/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Комбат

Точка кипения

Андрей Воронин

Бывший майор спецназа Борис Рублев, волею судьбы оказывается в одном из уральских заказников. Здесь каждая пядь земли скрывает тайну. Разгадать эти тайны Комбату помогают боевой опыт, выучка и интуиция.

ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-01 8BBAE1A0-E6AC-4BA6-BC3D-195A241C7CD4 1.0 Воронин А.Н., Гарин М.Н. Комбат: Точка кипения Современный литератор Мн. 2002 985-14-0112-9

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

КОМБАТ: ТОЧКА КИПЕНИЯ

Пролог

Так часто бывает – какая-нибудь мелочь, пустяк, вроде бы не стоящий внимания, становится причиной событий гигантского масштаба. Вот и банальная ошибка синоптиков породила жестокую драму, растянувшуюся на несколько кровавых месяцев.

В Междуреченский заказник, официально именуемый национальным парком, прикатили гости. Хотя, строго говоря, гость был один – глава районной администрации Алексей Алексеевич Ремезов. Остальные, выражаясь протокольным языком, являлись свитой, а если сказать честнее и проще – обыкновенными холуями.

Междуреченский заказник, раскинувшийся на шестьсот квадратных километров, простирался от верхних болот до самых предгорий Урала. Места здесь были глухие, сохранившие внешний облик еще с тех времен, когда человек только научился добывать огонь трением. Но, конечно, не дикая красота манила сюда гостей. Заказник находился сравнительно недалеко от крупных центров и при этом славился обилием рыбы и дичи. Несмотря на заповедный статус, дремучую тишину то и дело нарушали выстрелы. Рядовые охотники с благословения сотрудников заказника отстреливали волков, неимоверно расплодившихся за последнее десятилетие и резавших ценную дичь такими темпами, что без человеческого вмешательства могли извести ее под корень. Охотники, по воле судеб занимавшие ключевые должности в районной и областной администрации, серым разбойником брезговали, ведь у каждого из них дома или на даче давно лежали шкуры матерых самцов. А что еще с волка возьмешь? Они стреляли лосей, кабанов, благородных оленей, а если попадались медведь или рысь, не упускали возможности пополнить свою коллекцию редким трофеем. Жители расположенной рядом с заказником деревни относились к забавам отцов-начальников с пониманием. Подумаешь, занимаются тем, за что обычного человека могут и в тюрьму упечь. Традиции. Так было при царях, при генсеках. И не жалкой российской демократии изменить устаканившийся порядок.

Алексей Алексеевич Ремезов уже четвертый год руководил районом. До этого он занимался каким-то бизнесом, сумел заработать хорошие деньги, которые во многом предопределили его победу на выборах. Порастряс он тогда свою мошну изрядно, но злые языки утверждали, что за годы правления он с лихвой компенсировал затраты. Может, и была в этих слухах доля истины, однако следует признать – с новым хозяином люди хуже жить не стали. Лучше, впрочем, тоже.

Алексею Алексеевичу еще не было сорока, но он рано облысел и располнел, хотя пытался скрыть последнее безупречно сшитыми костюмами. Впрочем, дальнейшее развитие событий предопределила не внешность Ремезова, а его дрянной характер." Алексей Алексеевич был воинствующим лизоблюдом. При личных встречах он мелким бесом вился вокруг губернатора, стремясь предугадать и немедленно исполнить его желания, и соответственно подчиненные Ремезова обязаны были выполнять самые вздорные капризы Алексея Алексеевича. При этом он корчил из себя либерала, готового в любой момент снизойти до общения на равных с последним забулдыгой, не забывая после этого тщательно вымыть руки мылом.

С Ремезовым приехали еще два человека, молчаливые, незаметные личности и при этом замечательные стрелки. Ремезов был не дурак, он хорошо понимал: на охоте случается всякое, и, если на тебя бросился матерый секач-подранок, рядом должны страховать надежные люди. Тем более что сам Ремезов стрелял, мягко говоря, плохо.

Честная компания прикатила к охотничьему домику вечером. Их ждали. Скрипнула дверь, на крыльцо вышли егерь – мужчина лет пятидесяти и молодой человек – его сын. Оба высокие, широкоплечие, ладно скроенные. На их фоне обрюзгший Ремезов выглядел эдаким дефектом производства матери-природы, бракованным экземпляром рода человеческого, однако именно ему принадлежала власть в этих местах.

– Здорово, мужики! Ну что, хозяин тайги, кому мы на этот раз рога поотшибаем? – обратился он к егерю.

– Боюсь загадывать, не нравится мне погода, – ответил тот. – Снег местами совсем подтаял.

– Да, тепловато для середины марта, но синоптики обещали на выходные похолоднее. Значит, ночью должен мороз ударить. Смотри, какое небо ясное!

Тем временем попутчики главы района вынесли из джипа сумки и зачехленное оружие. Они делали все молча, не задавая вопросов, так как приезжали сюда уже который год подряд.

– Прошу в дом, – сказал егерь, открывая перед Ремезовым дверь.

В большой комнате стоял пустой стол. Это была еще одна устоявшаяся традиция. В первый день стол накрывали гости, компания угощалась городскими деликатесами, а уж после охоты утоляли разгоревшийся на свежем воздухе аппетит дичью, запивая ее чистейшей самогонкой, настоянной на душистых травах и ягодах. В городской жизни Ремезов употреблял спиртные по необходимости, но в заказнике оттягивался на полную катушку.

– В городе от водки не пьянеешь, а дуреешь, и голова наутро гудит, как царь-колокол. Только здесь, на чистом воздухе, ловишь от спиртного настоящий кайф, причем без всякого похмелья, – говаривал он.

Пока накрывался стол, Ремезов сверлил взглядом роскошную шкуру рыси. Огромный самец весом в два пуда повадился резать деревенскую живность – коз, овец, что для рыси крайне нетипично. Пошли разговоры, что лесной кот может когда-нибудь наброситься и на человека. Пришлось егерю выследить и убить хищника. Шкура стала предметом зависти Ремезова, ведь она была куда больше той, что украшала квартиру главы района. Но туповатый егерь не улавливал намеков, а попросить прямо Алексею Алексеевичу гордость не позволяла. В последнее время он ощущал глухую неприязнь к егерю и искренне сожалел о том, что его некем заменить в заказнике.

Хорошо выпив и плотно закусив, мужчины разошлись по кроватям. На свежем воздухе приезжие спали крепко; их не разбудили даже капли внезапно разыгравшегося дождя, барабанным боем стучавшие по крышам. Сын егеря поднял их, как только начало светать. Сам егерь ушел в лес еще затемно.

Ремезов, сладко потягиваясь, вышел на крыльцо, и тут его хорошее настроение как ветром сдуло. Тем самым ветром, который отогнал тучи и принес с собой влажный южный воздух. Температура резко подскочила, кругом стоял такой густой туман, что казалось, его можно брать руками и лепить из него разные фигурки. В такую погоду еще можно было идти на зверя с рогатиной, но чтобы с ружьем – нечего даже и мечтать.

– Облом, – констатировал Ремезов и, вернувшись в дом, ехидно поинтересовался у сына егеря:

– Слышь, Антоша, чего это твоего батю в лес понесло?

– Туман когда-нибудь рассеется, вот он и решил проверить, на месте ли стадо кабанов, которое он для вас присмотрел, – ответил тот.

– Пусть идут куда хотят, все равно по следам найдем, лишь бы развиднелось, – брякнул глава района и тут же осекся, поняв, что сморозил глупость.

В хозяйстве заказника имелось двое аэросаней специально для сиятельных охотников, но в такую погоду даже катер на воздушной подушке не поможет.

Через час вернулся егерь, принеся, как водится, две новости – хорошую и плохую.

– К обеду туман растает, но кабаны поворачивают на восток. Тяжко будет по такой распутице за ними гоняться.

– Далеко стадо? – заинтересованно спросил Ремезов.

– Километра три, но, если сорвутся с места, уйдут на все десять.

Гости тоскливо переглянулись. Шлепать на своих двоих в такую даль по раскисшему бездорожью не было ни малейшего желания. Особенно затосковал Ремезов. Он привык получать удовольствия с доставкой, не прикладывая особых усилий. Завтрак прошел в тягостном молчании, хотя гости для поднятия настроения распили бутылку виски. Егерь с Антоном от спиртного отказались, заявив, что не пьют на работе. Перекусив, они ушли в лес, надеясь развернуть стадо в нужном направлении. Маясь от безделья, гости затеяли игру в карты, не забывая регулярно прикладываться к бутылке. К тому времени, как Антон вышел из лесу, Ремезов уже достиг той кондиции, когда у рядового человека отказывают все сдерживающие центры. А что уж говорить про избалованное начальство!

– Ну, рассказывай, – потребовал он, пьяно махнув рукой.

– Гиблое дело, свиньи ушли в низину. Там такая распутица – даже мы с отцом еле ноги волокли. Батя немного задержался, мы с ним браконьера прихватили, он его отведет куда следует. А я вас давайте свожу на рыбалку. Джип к реке по дороге должен пройти. Сейчас таймень хорошо берет.

От ярости Ремезов налился пунцовой краской. Особенно почему-то его взбесило упоминание о браконьере.

– К вам люди приехали, а вы дурью маетесь! Бедных охотников по лесам хватаете, – завопил он, брызгая слюной. – Рыбалкой мне голову морочите. Думаешь, клюну на вашу удочку? Ни фига! Глянь! Ну где туман?! Нету, рассосался на хрен. Значит, никакой рыбалки. Как и решили, идем охотиться.

– Так не на кого, ушел зверь! Конечно, можно отправиться наугад, вдруг заметим лосей или оленей. Тут Ремезов хитро улыбнулся.

– Не на кого, говоришь? Ой, темнишь, парень. Я ведь знаю, здесь где-то рядом есть знатная добыча.

Антон моментально изменился в лице. До этого он старался держаться почтительно, хотя в его жестах нет-нет да и проскальзывала брезгливость. Теперь же весь его облик говорил о непреклонной решимости.

– Об этом не может быть и речи, – твердо заявил он.

Недавно в заказник привезли десяток зубров. Они содержались в вольере, где самки должны были принести потомство, увеличить стадо хотя бы вдвое. Лишь тогда лесных исполинов планировалось выпустить на волю. Разумеется, охота на них казалась весьма отдаленной перспективой. Зачем их сюда везли? Чтобы тут же перебить? Нет, конечно. Это понимал и сам Ремезов, но алкоголь заставил его забыть о благих намерениях.

– Брось кочевряжиться, парень. Или боишься своего папашу? Так я здесь хозяин! Как скажу, так и будет. Усвоил? Ну и отлично. Постой здесь, мы быстро.

Ремезов скрылся в доме. Он снова оказался на крыльце уже с винтовкой в руках. Антона поблизости не было. Хозяин района окинул мутным взглядом двор и заметил парня у сарая, метрах в двадцати от крыльца. Антон возился с какой-то бечевкой, и Ремезов глупо хихикнул:

– Вот здорово, собираешься, как индейцы, ловить зубра арканом.., в смысле лассо? У тебя че, крыша поехала?

– Это снасть на тайменя. Хотите – поехали. А о зубрах даже не мечтайте, – спокойно ответил Антон.

Давненько Ремезова не отшивали так решительно. То есть вышестоящее начальство, делало это регулярно, но чтобы обычный мужик, жалкая деревенщина, чья личность приобретает ценность только раз в несколько лет, у избирательных урн, – подобного Ремезов и припомнить не мог. Бешеная, неуправляемая злоба ураганом захлестнула сознание, руки сами вскинули ружье, и глава района зашелся в истерическом крике:

– Борзеешь, щенок! Забыл, с кем разговариваешь! Да я ж тебя с дерьмом смешаю.

– Ясно, – хладнокровно ответил Антон. – Значит, на рыбалку мы тоже не поедем.

Вряд ли в таком состоянии Ремезов мог разобрать отдельные слова, но он понял главное – ему отказывают. Решительно и бесповоротно. Затуманенный яростью и алкоголем мозг выдал кажущееся единственно правильным в данной ситуации решение. Дуло ружья еще чуть-чуть приподнялось, палец лег на курок. Грянул выстрел.

Ремезов был паршивым стрелком, знающие люди с ухмылочками шептали, что самое безопасное место во время его стрельбы – то, куда он целится. К тому же он изрядно выпил. Увы, не только в математике, но порой и в жизни минус на минус дает плюс. Заряд картечи угодил Антону прямо в грудь, и тот замертво рухнул на землю.

Глава 1

Борис Рублев держал в руках послание, отпечатанное четким шрифтом на дорогой, глянцевой бумаге. Текст наводил на мысль о чудовищном розыгрыше, но первое апреля уже прошло, а послание было доставлено офицером фельдъегерской связи, организации слишком серьезной, не склонной ко всякого рода шуткам. К тому же люди, хоть немного знавшие Бориса Рублева, никогда бы не отважились разыграть его таким образом. То есть приглашение, доставленное фельдъегерем, было настоящим, и это заставляло о многом задуматься, кое-что переоценить в быстро меняющейся жизни. Рублев куда меньше удивился бы, если бы его вызвали на Лубянку или Петровку, а еще надежнее – явились в квартиру прямо с конвоем. Все-таки для достижения безусловно благородных целей он порой использовал методы, далеко выходящие за рамки закона. Пока все обходилось, но если где-то в кабинетах власти плетутся интриги против людей, которым в меру сил помогал Борис, то становится очевидным: скомпрометировав Рублева, можно при удачном стечении обстоятельств убрать с ключевых постов его высокопоставленных друзей-работодателей.

Но его звали не на Лубянку или Петровку, а в Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца. Что это, чудовищная ошибка, вызванная рассеянностью правительственного клерка? Ведь наверняка в России живут сотни Борисов Ивановичей Рублевых. Компьютер выдал их координаты, в том числе и нужного Рублева, а чиновник выписал не тот. Бывает, все мы люди. А может, все иначе? Возможно, руководство страны по-новому взглянуло на историю другой войны, последней войны огромного деспотичного государства. И задалось тревожным вопросом: если мы вычеркнули из памяти солдат Афганистана, то и нынешние воины поймут, что их ждет забвение. Зачем собственными действиями подрывать боевой дух солдат? А сколько бойцов, воевавших в Афгане, были незаслуженно обойдены, поскольку оказались слишком строптивы, не ладили с начальством или рано ушли в отставку.

Новые знакомые обращаются к нему по имени – Борис или уважительно – Борис Иванович, а старые друзья зовут только Комбат. Потому что он, майор, бывший командир десантно-штурмового батальона, с честью прошел Афганскую войну, дорожил подчиненными ему людьми, спасал их от засад, артиллерийских обстрелов, ударов в спину. Конечно, в стране есть более достойные, чем он, настоящие герои, но ведь как у нас все делается. Небось выбрали москвичей, тех, кто под рукой, чтобы не гонять фельдъегерей по необъятным российским просторам.

Рублев, безусловно, скромничал, даже в мыслях умаляя свои заслуги. Он с детства привык быть лидером и на войне был одним из первых. Лучшие офицеры считали за честь находиться с ним в одном строю и выполнять боевую задачу, хотя знали, что его батальон всегда оказывался в самых горячих точках.

"Ладно, что гадать. Здесь все сказано: число, время, место. Пойду, там разберемся, кому настолько сильно понадобился Борис Рублев, что ради его персоны шлют офицеров спецсвязи” – произнес вслух Комбат.

В последнее время он часто разговаривал сам с собой, может оттого, что проводил слишком много времени в одиночестве, или благодаря намертво въевшейся привычке строевого офицера разъяснять перед строем поставленную подразделению боевую задачу. Вроде растолковываешь ее солдатам, а глядишь – и самому она становится еще понятнее.

"Так, впереди двое суток, а ведь интересно, какой меня ждет сюрприз. Может, позвонить ребятам, осторожно выведать, не являлся ли и к ним фельдъегерь с точно таким же посланием, – продолжал размышлять вслух Комбат. – Только как это сделать, чтобы себя не засветить? А то ведь получится, что не разведываю, а вроде как хвастаюсь: вот, смотрите, вашего Комбата не абы куда, а в Кремль пригласили. Ладно, разве ж я маленький ребенок. Каких-то два дня. Мы вот конца войны сколько ждали. И ничего, дождались”.

С этими словами Комбат сунул приглашение в ящик стола.

В ночь перед назначенным приемом Рублев спал крепким сном, будто ему предстоял обычный будничный день. Другой человек до утра проворочался бы с боку на бок, предвкушая исключительное для его размеренного существования событие, но у Комбата в жизни было слишком много решающих дней – и на войне и после нее. Если бы он каждую такую ночь проводил без сна, изводя себя тревожными мыслями, то уже давно бы сошел с ума.

Утро началось по устоявшемуся распорядку: пробежка, напряженный комплекс специальных упражнений, завтрак, ароматный, крепко заваренный чай с первой сигаретой. Вот только бритье Рублев отложил поближе к выходу из дому. От тщательно выскреб пробивавшуюся щетину, смыл остатки пушистой пены, Освежил лицо терпким одеколоном и машинально констатировал обидный факт: казалось бы, сколько лет бреется, пора бы и научиться, ан нет: хоть один маленький порез обязательно появляется после очередного бритья.

Теперь предстояло самое мучительное. Комбат терпеть не мог костюмов и галстуков. Но ведь не пойдешь на торжественный прием в джинсах и легкомысленной курточке. Тяжко вздыхая, Комбат облачился в парадную униформу.

– Ну вот, теперь можно хоть орден получать, хоть срок, – заявил он, крутанувшись перед зеркалом.

Стоял погожий майский день. По Кремлю ходили обычные зеваки, толпясь у царь-пушки, колокольни Ивана Великого, знаменитых соборов. Вход во дворец охраняли офицеры, а ситуацию вокруг контролировали люди в штатском. Комбат легко выхватывал их из толпы наметанным глазом. Обычные посетители ходили по Кремлю, искренне восторгаясь увиденным, лица приглашенных светились ожиданием чуда, которое они пытались скрыть деланным безразличием. А у работников спецслужб были настороженные взгляды, прощупывающие каждую складочку одежды показавшегося им подозрительным человека.

Судя по количеству людей в штатском, сегодня ждали самых высоких гостей. Комбат невольно пожалел офицеров спецслужб. Ежесекундная концентрация внимания, нервы часами напряжены до предела, в каждом человеке видишь потенциального убийцу – врагу не пожелаешь такой работы. И все из-за того, что на десяток миллионов нормальных людей найдется один псих, готовый ради каких-то идей или возжаждав славы Герострата, оборвать жизнь высшего представителя государственной власти. И эти сумасшедшие одиночки, чаще представляющие лишь мнимую опасность, держат в напряжении целую армию отлично подготовленных, превосходно технически оснащенных профессионалов, которых хватило бы для наведения идеального порядка в любом крупном городе.

Рублев направился к входу, достал приглашение и паспорт. Офицер тщательно изучил документы, придирчиво сравнивая фотографию с оригиналом, и наконец, сказал:

– Заходите.

Комбату всегда казалось, что его трудно чем-то удивить, но и он был потрясен помпезной роскошью внутреннего убранства, сочетающей русский размах, азиатскую пышность и величие античности. Не случайно Московское царство называли третьим Римом. Но там были для Рублева вещи и поинтереснее роскошных интерьеров. Он стал разглядывать собравшихся в зале людей. Почти все они были военными и в подавляющем большинстве прошедшие Чечню. О солдатах и молодых офицерах это можно было сказать совершенно определенно (в годы Афгана они еще на переменах стреляли по голубям из рогатки), но и старшие офицеры недавно вернулись из Ханкалы или Ножай-Юрта. Ведь не с Афгана их обветренные лица покрывает свежий загар. Тщетно пытался Комбат разыскать в зале хотя бы одного сослуживца. Может, он один случайно затесался в компанию нынешних героев?

Вдруг шум стих – моментально, как по команде, наглядно демонстрируя отсутствие в зале штатских.

У микрофона, буквально в нескольких шагах от Комбата, появился Президент. Раздались аплодисменты, быстро переросшие в овацию. Президент выждал минуту, а затем поднял руку и в наступившей тишине, возможно экспромтом и явно нарушая регламент, сказал:

– Мы собрались, чтобы отметить достойнейших, но давайте в первую очередь вспомним тех, кто отдал свои жизни, героически сражаясь за мир в нашем Отечестве.

После минуты молчания пошло награждение. Комбат долго ждал, и вот из рук Президента награду принял средних лет мужчина с рано поседевшими волосами. “Гвардии рядовой Ивенцов” – так значилось в наградном листе. Комбат Ивенцова лично не знал, но слыхал об отчаянном солдате, который начал бой с целым отрядом “духов”, отвлекая их от колонны с ранеными. Его самого зацепило в двух местах, но Ивенцов продолжал стрелять. А затем в госпитале обозвал какого-то штабиста “крысой” и вместо ордена был разжалован из сержанта в рядовые.

Вскоре после Ивенцова наградили летчика – полковника в отставке. О нем Комбат вообще ничего не слыхал. И наконец Президент торжественно объявил:

– За личную отвагу и успешное проведение ряда боевых операций орденом “За заслуги перед Отечеством” второй степени награждается командир десантно-штурмового батальона майор Рублев Борис Иванович.

Комбат словно вновь оказался на той войне. Перед глазами шли чередой знакомые лица солдат и офицеров, многих из которых уже не было в живых. Мысли о прошлом захлестнули его настолько, что, получив орден, он чуть не произнес:

– Служу Советскому Союзу!

Но вовремя спохватился и четко отрапортовал:

– Служу России!

А затем был торжественный ужин, хотя по времени скорее праздничный обед. Служивые разбились на группки, в которых все друг друга знали, и обменивались впечатлениями, по ходу дела опрокидывая рюмку-другую водки и сдержанно закусывая различными деликатесами. Говорили шепотом, так как Президент с бокалом шампанского обходил воинов, стараясь каждому сказать хоть несколько слов.

Бывшие афганцы, хотя и не знали друг друга, собрались вместе. Ребята оказались без комплексов, в отличие от более молодых коллег не делали вид, что ежедневно объедаются гусиной печенкой и черной икрой, и уписывали лакомства за обе щеки. Разговор завязывался медленно, как это бывает у незнакомых людей, пусть и связанных общим прошлым. И тут к ним подошел Президент.

