сюда никто не сунется, ни одна живая душа, это я тебе обещаю, — и он, не давая Иванову возможности ответить, вышел за дверь. — Гуляйте, ребята, — бросил он водителям, — завтра увидимся. Выспитесь хорошенько, потому как ночка вам предстоит тяжелая.

Вскоре Иванов услышал, как где‑то совсем рядом, под стеной, завелась легковая машина, послышался шорох протекторов, и вскоре наступила нереально густая тишина, такая, какую нипочем не услышишь в городе даже в самое глухое время ночи. Иванову хотелось пойти посмотреть на фуры, убедиться, что никто не забрался в них, но он понял, что нипочем не найдет ангар, а если случайно и выйдет на него, то уж потом вряд ли сумеет вернуться назад.

«Он же сказал, никто сюда не придет, тут остров посреди болота», — убеждал себя бизнесмен.

Саванюк, ловко объезжая выбоины, мчался по лесной дороге. Его «Жигули» лихо взлетели на крутоватый откос шоссе и помчались к вагончику, установленному возле грозного указателя.

Глава 7

Утром всегда хочется верить, что день сложится счастливо. Хочется верить в любом случае. Даже если по небу плывут низкие, тяжелые облака, то, глядя на них, непременно подумаешь: раз плывут, а не стоят на месте, значит, исчезнут, значит, выглянет солнце; а если идет дождь, то подумаешь: скоро и он прекратится. По утрам куда легче верится в хорошее, верится в счастье и в близкую любовь.

Иногда эти мечты сбываются, иногда нет. Ведь если разобраться, то утро ничем не лучше вечера, и шансов обрести счастье у человека в ранние часы ничуть не больше, чем в часы поздние.

А иногда случается так, что утром человеку даже некогда подумать, сколько времени и на каком свете он находится. Вырвут его из сна звонок будильника или дверной звонок, разразившийся внезапной трелью телефон, и предложат ему такое, чего ему не хочется, но от чего он не успеет отказаться.

Дорогин проснулся от настырного телефонного звонка. Он лежал на широкой кровати, правой рукой обнимая Тамару. Женщина даже не вздрогнула, словно знала, что все заботы этим утром возьмет на себя мужчина. Но Сергей не мог подняться, не разбудив ее, телефон стоял в отдалении на тумбочке трельяжа.

«Каждый раз думаю, что пристрою трубку где‑нибудь поближе к кровати, и каждый раз забываю это делать.»

Трели повторялись с завидной регулярностью, звонок был междугородный. В этом доме к таким звонкам привыкли, друзей и близких, живущих в самом Клину, ни у Тамары, ни у Дорогина не осталось, если и звонили, то из Москвы, из Германии.

— Черт! — пробормотал Дорогин, пытаясь осторожно освободить руку, на которой спала женщина.

Тамара, не открывая глаз, проговорила:

— Не беспокойся, я уже не сплю, — и чуть приподняла голову.

Дорогин в два прыжка оказался возле телефонного аппарата и схватил трубку.

-Алло! — крикнул он так, что звонивший неминуемо должен был почувствовать, что виноват перед хозяевами и прощения вряд ли приходится ждать.

Существует несколько категорий людей, которых смутить ничем невозможно: это налоговые инспектора, милиционеры, коммивояжеры и еще пара–тройка профессий, среди которых, конечно же, журналисты.

— Дорогин? — раздалось в трубке. — Когда ты наконец научишься хорошим манерам? Сперва узнай, кто звонит, мужчина или женщина, а потом уж говори гадости.

Сергей сразу же узнал довольно низкий грудной голос журналистки из газеты «Свободные новости плюс» Варвары Белкиной.

— Я еще не успел сказать ни одной гадости.

— Но собирался, — засмеялась Варвара. — Да и твое «алло» прозвучало красноречивее, чем «а не пошла бы ты…»

— Не я это сказал, а ты.

— Сергей, наверное, я тебя отвлекла от занятий сексом, иначе ты разговаривал бы со мной немного более любезно?

— Почти угадала.

— Тамара далеко?

— Если твоя догадка насчет секса верна, то она просто не может быть далеко. С ней мы сексом по телефону не занимаемся. Довольно близко, могу позвать.

— Не надо, у меня есть дело к вам обоим.

— Ты давно не звонила.

— Зачем навязываться в компанию к счастливым людям? К тому же у меня на болтовню и ночные застолья не хватает времени.

— Если много работы — это хорошо, — искренне порадовался за Белкину Дорогин.

— Иногда мне хочется послать все к черту и приехать к вам в Клин. И чтобы никто не знал, где я нахожусь. Оттянуться денек, второй…

— Раньше я бы сказал, что понимаю тебя, теперь же у меня одно желание — выбраться отсюда к людям.

— Одному? —

— Нет, вместе с Тамарой.

—Сергей, по–моему, мои корыстные интересы совпадают с твоими желаниями. У меня к тебе почти профессиональное предложение.

— Профессиональное предложение с твоей точки зрения или с моей?

— Ты же привык работать на камеру.

— Это было давно.

— Такое не забывается, это то же самое, что уметь плавать или ездить на велосипеде. Можно десять лет не окунаться в воду и не садиться за руль, а потом раз — и сразу все получилось.

— Варвара, если тебе это надо, я готов помочь. Если же это надо кому‑то другому, то уволь.

— Я тебя еще на работу не наняла, а ты уже уволиться собираешься, — засмеялась Белкина.

Тамара уже окончательно проснулась, сидела на кровати и терла ладонями глаза.

— Это Белкина? — шепотом спросила она. Дорогин кивнул.

— Она.

— Передавай ей от меня привет.

Тома сказала это без особой теплоты, хотя хорошо относилась к Варваре. Но сейчас почувствовала: Дорогин уходит от нее, пусть на время, но она боялась таких моментов в жизни. Нет ничего более постоянного, чем временное.

Из услышанных фраз Тамара сделала вывод, что Сергею предлагают какое‑то дело.

— У меня сегодня передача на телевидении, — радостно сообщила Белкина.

— Что ж, поздравляю.

— Погоди поздравлять. Она идет в прямом эфире, «Темная комната» называется. Ты смотрел ее раньше? Два раза в месяц новый выпуск и два раза повтор.

— Я редко смотрю телевизор, — признался Сергей Дорогин.

— Зря, хорошие передачи надо смотреть.

— Хорошие — это те, которые ты делаешь?

— Я газету нашу раскручиваю, а то бы моей ноги на телевидении не было. Поставили меня в безвыходное положение.

— Что такое?

— Я же говорю, идиоты, ничего организовать не могут! Передача идет в прямом эфире, а они мне сегодня с утра заявляют, что публику для съемок я должна сама с собой привести. А это, самое малое, пятьдесят человек.

— Позвонила бы на журналистский факультет или в университет какой‑нибудь, пусть бы тебе студентов прислали.

— Да, — язвительно засмеялась Варвара, — отстал ты, Сергей, от жизни. Студент теперь не тот пошел, чтобы его бесплатно работать заставили. Мне уже один умник, вроде тебя, предложил солдат из военной части привести, два взвода. Но мне не просто публика нужна, мне умные лица в кадре требуются.

— Этого я тебе даже со своим лицом гарантировать не могу.

— Брось, Сергей! Ты как раз человек телегеничный, Тамара тоже. Выручи меня, а?

Дорогин чувствовал, это лишь первая просьба. Стоит согласиться, и Варвара попросит еще о чем‑нибудь.

— Что надевать — пиджак, смокинг, фрак?

— Ты согласился?

— По–моему, и Тамара согласна.

— Наверное, Сергей, придется мне тебя сегодня расцеловать.

— Этим не отделаешься.

— Приезжайте в чем угодно, только не забудьте документы прихватить, чтобы вас в студию пустили. Я вас у входа встречу, пропуска приготовлю. Только вы не стесняйтесь, сразу сами ко мне подходите, народу много соберется. Ах да, Сергей, — ловко изобразила забывчивость Белкина, — учтите, вам по ходу передачи придется пару вопросов мне задать. Так что вы уж придумайте парочку, а? Перед трансляцией согласуйте их со мной, чтобы я знала, как отвечать.

—- Тема передачи какая?

— Тема — это всегда я сама. Все, Сергей, не буду больше у тебя время отнимать. Раз уж ты согласился, уговаривать тебя дальше — зря слюнку тратить.

— Можешь отнять от пятидесяти статистов двух. Желаю тебе до вечера еще сорок восемь телегеничных человек сагитировать.

— Вы с Тамарой двадцать четвертый и двадцать пятая. Еще полтора часа на телефоне повишу — и наберется полный комплект.

— Ты с запасом пригласи, может, кто не придет.

— Сергей, запомни, я всех своих знакомых в этой жизни приучила, Варвару Белкину ни в большом, ни в малом обманывать нельзя, потому как самим дороже обойдется. Придут и станут как штыки.

— Счастливо.

Тамара покачала головой, глядя на Дорогина.

— Ты согласился, даже не спросив у меня, хочу ли я этого?

Дорогин почувствовал себя неловко.

— Я думал, ты хотела выбраться в Москву, побыть среди людей, увидеть Варвару…

— Может, и хотела бы. Но ты не удосужился меня спросить об этом.

«Чисто женские штучки, — подумал Сергей, понимая, что спорить бесполезно, — хотел сделать Тамаре приятное, а получилось, будто я сам и виноват. Будто не при ней я соглашался с Варварой, будто она не могла возразить.»

— Тамара, извини, но ты должна была привыкнуть ко мне. Как‑то раз ты сказала, я очень добрый.

— Да, и за это ты мне нравишься.

— Но я не могу быть добрым только по отношению к тебе. Я просто добрый, ко всем: к тебе, к Варваре, к Пантелеичу, в конце концов.

— Я думала, ты все‑таки делаешь небольшую разницу в отношениях со мной и с ними.

— Ты еще не успела с кровати подняться, а ведешь себя так, будто встала не с той ноги.

И эта незамысловатая шутка спасла положение. Тамара уже не была настроена на серьезный конфликт, она лишь выказала собственную обиду. Теперь же, когда Дорогин признал ошибку и даже покаялся, женщина вновь почувствовала себя хозяйкой положения. Она знала, если скажет Дорогину — никуда не езжай, то он и не поедет. А значит, и говорить не стоит. Ей и самой давно хотелось выбраться в Москву, очутиться среди людей. К тому же общество обещало быть интересным. Соберутся друзья Белкиной, а это журналисты, актеры, следователи и просто интересные люди.

— Ты полежи пока, а я принесу тебе кофе в постель, — Дорогин попробовал загладить несуществующую вину перед Тамарой.

— Предложение заманчивое, но лучше я поднимусь, умоюсь, почищу зубы и лягу снова.

— Ты, Тамара, очень прагматично настроена.

— Может быть. Но я все‑таки медик и смотрю на себя, на тебя немного другими глазами, чем все остальные, — взгляд Тамары упал на книжку, лежащую возле кровати, и она засмеялась.

— Что тебя так развеселило?

— Вспомнила, какую идиотскую фразу я в ней вчера прочла.

Тамара торопливо полистала страницы, отыскала нужную и прочла:

—Когда забрезжил рассвет, он разбудил ее страстным поцелуем.

— По–моему, немного безвкусно, но все‑таки сносно, — сказал Дорогин. — Страстный поцелуй — это всегда приятно.

— Это ужасно, — Тамара с отвращением захлопнула книжку. — Ты представь себе, какой вкус во рту может быть на рассвете. К тому же, если верить писателю, то его влюбленные с самого вечера плотно поужинали, солидно выпили и заснули, утомленные продолжительной любовью. Про то, что они чистили зубы, нигде не написано.

— Ты что, Тамара, завидуешь им?

— После фразы про страстный поцелуй на рассвете я им уже не завидую.

— По–моему, любимому человеку можно простить все, что угодно.

— Любимому, но не влюбленным, — поправила его Тамара. — Не забудь про свое обещание приготовить кофе и принеси его прямо в спальню.

Дорогин и не предполагал, что приглашение Варвары Белкиной поучаствовать в телепередаче «Темная комната» принесет ему столько проблем. И самой большой из них станет проблема гардероба. Ему всегда казалось, что уж чего, а одежды у них в доме хватает.

Тамара стояла у платяного шкафа и одно за другим забраковывала платья.

— Неужели ты не видишь, — говорила женщина, — что это бархатное платье можно надеть только в оперу?

— Когда мы с тобой в последний раз ходили в оперу? — спросил Сергей.

Тамара задумалась и улыбнулась.

— Мы с тобой в оперу вообще не ходили.

— Тогда «надень этот костюм, он строгий и смотрится прилично.

— Костюм‑то хорош, — согласилась Тамара, — но к нему нужна блузка.

— Блузок не мало, — осторожно вставил мужчина, скользнув взглядом по ряду плечиков.

— Блузка и костюм должны быть одного стилистического ряда.

— Тамара, подожди, — Сергей поднял ладонь, останавливая женщину, — мне, как человеку, полжизни проработавшему в кино, ты должна поверить. Вот этот костюм (он показал на черный легкий шерстяной костюм, — брючная пара и пиджак) будет смотреться в кадре великолепно. А то бархатное платье, к которому ты, как я вижу, склоняешься, на мониторе будет выглядеть словно дешевая тряпка. В студии тебя увидят пятьдесят, ну в лучшем случае, семьдесят человек, а на экранах телевизоров увидят миллионы. Значит, для них и нужно стараться.

— Блузка… — жалобно сказала Тамара. — Костюм очень строг, а строгой блузки у меня нет.

— Тебя крупным планом никто показывать не собирается, и детали твоей блузки останутся для телезрителей тайной. Так что надевай любую. Главное — цвет и отсутствие броских деталей.

Час времени ушел на то, чтобы уговорить Тамару одеться в то, что нашлось дома, иначе пришлось бы ехать в Москву и покупать новую одежду. Для себя Дорогин решил, что не возразит Тамаре и словом, во что бы та ни решила его одеть.

«Пусть посоветует мне облачиться во фрак с черной бабочкой, надену и его. Хотя знаю абсолютно точно, что фраки носят с белыми бабочками, а с черными — только смокинги.»

Но как ни странно, Дорогина спас тот самый костюмчик, который он выбрал для женщины. Она подбирала одежду своему спутнику, руководствуясь лишь одним принципом: сочетается ли его пиджак с ее пиджаком, гармонирует ли его рубашка с женской блузкой.

Наконец, когда они оба разодетые, как для приема в латиноамериканском посольстве, стояли возле большого зеркала, Тамара сказала:

— Все, теперь мы идеальная пара.

— И нас можно показывать по телевизору, — добавил Дорогин. — Наверное, уже стоит ехать, — немного погодя, отозвался Муму и стал снимать костюм.

Тамара смотрела на него так, как смотрят на сумасшедшего, пытающегося при помощи удочки поймать рыбу в трехлитровой банке с маринованными огурцами.

— Ты что делаешь? — наконец сумела она произнести несколько слов.

— Мне придется ехать за рулем, и я боюсь помять костюм.

Он аккуратно повесил брюки, сорочку и пиджак на вешалку, надвинул сверху полиэтиленовый чехол. После этого надел такие привычные и удобные джинсы, майку, свитер. Дорогин знал, Тамаре бесполезно объяснять, чем эта одежда лучше парадной. Ей можно сказать, но она не поймет, не прочувствует того, что в джинсах легко можно вскарабкаться на любой забор, перемахнуть через ограду. Случись драка, пиджак окажется только помехой.

«Молчи, — приказал себе Дорогин, — ты любишь эту женщину, поэтому должен сносить от нее все.»

Сергей уложил костюм на заднем сиденье, а Тамара, пока он выгонял машину из гаража, умудрилась нарезать в саду большой букет нарциссов.

— Я думаю, Варваре будет приятно.

— Молодец. Букет в кадре смотрится хорошо. Машина неслась по шоссе. Тамара привыкла к манере Дорогина вести автомобиль и уже не боялась, когда тот на пределе возможного вклинивался между автомобилями, обгоняя по обочине. Ее заботило лишь то, чтобы не помялся пиджак. Тамара даже не стала застегивать ремень безопасности, а лишь накинула его, держа пряжку в левой руке.

— На тебя это не похоже. Обычно ты любишь выполнять все предписания и дурацкие инструкции самым скрупулезным образом.

— Красота превыше инструкций.

— Не дури, — и Дорогин, резко петляя, принялся обгонять колонну из четырех машин, хотя по встречной полосе одна за другой проносились тяжелые фуры.

Тамара демонстративно не хваталась за поручень, мол, мне твои издевки нипочем. Женщина лишь сильнее упиралась ногами в пол машины.

— Тебе не кажется, Тома, что мы начинаем мучить друг друга?

— Мы этим занимаемся уже давно.

— Может, не стоит обгонять еще и эту машину?

— Я бы сказала тебе, но ты все равно не выдержишь до Москвы. У тебя в крови заложено чувство, что никто не должен ехать быстрее тебя, что никто не имеет права обогнать тебя.

— Когда я еду один, — вставил Дорогин, — мне это абсолютно все равно, а вот когда еду с тобой, мне хочется быть суперменом в твоих глазах.

— Сергей, суперменом ты в моих глазах становишься тогда, когда приносишь кофе в постель, тогда, когда подаешь руку, чтобы я спустилась с крыльца, а все остальное… — Тамара махнула рукой, — что тебе объяснять, ты и сам все понимаешь

— Ты привыкла к некоторым вещам и не замечаешь их.

Дорогин бросил взгляд на часы. Получалось, что если они не окажутся в кювете, то в Москву приедут немного раньше назначенного.

* * *

Тамара Солодкина впервые оказалась на телевидении. Дорогину уже приходилось бывать здесь и раньше, хотя довольно давно, лет семь тому назад.

Машину они оставили на большой стоянке перед студийным корпусом. Стоянка была почти такой же большой, как в аэропортах, где иногда страшно становится: сумеешь ли отыскать свою машину вновь, если отойдешь от нее.

Дорогин не успел обежать автомобиль и подать Тамаре руку, та вышла сама.

— Ну что ж, веди меня. Ты тут все знать должен.

Несмотря на довольно позднее время, народ потоками входил и выходил через большие стеклянные двери. Случайных посетителей легко было отличить от тех, кто работал на студии.

Случайные люди чувствовали себя неловко, осматривались, работавшие же четко знали, куда и зачем идут. Они лавировали между зеваками, пробирались к милицейскому посту, на ходу показывали развернутые удостоверения и тотчас исчезали в недрах огромного здания.

— Где Варвара? — шепотом поинтересовалась Тамара Солодкина.

Дорогин пожал плечами.

— Наверное, еще не время или позвали ее куда‑нибудь.

— Нас без нее не пустят.

— Нас и с ней могут не пустить, она такой же чужой человек на студии, как и ты.

— Белкину многие знают.

Тамара вертела в руках незажженную сигарету, боясь закурить, и опасливо косилась на милицейский пост. У милиционеров, охранявших студию, были короткие десантные автоматы. Вход всем без исключения перегораживала большая арка металлоискателя, поставленная здесь не просто для мебели, она регулярно гудела. Тамара никак не могла понять, чем руководствуются милиционеры, останавливая одних людей для проверки и беспрепятственно пропуская других. Ей казалось, арка гудит одинаково.

— Постояла бы ты здесь столько, сколько стоят эти ребята, ты бы и, без арки, по одним глазам проходящего понимала, кого следует остановить. Ты же в больнице прекрасно разбираешься, кто симулянт, а кто болен на самом деле.

— Разбиралась, — спокойно поправила Дорогина Солодкина.

— Смотри, кажется, Варвара идет.

Белкина широко открыла стеклянную дверь, напоследок глубоко затянулась и бросила в урну недокуренную сигарету. Затем она быстро прошла вперед и стала, как соляной столб, посреди мраморного холла.

Ее низкий грудной голос перекрыл все остальные звуки, в том числе и гудение арки:

— Дамы и господа, кто пришел на передачу «Темная комната», подходите ко мне, — и Белкина выбросила вверх руку с ярко накрашенными ногтями — так, как это сделал бы представитель турагентства, собирая отдыхающих к аэропорту.

С разных сторон к Белкиной потянулись люди.

«Человек тридцать», — мысленно прикинул До–рогин.

Каждому Варвара находила пару ласковых слов, она умудрялась одним кивком головы здороваться сразу с пятью людьми, и каждый из них считал, что кивок предназначен ему персонально.

Завидев стоящих в нерешительности Дорогина и Тамару, Белкина помахала им рукой.

—Подходите, чего вы стали? Мне всех пришедших сосчитать надо.

— У меня такое чувство, что мы лишние, — призналась Тамара на ухо Дорогину.

— Это тебе только кажется.

Белкина развернула блокнот, выхватывала из собравшихся взглядом тех, кого приглашала лично, сверялась со списком.

— Извините, но меня и в самом деле подвели, предупредили только с утра, что нужно собрать своих друзей.

— Варвара, зачем ты извиняешься? — сказал мужчина в узких дорогих очках. — Что я, не знаю телевизионных порядков?

— Ты знаешь, другие не знают. Пошли, я вас всех проведу.

Возле милицейского поста произошло целое столпотворение. Пропусков было заказано больше, чем пришло народа, кто‑то из приглашенных уже сумел проскользнуть в студию, воспользовавшись журналистским удостоверением.

Наконец все знакомые Варвары Белкиной перекочевали на другую сторону барьера.

— Пойдем быстрее, — скомандовала Белкина, — через час выход в эфир, а у нас еще ничего не готово.

Она шагала по коридору не оборачиваясь, знала, что приглашенные следуют за ней.

В студии было жарко и, как показалось Дорогину, пыльно. Он с удовольствием отметил, что стены студии задрапированы светло–бежевой материей.

«А ведь могли повесить и черную, тогда бы Тамара в черном костюме растворилась на фоне стен.»

С трех сторон невысокого подиума амфитеатром на подставках высились стулья, одинаковые, поблескивающие никелированными трубками. Человек двадцать уже сидели на них.