– За вас, – сказал он. – За то, что сами выжили и многим другим помогли уцелеть!

Тост Комбату понравился. Никаких разглагольствований об интернациональном долге, помощи братскому народу. Коротко и в яблочко. Похоже, остальным ребятам слова тоже пришлись по душе. Чокнулись и с удовольствием выпили. Комбат обратил внимание, что Президент отпивает шампанское совсем малюсенькими глоточками. Не мудрено, что после стольких тостов бокал оставался заполненным больше чем на треть.

– Да, Борис Иванович, обидно, когда лучшие офицеры, гордость российской армии оказываются не у дел, – вдруг услышал Рублев.

Комбат даже слегка растерялся, когда понял, что Президент обращается именно к нему, и машинально поддакнул:

– Да, конечно обидно.

– Что же вы, боевой офицер, в расцвете сил вдруг ушли в отставку?

Комбат успел побороть растерянность и, не желая юлить и угождать собеседнику, коротко ответил:

– Чечня.

– Неужели испугались? Ни за что не поверю. Такие люди, как вы, могут быть осторожными, но трусами – никогда. Риск – их стихия, без него жизнь кажется им скучной и бессмысленной.

– Если знаешь, за что рисковать, – возразил Комбат. – В моем батальоне русские и чеченцы, татары и ингуши сражались бок о бок. Как я выстрелю, зная, что на мушке может оказаться Сослан Учкоев или Джабраил.., черт, фамилию запамятовал. Зато хорошо помню, как этот парень спас от смерти Ивана Кузьмина, не думая о том, что его родина в горах, а у Ивана – где-то в северных лесах. У всех нас тогда была одна Родина.

– Ну ладно, – решил остудить его запал Президент. – Вы же могли устроиться в какой-нибудь мирный гарнизон и спокойно передавать молодым свой опыт. При ваших связях после Афганистана это было легко сделать.

– Я, Владимир Владимирович, не научен прятаться за чужими спинами, и выбор у меня был небогатый: либо в Чечню, либо в отставку, – отчеканил Комбат.

Они стояли рядом, и, хотя Рублев был на голову выше и в два раза шире в плечах, их роднила огромная внутренняя сила, умение выбирать путь к намеченной цели и идти к нему, преодолевая самые трудные преграды.

После этого разговора в душе у Комбата остался неприятный осадок. Президент не зря начал беседу. Может, хотел вернуть его в строй? Хотя он, Комбат, всегда в строю и, не рассчитывая на награды и почести, очищает Россию от заполонившей ее дряни. Но может, он просто отрубает гидре головы, а те отрастают снова и снова? Гораздо разумнее собраться в одну команду и нанести гадине удар в самое сердце. Не на это ли намекал Президент? Но Комбат успел твердо усвоить: любые законные действия против бандитских главарей моментально вязнут в глухой обороне беспринципных адвокатов, продажных чиновников, властей, у которых тоже рыльце в пушку. На данном этапе действия одиночки-профессионала, если он честен и любит свою Родину, приносят гораздо больше пользы.

Прием закончился, и, к огромному огорчению Бориса, его новые знакомые заспешили – один на поезд, другой на самолет. Москвич Ивенцов помчался в больницу к лежавшей там после операции жене, и Комбат остался один, сумев лишь пополнить свою записную книжку новыми фамилиями и адресами…

* * *

В это время младший брат Рублева, Андрей, тоже находился в Москве. Андрей занимал руководящую должность в питерском банке “Золотой дукат”. В Москву он прилетел по делам и, как подсказывало чутье, надолго. Часть дел была весьма щекотливого характера, поэтому Андрея сопровождали два телохранителя. Впрочем, сейчас он отвлекся от дел, размышляя над трудным вопросом: звонить или не звонить Борису. Надо сказать, что братья виделись хотя и нечасто, зато регулярно, вот только их встречи носили довольно специфический характер. Младший брат или кто-либо из его клиентов часто попадал в безвыходную ситуацию, а старший всегда выручал. Андрей небезосновательно считал, что ему крупно повезло в этой жизни: будучи банкиром иметь брата-спецназовца. Ведь другие серьезные бизнесмены вынуждены пользоваться услугами наемников, которые могут подвести в решающую минуту. Но были в их отношениях и свои нюансы. Приезжая в Питер, Борис собирал на квартире брата друзей, и они, меланхолично попивая водку, засиживались в разговорах далеко за полночь. Комбат и его приятели, люди могучие, спортивные, выпив по бутылке водки, лишь слегка хмелели и наутро чувствовали себя превосходно. Для нетренированного, ведущего малоподвижный образ жизни Андрея такая доза была смерти подобна. Весь следующий день он маялся жесточайшим похмельем, от которого не спасали ни русские народные средства, ни патентованные импортные. Зная, чем грозит очередной визит брата, Андрей переносил все важные дела. В Москве же каждый день был на счету, вот почему Андрей колебался, держа в руках мобильный телефон. С другой стороны, не так уж часто он видится с родным братом. Кроме того, если он затаится, а Борис позвонит в Питер и узнает, что брат в Москве, а ему ни полслова, он здорово обидится.

Однако в последний момент на чашу весов лег решающий аргумент: среди прочих у Андрея в Москве было действительно одно из щекотливых дел, и он резонно полагал, что Борис сможет решить его куда эффективнее, чем два здоровяка-телохранителя. Андрей достал электронную записную книжку и стал набирать номер брата.

Комбат вернулся домой, ощущая некоторую неловкость. Хотелось собрать ребят, рассказать о награждении, разговоре в Президентом, но тогда бы получалось, что он вроде как хвалится перед остальными. Ну в самом деле, по России столько достойных, взять хотя бы его батальон, а орден дали ему. Неужели лишь потому, что он был командиром? Нет, они правильно поймут: награда не его, а общая, ее заслужил весь батальон, и у Комбата она как бы находится на хранении. И орден полагается обмыть, нельзя замалчивать такое событие.

Рублев подошел к телефону, и тут раздался звонок.

– Алло, Борис? – услышал он знакомый голос.

– Андрюха! Привет! – воскликнул Комбат и, вспомнив, что в большинстве случаев брат звонит, когда у него крупные неприятности, прямо спросил:

– Ты опять вляпался в сомнительную историю?

– Да нет, все нормально, брат. Просто я только что прилетел в Москву и, думаю, задержусь здесь минимум на неделю.

– Отлично! Молодец! Подгадал день в день, будто знал заранее! В общем, дуй ко мне, я тебе на месте все растолкую.

– Понимаешь, Борис, – замялся Рублев-младший, – я уже устроился в гостинице.

– В гостинице?! – возмутился Комбат. – Ну ты совсем от рук отбился! При живом брате мыкаться по ночлежкам. В общем, так: два часа тебе на сборы и дорогу. Ясно?

– Никакая это не ночлежка, а даже очень приличный отель, – обиженным тоном сказал Андрей. – Между прочим, тут у меня намечено большинство деловых встреч. Что же мне туда-сюда мотаться? Тем более я в командировке, все расходы оплачивает банк… Алло, Борис, куда ты пропал? Ты меня слышишь?

– Слышу, слышу, – отозвался Комбат, обдумывая сложившуюся ситуацию.

Наступил вечер, сегодня он успеет только обзвонить друзей, а соберутся они завтра. Может, сегодня оставить брата в покое? Хотя нет – Комбат усмехнулся, – надо его хоть чуток подготовить к посиделкам.

– Значит, так, Андрей, устроишься и давай без разговоров ко мне. Зато с послезавтрашнего дня будешь свободен, как птица. Устраивает тебя такой расклад?

– Меня-то устраивает, но со мной два охранника, им твои планы могут не понравиться, – выложил Андрей свой последний козырь.

– Ай, да кто их будет спрашивать, инвалидов! – усмехнулся Комбат.

– Что ты такое говоришь, Борис! Они же совсем молодые, здоровые ребята.

– Это быстро пройдет, если они вздумают тебя задерживать.

– Ну и шуточки у тебя, брат, – возмутился Андрей. – Ладно, жди, скоро буду.

Глава 2

Депутат Моссовета Анастасия Леонидовна Черняева вела прием избирателей. Это была эффектная молодая женщина немного старше тридцати лет, с красивым выразительным лицом, роскошными пепельными волосами, среднего роста, с немного полноватой, очень аппетитной фигуркой. Она буквально излучала сексуальную энергию, и, хотя на службе пыталась это скрывать, мужчины заглядывали к ней под разными надуманными предлогами, лишь бы увидеть настоящую женщину, которая так отличалась от их опостылевших жен.

На избирательном участке Черняева не имела собственного кабинета и вела прием в комнате главного инженера ЖЭСа. Тем самым она подчеркивала личную скромность и стремление тратить бюджетные деньги исключительно на нужды избирателей. Хотя, надо признать, работать с избирателями Черняева не любила. Одни сексуально озабоченные мужики чего стоили. Но еще больше Черняевой досаждали старушки с их мелкими и бестолковыми просьбами. Доходило до анекдотов. Одна тронутая бабуленция потребовала убрать вывешенный напротив ее окон плакат с рекламой внедорожника. Старушка утверждала, что в машину на плакате вселился злой дух, по ночам она заводится с ужасным ревом и грохотом, лишая ее жалких остатков старческого сна. Черняева долго и нудно объясняла, что наружная реклама дает городу деньги, часть которых обеспечивает пенсионерам, в том числе и жалобщице, различные льготы, но старушка стояла на своем, резонно возражая, что один плакат в масштабах огромной Москвы погоды не делает. И тогда Черняева, раздраженная напрасной тратой времени, решила ответить маразмом на маразм:

– Хорошо, я передам авторам рекламы, и они уберут с фотографии двигатель. Без двигателя ведь машина не сможет завестись, правильно?

После чего бабушка ушла, искренне поблагодарив депутата за заботу о людях.

Сегодня пенсионеров оказалось слишком много, они шли друг за другом бесконечной чередой, и Анастасия Леонидовна облегченно вздохнула, увидев на пороге молодого мужчину, старше ее всего на несколько лет.

– Ну, этот будет только пялиться во все глаза, ему плевать на свои вопросы и мои ответы, – подумала Черняева, но ошиблась.

Ее ввело в заблуждение смущенно-виноватое выражение лица мужчины, но оно было вызвано совсем другими причинами. Мужчина робко положил на стол перед женщиной спичечную коробку и открыл ее. Черняева невольно бросила туда взгляд. В коробке на ватке лежали восемь маленьких камешков красного цвета, самый большой из них был с рисовое зернышко.

– Что это? – удивленно спросила Анастасия Леонидовна.

– Неопровержимые улики. Хочу вам рассказать банальную историю очередной человеческой ошибки, – грустно начал мужчина. – Видите ли, я геолог, уже пятнадцать лет работаю в геолого-разведывательном институте. Где-то в конце восьмидесятых из далекого приуральского колхоза к нам пришла заказная бандероль. В ней лежали эти камешки, фотография места, где их нашли, и сопроводительная записка.

– Обстоятельные колхозники попались, – невольно вставила Черняева.

– Да уж, – согласился геолог. – Только наивно думать, что вокруг их посылки тут же собрался консилиум из профессоров и академиков, знатоков драгоценных камней мирового масштаба. В наш институт до сих пор шлют тысячи посылок, а уж про советское время я вообще молчу. И на девять десятых драгоценности оказываются липовыми. Так вот, камни отдали недоучившемуся лаборанту, и тот определил, что это – шпинель.

Анастасия Леонидовна знала толк в драгоценных камнях, но произнесенное геологом название будило в ней только звуковые ассоциации – “шпинат”, “шпион”.

– Шинель.., или нет – шпи.., шип, – озадаченно повторила она.

– Шпинель, – мягко поправил ее геолог. – Тоже драгоценный камень, только гораздо дешевле алмазов или сапфиров. К тому же оказалось, что камни обнаружили на территории заказника. Институтское начальство обратилось в министерство, пытаясь выбить разрешение, ведь за каждый новый рудник институту капали денежки, но там им грубо отказали. Чтобы изменить статус хотя бы части заказника и начать промышленную добычу, требовалось исписать гору бумаги, поставить сотни печатей. И ради чего? Жалкой шпинели. Тем более она пользовалась, мягко говоря, умеренным спросом за границей.

– Слишком много хлопот для “невалютоносного” продукта – так сказал нашим академикам один большой начальник. – В общем, о шпинели забыли на много-много лет. А пару месяцев назад в институте началось очередное уплотнение.

– Уплотнение? – изумилась Черняева. – Это что-то новенькое для научных учреждений.

– Не совсем. Вы же знаете, наука финансируется из рук вон плохо, вот нам и приходится самим крутиться. Переводим сотрудников из одной комнаты по нескольким другим, а освободившиеся помещения сдаем фирмачам. И так каждый год, иногда по несколько раз. Скоро до того уплотнимся, что будем привешивать откидные места, как в плацкартных вагонах. Так вот, дошла очередь и до нашего музея. Он находился в просторном зале, а ему выделили маленькую комнатушку. Соответственно пришлось потесниться экспонатам, в том числе и шпинели из колхоза. Решили выкинуть фотографию и пояснительную записку, заменив их этикеткой. Взял я эти камни, и показалось мне, что они отличаются друг от друга. Обследовал я их на приборах – точно! – три шпинели, а остальные пять – рубины. Понимаете – рубины!

– Не понимаю, – ответила женщина. – Не понимаю, как мог специалист, пусть и начинающий, не отличить один драгоценный камень от другого. Это же азы вашей профессии.

– Ошибаетесь, уважаемая, – запальчиво возразил геолог. – Рубин и красная шпинель очень похожи друг на друга, и не нас первых ввело в заблуждение их сходство. Например, так называемый Рубин Черного принца считался одной из величайших драгоценностей Британской империи. Его история велась с 1367 года, а в семнадцатом веке он уже украшал первую корону Карла II. Он и сейчас находится в центре переднего креста Государственной имперской короны, но это, безусловно, просто дань традиции, поскольку Черный принц оказался шпинелью. Как и Рубин Тимура, являющийся еще более знаменитым историческим камнем. Он украшает ожерелье, тоже входящее в число сокровищ Британской короны, но сделанные на нем арабские письмена представляют большую ценность, чем сам камень. А ведь это ошибки ювелиров средних веков, куда больше нас полагавшихся на остроту зрения, а не на приборы.

– А вы что, тоже определяли камни на глаз? – ехидно спросила женщина.

– Нет, зачем же. Чтобы не углубляться в дебри научной терминологии, скажу одно: рубин обладает ярко выраженным дихроизмом, который начисто отсутствует у шпинели. Поэтому их легко отличить друг от друга с помощью обыкновенного дихроскопа.

– Но у вас по бедности нет этого самого ..скопа.

– Да нет! Этого добра хватает. Беда в том, что месторождения рубинов на территории России практически неизвестны, зато шпинели много и в основном на Урале. Поэтому незадачливый лаборант проверил только один камень, который по стечению обстоятельств оказался шпинелью. Естественно, он решил, что и остальные семь – такие же.

– Ну хорошо, он ошибся – и ладно. Шпинель, рубин – не вижу принципиальной разницы. Вон на Кремлевских башнях установлены огромные рубины. Если бы они имели такую большую ценность, их бы при Ельцине наверняка кто-нибудь украл. А раз остались, значит, не стоят хлопот.

– Да как вы не понимаете – это же синтезированные рубины! Их коммерческая цена ничтожна. Зато естественные, природные камни стоят бешеных денег. Хорошие рубины ценятся на уровне алмазов и несравненно, в десятки раз, дороже шпинели. Это же миллионы так полюбившихся нашим гражданам долларов.

– А вы не любите доллары? – неожиданно спросила женщина.

– Мне больше нравится рубль, когда на него можно что-то купить.

– Что ж, мне доставило удовольствие общение с таким увлеченным человеком, да еще патриотом. Но вы ошиблись дверью. Я не решаю подобные вопросы. Лучше всего вам обратиться к своему начальству.

– После того, как государство обрекло ученых на нищету и даже академики вынуждены зашибать копейку, разъезжая с лекциями по захолустным европейским вузам?! – воскликнул геолог. – Да, я пробовал. И знаете, что мне сказал директор института? Хочешь, чтобы рубины оказались в грязных лапах какого-нибудь мафиози?

– Но вы же сами говорили, что за открытие месторождения институту полагаются деньги. Почему директор от них отказывается?

– Для этого надо произвести разведывательные работы, то есть вторгнуться на территорию заказника. А кто нас туда пустит? Видите, опять все упирается в разрешительный документ.

– Ясно, институтское начальство вам отказало. Но почему вы обратились именно ко мне? Есть же соответствующее министерство, наш думский депутат, в конце концов. У него гораздо больше полномочий.

– Пытался я попасть к этому депутату, только у него есть дела поважнее нужд избирателей. Все ездит перенимать опыт развитого парламентаризма – то в Германию, то во Францию, то в Эмираты.

– Но в Эмиратах, по-моему, парламентаризм и вовсе отсутствует, – осторожно заметила Черняева.

– Зато присутствует теплое море и дешевый шопинг, – зло добавил геолог и уже гораздо мягче сказал:

– Только о вас, Анастасия Леонидовна, люди отзываются с огромным уважением. Вот я и пришел. А больше – не к кому.

Черняева прикинула, кто из ее знакомых располагает необходимыми полномочиями. Люди были, но каждый из них решит, что она имеет свой личный интерес, и обязательно намекнет о взаимной услуге. А намек в их среде подобен банковскому кредиту с огромными процентами. А ей это надо? Черняева хотела отказать визитеру, но тут вспомнила об одном человеке. Нет, он не поможет им решить вопрос, но его наверняка заинтересует история геолога.

– Хорошо. Я ничего не обещаю, но попробую уладить ваше дело, – сказала она.

– Просто замечательно, – обрадовался геолог и достал из портфеля тощую папку. – Здесь фотографии и детальное описание. А камни я, извините, заберу, они казенные.

Почти у каждого человека есть люди, к которым он может явиться без приглашения в любое время дня и ночи. Для Черняевой таким был ее сводный брат Григорий Коровин. Жил он на Сивцевом Вражке, в недавно купленной двухкомнатной квартире. Очень удобно – можно сказать, центр и в то же время дом стоит в глубине квартала, на приличном удалении от шумных магистралей. Раньше здесь обитал нижний слой советской элиты: партийные и государственные деятели малого калибра, военные, профессора, но многие из них оказались за бортом новой жизни и, чтобы хоть как-то уцелеть, переезжали из своих апартаментов в более скромные жилища, иные вкладывали полученные деньги в финансовые пустышки типа “Властелины” и окончательно прогорали.

Черняева набрала шифр кодового замка и поднялась на второй этаж. Григорий долго не открывал, а когда дверь распахнулась, он предстал перед ней в трусах и надетой шиворот-навыворот футболке.

"Господи, неужели кувыркается с очередной потаскушкой?” – подумала женщина и язвительно поприветствовала:

– Ну, здравствуй, братец.

– Привет, Настя, – ответил Коровин, смахивая со лба капли пота. – А я решил физкультурой заняться. А то оброс салом, как украинский хряк, скоро живот до самых яиц отвиснет.

– И то дело. А я уж подумала, что ты охмуряешь новую подружку. Здоровый образ жизни – это отлично! Интересно, на сколько тебя хватит? На один раз или продержишься целую неделю? – сказала Черняева, зная импульсивный характер Григория, который быстро загорался очередной идеей и еще быстрее остывал, если она требовала значительных усилий. – Ладно, иди прими душ, разговор есть. Может, тебя заинтересует одна информация.

Женщина зашла в комнату, которую брат почему-то упорно величал рабочим кабинетом. Только какой это кабинет – смех один. Угловой диван, несколько кресел, вычурный столик в стиле псевдоампир и книжная полка, где развлекательное чтиво соседствовало с никогда не раскрывавшимися томами, приобретенными из-за роскошных переплетов, – вот и вся обстановка. Хотя в этой жизни Григорий сумел подняться, владел шестью ларьками, недавно открыл магазин. Он бы до сих пор ходил на свой завод и сидел без работы, если бы не она, Черняева. Вообще-то лишь идеалист в розовых очках или плохо знающий Анастасию Леонидовну человек мог сказать, что она помнит сделанное ей добро. Красивые женщины, избалованные вниманием мужчин, считают это само собой разумеющимся и надолго хранят в памяти только обиды, но чувство благодарности к Григорию Настя, или Тоська, как он ее звал, отчитывая за какую-нибудь провинность, сохранила с детства.

Их мать, чью редкую красоту унаследовала Анастасия Леонидовна, совершила трагическую ошибку, выйдя за лихого парня Адама Коровина, который мог и морду любому набить и выпить за девять секунд бутылку портвейна из горла. С мужем она в конце концов развелась, но привитая им традиция по любому поводу устраивать застолья осталась. Женщина угомонилась, лишь снова выйдя замуж и родив дочь Настю. Но не было ей на роду написано жить долго и счастливо. Какой-то пьяный обалдуй, чем-то напоминавший Коровина, сбил ее второго мужа, безмятежно поджидавшего на остановке троллейбус. После смерти Черняева женщина стала прикладываться к бутылке. Денег в семье катастрофически не хватало, она начала водить мужиков, которые проставляли спиртное и закуску, получая взамен ласку все еще красивой женщины. Но она старела, а Настя росла, и мать заметила, что ее ухажеры бросают слишком откровенные взгляды в сторону дочери. Трудно сказать, какие это в ней пробудило чувства: извращенную ревность или бессильную злобу при одной мысли, что девочка может пройти ее жизненный путь, но она жестоко избила ребенка. Однажды во время побоища дома оказался брат Гриша, который схватил мать за горло, прижал к дверному косяку и выкрикнул:

– Если ты, пьянь старая, еще хоть пальцем ее тронешь, я тебя убью.

А потом заперся в ванной, где долго беззвучно рыдал, кляня свою злую судьбу.

Мать здорово перепугалась и больше не трогала дочь. Зато гости становились все назойливее, один из них, прощупывая реакцию матери, взял моду в разгар застолья повторять одну и ту же фразу:

– Сколько твоей? Уже двенадцать? И до сих пор девственница?! Это надо исправить!

Однажды мать бросила в ответ непристойную шутку, и мерзавец решил, что пора действовать. Зажав в руке заранее припасенную шоколадку, он распахнул дверь комнаты, где, как в засаде, сидели дети. Мужик, пошатываясь, шагнул к сжавшейся в комок Насте, но Григорий решительно встал у него на пути.

– Отойди, – забормотал пьяница, пытаясь отодвинуть Григория нетвердой рукой.

Юноша размахнулся и врезал алкашу сбоку в челюсть. Таким же ударом он уложил парня на год старше, обозвавшего его “чучелом” за изношенную школьную форму. Оказалось, что и взрослого мужика можно запросто свалить с ног, если как следует приложиться. Незадачливый любитель малолеток без чувств рухнул на пол. Григорий ухватил его за ноги и выволок из квартиры на лестничную площадку. Настя поняла, что брат спас ее от настоящей беды. Потом Григорий еще много раз выручал ее, но пришло время, и они поменялись местами. Теперь Настя помогала брату стать на ноги, ссужала деньги и обеспечивала поддержку влиятельных людей, хотя и понимала, что бизнесмен из Григория никудышный. То, что он ленив, еще ничего, почти все мужики такие. И с привычкой быстро терять интерес к начатому делу мириться можно. Ведь при этом он генерирует идеи, которые его сотрудники доводят до конца. Беда в том, что большинство его идей иллюзорны, несбыточны, как мечты ребенка. Григорий упорно не хочет этого понимать. Таков и его последний замысел, рожденный завистью к удачливому приятелю, сумевшему каким-то боком пристроиться к новому месторождению алмазов. На этот раз брат не только вынашивал планы, но и наметил конкретные действия, что Анастасие Леонидовне совсем не нравилось. Глупая разорительная затея. Как же вовремя подвернулся этот геолог.

– Ну, что Кацман? Скоро завалит всю Европу мурманскими алмазами? – спросила она вышедшего из ванной брата.

– Запомни наконец, они не мурманские, а архангельские, если, конечно, Зяма правду говорит. Не знаю насчет Европы, но то, что он завалит себя баксами с ног до головы, очень даже возможно. Только я его все равно сделаю. Погоди минутку, – Григорий выскочил из комнаты, загремел ключами, открыл сейф и вернулся с огромной картой Черного моря. – Смотри, здесь затонула римская галера, перевозившая жалованье воевавшим в Армении легионам, тут – корабль Тимура, с захваченными у султана Баязета сокровищами, а здесь…

– Надо утопить того проходимца, который всучил тебе дешевую карту с нарисованными собственной рукой закорючками, – оборвала его восторженную тираду Черняева.

– Дура ты, Тоська, – парировал Коровин.

– Ладно, дуру я тебе прощаю, а вот за “Тоську” извинись немедленно, иначе уйду вот с этим, и будешь всю жизнь локти себе кусать, – женщина махнула перед носом брата папочкой и спрятала ее за спину.

Григорий схватил сестру за руку, делая вид, что хочет забрать папку. Он боролся шутя, но по ее напрягшимся мускулам и отчаянным, злым рывкам понял, что сестра не на шутку разобиделась. Он тут же отпустил ее и сказал извиняющимся тоном:

– Прости меня, хама, пожалуйста! Ладно, Настя? Черняева смягчилась и сменила гнев на милость.

– Так и быть, живи. Теперь слушай меня внимательно.

Она изложила рассказ геолога, упустив некоторые детали, но взамен слегка приукрасив их собственными мыслями о ценности рубинов. После услышанного Григорий в сердцах смял карту и швырнул ее за неимением урны для бумаг в угол комнаты. Настя подумала, что, когда она уйдет, он ее разгладит и возвратит на прежнее место.

– Выпить хочешь? – внезапно охрипшим голосом спросил Коровин.

– Ты же знаешь, я не пью. Я и так вынуждена прикладываться к рюмке на бесконечных фуршетах.

– А я выпью, – сказал Григорий.

– Да-да, конечно, выпей, обмозгуй все как следует, а я исчезаю. Мавр сделал свое дело – мавр может уходить.

Настя поднялась. Коровин проводил ее до двери, затем взял бутылку коньяка, хрустальную стопку и углубился в бумаги, изредка опрокидывая в себя ароматный жгучий напиток. Дело казалось стоящим. Конечно, не корабли с затонувшими сокровищами, зато рубины существовали на самом деле. Григория охватил азарт шулера, всю ночь игравшего чужими картами, а под утро взявшего в руку свою крапленую колоду. На следующий день он отправился в библиотеку, где просмотрел литературу по рубинам и добыче драгоценных камней. Самые важные страницы Коровин отксерокопировал. Вялотекущие сборы в черноморскую экспедицию сменились лихорадочной поспешностью. Из всех участников охоты за сокровищами утонувших кораблей Григорий наметил лишь одного человека. Его бы хватило и для выполнения новой задачи. Невысокий крепыш, год назад пришедший из армии, с довольно редким именем Яков работал в новом магазине Коровина охранником-контролером, помогая заодно разгружать товары. Григорий решил, что пару-тройку дней водилы поразгружают сами, корона не упадет, а за сохранностью товара девочки последят, у них от этого зарплата зависит. Яша идеально подходил для задуманного мероприятия, удачно сочетая два ценнейших в данной ситуации качества – он был силен, как бык, и туп, как дерево. Конечно, у всякой глупости есть предел, и Коровин в случае успеха думал хорошо заплатить Яше за молчание. Хотя мог и не платить, так как Яша был надежен и прост в обращении, как чугунная гиря.

* * *

Закупив все необходимое, Коровин взял билеты на самолет. После нескольких часов полета и тряски в допотопной электричке он с Яковом вышли на вокзал районного центра. До желанной цели оставалось сорок километров, но уже вечерело и у новоиспеченных авантюристов не было автомобиля.

– Ладно, переночуем в гостинице, а утром разберемся. Ведь должен тут быть прокат автомобилей, – решил Коровин.

Без проблем взяв номер, гордо именовавшийся “люкс”, но больше смахивавший на пещеру неандертальцев, путешественники спустились в ресторан. Вспомнив мебель номера, которую, судя по виду, испытывали на прочность каменным топором, Григорий Адамович осторожно, будто скорпиона, взял карточку, опасаясь, что там будут указаны все три блюда: водка, чай и макароны по-флотски. Тут брови его поползли вверх, рот непроизвольно открылся, а глаза часто-часто заморгали, словно пытаясь избавиться от фантастических видений:

– Е, ой е.., перепела жареные, оленина порционная, налимья печенка, жаркое по-уральски, пироги с сомятиной. А цены, цены! В Москве за такую цену официантка разве что скатерть поменяет, – воскликнул он и, подумав, добавил:

– Все это очень подозрительно, не отравиться бы.

Осторожный Коровин заказал себе только перепелов, а вот беспечный Яков наелся от пуза. Поднявшись в номер, он улегся в постель и заснул, а Григорий Адамович просматривал купленные на вокзале рекламные газеты и чутко прислушивался к реакции своего организма на съеденное. Реакция была отрицательная – желудок урчал, требуя продолжения банкета. Коровин с завистью взглянул на тихо посапывающего Яшу и выключил свет.

За завтраком он лихорадочно наверстывал упущенное, отведав и печенки, и оленины, и пирогов, однако не забывая во время этого праздника чревоугодия о делах. В ожидании кофе он втолковывал компаньону:

– Здесь всего три фирмы, сдающие на прокат “тачки”, причем две строго для свадеб. Я дозвонился в третью, расспросил, как добраться, и выяснил, что у них есть джипы.

Однако реальность внесла свои коррективы в радужные ожидания Григория Адамовича.

– Ты че, мужик, за лохов нас держишь? – возмутились хозяева фирмы, повертев в руках московский паспорт Коровина. – Своих мы знаем, и они нас знают, побоятся кинуть, а как мы с вас потребуем по этой московской ксиве? Вдруг ты хочешь поменять вшивую бумажку на клевую тачку? Нет, давай чисто конкретный залог, не меньше десяти тысяч баксов.

– Да где ж я возьму такие деньги? – опешил Григорий Адамович.

Тогда хозяева предложили компромиссный вариант: забрать паспорта и для страховки отправить с путешественниками своего человека. Но это категорически не устраивало Коровина – зачем ему соглядатай, который будет знать, где лежат рубины. Он уже подумывал об аренде мотоцикла – тем более что на нем можно проскочить такие препятствия, которые и внедорожнику не по силам, но тут один из хозяев вспомнил:

– У предка моего кореша есть “козел”. Знаете, такая колымага, на которой раньше колхозные агрономы ездили. Будьте спокойны: он ее в порядке держит и в грязи она идет как нормальные джипы. Берите за полета баксов в сутки.

– Ты что, издеваешься, полтинник за “козла”! – возмутился Коровин. – Хватит и червонца.

Поторговавшись, сошлись на двадцатке, и лишь тогда Яша соизволил открыть рот:

– А че, нормальная тачка, я на такой же перед дембелем нашего “полкаша” возил. В армии бабок нет, а начальству ездить хочется. Ее давно списали, а она до сих пор бегает.

Конечно, человек просто обязан испытать шок, после “Форда” очутившись в неудобном, с намертво въевшимся запахом бензина салоне. Но Григорий Адамович, чувствуя приближение желанной цели, больше ни на что не обращал внимания. Он лишь ежеминутно подгонял сидевшего за рулем Якова, который в ответ причитал:

– Куда ж еще, это ж не “БМВуха”, а “козел”!

Если гнать быстрее – развалится к чертовой матери! Наконец показался мост через реку, а метрах в трехстах от шоссе, извиваясь, уходила грунтовая дорога.

– Поворачивай, – сказал Коровин и для верности указал направление рукой.

Вокруг расстилался луг, щедро усеянный коровьими лепешками, затем дорогу обступили кустарники, и наконец перед машиной вырос лес, причем специального назначения, о чем говорилось в строгом плакате:

"Междуреченский национальный парк. Въезд запрещен, кроме специального автотранспорта”. В лесу путь едва угадывался по колее, целиком скрытой под густой травой. Наверное, в последние годы сюда вообще никто не ездил.

Коровин занервничал. В документах говорилось о дороге вдоль берега реки, а они едут все лесом да лесом. Может, заблудились? Он достал заветную папочку, хотя выучил ее содержимое наизусть, но тут машина, надсадно кряхтя, взобралась на пригорок, и впереди блеснула водная гладь. Они выехали к реке, но примерно через километр Якову пришлось заглушить мотор. Дальше начинался обрыв, вплотную к которому подступал густой лес.

– Все точно, осталось минут десять ходьбы, – сказал довольный Коровин, но Яков не разделял его оптимизма.

– “Козла” бросать? А вдруг его угонят? Может, я останусь? – предложил он.

– Опомнись, Яша, ты же не в Москве, здесь ее не тронут, – усмехнулся Коровин.

– То-то, что не в Москве. В Москве бы на эту рухлядь не позарились, а здесь очень даже запросто.

– Ой, да перестань. Ты лучше оглянись! Вокруг – ни души. Разве что медведь твоего “козла” задрать решит, – сострил Григорий Адамович и сам рассмеялся от собственной шутки. – Хватит ныть, пошли.

Коровин вручил Якову ведра, лопату и мешок с набором сит, а сам взял лишь заветную папочку. Обрыв тянулся недолго, вскоре опять начался пологий берег, усыпанный мелкой галькой. Григорий Адамович замедлил шаг, высматривая знакомые предметы. Наконец он заметил остатки поваленного дерева. За многие годы оно почти сгнило, но остался могучий комель, под которым виднелся широкий ход в нору какого-то зверя.

– Копай здесь. Сыпь землю в ведро и относи ко мне на берег, – приказал Григорий Адамович.

– А вдруг это волчья нора? – опасливо спросил Яков.

– У тебя лопата в руке, и сам ты бугай здоровый. Дашь ему по башке – и все дела, – ощерился Коровин и, отходя, прошептал:

– Достал меня своим нытьем. Кто бы мог подумать.., косая сажень в плечах, а трус.

Зато работал Яша за двоих. Он так быстро наполнял и приносил ведра, что Коровин не успевал просеивать землю. Даже течение не помогало. Тогда Григорий Адамович заставил Яшу отсеивать на крупном сите все камни больше вишни и заодно разбивать комки земли. Дело пошло быстрее. Только приходилось ждать, когда его помощник уйдет к норе, если вдруг сверкало что-то красное. Но это случалось очень редко. За несколько часов он намыл всего лишь пять маленьких камешков. От непрерывной работы у Коровина онемели руки и стало ломить спину. Перерыв был бы очень кстати, и тут, как по заказу, из лесу вышел мужчина лет пятидесяти, небрежно держа в одной руке винтовку. Но это была небрежность профессионала, знающего, что в случае необходимости он успеет применить оружие. Каким-то непостижимым образом мужчина определил в Коровине главного и подошел к реке:

– Егерь Междуреченского национального парка Илья Петрович Чащин, – представился он. – Ваши документы.

– Отрываете от работы, – усмехнулся Коровин. – Но я понимаю, служба у вас такая.

Он вышел на берег и достал из папочки фирменный бланк с внушительными печатями, заверяющими отпечатанный на струйном принтере текст, из которого следовало, что он, Григорий Адамович Коровин, является доктором наук и руководителем геолого-разведывательной экспедиции, а Яша – его ассистентом, младшим научным сотрудником. Эта филькина грамота была одним из нескольких документов-прикрытий, сделанных по его просьбе сестрой. Егерь, ожидавший увидеть человеческий документ вроде паспорта, настороженно взял бланк, а прочтя, обронил загадочную фразу:

– Ясно. Только что же вы так поздно спохватились? Ведь столько лет уже прошло.

Разъяснять, что он имеет в виду, егерь не стал, а у Григория Адамовича язык не повернулся расспрашивать. Выглядел хранитель лесных богатств так, словно подавлен личными проблемами и выполняет свои обязанности по инерции. Коровину, глядя на него, сразу вспомнилось знаменитое выражение “рыцарь печального образа”. Впрочем, егерь мало походил на рыцаря, а его хмурый и помятый вид объяснялся скорее всего суровым похмельем. Хотя, даже стоя рядом, Коровин не унюхал запаха перегара.

Егерь ушел, а Коровин с Яшей продолжали свое трудное дело. Когда начали сгущаться сумерки, Григорий Адамович, едва волоча ночи, выбрался на берег и, обессиленный, рухнул на гальку.

– Кончай работу. Перекур десять минут – и домой.

– Хорошо, я только инструмент соберу, – засуетился Яша.

– Оставь, на фиг он теперь нужен, – воскликнул Коровин, но, пораскинув мозгами, изменил свое решение:

– Ладно, собери, избавимся от него где-нибудь подальше отсюда.

Большую часть обратной дороги ехали молча. Григорий Адамович так устал, что, казалось, даже языком шевелить не было сил, а Яша долго боролся с любопытством и все-таки спросил:

– Ну как, много золотишка намыли? Коровин усмехнулся, негнущимися пальцами достал сигарету, щелкнул зажигалкой:

– Сколько намыл – все мое. А будешь, Яша, хорошо себя вести и держать язык за зубами, тебе тоже кое-что обломится.

Ему так хотелось взглянуть на камни, но он дождался утра, отослал своего помощника сдавать машину и лишь тогда вытряс из коробочки на белый лист бумаги драгоценный улов. Два десятка маленьких камешков выглядели очень скромно, при всем желании в них трудно было узреть богатство, но Коровин знал, что дневной труд двух человек ничтожен по сравнению с месяцами, а то и годами работы механизированного прииска. А значит, и рубинов будет в десятки, сотни тысяч раз больше.

У Коровина жутко болело все тело, ему никуда не хотелось идти, но в этом городе ему надо было решить еще одну проблему. Он облачился в дорогой костюм, взял один ценный подарок, приготовленный сестрой, и вышел из номера. Такси он поймал на месте, у гостиницы, но шофер, услыхав его слова, заглушил мотор:

– Сразу видно – приезжий. Вот пройдешь двести метров по этой улице и выйдешь на площадь. Там в бывшем Строгановском дворце все начальство и заседает. Только паспорт возьми, а то менты у двери не пустят.

– Надо же, – то ли восхищенно, то ли презрительно выдохнул Коровин. – Наши бы часа два возили по разным закоулкам, а этот даже за информацию бабок не стряс.

Как и предсказал таксист, путь во дворец Коровину преградил заспанный дядечка в форме. Тут же на свет появилось удостоверение – подлинное, поскольку с властями такого уровня шутки плохи.

– Помощник депутата Московской городской думы, – прочел милиционер и уважительно спросил:

– Вы к кому, товарищ?

– Вообще-то я здесь проездом, собираю информацию для встречи моего начальства с вашим губернатором по совместному развитию высоких технологий. Обычно такого рода вопросы я обсуждаю с главой района.

– Алексей Алексеевич на месте. Идите на второй этаж, там увидите.

В приемной секретарша говорила по телефону. Точнее, выслушивала чьи-то указания, коротко отвечая “да”, “ясно” и кивая головой. Увидев Коровина, она кивнула в последний раз, положила трубку и, мило улыбаясь, сказала:

– Заходите. Вообще-то у Алексея Алексеевича намечена встреча с местными предпринимателями, но раз вы проездом…

Тем самым она дала понять, что гостя принимают без очереди вовсе не потому, что главе района больше делать нечего. Напротив, он очень занят, но сделал исключение для приезжего.

Коровин разработал несколько вариантов околпачивания местного руководства. Зная, что многие свежеизбранные начальники являются также и бизнесменами, заинтересованными в контактах с московскими чиновниками, он назвался крупным предпринимателем, а сестру щедро наделил полномочиями главного финансиста в Московской думе. Алексей Алексеевич задумчиво пососал наживку, но клевать не стал – выплюнул. Он уже имел горький опыт общения с москвичами, которые ловкими маневрами оттяпали у него девяносто процентов прибыли от сделки.

Тогда Коровин плавно направил разговор в административно-управленческие воды, однако и здесь пришлось долго искать нужный курс. Оживился глава администрации только при упоминании о том, что одно время Коровин якобы занимался внешнеэкономическими связями, но оставил их ради бизнеса.

– Так одно без другого невозможно, – воскликнул Алексей Алексеевич, однако через минуту добавил:

– У вас, наверное, другие правила игры.

Он мечтал напрямую торговать с западными производителями, избавившись как от своих, так и от чужих посредников, и Коровин нащупал наконец ключик, открывающий дверь к рубиновой сокровищнице. Увы, единственная достойная внимания реплика главы района бесследно растворилась во множестве других пустых фраз. Правда, Григорий Адамович произвел должное впечатление на хозяина кабинета и так искренне расхваливал искусство местных кулинаров, что глава района пообещал в следующий приезд сводить гостя в лучший ресторан. Однако, выйдя из дворца, Коровин так и не узнал, как охмурить Алексея Алексеевича и получить свободный доступ в заказник. А ведь дорваться до рубинов – только полдела. Надо еще наладить сбыт и защитить свое, в общем-то, незаконное предприятие от наглых вымогателей. Он понял, что надо искать покровительство авторитетного человека. И такого человека Коровин знал.

Глава 3

– Вставай, соня, проспишь свое здоровье! Разбуженный зычным голосом, Андрей сел на кровати, очумело пялясь на чужую обстановку. Наконец он увидел мощную фигуру брата и обреченно сбросил одеяло. Н-да, весело начинается деловая командировка. Еще вчера Борис мимоходом поинтересовался, когда у брата намечена первая встреча.

– В девять. Мы же не рыбаки, чтобы просыпаться к утреннему клеву.

– Очень хорошо. Значит, подъем ровно в семь.

– А почему так рано? – жалобно спросил Андрей, хотя знал печальный для него ответ.

– Растрясешься маленько, разгонишь застоявшуюся кровь, чтобы вечером быть готовым на подвиги.

– От одного раза только хуже будет, – продолжил безнадежный спор Андрей, на что Борис наставительно поднял указательный палец.

– От разумных нагрузок вреда не бывает. И кто тебе мешает превратить занятия в систему?

Андрей, мучительно скривившись, достал из сумки спортивный костюм.

Утренняя прохлада разогнала остатки сна. Миновав несколько дворов и улицу, братья оказались в парке. Андрей уже устал, и даже воздух, пять минут назад заставлявший ежиться от холода, не смог остудить разгоряченное тело. На лбу выступили капельки пота.

– Сейчас позанимаемся на снарядах, а потом еще кружочек по парку, – сказал Комбат таким ровным голосом, словно кто-то другой отмахал за него без малого два километра.

Он выбежал на площадку и занялся интенсивными упражнениями на растяжку. Андрей пристроился рядом, для вида размахивая руками. Он за год столько не пробегал, сколько в течение этих десяти минут. А Борис заставлял свое тело гнуться до предела. На его лбу тоже выступили капли пота.

"Ну, слава богу. А то можно подумать, он не человек, а робот для выполнения утренней гимнастики”, – подумал Андрей.

Сейчас он злился на брата, хотя понимал: если бы они жили по соседству и Борис регулярно вытаскивал его на занятия, он бы мог только благодарить судьбу за такую удачу. В одиночку большинство людей проигрывают битву за собственное здоровье, им нужен напарник, а еще лучше – вожак, он же тренер. Комбат тем временем перешел на турник. Он с пониманием отнесся к сачкующему брату, давая ему отдышаться перед заключительной пробежкой.

Дома на правах хозяина и старшего в семье он приготовил завтрак и заварил крепкий чай.

– Господи, как же я буду просматривать документы, если у меня перед глазами стоит асфальт и твои мелькающие ноги, – вздыхал Андрей.

– Вот поешь, выпьешь чайку – и все пройдет. Только смотри не увлекайся своими делами. Ровно в семь ты должен вернуться.

Андрей, конечно же, опоздал. Без двадцати восемь он зашел в квартиру брата, и что-то всколыхнулось в его душе. Двухкомнатная малогабаритка была до отказа забита людьми. Это живо напомнило Андрею студенческие годы, дружеские пирушки в общежитии, когда в крохотную комнату набивалось человек двадцать и они еще умудрялись там танцевать под глухое бормотание старинного магнитофона. Тогда они носили джинсы, дешевые свитера, а собравшиеся у брата мужчины были одеты в шикарные костюмы и в комнате витал запах дорогого парфюма.