Тамара взяла Дорогина под руку и зашептала:

— Столько знакомых лиц, хотя раньше ни с кем из них я не встречалась. Но всех не раз видела по телевизору, в газетах.

— Видишь, в какую компанию мы с тобой попали!

«Теперь мне придется уважать Белкину еще больше, чем прежде. Если она в состоянии собрать массовку из таких величин, то, выходит, она сама в этой жизни кое‑что значит.»

— Варвара, ты почему так поздно? — набросилась на Белкину женщина режиссер, одна из немногих в студии, кто мог позволить себе носить джинсы и свитер. Ей самой в кадре работать не предстояло.

— Будешь возникать, я сейчас всех своих людей заберу. Ты же видишь, Аня, это профессионалы, им твои репетиционные прогоны ни к чему.

— Аня, отвяжись от человека, — к режиссеру спустился седой мужчина в темных очках и повел ее к подиуму. — Ты лучше следи за тем, как свет выставлен. Лица плоские получаются на правой трибуне.

Началась обычная предсъемочная кутерьма, когда кажется, что ничего не успеют сделать к выходу в эфир, когда в самый последний момент выясняется, что не хватает одного микрофона–петлички, когда прямо над головами сидящих взрывается киловаттная лампа в софите. Все нервничают, кричат друг на друга, но стоит зазвучать в студии голосу режиссера, усиленного динамиками, с напоминанием о том, что через минуту — после рекламного ролика — начинается выход в эфир, как тут же лишние люди исчезают, микрофон мгновенно находится, в киловаттном софите исчезает надобность, хотя еще минуту тому назад оператор уверял, что передача без него немыслима.

Тамара Солодкина с завистью смотрела на тех, кто абсолютно не волновался. Сама же она никак не могла унять дрожь в руках и крепко сжимала ладонь Дорогина. Варвара Белкина, сидя на подиуме в мягком кресле, покосилась на монитор и, видя, что там только начинается заставка ее передачи, негромко сказала:

—-Чего такие мрачные сидите? Улыбайтесь, — и высунула язык.

— Не прячь, тебе так идет, — сказала вторая ведущая.

— Я его и не собираюсь прятать.

— Студия, внимание! — прозвучало в динамиках.

И тут Тамара увидела, как на мониторе сквозь последние кадры заставки проступила студия, тот самый подиум, улыбающаяся Варвара Белкина, и почувствовала, как страх покинул ее. Ничего ужасного не произошло, мир остался прежним.

Когда она заметила саму себя на дальнем плане, ей захотелось помахать ладошкой. Раньше эту передачу ни Тамаре, ни Дорогину никогда смотреть не приходилось. Они вообще мало смотрели телевизор, отдавая предпочтение беседам, хотя, казалось бы, живя за городом, только через телевидение и можно ощутить причастность к остальному миру.

Замысел передачи был прост и в то же время привлекателен для зрителей. Кроме зрителей, пассивных участников, Белкина и ведущая пригласили нескольких героев журналистских репортажей Варвары — тех самых, имена которых в газете так и не были раскрыты. Их усаживали в отдельно стоящие кресла, отгороженные от яркого студийного света ширмочками, и в полумраке практически невозможно было разобрать их лиц. Начинался откровенный разговор о довольно‑таки страшных вещах, о взятых в долг и невозвращенных вовремя огромных деньгах, о торговле наркотиками и проституции, об убийствах. Но самое странное, это Тамара отметила для себя, о каких бы ужасах ни говорила Белкина, слушать ее было забавно и смешно. Она могла со смехом рассказывать о полуразложившемся трупе, при этом журналистка оставалась такой же милой и абсолютно не казалась циничной.

Минут через пятнадцать Солодкина и думать забыла о том, что передача идет в прямом эфире. Ей казалось, что она просто очутилась в гостях у Белкиной, куда пришли ее друзья, интересные, образованные люди. Иногда взглядами она выхватывала из сидевших в студии знакомые ей лица и каждый раз поражалась: это же надо, какие у Белкиной знаменитые друзья! Не отказались же, пришли, чтобы просто позировать в массовке!

Она и представить себе не могла, какие усилия, порой шантаж, пришлось использовать Варваре, чтобы заполучить такую завидную для других массовку.

В эфир пошла реклама. Белкина, улучив момент, крикнула Дорогину:

— Сергей, может, и ты хочешь сесть в кресло, пооткровенничать?

— Нет уж, Варвара, так мы не договаривались. Тамара не сразу поняла, что это всего лишь шутка, ведь передача распланирована наперед и время появления каждого из героев в кадре строго ограничено. Она всерьез испугалась за Сергея, схватила его за руку.

— Ты никуда не пойдешь!

— Ну конечно же, —- он мягко обнял женщину, ради нее он мог оказать даже Варваре, — я не заставлю тебя волноваться.

— Как хочешь. Мое дело предложить.

Эфир подошел к концу почти незаметно. На экранах мониторов пошли финальные титры. Микрофоны в студии отключили, публика поднималась, возле Варвары образовалось кольцо из людей.

— Пойдем, — сказала Тамара, заметив, что никто ими не интересуется. — Ты уверен, что мы найдем отсюда выход сами?

— Как получится.

— Разве ты не знаешь расположения студийных коридоров?

— Я тут бывал довольно редко, — взяв Тамару под руку, Дорогин повел ее к выходу.

Белкина догнала их возле огромной, массивной, звуконепроницаемой двери студии.

— Ребята, вы куда направляетесь? Наш праздник еще не закончился.

— Все, спасибо тебе, Варвара, мы прекрасно провели время.

— Не дурите! В нашем распоряжении всего лишь двадцать минут и три ящика шампанского.

— Ты знаешь, чем можно соблазнить Тому.

— Шампанским можно соблазнить любую женщину.

На ярко освещенном студийными софитами подиуме уже устанавливали подносы с бокалами, которые были составлены замысловатым образом. На плотно сомкнутые нижние ряды ставили второй слой, на них третий, четвертый и так, пока вся пирамида не завершалась одним бокалом. Шампанское лили в верхний, и шипучее вино, как по террасам в фонтане, пенясь, стекало в нижние бокалы.

— Красиво жить не запретишь, — комментировала Белкина.

Пробки вылетали одна за другой, шампанское пенилось, текло по рукам, капало на покрытие подиума. Никто не обращал на это внимания, всем было весело.

Наконец две пирамиды уже искрились шампанским соломенного цвета. Поблескивали капельки и пузырьки в ярких электрических лучах.

— Подходим и разбираем, — с придыханием произнесла Белкина и облизнула ярко накрашенные губы. — Только одна просьба: не берите нижние бокалы сразу.

Под смех все стали разбирать бокалы, до краев наполненные шампанским. На удивление, хватило всем, и еще пять штук остались сиротливо стоять на подносах, отражаясь в тонком слое разлитого вина.

Режиссер посмотрела на часы, глубоко вдохнула и произнесла:

— Варя, мы с тобой делаем уже десятую передачу, и, надеюсь, она не станет последней. Ты продемонстрировала нам людей из твоего золотого фонда. Мы уже повстречались с наемным убийцей, с торговцем крадеными детьми, с изготовителем наркотиков, с тремя сутенерами, с десятью проститутками, двумя депутатами Государственной думы, — женщина загибала пальцы.

— Добавь сюда организатора финансовой пирамиды, который умудрился инсценировать собственное убийство, — добавила Белкина, — и моего любимого непрофессионального фотографа, который умудрился снять сцену убийства в доме напротив. Я бы с удовольствием вращалась среди другой публики, — призналась Белкина, — но читатель, к сожалению, не любит общения с приятными людьми, ему куда ближе душевные и моральные уроды. Я лишь вовремя ощущаю веяние времени и поставляю газете нужную информацию. Благо, Москва в этом смысле — настоящий кладезь. Здесь что ни типчик, то урод.

Режиссер повыше подняла бокал, повертела его в пальцах за длинную ножку.

— Варя, ты как‑то обещала мне, что в одной из следующих передач появится твой главный герой, легендарный Муму, и расскажет зрителям всю правду о том, как…

— Тише! — оборвала ее Белкина. — Я слово свое сдержала.

Режиссер удивленно подняла брови.

— Варя, предупреждать надо.

— Да–да, в сегодняшней передаче Муму, которого я тебе обещала, появился собственной персоной.

Режиссер растерянно обвела взглядом тех, кто стоял на подиуме. Половину публики она знала, других видела впервые.

— Честно, я не обманываю.

Белкина, улучив момент, подмигнула Дорогину и перепуганной Тамаре. Солодкиной показалось, что буквально все собравшиеся в этот момент посмотрели на них двоих, но затем сообразила, что Белкина подмигнула еще десятку людей, и режиссер окончательно растерялась.

— Варя, я не думала, что ты меня так подставишь. Не могла ты хотя бы в эфире сказать, что Муму присутствует в студии инкогнито?

— Тогда бы все смотрели не на наемного убийцу, а на зрителей в зале, — отпарировала Белкина.

— Это он? — резко спросила режиссер, указав рукой на стоявшего неподалеку от нее мужчину в темном пиджаке и светлых брюках, чье лицо показалось женщине наиболее мужественным.

Мужчина засмеялся.

— Я бы сам хотел знать, кто такой Муму, но, по–моему, Белкина его просто придумала.

— Нет, он существует на самом деле, — хитро улыбалась Варвара.

— А вы‑то сами где работаете? — поинтересовалась режиссер.

— О некоторых вещах спрашивать так же неприлично, как и интересоваться возрастом женщины.

— В ФСБ он работает, и никакой это не секрет, — устало проговорила Белкина. — Так что думай, ищи, анализируй. Я тебе задачку подкинула, обещание свое выполнила и теперь могу жить до следующей передачи со спокойной совестью.

— Это он? — взглядом режиссер указала на Сергея Дорогина.

Тот добродушно улыбнулся и пожал плечами.

— Может, и я. Но тот Муму, о котором писала Белкина, был, если я не ошибаюсь, глухонемым.

— Нет, у вас слишком доброе лицо для человека, который мог спокойно сварить в ванне банкира. Вы на такую жестокость не способны.

— Не знаю, не пробовал, нужды, наверное, не было. Все зависит от того, насколько человек мне противен. Подумаю на досуге.

Тамара боялась пошевелиться, боялась выдать своего любимого. Сам‑то он держался уверенно, а вот Солодкина ног под собой не чуяла.

«Такие минуты, — подумала женщина, — укорачивают жизнь, наверное, года на два, Хотя если честно самой себе признаться, то знакомство с Дорогиным укоротило мне ее лет на десять, уж точно. Хотя, с другой стороны, пару раз он мне спас жизнь, как и я ему.»

—- Кого тебе еще привести на передачу? — усмехнулась Белкина и допила шампанское. — Продажного прокурора?

— Ты лучше приведи не продажного,

— Я неисполнимых вещей не обещаю.

— Почему?

— Жизнь отучила.

— И все же я не отказалась бы, если бы ты привела в следующий раз своего Муму.

— Он здесь. Он уже побывал в нашей передаче, и ты свой шанс упустила.

— Сволочь ты, Белкина!

— Уж какая есть. Но заметь, при этом умудряюсь держать данное слово.

В студии уже появились другие люди, рабочие разбирали подставки, составляли стулья.

— По–моему, наше время заканчивается, с сожалением произнесла Белкина.

— Наше время в студии заканчивается, — поправила ее режиссер. — И если никто не спешит, то давайте перейдем в бар.

— Халявного шампанского больше не будет, — предупредила Варвара. — Но думаю, вы люди состоятельные и можете заплатить за дальнейшую выпивку сами.

Только теперь Тамара вспомнила, что они с Дорогиным приехали в студию на машине, и покосилась на пустой фужер в руках мужчины.

— Ты выпил шампанское?

— Нет.

— А как же…

— Ты беспокоишься, смогу ли я вести машину?

— Куда ты его дел, не в карман же вылил? Дорогин указал взглядом на неглубокий поднос,

в котором плескался тонкий слой вина.

— Надо уметь выливать незаметно.

— Даже я, все время державшая тебя за руку, не заметила, как ты избавился от спиртного.

-— Я не перестаю тебя поражать?

— Хорошо, если поражаешь приятными вещами.

Публика двинулась к выходу. Тамара зашептала на ухо Дорогину:

— Не пойдем наверх.

— Почему?

— Я уже устала. Так давно не была на людях.

— Как хочешь.

— Тебе бы хотелось остаться?

— Я даже не знаю. Мне хочется быть рядом с тобой.

— Врешь. За последнее время я тебе надоела хуже горькой редьки.

— Ты совсем не горькая, ты сладкая. Дорогин, воспользовавшись случаем, придержал

Тамару, и они оказались в хвосте процессии. Нежно поцеловал ее в щеку.

— Глупо, но я смущаюсь, — проговорила женщина.

— Нас никто не видел

Глава 8

«Ну и лох, — смеялся Саванюк, — я думал, Иванова долго убалтывать придется, а он все как на духу выложил, и про товар, и про то, что никто не знает, куда он его повез. Научился я с людьми разговаривать.»

В окнах вагончика горел яркий свет, дверь была нараспашку. Трое таможенников — двое белорусских, один латышский — расположились возле стола. Все курили, и дым клубами валил на улицу сквозь открытую дверь.

— Едет кто‑то, — сказал латыш Раймонд, посмотрев в окно.

На горке блеснули фары легковой машины и тут же исчезли, спрятавшись в ложбине.

— Кто, кто — конь в пальто, — подкузьмил его краснолицый таможенник. — Саванюк едет, больше в такое время некому.

Если белорусские таможенники поставили свои автоматы к стене, то латыш продолжал держать оружие между ног, будто опасался нападения.

— Точно, он.

«Жигули», взвизгнув тормозами, заехали на стоянку. Саванюк лишь захлопнул дверцу и быстро зашел в вагончик. Трое таможенников уставились на него.

— Ну как?

Бывший полковник расплылся в улыбке.

— Ни хрена не заподозрил.

— Что он лох, я и не сомневался, — рассмеялся краснолицый таможенник.

— Зря, — тут же обрезал его Саванюк, — иногда человек с виду простак простаком, вроде тебя, а прижмешь его, потом пожалеешь.

Саванюк подсел к столу, без спроса завладел пачкой сигарет латыша и глубоко затянулся.

— Завтра? — не выдержав, спросил латышский таможенник

Саванюк лишь утвердительно кивнул, глядя на немного обвисший от протекшей дождевой воды картонный потолок вагончика.

— Раймонд, — выпустив аккуратное колечко дыма, позвал латыша Саванюк, — твой покупатель — человек надежный?

— Не первый раз с ним работаю.

— Можешь ему сказать, что завтрашней ночью товар у него будет, и вдобавок продадим ему три относительно новые машины с фурами.

— Сколько человек едет?

— Три шофера и сам Иванов — четверо.

— Вооружены?

— Какое там! — рассмеялся Саванюк, — Если, конечно, не считать перочинные ножики и консервные ключи.

Латыш хлопнул по стволу автомата.

— Сколько мы уже с тобой, Саванюк, дел провернули, а все равно боязно. Каждый раз кажется, что еще немного — и засыплемся.

— Со мной не засыплетесь. Главное — не бояться,

Саванюк выдвинул из письменного стола ящик и достал карту, подробную, военную. Разложил ее. Таможенники поднялись, обступили стол.

— Вот она, дорога, — говорил бывший полковник, ведя по карте колпачком ручки. Возле небольшой речушки, обозначенной тонкой синей линией, он провел ногтем короткую черточку. — Здесь ждать будете.

Краснолицый таможенник покачал головой.

— Место тут топкое, копать неудобно.

— Где ж ты здесь сухое место найдешь? — осклабился Саванюк. — Нет в этой жизни легких дел, понял?

— Оттащим трупы подальше, — предложил второй таможенник, — там трясина такая, что за сто лет никто ничего не найдет.

— Смотрите, — покачал головой бывший полковник, — ни мне, ни вам лишние неприятности не нужны. Вы уже раз напортачили на речке, разговоры ненужные пошли.

— Кто ж знал, что так с контрабандистами получится? — вздохнул латыш.

— А сейчас пусть каждый своим делом займется, — в голосе Саванюка почувствовались командные нотки, будто он стоял на плацу и отдавал приказ солдатам. — Вы двое к речке, все там подготовьте, осмотритесь, а ты, Раймонд, предупреди покупателя, чтобы деньги приготовил и нашел место, куда товар спрятать.

— Поняли.

Саванюк поднялся. Поднялись и таможенники. Лица у четверых мужчин стали напряженными. Так бывает, когда все уже готовы к делу, страшному, жестокому, и никому уже не дано повернуть назад.

Саванюк улыбнулся первым.

— Ну что приуныли? Не в первый же раз.

— Не в первый, — пробурчал Раймонд, — но мне уже, честно говоря, становится страшно.

— За вами столько, — засмеялся Саванюк, — что одним больше, другим меньше…

— Лучше уж молчи, — напомнил белорусский таможенник.

— Завтра, как договаривались. Место на карте запомнили?

— Место мы это знаем.

— Тогда пока, — и как‑то уж очень легкомысленно бывший полковник махнул рукой, словно прощался с девушкой, а не с крутыми мужиками.

Он шагнул в ночь, и вскоре огни его «Жигулей» скрылись за поворотом.

— Выпить хочется, — сказал латыш, Потирая сухие ладони.

Он чувствовал, как похолодели его руки, хотя вроде и ночь была теплой, и печь в вагончике топилась.

— Дел много, — пробурчал его белорусский коллега, — выпьем лучше потом. Тебе, Раймонд, еще домой смотаться надо. Переговори с тем, кто товар обещал купить. А то куда мы его потом в Латвии денем? Если до рассвета фуры не спрячем, можем попасться.

— У меня все чики–чики, — дрожащим голосом отвечал латыш. — Мы — горячие латышские парни, все быстро делаем и если уж слово свое дали, то назад его никогда не берем, не то, что вы, славяне.

— Ты насчет славян особенно не вякай, — возмутился сержант таможенной службы, — мы все одним миром мазаны. Были бы разные, ты бы с нами на дело не пошел. А то, что паспорт у тебя другой и к фамилии дурацкий «ас» в конце приписан, так это дела не меняет. Жил бы я на той стороне, тоже бы латышом записался, не дурак. Дал бы сотку баксов кому надо, и мне бы все в лучшем виде выправили.

— Соткой у нас теперь не обойдешься, — резонно заметил Раймонд.

— Дал бы две. Да и штуку дал бы, лишь бы в таможню на службу взяли. Я уже иначе себе жизнь не представляю, привык богато жить.

— А с виду не скажешь, — заулыбался латыш, — ходишь в отрепьях, словно бомж какой‑то.

— Это я на службе так хожу, да еще если в городе бываю. А видел бы ты меня, когда я в Питер наезжаю или в Ригу отскакиваю оттянуться, не узнал бы. Все бабы мои!

— Дурак, если светишься, — мечтательно сказал сержант, поглаживая цевье автомата.

— Ну да ладно. Нам тут в лесу приготовить кое‑что надо, а тебе за Двину плыть.

— За Даугаву, — поправил его Раймонд.

— Это как кому.

Таможенники неохотно поднялись, погасили свет. Им не хотелось выходить в прохладную ночь из теплого, хоть и накуренного вагончика. Но не будешь шевелиться, не станет и денег. Под лежачий камень вода не течет, но и катящийся камень мхом не обрастает. Эти истины таможенники усвоили твердо и поэтому практически никогда не спорили с Саванюком, когда тот предлагал им хоть и преступную, но выгодную сделку.

Без него бы они, возможно, пропали. Перебивались бы мелкими взятками, а тут дело такое, чем чаще берешь, тем больше шансов попасться. Лучше брать у надежных людей, редко и сразу помногу. А за три фуры они оторвут изрядный куш, Саванюк не поскупится.

* * *

Шоферы и бизнесмен Виктор Иванов промаялись целый день. Им было не по себе в опустевшем военном городке. Спать уже не хотелось, пить было нельзя. Они прекрасно помнили узкую, проложенную военными в лесу дорогу, на которой если зазеваешься, то окажешься в топкой грязи болота, а из нее без гусеничного трактора тяжелую фуру не вытащишь.

Времени же на пересечение границы у них была только ночь, до рассвета фуры должны исчезнуть на территории Латвии. Если же встретишь рассвет на чужом берегу, то жди неприятности: или полиция нагрянет, или вертолет пролетит, заметит.

Солнце уже коснулось поросшего низким кустарником болота, в низинах клубился туман, а Саванюка все не было. Иванов все глаза проглядел, пытаясь отыскать на дороге машину бывшего полковника — скромные «Жигули».

Саванюк же появился абсолютно неожиданно, непонятно откуда, просто взял и вышел из‑за угла здания. Иванов даже вздрогнул, когда бывший полковник резко окликнул его.

— Что, заждались?

Послышался вздох облегчения, и Виктор Иванов радостно бросился к Саванюку:

— Я уж заждался, думал, сорвалось что‑нибудь.

— Со мной всегда порядок будет, — засмеялся Саванюк, похлопывая Иванова по плечу.

Но глаза его, несмотря на улыбку, оставались холодными и, как показалось Виктору, даже колючими.

— Ты же знаешь, у тебя, как у бизнесмена, одна работа, а у меня — другая. Пришлось ребят объехать, предупредить, со всеми договориться. Пришлось посоветовать, чтобы на нашей дороге они лишний раз не появлялись.

— И как, удалось?

— Если бы не удалось, меня бы здесь не было. Так что пока все чики–чики. А раньше сумерек мне появляться тут ни к чему. Ребятам скажи, пусть машины выгоняют, минут через сорок тронемся. Вот только солнце сядет — и в путь.

Вскоре уже урчали моторы трех «КамАЗов». Машины выстроились одна за другой в короткую колонну. Бывший полковник уже смотрел на них хозяйским глазом, как на свою собственность.

— Знаешь, Иванов, что они мне напоминают?

— Ну?

— Колонну с гуманитарным грузом. Тут в начале перестройки много таких проезжало, все с запада на восток гнали. И как в бездонное болото все проваливалось.

— Наверное, неплохо тогда поживились?

— Да нет, — огорченно махнул рукой Саванюк, — поживились другие. Я тогда дураком был, все думал, Советский Союз скоро восстановится и мои погоны снова пригодятся. А теперь посмотри, что осталось от военной базы — мерзость запустения, — произнес свое любимое словосочетание Саванюк и рванул дверцу «КамАЗа» — В путь! Ты, Иванов, со мной садись, впереди поедем, а ребята пусть не отстают. Заплутают, так ночью их черта с два отыщешь, и пусть никто фары не включает, а только подфарники.

Сумерки уже сгустились настолько, что не было видно горизонта, а ветви деревьев сливались с темным ночным небом. Саванюк насвистывал себе под нос незамысловатую мелодию, Иванов упрямо молчал и нервно курил одну сигарету за другой, сбрасывая пепел под ноги. Он вновь сидел на неудобном капоте между водителем и бывшим полковником. Снизу нещадно пекло, двигатель работал на больших оборотах, хотя машины медленно ползли по военной дороге на низких передачах.

— Что‑то ты, Иванов, грустный какой‑то стал? — Саванюк вновь хлопнул его по плечу, отчего длинный столбик серого пепла упал прямо на колено бизнесмена.

Он нервно стряхнул; его и увидел неприятный профиль бывшего полковника, словно вырезанный из желтоватого картона и наклеенный на черный бархат.

— Не грустный я, а сосредоточенный.

— Впервой, что ли, тебе границу нелегально пересекать?

— Впервой, — признался Иванов, повторив дурацкое слово.

— А я иногда дважды за ночь туда мотаюсь, и ничего, жив, еще ни разу не попался. Главное — знать слова волшебные и денег не жалеть. Вот ты не пожалел, тебя проведут, а если бы зажался, то ехал бы сам, и наверняка тебя остановили бы где‑нибудь посреди леса. Да что посреди леса, ты бы даже в погранзону не въехал, тебя бы в вагончике не я ждал, а ребята с автоматами. Ты бы документы показал, они бы померили, где колеса задней машины, и выяснилось бы, что стоят твои фуры уже в погранзоне, а значит, товары и машины конфисковали бы без суда и следствия. Продали бы по дешевке, потом бы правду в судах искал, хрен нашел бы. Здесь, в Беларуси, это очень модно: то журналистов российских на границе повяжут, в тюрьму посадят, словно они шпионы какие, то честных коммерсантов хватать начинают. А то и просто тех, кто по дороге путешествует. Нашли у человека в машине килограмм сала, значит, продовольствие вывозишь. Машина и сало — в доход государства. Блок сигарет везешь, тоже заберут вместе с машиной, канистра с бензином в багажнике стоит — значит, стратегическое сырье вывозишь. И снова гол как сокол. Штраф выпишут, и без денег, без машины иди пешком в свою Россию.

— И что, здесь всегда так?

— Смотря с кем связываешься, — ехидно засмеялся Саванюк.

У Иванова сложилось такое впечатление, что Саванюк заговаривает ему зубы, чтобы притупить страх. Иванов и в самом деле боялся.

— Я, как добрый человек, только хороших людей через границу перевожу. Посмотрю на человека, гляну ему в глаза, и все мне становится ясно. Я его душу насквозь вижу, как рентгеновским аппаратом просветил, — и тут же невпопад добавил: — Оружие с собой не везете?

— Нет, что вы!

— Это правильно. Я тоже ничего не везу, — Саванюк похлопал себя по бокам. — Одна статья, если за банальную контрабанду прихватят, совсем другое — если за оружие. Да и пистолет — такая сволочная штука, что носишь, носишь с собой, а потом он непременно выстрелит в того, в кого не следовало. Бах, трах — и труп. Самое интересное, что стрелять будешь не целясь, абсолютно уверенный, что пуля в темноту уйдет, а попадешь или в голову, или в сердце. Так всегда бывает. Эй, поосторожнее, — крикнул Саванюк водителю, — там, у речушки, поворотик небольшой и дорога разбита. А на мосту давно уже ограждения украли, смотри не свались в речку.

Головная машина притормозила и медленно перебралась через мост. И тут вдруг прямо посреди дороги возникло препятствие. Сперва шофер, а за ним и Иванов увидели положенное поперек проезжей части бревно, а возле него двоих людей в камуфляже с автоматами. Чуть дальше стоял военный «УАЗик», крытый брезентом, с чуть тлеющими габаритами.

— Что такое? Что? — забеспокоился Виктор Иванов, испуганно поглядывая то на таможенников с автоматами, то на сохраняющего спокойствие Саванюка.

Бизнесмен втянул голову в плечи, и, глядя на него, несложно было догадаться: ему хочется сделаться невидимым, неосязаемым, неслышным, раствориться и исчезнуть. И черт с ним, с товаром, с нанятыми машинами, лишь бы избежать неприятностей.

— Вы же обещали со всеми договориться!

— Не умирай раньше расстрела, — не очень убедительно посоветовал бывший полковник.

Таможенники не спеша, вразвалочку, поигрывая автоматами, двигались к машинам. Один из них светил прямо в лобовые стекла мощным, слепящим фонариком и лениво махал рукой, дескать, выходите все из машин. На лицах таможенников не было видно испуга, лишь уверенность в том, что все их приказания будут выполнены и никто не окажет сопротивления.

- Ты же говорил, что все утряс, что полный порядок, — шипел Иванов, выбираясь из машины.

— Хрен его знает, что случилось! — пожал плечами полковник.

— Вы их знаете?

- Не могу понять, кто это фонарем слепит. Но думаю, утрясу. Во всяком деле бывают накладки.

— Идите, идите, — подталкивал в спину Саванюка Иванов, полностью передавая ему ответственность за переговоры с таможенниками. — Добрый вечер, ребята, — прикрываясь ладонью от слепящего луча фонаря, проговорил Саванюк и не спеша засунул руку в карман — вытащить сигареты.

— Руки! — холодным голосом произнес таможенник. Ствол автомата поднялся.

- Мы же свои, вы меня не признаете?

— На службе у меня знакомых нет. Куда едете? Ваши документы! — сказал сержант Овсейчик, внутренне забавляясь тем, каким тоном он позволяет себе разговаривать с Саванюком, перед которым обычно разве что в струнку не вытягивался.

— Документы? — рассмеялся Саванюк. — Вроде что‑то у меня завалялось.

— Вы в погранзоне.

— Знаю, я местный.

— А машины, — луч фонаря скользнул на номерные знаки, — российские? Кто хозяин груза?

Что везете?

— Я с вами договорюсь, ребята, — ласково произнес Саванюк.

— Отойди в сторону и молчи, — сержант Овсейчик пальцем поманил к себе Иванова. — - Ты здесь, что ли, главный?

- Я — запинаясь, отвечал бизнесмен,

но тем не менее повиновался приказу, на дрожащих ногах подошел к таможеннику и полез во внутренний карман.

— Руки! — крикнул второй таможенник, и сам запустил руку во внутренний карман куртки. Извлек портмоне и документы. — На въезд в погранзону разрешение есть?

Иванов замялся.

— Вообще‑то…

— Откуда у него разрешение? Если бы легально проехал, мы бы его на самом въезде зарегистрировали, — фонарь осветил бумаги. — Вас вообще здесь быть не должно. Никаких других бумаг нет?

- Нет, — пожал плечами Иванов и жалобно посмотрел на Саванюка, мол, предложи взятку, я согласен оплатить и им.

— Скажи, чтобы водители вышли.

— Эй, ребята, — ломающимся голосом крикнул Иванов и замахал двумя руками.

Когда четверо россиян и Саванюк оказались вместе, Иванов почувствовал себя немного увереннее, все‑таки не на каждый вопрос он должен был отвечать сам. Он готов был откреститься и от груза, и от шоферов, нырнуть в темноту и убежать. Но знал, в этом лесу заблудится, его или словят, или он пропадет в болоте.

— Ребята, я же говорил с вашими.

— С кем «с нашими»?

— С начальством.

— Меня это не волнует, здесь, на дороге, начальство —я, — старший сержант Овсейчик ткнул себя в грудь большим пальцем, — а все остальные здесь — дерьмо. — Глаза Саванюка сузились, мол, слишком много себе позволяешь. — Так, груз левый, подлежит конфискации. И машины тоже.

— Машины не его, — попробовал вступиться один из шоферов, — нас арендовали.

— Мне по хрен, президентский указ такой вышел: левый груз везешь, значит, машина конфискуется. Ты же видел, что в погранзону въезжаешь. Этот знак нигде не объедешь, лес и болото, кюветы экскаватором перекопаны. Значит, виноват и не корчи из себя ангела.

Шоферы угрюмо переглядывались, понимая, что попались. Оставалась надежда на Саванюка, который, как местный житель, мог договориться с таможенниками.

Иванов толкнул бывшего полковники локтем в бок.

— Ты же обещал! — наконец‑то смог Виктор перейти на «ты.»

— Сейчас попробую, — и Саванюк, взяв одного из таможенников под локоть, отвел его в сторону.

— Кроме них в машинах никого нет? — спросил старший сержант Овсейчик.

— Нет.

— Кончать их надо. Саванюк посмотрел на часы.

— Раймонда нету, — мрачно заметил старший сержант, — а без него мы фуры в Латвию не переправим.

— Если что, назад на базу загоним.

— Где ты здесь развернешься?

— Только у самой Двины, — резонно заметил Саванюк, — у паромной переправы.

- Придется время немного потянуть, Раймонд, приедет, никуда не денется.

И точно, в лесу послышалось урчание мотора, и слабый свет фар, прикрытых козырьками, прошелся по деревьям. Иванову стало уж совсем не по себе. Мало ли кто может приехать, а вдруг большое начальство, с которым Саванюк не знаком?

Раймонд лихо выскочил из машины, оставив ее посреди дороги, и, перепрыгнув через поваленное дерево, подошел к коллегам.

— Ну что, контрабандистов взяли? Если бы вы, ребята, их тут не перехватили, мы бы их на своем берегу остановили.

Белорусский таможенник картинно развел перед Ивановым руками.

— Никуда бы вы не делись!

И тут же шепотом Саванюк произнес, обращаясь к Раймонду:

— Кончать их надо, не хрен тянуть больше!

— Все документы мне на руки, подумаю, может, и отпущу вас, но не бесплатно.

— Мы готовы заплатить, — встрял в разговор Саванюк, — какие дела? Если таможня даст добро, то поедем, нет — назад развернемся.

— Погоди разворачиваться, мы сейчас тут перетолкуем с нашим латышским коллегой и после этого решим вашу судьбу.

Трое таможенников отошли под ель. Неподалеку журчала тихая речушка.

— Яму выкопали? — тихо спросил Раймонд.

— Готова давным–давно.

-— Дерн аккуратно срезали?

— Мы получше придумали.

— Не люблю я этого дела, — вздохнул Раймонд. — Все трое действовать будем, — предупредил его старший сержант.

Таможенники стояли метрах в десяти от водителей и Иванова. Саванюк предусмотрительно отошел в сторону.

Раймонд поманил его пальцем.

— Иди сюда!

И лишь только бывший полковник оказался под елью, как все трое таможенников вскинули автоматы и каждый выпустил по короткой очереди. Иванов словно почувствовал угрозу на секунду раньше, чем стволы автоматов оказались нацеленными на него. Он прыгнул в сторону, а затем, пригнувшись, юркнул под фуру.

Загремели очереди, послышались короткие крики, и трое водителей оказались лежащими на земле, Иванов же, забившись между колесами фуры под полуприцеп, с ужасом смотрел на все происходящее. Он боялся шевельнуться, лежал, вжав голову в плечи, и ему на спину капали капли грязной смазки.

— Три трупа, а где этот урод? — послышался голос Сазанюка.

— Там, — крикнул Раймонд, но боялся заглянуть под фуру, опасаясь, что оттуда могут выстрелить.

- Нет у него оружия! — кричал Саванюк. —

Обходите фуру, а то убежит!

Иванов видел ноги в высоких шнурованных ботинках. Таможенники обходили машину.

«Так значит, и Саванюк с ними заодно, скотина!» — наконец дошло до бизнесмена.

Иванов понял если сейчас он не побежит, то участь его предрешена — пристрелят, как барана, прямо на дороге. И единственное, что сейчас сдерживает таможенников от выстрелов, то, что они боятся прострелить колесо у фуры.

Иванов завалился на бок и покатился к краю дороги. Первым его заметил Раймонд — вскинул автомат и выпустил короткую очередь. Пули выбили камешки из дороги, но ни одна из них не достигла цели. Иванов успел скатиться в топкий кювет и на четвереньках пополз в темноту.

- Свети! Свети! — кричал Саванюк, выхватывая фонарь из рук неповоротливого старшего сержанта. — Дай мне!

Он повернул конус, и луч света стал широким, заплясал по кустам, по еловым лапкам, заблестел в болотных лужах. Кусты еще шатались. Послышалось хлюпанье — Иванов бежал по дну неглубокой речушки.

Раймонд и Овсейчик бросились за ним вдогонку. Саванюк с фонарем остался на краю дороги. Раздался еще один выстрел, на этот раз одиночный. Бежать по дну речушки было тяжело, да и просматривалось русло лучше, чем поросшие кустами берега. Иванов вскарабкался на берег и напролом, через кусты бросился в темноту. Он хрипел, рычал, стонал, ветки и сучья рвали на нем одежду в клочья, обдирали лицо и запястья. Под ногами хлюпало, земля качалась, словно живая, но Иванов пока на это не обращал внимания

— Далеко не уйдет, — слышались возбужденные голоса преследователей.

Сухой сук зацепился за куртку, и Иванов несколько секунд не мог освободиться от него. Наконец куртка треснула, и часть ее вместе с куском рукава, с внутренним карманом осталась висеть, покачиваясь на ветру.

Через несколько секунд рядом с ней уже были таможенники.

— Туда, туда бежит! — и таможенники двинулись по прогибающейся и качающейся топи.

Вдруг они услышали истошный вопль:

— Помогите! Помогите!

Иванов, абсолютно незнакомый с местностью, попал в небольшое, масляно поблескивающее в ночи болотное окно, потянутое сверху мелкой ряской. Он провалился по грудь, и любое движение погружало его тело в зыбкую топь — все глубже и глубже.

Когда таможенники подбежали к окну, над поверхностью возвышалась лишь голова и правая рука.

— Ну вот, видишь, мы тебя и догнали, — сказал Раймонд, забрасывая автомат за спину, так охотник забрасывает за спину ружье, которым уже не собирается воспользоваться.

— Помогите! Вытащите! — шепотом произносил бизнесмен, боясь исторгнуть крик.

— Если вытащим, тебя вновь закапывать придется, а так сам уйдешь под землю, и никогда никто тебя не найдет. У нас такие случаи бывают, — мечтательно сказал сержант Овсейчик, вытряхивая из пачки сигарету. — В газете писали, когда‑то давным–давно, лет четыреста тому назад, рыцарь так, как ты, вместе с конем провалился в чертово окно. Так его три года назад нашли, он свеженький был,

даже доспехи не поржавели, словно в рассоле несколько веков пролежал.

— Помогите! Помогите! — уже с присвистом, с бульканьем продолжал шептать бизнесмен и, замолк. Его рот оказался ниже поверхности, глаза выпучились. Он смотрел в ночное небо, на спокойно курившего таможенника и понимал, что видит все это в последний раз.

— Ну прощай, бизнесмен Иванов. Последней в чертовом окне исчезла рука со

скрюченными пальцами. Казалось, бизнесмен пытается схватиться за невидимую нить.

— Правду говорят, — сказал Овсейчик, — утопающий за соломинку хватается.

— Что ж ты ему эту соломинку не бросил? На том свете зачлось бы.

— Ему уже ничего не надо. Перепачканные в болотную тину, вспотевшие,

разгоряченные погоней таможенники и Саванюк вернулись на дорогу. Тут ничего не изменилось с того момента, как они бросились вдогонку за бизнесменом. Клубился туман в свете подфарников, три трупа лежали прямо на дороге. Луч фонаря накрыл их всех сразу, высветив красные пятна на гравии дорожного покрытия. Саванюк хмыкнул:

— Вроде бы всех трех сразу, наповал, и контрольного не требуется.

Раймонд брезгливо, носком ботинка шевельнул головы трупов.

— Мертвы, — заключил он.

— Убирайте их, — приказал Саванюк.

— Сейчас, докурим. К чему спешить?

Дым смешивался с туманом, таможенники курили, растягивая удовольствие. Никому не хотелось первому браться руками за трупы, но все когда-то приходится делать.

Глава 9

Дорогин и Тома сделали вид, что идут вслед за всеми. Но когда Белкина и ее гости свернули направо, они нырнули в узкий коридор с наклонным, уходящим вверх полом. Вскоре голоса и шаги людей затихли в отдалении, и в этом закоулке телевизионной студии воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гудением ламп дневного света.

— Мы выберемся отсюда сами? Ведь если заблудимся, то даже спросить не у кого.

— Телестудия — это такое место, где даже самой глухой ночью отыщешь людей и все остальное, что тебе может понадобиться. Потребуется бутылка водки — через пять минут отыщешь, сигареты — тоже стрельнешь. Единственно, кого тут не отыщешь ночью, так это бездельника. Все хоть чем‑то да заняты.

Они неторопливо двинулись по коридору. Тамара иногда выглядывала в редкие окна и абсолютно не понимала, куда те выходят. Ни за одним из них она не увидела знакомого пейзажа, лишь какие‑то проезды, тарелки спутниковых антенн, алюминиевые переплеты рам, зеркальные стекла, вынесенные на стену кондиционеры.

— Я чувствую себя здесь чужой, — произнесла женщина.

— А я, кажется, начинаю входить во вкус. Вспоминается киностудия в то время, когда я работал в кино.

Вскоре они оказались в широком холле, куда выходили лифтовые шахты. Журчал небольшой фонтанчик, обсаженный то ли искусственной, то ли просто экзотической зеленью, высились огромные кактусы и фикусы высотой с двухэтажный дом.

— Не хватает только птиц, — почему‑то шепотом произнесла женщина. — Джунгли в центре города.

— На окраине большого города джунгли бывают только каменными.

Они сбежали по облицованной мрамором лестнице и очутились в нижнем холле, где размещался милицейский пост.

— Честно признаться, я немного опьянела.

— Через арку миноискателя все равно придется проходить по одному, вдвоем не проберешься.

— Мирное место — телестудия, и зачем здесь милиция с автоматами?

— Сейчас мирное, а вспомни девяносто третий год.

— Да уж, трудно поверить, что такое могло случиться здесь.

Женщина осмотрелась в надежде найти хоть какие‑нибудь следы разрушений, хотя бы выколотые пулями куски из мраморных плит. Но все сияло безукоризненной чистотой, полированный камень поблескивал в лучах ламп.

— Я начинаю завидовать людям, которые здесь работают, — сказала Тамара. — Если забыть о мрачном коридоре с наклонным полом, то телестудия похожа на большую гостиницу.

— В чем‑то ты права, — улыбнулся Дорогин. — Коридоры с одинаковыми дверями, номера в них, жизнь, не затихающая ни днем, ни ночью. Иногда трудно понять, работают здесь люди или работа превратилась для них в жизнь. Ни днем, ни ночью нет покоя.

— Тебе, наверное, тяжело далось расставание с кино, Сергей?

— Сам бы я не смог его оставить.

— Да и не хотел, наверное. — Тамара вызволила руку и шепнула: — Иди первым.

Он миновал арку металлоискателя, звонок так и не раздался. Милиционер, сидевший за барьером, проводил Дорогина скучающим взглядом, чуть подольше задержался на Тамаре. Но сразу было видно: этот молодой парень уже испорчен тем, что каждый день возле него проходят сотни изумительно красивых молодых и не очень молодых женщин. Красавица Тамара, женщина, на которую засматривались на улице мужчины, особо его воображение не поразила.

Телевидение — такое заведение, куда некрасивая женщина может пробиться лишь в том случае, если ей не придется работать в кадре. Если же ей нужно самой выходить в эфир, то основным критерием, определяющим ее существование на студии, станет красота, миловидность, обаяние.

Тамара очень четко это прочувствовала, сидя в студии во время передачи. Смех ведущей, восклицания Белкиной казались ей ненатуральными, эмоциональными, гротескными, как и косметика, наложенная на их лица. Но стоило перевести взгляд на монитор, как сразу становилось ясно: именно они смотрятся в кадре натурально. Срабатывал тот же феномен, что и в театре, когда реплика, услышанная со сцены, воспринимается нормально, но те же слова, сказанные нормальным тоном на улице, вызывают один лишь смех.

Они шли по широким каменным ступеням. Приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не оступиться. Лестница была нестандартной, тоже чисто киношной, телевизионной, которая хорошо смотрится в кадре, но в реальной жизни пользоваться ею крайне неудобно.

На самой последней ступеньке Дорогин задержался.

— Ты чего? — спросила Тамара. — Погоди.

В холле звучало множество голосов, группки людей стояли тут и там. Но в одном месте говорили уже явно на повышенных тонах. Назревал скандал. Дорогин и Тамара обернулись. Они увидели крепко сложенного мужчину в дешевом костюме. Он стоял к ним спиной и о чем‑то спорил с молодым милиционером.

Мужчина, если бы захотел, сгреб недоростка в милицейской форме в охапку и спустил бы его с лестницы. От волнения затылок его уже покрылся красными пятнами, коротко стриженные редкие седоватые волосы липли к голове от пота, серый в клетку пиджак на спине покрывали морщины.

— Мне туда нужно, сержант, ты понимаешь?

— На вас пропуск не заказан, — мягко втолковывал милиционер, хотя уже начинал злиться.

— Сержант, будь человеком! Я же тебе объяснял, мне не просто так туда надо, я же не за себя прошу. Ребенок, ты пойми!

— Не положено, — втолковывал милиционер.