– Ну давай, Комбат, не томи, по какому случаю праздник? – воскликнул гигант, с которым Андрей уже как-то встречался.

– Это был его тезка по фамилии Подберезский, один из лучших друзей Бориса.

– Хорошо, ребята, давайте за стол… Нальем… А теперь…

Все замерли, в том числе и Андрей, ведь брат уклонялся от ответов на его нетерпеливые вопросы.

– Вот ради этого я вас собрал, – Комбат выложил на специально оставленное в центре стола место орден.

Все приподнялись, желая лучше рассмотреть непривычную для бойцов Советской армии награду, но Комбат остановил их внезапно погрустневшим, чуть хрипловатым голосом:

– Еще разглядите, успеете, а сейчас давайте выпьем за тех, кто больше всех заслужил этот орден. Наших ребят, убитых в Афгане. Многие из них, умирая, спасали наши жизни.

Помянув убитых, парни засыпали Комбата вопросами. Он рассказал о приглашении, вручении орденов, своем разговоре с Президентом.

– Правильно, зачем было искать врагов на Кавказе, когда у нас в своих городах развелось столько нечисти – за год не отстреляешь, – сказал Николай Крылов, бывший ефрейтор, а сейчас преуспевающий бизнесмен.

– Если все время воевать, так и останемся нищими. Люди должны мирно работать, а политики создавать им нормальные условия. Для этого мы их и выбирали, – добавил Андрей Подберезский.

Тем временем орден уже обошел вокруг стола, и Николай Свиридов хотел было положить его на место в центр стола, но передумал и протянул его Комбату:

– Все, товарищ майор, орден, как положено, обмыт, можете его надевать.

Свиридова дружно поддержали остальные, но Комбат решительно вернул награду на центр стола:

– Я считаю, что этот орден – заслуга всего батальона и мне его вручили на ответственное хранение, как вашему командиру.

– Нет, – твердо возразил Крылов. – Этот орден вы получили, как самый лучший, самый храбрый из нас, и просто обязаны носить его… Ну пожалуйста, товарищ майор.

– Не дело боевому ордену лежать посреди стола вместе с колбасой и салатами. Каждой вещи должно быть свое место. Надень его, Борис Иванович, ты его заслужил больше всех нас, вместе взятых, – пробасил Андрей Подберезский.

– Нет, братцы, в армии решает командир, а не общее собрание, – начал было спорить Комбат, но ему дружно возразили:

– Мы уже давно не в армии. Так что выполняйте, товарищ майор, волю большинства.

Ребята говорили вроде шутливо, но они искренне хотели увидеть своего командира с заслуженной наградой на груди. И не только увидеть. Как только Комбат согласился на один вечер надеть орден, в руках у Крылова появился “Полароид”.

– Да брось, Комбат. Видишь, как ребята выстроились в очередь, чтобы сфотографироваться с тобой, – обнял за плечи нахмурившегося Рублева Подберезский. – А себе карточку можешь не брать, – хитро добавил он, зная, как ревностно относился Комбат к своему фотоархиву.

– Да, я вам устроил сюрприз, а вы мне, – пробурчал Рублев, надевая орден.

За столом Комбат оттаял, и вновь пошли разговоры о той, дано минувшей войне, хотя, казалось бы, все уже было переговорено, – ведь прошло столько лет, вместивших в себя напряженные события, изменившие облик государства. Но об этом они говорили в других компаниях, на работе, в семье, а здесь они снова превращались в молоденьких солдат, только что вернувшихся на Родину из чужой, но политой их кровью страны.

Разошлись далеко за полночь, и утром Андрей первым делом пожалел о том, что проснулся. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в лунных кратерах, и вдобавок после вчерашней пробежки болела каждая мышца, каждая клеточка его бедного тела. Больше всего на свете ему хотелось выпить таблетку от головной боли и оказаться в уютном номере гостиницы, подальше от неугомонного брата, который живым укором сновал по комнате и гремел на кухне посудой.

– Ну что, Андрюха, худо тебе? – спросил он тоном, в котором Рублеву-младшему почудились насмешливые интонации.

– А тебя не свалит в постель даже бутылка цианистого калия. Разве что вызовет легкую изжогу, – буркнул Андрей и жалобно простонал. – Вроде пропускал каждую вторую рюмку, а все равно перебрал свою норму!

– Сначала пропускал, а потом участвовал наравне с нами, – уточнил Борис. – Я пытался тебя остановить, да куда там. Не забирать же рюмку у родного брата. Вместо этого закуску тебе чуть ли не из ложечки пихал.

– Наравне со всеми! – ужаснулся Андрей. – Ох, не помню такого, забыл все начисто… Ладно, Борис, я в гостиницу. Как ни отбивался, пришлось две встречи назначить на сегодня. Ох, как же я буду с людьми договариваться?

– Ладно, держись. И смотри не пропадай, звони, – сказал Рублев-старший, когда Андрей собрался уходить.

– Конечно, о чем разговор. Тем более ты мне, возможно, еще понадобишься, – ответил младший брат.

Комбат продолжал наводить порядок в квартире. Он терпеть не мог оставлять такие дела “на потом” и днями любоваться посудой с засохшей коркой грязи, ходить по полу, чувствуя, как под ногами скрипит песок. С армии намертво въелась привычка соблюдать чистоту, будь то комната в офицерском общежитии или собственная квартира. Ему осталось сделать завершающие штрихи, когда зазвонил телефон. Комбат сразу узнал голос своего старого знакомого полковника ГРУ Бахрушина. Тот хотел увидеться с Рублевым ближе к вечеру, умалчивая о цели встречи. Но Комбат догадывался, что особых дел у полковника к нему нет. Разузнав по своим каналам, а может и сам приложив к этому руку, Бахрушин, хотел поздравить комбата с наградой. Обычная любезность, но и хорошо продуманная акция военного разведчика. Бахрушин был просто обязан поддерживать добрые отношения с одним из лучших своих людей, который выполнял рискованные, опасные для жизни задания только из чувства долга и желания хоть немного уменьшить поголовье скотов, заполонивших современную Россию.

* * *

Решив немного прогуляться, Комбат вышел на улицу задолго до назначенной встречи. Закончился рабочий день, людей везде заметно прибавилось. Впереди себя Комбат заметил вышедшую из автобуса женщину, буквально перекосившуюся под тяжестью огромной сумки. Как водится, ни один из направлявшихся в ее сторону мужчин не удосужился помочь ей. И женщины настолько с этим свыклись, что незнакомка испуганно отшатнулась, когда Рублев предложил ей свою помощь.

– Да вы не бойтесь, я не вор и не насильник, – сказал Борис. – Просто больно смотреть, как вы мучаетесь.

– Вот спасибо. А то мне еще идти.., мой дом как раз посередине между остановками, – обрадовалась женщина.

Через пять минут они миновали какое-то увеселительное заведение, у дверей которого тусовалась компания из двух ребят и трех девиц, и свернули в арку девятиэтажного кирпичного дома.

– Спасибо вам еще раз, дальше я сама. Вдруг муж увидит в окно, а он у меня страшно ревнивый.

– Лучше бы сам носил тяжести, а не издевался над слабой женщиной, – посоветовал на прощанье Рублев.

Он вышел из арки и на секунду замер, щурясь от яркого солнца. Тут к нему подскочила одна из трех девиц. Раньше Комбат лишь скользнул по ней взглядом, теперь же рассмотрел с ног до головы и невольно поморщился. Конечно, носить такие короткие юбки и обтягивающие блузки, превращать лицо в витрину для демонстрации импортной косметики могла лишь дамочка с плохим вкусом. Судя по манерам, это были проститутки, готовящиеся к очередной ударной вахте. Одна из них заметила Комбата, нырнувшего в арку с довольно привлекательной женщиной, а через минуту вышедшего обратно в тоскливом одиночестве, и приняла его за мужика, ищущего приключений. Тем более что фирменные джинсы и легкомысленная курточка Рублева гармонично дополняли нарисованный воображением жрицы любви портрет стареющего ловеласа.

– Не развлечете даму, мужчина? – обратилась она к Рублеву. – У меня куча свободного времени.

– Зато я занят, – лаконично ответил Комбат. Он плохо знал характер ночных бабочек. Чем древнее профессия, тем настырнее, бесцеремоннее ее представители. Что проститутки, что журналисты. Если уж наметили жертву, сопротивляться бесполезно. Мигом вцепятся хваткой, которой стоит поучиться даже знаменитым собакам-убийцам, питбультерьерам.

– Вы сердитесь из-за этой гордячки, которая вас отшила? Вам поможет только сексотерапия. Честное слово, в постели вы о ней быстро забудете и уже не вспомните никогда, – настойчиво охмуряла Рублева девица.

Но Комбат был не из тех, на ком можно отрабатывать мертвую хватку.

– Найди себе другой объект для утешения, – обронил он, намереваясь уйти.

Однако двое ребят, то ли сутенеров, то ли дружков проституток, следивших за развитием событий, решили принять в них живое участие. Они бесцеремонно преградили дорогу Комбату.

– Что, Мэри, борзеет старый козел? – равнодушно спросил один из них.

– Не то слово – борзеет. Я к нему и так и сяк, а он гад, все равно смыться решил, – наябедничала девица.

– Так, может, он импотент? Слышь, мужик, ты в натуре импотент или прикидываешься? – наседали парни.

Уже много раз бывало, что несостоявшийся клиент проституток становился их клиентом.

Агрессию парней усиливала внешность Комбата, своеобразно действующая на уличных хулиганов. Двуногие шакалы, для храбрости сбивающиеся в стаи, неизменно обходили его стороной, мигом присмирев и стараясь казаться паиньками. Им Комбат внушал страх. Типы самоуверенные или чувствующие за спиной поддержку мощной команды, напротив, реагировали на Рублева как бык на красную тряпку. У них появлялось желание самоутвердиться, возвыситься в своих глазах и глазах окружающих, избив такого сильного мужчину. Справедливости ради надо заметить, что вместо самоутверждения забиякам доставались синяки и шишки, а особо настойчивые оказывались с переломанными ребрами и выбитыми зубами.

– А может, у мужика бабок нет? Так пусть часиками расплатится. Знатные у него часики, – заметил второй тип.

Трофейные механические швейцарские часы в золотом корпусе, с массивным золотым браслетом стоили безумно дорого. Еще в Афгане майор-особист предлагал за них Комбату тысячу долларов, и золото с тех пор отнюдь не подешевело. То есть пацан оценил услуги Мэри буквально на вес золота.

– Нет, свои “котлы” он отдаст за то, что мы с ним базары разводим, – сказал он и ощерил в злобной улыбке плохие зубы.

И тут Комбату очень кстати вспомнилась одна из реклам, вечно мешающих ему смотреть телевизор.

– Ну что, кариозные монстры, закончили? Дайте пройти, а то я начинаю сердиться.

Пацаны были изначально настроены на драку. Избежать ее можно было только ценой часов и глубокого морального унижения. Ядовитая реплика Комбата лишь ускорила ее начало. Тип с гнилыми зубами нанес жестокий удар в лицо. Однако его кулак распорол лишь загазованный московский воздух, утянув за собой бьющего, словно тот решил продемонстрировать несколько “па” из какого-то зажигательного танца. Впрочем, Комбату было еще рано расслабляться. Напарник гнилозубого тоже ударил, и вновь кулак разошелся с целью. Качков ввела в заблуждение тактика Комбата, лишь умело уклонявшегося от боя. С азартом охотничьей своры они вновь ринулись в атаку.

Москвичи, привыкшие не только к банальному мордобою, но и к выстрелам на улицах, повели себя деликатно. Никто не орал дурным голосом, не звонил в милицию. Люди, мысленно очертив для себя границу, заходить за которую опасно для здоровья, шли вдоль нее, словно огибая невидимую преграду, оставляя для противников свободный участок, на котором можно было разгуляться.

Комбат не уклонялся от схватки, он прощупывал соперников, выяснял, на что они способны. Чугунные кулаки и отменная реакция до поры до времени позволяли им безнаказанно избивать случайных жертв, но теперь они сами оказались в незавидной роли мальчиков для битья. Комбат молниеносно перешел в атаку и сильным ударом в нос выключил из игры приятеля гнилозубого. Тот обхватил руками лицо, потом пальцами зажал нос, из которого ручьем хлынула кровь. Теперь он был так же опасен для Комбата, как и старательно разглядывающие другую сторону улицы прохожие.

Пришла очередь “кариозного монстра”. Тут Рублев позволил себе немного порезвиться, отомстить за нанесенное оскорбление. Он сымитировал удар рукой в лицо, а когда гнилозубый прикрылся, точно двинул ему ногой в пах. Тот скрючился в три погибели, хватая ртом воздух, словно ныряльщик, выскочивший на поверхность после рекордного погружения. Одной рукой Комбат ухватил его за ворот рубашки, второй за брюки и сунул головой прямо в заплеванную урну, которая оказалась слишком мала для него. Парень вывалился из нее, шлепнулся на землю и остался лежать без движения, опасаясь новых действий со стороны мужика.

Проститутки, заметив, что Комбат шагнул к ним, с визгом бросились врассыпную.

– Вот дурехи! Мне же просто надо в ту сторону. А женщин я не трогаю, даже таких, – пробормотал Рублев.

Теперь он спешил. Незапланированная стычка задержала его, и до встречи с Бахрушиным оставалось совсем мало времени. Все-таки Комбат успел минута в минуту, но полковник уже ждал его, сидя на скамейке в тенистой аллее парка.

– Мы прямо как два шпиона, только паролями не обмениваемся, – усмехнулся Рублев, намекая на место встречи.

– Здесь дышится легко и никто не пихает тебя в спину. Но, если хочешь, можем продолжить нашу встречу в ресторане. Тем более такой повод – один из высших российских орденов. Поздравляю тебя, Борис Иванович, с заслуженной наградой, – Бахрушин крепко пожал Комбату руку.

– Спасибо, Леонид Васильевич, хотя подозреваю, что и я должен вас благодарить за некоторое.., гм.., содействие. А что касается ресторана, то хватит мне на сегодня злачных мест, – сказал Рублев, имея в виду недавнюю стычку. – Лучше в уютной домашней обстановке открыть бутылочку.

– Заманчивое предложение, его стоит обдумать, – ответил полковник, но Комбат, хорошо знавший Бахрушина, сразу догадался: никуда они сегодня не пойдут и о ресторане полковник упомянул, предвидя отрицательный ответ. Но зачем же тогда Бахрушин вытащил его сюда? Ведь не только ради поздравлений.

Полковник взглянул на Комбата, потер подбородок, на котором уже выступила жесткая щетина, и начал:

– Тут у нас в Москве организовалась новая фирма “Адмирал”, сотрудничать с которой рекомендуют довольно известные в деловых кругах люди. Правда, наши банкиры эти рекомендации игнорируют, зато некоему питерскому банку “Золотой дукат” они внушили доверие. Банк готов выделить “Адмиралу” кругленькую сумму для закупки в Сибири и поставки на Запад деловой древесины. Они прислали в Москву человека, который помимо прочих дел обязан на месте принять окончательное решение о кредите. Только древесина это, образно выражаясь, липовая, а сама фирма – однодневка. Есть в ФСБ департамент экономической безопасности – еще один легион борцов с коррупцией и организованной преступностью, – тут в голосе Бахрушина послышались нотки иронии. – Ко мне случайно попала информация, что ребята из департамента, разрабатывающие Измайловскую группировку, сумели выяснить причину такого стремительного взлета “Адмирала”. За ним стоят несколько Измайловских авторитетов. Как только фирма хапнет кусок пожирнее, она исчезнет, растворится, как ежик в тумане. Может, эфэсбэшникам удастся схватить мошенников с поличным и довести дело до суда, но это сомнительно. А вот доверчивый кредитор наверняка лишится всех денежек.

– Ладно, Борис, – сказал в заключение Бахрушин, – ты извини, что я заставил тебя потратить столько времени, но иногда хочется выговориться, облегчить душу. Честное слово, обидно – вместо того чтобы предостеречь хороших людей, мы их подставляем ради сомнительных шансов упечь в тюрьму на пару лет нескольких уголовников.

Комбат с благодарностью смотрел вслед уходящему полковнику. Насколько права народная мудрость, утверждая, что долг платежом красен. Надо срочно предупредить Андрея. Ведь именно его имел в виду Бахрушин, говоря о человеке, который должен был принять окончательное решение о выделении “Адмиралу” кредита. Но каков полковник, везде у него свои люди. Вот что значит военная разведка!

* * *

Пока офицер ГРУ выдавал секретную информацию, избитые Комбатом парни, злобно матерясь, смывали кровь в туалете ресторана.

– У, падла, как шнобель распух. И болит, зараза. Ну, попадись мне еще этот мужик, я его без разговоров на пику посажу, – говорил один, любуясь в зеркало на свою обезображенную физиономию.

– Точно, Горшок, ты ему перо в бок, я кастетом по чайнику и закопаем гада. Будет знать, как залупаться, – размечтался второй. – А бабы – курвы, не захотели помочь нам смыть кровянку. Побоялись испачкаться перед работой.

– Верно базаришь, Кучер, лярвы они все как одна, тем и бабки зарабатывают. Ладно, идем дернем по стопке.

– Только быстро, – сказал Кучер. – Чувствую я, что здесь у нас могут возникнуть проблемы.

Они зашли в зал и уселись за столик. Официант, знающий этих двоих как облупленных, мигом организовал им по сто водки и бутерброды с копченым мясом. Но успели страдальцы только выпить. Предчувствия не обманули Кучера. В зал хозяйской поступью вошел здоровенный тип с фигурой метателя молота.

– Во, мля, Тарзан приперся, – зашептал Горшок. – Только его нам не хватало для полного счастья.

Достаточно было посмотреть на обезьяньи черты лица и свисающие почти до колен руки вошедшего, чтобы понять, откуда взялась его кличка. Тарзан, если использовать нормальную терминологию, был непосредственным начальником Кучера и Горшка. Он их сразу заметил, плюхнулся на свободный стул и тут увидел пострадавшие в драке физиономии.

– Ну и ну, – возмутился он. – Кто же вас так отделал?

– “Звери”, – после секундного замешательства соврал Кучер. – Из-за баб сцепились.

– “Звери”, – насторожился Тарзан. – Может, чеченцы? Наехали на нашу территорию, гады?

– Для меня все чернозадые на одно лицо – чеченцы, абхазцы, грузины, – сказал Кучер. – Только они с нами по дурочке сцепились, без всяких наездов. Заелись, помахались и разбежались.

– Душевно вас разукрасили. А сколько их было?

– Пятеро. Но мы им, Тарзан, тоже ввалили, поэтому они и смылись.

Беззастенчиво развешивая лапшу на уши начальнику, Кучер упустил из виду, что Комбат лупцевал его и Горшка отнюдь не на необитаемом острове и свидетелей там хватало. На следующий день разъяренный Тарзан выловил их обоих. Для начала отвесив им парочку оплеух, он яростно прошипел: г – О каких “зверях” ты мне пел, Кучер? Вас уделал один мужик да еще потыкал тебя мордой в парашу.

– Это была обыкновенная урна, – робко возразил Кучер.

– Без разницы. Хоть в клумбу с цветами. Вас, как щенков, гонял лопоухий фраер, и люди все видели, – Тарзан ткнул пальцем в грудь Кучера. – Разве я для этого держу вас, козлов, в команде?

Тот молчал, а вот Горшок решил вступиться за поруганную честь:

– Мы этого гада вычислим и на куски порежем, зуб даю!

– Родителей ваших надо было на куски порезать, чтобы не рожали таких мудаков! – вспылил Тарзан. – И запомните. Если даже случайно этого мужика увидите, перейдите на другую сторону улицы, в землю заройтесь, только не вздумайте с ним цапнуться.

Он понимал, что Горшок и Кучер создали ему проблему, которую нужно было срочно решать. Но без жмуриков, особенно если пострадавшие отважатся на “мокруху”. Этих недоумков менты в два счета вычислят. Нет, он обтяпает дельце иначе. Правда, для начала нужно быстро отыскать мужика, а людей у Тарзана маловато. Что ж, придется обратиться за помощью…

* * *

Отец Руслана Шмакова много лет плавал на сухогрузе. За это да еще за его коронное выражение “идем, что ли, девочек зафрахтуем” братва окрестила его Матросом. Сейчас Шмаков резался с компьютером в “тысячу”, которую предпочитал традиционным для уголовников карточным играм. У Шмакова было восемьсот, а один из электронных конкурентов сидел на “бочке”, и они вели отчаянную торговлю за прикуп. Руслан переспорил компьютер, не рассчитанный на запредельный риск, однако его надежды вытащить из прикупа червовую даму в комплект к имеющемуся у него на руках королю той же масти растаяли как дым. С одной “сороковкой” набрать сто пятьдесят очков было нереально. Шмаков сбросил карты. И тут раздался звонок в дверь, – О, какие люди! – поприветствовал он Тарзана.

– Здорово, Матрос! У меня возникла маленькая проблема, хочу попросить у тебя на время людей. – Тарзан откровенно рассказал об инциденте и добавил:

– Девочки мои теперь боятся, не доверяют Горшку с Кучером, да и остальным пацанам тоже. Говорят, если им накостылял обыкновенный прохожий, как они смогут защитить их от “зверей” или урок. Те девочек безнаказанно на “хор” поставят и бабки до цента отберут вместо того, чтобы самим расплатиться. Хочу наказать того мужика, успокоить телок.

– Да, Тарзан, мыслишь ты верно, но убого, – после некоторого раздумья сказал Матрос. – Какие на фиг, девочки! Если бы проблема была в одних твоих шкурах! После такого случая дела могут обернуться еще круче. Бабы хуже сорок, скоро весь город будет смеяться над моими пацанами, которых отмудохал поганый лох. Братва решит, что команда совсем ослабла, пойдут разборки, нас могут элементарно вышвырнуть с этой территории. Оно мне надо?