— Не будь сволочью, сержант! — мужчина говорил с легким акцентом, не то белорусским, не то украинским, твердо выговаривая «р» и «ч» — Ты объясни мне, сержант, как туда попасть?

— Если каждого пускать, кто туда просится, новости выходить перестанут! Я затем и поставлен, чтобы посетителей фильтровать.

- Но ты можешь мне хотя бы объяснить, как туда прорваться?

— Если мне позвонят сверху, из отдела выпуска новостей, и скажут, такого‑то пропустить, а потом еще и пропуск принесут, я тебя пропущу. Мне все равно, кто туда идет, лишь бы документы оформлены были.

— Но я же там никого не знаю!

— Твои проблемы, мужик.

— Тебя что, чужая беда не трогает?

— Я не могу на чужие беды реагировать, потому как на мне форма, — резонно заметил сержант и устало прикрыл глаза.

Ему уже надоело уговаривать мужика, который явно плохо ориентировался в московских реалиях и вот уже четверть часа безуспешно пытался прорваться в студию.

— На стенке список телефонных номеров висит, пойди позвони, вдруг кто тебя поймет.

— Я уже звонил, ни один телефон не отвечает.

— Время позднее, вечер. Завтра приходи.

— Завтра у меня времени нет, уезжаю, да и тебя, сержант, завтра здесь не будет. А другому… — мужчина сглотнул слюну, ему явно хотелось сказать «менту», —…объяснять у меня уже сил не осталось.

— Знаешь, сколько здесь таких, как ты, за день проворачивается? — миролюбиво сказал сержант, поглядывая на часы, до конца его дежурства оставался целый час. — Сегодня одна пришла, девочку привела. Она тоже хотела, чтобы ее в выпуск новостей пустили, а когда поняла, что ничего не обломится, бросила ребенка тут двухлетнего и убежала, мол, ей дочку кормить нечем. А я что с этим ребенком делать буду?

— Я же тебя по–человечески прошу, я же внучку с собой не привел!

— Сергей, пошли, — Тамара потянула Дорогина за рукав. — Я, конечно, понимаю, у него важное дело но ты ему ничем не поможешь.

— Тамара, ты видишь, у человека, наверное, последняя надежда осталась на то, чтобы его беду по телевизору показали.

— Да, я понимаю, но ты‑то здесь при чем?

— Мы можем вернуться, отыскать в баре Белкину и свести их вместе.

— Сергей, не лезь не в свое дело. Белкиной и без этого проблем хватает.

— Мне кажется, я его знаю.

Тамара тяжело вздохнула, понимая, что Дорогина не, переделаешь. Если он мог чем‑то помочь, то помогал обязательно, а уж если человек оказывался его знакомым, он готов был в лепешку расшибиться.

— Я уеду без тебя.

— Я его знаю, — повторил Сергей.

— Из этого ровным счетом ничего не следует.

— Подожди меня, — Дорогин подвел Тамару к свободному креслу у стеклянной стены, чуть ли не силой усадил женщину и двинулся вверх по лестнице.

— Мужик, если ты сейчас отсюда не уберешься, я наряд вызову, и завезут тебя в отделение.

Дорогин положил мужчине руку на плечо и несильно сжал пальцы. Тот обернулся и всмотрелся в лицо Сергея. Он был настроен агрессивно, готов был дать отпор любому, кто попытается преградить ему путь на студию. Раскрасневшееся от спора лицо, короткие седые усы, небольшие, глубоко посаженные светло–серые глаза, рубашка, галстук, клетчатый пиджак и темные брюки. Все старое, но почти не ношенное, наверняка висевшее в шкафу не один год. Сразу чувствовалось, что мужчина не привык носить пиджак, а тем более галстук.

Дорогин улыбнулся, поняв, что не ошибся: мужчину этого он знал, тот и не сильно постарел за последние годы.

— Григорий? — с легким сомнением в голосе спросил Дорогин. — Вы… Скляров? — наконец‑то всплыла в памяти фамилия.

— Да, — растерялся мужчина, — Григорий Скляров. — А вы откуда меня знаете?

— Раньше мы были на «ты», —Дорогин улыбнулся еще шире, и именно по этой улыбке, открытой, добродушной, абсолютно искренней, Скляров узнал Сергея.

— Да ты что, Дорогин?! Не может быть!

— Почему это не может? Я тут вполне мог оказаться, а ты должен в лесу с ружьем ходить, как и раньше.

На время мужчина забыл о своих заботах, встреча с Дорогиным заставила и его улыбнуться.

— Сергей, ты тут работаешь?

— Не совсем, но что‑то в этом роде, — замялся Дорогин, понимая, что так, с ходу объяснить, что с ним произошло за последние семь лет, невозможно. Если и объяснишь, то вряд ли Скляров этому поверит.

Сержант покосился на Дорогина и понял, что сейчас самое время перейти на другую сторону барьера — туда, где навязчивый посетитель его уже не достанет. Дорогин кивнул милиционеру, мол, давай проваливай, а то он сейчас опомнится и вновь тебя доставать станет.

— Ты оттуда или туда? — Григорий Скляров махнул рукой.

— Я тебя увидел, думаю, ты или не ты? Даже фамилию не сразу вспомнил, хотя она у тебя, Григорий, звучная, гордая.

— Мне к ведущим новостей надо, — убежденно произнес Григорий.

— Тебя туда не пустят, — мягко попытался остановить его Дорогин.

— Нет, — Скляров огляделся и заметил пропажу тщедушного милиционера. — Где сержант?

Милиционер с автоматом, высунувший было нос из‑за стойки с датчиками сигнализации, тут же ретировался, лишь ствол автомата торчал наружу.

— Достал ты его, Григорий, вот и убежал человек. Лучше пошли отсюда. Поедем ко мне, поговорим.

- У меня времени мало. Я обязательно должен в «Новости» попасть.

Дорогину хотелось сказать что‑нибудь колкое, издевательское, но он почувствовал: у Склярова большие неприятности, и именно они заставили его искать правду на телевидении. А поскольку Сергей знал, его бывший знакомый — человек не склочный, то подумал, что лучше попытаться увести его отсюда по–хорошему.

— Не пустят они тебя.

— Почему?

— У них таких, как ты, десятки за день проворачиваются, они отшивать посетителей ловко научились.

— Ты же тут работаешь, проведи, — оживился Григорий Скляров.

— Меня знакомая пригласила, я сам тут впервые за шесть лет, такой же чужой человек, как и ты.

— Но свою знакомую найти сможешь?

— Пошли, Григорий, я не один, — Дорогин взглядом указал на сидевшую у стекла Тамару Соло дкину.

— Красивая. Я помню, как ты мне про свою жену рассказывал, но она мне другой представлялась.

Сергей прикусил губу и подумал: «Многое нас разделило, ой многое! И боюсь, вряд ли мы сумеем понять друг друга.»

— Пошли, женщина ждет, неудобно. По дороге мне все расскажешь. Тамара, — представил Сергей, — а это Григорий Скляров. Я тебе о нем никогда не рассказывал, лесником на границе Беларуси с Латвией работает.

— Я уже не лесник, я егерь, — с гордостью сказал Скляров.

— Мы фильм снимали про войну, так Григорий нам сильно помог. Такие места нашел, такие болота, вековой лес, озера, речки. Я диву давался, думал, таких мест на земле уже и не осталось.

— У вас, по–моему, проблемы? — Тамара почувствовала не то чтобы неприязнь, но какую‑то легкую враждебность по отношению к Склярову. Ее неприятно поразило то, как Дорогин с готовностью бросился к нему.

«Знал‑то он его, наверное, немного, от силы месяц, полтора. Они на границе с Латвией фильм снимали… А рассыпается перед ним, словно лучший друг. Я‑то понимаю, чего это Скляров за него уцепился, дело у него какое‑то есть, он и черта готов за хвост ухватить, лишь бы помог. Сергей слишком добрый, каждому готов пособить.»

— Я тебя с трудом узнал, — признался Дорогин. — Раньше ты вроде брюнетом был?

— И теперь меня блондином с трудом назвать можно, — рассмеялся Скляров, — так, перья какие‑то, а не волосы остались. Иногда боюсь после бани полотенцем голову вытирать, думаю, раз — и весь этот пух сотрется.

— Но мужик ты по–прежнему крепкий.

И тут Григорий Скляров заметно помрачнел.

— Беда у меня, Сергей.

— Что такое?

— Нет, не надо тебе знать. Зачем? Каждый должен свою беду сам осилить.

— Я слышал, ты сержанту милиции рассказывал…

Скляров немного зло посмотрел на Дорогина, пытаясь прикинуть, что именно тот мог услышать.

— Не надо, Дорогин, тебе этим голову забивать, зря я тебя, наверное, встретил.

И тут отношение Тамары Солодкиной к Склярову изменилось. Она почувствовала, насколько искренне тот не хочет загружать Дорогина и ее своими проблемами, именно поэтому и захотелось помочь ему.

— Погодите, Григорий, — она даже положила ладонь ему на руку и почувствовала, насколько загрубевшая у Склярова кожа, — не торопитесь, может, мы сможем чем‑нибудь помочь.

— Нет, — мотнул головой Григорий, — я лучше времени терять не стану. Мне бы только на ту сторону пробраться, — он с тоской в глазах смотрел на арку металлоискателя, — а там я уж сумею уговорить.

— Ничего не получится, тебя туда не пустят.

— Почему?

— Они сумасшедших не пускают, а ты выглядишь как сумасшедший.

— Что у вас случилось?

Григорий упрямо молчал, понурив голову, а затем отчаянно махнул рукой и, избегая глядеть Тамаре и Сергею в глаза, заговорил:

— Ты же знаешь меня, я бы никогда сюда не поперся, если бы не прижало.

— Конечно, знаю.

— Внучке моей плохо.

Когда Скляров сказал о внучке, Дорогин даже вздрогнул, впервые реально ощутив свой возраст: «У моих знакомых уже внуки!».

— Операция ей нужна, а у нас в Беларуси и у вас в России таких не делают. Я уже повсюду ее возил. Если операцию не сделать, то два года, максимум, девчушка протянет.

— Может, не все так плохо? Иногда диагноз неправильно поставят…

- Только в Германии такую операцию могут сделать. Я в министерстве был, нас на очередь записали. Говорят, если все нормально будет, через четыре года очередь подойдет, — Скляров тяжело вздохнул.

— Сколько операция стоит? — Дорогин заставил Григория посмотреть себе в глаза.

— Дорого, очень дорого, — вздохнул егерь.

— Сколько?

— Тридцать тысяч, и не немецких марок, а долларов. Я хотел на «Новости» прорваться, чтобы они передали… — Скляров принялся рыться в карманах и достал завернутые в чистую белую бумагу фотографии и какие‑то документы с подписями, печатями. — Вот она, внучка моя, — дрожащей рукой Скляров взял фотографию пятилетней девочки и протянул ее Тамаре. В глазах его при этом блеснули слезы.

— А почему ты в Москву приехал? Ты у себя в Минске на телевидение пробовал прорваться?

— Прорвался, —- глухо ответил Скляров и опустил голову. — Но у нас, сам знаешь, как дела сейчас идут. Четыре раза в вечерней передаче показывали, счет валютный открыли. Мне это месяца каждодневных поездок в столицу стоило, а толку? — он вздохнул. — Один только нормальный человек нашелся, дозвонился до телевидения, узнал мой адрес и сам ко мне приехал. Посмотрел, как живем, посмотрел на внучку и сказал: «Знаешь, мне чтобы тебе сто долларов на счет перевести, нужно государству девятьсот отдать. Так что на тебе две тысячи из рук в руки, больше дать не могу. И попробуй девочку спасти.» Даже имени своего не сказал, фамилии. Так ответил: «Зачем? Вдруг тебя прижмут, ты меня назовешь. Начнут копать, откуда деньги взял?». Так и уехал. А я до этого продал все, что у меня было: машину, корову, сушеными грибами, которые мы с женой и дочкой собирали, всю зиму на рынке торговал. Три тысячи только набралось. Так что двадцати пяти тысяч мне и не хватает. Может, у вас, в России, законы получше, может, люди побогаче?

Дорогин с Тамарой переглянулись. Она кивнула, мол, если хочешь, помоги человеку, потому что потом не простишь себе, что мог, а не сделал.

— Григорий, поедем к нам домой, помоешься, выспишься, завтра поговорим.

— Не могу, у меня сегодня поезд. Я же в Москву не только по этим делам ездил, у нас там, на латышской границе, с вашими русскими «дальнобойщиками» черт знает что творится. Машины исчезают вместе с людьми. Я и с этим ездил в министерство внутренних дел. Туда‑то я пробился, а толку? Сказали, это дела белорусской милиции, а не нашей.

— Погоди о «дальнобойщиках», — остановил его Дорогин, — тебе сейчас о внучке думать надо, потому что с ней за тебя никто не решит. Сюда и не думай пробиться, не получится, это я тебе точно говорю.

Дорогину хотелось прямо сказать, что есть у него эти несчастные двадцать пять тысяч долларов и он готов их отдать Склярову просто так, с ходу, вот только надо смотаться в Клин и назад. Но нутром чуял, так поступать нельзя. Скляров — человек, не видевший таких больших денег никогда в жизни, человек, не способный поверить, что подобные суммы могут водиться у честных людей. Если поймет, что Дорогин отдает свои, то не возьмет никогда. На коленях не упросишь.

И Сергей лихорадочно стал придумывать, что бы такое соврать, чтобы успокоить Склярова, заставить его поверить в то, что деньги чужие.

— Я, Григорий, тебе говорил, у меня знакомая есть, журналистка, она в газете объявление сможет напечатать. А газета солидная, банковская, ее читают те, у кого денег много. Я с ней переговорю, она мне многим обязана, непременно напечатает. И деньги найдутся, за неделю соберут, это я тебе обещаю.

Скляров смотрел на Дорогина и не верил.

— Ты меня просто успокоить хочешь?

— Нет, я тебе верно говорю. Ну вышло бы твое сообщение в выпуске новостей. Думаешь, в России люди богатые? Тоже от зарплаты до зарплаты перебиваются. Кому вообще зарплату по полгода не платят. Богатые, они наши каналы не смотрят, спутниковые только. Деньги есть лишь в больших городах — в Москве, в Питере, в Нижнем. А вот если по кабельному телевидению объявление запустить, которое только по городу идет, да не в программе новостей, а в какой‑нибудь эротической, ночной… Ее же смотрят те, кому рано на работу идти не надо, кто в свой офис только к обеду добирается, у них деньги есть. Я тебе обещаю, что за неделю деньги соберу. Это дело святое, тут даже бандиты отстегнуть могут.

— Не хотелось бы… бандитских денег, — вздохнул Скляров.

— Банкиры, бизнесмены, рекламщики сбросятся, предоставь это мне.

— Может, и дешевле операция обойдется, — вставила Тамара, поняв игру Дорогина. — - У нас друг хороший в Германии есть, врач. Он хирургов подыщет, клинику. Вы нам, Григорий, документы оставьте, мы ему перезвоним. За неделю он все решит.

По глазам Склярова было видно, что ему страшно расставаться с документами, но, с другой стороны, он понимал, это единственный шанс собрать деньги на операцию. Сам‑то он уже испробовал все способы, разве что на грабеж не пошел.

— Не бойся, отдай, — сказал Дорогин. Скляров покачал головой.

— Не знаю, хочу поверить, но не могу.

— Ты что, мне не веришь? — использовал запрещенный в споре прием Сергей Дорогин. — Я тебя когда‑нибудь обманывал или ты хоть одного человека назвать можешь, которому я слово дал и не сдержал?

— Нет? — после минутного раздумья сказал

Григорий Скляров.

— Я тебе обещаю, клянусь, что через неделю, самое позднее, через две привезу тебе деньги — двадцать пять тысяч или больше, все тридцать.

— Нет, больше не надо, — испуганно сказал Григорий, — пять у меня уже есть.

— Я договорюсь с Клаусом Фишером, он клинику найдет.

Наконец‑то Скляров разжал пальцы, и фотография вместе с документами оказалась в сумочке Тамары.

— Забудь, Григорий, обо всем плохом, занимайся неделю своими делами, сделай так, чтобы ты мог работу оставить на пару месяцев и вместе с внучкой в Германию поехать. Все будет хорошо.

— Верю, и в то же время…

— Никаких «в то же время», — резко оборвал Склярова Дорогин, — если я пообещал, значит, сделаю.

— Сергей, ты же мне ничем не обязан, я потом с тобой всю жизнь расплатиться не смогу.

— Не со мной, люди помогут. Всех моих трат будет — на машине к тебе смотаться и назад вернуться.

— Бензин я тебе найду.

И тут же Скляров понял, что сморозил глупость: говорит о бензине, который стоит копейки, когда ему обещают привезти двадцать пять тысяч долларов.

- Я не деньги тебе предлагаю, Григорий, я предлагаю тебе помощь, а она ни копейки не стоит. Ты бы мне наверняка помог?

— Все, что угодно, Сергей. Только ты запиши, кто дал.

— Зачем?

— Я по долгам рассчитаюсь. Раньше, позже, но деньги соберу и все до последнего цента отдам.

Сергей видел, что Скляров смертельно устал, и эта усталость стала видна в тот самый момент, когда Григорий поверил в реальность помощи, которую ему обещал Сергей Дорогин.

— Все будет хорошо, — приговаривала Тамара, глядя на готового заплакать сильного мужчину.

— Конечно, будет… — слова Григорию давались с трудом.

— Подожди меня секунду, я сейчас вернусь.

Дорогин подошел к милицейскому посту и немного нагло поманил к себе пальцем тщедушного сержанта. Тот нехотя повиновался.

— Послушай, парень, — вкрадчивым шепотом проговорил Дорогин, — ты сперва разберись, что за человек перед тобой, а уж потом говори ему обидные вещи.

— Я что, — растерялся сержант, — я таких, как он, по сто на дню вижу, они мне уже вот где сидят!

— Я тебе еще раз говорю, сперва разберись, а уж потом отвечай.

— Ну пустил бы я его, и что дальше?

— Ты, сержант, как‑нибудь в зеркало посмотрись. Стань и взгляни себе в глаза.

— Ты чего это на меня наезжаешь? — милиционер почувствовал, что перед ним стоит не провинциал, не уверенный в себе, чувствующий, что в столице он чужой, а человек, которому палец в рот лучше не класть, который ориентируется в Москве получше, чем рыба в воде.

— Я тебя, парень, предупредил, так что ты подумай, — и Дорогин, резко повернувшись, даже ни разу не глянув себе под ноги, спустился по коварной мраморной лестнице.

— Зря ты к нему пошел, — вздохнул Григорий, — потому как он на месте стоит. Я сам понимаю, что всех подряд сюда пускать нельзя.

— Тебе когда уезжать?

Скляров глянул на часы, старые, на потертом кожаном ремешке.

—- Через два часа поезд отходит.

— Давай завтра поедешь, а? Я на машине, у нас с Тамарой переночуешь, посидишь, поговорим.

— Не могу, меня встречать приедут.

— Позвони, скажи, на день задерживаешься.

— Мне тебе, Сергей, отказать трудно, но у людей, которые меня встречать приедут, телефона нет. Ты привык в городе жить, а я все больше в лесу.

— Согласен, что ехать тебе сегодня придется. Пошли отсюда. Если еще пару минут тут пробуду, то непременно тому сержанту морду набью, наглая она у него.

Дорогин подал руку, помогая Тамаре подняться, и шагнул к стеклянной двери. Придержал створку, пропуская женщину вперед.

— Зря я тебя встретил, — говорил по дороге Скляров. — Жил ты себе, хлопот не ведал, а тут я тебе на голову свалился. Теперь бегать тебе придется, знакомых беспокоить. Обязан им будешь, вроде бы как для себя просил, а потом они у тебя чего‑нибудь попросят. Деньги просто так никто не даст. Просьбами замучат.

— Не забивай себе голову, Григорий. Жизнь так устроена, что все чего‑нибудь другим должны. Прооперируют твою внучку, вернешься, мы с Тамарой к тебе приедем. Поохотимся, порыбачим.

— Это всегда пожалуйста, это не вопрос. Дети у вас небось уже большие, мальчик и девочка, как я помню?

Тамара только приоткрыла губы, чтобы сказать, но Дорогин тут же бросил на нее немой"взгляд, мол, не разочаровывай человека, пусть думает, что ты моя жена, та самая, о которой я рассказывал ему семь лет тому назад, пусть думает, что она и мои дети живы. Так будет легче всем — и мне, и ему.

— Да, большие уже, — рассеянно проговорил Дорогин. — Они уже и без нас недельку пожить смогут.

— Это сколько им уже?

Дорогин втянул голову в плечи. Он не мог представить своих погибших детей взрослыми, они так и остались для него маленькими.

— Дети быстро растут, — негромко проговорил он, отведя взгляд.

К счастью Дорогина, Скляров был настолько занят своими мыслями, что дальше в опасных расспросах не усердствовал.

— Не ждите меня, — попросил Григорий, когда машина остановилась у Белорусского вокзала, — тут небось за стоянку платить надо?

— Ерунда, копейки.

— Знаю я ваши московские копейки, — хмыкнул Скляров. — Тех денег, которые я у вас с утра на метро, на троллейбус, да на «хот дог» потратил, мне хватило бы у себя в лесу вместе с семьей месяц жить.

— Все познается в сравнении. Давай хоть попрощаемся нормально.

— Это как?

— Из машины выйдем, — усмехнулся Дорогин. Они выбрались из автомобиля. Мужчины обнялись, затем Скляров неловко пожал руку Тамаре.

— Боюсь я женщин, — честно признался он, увидев усмешку на губах Солодкиной.

— Неужели я такая страшная? Скляров смутился еще больше.

— Тамара, это меня ты уже ничем пронять не можешь, а Гриша человек свежий, к твоим выходкам не привык. Пожелай ему хорошей дороги, а то он потом ночь спать не будет, сомневаться начнет, не обидел ли тебя чем‑нибудь?