Матрос знал, о чем говорил. Формально его команда никому не подчинялась, но она орудовала на территории измайловцев, платила им дань и по указке местных авторитетов выполняла грязную работу, требующую некоторой квалификации. Такую работу не мог в одиночку проделать рядовой “бык”, на чье место тут же нашелся бы десяток желающих, а рисковать классными исполнителями авторитеты не хотели, используя людей вроде Матроса, которых держали на длинном поводке. Конечно, Матрос тоже мог рассчитывать на помощь, но лишь в случае конфликта с крупной группировкой. Одного человека Шмаков был обязан сам разделать под орех, а иначе грош цена ему и его братве.

– Значит, шкуры говорят, что у того мужика часы классные, на них и раскатали губу твои недоноски, – Матрос упорно называл Кучера и Горшка людьми Тарзана, хотя всегда считал любого члена команды своим человеком. – Ладно, действуй от моего имени, но чтоб через три дня бабы увидели эти часы на твоей руке и прикусили языки. Да, пусть Горшок с Кучером опишут фраера, чтобы братва знала, кого искать.

– Эти козлы не смогли точно назвать даже цвет его волос. Зато девочки постарались, чисто фоторобот сбацали. У баб вообще глаз цепкий, памятливый, особенно на шмотье и мужиков, – заявил Тарзан, довольный своей расторопностью.

Братва засуетилась. Из расспросов приблатненных пацанов выяснилось, что крутой мужик действительно живет или работает в их районе. Его здесь несколько раз видели, но толком не знали, где он живет. И наконец одному из “следопытов” улыбнулась удача. Он заметил Комбата, причем рядом с домом, а иначе бывший разведчик легко обнаружил бы преследующего его дилетанта. В тот же день братва узнала и точный адрес Рублева.

– Мы нашли того фраера, теперь действуй сам. Только без мокрухи и лишнего шума. Попинайте слегка ногами, заберите часы и хорош, – напутствовал Матрос Тарзана.

– Да я уже кое-что выяснил, оформлю ему инвалидность в тихом месте, – самоуверенно отвечал Тарзан.

Глава 4

Коровин добился своего. В принципе это было нетрудно, стоило лишь решиться, побороть страх и завести разговор о встрече с нужным ему человеком. После этого оставалось только ждать, занимаясь опостылевшими повседневными делами. Вскоре Григорию Адамовичу позвонили и сообщили время, когда он должен был находиться у черного входа своего магазина. Вот тут Коровин струхнул по-настоящему. Все, пути к отступлению отрезаны, он бросился в рискованную авантюру, как Матросов на амбразуру, навсегда оставляя в прошлом размеренную, относительно спокойную жизнь. Теперь он мог сказочно обогатиться или же, наоборот, утратить все нажитое имущество, свободу и даже жизнь.

В назначенное время подкатил лимузин с тонированными стеклами. Коровин уселся на заднее сиденье, демонстративно уткнувшись в газету. Мол, он деловой человек, а не шпион и не собирается запоминать дорогу. Как будто это являлось тайной за семью печатями и любой заинтересованный человек был лишен возможности изучить каждый сантиметр трассы. Однако Коровин здорово нервничал, и эта глупость не осталась незамеченной.

Машина замерла у высокой ограды. Ворота распахнулись, открывая взгляду роскошный дворец – образец архитектуры конца двадцатого столетия. Он был похож на замок, созданный по образу и подобию тех, что строили во времена феодальной раздробленности, когда рыцари, формально находясь под властью короля, беззастенчиво грабили народ и непрерывно воевали друг с другом. Мощный забор, увенчанный колючей проволокой, видеокамеры, тяжелые портьеры, зашторивающие пуленепробиваемые окна, являлись современным вариантом крепостной стены, рва с водой, бойниц.

Григорий Адамович зашел в дом, но ему не дали осмотреться, а буквально погнали на второй этаж, провели широким коридором и остановили возле двери. Все, приехали.

До этого он имел дело с людьми, которые только внешне казались его хозяевами. На самом деле в своей организации они занимали нижние ступеньки, как уборщица в магазине Коровина. Они регулярно собирали дань, но по своей инициативе могли разве что испортить воздух в помещении. Они ездили на дешевых “иномарках” и часто бесследно исчезали, а вместо них тоже на дешевых “иномарках” приезжали другие молодые люди, здорово смахивавшие на пропавших внешностью, манерами, склонностью бесследно исчезать и наделенные такими же ограниченными полномочиями. К этим людям Коровин давно привык и общался с оттенком некоторого превосходства.

И вот он встретился с настоящим хозяином. Несмотря на одинаковый с ним возраст, они достигли в жизни разных высот, точнее сказать, учитывая преступную деятельность одного и работу под бандитской крышей второго, разных глубин человеческого падения. Игорь Семенович Волынский, по кличке Волына, был одним из лидеров мощной преступной группировки, насчитывающей около тысячи боевиков и ворочающей суммами, которые превышали бюджет некоторых областей России. Он начинал с обычного рэкета, но здорово отличался от нынешних братков, которые по сути были приходящими кассирами, собирающими деньги и получающими за это свою долю из общака. Волыну не страховала добрая тысяча “стволов”, он сам выбирал жертв и рисковал вместо денег получить срок, а то и пулю от измученных поборами бизнесменов. Но и прибыль не уходила наверх, а делилась между сообщниками. В то время только начали формироваться преступные сообщества, и Волына оказался среди ближайшего окружения вора в законе Бармалея. Здесь сыграли свою роль и фарт, и личные качества Волыны: смелость, ум, знание человеческой психологии, благодаря которым он сумел завоевать расположение старого вора. Так он совершил единственный огромный рывок в своей преступной карьере, дальше передвигаясь маленькими шажками. Волына действительно оказался умен и везуч. Его несколько раз задерживали, однако неизменно выпускали за отсутствием доказательств, а других авторитетов арестовывали и сажали в тюрьму. На него трижды покушались, лишь однажды сумев легко ранить, тогда как многие дружки Волыны обзаводились последним для них предметом роскоши – помпезным надгробным памятником. Так судьба медленно, но верно расчищала ему путь к руководящему звену группировки.

Но даже у самого везучего человека случаются в жизни черные дни. Волына был в числе людей, создавших один из множества финансовых миражей, непрерывно возникающих на российских землях и исчезающих, как только число доверившихся им граждан достигает критической величины. Мираж под названием “фирма «Адмирал»” был разовым и был нацелен на то, чтобы хапнуть кругленькую сумму и растаять как снег. До последнего момента все шло хорошо, но вчера Волыне сообщили, что представитель банка “Золотой дукат” неожиданно передумал и отказал лжедиректору “Адмирала” в кредите. Тот повысил процент до тридцати годовых (мог и до миллиона – все равно не отдавать). Представитель банка, некто Рублев, обещал подумать, но буквально час назад окончательно отказался. Волына был уверен, что Рублева кто-то предупредил. Не случайно он так внезапно изменил решение. Ведь московские банкиры дружно отклонили заманчивые предложения “Адмирала”, значит, что-то пронюхали и кто-то из них мог шепнуть пару слов на ушко питерскому коллеге. Ох, до чего же Вольте хотелось расспросить этого Рублева, для убедительности поднеся к его глазам два оголенных конца электропровода:

– Так кто же слил тебе информацию об “Адмирале”?

А что, ребята наготове, мигом доставят финансиста. Но Волына научился отделять эмоции от деловых соображений. Он еще мог дать выход своей ярости, избив провинившегося братка, но осуществлять серьезную акцию, руководствуясь голой местью, – никогда.

В общем, Коровину не повезло. Встреча состоялась в один из тех редких дней, когда настроение авторитета оставляло желать лучшего. Волына лежал на диване, не подумав встать и пожать гостю руку.

– Садись, рассказывай, – ткнул он пальцем в направлении кресла. – И давай покороче, я занят.

Авторитет давно заметил, что стоит лечь на диван и расслабиться, упершись невидящим взглядом в потолок, как начинают уходить обуревающие его страсти, чувства приходят в желанное равновесие. Эта же поза идеально подходила для уединенного обдумывания серьезных проблем, а сейчас был как раз такой случай. Можно ли после неудачи продолжать игру с “Адмиралом” или настало время прикрыть лавочку – вот что больше всего занимало авторитета.

Но Коровин видел перед собой безмятежно развалившегося на диване человека и, конечно же, решил, что Волына заранее посчитал бессмысленным и даже унижающим его достоинство разговор с каким-то торгашом. Вот за стол не соизволил усесться, продемонстрировать хотя бы микроскопический интерес к гостю. От потрясения Григорий Адамович забыл выученную наизусть речь с красочными описаниями, заманчивыми обещаниями и конкретными ценами на драгоценности.

– Вот.., рубины, – запинаясь, сказал он и вытащил из кармана маленькую коробочку.

– Что рубины? – продолжая разглядывать потолок, спросил Волына. – Может, ты клад нашел, а его у тебя поперли, ты и прикатил ко мне жаловаться?

– Нет, они у меня с собой.., рубины, – пролепетал Коровин.

– Где? – скосил глаза Волына.

– Тут, – Григорий Адамович указал на коробочку.

– Дай, – авторитет протянул руку, бросил короткий взгляд внутрь. – Что за фигня?

– Вот это рубины и есть, – охрипшим голосом сообщил Коровин.

Даже такой своеобразный интерес авторитета приободрил его, и Григорий Адамович поведал о месторождении, своей поездке, найденных самоцветах. Конечно, он умолчал о точных координатах и некоторых других фактах, которые бы позволили бандитам обойтись без него, хотя Коровина заверили, что безопасность ему гарантирована в любом случае, поскольку устроивший встречу человек для Волыны гораздо ценнее рубинов. Однако Григорий Адамович в этом сомневался, что предопределило результат встречи.

– М-да, не впечатляет, – сказал авторитет, без сожаления возвращая коробочку. – Мелкие они какие-то, убогие.

– Зато хороший рубин величиной с горошину стоит около десяти тысяч баксов, – гордо сообщил Коровин.

– Как брюлики? – удивился Волына, демонстрируя отменное, хотя и ограниченное знание цены драгоценных камней.

Тут его озарила мысль, которая уже приходила на ум Черняевой и, наверное, лишила бы покоя многих россиян.

– А кремлевские звезды? Что твоя горошина, они величиной с добрую тыкву. Это же миллионы баксов!

– Звезды сделаны из искусственных рубинов, которые по сравнению с естественными стоят ничтожно мало, – охладил его пыл Коровин.

– Какая хрен разница – искусственные, настоящие, если те и другие – рубины.

– Их очень легко различить на специальных приборах.

– Во суки, – высказался авторитет то ли в адрес приборов, то ли тех, кто умеет ими пользоваться.

После этого наступило молчание. Волына размышлял, и Коровин, почувствовав это, боялся нарушить тишину.

– Ну и сколько тянут твои камешки? – спросил авторитет, решив перейти к делу.

– Полета баксов, – с готовностью ответил Коровин.

– Это вы нарыли за целый день?

И тут Григорий Адамович совершил роковую ошибку. Всего они с Яковом добыли камней где-то на двести “зеленых”, но Коровин боялся, что бандиты забудут о гарантиях безопасности, если речь зайдет об астрономических с его точки зрения суммах, и прихватил с собой четверть найденных рубинов. Сейчас он подтвердил свою ложь. К огромному удивлению Коровина, дальше авторитет обошелся без его подсказок.

– Козе понятно, что копать будет техника, а не два мудака с лопатами, значит, полтинник умножим где-то на сто, выходит пять тысяч баксов за день. Там зима, выходные-проходные, пьянки-гулянки, ремонты всякие…

– Техника может работать без выходных, – осмелился вставить свои три копейки Григорий Адамович.

– Ну ладно, – словно отгоняя муху, махнул рукой авторитет. – Пусть будет триста дней, итого выходит полтора миллиона, из них наша доля – семьсот пятьдесят тысяч баксов в год. Это при нормальном раскладе.

Коровину, который при упоминании шестизначного числа доходов привычно думал о рублях, такие суммы казались фантастическими. Увлеченный призрачно-кровавым рубиновым мерцанием, он забыл даже о прочитанных им бесчисленных статьях в газетах.

Чтобы принять окончательное решение, авторитету не понадобилось ложиться на диван и разглядывать потолок. Три четверти миллиона – такие деньги группировка имеет каждый день. Конечно, курочка по зернышку клюет, но ведь она не бегает за каждым зерном в соседний курятник! Отправляться в дальние края имело смысл только ради очень жирного куска вроде нефтеносных районов. А рубины? Что-то не слыхал авторитет о командах, поднявшихся на драгоценных камнях. Не считая бриллиантов, естественно. В общем – мелочь, а хлопот выше крыши. Надо подкупать или запугивать местное начальство, перетирать вопрос с тамошними группировками. А там одни “уралмашевцы” чего стоят, с такими заедаться себе дороже.

– Короче, мужик, ты можешь гарантировать, что там есть камней на пару-тройку лет работы? Только не спеши языком трепать. Ты мне за базар головой ответишь в натуре, – Волына, сузив глаза, чиркнул себя ребром ладони по шее.

– Гарантировать, конечно, не могу, но я думаю…

– Все ясно. Свои мысли заткни себе в задницу.., если получится, – грубо оборвал Коровина авторитет. – В общем, нам твои дела без надобности. Мы же не лимита, чтобы переться в чужие края на заработки, нам в Москве дел хватает.

Коровин был ошарашен, он не верил своим ушам и даже попытался настаивать, и лишь жесткий окрик авторитета “Свободен, клоун!” немного привел его в чувство. Вернувшись домой, он достал бутылку водки, махнул стакан и после всего пережитого моментально окосел. Он поставил на стол коробочку и, глядя на камни, сказал, почему-то угрожая им:

– Плевать на урок! Я вас сам из-под земли повытаскиваю до единого!

В конце концов, господин Ремезов казался ушлым типом, жадным до денег. А какая разница, с кем делиться – главой местной администрации или уголовниками.

Глава 5

Целые сутки Комбат не мог предупредить Андрея об опасности: брат на время укатил из Москвы. Дозвонился Борис только вчера, и Андрей, всегда такой упрямый, если вопрос касался его дел, безоговорочно поверил каждому слову брата.

"Он ведь при мне ни разу не обмолвился об “Адмирале” и намерении банка выдать этой фирме кредит и сообразил: раз я узнал обо всем по другим каналам, значит, располагаю убойной информацией”, – размышлял Комбат.

И только утром подумал о второй, не менее важной причине сговорчивости Андрея. Комбат постоянно выручал брата, даже спасал ему жизнь. Это началось буквально сразу же после отставки Рублева. Комбат вспомнил ту, самую первую историю. Чтобы отдать долг, шайка беспределыциков похитила Андрея вместе с его сослуживцем и начала выпытывать день и час получения банком заграничного транша в четыре миллиона долларов. Приятель раскололся, его убили, а Андрею на время оставили жизнь. Бандиты хотели представить его организатором ограбления и держали в сарае на загородной вилле. Они захватили деньги, овладев инкассаторским броневиком и перебив всю охрану.

Борис узнал об исчезновении брата случайно. Он немедленно отправился в Петербург, где ему пришлось не только отследить всю бандитскую цепочку, начиная с низшего звена, но и скрываться от преследования милиции. И он таки добрался до виллы, освободил брата и помог вернуть похищенные деньги. И после этого началось. То сам Андрей, то кто-то из его друзей оказывался в шаге от гибели, и Борис неизменно приходил на выручку. Кажется, с помощью брата судьба испытывала Комбата на прочность. А может, такова сегодня доля всех ответственных банковских работников?

– Что-то я с утра ударился в воспоминания. Может, старею? – подумал Комбат. – Хотя кто из людей молодеет? Никто. Одни растут, другие стареют. Ну, может, еще лет в двадцать цветут. Но после тридцати обязательно начинают стареть.

А ему уже давно минуло тридцать. Впрочем, старым Комбат чувствовал себя только глядя на дату рождения в паспорте. И еще когда месяцами приходилось ждать нужного звонка.

– Точно старею. Вот полковник меня поздравил, а о новом деле даже не заикнулся. Может, опять меня отправили в отставку? Хорошо еще, в наградном листе не добавлено “и в связи с ..сятилетием”. Дали орден и списали.

Комбат так разнервничался, что было потянулся за сигаретой, но тут же остановил себя. “Отставить. Может, кто-то и считает тебя стариком, но ведь ты сам – нет. Давай-давай, поторапливайся. Надо успеть до восьми позаниматься и принять душ. Раньше восьми Бахрушин не звонит, дрыхнет еще, а в восемь может”.

Комбат быстро оделся и выбежал на улицу. Близящееся лето, как всегда, напоминало о себе самым назойливым образом – омерзительной вонью из мусорных баков, вывозить которые городские службы не торопились.

У входа в парк Комбат чуть не столкнулся с каким-то неприятным типом. Рублеву показалось, что незнакомый мужик умышленно стал у него на пути и почему-то злорадно усмехнулся, заметив на руке у Бориса дорогие часы. Часы были самой ценной вещью Комбата. Красивые, золотые, а главное безотказные, служившие ему много лет. Рублеву вспомнилась жалоба одного чудака, напечатанная в газете. Мол, купил он дорогущие фирменные часы, пылеводонепроницаемые с гарантией погружения до сорока метров и принципиально купался в ванне, не снимая их. Через пару месяцев, не выдержав пытки горячей водой, часы стали, и чудак потребовал заменить бракованную вещь. Комбат бережнее относился к афганскому трофею, хотя, выходя из дому, надевал их даже на пробежку. Он серьезно относился к большим нагрузкам и регулярно измерял пульс.

В парке было безлюдно. Лишь изредка Комбат обгонял пенсионеров, медленно трусивших то ли от, то ли к инфаркту. Людей среднего возраста попадалось еще меньше, а о молодых и речи не было. За все годы Комбат замечал тут лишь двух девушек, причем одна из них, судя по крепкой фигуре и сложным упражнениям, недавно оставила большой спорт, а может быть, восстанавливалась после травмы. Увидеть на аллеях бегущих парней было столь же нереально, как обнаружить в дебрях Амазонки поселение чукчей.

Комбат свернул к площадке, немного замедляя бег. Утром здесь он бывал единственным гостем. А вечером здесь, конечно же, собирались люди, гадили, как водится. Чего здесь только не было: заплеванные окурки, мятые пластиковые стаканы, разбитые бутылки. Комбат не поленился, навестил одну компанию, поговорил с ними, как мужчина с.., хотя какие они были, к черту, мужчины. Так, дефективные подростки. Но приказ Комбата, как ни странно, выполнили. И сами перестали гадить, и других отвадили.

Комбат заканчивал традиционный комплекс на растяжку, когда из-за деревьев выскочили пятеро здоровых лбов. Троих Рублев узнал сразу: типа, который налетел на него у входа в парк, и гнилозубого с дружком, только позавчера испытавших на себе тяжелую руку Комбата. Видно, ребятам показалось мало, пришли попросить добавки. Только эти двое, уже наученные горьким опытом, сжимали в руках обрезки труб, остальные понадеялись на собственные силы.

– Вот и разомнусь как следует, – мелькнула у Комбата шальная мысль.

– Эй, мужик, отдай “котлы” добром, целее будешь, – потребовал тип с длинными, как у обезьяны, руками.

– Приди и возьми, – ответил Комбат, невольно повторяя фразу героя древности.

– Тебе повезет, если у тебя отыщется дружок в реанимации, – угрожающе сказал обезьянистый тип.

Похоже, он был за главного у нападавших. По его знаку пацаны стали расходиться веером, норовя окружить Комбата и наброситься со всех сторон. Но у Рублева были свои соображения относительно предстоящей схватки. Парень с распухшим носом явно побаивался своего обидчика, хотя держал в руке увесистую железяку и мог рассчитывать на поддержку четверых дружков. Комбат бросился на него, у парня не выдержали нервы, и он отскочил в сторону, что стало полной неожиданностью для наступавшего рядом с ним молодца. Рублев, продолжая движение, ударил его сбоку в лицо, вложив в удар всю силу. Раздался отчетливый хруст и вслед за ним одновременно два вопля.

– Горшок, ты куда, падла? Стоять! – рявкнул длиннорукий и, перекрывая его зычный голос, над площадкой взметнулся полный боли вопль:

– А-а-а!

Что ж, случалось и Комбату ошибаться. Он хотел просто железно выключить одного из нападавших, а вместо этого изувечил его. Рублев замечал за собой такое и раньше, когда ему приходилось иметь дело с отпетым хулиганьем. Вроде задумываешь один отработанный удар, а рука наносит другой, тоже великолепно поставленный, но гораздо более опасный для здоровья противника.

Вопль оборвался, но боль так моментально не проходит, скорее всего изувеченный потерял сознание от болевого шока. Его дружки замерли в нерешительности, и лишь злобные вопли длиннорукого заставили их атаковать. Гнилозубый, жаждавший мести, а потому активнее всех рвавшийся в драку, первым бросился на Комбата. Он решительно замахнулся обрезком трубы. Ах, какой это был замах! С такого замаха не то что человека – слона можно было уложить. Но бандиты недооценили противника. Они видели перед собой зрелого мужика очень приличных габаритов, знающего толк в кулачном бою. Но им и в голову не приходило, что мужик с его возрастом и весом способен на приемы в стиле Ван Дамма. Гнилозубый увидел только мелькнувшую ногу, после чего отправился в свободный полет, сметя по пути одного из дружков.

Комбат поспешил воспользоваться тем, что на какое-то время у него остались лишь двое противников. Ближе всех к нему оказался невезучий Горшок. Вынужденное передвижение Кучера по воздуху окончательно деморализовало его. Он стоял как агнец, обреченный на заклание. Комбат моментально сообразил: парню нужен только повод, чтобы выключиться из драки. Он небрежно ударил застывшего Горшка, и тот снопом повалился на землю, имитируя долговременную потерю сознания. Комбат бросился на обезьянистого типа. Тот невольно попятился назад.

Увы, гнилозубый очухался слишком быстро. Видно, у него был иммунитет к сотрясению мозгов. Рублев краем глаза заметил опускающуюся руку, удлиненную длинным цилиндрическим предметом, и отпрянул за турник. Послышался звон металла о металл, гнилозубый от внезапной боли, искрой пробежавшей по руке и острием шпаги вонзившейся в плечо, выронил обрезок трубы. Чуть пригнувшись, Комбат врезал ему снизу в челюсть. Вот тут-то гнилозубого проняло! Раскинув руки, он шмякнулся на песок, где и застыл, напоминая огромную лягушку, готовую для препарирования в научных целях.