— Счастливо оставаться, — торопливо бросил егерь Скляров.

— Ты не сомневайся, я обязательно приеду, самое позднее, через две недели.

— Хутор мой найдешь?

— Я его и сейчас с закрытыми глазами вижу.

— Места немного изменились. Где лес вырубили, где новый посадили. Но ты меня обязательно найдешь, меня по всему Браславскому району знают. Спроси, где хутор Гриши Склярова, тебе каждый покажет.

— Счастливый ты. Про меня кого ни спрашивай, никто тебе не покажет.

Скляров втянул голову в плечи, пошел к перрону.

— Я сейчас, — бросил Дорогин и догнал его. — Наверное, у тебя совсем денег не осталось? На, держи, — он попытался всучить Григорию несколько крупных купюр. Но тот укоризненно покачал головой.

— Сергей, не надо, ты и так для меня очень много сделал.

— Пока еще ничего не сделал.

— Но ведь сможешь?

В голосе Склярова звучала такая надежда, что Дорогину сделалось прямо‑таки не по себе. Если раньше внучка Григория представлялась чем‑то пусть и реальным, но далеким, то теперь ему показалось, что девочка стоит рядом со своим моложавым дедом и держит его за руку, с надеждой глядя в глаза его неожиданно появившемуся московскому другу.

— Конечно, сделаю, Григорий, не сомневайся.

— Григорий… — усмехнулся Скляров. — Неужели я так старо выгляжу, что ты меня Гришей назвать не можешь?

— Ну хорошо, Гриша, счастливо тебе добраться. И не делай вид, пожалуйста, что я для тебя подвиг совершаю. Это мне проще простого. Себе денег добыть, может, и не сумел бы, а для друга, да еще на святое дело…

— Только бы получилось!

«Да, постарел Гриша, — подумал Дорогин, провожая Склярова взглядом. — Ссутулился., поседел. По–разному на людей беда действует, одни мобилизуются, другие теряют голову. А вот Скляров остался на удивление спокойным. Конечно, только внешне, а внутри у него словно бы что‑то тлеет.»

Дорогин потерял Григория из виду. Тот влился в толпу на перроне, еще пару раз Сергею показалось, что он видит легкие как пух, седые волосы среди встречающих и провожающих, на всякий случай еще раз махнул рукой в надежде на то, что Скляров его увидит. Стоял он на отшибе и, резко повернувшись, ощутив, как от волнения перехватывает горло, вышел на площадь. И тут же прочувствовал то, что, наверное, ощущал Скляров, оказавшись в Москве: огромный город, снующие толпы людей. Тут, на первый взгляд, кажется, что никому ни до кого нет дела, а если и возникает какой‑нибудь интерес к людям, то только на почве денег.

«Но ведь это не так, — подумал Дорогин, — и человеку из тихого городка не понять столичной жизни. По Москве невозможно идти, раскланиваясь с каждым встречным, нельзя пытаться вникнуть в проблемы чужих людей. Не выживешь, голова пойдет кругом, сойдешь с ума. Мы ходим по городу так, как Гриша Скляров ходит по лесу. Люди для нас _ это деревья, с которыми станет разговаривать разве что сумасшедший.»

И тут взгляд Дорогина остановился на пьяном, лежавшем прямо на тротуаре. Одни его старательно обходили, другие, спеша, даже переступали через него,

«Да–да, люди для нас — это деревья. Одно упало, лежит поперек дороги, переступишь через него и пойдешь дальше. А если кто посочувственнее и посовестливее, тот оттащит дерево с тропинки, чтобы не мешало ходить.»

И точно, в этот самый момент двое молодых парней с откупоренными бутылками пива в руках остановились перед пьяным.

— Мужик, а? — громко сказал один из них, присаживаясь на корточки.

Пьяный никак не отреагировал.

— Дышит хоть?

— Вроде дышит.

— Точно, пьяный?

— Да от него на три метра разит. Но голову не разбил.

Парни немного брезгливо взяли пьяного мужика за руки и оттащили к стене, под водосточную трубу.

— Тепло, не замерзнет, —- сказал парень и отхлебнул пива.

Назвать лица этих парней добрыми можно было лишь с натяжкой. Скорее всего, пожалели они пьяного лишь по одной причине. Со всяким такое может случиться: сегодня ты оттащил его к стене, завтра могут оттащить тебя.

— Ты проводил его? — услышал Сергей голос Тамары. Женщина тронула его за руку.

— Да, — рассеянно ответил он.

— Тогда поехали, а то гаишник уже дважды возле твоей машины проходил, посматривал, куда это хозяин подевался. Ты не жалеешь о том, что решил помочь Григорию?

— Он тебе понравился?

— Тяжело сказать, — задумалась Тамара, — он немного странный. Бывают такие люди. Некоторые их называют правдоискателями, другие — сумасшедшими.

— В чем его странность, Тома?

— Он верит в людей.

— Почему бы и нет?

— Я, наверное, неправильно сказала: не то, чтобы верит безоглядно, этого нет. Себе и другим он цену знает, но он людей любит больше, чем самого себя. А такие люди никогда не бывают до конца счастливы.

— Почему?

— Если ему хуже, чем другим, он воспринимает это как должное.

— А если лучше?

— Если лучше, — задумалась женщина, — он переживает за то, что другие живут хуже его.

— Мы с тобой, по большому счету, такие же, — засмеялся Дорогин, открывая дверцу и помогая Тамаре сесть. Боковым зрением Сергей заметил гаишника, спешащего к их автомобилю.

— Не успеешь, — усмехнулся Дорогин, быстро садясь за руль и запуская двигатель.

Гаишник не добежал до машины буквально пятнадцать метров. Как‑никак машина простояла на том месте, где разрешена лишь остановка, минут восемь, можно было и штраф выписать.

Дорогин сделал вид, что не заметил спешащего к нему гаишника, и плавно тронулся с места.

— Рискуешь, — сказала Тамара.

— Кто ему мешает в свисток дунуть? А раз ленивый, значит, своих денег не получит. Деньги, деньги… — пробормотал Дорогин, — с одной стороны, хорошо их иметь много, а с другой, понимаешь, сколько их не имей, всем помочь не сможешь.

— Ты не думай про это, — сказала Солодкина, — судьба сама свела тебя с Григорием. Наверное, она опекает тебя, когда нужно, подсовывает деньги, когда знает, что ты поможешь, предъявляет тебе из небытия старых друзей.

— Не знаю, может, ты и права.

До этого дни казались Дорогину и Тамаре короткими, наверное, из‑за своего однообразия. Этот же день показался им бесконечным, словно прожили они в нем целую неделю. Сборы в Москву, дорога, студия, трансляция передачи, встреча со Скляровым, вокзал. И вновь дорога. Событий, пожалуй, хватило бы на целых семь дней.

Когда мужчина и женщина оказались дома и сели ужинать, как у них было заведено, не в кухне, а в просторной столовой, Тамара внезапно засмеялась.

— Ты чего?

— Нет, нет, — женщина замахала руками, — так, свое. Но это в самом деле смешно.

Дорогин отложил вилку с ножом и сказал:

— Тамара, объясни, в чем дело?

— Нет, нет, ты неправильно меня поймешь.

— Заинтриговала, так рассказывай.

— Я не хочу, ты обидишься.

- Я когда‑нибудь обижался на тебя? Тамара всерьез принялась вспоминать и наконец ей ничего не осталось, как честно признаться:

— Нет, Сергей, ты на меня не обиделся ни разу. Хотя, честно говоря, поводы для этого я тебе давала.

— Так что же тебя так насмешило?

— Только сейчас я поняла, что не знаю, где ты прячешь деньги.

— Я не говорил тебе об этом?

— Конечно!

— Не может быть!

— Значит, не хотел, чтобы я знала.

— Это какое‑то умопомешательство, — вздохнул Дорогин. — Абсолютно нормально, когда женщина не знает, где в доме лежат молоток и гвозди, но, если она не знает, где лежат деньги, это уже непорядок.

— Ты просто не хотел, чтобы я лишний раз волновалась?

— Пойдем, я тебе покажу.

— Не надо.

— Почему?

— Я же знаю, о чем ты сейчас подумал.

— О чем?

— Ты думаешь: вдруг с тобой что‑нибудь случится, а я так и не узнаю, где лежат деньги.

— Честно, подумал именно об этом.

— Ты прост, Дорогин, как молоток, которым забивают гвозди, и так же надежен.

— И все‑таки я тебе покажу. Мало ли что может случиться?

— Сергей, если я не буду знать, где лежат деньги, это только к лучшему.

— Почему?

— Это лишний стимул тебе оставаться в живых. Попадешь в передрягу и вспомнишь, что отвечаешь не только за самого себя, но и за меня. А значит, сумеешь выкарабкаться.

— Какие передряги? — усмехнулся Дорогин. — Все в прошлом. Теперь, можно сказать, я вышел на пенсию. Не воюю ни с кем.

— Не зарекайся. Лучше ответь мне на один деликатный вопрос.

— Хоть на тысячу.

— Вопросы бывают не только приятные, но и немного странные. Ты зачем придумал для Склярова какую‑то ерунду про газету, про кабельное телевидение? Неужели ты не мог просто сказать, что у тебя есть деньги, много денег, и ты их ему дашь.

— Он бы не взял.

— Нет, взял, — убежденно произнесла Тамара, — потому что сделан из такого же теста, как и ты. Для себя не взял бы, но для внучки — не смог бы ни сам отказаться, ни отказать тебе.

— Я не люблю ставить людей в неловкое положение, особенно если эти люди — мои друзья.

— Мы успели бы смотаться в Клин и обратно, дать ему деньги, и все проблемы решились бы с ходу. Ты же начинаешь выстраивать черт знает какие комбинации, начинаешь врать. Потом все равно правда вылезет наружу, и вот тогда уже станет неудобно и Григорию, и тебе.

— Я не люблю загадывать на будущее.

— А зря. Хотя нет, зря я на тебя наезжаю, — усмехнулась Тамара, — все дело куда проще и прозрачнее, чем казалось с самого начала.

— Расскажи, мне самому интересно.

— Ты хочешь на время уехать из Клина, хочешь побыть один и вместо того, чтобы сказать мне об этом открыто, обрадовавшись случаю, начинаешь обманывать людей, меня, себя. Ты готов заплатить за отъезд и одиночество бешеные деньги, хотя всех‑то дел было сказать: «Тома, я хочу отдохнуть, порыбачить, съездить к другу.» Вот и все, разговор на одну минуту.

— Что сказала бы ты?

— Сказала бы — «поезжай.»

— Это ты сейчас так говоришь, а предложи я, заупрямилась бы, обиделась.

— Это я умею.

— Тамара, ты умная женщина и легко можешь придумать объяснение любому моему поступку. То, что ты сказала сейчас, — правда. Мне хочется уехать, хочется побыть одному.

— Одному — это в смысле без меня? — вставила Тамара.

Дорогин хотел сказать, что она ошибается, что ему и в самом деле необходимо одиночество, но осекся. Ехал‑то он для того, чтобы побыть рядом со Скляровым, значит, об одиночестве речи быть не могло.

— Я прекрасно тебя понимаю, готова простить все, что угодно, лишь бы тебе было хорошо. Но только потом не обижайся, если в моей жизни к твоему приезду что‑нибудь изменится.

— Когда оставляешь женщину одну, никогда не можешь знать, какой найдешь ее даже через один день. Меньше всего мне хотелось бы терять тебя.

— Не знаю, как получится.

Тамара говорила это смеясь, вроде бы не всерьез. Но Дорогин чувствовал, что в ее словах есть правда. Он прекрасно помнил, как у него все начиналось с Солодкиной — так случилось, что они много времени проводили вместе. Он был болен и не мог покинуть дом покойного Рычагова, она вынуждена была за ним присматривать.

«Может, это и не любовь? — подумал мужчина. — Может, мы просто привыкли друг к другу? Общаясь с другими людьми, мы стараемся казаться лучше, чем есть, не делаем многое из того, что хотелось бы. Но, когда с утра до вечера мы находились рядом, поневоле теряли бдительность, расслаблялись, позволяли говорить себе то, о чем в другое время смолчали бы. Кто знает, что такое любовь? — подумал Дорогин. — Все произносят это слово, но каждый подразумевает под ним свое. Это как в книге, прочтешь фразу:"Он увидел свою любимую", и каждый увидит тот образ, который хотелось бы видеть ему. У каждого своя любимая, хоть и называют ее все одним словом.»

— Тебя спасло лишь одно, — продолжая смеяться, сказала Тамара, — ты обещал приехать через неделю, значит, не так уж рвешься расстаться со мной.

— Я даже не подумал об этом. Я так привык быть рядом, и мне кажется, это будет вечно.

— Не обольщайся. Все хорошее, как, впрочем, и плохое, когда‑нибудь кончается. И кончается внезапно.

— Мы же не расстанемся с тобой надолго?

— Не знаю, Я уже разучилась быть одна, и кто его знает, что мне взбредет в голову, когда пойму, что существует не только слово «мы», но и «ты», «я.»

— Не создавай трагедию на ровном месте, — попросил Дорогин.

— Нет, я только предупреждаю тебя.

— Зачем?

- Чтобы потом не удивлялся,

— Ты умеешь держать в напряжении, — улыбнулся Дорогин и ощутил, что уже наелся, хотя и не съел половины того, что съедал обычно. — Пошли, поможешь достать мне деньги.

— Нет, я специально не хочу знать, где они лежат.

— Ты упряма.

— Какая есть.

Дорогин сообразил, настаивать не следует, лучше потом, в другой раз, как бы случайно показать ей одно из тех мест, где спрятаны деньги.

Он вышел из дому. На этот раз небо заволокло тучами, через которые нельзя было увидеть ни одной звезды. Даже луна и та лишь угадывалась по желтоватым отблескам на краях облаков.

Дорогин пробрался в гараж, включил свет и вытащил из‑под металлического верстака глубокий ящик, заваленный грязными болтами, гайками, мотками проволоки, погнутыми гвоздями — теми вещами, которые, конечно же, следовало выбросить. Но их собирают в каждом доме, в каждом гараже. Смотришь, когда‑нибудь и пригодятся!

Веником Дорогин смел пыль, штукатурную крошку с шероховатых некрашеных досок пола и поднял сколоченный щит. Под ним в большом стеклянном цилиндре, накрытом металлической крышкой, под газетой угадывались пачки денег. Дорогин даже не доставал всю емкость. Он снял крышку, отвернул газету и вытянул три–пачки стодолларовых купюр по десять тысяч долларов в каждой. Бросил их в карман куртки и посмотрел в стеклянный цилиндр.

«Меньше их практически не стало, — Дорогин. — Это как банка с вареньем: съел ложку, вроде и меньше, но не заметишь на сколько.Вот и все.»

Он вернул на место деревянный щит, ящик с разношерстными гайками и болтами-

«Наверное, впервые этим деньгам найдется нормальное применение, — решил Дорогин, до этого они приносили мне лишь неприятности и беды.»

Глава 10

Василий Круталевич и Антон Сокол родились и выросли в Браславе. Они уже около двух лет промышляли контрабандой. И если раньше, еще год или два тому, через границу можно было перебираться почти легально, то есть на легковой машине, на мотоцикле, на грузовике, на лошади, запряженной в телегу, то последний год для контрабандистов стал крайне неудачным. Таможенники просто озверели, причем не только свои, но и латыши.

— Ух, эти гнусные, вонючие таможенники! — говорил Антон Сокол, приглаживая непокорную шевелюру. —Как я их ненавижу! Моя бы воля, я бы их всех убивал как бешеных собак.Сами живут, а другим — фигу, — и Антон Сокол, двадцатидвухлетний парень, скручивал мощную фигу и размахивал ею в воздухе прямо перед носом своего компаньона и партнера по нелегальному бизнесу Васи Круталевича.

Вася кивал.

— Сколько ты на их головы проклятий ни шли, сколько их ни проклинай, с них взятки гладки. Давай им баксы — и все, другого разговора они не знают.

— Мы бы с тобой, Вася, давали, если бы они людьми были. А то уж совсем зажрались, что наши, что ихние. Козлы, одним словом. Пойдем сегодня за кордон, как договаривались?

Чего только не возили Круталевич с Соколом на другой берег Двины: продукты, которые стоили в Беларуси подешевле, и водку ящиками, и спирт в пластиковых бутылках, и мануфактуру. В общем, настоящие контрабандисты. Правда, в последние месяцы они перешли на другой товар — возили через границу металл. Дело это было хлопотное, металл — не пух, как‑никак двадцать килограммов какого‑нибудь вольфрама или титана — это уже солидный вес.

А в последние две недели таможенники словно с цепи сорвались, озверели, и договориться с ними было невозможно. Родственник Сокола, который раньше работал и служил сержантом белорусской таможни, разбогател и со службы ушел, отбарабанив три года. Он построил себе роскошный дом на латышской стороне, оформил его на какого‑то родственника и жил безбедно, можно сказать, припеваючи, пару раз в неделю наезжая к родителям. Пьянствовал, кричал, распевал песни, а затем переезжал в Латвию.

Раньше Василий с Антоном платили ему, и все шло у них как нельзя лучше. Тот договаривался с латышскими коллегами, и те закрывали глаза, пропуская «Ниву», груженную контрабандным товаром. Сейчас же у Василия Круталевича и Антона Сокола в сарае хранилось сорок килограммов вольфрамовой проволоки, на которую уже был покупатель в Латвии. Единственным условием, которое было поставлено перед контрабандистами, так это самовывоз, самостоятельная переброска товара на другую сторону Двины.

Самым сложным для контрабандистов была дорога к Двине. По шоссе и по проселкам не пройдешь, там все схвачено. Все дороги и проселки пасут таможенники и милиция. Да еще белорусский президент начал борьбу с вывозом товаров за пределы республики. Президента контрабандисты не то что не любили, они его ненавидели, ненавидели люто — так, как можно ненавидеть своего кровного врага. Они посылали на его голову самые страшные проклятия.

В десять Вечера Круталевич с Соколом загрузили в коляску мотоцикла весь вольфрам, предварительно разложенный в два рюкзака. План у них был прост: перевезти вольфрам на другую сторону Двины, там где‑нибудь спрятать, а затем легально переправиться на пароме на другую сторону и прийти к своему тайнику уже с покупателем. Вручить ему металл, получить деньги и так же вполне легально, паромом, вернуться в Беларусь. Но это была последняя часть операции, а первая и самая важная заключалась в том, чтобы переправить металл на другую сторону Двины.

И здесь Антон Сокол проявил, как всегда, изобретательность и находчивость. Упаковывая металл в коляску мотоцикла, Антон негромко бурчал:

— Ну вот смотри, все просто, как дважды два. Сколько будет дважды два?

— Пять, — шутливо бросил Круталевич.

— Пять… Не пять, братец, полштуки зеленью, понял? С дедом Мазаем я договорился.

— С каким еще, Мазаем?

— Ну с тем Мазаем–Михасем, который живет на хуторе возле малой речки.

— Возле Быстрянки?

— Быстрянка, засранка… Какая на фиг разница? Главное, что у него хорошая лодка.

— Ну и дальше?

— Вода сейчас высокая, ты хоть это усек?

— Знаю, что вода не сильно упала.

— Так вот, по Быстрянке от дедова хутора сплавимся в Двину.

— Ты что, с ума сошел? Речка через болото течет, она вся деревьями завалена!

— Ха–ха, деревьями! — засмеялся Антон. — Ты про это забудь. Дед сказал, на лодке пройти можно.

— Что, волоком лодку переть?

— Зачем волоком? Она нормально проходит. Дед в Латвию картошку возил и сахар. Если он один прошел, то мы с тобой как дважды два четыре.

— Дважды два — полштуки баксов, — мужчины рассмеялись.

— Давай сверху палаточку кинь.

Металл закрыли палаткой, порванной, старой, коричневой польской палаткой. Сунули две удочки, спиннинг, подсак.

— Ну вот, теперь все выглядит как положено. Антон зашел в дом, простился со своей женой,

потрепал ее по крутой заднице и зашептал на ухо:

— Ну, Наташка, скоро приеду.

— Когда скоро? — настороженно спросила молодая женщина.

— Скоро — это когда все сделаю.

— Смотри, только осторожнее, Антон, — как всегда, отправляя мужа в контрабандный рейс, пробормотала жена и чмокнула в небритую щеку.

Антон скривился. Там, в Латвии, у него жила любовница, и если он задерживался, то, конечно же, задерживался у нее, оставляя часть нелегально заработанных денег своей пассии. Любовница имелась и у Круталевича. Они всегда заходили к ним, когда бывали на другой стороне. Так как мужчины наведывались в Латвию раз в неделю, как минимум, то раз в неделю они и навещали своих возлюбленных. Пили с ними водку, занимались грубым сексом и были, в общем, довольны жизнью.

Женщины получали удовольствие не столько от секса» сколько от зеленых банкнот. Ни жена Круталевича, ни жена Сокола о существовании любовниц на другой стороне даже не подозревали. А усталость мужчин, их издерганность списывали на тяжелую ночную работу.

Антон вышел. Круталевич стоял возле мотоцикла, куря сигарету, поглядывая на темное небо, которое заволокли тучи. Накрапывал мелкий дождь. Погода сложилась как нельзя лучше.

— Главное, чтобы ливень не начался.

— Не будет ливня, — глядя на ветки отцветающего сада за забором, произнес Сокол. — Я тебе точно говорю, ветер дует, ливня не будет, так что не бойся.

Он воткнул ключ, трижды дернул педалью. Мотоцикл затарахтел, фыркнул синеватым дымком.

— Садись, — сказал он, обращаясь к Круталевичу.

Тот взгромоздился, уцепился за скобу.

— Ну, с богом. В добрый путь, — поправляя шлем, сказал Сокол.

Жена распахнула ворота, мотоцикл с грохотом и треском выехал на мощенную булыжником улицу и, подскакивая, бренча, готовый вот–вот рассыпаться на отдельные части, покатился с горы. На площади мотоцикл повернул, въехал на улицу, закатанную асфальтом, и помчался в противоположную от латвийской границы сторону.