В это время Комбат почувствовал резкую боль, в голове зашумело. Парень, сбитый гнилозубым во время свободного полета, сумел улучить момент и нанести удар. Комбат пошатнулся и заметил здоровяка с рассеченной губой и подбирающегося сбоку длиннорукого. Рублев чуть отступил назад, и тут длиннорукий, решив, что Комбат до сих пор потрясен ударом, совершил ошибку, повернувшись и наклонившись за обрезком трубы. Комбат отреагировал мгновенно. Он подскочил к здоровяку, обозначил левой рукой удар в живот, а когда тот прикрылся, нанес размашистый боковой удар ногой в голову. Здоровяка отбросило в сторону, и он рухнул на бедолагу Горшка, который, продолжая симулировать беспамятство, без звука принял тяжесть упавшего тела.

Остался только длиннорукий, державший трубу на отлете, словно биту.

– Все, мужик! Давай разбегаться! Ты же не хочешь схлопотать железякой по кумполу? – предложил он.

– Хорошо, – согласился Комбат. – Я ведь так, проветриться вышел. Это вы здесь разборки устроили.

Рублев повернулся – слишком беспечно, как решил длиннорукий. Он взмахнул трубой и бросился вслед уходящему человеку. “Сейчас труба опустится на голову, хрустнут кости черепа, и плевать на приказ Матроса, мужик сам напросился на мокруху”, – думал длиннорукий.

В это время Комбат неожиданно развернулся, подсел и, ухватив опускающуюся вниз руку, крутанул через себя набравшее инерцию тело. Длиннорукий рухнул на узкую скамейку и захрипел. Труба со звоном выпала из разжавшихся рук.

– Не исключен перелом позвоночника, но ты ведь сам этого хотел, – сказал Комбат и окинул взглядом площадку. – Да, нестандартно прошла разминка.

Глава 6

Вячеслав Бобров сидел у телевизора в своей холостяцкой квартире. Показывали какую-то муть, во всяком случае, так стало принято говорить о телепередачах. Но “муть” Вячеславу нравилась. Он еще помнил советские времена. Вот тогда действительно шла муть. Он представил, что было бы, если бы при Брежневе показали “Крестного отца” или первый фильм “Звездных войн”. Вымерли бы все улицы городов и сел, даже водители общественного транспорта, видя пустые салоны, постарались бы улизнуть домой, чтобы хоть краем глаза взглянуть на заморское чудо. И на следующий день в курилках только и было бы разговоров о семье Карлеоне и космических битвах, хотя, честно говоря, не стоили они такого повышенного внимания.

А сейчас есть передачи на любой вкус. Женщины, как раньше праздники в календаре, отмечают время показа любимых сериалов, мужики глазеют на боевики и триллеры, дети часами смотрят мультики, не упуская боевиков, пенсионеры – фильмы сталинских времен. И дружно ругают телепрограммы: женщины – боевики, воспитывающие в детях жестокость, мужчины – “мыльные оперы”, развивающие только железы наружной секреции; псевдоэстеты – все огулом за привитие народу дурного вкуса.

И верно. Былое телевидение не вызывало никаких сильных эмоций. Одну тоску.

Итак, Бобров с интересом смотрел фильм, который завтра же обзовет чепухой и маразмом, когда зазвонил телефон. Бобров снял трубку, выслушал и чертыхнулся. Милый женский голос, а какие доставил неприятности! Между прочим, кто это был – Зина, Рая? Ай, какая разница! Надо одеваться и ехать на работу, черт бы побрал зануду Ремезова. Вечно он устраивает аврал, когда ему приходит на ум очередная “гениальная” идея. А может, срочный вызов связан с убийством, всплыли какие-то неприятные детали, и хозяин в темпе принимает ответные меры?

Бобров выключил телевизор, достал из шкафа пиджак и свежую рубашку.

Тем временем у телефона-автомата рядом с его домом мужчина в возрасте говорил молодой девушке:

– Все, Даша, ты свою работу сделала, а я со своей один справлюсь. Не женское это дело.

Бобров звякнул ключами в кармане, и ему вдруг почудился в этом печальный колокольный звон. Он распахнул дверь и шагнул за порог, но второй шаг ему помешал сделать тяжелый охотничий нож, упершийся в живот. Посередине лезвия шла бороздка для стока крови, а ближе к животу, на острие, Бобров заметил подсохшее ржаво-бурое пятно.

– Шагай назад, Бобер, и только пикни… – угрожающе сказал человек с кинжалом.

Тот послушно вернулся в комнату и замер, ожидая следующих команд.

– Ну давай, Бобер, рассказывай, что вы сотворили с моим сыном? – потребовал мужчина.

– Так я, Илья Петрович, на суде все рассказал, – начал юлить Бобров.

– То были сказки, а мне правда нужна. И учти, – мужчина поднес к лицу Боброва лезвие кинжала. – Я уже говорил с Ледогоровым. Он тоже поначалу упирался, пришлось слегка подколоть его мальчонку – видишь, кровь запеклась. После этого он заговорил. Угадай, Бобер, кому больше веры будет: тебе, одинокому, или мужику с женой и ребенком? А если надо, я могу сбегать, переспросить. Они в своей квартире связанные лежат. Это рядом, ты же знаешь, на соседней улице. Я по лесам и не такие километры наматываю. Уж лучше со мной не шути!

Из такого положения было трудно нанести удар кинжалом. Боброву представился удобный момент завязать борьбу, но он струсил. Неважно, что он на пятнадцать лет моложе. Зато он видел, как егерь ворочал десятипудовые кабаньи туши и без устали шагал по непроходимой чаще. Тогда это был свойскмй мужик Петрович, а сейчас его глаза горели дьявольским огнем и преграждать ему путь было так же опасно, как скорому поезду на полном ходу.

Бобров робко уселся на краешек стула, словно находился в чужой квартире, а не у себя дома:

– Это все Ремезов. Он от безделья налакался как свинья и уже ничего не соображал. Понимаешь – ни-че-го!

– А экспертиза утверждает, будто Лексеич только пива бутылку выпил. Или бокал вина.

– Сам знаешь, чего стоят наши эксперты. Если бы им приказали, они бы в крови Ремезова нарзан обнаружили. Но поскольку персонал больницы видел, как его штормило, да и выхлоп был на весь этаж, они и сочинили про пиво. На самом деле Ремезов здорово к бутылке приложился. Только жаль, не успел, гад, набраться до отключки. Охотиться ему приспичило, ну и вспомнил про зубров в загоне и пристал к Антону: отведи да отведи. А тот ни в какую. Ремезов со злости и жахнул в него картечью. А мы здесь вообще ни при чем, у нас даже ружья зачехленные лежали.

– Ну да, просто молча наблюдали в сторонке.

– Так кто ж знал, что он бабахнет? А уж что попадет – и представить не могли. Он же всегда мазал!

– За свои задницы вы боялись, за теплые места. Вас Лексеич за шавок дешевых держал, а шавкам хозяину указывать не положено, даже если он умом тронулся. Поэтому вы и молчали, засранцы. Ладно, мне надо с Лексеичем один на один потолковать. Подскажи, как это лучше сделать.

Бобров сделал вид, что задумался. Сел поглубже на стул, морщил узкий лоб, шевелил губами.

– Трудно это. Хозяин все время на людях, а домой его охранник провожает. Он же у нас бизнес-мент.

– Забавно-забавно. А Ледогоров сказал, что есть такая возможность. – Егерь ухватил Боброва за рубашку, приставил к горлу кинжал. – Надо тебе кровь пустить. Оно давление лечит и память улучшает.

– Не надо, – пролепетал Бобров. – Я вспомнил. Есть у Ремезова подруга, живет на Декабристов, 8. Он к ней через день ездит. Один, без охранника.

– Вот это другой разговор, – произнес егерь. – Вытяни ноги, – и видя, что Бобров мешкает, рявкнул:

– Ноги давай!

Он достал из кармана моток прочной веревки и отрезал кусок ножом, потом связал Боброву ноги и так туго затянул веревку, что она стала твердой, как железо. Бобров недовольно буркнул, но, посмотрев на егеря, тут же замолчал.

– У меня память хорошая, – неожиданно сказал егерь. – Ты, кажется, говорил, что у тебя сестра в Киеве.

– Да, – сказал Бобров, несколько удивленный таким поворотом разговора.

– И телефон вашего диспетчера я помню, сколько раз звонить приходилось, докладывать вам, мерзавцам, что все готово к охоте. Диспетчера ведь день и ночь сидят, верно? Я сейчас ее наберу, а ты скажешь, что срочно отправляешься в Киев. Мол, сестра под машину попала и лежит в реанимации, шансов на спасение мало.

Когда Бобров закончил разговор, егерь огорошил его еще одним известием:

– Я пока у тебя поживу, чего мне каждый день мотаться сюда из нашей глуши. Глупо ведь, когда охотник сидит в одном лесу, а зверь в другом.

Он связал Боброву руки и пошел в ванную, где устроил тщательный обыск. Егерь вынес оттуда все режущие предметы и зеркала, а принес тюфяк, подушку и одеяло. После этого он развязал Боброва.

– Пока я дома, живи там. Набери книг, и я тебя закрою на защелку.

Разобравшись с пленником, егерь по-хозяйски устроился на кухне, приготовил ужин на двоих, и обманутый такой заботой Бобров попытался выклянчить у него водки – успокоить потрясенные нервы. Егерь до хруста в пальцах сжал рукоятку кинжала и гневно бросил:

– Скажи спасибо, что я тебя, нелюдя, кормлю и в постель укладываю. После того, что вы с Антоном утворили, тебя надо бросить в собственное дерьмо подыхать мучительной смертью.

Всю ночь Бобров ворочался в неудобной ванне, ударяясь головой о ее эмалированные бока и мучаясь от неизвестности. Он мог попытаться выломать защелку, но хорошо помнил угрозу егеря: “Будешь своевольничать – зарежу, как свинью”.

День прошел спокойно, а вечером егерь связал Боброва и ушел. Вернулся он раздосадованный и в сердцах бросил:

– Прикончить бы тебя, да неохота еще один грех на душу брать. Но если соврал – берегись.

И тут Бобров понял, что не был егерь у Ледогоровых, не резал кинжалом мальчонку. Не мог он просто так бросить туго перепеленутых веревками трех человек, в том числе женщину и ребенка. Сил бы у него на это хватило, а вот жестокости – нет.

Егерь спокойно воспринял новую жизнь. Он много лет охотился и знал, что иногда в засаде сидишь неделю, прежде чем добудешь ценный трофей. На следующий день он вновь связал Боброва и отправился во двор дома номер восемь. Дни стояли длинные, егерю пришлось затаиться на удаленной от подъезда скамейке, чтобы Ремезов не заметил его, но он видел все как на ладони. В девять часов показалась знакомая иномарка. Было еще светло, и егерь оставил свой пост. Если Ремезов заскочил к любовнице на минутку – его счастье, а если засидится допоздна… Егерь должен был посмотреть убийце сына в лицо… Он вернулся, когда двор укутала темнота. Иномарка стояла на месте. Коротко взмахнув кинжалом, егерь проткнул ей колесо. Раздалось шипение, будто он наступил на целый выводок змей. Егерь укрылся за соседней машиной и стал терпеливо ждать. Ремезов вышел через час с лишним, чуть-чуть пошатываясь и довольно улыбаясь. Но улыбка исчезла, как только он заметил поникшую на один бок машину. Глава района явно не ожидал такой подлости со стороны личного автотранспорта. Он пнул колесо ногой, будто от удара оно могло восстановить былую форму, а затем наклонился, как это обычно делают в таких случаях все автолюбители. В этот момент за его спиной бесшумно возник егерь и ударил по голове кулаком с зажатой свинцовой пластиной. Ремезов уткнулся головой в темный асфальт.

Егерь отлично знал, где что лежит. Достав ключи из сжатой руки главы района, он выхватил из багажника запасное колесо и взял домкрат. Через десять минут иномарка выехала на улицу и устремилась за город. Инспекторов дорожного движения егерь не опасался, все они знали машину хозяина района и, увидев ее, превращались в безобидных существ, живую деталь дорожной обочины.

Выехав за город, через несколько километров егерь свернул с шоссе и вскоре остановил автомобиль на заранее облюбованной лесной поляне. Ремезов все так же неподвижно лежал на заднем сиденье.

– Может, я убил его? – обеспокоенно подумал егерь. – Обидно, если я дал ему так легко уйти.

Он вытащил Ремезова из машины на свежий воздух и нащупал пульс. Сердце билось.

– Отлично. Сейчас мы приведем его в чувство и сделаем все как надо, – егерь говорил о себе во множественном числе, потому что ему чудилось, что Антон наблюдает за ним сверху и помогает наказать убийцу.

Глотнув добавочную порцию кислорода, Ремезов очухался, он со стоном поднял голову и забормотал:

– Что за дела, вашу мать! Смотри, козел, на кого наезжаешь своей гребаной тачкой. Я тебя, козла, в тюрьме сгною.

Глава района почему-то решил, что его сбила машина, и теперь распекал невидимого виновника происшествия с каждым крепким выражением набирающим силу голосом.

– Где ты, сука, иди сюда, покажись, а то мне больно ворочаться, – наконец потребовал он.

Егерь молча шагнул на пятачок земли перед Ремезовым, освещенный фарами машины. Тот понял все очень быстро, наверное, думал об Антоне, вернее, о возможной мести за убийство. С удивительным для контуженного человека проворством Ремезов вскочил на четвереньки и заорал во всю глотку. Егерь оборвал его крик ударом ногой в живот. Он подождал, пока глава района придет в себя от нового приступа боли, и посмотрел ему в глаза:

– Мне Бобров все рассказал. Тебе, Лексеич, надо было самому застрелиться.

Только сейчас Ремезов заметил в руке егеря страшный кинжал. Он замер, инстинктивно выбрав самую лучшую защиту – не сопротивляться, не кричать, а покорно ждать рокового удара. И егерь сплоховал, рука у него не поднималась убить беззащитного человека. Он тяжело дышал, словно после изнурительной физической работы, кинжал в его руке дрогнул, и он мучительно произнес, с трудом выговаривая каждое слово:

– Ладно. Поедешь к судье и расскажешь, как все было.

Ремезов с готовностью закивал, но егерь вдруг ясно почувствовал, что никуда он не пойдет, а удвоит, удесятерит свою охрану. Больно сжалось сердце, словно Ремезов выпустил уже в него заряд картечи.

А тот, почуяв шанс на спасение, решил окончательно уйти от мести, сказав:

– Хорошо, я пойду, обязательно пойду. А еще хочешь, Петрович, я тебе денег дам. Много денег, ты в жизни столько не видел – тридцать.., даже сорок тысяч долларов.

Егерь дернулся, словно его укусила ядовитая змея. Рука его цепко ухватила Ремезова за горло.

– Ты мне деньги предлагаешь?! Меняешь жизнь моего сына на паршивые бумажки! Купить меня хочешь. Нет, так дело не пойдет. Жизнь на жизнь, смерть на смерть, понял, мерзавец!

Кинжал пронзил бьющееся сердце. Егерь знал свое дело – сотни раз он метким ударом прекращал мучения бедных животных, израненных горе-охотниками. Инстинктивно егерь шагнул в сторону, опасаясь испачкаться брызнувшей по канавкам кровью. Ремезов без звука упал на траву.

Бобров с замиранием сердца услышал щелчок открывающегося замка. По его ощущениям егерь отсутствовал слишком долго. Хорошо зная егеря, Бобров подумал, что тот наверняка-таки выследил и убил Ремезова. Тем более тот был без охраны. А если Ремезов мертв, то пришла его, Боброва, очередь. Ведь он единственный свидетель, знающий всю подоплеку убийства. Он услышал тяжелые шаги и от страха непроизвольно обмочил штаны.

– Лексеич мертв, – раздался холодный, безразличный голос егеря. – Я позвоню из автомата в милицию, они приедут освободят тебя. Но запомни, Бобер, ты должен пойти в суд и рассказать все как было. Даю тебе неделю сроку. Не сделаешь – отправишься следом за Лексеичем. Ты меня знаешь, я языком не болтаю почем зря. И еще. Много вас развелось, народных избранников, любящих на дармовщинку поохотиться в заповедных местах. Так ты им всем передай: я их жду у себя в лесу и каждого встречу как дикого гада, патронов у меня хватит.

* * *

Егерь ушел, оставив дверь открытой. Минут через сорок явился наряд. Брезгливо кривясь, милиционеры разрезали веревки и уселись на кухне, готовясь к долгому разговору. Но первая же фраза Боброва заставила их всех, кроме одного, броситься во двор к машине. В районе объявили план “Перехват”, немедленно выслали группу к дому егеря, но тот все предусмотрел заранее и ушел в лес. Единственной удачей группы и главной уликой стала машина Ремезова, на рассвете обнаруженная у охотничьего домика.

Другой группе повезло больше. Сопоставив рассказы гибэдэдэшников и вычислив участок шоссе, где останавливалась либо на время съезжала машина, они обнаружили труп Ремезова до того, как на него случайно наткнулся кто-то из любителей отдыха на природе. Факт насильственной смерти был установлен, личность убийцы не вызывала сомнений.

Но гораздо сильнее убийства маленьких и больших начальников встревожил рассказ Боброва. Как, из-за свихнувшегося мужика им нельзя теперь подстрелить оленя-другого? Вот так вкалываешь день и ночь на благо народа, чтоб ему пусто было, а тебя лишают любимого отдыха! Очень обидно! Но поправимо. На то им и власть дана.

Ранним утром жители стоящей у заказника деревни были разбужены гулом машин. Вскоре окраину леса опоясала густая человеческая цепь. Сюда нагнали целый полк солдат. Впереди суетились инструкторы со злющими псами. Инструкторы держали в руках лоскуты одежды, взятой из дома егеря.

– Изведет начальство всю семью Чащиных под корень, – вздыхала женщина, издали наблюдавшая за суетой.

– Да разве же Петрович дурак? – возразил растрепанный муж, только что вылезший из постели. – На кобелей у него есть медвежья обманка. По такому следу окромя лайки ни одна собака не пойдет, забоится. А солдат он обдурит, как пить дать обдурит. Не родился еще тот человек, который в нашем лесу Петровича словит.

Он привычно говорил “наш лес”, хотя уже много лет им беззастенчиво пользовались другие люди.

Цепь, колыхнувшись, двинулась вперед. Командиры благоразумно оттянулись в ближний тыл, держа в поле зрения своих подчиненных и корректируя их курс. Они хорошо знали, на что способно охотничье ружье в умелых руках. Инструкторы тоже с удовольствием уступили бы места в авангарде, но это было в принципе невозможно. Они поглядывали на небо со смешанным чувством радости и тревоги. День только занимался, а уже просветлело, так как на небе не было ни облачка. Значит, угадали синоптики, пообещав ясный день. Дождь не сорвет им охоту на человека. Но все ли вернутся живыми обратно?

Собакам дали понюхать одежду, и они сновали на поводках, жадно вдыхая лесной воздух. Следом шли солдаты. Вдруг несколько из них вскинули автоматы, а затем послышался удивленный шепоток:

– Во, ломанулся! Здоровый как бык. Лось, что ли?

Выдрессированные псы игнорировали убегающую дичь. Люди подавили в них естественные инстинкты, требующие немедленно преследовать травоядных, обучив взамен хватать и рвать двуногую дичь – человека. Одна из собак злобно тявкнула и рванула так, что инструктор чуть устоял на ногах. Тот подбежал к ней и, помедлив, спустил с поводка. Распоряжения, полученные участниками облавы, были предельно четкими: обезвредить егеря, избегая человеческих жертв. Хорошее слово – обезвредить, позволяет любому истолковывать его по-своему. Хочешь – в плен бери, хочешь – ликвидируй на месте. В данном случае начальство предпочитало второе. Инструкторам четко объяснили: если собаки возьмут след, спускать их немедленно. Пусть убийца застрелит несколько псов, зато остальные разорвут его в клочья. Вот инструктор и медлил, отпуская своего питомца. Этого пса он взял бестолковым щенком, выкормил его, обучил всем премудростям, которые должна знать хорошая служебная собака. Он привязался к ней, как привязываются к взятому из детдома ребенку, и не хотел отправлять собаку под пули взбесившегося егеря. Звучит кощунственно, но инструктор предпочел бы, чтобы егерь подстрелил какого-нибудь солдатика. Ведь никого из них он не знал. А собака хоть и животное, но свое, родное.

Инструктор бежал, продираясь сквозь густые заросли, минут двадцать, и вдруг лай стих. Он замер, прислушиваясь, думая, что собаки опустились в какую-нибудь яму, и с трудом разобрал жалобное повизгивание. Инструктор бросился на звук. Он не поверил своим глазам. Десять лютых псов трусливо скулили, поджав хвосты, испугавшись неизвестно чего. Или кого? Может, призраков, лесных духов? Никого материального, кроме дятла, поблизости не наблюдалось.

Собрались люди и попытались насильно, за ошейник тащить собак вперед. Те покорялись воле хозяев, но упорно отказывались брать след. Засуетились командиры, подтягивая солдат и опять расставляя их в линию. Цепь качнулась, инструкторы проводили ее взглядом, после чего стали обсуждать загадочное происшествие. Они привыкли, что собаки часто теряют след. В городе при обилии транспорта это нормально. Но чтобы собаки не хотели идти по следу в лесу – такого они и вообразить себе не могли.

Пустой лес поглотил солдат, а вскоре началось что-то невероятное, словно чаща была и в самом деле заселена злобными духами. Послышались крики, ударила короткая автоматная очередь – и все это с разных концов цепи.

Задолго до темноты охотники на человека бесславно вернулись в деревню. Итоги облавы были печальны. Левое крыло цепи спугнуло волчью стаю, которая, убегая, наткнулась на солдата. Тот со страха открыл огонь и ранил своего товарища. Еще два солдата на правом крыле провалились в болото. Их вытащили, но тут пошли непроходимые топи, и офицеры решили возвращаться. Кому-то в голову пришла беспочвенная фантазия найти в деревне проводника, но сельчане дружно отвечали:

– Этот лес для нас запретный. Кроме Петровича, его никто не знает.

Пришлось оставить хитрого убийцу в покое.

Глава 7

Григорий Коровин изредка почитывал Карнеги. Мудрый совет американца “если у тебя есть лимон – сделай из него лимонад”, который применительно к российским условиям можно было переделать, например, так: “если у тебя отрезало логу, вспомни, что инвалидам хорошо подают”, пришелся сейчас весьма кстати.

Ну отказались прикрывать его уголовники, так, может, оно и к лучшему. Сколько известно случаев, когда бандиты помогали человеку раскрутить дело, а потом убивали, чтобы прибрать все к рукам. Возможно, и Коровина ждала бы такая же участь в случае согласия Волыны.

Григорий Адамович вспомнил Ремезова. А что, мужичок тертый, глазки бегающие, завидущие, наверное, и руки загребущие. И он рядом, буквально в часе езды от месторождения, а главное – хозяин того района, пусть и временный. Может, попробовать с ним договориться? Кажется, Ремезов далек от уголовщины, значит, Коровину можно не опасаться за свою жизнь. Кроме того, не надо будет искать и закупать оборудование, нанимать рабочих – все это легко устроит хозяин района. Между прочим, на месте люди и техника обойдутся гораздо дешевле.

Ясное дело, минусы тоже есть, куда же без них. Раз от дел устранился Волына, им на хвост обязательно сядут местные урки. Они левые деньги чуют, как гиены падаль, мигом сбегутся, могут даже разборки устроить в заповедных местах. Но хуже другое. Волына понятия не имел, где рубины. Чтобы обнаружить прииск, ему бы пришлось обшарить весь Урал с прилегающими окрестностями. А Ремезов совсем близко, он найдет его в два счета, даже если Коровин вздумает темнить. Не пробросит ли он своего компаньона? А что, техника и рабочие его, земли тоже его, чего церемониться? Надо как-то подстраховаться, ведь других вариантов после отказа Волыны у Григория Адамовича не было.

После долгих раздумий он взял с собой Якова – в качестве имитатора настоящей страховки – и отправился по знакомому маршруту. Они остановились в той же гостинице, сняв привычный “люкс”. Вылетели они ранним утром, но по местному времени было уже шесть часов. Вещей с собой они взяли мало, так как Коровин думал задержаться на один – максимум два дня, и весь разбор сумок, типичный для приезжих, свелся к тому, что Григорий Адамович швырнул свой “кейс” в кресло. Тут и раздался стук в дверь.

– Открыто, – сказал Коровин и буркнул:

– Кого еще принесла нелегкая?

В номер вошла девушка в аккуратном костюме и фартучке с сияющими белизной кружевами. Это была новая горничная – тут Коровин был готов побиться об заклад, потому что в прошлый раз таких красавиц он здесь не видел.

– Извините, мне бы только кое-что у вас подправить, буквально пять минут, – попросила красавица.

– Ноу проблем, – улыбнулся Григорий Адамович, – мы в коридоре разомнем кости после долгой езды.

Они вернулись раньше, горя желанием еще разочек полюбоваться чудо-горничной. Девушка уже заканчивала, она направилась к дверям, и тут Яков, более простой в выражении своих эмоций, хлопнул ее по ладной попке. Девушка даже не вздрогнула, только ускорила шаг. Видно, большинство постояльцев гостиницы были людьми обычными, под стать Якову, а девушка будила в их душах самые глубокие чувства.

– Идиот! – бросил Коровин Якову и кинулся следом.

Девушка остановилась у соседнего номера и достала большой ключ.

– Извините, – галантно сказал ей Григорий Адамович. – Ради бога, извините моего помощника. Он человек хороший и незаменим, когда приходится таскать разные тяжести, но, увы, неотесан и груб.

– Ничего, – сдержанно ответила девушка. – Здесь хорошо платят, и я привыкла.

– Ну что вы, я обязан искупить его хамство, – поклялся Коровин и, набравшись храбрости, предложил:

– Можно, я вас свожу в ресторан? Тут внизу отличная кухня и замечательные вина.

– Нет, – возразила девушка, и Григорий Адамович вдруг потерял интерес к переговорам с Ремезовым, к месторождению рубинов и к жизни в целом. – Сотрудникам не рекомендуется посещать наш ресторан.

Она вытащила ключ из замка и добавила:

– Здесь рядом есть одно приличное место. Если хотите, мы можем туда пойти. Я заканчиваю в восемь, ждите меня у входа. Но предупреждаю, в одиннадцать я должна быть дома, а то родители устроят скандал.

У Григория Адамовича отлегло от сердца. Его не отвергли, просто девушка дорожила своей работой. И она не замужем, значит, у него есть шансы. А какие шансы, на что он может рассчитывать, если через несколько дней должен быть в Москве, – об этом Коровину как-то не подумалось. Словно пылкий юноша, он мечтал лишь о первом свидании и невинных радостях платонической любви. В назначенное время он стоял у входа с роскошным букетом роз. Девушка, как и положено, немного задержалась, заставив Григория Адамовича испытать всю гамму чувств от легкого трепета до глубочайшего разочарования. Наконец она показалась, одетая в джинсы и светло-красный жакет.

– Извините за мой вид, но я после работы собиралась идти домой, а не в ресторан, – сказала она.

– Вы и так прекраснее любой красавицы, будь она хоть в царских нарядах, – возразил Коровин. – Кстати, мы до сих пор не познакомились. Меня зовут Григорий, лучше просто Гриша.

– А меня Наташа. Ой, как же мы с таким букетом пойдем в ресторан? – воскликнула девушка.

– Ничего, озадачим официанта, пусть подсуетится, если хочет заработать чаевые.

Коровин оказался прав. Тонко уловив намек, официант расстарался, и удобный столик на двоих украшал букет, по удивительному совпадению оказавшийся почти одного цвета с жакетом Наташи. Вдохновленный разгоревшимися чувствами, Григорий Адамович красочно описывал девушке московскую жизнь и свою предпринимательскую деятельность на благо Родины. Наврал, конечно, с три короба, а кто бы на его месте стал вываливать голую правду? Наташа слушала, добавляя личные наблюдения: шикарно одетый мужчина, щедрый на угощение и снявший номер “люкс”. Вообще-то за городом есть маленькая, но роскошная гостиница, настоящий отель, там всегда останавливается губернатор и, другие важные гости, но о ней не все знают. Так, может, этот Гриша действительно птица высокого полета? Конечно, не такая величина, как он из себя изображает, но очень приличного уровня. Она ведь не собиралась выходить за него замуж, просто решила красиво отдохнуть в компании еще не старого мужика. Ну разве от ее местных воздыхателей такого дождешься? В лучшем случае чипсами угостят.

Тем временем Коровин на минуту замолчал, разливая шампанское, и до него донесся обрывок фразы, произнесенной за соседним столом:

– Он в своих лесах совсем одичал. Резал человека, словно тушу разделывал.

– За дивную красоту, которую можно увидеть только в маленьких русских городах! – с чувством провозгласил тост Коровин.

Они вновь замолчали, и опять до ушей Григория Адамовича донеслось:

– ..уши отрезал, нос отрезал, потом чиркнул ножиком по горлу и вырвал сердце, – Но ведь хоронили в открытом гробу, и люди видели – был он целехонек.

– А, сейчас так насобачились, из обгорелого скелета копию усопшего соорудят.

– Начальник милиции говорил, что убийца нанес один удар в сердце.

– И ты ему веришь? – сторонник садистской версии презрительно хмыкнул, выражая свое отношение к искренности начальства.

В другое время Коровин с удовольствием бы послушал кровавую историю, но общению с прекрасной дамой мало способствуют упоминания об отрезанном носе и вырванном сердце. Григорий Адамович повернулся к любителям посудачить о чужом горе и громко кашлянул. Те сразу замолчали и почему-то испуганно переглянулись. С довольной улыбкой Коровин повернулся к Наташе. Он был готов хоть до утра осыпать ее комплиментами. Но ровно в одиннадцать они вышли из ресторана. Григорий Адамович предлагал завтра снова встретиться здесь, но девушка испуганно замахала руками:

– Меня родители из дома выгонят, если я каждый день буду приходить домой пьяной!

Тогда Коровин предложил другой вариант:

– У тебя на работе есть обеденный перерыв. Приходи к нам, я закажу обед в номер.

Сначала девушка насторожилась, но затем подумала, что рискует не больше, чем заходя убирать комнаты мужчинам. Тем более что среди них попадаются основательно пьяные.

– Только без спиртного, – потребовала она и, подставив на прощанье упругую щечку, шмыгнула в подъехавший троллейбус.

Прохладный ночной воздух немного охладил пылкие чувства Коровина. Любовь любовью, но и дела делать надо. Утром он усердно втолковывал слегка туповатому Якову;

– Запомни, ты крутой пацан, которому хозяева доверили серьезное дело. Тебе до лампочки нюансы, но ты должен следить, чтобы местный бугор знал свое место. Я тебя позову где-то ближе к концу разговора, и твоя задача – внушить человеку страх за свою жизнь, чтобы ему даже во сне не пришла глупая мыслишка нас кинуть. Зайдешь как хозяин, ну там распальцовка и все дела, разговор соответственный, чисто конкретный. Типа “братва меня уважает, я в натуре авторитет имею, срал я на ваши гнилые базары, но свою долю с головой оторву, если кто-то решил подлянку заделать”. Жаль, прикид у тебя слабоват, ни печатки, ни золотой цепяры, но я мозги сумею запудрить. Мол, дело намечается серьезное, и люди не хотят раздражать местную братву, лишний раз светиться в городе. Ты все понял, Яша?

– Я пока не понял, сколько буду за это иметь? – пробасил Яков.

– Если хмырь окажется сговорчивым и дело наладится, тысячу баксов ежемесячно, – пообещал Коровин.

Здание районной администрации выглядело хмуро и сумрачно. Неприветливый милиционер тщательно изучал их документы, особое внимание уделив персоне Якова. Кажется, нервничающий здоровяк вызывал у него смутные подозрения.

Григорий Адамович двинулся знакомой дорогой. Секретарша остановила его кавалерийский наскок, заставив долго томиться в приемной. Женщина выглядела угрюмой, а попытку Коровина развеселить ее свежим анекдотом восприняла так, будто Григорий Адамович вздумал изнасиловать ее прямо на рабочем столе. Коровин начал нервничать он мог не успеть заказать обед.

Наконец из кабинета вышел человек с таким же скорбным, как у секретарши, лицом, и женщина молча кивнула на дверь. Коровин, вдруг оробев, повиновался ее безмолвной команде, напоследок взглянув на ерзающего по стулу Яшу. Он зашел в кабинет и растерянно остановился. За столом сидел незнакомый Григорию Адамовичу человек.

– А где Алексей Алексеевич? – наконец спросил он.

Человек за столом тоже смутился. Так многие люди испытывают неловкость за оказавшегося рядом с ними воришку, пытавшегося утащить из магазина бутылку пива. Он переложил лист бумаги с одного края стола на другой и сказал:

– Меня зовут Василий Данилович Драч, я временно исполняю обязанности главы района вместо трагически погибшего Алексея Алексеевича Ремезова.

– А я вот приезжал, мы договорились о встрече, – пробормотал Коровин. – А что случилось?

– Его убили, зарезали ножом.

– Какой ужас! – воскликнул Григорий Адамович. – Но как такое могло произойти? Он ведь занимал солидную должность, ему полагалась охрана.

– Можно подумать, вы впервые слышите об убийстве важного чиновника. Да у вас в Москве такое происходит сплошь и рядом, причем из-за денег, а Алексей Алексеевич стал жертвой кровной мести, – живо возразил Коровину Драч. – Между нами говоря, темная история. В начале весны Алексей Алексеевич случайно застрелил Антона Чащина, сына егеря Междуреченского национального парка, – услыхав про Междуреченск, Коровин встрепенулся и стал слушать с утроенным вниманием. – На суде свидетели утверждали, что убитому очень понравилось ружье Алексея Алексеевича. С разрешения хозяина он несколько раз из него выстрелил, проверяя точность боя, и по забывчивости оставил там патрон. Затем Алексей Алексеевич решил почистить ружье, нажал на курок, а сын егеря угодил точно под выстрел. Роковая цепь случайностей и ничего более. Они сразу же отвезли Антона в больницу, хотя это с самого начала было бессмысленно. Его сразило наповал. Зато в больнице врачи освидетельствовали Алексея Алексеевича и установили легкую степень опьянения, как после бутылки пива. В общем, суд с учетом того, что он без всяких оснований находился с оружием в заказнике, дал ему три года условно. Там еще говорили об отстранении его от должности, но вы сами понимаете, в наших условиях…

– А через неделю после суда, – продолжил Драч, – Алексея Алексеевича вывезли из города и ударили ножом прямо в сердце. Но это еще не все. Его помощник Вячеслав Бобров сам явился в суд с чистосердечным признанием. Оказывается, эксперты сфальсифицировали результаты, Алексей Алексеевич был основательно пьян и стрелял в сына егеря, взбешенный его отказом устроить охоту на зубров. Они сразу поняли, что он мертв, а в больницу отвезли по совету Боброва, чтобы под этим предлогом уйти от мести Чащина-старшего. Впрочем, этим Алексей Алексеевич только отсрочил свою гибель. Но самое интересное Бобров припас на завершение своего покаяния. Оказывается, егерь приговорил к смерти всех чиновников, которые отважатся охотиться в заказнике. Его попытались арестовать, целый полк согнали на облаву, но там в болотах можно неделями с дивизией в прятки играть, надо только знать все тропинки. А Чащин знает. Теперь все наше и областное руководство локти себе кусает. Ведь хотели устроить еще один заповедный район, да раздумали. Им на всех одного Чащина хватало, он умел в минимальные сроки организовать удачную охоту. Теперь Междуреченск закрыт, а в других местах волки свирепствуют, с голодухи всю дичь перерезали.

Драч говорил об этом безо всякого сожаления, и Григорий Адамович понял, что он не любитель стрельбы по беззащитным животным. И еще один, куда более прискорбный для себя вывод сделал Коровин. Простая крестьянская внешность Драча, его манеры и еще что-то, не поддающееся определению, но воспринимаемое подсознанием, свидетельствовали о том, что договориться с ним о добыче рубинов так же реально, как на ломовой лошади выиграть скачки у чистокровных рысаков. Драч и был такой ломовой лошадью, волокущей воз хозяйственных проблем, тогда как обаятельный пройдоха Ремезов распоряжался властью по своему усмотрению. Усвоив сей очевидный факт, Григорий Адамович поспешил раскланяться со словоохотливым хозяином кабинета.

– Уходим, – нервно бросил он вскочившему со стула Якову.

– А как же крутой пацан, чисто конкретные разборки? – спросил тот даже с некоторым оттенком разочарования.

– Уже без нас разобрались. По полной программе. Черт, теперь надо ждать выборов. Может, это кресло займет нормальный человек. Правда, к нему тоже придется искать подходы, а это время, время…

– Шеф, я не понял, чего вы хотите? – угодливо спросил Яков, боясь еще сильнее обозлить чем-то разгневанного хозяина.

– Да это я не с тобой, а с умным человеком разговариваю, – бросил на ходу Коровин. – Давай шевели конечностями, а то к обеду опоздаем. Кстати, ты иди в ресторан, а я поднимусь в номер, ясно?

Наташа, на сей раз пришедшая в точно назначенное время, подумала, что Гриша умеет удивлять. Вчера он пригласил ее в ресторан, купил цветы, весь вечер говорил комплименты. Сегодня она ждала продолжения вчерашнего праздника, только без спиртного, но Гриша, игнорируя ее осуждающий взгляд, выпил одну за другой три рюмки водки и стал дотошно расспрашивать о Драче. Сначала Наташа даже обиделась. При чем здесь Драч?.. Она хотела, чтобы ей снова говорили изысканные комплименты, от которых так сладко кружится голова и эхом звучит неземная музыка. Но Наташа была умной девушкой и быстро сообразила, что Драч интересует Гришу как деловой партнер. Ведь он бизнесмен; договариваясь с людьми, деньги зарабатывает, которыми щедро расплачивается и за ее удовольствия тоже. Если сорвется у Гриши с Драчом, он понесет убытки и больше никогда здесь не появится.

– Я не знаю, но люди говорят, что Драч – человек губернатора. Ремезову пришлось его взять, чтобы не ссориться с большой властью. Драч мешал ему развернуться на всю катушку, тратить деньги по своему желанию. Люди Драчу верят, и губернатор его поддерживает. Скорее всего Драч выиграет будущие выборы.

Коровин окончательно скис. Его планы рухнули, рубиновая эпопея оказалась коротким анекдотом, завершившимся добычей двух десятков невзрачных камней.

Наташа сидела напротив, поглядывая на Григория Адамовича чудными васильковыми глазами. И тут Коровин подумал, что он может получить нечто поценнее самоцветов. Вот так бывает – искал рубины, а нашел свое счастье. Теперь бы не упустить. До этого он всегда упускал. Сначала мать-алкоголичка, затем попытки выбиться из нищеты и наконец торговый бизнес мешали Григорию Адамовичу уделить достойное внимание личной жизни. И когда он опомнился, все мало-мальски заметные женщины были уже замужем за теми, кто не пожалел ради них времени и сил. Коровину в последние годы доставались женщины двух сортов. Одни – ласковые, душевные, хозяйственные, но их внешность не устроила бы и слепого, у которого есть осязание. Другие – эффектные, с грацией дикой кошки, но такие же хищные, готовые ободрать мужчину как липку и тут же наброситься на другого. Наташа казалась Григорию Адамовичу гораздо красивее любой из сексапильных хищниц, и в то же время она довольно скромна в желаниях и может создать ему милый семейный уют. Ее нельзя упускать, возможно, она его последний шанс, он просто обязан завоевать ее. Если не своей молодостью и внешностью, так хотя бы галантностью и столичной щедростью.

Кстати, насчет щедрости. Деньги у него при себе есть, но для соблазнения красавицы их слишком мало, Он держал в сейфе приличную сумму наличными, чтобы немедленно приступить к добыче драгоценностей – сначала со дна морского, потом из родной земли. Надо слетать в Москву, захватить часть денег и вернуться обратно. Да и выкинуть наконец все еще валяющуюся в углу карту затонувших кораблей. Пора кончать с маниловщиной и начинать жить.

Глава 8

Как много бывает в жизни совпадений, о которых люди даже не подозревают. Вот и сейчас судьба незримой нитью связала Комбата и Коровина, будто намечая пунктирной линией будущее этих двух людей. Когда Григорий Адамович мысленно выстраивал свою личную жизнь, Борису Рублеву попалась на глаза газета рекламных объявлений, которую забыл кто-то из его бывших сослуживцев, теперь активно занимающихся бизнесом. Газета была развернута, и на одной странице друг-предприниматель сделал несколько пометок. Рублева все эти “купи-продай” интересовали мало, и он машинально перевел взгляд на другую страницу. Там шли брачные объявления. Сколько людей искало верного спутника жизни через газету, видно отчаявшись добиться успеха собственными силами или решив, что волей рока они живут в мире грубом и уродливом, где их окружают хамы и пьяницы, а где-то, может быть в другом районе города, есть мир красивый и добрый и там обязательно припасен для тебя сказочный принц или принцесса.

"Женщина, 49 лет, обаятельная, в меру полная, живет в собственной квартире с дочерью, ищет верного спутника жизни. Склонных к пьянству прошу не беспокоить”.

"Мужчина, 53 года, выглядит моложе, без вредных привычек, хочет познакомиться с симпатичной женщиной 38 – 45 лет, желательно без детей, для серьезных отношений”.

"Женщина, 32-168-57, стройная, привлекательная, будет рада знакомству с мужчиной без вредных привычек и материальных проблем, в возрасте до 40 лет. Отвечу на Ваше письмо с фото”.

Десятки, сотни объявлений, и в каждом крик отчаявшейся души, вопль человека, задумавшего любым способом порвать с убивающим его одиночеством. Комбат отложил газету, буркнув что-то вроде:

– Может, и мне туда написать? Хотя ведь были и у меня кандидатуры…

Ему вспомнилась соседка, привлекательная женщина лет тридцати пяти. Много лет она прожила с мужем, научным сотрудником какого-то НИИ. Бедствовали, конечно, особенно в начале и середине девяностых. А потом работой мужа заинтересовались американцы. Может, открыл он что-то важное, о чем своему начальству благоразумно не докладывал, а богатеньким иностранцам прозрачно намекнул? Те сразу вокруг него засуетились – сначала выделили грант, затем пригласили на работу. Там, в Америке, он встретил молодую и симпатичную аспирантку из Новосибирска. Вспыхнул служебный роман. Что касается чувств аспирантки – тут дело темное. Она в Штаты приехала всего на шесть месяцев, и здесь ее исследования мало кого заинтересовали, а вот мужчину сразу устроили на хорошо оплачиваемую должность и обещали через пять лет американское гражданство. И влюбился он, как Отелло в Дездемону. Впрочем, аналитический ум ученого позволил ему, несмотря на протесты жены, забрать в Америку и несовершеннолетнего сына. Сын, как и многие подростки, бредивший Штатами, устраивал матери такие скандалы, что в конце концов она была вынуждена отпустить его в Америку. Погоревав какое-то время, женщина поняла, что молодость вот-вот уйдет и надо не плакать о прошлом, а устраивать новую жизнь. Взоры ее устремились на Комбата. Естественно – под боком и такой видный мужик. Сначала у нее сломалась швабра. Комбат долго молча удивлялся. Рукоятка швабры была очень прочной, а соседка – худощавой женщиной с тонкими изящными руками. Такое могло произойти, только если остервенело ломать швабру через колено, а не мыть ею полы. Впрочем, швабру он починил. Затем у соседки перегорел утюг. Разумеется, за помощью она снова обратилась к Комбату. Пока Рублев возвращал к жизни допотопное устройство, вышедшее из строя явно много лет назад, и с энтузиазмом бывшего разведчика прикидывал, куда запрятан новый, исправно работающий утюг, соседка проворно накрывала стол, слишком роскошный даже для одинокой работающей женщины.

– Ну что мужчина себе приготовит? Покушайте хоть разок по-человечески, – говорила она, пригласив гостя к столу.