За городом Антон увидел автомобиль ГАИ — «Жигули» с мигалками, которые стояли на обочине. Возле машины важно расхаживал в хромовых сапогах и фуражке гаишник. Он помахивал полосатой палкой, глядя то на город, то в противоположную сторону. Огоньком тлела сигарета у нижней губы, прямо под роскошными усами.

Увидев мотоцикл, гаишник сделал шаг, закрывая дорогу, и поднял жезл.

Антон Сокол выругался, смачно и грязно, то же самое сделал и Вася Круталевич.

— Ну, сука, бля, нашел место где стоять!

Мотоцикл замер, продолжая тарахтеть мотором. Гаишник не двигался с места, затем пальцем левой руки поманил Антона к себе.

— Ну здорово, земляк, — сказал капитан.

— Здорово, Иван Иваныч. Как дела? — вполне благодушно поглядывая на «Жигули», сказал Антон Сокол.

— Дела как сажа бела, — сказал гаишник, с ног до головы оглядывая контрабандиста.

Чем занимались Сокол с Круталевичем, капитану ГАИ Ивану Ивановичу Кравчуку было известно. Но Сокол был его дальним родственником по материнской линии. А мучить родственников, арестовывать, сажать за решетку здесь, в городке, было не принято.

— Куда путь держишь, а, Антон? — спросил капитан, похлопывая полосатой палкой по начищенному голенищу сапога.

— Решили, Иван Иваныч, отскочить на озеро, щук половить. Говорят, берутся на спиннинг.

— Говорят, берутся. Видел я городских рыбаков, то ли из Витебска, то ли из Минска приехали, хрен их там разберет.

— Взяли рыбу?

— Не знаю, — глубокомысленно произнес капитан ГАИ. — А в коляске, Антон, что везешь?

— Как будто ты не знаешь, что на рыбалку везут? Пару бутылок водки, котелок, пожрать, палатку взяли…

— И все? — спросил капитан. В машине на заднем сиденье сидел еще один гаишник, довольно пьяный, сидел и икал. — Знаешь что, Антон, дай мне пять баксов и поезжай с миром.

— Пять баксов! — изумленно воскликнул Антон Сокол, и его глаза заморгали.

— А то, понимаешь, придется твой мотоцикл осматривать. Кстати, по–моему, ты даже техосмотр не проходил?

— Да все некогда, Иван Иваныч, ты же знаешь, я человек занятой.

— Знаю, вот потому и говорю, дай пять баксов и езжай себе с богом на рыбу или куда ты там собрался.

— На рыбу, на рыбу, — вытаскивая из кармана куртки портмоне, пробурчал Сокол. — На!

Купюра исчезла мгновенно. Это было похоже на карточный фокус. Секунду тому назад она еще трепетала в пальцах капитана ГАИ, и вот ее уже нет, словно улетучилась, растворившись в вечернем воздухе.

— Ладно, вали.

Сокол направился к тарахтящему мотоциклу, взгромоздился на него и, объезжая «Жигули», погнал мотоцикл по дороге.

— Сколько взял? — прокричал почти в ухо Круталевич.

— Пять, как всегда, хорошо, что я приготовил заранее, капитан с десятки сдачи бы не дал.

— Ну и сука же твой родственничек!

— Нет, это еще по–божески. Хотел в коляску залезть. Я его уговорил, сказал, не надо этого делать.

Тем временем капитан ГАИ остановил «ЗИЛ», и уже через две минуты водитель «ЗИЛа» ставил в багажник гаишных «Жигулей» канистру с бензином.

Мотоцикл же с двумя контрабандистами и вольфрамом в коляске свернул на гравийку, несколько раз подскочив на съезде, и поехал прямо по середине дороги. Гравийка делала поворот, медленно забирая в сторону, сворачивая к северу — туда, где текла Двина, за которой находилась Латвия. Минут через тридцать пришлось съехать и с гравийки на обыкновенную проселочную дорогу, узкую и разбитую. Здесь мотоцикл задребезжал и заскакал на корнях деревьев. — И мотоциклисты, как наездники, привстали с сидений. Если бы не мастерство Антона Сокола, то проехать по этой дороге на мотоцикле с коляской навряд ли удалось бы, а так мотоцикл понемногу двигался вперед, преодолевая расстояние, укладывая метры и километры под рифленые колеса.

— Далеко еще? — окончательно потеряв в темноте ориентацию, закричал Круталевич, почти припадая пухлыми губами к уху Сокола.

— Нет, недалеко. Пару поворотов — и там, за леском, хутор.

— Тут вся дорога — сплошные повороты! Фара выхватывала толстые стволы деревьев,

мохнатые еловые ветки. Поблескивали лужи, иногда ветки деревьев хлестали по лицам, и мотоциклисты втягивали головы в плечи, пригибались, почти сливаясь друг с другом.

Наконец за поворотом Сокол увидел два тускло освещенных окна.

— Вон хутор! — крикнул он, переключая скорости.

Мотоцикл затарахтел громче, несколько раз подпрыгнул на колдобинах, выбитых колесами телег, затем съехал на траву и пошел вниз, мягко и уверенно. Сокол сбросил скорость, и мотоцикл бесшумно подкатил к забору, невысокому, почти символическому.

Мотоциклисты не покидали свои места. Забренчала цепью собака, пару раз неуверенно тявкнула,затем послышалось рычание. Мотоциклисты спрыгнули на землю и принялись разминать затекшие ноги.

Скрипнула дверь. В тускло освещенном дверном проеме появилась мужская фигура. Хозяин держал в правой руке топор.

— Кто там? — вглядываясь в темноту, прокричал дед Михась.

— Это мы, свои, дед, свои!

— «Свои» это кто?

— Я, Антон Сокол!

— А–а, — старик поставил топор у двери и неторопливо спустился с невысокого крыльца, на ходу вытирая руки о телогрейку, которая болталась на плечах поверх белой нательной рубахи. На голове старика была кепка. — А я думал, ты уже не приедешь.

— Дорога, дед, до тебя — не доехать. Если бы милиция тебя арестовать захотела, навряд ли бы до хутора допилила.

— Что им тут делать? — глубокомысленно произнес дед, глядя на небо, на котором тускло сверкало лишь несколько мохнатых звезд. — За всю войну немцы сюда зашли всего два раза, один раз самогонку искали, второй раз партизан.

— Нашли? — спросил Круталевич.

— Самогона я им дал, а партизан у меня на хуторе отродясь не водилось. А что им тут делать? Пошли в хату, ребята.

— Вася, возьми‑ка там, в багажнике.

Вася наклонился над мотоциклетной коляской и, чертыхаясь, матерясь, принялся вытаскивать удочки, подсак. Затем вытащил палатку и уже после этого извлек из рюкзака две бутылки водки с винтовыми пробками. Сокол знал, что дед очень любит магазинную водку, но не всякую — главное,чтобы пробка была не с козырьком, а винтовая, блестящая.

В такие бутылки дед потом разливал самогон, который гнал прямо на хуторе, ни от кого не прячась и ничего не опасаясь. Да и кому он был нужен, этот восьмидесятилетний старик? Его даже оштрафовать было невозможно, денег у него не водилось, даже электричества на его хуторе не было, он пользовался керосиновой лампой.

— Моя уже спит, — в сенях, где густо пахло проросшей картошкой, громко сказал дед.

Он был слегка туг на уши, но зрением обладал прекрасным. Мог с чердака своего дома увидеть Браслав с костелом, церковью и трубами рыбозавода.

Мужчины–контрабандисты вслед за дедом, вытирая ноги, остались у входа.

— Не топчитесь вы, как кони, а то старуху разбудите, а с ней сладу не будет.

Старик, не переходя к серьезному разговору, быстро собрал на стол. Крупно порезанное сало, миска с квашеной капустой, холодная вареная картошка и миска моченой брусники.

— Садитесь, ребята, вот тут, под окном. Тут у меня всегда гости сидят, — старик поправил гирьку ходиков, затем подошел к небольшому шкафчику, наклонился, открыл ключиком дверцу и, сунув руку в темноту шкафа, вытащил три стакана. Стаканы словно прилипли к пальцам.

Старик подошел, поставил посуду на стол.

— Ну вот, порядок, — сказал он, отбрасывая полотняное полотенце и ладонью подвигая на центр стола уже порезанный хлеб. Ложки, вилки лежали под салфеткой, тут же покоилась и солонка с крупной серой, немного сыроватой от болотного воздуха солью.

Старик прикрыл дверь во вторую половину избы.

Оттуда послышался голос:

— Михась, кто там?

— Спи! Свои приехали!

Старуха угомонилась. С чистой половины избы прибежал большой лохматый кот и принялся тереться о ноги неприветливых гостей.

— Пошел отсюда! — буркнул на него дед, зацепил ногой под живот и откинул к печке.

Кот был явно приучен к подобному обращению, на хозяина ничуть не обиделся, тут же, как магнит, силой отнятый от железного бруска, оказался у стола, задрал хвост и, урча, как мотоцикл, принялся тереться о граненую ножку стола.

— Угощение чует, — сказал дед. — У меня тут и рыбка есть. —- Прямо из печи дед вытащил алюминиевую кастрюлю с жареной рыбой и облизнул губы, глядя на две бутылки, возвышающиеся в центре стола.

— За встречу.

Водка полилась в стаканы. Старик выпил, даже не чокаясь с гостями, и тут же вновь потянулся к располовиненной бутылке.

— Не спеши, дед, мы на рассвете поплывем.

— Плывите, когда хотите, дело ваше молодое, мне все едино. Но что б лодка к обеду на месте была, мне мережи проверять надо. Я их с вечера наставил, а утром буду рыбу выбирать.

— Идет рыба? — осведомился Вася Круталевич, прикладываясь к стакану,

— Идет, идет, куда же она денется? Не так, как раньше, но все равно неплохо.

— Вода высокая? — осведомился Антон.

— Холодная, — невпопад ответил дед.

— Слушай, — взяв старика за руку, Антон посмотрел ему в глаза, — скажи, без задержек проедем до Двины на лодке?

— А чего ж не проехать, вода высокая. Проедете. Парни вы здоровые, если что, выйдете из лодки, подтолкнете. Я проезжал на прошлой неделе, сахар на ту сторону возил. Там он дороже, а здесь по случаю два мешка достал.

Мужчины принялись за еду. Трапеза длилась часа два. Водка была выпита, и подобревшие мужчины поделились жареной рыбой с котом. Тот остался доволен поздними гостями. Старый хуторянин раздухарился, но за самогонкой в шкафчик лезть не спешил, подозревая, что у гостей еще припасена водка. И не ошибся, как в воду глядел.

Первым не выдержал Антон Сокол. Он молча посмотрел на Василия, тот кивнул.

— Дед, еще по полстакана дябнем?

— А чего ж не дябнуть? Дело наше, мужицкое, молодое, силы есть.

— Сходи, Вася, где‑то еще одна должна быть. Вася вернулся быстро. Пока его не было, старик

шепотом спросил:

— Что везете? Чего такая спешка? Груза‑то у вас, считай, никакого.

— Груз у нас небольшой, да жалко на этих фашистов–полицаев нарваться.

— По речке сплавитесь — не нарветесь, кого там можно встретить, так это Гришку.

— Егеря, что ли, Склярова? — спросил Антон.

— Ага, его самого, — ответил дед. — Я привык, Гришка да Гришка. Он вас трогать не будет, вы лес не рубите, зверье не стреляете, капканы не ставите. Так что он вам не враг. У него и своих делов хватает, внучка у него помирает.

— Чья?

— Да дочки его.

— Нет, ее не знаю. Вы на хуторах своей жизнью живете, а мы у себя, в Браславе, — своей.

— Что везете все‑таки?

— Любопытный ты, дед. Вот завезем и тебе чего‑нибудь дадим.

— Деньгами возьму, — твердо сказал старик. — Деньгами так деньгами. Мы ж, ты знаешь,не жадные, тебя дурить не станем. Ты нам помогаешь, мы тебе поможем.

— Лодку береги, Антон, она у меня одна. Сделать другую, новую силы уже не хвати-Вот в прошлом году мою старую лодку в Двине утопили.

— Кто?

— Кто, кто, — возмутился дед, — такие, как ты. Нагрузили на нее, как сена, кабеля краденого, а на середине реки что‑то заспорили, наверное, делили деньги, которые еще не заработали… Бултых в воду один, за ним другой… Лодка кругами и тоже на дно.

— Оба утонули?

— Они, сволочи, выплыли, а вот лодку мне утопили. Лучше бы наоборот случилось.

— Кабель подняли?

— Кабель… я его потом поднял втихаря, латышам продал. Так они мне за него два ящика водки дали и керосина две канистры. Так что, в общем, кое–чем поживился… А лодку жалко.

Выпили и третью бутылку.

— Пошли покажу лодку. Фонарь у вас есть?

— Есть, а то как же!

— Берите фонарь и пошли.

Захватив фонарь, под руководством деда Михася два контрабандиста спустились к узкой, метра четыре шириной, быстро бегущей речушке. Тут к старой вербе была привязана длинная плоскодонка. Она стояла в небольшой заводи, словно специально для нее выкопанной.

— Ну вот, Антон, лодка. Смотри, какая красавица, береги ее. Я с твоим дедом дружил, вместе в костел ходили, вместе в школе учились. Правда, твоего деда партизаны убили, а я жив.

— Убили, сволочи, — сказал Антон Сокол.

— Я спать пошел, мне вставать рано, а вы тут разбирайтесь. А если что, скажу, что вы лодку без спроса взяли.

— Понятно, — вздохнул Антон, — и мы так скажем. Но лучше, чтобы не пришлось.

— Оно‑то, конечно, лучше. Они звери, если что, лодку в любом случае конфискуют.

Разговаривали громко, не таясь, понимая, что ни одной живой души километров на пять вокруг нет.

— И еще. Там, возле болота, поворот будет, так вы не поворачивайте, плывите старым руслом. А то там две елки на реку завалились. Я все собирался их распилить, да силы уже не те. Сухое еще могу пилить, а мокрое — уже все. Если прилечь хотите, так там, в сарае, сено. И самое главное, не курите.

Контрабандисты переложили свои рюкзаки в лодку. Дед пошел спать. Последнее, что он сделал, так это взял три бутылки, сцедил из них все капли на дно стакана, выпил, аккуратно закрутил пробки, чтобы, не дай бог, не потерялись. Спрятал бутылки в шкафчик, выкрашенный голубой краской, — такой обычно красят кресты на кладбищах, — туда же спрятал и немытые стаканы. Да и зачем после водки мыть, она ж не пачкает и запах хороший.

Сделав все эти, на его взгляд, важные процедуры, старик для порядка пугнул кота. Тот с рыбьей головой в зубах забился под лавку и принялся хрустеть, разгрызая костистый череп подлещика, наперед зная, что старик не нагнется и выгонять его из-под лавки не станет. Также коту было известно, что сейчас, несколько раз ругнувшись, старик вскарабкается на печку и громко захрапит, причем так громко, что будут звенеть пустые бутылки в крашеном шкафчике. Старуха проснется, подойдет к печи и дернет своего человека за ногу. Человек перевернется на бок и храпеть перестанет.

— Я бы еще выпил, — сказал Василий Круталевич.

— Куда уж еще, мы и так три бутылки покатили.

— Может, ты и прав.

Они взяли палатку, которую везли с собой, и прямо в телогрейках, в высоких рыбацких сапогах легли на прошлогоднее сено. Этой же палаткой и накрылись.

Через два часа контрабандисты уже спускались к реке, неся с собой два коротких весла. Весла положили на дно лодки к рюкзакам с вольфрамовой проволокой, а сами вооружились шестами. Здесь, на маленькой реке, с шестами управляться удобнее.

Стоять в полный рост не рисковали. Сокол опустился на одно колено, устроившись на носу, Круталевич сел на корму, и, взглянув друг на друга, мужчины перекрестились. Сокол по–католически — ладонью с левого плеча на правое, Круталевич по–православному — тремя пальцами с правого на левое.

— Ну, в добрый путь. Давай!

Круталевич оттолкнулся от болотистого берега,

лодка мягко и бесшумно заскользила по узкому руслу. Течение было довольно быстрое, и лодку легко несло, оставалось лишь время от времени направлять движение, отталкиваясь от берегов. Минут через пятнадцать мужчины уже основательно вспотели, проклиная выпитую водку и речку, где мелкую, где глубокую, где извилистую, где узкую, проклиная мягкие берега, в которые проваливается шест, как ложка проваливается в кастрюлю с густым борщом.

Небо постепенно становилось светлее и светлее. Звезды гасли одна за другой, словно бы свечки, которые задувает ветер.

— Далеко еще? — спросил Круталевич у Сокола.

— Хрен его знает! Если напрямую, так километра три, а река петляет так, что еще час ковыряться.

— Блин, светло уже будет!

— Светло. Если что, пересидим на том берегу, а ночью — назад.

— Дед крик не поднимет? Ему же мережи проверять. Мы обещали к обеду назад быть.

-—Да пошел он в задницу! Будет молчать как рыба. Ему шум поднимать смысла никакого. Мы ж ему денег дадим, где он их без нас возьмет? У него один доход — с рыбы да с лодки. Наловит — продаст.

Мужчины уже были мокрые от пота. Телогрейки лежали на дне лодки поверх рюкзаков. Пару раз Сокол, пару раз Вася Круталевич зачерпывали ладонями воду, лили на лица, на грудь, на затылок, жадно пили. Река делала очередной поворот. Дно лодки глухо ударилось о дерево.

— Опять завал!

— Дед говорил, ничего нету.

— Он же один плывет, лодка выше идет, Вылезай, подтащим немного.

Сокол выскочил на берег, проваливаясь в раскисший торф выше колен. Нос лодки тут же приподнялся.

— Давай толкай! — прорычал он, помогая лодке перебраться через ствол притопленной ели. Затем взбежал на откос и радостно свистнул: — Двина видна!

— Близко видать, да далеко шагать, — сказал Сокол, не вставая с кормы. — Залезай! Только грязь на берегу оставь, вместе с запахом.

Хутор егеря браславского охотхозяйства Григория Склярова находился километрах в шести от хутора деда Михася. Вернувшись из Москвы, Гриша ничего не сказал ни жене, ни дочери, ни внучке о встрече с Сергеем Дорогиным. Не хотел зря обнадеживать. Сказал лишь, что все в руках божьих, что Бог им, наверное, поможет. И сказал, что придется подождать пару недель, а потом придет ответ. По его лицу жена поняла: что‑то там, в Москве, прояснилось, что‑то произошло, а муж не говорит лишь потому, что боится сглазить.

О деньгах в доме разговоры вообще прекратились, что впустую молоть воздух? Да и деньги такие, о которых и подумать страшно, не то что сказать вслух, — двадцать пять тысяч долларов. Раньше и пять тысяч были суммой астрономической, но их Григорий сумел собрать. А еще двадцать — это казалось фантастикой, сумма абсолютно неподъемная.

Больше всех волновался сам Григорий. В Москве он поверил Дорогину, но, когда вернулся домой, все происшедшее стало казаться ему сном, фантастическим, сказочным. Человек, которого он не видел столько лет, случайно попадается на телестудии и предлагает помощь. Такое могло случиться лишь в кино. Почти все ночи по возвращении из Москвы Григорий не спал. Ложился вздремнуть днем, да и то сон был чуткий, неглубокий. Ему все время чудился шум огромного города, рев моторов, вой сирен и русская речь.

Вот и сегодня он проснулся за два часа до рассвета. Посмотрел на часы и понял, что спал где‑то часа полтора. Он тихо, чтобы не разбудить жену, не потревожить сон дочери и внучки, быстро оделся, прошел в маленькую кухоньку. Сверток с едой, приготовленной с вечера, ждал его на столе. Что в свертке, он знал наизусть, хоть и не видел, как его собирала жена: кусок мяса с салом, полбуханки хлеба, две луковицы и бутылка с молоком.

Он выпил воды, зачерпнув кружкой из ведра, прошел в комнату, где спала внучка, прикоснулся ладонью к стене печки. Изразцы были теплыми.

«Хорошо, печь еще не остыла.»

Поправил одеяльце на внучке. Та что‑то пробормотала, дернулась во сне. Григорий настороженно замер, а затем на цыпочках, боясь, что половица скрипнет под ним, вышел из комнаты, притворил дверь.

— Ты куда, Гриша? — услышал он голос жены.

— Поеду в лес, посмотрю, что там да как. Хочу съездить в шестой квартал, давно я там не был.

— Так далеко? Днем съездишь.

— Все равно спать не могу.

— Я тоже, — сказала жена.

Гриша надел телогрейку и, опасаясь дальнейших расспросов, вышел из дома. В хлеву заржал конь, услышав хозяина. Гриша прямо на крыльце закурил дешевую сигарету, закашлялся, прикрывая рот ладонью.

— Сейчас, сейчас… — сказал он, подходя к воротам хлева. Поднял их, чтобы не заскрипели, не завизжали, и отворил. — Ну выходи. — Теплая морда коня ткнулась ему в щеку. — Да ладно тебе, — потрепал коня по шее егерь и снял с перегородки седло, холодное и влажное, пахнущее конским потом. — Идем, попою водичкой.

Он подвел коня к колодцу. Конь принялся, фыркая и тряся головой с белой звездочкой, пить воду из косо стоящей бочки.

— Ну что, порядок? — спросил Григорий у коня так, как могут спрашивать лишь у доброго друга. Тот, словно бы поняв, о чем спрашивает его хозяин, несколько раз тряхнул головой. — Ну, ну, давай собираться, пора ехать.

Уже через четверть часа Григорий сидел в седле с маленьким старым рюкзаком на плечах. На этот раз ружье Григорий оставил дома. Да и зачем оно ему? Охотиться он не собирался, браконьеров в тех местах, куда он отправлялся, встретить не боялся. — Могли попасться лишь местные, те, кого он знал с детства. А этих людей бояться нечего, наоборот, они боялись Григория.

— Хоть бы все получилось! — в голове крутилась одна и та же мысль, как поцарапанная пластинка на проигрывателе. — Хоть бы все получилось! — бормотал егерь, вглядываясь в сумрачную темноту леса.

На груди у Григория висел бинокль, старый, ви-. давший виды. От возраста и от частого использования бинокль был весь вытертый, краска слезла до латуни. Артиллерийский военный бинокль с еще довоенной цейсовской оптикой. Много раз его пытались выкупить приезжие из столицы охотники, но Скляров с дорогой вещью не расставался. Этот бинокль достался Григорию от отца, который служил в артиллерии и прошел от Курска до самого Берлина и в окуляры именно этого бинокля рассматривал горящий рейхстаг.

«Если все получится, — думал Григорий Скляров, —- как я смогу отблагодарить Дорогина? Что я смогу ему дать? У меня ведь, кроме моей жизни, ничего нет, а жизнь не отдашь.»

И с этими невеселыми мыслями, дернув коня за повод, Григорий повернул его, направив на едва приметную просеку и, запрокинув голову, взглянул на провисшие высоковольтные провода.

Глава 11

Трое таможенников, два белоруса и латыш, расположились на белорусском берегу Двины. Лодка стояла неподалеку, в густых кустах лозы. Оружие лежало прямо на траве. Все они были в камуфляже и выглядели так, словно бы во время охоты решили перекусить. Бутылки с водкой, банки с консервами, дорогая крупно порезанная колбаса, огурцы, помидоры лежали на плащ–палатке.

— Твоему полковнику Саванюку, — сказал латышский таможенник безо всякого акцента, — я бы яйца оторвал, и рука бы не дрогнула. Такая сука! Из‑за него уже вторую ночь сидим здесь.

— Он тебя в шею не гнал, сам сюда приплыл.

— Заработать хочется, надоело мелочевку ловить. А тут, может быть, деньги сами в руки приплывут. Тут только жди и не проморгай.

— Ждать‑то ты и не умеешь.

Латыш закусил губу и обиженно посмотрел на своих белорусских коллег. Ему хотелось ответить что‑нибудь обидное, но он понял, если что, спор окажется неравным. И он, чтобы хоть как‑то смягчить обиду, плеснул себе на дно стакана немного водки и принялся пить ее мелкими глотками.

— Вы, латыши, даже водку пьете не по–человечески, — брезгливо скривился сержант белорусской таможенной службы и, завладев бутылкой, налил себе треть стакана, выпил одним глотком, принципиально не закусывая.

— Русские еще круче пьют, — заметил латыш.

— Да что ты о русских! Чего вы их так не любите?

— За что их любить? — убежденно, как догмат веры, произнес латыш.

— Не было бы русских, были бы вы бедные, как церковные мыши, — сказал старший сержант, наклонив бутылку и рассматривая, сколько же спиртного коллеги оставили ему.

Ему казалось, что они выпили больше, хотя если перелить в стакан, то водки было ровно столько, сколько проглотил его приятель.

— Ты вот с чего живешь? — принялся втолковывать латышу белорус. — С границы.

— Мы все живем с одного и того же. Хорошее здесь место: плюнь в три стороны, в три государства угодишь, отовсюду прибыль идет.

— Вам хоть хорошо платят, — зло сказал белорус, — а нам гроши дают.

— Хороши себе гроши! — осклабился латыш, грея водку в ладонях. — У тебя на своем берегу дом трехэтажный стоит, а теперь и на нашем строишь.

— Конечно, на вашем. У вас спокойнее. Чувствую, еще годик в таможне поработаю…

Но латыш не дал договорить до конца, радостно сообщив:

— И в тюрьме окажешься с конфискацией.

— А вот выкуси! — белорус скрутил длинную фигу. — Мой дом в Браславе, может, заберут, а вот тут, — он кивнул в темную, потянутую туманом даль, — тут — фигушки! Он у меня на сестру записан, а она, между прочим, латышская гражданка и за латышом замужем. И дети у нее латышата. Приезжал, так ни хрена понять не могу, по–человечески говорить не умеют!

— Сволочь, Саванюк! — мрачно сказал латыш. — Если он нас подставил, я ему…

— Что ты ему сделаешь?

— Я его сдам с потрохами.

— А если он тебя сдаст?

— Кто ж ему поверит? У нас к таким, как он, отношение хреновое. Подкараулю, когда он в Латвию приедет, и сдам.

— Пока он тебе ничего плохого не сделал. Отстегивает, на водку с икрой дает, и радуйся.

— За это и я ему много услуг оказывал. Сколько раз без досмотра грузы на нашу сторону пропускал! И запомни, деньги не дают, а за работу платят.

- Вот заладил… наша сторона, ваша… Наша только граница, наша и твоя, а все, что за ней в три стороны, — это все не наше.

Латыш встал на колени и выглянул из‑за густых кустов можжевельника. Уже серебрилась в предрассветных сумерках узкая лента речушки, впадающей в Двину. Не выдержав, латыш ругнулся матом, отчего его белорусские коллеги тут же принялись смеяться.

— Небось у себя на берегу ты только по–латышски и чирикаешь, а тут душу отводишь?

— Честно признаться, я такой же латыш, как и вы русские;

— А мы не русские, — в один голос сказали оба белорусских таможенника.

— Я про что и говорю. Отец у меня украинец, а мать латышка. Вот только записался латышом, потому как на железной дороге работать устраивался, иначе не брали. Если груз перехватим, — сказал латыш, —я его сам Саванюку завезу и заставлю заплатить настоящую цену. Это ему не с шушерой возиться, мне он не откажет, цену даст такую, как я скажу.

— Распилим на три части, — мечтательно ковыряясь в зубах спичкой, сказал белорусский сержант. — А если самим в Латвии продать?

— Зачем приключения искать на свою задницу? — сказал латыш. — Товар лучше сбывать проверенным людям. Проиграешь в цене, зато спать спокойно будешь. Можно, конечно, завезти в Ригу, найти людей, да неохота связываться с незнакомыми, залетишь с ними, как пить дать!

— Наверное, правильно ты говоришь, Раймонд, — сказал сержант и тут же прижал указательный палец к губам, а его левая рука потянулась к лежащему на брезенте автомату.

Все трое мгновенно замолчали. Послышался далекий всплеск воды.

— Бобр, может? — прошептал латыш.

— Сам ты бобр. Лодка идет, тяжело идет, — комментировал звуки, доносящиеся из сумрака, сержант. — Чую, они едут!

— А может, дед этот с хутора свои сети проверяет с утра?

— Его сети выше, возле самого дома. Да и рановато еще для него. Зря ты на Саванюка нес, правду он сказал, везут парни контрабанду.

Послышались и мужские голоса.

— Пьяные они, что ли? — прошептал латыш. — Так кричат…

— Не больше нас пьяные, а уверенные, что их никто не ждет.

Таможенники уже сидели на корточках, сжимая в руках оружие. — Пошли к реке. Они гуськом, один за другим, двинулись к берегу.

— Ты, Раймонд, иди к лодке, а мы тут, с берега. Если что, запускай мотор и загораживай выезд.

— Стрелять они не станут?

— Не должны, — сказал сержант. — Если что, стреляй первым.

Латыш отделился от белорусов и растворился в кустах. Ни одна ветка не дрогнула и не шелохнулась. Белорусы спрятались за прибрежными кустами.

Из‑за поворота показался нос лодки, на котором орудовал шестом, отталкиваясь от берега, Антон Сокол. На корме стоял с шестом Круталевич.

— Весла готовь, к Двине подходим.

Здесь маленькая речушка расширялась. Ее русло было уже метров десять шириной, вода глубокая, и лодка после поворота пошла легко, шест уже почти не доставал до дна. Вася Круталевич наклонился, выдергивая из‑под брезента весла.

В этот момент кусты захрустели, на берегу показались два вооруженных человека.

— Эй, бля, давай к берегу! — щелкнули затворы автоматов.

Круталевич втянул голову в плечи. До таможенников, стоящих на берегу, оставалось метров десять. Лодка медленно плыла прямо по середине реки. От неожиданности Сокол выпустил свой шест, и он остался торчать, медленно наклоняемый течением. Круталевич и Сокол молчали, голос подавать боялись, никто не хотел отвечать первым.

— Я сказал к берегу! А то, бля, стрелять будем! — широко расставив ноги и держа автомат у пояса, крикнул сержант. — Вы что, оглохли?

Круталевич принялся загребать веслом. Лодка не слушалась, ее неуклонно несло к Двине.

— Я сказал — к берегу! Стреляю!

— Вот, сейчас начнется, — прошептал Сокол, ложась на дно лодки..

Он принял позу эмбриона, подтянув колени к животу, скрестив на груди руки. Круталевич остался наедине с таможенниками.

— Ты что, оглох, ублюдок? Плыви к берегу, а не то рожок в тебя всажу!

Сокол, уткнувшись носом в воду на дне лодки, пускал пузыри. Жажда спастись пересилила жажду наживы, он внезапно сообразил, что надо делать.

— Помедленней греби, — зашептал он, становясь на четвереньки, — время тяни, время!

Круталевич никак не мог понять, что задумал Сокол. Но, поскольку собственных мыслей у него. не было, он принялся выполнять то, что говорил приятель: неумело орудуя веслом, крутил лодку на одном месте. Таможенники уже теряли терпение, но в холодную воду заходить им не хотелось. Знали, что контрабандисты никуда не денутся, а на случай, если те сунутся в Двину, в кустах сидел Раймонд с моторной лодкой. А латыш церемониться с ними не станет.

Сокол вцепился двумя руками в жесткий брезент рюкзака с вольфрамом и чуть не заплакал, отрывая его от плоского дна лодки.

— Наклони лодку! — зашептал он.

И тут Круталевич сообразил, что задумал Сокол: нет вольфрама, нет и контрабанды! Ну задержат их за нахождение в погранзоне, оштрафуют, в худшем случае могут со злости немного поколотить.

«Но зато останемся на свободе», — подумал Круталевич и ухмыльнулся дурацкой радостной улыбкой, которая сразу же не понравилась таможенникам.

Лодка немного завалилась на бок, и в этот момент тяжелый рюкзак с вольфрамовой проволокой рухнул в воду. От такой наглости у таможенников на несколько мгновений отнялась речь, у них на глазах и второй рюкзак исчез под водой.

— Ты, сука, что творишь?! — закричал таможенник и рванулся вперед, забыв, что перед ним река.

Место было глубокое, и он сразу же оказался по пояс в ледяной воде. От холода и обиды таможенник заскрежетал зубами и принялся размахивать автоматом.

— Да я вас сейчас…

И тут Сокол, уже вздохнувший с облегчением, с ужасом увидел, как Круталевич из‑под телогрейки вытаскивает короткий обрез охотничьего ружья.

— Я же говорил, оставь его в мотоцикле, — беззвучно выдохнул Сокол, понимая, что сейчас может произойти непоправимое.

Круталевич хотел всего лишь выбросить обрез в воду, но сделал это неумело, неловко. Таможенник заметил оружие, а времени на раздумья не оставалось. Круталевичу же явно было жаль расставаться с обрезом, и поэтому он на секунду замешкался. И эта секунда все решила, она стала судьбоносной.

Таможенник нажал на спусковой крючок, и последнее, что увидел Сокол, это куски телогрейки, вспоротые автоматной очередью. Круталевич качнулся, выпустил из руки незаряженный обрез. Тот, булькнув, ушел под воду, а сам Васька осел на дно плоскодонки. Антон же исхитрился перевернуться на спину и перевалился через борт лодки, только мелькнули ноги в огромных, на два размера больших, чем он обычно носил, охотничьих сапогах.

Автоматная очередь еще пару раз вернулась эхом, отразившись от противоположного берега Двины, и наступила полная тишина. Плоскодонку медленно разворачивало кормой к Двине. Воткнутый в дно реки шест поплыл вслед за лодкой.

— Во, бля, — наконец‑то сказал сержант, недоуменно глядя на дымящийся ствол своего автомата.

У него было такое чувство, что стрелял не он, а его сосед, и поэтому никак не мог понять, почему это дым стекает с его ствола.

— Двоих замочил, — задумчиво сказал таможенник, оставшийся на берегу.

— Нет, я стрелял в того, что был на корме, с обрезом. Ты же видел, он в нас целился.

— Ни хрена он не целился.

— А что?

—Выбросить хотел.

Антон в телогрейке и в сапогах плыл брассом под водой. Единственным его желанием было нырнуть как можно поглубже и никогда не выныривать. От испуга он даже забыл, что люди дышат воздухом. Он не чувствовал холода, не видел темноты. Антон достиг дна, ухватился за пучок водорослей и замер, прислушиваясь. Он слышал только, как бьется его сердце, да издалека доносилась какие‑то непонятные звуки.

В растерянности он раскрыл рот и хлебнул воды. Ужас обуял Антона. Он не знал, сколько метров отделяет его от поверхности. В панике оттолкнулся ногами от дна, намереваясь пробуравить, как минимум, пятиметровую толщу воды, чтобы хватить спасительный глоток воздуха, и с невероятным шумом выскочил из воды, которая едва доходила ему до подмышек.

Страшный крик вспорол предрассветную тишину. Таможенники отпрянули от берега, они были свято убеждены, что оба контрабандиста мертвы. Антон же, обвешанный речной растительностью, глотнув воздуха, вновь погрузился в воду и, хватаясь за густые водоросли, извиваясь ужом, пополз по дну к Двине.

Таможенники переглянулись. По воде расходились огромные волны, словно в речушку вошла средних размеров подводная лодка.

— Оказывается, один жив, — крикнул сержант. — Я ему, бля, сейчас устрою! — и таможенник побежал по берегу.

Второй же попытался ухватить лодку за нос и подтащить к деревьям. Но это ему не удалось. Заурчал мотор, и через десять секунд в устье вошла моторка, на корме которой сидел латышский таможенник, держа в правой руке автомат. К берегу он подплывать не спешил.

— Один к тебе плывет, Раймонд! — крикнул сержант, второй раз пытаясь ухватить ускользающую лодку с мертвым человеком на дне.

— Кто?

— Урод!

И тут латыш догадался, что произошло, лишь только он увидел труп на дне лодки, которая глухо ударилась бортом о его моторку.

— Ничего себе! — прошептал он.

— Сейчас второй урод всплывет, второй! Смотри там, Раймонд!

Но Антон оказался хитрее. Он прошел под водой под двумя лодками, минуты на полторы задержав дыхание. Если бы не рыбацкие сапоги и не мокрая телогрейка, он бы вполне мог вынырнуть где‑нибудь метрах в двадцати, а так он всплыл почти рядом с лодкой, за спиной у латыша.

— Мочи его, Раймонд, мочи!

Латыш медлил. И эту заминку Антон Сокол решил использовать:

— Спаси! Спаси, — закричал он, — не стреляй! Латыш наклонился, протягивая руку человеку,

просящему помощи. Взгляд Антона был таким беспомощным и молящим, что латышский таможенник потерял бдительность. Антон вцепился в рукав камуфляжной куртки и с силой дернул Раймонда. Тот свалился с лодки и ушел под воду. Путь для отступления был расчищен. Под водой Антон сбросил телогрейку, еще раз всплыл, втянул в себя воздух и что было мочи, нырнув, поплыл к спасительным кустам, нависшим над рекой.

— Ах ты, сука! — закричал белорусский таможенник, вскидывая автомат. — Ну, бля, ты же сейчас всплывешь, ты меня попомнишь!

И действительно, Антон всплыл у противоположного берега, под низко нависающими над водой кустами. Латыш тоже всплыл и держался за борт моторки, он не рисковал в нее забираться, боясь опрокинуть. Его автомат утонул.

— Ах ты, сука!

Таможенники из двух автоматов принялись строчить по кустам, не давая Антону забраться на берег. Тот встал, подняв руки.

— Плыви сюда, ублюдок!

— Нет, пусть стоит, а то снова нырнет. Держи его на мушке.

Антон стучал зубами от страха, лицо его искажала судорога. Наконец‑то латыш забрался в моторку.

— Бля, автомат утонул!

— Ты хоть место запомнил?

— Где тут запомнишь, лодку уже метра на четыре снесло.

— Этого козла искать заставим, веревку к ноге привяжем, камень к шее, и пусть себе плавает. Стой, урод, не шевелись!

— Э, была ни была, — пробормотал Антон Сокол, видя, как латыш таможенник, разворачивая моторку, направляется к нему.

Он выбрал момент, когда латыш на моторке оказался между ним и двумя таможенниками, и в этот момент рванул на берег. Если бы не низкое, топкое место, то, возможно, его план увенчался бы полным успехом и он смог бы выбраться из реки. Но Антон увяз, а когда попытался подтянуться, ухватившись за кусты, прозвучала короткая очередь. Пуля вошла ему в плечо.

Вскрикнув от боли, Антон продолжал карабкаться, неглубокая рана сил не отняла, но заставила действовать энергичней. Через секунду Сокол уже был на берегу. Таможенники поняли, сейчас контрабандист уйдет, ведь им еще предстояло переправиться через речушку, а рисковать не хотелось: Сокол‑то видел, как они убили его друга, да и злость еще не улеглась. И сержант, передернув затвор, выпустил длинную очередь.

Еще две пули вошли в тело Антона, одна в ногу, другая в бок. Антон разжал пальцы и съехал в воду.

— Погоди, бля, не стреляй, я его сейчас возьму! — кричал латыш.

Нос моторки ударил Антона в затылок, и все его тело ушло под воду. Латыш выпрыгнул из лодки, оттолкнул ее в сторону и, ухватившись за ворот свитера, вытащил из воды и грязи контрабандиста. Глаза у Антона Сокола были закрыты, изо рта текла кровь.

— Давай его сюда, Раймонд!

Латыш втащил уже почти безжизненного Антона в моторку и, неумело оттолкнувшись веслом от берега, подплыл к берегу.

Егерь Григорий Скляров услышал короткую автоматную очередь, когда находился в полукилометре от устья речки Быстрянки.

«Что это?» — подумал он, привставая на стременах.

По расчетам егеря, в этих гиблых местах вообще никого быть не могло. На машине сюда не доедешь. Разве что переправились с другой стороны Двины?

«Но почему палят из автомата? — в чем, в чем, а в звуках выстрелов егерь разбирался. — Надо глянуть, ведь моя территория, мой участок.»

Затем еще послышались выстрелы, затарахтел лодочный мотор.

— Непорядок, — пробурчал, стегнув коня, Григорий Скляров.

Он не доехал до реки совсем немного. Спрыгнул на землю, поводья набросил на корявый еловый, сук и, пригибаясь, побежал к высокому месту. Он уже слышал голоса, крики, плеск воды, стук весел о борт лодки. И как ни пытался, не мог понять, что же такое там происходит, в кого стреляют и кто стреляет.

Вскоре он оказался на пригорке. Это было единственное в окрестностях высокое место, на нем росла кривая сосна. Григорию нравилось бывать на этой горке, с нее все открывалось как на ладони.

«Туда лучше не соваться», — Григорий поднял бинокль, прижал его к глазам и принялся наводить на резкость.

— Таможенники, — прошептал он, а затем увидел два тела, лежащих на берегу.

«Неужели застрелили? Вот звери! — зло подумал и лишь после этого выругался Григорий Скляров. — Будто не могли просто так задержать! Выкрутятся же, сволочи, скажут, что эти двое оказали сопротивление, еще и оружие подбросят.»

Но то, что произошло дальше, Григория просто–напросто потрясло. Один из мужчин, лежащих на траве, вдруг зашевелился. И Склярову даже показалось, что он слышит негромкий стон. Слышать, конечно, он ничего не мог, да и ветер дул не в его сторону. Просто бинокль так хорошо приближал, что казалось, будто бы Григорий стоит рядом, в нескольких шагах от окровавленного мужчины, которого он вскоре узнал.

«Да это же Антон Сокол, Андрея Сокола сын!»

Таможенник–латыш подошел к Антону, присел.

— Он же жив.

Два белорусских таможенника тоже подошли, присели на корточки, не выпуская из рук автоматов.

— Помогите, помогите… — шептал Сокол, уже забыв, кто перед ним.

— Помочь тебе, ублюдок? Мы бросимся «скорую» вызывать. В больницу, думаешь, тебя повезем?

— Кончать его надо, — твердо сказал латыш.

— Сам кончай. Мы одного прикончили.

— Все с этого и началось, его‑то трогать и не стоило, — сказал Раймонд, поднимаясь на ноги и оглядываясь по сторонам.

Ему показалось, что на пригорке, возле кривой сосны, мелькнул силуэт человека. Он приподнял правую руку, приложил ко лбу ладонь козырьком и принялся всматриваться.

— Чего насторожился? — осведомился сержант Овсейчик.

-— Да вот смотрю, что это там на пригорке такое. Овсейчик и другой таможенник тоже принялись вглядываться.

— Брось, Раймонд, откуда там кто может быть? Место здесь гиблое, сюда и днем, летом, в жару и засуху ни один сумасшедший не попрет, а сейчас тем более. Топь, воды полно… Показалось тебе.

— Нет, не показалось, — Раймонд отошел на несколько метров в сторону, так же упорно продолжая вглядываться в окутанный утренней дымкой пригорок.

Григорий Скляров стоял, прижимаясь плечом к сосне. Стекла бинокля он закрыл ладонью левой руки, чтобы те вдруг случайно не вспыхнули, отразив первый солнечный свет.

— Неужели заметил, черт бы его подрал? Гнусный латыш!

Всех тех, кто жил на другой стороне Двины,егерь недолюбливал. Они казались ему совсем чужими людьми, словно были сделаны из другого материала. Латыши были неразговорчивые. Они всегда упорно стояли на своем, и договориться с ними о чем‑либо было чрезвычайно трудно. Даже захваченные с поличным латышские браконьеры всегда сопротивлялись, отказывались от очевидного и вели себя крайне вызывающе. Латышей Григорий не любил, потому что те относились к белорусам с явным пренебрежением. Да и во вторую мировую войну они здесь натворили дел. Жгли деревни, расстреливали, и самыми страшными, самыми безжалостными считались у местных не немцы и не свои полицаи, а именно те, с другого берега Двины, служившие в латышских отрядах и легионах.

— Может, показалось,, — пробормотал Раймонд, подходя к раненому Антону Соколу.

Григорий медленно опустился на колени, затем лег на сырую молодую траву и прижал бинокль к глазам.

— Ну что, собака, ты еще не сдох? — Раймонд перевернул на спину Антона Сокола ногой, тот открыл глаза.

— Помогите, мужики, помогите! Я же ранен, вы меня подстрелили.

— Жалко, что мы тебя сразу не грохнули. Из‑за тебя, сволочь, я автомат утопил.

— Подонок!

— Помогите, помогите, ребята, я же свой! Свой! — по щекам Антона Сокола покатились крупные слезы.

Он моргал, с трудом поднял руку, затем попытался опереться и сесть. Из раненого плеча текла кровь, нещадно болел бок, который прошила пуля. Под ребрами сосало и крутило так, что временами Антон скрежетал зубами от нестерпимой и жуткой боли.

— Да помогите же мне! Вы же не звери! Пусть меня в тюрьму посадят, пусть.

Самый большой ужас причиняла не боль, а лежащий рядом труп товарища, застреленного таможенниками.

— Дай автомат, — латыш взял у Овсейчика «АКМ» с деревянным прикладом, посмотрел в глаза контрабандисту и улыбнулся. Улыбка была жуткая, она не предвещала раненому пощады.

— Не убивай меня, не убивай! — побелевшими губами бормотал Антон Сокол. — У меня же ребе–цок, маленький ребенок! У меня жена, старые родители,,. Не убивай…

— Ах ты, сука! — выдохнул из себя латыш. Два белоруса отвернулись.

— Слушай, — сказал сержант, — может, не надо его кончать, а, Овсейчик?

— Не знаю, не знаю… — растерянно бормотал Овсейчик, моргая голубыми глазами с белесыми ресницами. — Ой, совсем я ничего не знаю. Наверное, не надо.

Но в это время грохнул выстрел, и Антон Сокол в последний раз вздрогнул. Его глаза закатились.

— Идите выстрелите в него по разу, — негромко пробурчал латыш, протягивая автомат Овсейчику. — Давай, давай, а то вы потом скажете, что это я двоих и прикончил.

— Я не буду. Он же мертвый! — буркнул Овсейчик.

— Ты сам‑то хочешь остаться живым? Не хочешь оказаться в тюрьме, не хочешь? Скажи! Скажи! — латыш подскочил к белорусскому таможеннику, схватил его за отворот камуфляжной куртки и принялся трясти. — Ну, говори! Хочешь жить на свободе? Хочешь денежки иметь? Тогда иди, иди, всади в него пулю, Он‑то все равно мертв. Из‑за тебя, дурака.

Глядя на ствол, с которого еще стекал дымок, Овсейчик взял автомат, подошел к мертвому Антону Соколу и выстрелил, не глядя на окровавленный труп. Пули вспороли одежду.

— А теперь ты, — скомандовал Раймонд. Сержант тоже выстрелил, так же брезгливо отвернувшись, не глядя на дело своих рук.

Егерь скрежетал зубами. Он до крови кусал губы, бормотал проклятия, посылая их на головы таможенников. Ведь будь у него ружье, он попытался бы подобраться к этим трем мерзавцам и разобраться с ними по–своему. Но ружье он сегодня, как назло, не взял. Поэтому Григорий поневоле оставался статистом, зрителем, который лишь переживает, глядя на разворачивающееся перед его глазами представление, — страшное представление, трагичное и жуткое.

— Ну, суки, ну, подонки, вы у меня за это заплатите!

Таможенник–латыш принялся раздеваться.

— Думаешь, найдешь свой автомат? — спросил Овсейчик.

— Не знаю, попробую. Вода, в общем, не очень мутная, и водка еще есть. Иди принеси, — сказал он, обращаясь к Овсейчику.

Тот сходил к лодке и вернулся с литровой бутылкой водки.

— На, держи.

Латыш свернул пробку, сделал несколько глотков прямо из горлышка. Закашлялся, а затем дви–нулся к реке.

— Ну, вперед, — пробурчал он, заходя в холодную воду.

— Где‑то здесь, Раймонд, напротив этого куста.

— Без тебя знаю, — медленно, по грудь погружаясь в воду и кривясь от холода, ответил латыш и разразился длиннющей матерной тирадой. Затем его голова, как поплавок, исчезла под водой. Он нырял раз пять.

Белорусские таможенники стояли на берегу, нервно курили.

Наконец, на шестой раз, из‑под воды появился автомат, зажатый в руке, и довольная рожа латыша.

— Нашел! Я так и знал, он будет тут. Дно здесь не очень топкое.

— А рюкзаки? — уже радостным голосом крикнул сержант. — Раймонд, пару раз нырни, у тебя легкая рука, получится.

Раймонд, передав автомат, принялся нырять. А белорусские таможенники руководили процессом с берега, указывая ориентиры. Один из рюкзаков Раймонд нашел и пыхтя выволок на берег.

— Нет, — сказал он, дрожа от холода, — за другим я уже не полезу, судорога может кончить. У меня уже ногу сводить начало.

— Водки выпей, —- протягивая бутылку, сказал Овсейчик.

— Ага, давай.

Раймонд пил жадно. Он выпил больше стакана, а затем передал бутылку своим коллегам.

— Вот рюкзак, вот автомат, все в порядке.

— А с этими что будем делать? — с дрожью в голосе, не глядя на трупы, вернее, боясь на них глядеть, спросил сержант.

— Ты, Петя, не переживай. Раймонд, пока нырял, все придумал.

— Мы этих козлов в Двине утопим. Привяжем к ногам камни — и вперед.

— А лодка?

— Что тебе лодка? Пустим ее по реке, пусть себе плывет. Где‑нибудь километрах в пяти–шести отсюда ее на берег выбросит.

— А если утонет? — спросил Овсейчик.

— Утонет, так и хрен с ней! Нам с нее проку никакого, она нам ни к чему. Как теперь порешим, так и сделаем.

Григорий смотрел на происходящее влажными от слез глазами. Он нервно кусал сухую веточку, бормоча проклятия. Скляров видел, как таможенники погрузили два трупа в моторку, видел, как Овсейчик притащил два камня откуда‑то с берега Двины. Камни были большие, как капустные кочаны. Видел, как Раймонд привязывал камни к трупам.

— Ну, суки! Ну, суки! — от негодования и злости, а еще больше от своей беспомощности Григорию Склярову хотелось кричать. Но он, естественно, молчал, лишь тяжело дышал, временами хрипел.

И возможно, если бы не заржала его лошадь, он продолжал бы лежать, прижав бинокль к глазам.

— Что б тебя волк задрал! Постоять не мог спокойно? — сползая с пригорка, буркнул егерь.

Ржание лошади услышали и таможенники. Они насторожились. А затем Раймонд махнул рукой.

— Хрен с ним! Труп в лодке накрыт брезентом, так что спокойнее, ребята, спокойнее. Мы свое дело сделали, а этих двух дня два–три искать никто не станет.

Загремели весла, затем заурчал, переходя на визг и жужжание, мотор.

Григорий Скляров быстро шел по лесу, спеша к своему коню. Он не слышал, как глухо булькнул вначале один труп, затем второй, не видел, как разошлись круги на серой, почти свинцовой воде Западной Двины. Трупы были брошены метрах в двенадцати от берега в самом глубоком месте. Тяжелые камни тотчас утащили их на дно.

— Ну вот и порядок, — сказал Раймонд, вытирая свой автомат. — Сейчас приеду, смажу его, просушу. Патронов у меня хватает, так что, в общем, никто ни о чем… И вы — молчок.

— Ясное дело, — невесело произнес Овсейчик. Сержант тоже кивнул головой.

— Давайте, я вначале вас подброшу, а потом сам поплыву.

Моторка, промчавшись по Двине километра полтора, уткнулась в берег у высокого причала заброшенной паромной переправы. Два белорусских таможенника сошли, на прощание кивнув Раймонду.

А тот развернул лодку и поплыл к противоположному берегу.

Пустую лодку старика–хуторянина медленно крутило и несло по течению Двины, несло в сторону Риги — к городу, знаменитому своими ганзейскими традициями, а теперь центру контрабанды металлов, которые вывозили из Беларуси, Украины и России. Рига своих традиций торговли не утратила, но теперь торговля была большей частью нелегальной.

Глава 12

Часов в восемь вечера Григорий Скляров, усталый и злой, вернулся домой. Он пытался улыбаться, но улыбка на его лице казалась неестественной, словно приклеенной.

— Что с тобой, Гриша? —- спросила жена.

— Ничего, ничего, — пробурчал он в ответ.

— Идем ужинать.

— Нет, не хочу.

— Почему? — насторожилась жена.

— Не хочу, и все.

«Что‑то случилось», — подумала женщина. Но, прекрасно зная характер мужа, поняла, лучше ни о чем не спрашивать, все равно не скажет.

Дочка была занята своими делами. Она утюжила детскую одежду, слезы иногда капали то на платьице, то на ночную рубашку.

Григорий подошел к дочери.

— Что, она спит?

— Да, уснула только что. Дала ей лекарства, и она вздремнула. Ты, папа, как ушел утром, с тех пор она не спала.

— Я же тихо, — сказал Григорий.

— Ты здесь ни при чем. Просто все время она жаловалась, что ей плохо. Скорее бы уже…

— Что скорее? — насторожился Григорий.

— Да не знаю что…

Григорий приоткрыл дверь в комнатку внучки. Та спала, ее бледное лицо казалось восковым, под глазами темнели круги.

— Боже мой, — сказал Григорий, — а я думал, приеду, с ней поговорю.

— Она тебя не дождалась, сказала, что завтра с тобой поговорит. Совсем слабенькая, — усталым голосом пояснила дочь.

— Пойдемте ужинать, — подойдя к дочери и к мужу, негромко произнесла жена, вытирая влажные руки о накрахмаленный фартук.

— Да, да, пойдем. Пойдем, дочка, поешь. На тебе самой лица нет.

— Я тоже, мама, не хочу.

— Хоть молока выпей.

— Молока выпью потом. Я поутюжу, сложу все, потом приду. А вы идите ужинать.

Григорий сидел напротив жены в маленькой уютной кухоньке.

— Гриша, что‑то случилось?

— Нет, ничего, — буркнул мужчина, наливая в чашку теплое молоко.

— Ты бы мяса поел, целый день на ногах.

— Я в лесу.

— В лесу, в лесу… заладил одно и то же. Ты же домой приехал, я готовила. Вот блины, вот мясо, поел бы.

— А выпить у нас есть? — спросил Григорий, своим вопросом давая понять: что бы ни ответила жена, он все равно выпьет.

Женщина догадалась, что случилось что‑то и впрямь серьезное, если муж вот так сразу, сев за стол, просит выпить. Она принесла бутылку водки, уже начатую, поставила на стол. К бутылке придвинула граненую стограммовую рюмку.

Григорий налил и, не глядя на жену, одним глотком выпил. Пожевал немного хлеба, затем налил еще рюмку и так же, залпом, не задерживая дыхание, проглотил.

— Может, ты все‑таки скажешь?

— Нет, ничего не скажу, — ответил мужчина и принялся безо всякого аппетита жевать кусок мяса, который неловко подцепил на вилку.

Уже перед тем как лечь, часов в одиннадцать, Григорий вышел на крыльцо, посидел, покурил, нервно и настороженно, посмотрел на темные тучи, которые медленно закрывали чистое небо.Сплюнул себе под ноги.

«Гроза будет. Наверное, и внучке поэтому худо.»

Тучи ползли медленно, не предвещая ничего хорошего. Налетел ветер, зашумели березы и две старые липы, стоящие прямо у дома. Замычала корова, в хлеву заблеяли овцы. Несколько раз ударил копытом конь в хлеву и негромко заржал, словно бы чувствуя, что хозяин неподалеку.

«Коня я вроде попоил», — подумал егерь, тяжело поднимаясь с маленькой скамеечки, и, стараясь не шуметь, прошел в дом, закрыл дверь изнутри на засов, чего раньше никогда не делал.

Жена и дочь уже спали. Григорий улегся, натянул одеяло до самых глаз и замер в оцепенении. Перед мысленным взором проплывали ужасные картины: два окровавленных трупа, таможенники со звероподобными лицами, устье реки, берег, поросший густой травой и кустами.

«Сволочи! Сволочи! Ну, я с вами разберусь, я с вами за это посчитаюсь! Вы у меня за все заплатите по полной цене!»

Во сне вздыхала жена.

«Ей тоже тяжело», — подумал Григорий, поворачиваясь на бок и заставляя себя уснуть.

Темные, низкие, лохматые тучи, в глубине которых копошился и рокотал гром, закрыли все небо. Но дождь пока не начинался, словно у него еще не хватало сил, чтобы прорваться сквозь густую темную пелену мохнатых туч. Над горизонтом вспыхнула первая молния, колючая и острая, похожая на зигзаг, который рисуют ярко–красной масляной краской на дверях трансформаторных будок.

Мужчина на опушке леса в камуфляжной форме обернулся, услышав хруст и тихие голоса.

— Я здесь! — подал он голос, вставая во весь рост, махнул рукой. Из лесу к нему приблизились еще двое.

— Ну как ты тут? — спросил латышский таможенник Раймонд.

— Нормально. Дома он, скотина, дома!

— Точно, дома? — переспросил сержант у своего приятеля.

— На крыльцо выходил, курил. Я его видел.

— Это хорошо, — Раймонд поставил на землю железную канистру, от которой пахло бензином. За спиной у него покачивался автомат. С оружием были и двое других таможенников.

— Ну что? — спросил Раймонд. — Идем?

— Может, не надо? — сказал белорусский таможенник, глядя на хутор под большими деревьями.

— Ты что, в тюрьму хочешь? Хочешь за колючей проволокой сидеть, хочешь, чтобы тебя в задницу трахали, как пидара гнусного? — осклабился латыш, и его зубы блеснули во тьме.

— Нет, не хочу, — задумчиво произнес таможенник.

— Тогда пошли.

— А если он… того?

— Что «того»? — спросил латыш. Он уже взял руководство над менее решительными коллегами в свои руки, говорил отрывисто, давая приказы.

— Если он стрелять начнет? У него ружье есть и карабин.

— Не начнет, не успеет.

— И что, всех? — спросил белорусский таможенник, вытирая вспотевшее лицо.

— Всех под корень. Он нам здесь жить не дает, он слишком много знает. От него жди беды.

— Давай выпьем, —не слишком уверенно произнес сержант.

— Что ж, выпить можно, — Раймонд вытащил из‑за пазухи бутылку водки, свинтил пробку и пустил бутылку по кругу.

Мужчины выпили, белорус хотел закурить, но Раймонд шикнул на него:

— Ты что, с ума сошел? У тебя крыша поехала? А вдруг увидит огонек?

— Да–да, — Овсейчик спрятал мятую пачку сигарет в карман камуфляжной куртки.

— Бери канистру, — приказал латыш. Все втроем двинулись к хутору.

Возможно, если бы вечером Григорий Скляров не спустил с цепи своего пса, то тогда бесшумно подойти к хутору таможенники не смогли. Но пес где то бегал по своим делам, и поэтому трое мужчин с канистрой бензина смогли подобраться к дому абсолютно незамеченными и неуслышанными.

Раймонд по–деловому, словно бы он этим занимался каждый день, с подветренной стороны облил дом бензином, плеснул на сарай, на покосившийся стожок сена. А сержант подпер дверь дома толстым бревном.

— Ну, вот и все.

В небе полыхнуло, и только через полминуты раздался мощный удар грома, а за ним сразу же сверкнула молния, своим странным светом осветив хутор и троих мужчин с оружием и в камуфляже.

— Давай быстрее, — зашептал Раймонд, — зажигалку давай, мать твою!

Сержант подал зажигалку. Латыш посмотрел на небо, словно бы примериваясь к ветру, словно бы стоял не на земле, а на высоченной скале и собирался прыгнуть с парашюта. Затем зажигалка дважды щелкнула, блеснуло несколько оранжевых искорок. Пламени не было.

— Черт бы тебя подрал, Овсейчик, такую хреновую зажигалку носишь!

— Давай я сам, — попросил белорусский таможенник, — она к моим пальцам привыкла.

— Иди смотри, чтобы этот козел через окно не сиганул.

— А если сиганет?

— Тогда мочи его.

Таможенники разговаривали как бандиты. Они вообще были похожи скорее на карателей времен второй мировой войны, которые здесь в свое время похозяйничали, сжигая деревни вместе с жителями.

Наконец зажигалка родила голубоватый огонек. Латыш, прикрывая его рукой, поднес зажигалку к мокрой от бензина стене. Пламя вспыхнуло мгновенно. Затем латыш поджег сарай. Дом загорелся сразу, весь, по периметру. Огонь пополз по стенам, затрещал на крыше.

В доме послышались крики.

— Отходим! — приказал латыш. — Отходим! Трое мужчин в камуфляжных куртках отошли

от дома, который уже трещал, гудел и хрустел, объятый пламенем. Сарай и стог тоже горели, даже туалет за сараем вспыхнул.

Внутри кричали, кричали истошно. И тут, словно назло, а может быть, по провидению Господню, небо прорвалось, и хлынул густой, крупный дождь, настолько сильный, что, не загорись дом как следует, дождь мог сбить, погасить, победить пламя.

Но дождь начался с небольшим опозданием, всего лишь на каких‑нибудь пять–семь минут. Если бы он пошел на полчаса раньше, если бы стены дома были мокрыми, то тогда еще неизвестно, как бы все кончилось. А так дом полыхал. Огромное пламя рвалось к небу. Листья на березах и старой липе скручивались, обгорали и падали.

— Во, бля, горит! — шептал Овсейчик. — Во, горит! А вопят‑то как!

— Пускай себе вопят, недолго им осталось. Крыша рухнула первой. Выскочить в окна не было никакой возможности. Во–первых, рама была крепкой, а во–вторых, дом горел по периметру. Пылали стены. Дверь изнутри саданули, но она была надежно и крепко подперта длинным поленом.

— Мама! Мамочка! — раздался истошный крик. Голос ребенка, вопль ребенка пробил треск пламени, пробил хруст и грохот обрушивающейся крыши.

— Здорово горит! Здорово! — с каким‑то даже сладострастием и невероятной жестокостью в голосе, глядя на пожар, бормотал Раймонд. — О дает! Смотри, сейчас сарай завалится.

Ворота на сарае распахнулись, и во двор выскочил обезумевший от страха конь. Из хлева слышались рев и мычание коровы, блеяли овцы, визжали свиньи.

Минут через восемь не было слышно уже никаких криков. Испуганный, обезумевший от огня, обожженный конь помчался в поле, не разбирая дороги.

— Ну пошли, мужики.

Дождь уже лил как из ведра. Но даже если бы он был в несколько раз сильнее, то ничего бы уже не смог сделать, не смог противостоять пламени, пожирающему постройки.

— Пошли, пошли, — дернул за руку Раймонда сержант.

— Ага, пошли. Но хотелось бы досмотреть до конца. Красиво.

— Завтра приедем, посмотрим.

Мужчины уходили быстро. Несколько раз пустая канистра из‑под бензина ударилась о колено и глухо загремела в ночи. Таможенники шли к лесу, до которого было метров сто, дождь хлестал по их лицам, и могло показаться, мужчины плачут. Но временами какой‑то странный смех вырывался из груди латыша, недобрый, злой, нервный. Так может смеяться либо садист, либо обезумевший маньяк.

— С огненным крещением вас, ребятки, — сказал Раймонд, поглаживая мокрый приклад автомата.

Два белорусских таможенника ничего не ответили. Они шли втянув головы в плечи, временами оглядываясь на высокий, золотой сноп огня, такой красивый среди ненастья.

— Во горит! И даже дождь залить не может.

— Какой дождь? Тут даже двадцать пожарных машин пригони, и они ничего не сделают.

Опять что‑то загрохотало, и в бархатное ненастное небо, как фейерверк во время праздника, взлетели оранжевые и золотые искры.

— Еще водка есть? — спросил Овсейчик, облизывая влажные от дождя губы.

— Ага, есть, там, в машине.

Минут через пятнадцать они добрались до небольшой поляны, где под старой елью стоял «УАЗик.» Канистру положили в машину, сами, мокрые, забрались внутрь. Вторая бутылка водки пошла по кругу.

— Вот теперь и закурить можно.

Но сигареты у Овсейчика оказались мокрыми. И тогда латыш подал свой портсигар.

- На, кури, беднота! Вы к таким вещам не привыкли, а мы на своем берегу уже два раза подобные акции проводили. Самый лучший способ, и, кстати, если что, то все спишут на грозу, на молнию. Никто на нас не подумает.

— Ты уверен? — осторожно спросил сержант.

— Конечно, уверен! — бесшабашно расхохотался Раймонд. — Какие у него с нами могут быть счеты? Никаких, ровным счетом никаких. Так что мы ни при чем. Молния ударила в дом, а тут еще ветер, вот и все дела. Так сказать, стихийное бедствие.

— Слушай, у него ведь там дочка с внучкой были, — как‑то сентиментально произнес самый молоденький из этих троих.

— Дочка, жена, внучка… ты еще скажи, что у него там кошка сгорела, — Овсейчик с Раймондом расхохотались. — Давай поехали, запускай мотор.

— Слушай, — вдруг произнес Овсейчик, повернув ключ в замке зажигания, — давайте минут через десять–пятнадцать подскочим к хутору, скажем, пламя увидели, приехали спасать?

— Нет, не надо. К тому же мы поддатые… Не надо. А то еще кто увидит, может чего подумать. Давай лучше через лес к реке. Я к себе, вы к себе.