Комбат изумленно смотрел на кулинарные изыски женщины. За деньги, ушедшие на продукты, можно было купить несколько утюгов. И все напрасно. Конечно, соседка была привлекательной женщиной, но не в его вкусе и она привыкла к размеренной жизни сугубо мирного человека.

Комбат иногда задумывался о своей личной жизни. Ну какой из него муж, если он постоянно ввязывается в рискованные, крайне опасные дела. Любая женщина сойдет с ума от такой жизни. А если его убьют? Он ведь не заговоренный, и такое может случиться в любой день. Разве способен он обречь любимого человека на вдовство? Ему бы подошла женщина, готовая к любым неожиданным происшествиям с любимым человеком. Есть же семьи цирковых артистов, укротителей, каскадеров, альпинистов. Только где найти такую женщину и чтобы они при этом друг другу нравились?

А соседке, когда она захмелела, он рассказал романтическую историю о любимой женщине, которая вышла замуж за другого, но Рублев ее ждал, представляя своей женой только ее, и, кажется, дождался. Ее муж стал крутым бизнесменом, путается с молодыми девками, а любимая женщина Бориса не тот человек, чтобы терпеть измены мужа. Она обязательно подаст на развод.

Соседка, конечно, пустила слезу, выпила за их счастье и с той поры больше не донимала Комбата своими бытовыми проблемами. Правда, в ту ночь ему пришлось остаться, он не смог поступить иначе после того, как посмотрел в глаза одинокой женщине. Они не пожалели о своем решении, хотя, случайно встречаясь на лестничной площадке, никогда не вспоминали о той единственной ночи. А вскоре соседка вышла замуж и, кажется, счастлива в новом браке.

Комбат отложил газету в тот момент, когда Коровина посетила идея жениться на Наташе. Сегодня Рублев на практике должен был осуществить то, что Григорий Адамович так усердно расписывал Яше. Комбату позвонил брат, умоляя поужинать в ресторане вместе с ним и еще одним человеком.

– Я завтра уезжаю, а он постоянно увиливал и только сейчас решился на встречу, – сказал Андрей.

– Ты боишься, что он убежит прямо из-за стола, и я должен его все время держать, – усмехнулся Борис.

– Нет. Но это не телефонный разговор. Давай встретимся чуть пораньше и я тебе все объясню. А еще лучше – заеду к тебе.

– Ладно. Обожаю загадки, на которые так щедр мой младший братишка.

Комбат открыл шкаф и неохотно достал парадно-выходной костюм.

"Что-то я последнее время из него буквально не вылезаю. Раньше он месяцами в шкафу пылился, а сейчас третий раз за считанные недели надеваю. Так я его до дыр протру”, – сказал он вслух.

Комбат уважал точность и собрался к оговоренному времени, но брат не появлялся. Лишь минут через пять раздался телефонный звонок.

– Вот и братец. Небось лифт опять испортился, а ему неохота тащиться на шестой этаж, он и ухватился за “мобильный”, – опять же вслух сказал Борис и, выждав десяток звонков, снял трубку.

– Борис? Слава богу! А то я подумал, что ты куда-то ушел. Почему ты так долго? – раздался взволнованный голос Андрея.

– Нормально. Должен же я был определить, кто мне звонит.

– Ясно, – ответил Андрей, но быстро спохватился. – Погоди, погоди, у тебя же нет определителя номера!

– Для таких случаев есть – окно во двор. Ты мне говорил про белый “Рено”, вот я по нему и определил.

– Ну и ну, – усмехнулся Андрей. – Надеюсь, ты готов. Мы тебя ждем, спускайся вниз.

Кроме брата в автомобиле на водительском месте сидел крепкий парень, как догадался Комбат, один из телохранителей Андрея.

– Он надежный человек, при нем можно спокойно обсуждать дела, – для затравки сказал Рублев-младший. – А проблема в следующем. Одна фирма два года назад взяла у нас долгосрочный кредит, в рублях на шестьсот тысяч долларов.

– И не хочет отдавать, – без тени сомнения заявил Комбат.

– Не совсем так. Они готовы отдать основную сумму, естественно в рублях, если мы забудем о процентах. Грубо говоря, они согласны вернуть пятьсот тысяч вместо без малого восьмисот.

– Странные “кидалы”, – удивился Комбат. – Обычно они либо все хапают, либо ничего. Но что я должен делать? Схватить их главного и выбить из него деньги вместе со здоровьем? Ты ведь знаешь, я это могу, но не люблю.

– Нет, тут ситуация другая и твоя роль будет похитрее. В фирме работают несколько “афганцев”. Они, как сейчас модно говорить, представляют ее силовой блок. Может, кто-то из этих ребят тебя знает и постарается уладить конфликт.

– Конечно, есть “афганцы”, ставшие преступниками, даже авторитетами, но среди моих друзей таких нет, – нахмурился Комбат, искренне возмущенный мыслью Андрея, что он может водиться с бандитами.

Тот поспешил успокоить брата:

– Да, конечно, ты их не знаешь, но они могут быть наслышаны о тебе. В крайнем случае я ненавязчиво упомяну о твоем прошлом. А не выйдет – что ж, попытка – не пытка.

– Ладно. Не заставляешь меня корчить из себя крутого мафиози – и на том спасибо, – ядовито заметил Борис.

Второй раз за день Комбату пришлось ждать. Сначала брата, а теперь должника, подчеркивавшего свое мнимое превосходство над Андреем: хочу – прихожу вовремя, хочу – опаздываю, хочу – возвращаю долг, хочу – нет.

Рано обрюзгший мужчина явился в сопровождении двух среднего роста парней, чья выправка и движения о многом говорили знающему человеку. Комбат сразу определил, что перед ним бывшие десантники или спецназовцы.

– У нас сегодня день открытых дверей? – властно спросил обрюзгший, взглянув на Бориса. – Мои “волкодавы” знают свое место. Твой может к ним присоединиться или устроиться сам по себе.

И ни слова извинения за задержку, лишь хамский тон “дикого” барина, отчитывающего крепостных за провинность.

– Это мой брат, мы с ним редко видимся, ну и решили немного посидеть, – спокойно ответил Андрей.

– Ладно, общайтесь, пока я заморю червячка, – снисходительно молвил обрюзгший и вдруг, испуганно дернувшись, замер.

Он почувствовал взгляд Комбата, спокойный, оценивающий, как у селекционера-аквариумиста, который вывел новую породу золотых рыбок и теперь решает, стоит ли продемонстрировать ее знатокам или отдать производителей коту?

– Вы кто? – поборов робость, спросил у Комбата обрюзгший.

– У вас плохо со слухом или вы не знаете значения слова “брат”? – вопросом на вопрос ответил Рублев.

– Нет, я имею в виду, кто вы по жизни? – все еще робея, но с завидной настойчивостью продолжал наседать тот.

– По жизни? Обычный человек. Люблю хороших людей, ненавижу подлецов и всегда своевременно и целиком отдаю долги.

Обрюзгший уже минуты две жевал кусок мяса, то останавливаясь, то вяло шевеля челюстями, и никак не мог его проглотить. Он все больше склонялся к мысли, что загадочный брат работает в одной из силовых структур, почему-то отдавая предпочтение Генпрокуратуре, и это одновременно бесило и пугало его. Вообще-то за такие штучки следовало проучить наглого питерца, отправить его домой не солоно хлебавши, тем более фирма обрюзгшего якобы лопнула и сменила хозяина. Законными путями с них взятки гладки, но “важняк” из прокуратуры может спустить на них своих коллег – ментов, налоговиков, разную шушеру вроде пожарных инспекторов. Те им не дадут вздохнуть спокойно, будут каждый день являться с проверками да обысками.

И тут обрюзгший заметил, что один из его сопровождающих встал и призывно машет ему рукой.

– Минуточку, – сказал он, наконец проглотив измочаленный металлокерамикой кусок мяса.

Оставшийся за столом парень старательно прятал взгляд от братьев.

– Я же говорил, они тебя узнали! – радостно воскликнул Андрей. – Кажется, наступил час расплаты.

– Погоди с выводами. Может, они хотят убрать своего придурка и устроить маленькую заварушку, – предположил Комбат.

– Типун тебе на язык. Веселенькое будет прощание со столицей, ничего не скажешь.

Вопреки предположениям, обрюзгший вернулся очень быстро и заговорил, обращаясь почему-то к старшему брату;

– Извините, Борис Иванович, ошибочка вышла. Но ребята все быстро исправят, завтра же переведут деньги в “Золотой дукат”.

Комбат взглянул на столик, где сидели “афганцы”. Он был пуст. Исчезли ребята, как только закрыли вопрос. Да если бы и остались, разве сказали бы они правду. А Комбату так хотелось получить ответ: почему, узнав его, ребята немедленно вернули деньги? Может, испугались, зная, что его поддерживают многие бывшие десантники, или в них заговорило чувство дружбы, чести, взаимопомощи, без которых нельзя было прошагать ту войну?

Глава 9

Яша был сильно обижен и не скрывал это. Он коротко отвечал на вопросы Коровина, а остальное время был нем как рыба и зло расталкивал людей, оказавшихся у него на дороге, то есть делал то, что может позволить себе наемный рабочий, сердясь на работодателя. Григорий Адамович мигом сообразил, чем вызвано такое поведение. Ведь он намекнул Яше, что переговоры с Драчом сорвались, а сам радуется, шутит. Конечно, Яша подумал, что Коровин ему лжет. Благополучно решил все проблемы, но хочет зажать обещанные помощнику тысячу баксов в месяц. Тут бы любой был вне себя от ярости.

В самолете Коровин выпил пару рюмок коньяка и неожиданно разоткровенничался.

– Все, Яша, завязываю с беспорядочными связями, покупаю дюжину семейных трусов и женюсь.

– На этой горничной, что ли, Наташе? – проявил необычайную догадливость Яша.

– Да. А разве плох мой выбор?

– Выбор хороший. Девчонка она классная, лицо, фигурка – закачаешься. А как же золото, Григорий Адамович?

– Золото? Паршивое оно, низкой пробы, не окупит даже взяток всяким-разным чиновникам. Плевать мне, Яша, на золото, жаль убивать лучшие годы на поиски сокровищ. Хочу безмятежной семейной жизни с женой-красавицей. Буду мирно торговать, иметь свой кусок хлеба с маслом и забуду навсегда про свои дурацкие фантазии.

– Хорошо на масло еще и икру намазывать, – неожиданно добавил Яша.

– Хорошо-то хорошо, только вместо икры можно годами баланду хлебать, а то и проглотить девять граммов свинца. Нет уж, лучше синица в руке, чем утка под кроватью, – закончил Коровин разговор.

Из аэропорта Григорий Адамович направился прямо в магазин. Там царило спокойствие, лишь у отдела аудио– и видеозаписей гомонила стайка подростков. Продавщицы, хорошо изучившие манеру хозяина внезапно появляться и так же неожиданно исчезать, восприняли его появление спокойно. Коровин окинул слегка посоловевшим взглядом торговый зал и двинулся через подсобки в кабинет. Там стоял двухтумбовый письменный стол, похожий на баррикаду, воздвигнутую между хозяином и возможными посетителями, огромные кресла, заставляющие человека ощущать себя беспомощным в переговорах с владельцем, сидящим за столом на удобном стуле, маленький столик с компьютером и телевизор. На окне висели шторы, сверканием золота и радужным переливом выдававшие свое ближневосточное происхождение.

Стену украшал портрет обнаженной красотки, скрывавший главную ценность кабинета – сейф. Не бог весть какая хитрость, но кабинет и магазин в целом были на сигнализации.

В сейфе лежали доллары, приготовленные Коровиным для экспедиции на Черное море. Он – уже в который раз – пересчитал деньги, словно кто-то мог незаметно пробраться в кабинет, вскрыть сейф и уйти, аккуратно расставив все по своим местам. Нет, безусловно, имелись профессионалы, способные на такие штучки, но они по мелочам не работали.

– Что ж, сокровище я нашел практически даром, бабки понадобятся, чтобы завладеть им, – подумал Григорий Адамович, закрывая сейф и тщательно устанавливая картину на прежнее место.

Но денег не взял. Дома у него был еще один сейф, вернее, металлическая коробка на замке с секретом, где лежали рубли. Коровин не помнил, сколько точно, но где-то около ста тысяч. На покорение уездной красавицы должно хватить. Раздался условный стук, и в кабинет вошел Яша с ярким полиэтиленовым пакетом в руках. Оттуда он достал батон сырокопченой колбасы, литровую банку маринованных помидоров и хлеб.

– Ну? – спросил Григорий Адамович, непонимающе глядя в опустевший пакет.

Улыбнувшись, Яша сунул руку за спину и вытащил оттуда бутылку водки, – Фокусник хренов! Кио и Коперфильд в одном недоделанном лице, – возмутился Коровин. – А если бы она разбилась?

– Все продумано до мелочей, – не обижаясь, ответил Яша. – А в случае чего сбегал бы за другой.

За другой он все равно побежал, хотя не следовало бы. Коровина – уставшего, перенервничавшего, день не евшего и пившего в самолете коньяк – развезло окончательно. Он проснулся утром в своей квартире. От вчерашнего загула остались лишь отрывочные воспоминания и дикая головная боль. Спасибо Яше, который погрузил хозяина в такси и отвез домой. На кухне изумленный Григорий Адамович увидел целую упаковку баночного пива.

– Да, тут уж одним “спасибо” не отделаешься, – подумал он о своем заботливом помощнике.

После двух банок пива ему заметно полегчало, но Коровин знал, что это временный эффект. Надо еще несколько часов помаяться, затем выпить таблетку и лечь спать. Проснувшись, он более-менее придет в норму. Григорий Адамович зашел в большую комнату, и в глаза ему бросился мини-тренажер.

– А Тоська, зараза, оказалась права. Я с ним лишь четыре дня позанимался… Кстати, надо ей сообщить, что с рубинами вышел полный облом. Ведь это ее идея, должна быть в курсе…

Коровин выпил еще банку пива, зашел в кабинет и лег на диван. Тут же он заметил валяющийся в углу бумажный ком – смятую карту затонувших на Черном море кораблей. Григорий Адамович взял ножницы и с каким-то садистским удовольствием изрезал ее на мелкие кусочки, которые выбросил в мусорное ведро. С авантюрами в его жизни покончено…

Он принял таблетку и вновь улегся, но сон не шел. Может, как часто бывает с бодуна, нахлынула депрессия или, подобно многим людям, Григорию Адамовичу было мало получить вместо одного удовольствия другое и он хотел все сразу, но ему стало до слез жалко убитого Ремезова, точнее – утраченную с его гибелью возможность добывать драгоценности. И Наташин образ, видимо из-за дальности расстояния, уже не казался таким чарующим, выглядел несколько бледновато. Он понял, чего ему недостает. Ему не хватало кровавого блеска рубинов.

Немного подремав, Григорий Адамович поднялся и отправился к сестре. Вахтер, хорошо знавший Коровина и получивший указание Анастасии Леонидовны пропускать его без вопросов, чему-то усмехнулся и снова раскрыл “Спорт-Экспресс”. Григорий Адамович поднялся на четвертый этаж и надавил кнопку звонка. Раз, другой. Наконец дверь распахнулась, и госпожа Черняева собственной персоной оказалась на пороге. Судя по виду, она лихо резвилась в постели и только что из этой постели вылезла. Воспаленные глаза сверкали блудливыми огоньками, на помятом, но все равно очень милом лице играла блаженная улыбка, роскошные волосы свисали нечесаными лохматыми прядями на белый махровый халат, который сестрица даже не удосужилась толком запахнуть, будто демонстрируя то, чем в минуту вдохновения ее щедро наградил Господь Бог.

– Ты, как всегда, вовремя, – сказала Черняева, косясь на нахально выбравшуюся на всеобщее обозрение грудь.

– Привет, Настя! – бодро воскликнул Коровин. – Я, конечно, извиняюсь, но есть важные новости.

Сестра на минуту задумалась и наконец качнулась, пропуская брата в квартиру.

– Так всегда, мужики свое получают, и никому нет дела, что бедной женщине, хочется повторить. Подожди здесь, – сказала она, отведя брата в гостиную, и шмыгнула в коридор. Вскоре из соседней комнаты донеслись приглушенные голоса, затем раздались шаги и хлопнула входная дверь.

– Сейчас только восемь часов, нормальные люди занимаются этим ближе к ночи, – то ли оправдывался, то ли возмущался Коровин.

– У мужчин бывают разные обстоятельства.

– Ну, если под обстоятельствами иметь в виду жену, – усмехнулся Григорий Адамович и тут же погрустнел. – Боюсь, испорчу тебе настроение!

И он рассказал ей о деловых результатах своей поездки, опустив сцены личной жизни.

– В общем, о рубинах придется забыть навсегда, – печально заключил Коровин.

– Ага, – усмехнулась Настя. – Как там в фильме:

"шеф, усе пропало, гипс снимают, клиент уезжает”, так, кажется? Гриша, ты ведь толком не прощупал Драча, а уже поставил на операции крест.

– Я же тебе говорю, Драч – пешка в руках у губернатора, с ним обсуждать дела бессмысленно. Надо выходить на областной уровень, а это совсем другие взятки. У меня на них денег не хватит и еще неизвестно, окупят ли рубины наши затраты.

– Постой-постой, – Черняева стала ходить по комнате, обдумывая какую-то пришедшую ей в голову мысль. – Ну-ка расскажи мне снова про егеря и его знаменитую угрозу.

Выслушав еще раз Коровина, она хищно улыбнулась, словно волчица:

– Надо идти к Волынскому, Игореша сумеет нейтрализовать Драча.

– Ты что, забыла? Я ведь у него уже был! Побрезговал он моим предложением, слишком оно для него мелко.

Равнодушно выслушав гневную реплику брата, Черняева уселась в кресло, закинув ногу за ногу.

– Ты – нет, а я Волыну знаю. Он не узколобый хапуга с “пушкой” в кармане, а по большому счету человек утонченный. Любит деньги, но обожает и хитро закрученные аферы, когда лохи мнят себя самостоятельными величинами, а на деле оказываются марионетками в его руках. Ради такой комбинации он соглашается даже на минимальную прибыль.

– Мне было занятно узнать что-то новенькое об уголовном авторитете, – едко сказал Коровин. – Но какое это имеет отношение к рубинам?

– Самое непосредственное, – ответила Черняева. – Я поняла, как заинтересовать Игоря Семеновича.

И глаза ее блеснули голодным блеском дикого зверя, готового к броску на добычу. Коровину почудилось, что во рту у нее блеснули клыки, а ногти заострились, превращаясь в тигриные когти. Он зажмурился и открыл глаза. Разумеется, все это показалось с перепоя. Разыгралось проклятое воображение…

– А может, не стоит, Настя? Черт с ними, с рубинами, – жалобно протянул он.

– Стбит, Гриша, еще как стоит. Я из тебя, дурака, человека сделала, а теперь превращу в богача.

Глава 10

Тарзан оказался на удивление живуч, лишь ходил скособочившись после удара позвоночником о жесткую скамейку. Другим членам его “пятерки” повезло меньше. У одного перелом, у другого сотрясение мозга, у третьего – и то и другое. Лишь Горшок отделался “фонарем” под глазом, но он явно сфуфлил, притворился, будто его вырубили с одного удара. По сути Тарзан остался один, а время поджимало, Матрос приказал разобраться с фраером. Вот ситуация – хоть малолеток из подворотен собирай. Тарзан поступил иначе. До сих пор он четко выполнял все указания Матроса. Хотя Матрос, как правило, общался с Тарзаном наедине, из нескольких реплик он понял, что у Матроса есть еще команды, которыми он доволен меньше, чем братвой Тарзана. А еще Тарзан был в курсе, на чьей территории они косят бабки, и сделал очевидный вывод, что Матрос ходит под измайловцами, которые время от времени нагружали их бригаду черной работой. Вот и ладушки. Они добросовестно выполняли посильные задания, но этот мужик оказался им не по зубам. Пусть хозяева спустят на него своих лучших псов. А если Матрос побоится за свой сраный авторитет, надо либо забыть про мужика, либо разрешить братве вволю помахать “перышками”, изрезать злобного фраера на куски. Других вариантов нет.

Но Матрос, выслушав Тарзана, замахал руками, как пропеллер:

– Ты что, офонарел! Вот прикинь, если бы вы на мужика с ножичками кинулись, а мимо пробегал какой-нибудь старый хрыч. Он бы сразу в ментовку брякнул, и вас бы дружно повязали. А когда пацаны голыми руками машут, люди идут себе мимо, их к этому уже приучили. И об измайловцах забудь. Наша проблема – мужик. Эх, Тарзан, я в тебя верил, а ты уделался по самые уши. Короче, я найду управу на фраера, но бабки за работу возьму из твоей доли…

Тип по кличке Уж был надеждой и опорой Матроса. Во многом благодаря ему измайловцы давали бригаде подзаработать. То есть об Уже они понятия не имели, но, как только Матрос ощутил в себе крутость и вздумал “бомбить” ларечников, измайловцы взяли его за жабры и поставили вопрос ребром:

– За халяву отвечать надо. Либо возвращай бабки с процентами, либо разберись с одним хмырем.

Хмырь оказался рядовым аудитором. Видно, стал копать чересчур глубоко и в итоге вырыл себе могилу. Аудитора шлепнули на пороге его квартиры в то время, когда все заметные исполнители измайловцев тусовались в людных местах. Уж и дальше работал исключительно в подъездах. Он пытался обучиться снайперскому искусству, но цены заказов измайловцев едва превышали стоимость хорошего карабина с оптикой. Овчинка не стоила выделки. Вот пистолет было не жалко выбрасывать после очередного убийства, которое Уж совершал чисто и в срок. У человека с извращенной психикой и железными нервами не должно было быть проблем. Ведь измайловцы поручали Матросу ликвидацию только рядовых граждан, не защищенных охранниками и бронированными автомобилями, по нелепому стечению обстоятельств чем-то помешавших группировке. Не у всякой команды есть садист с железными нервами…

* * *

Вскоре после того, как Рублев выключил свет и лег спать, раздался звонок в дверь. Комбат, моментально стряхнув сон, в темноте подошел к двери и спросил:

– Кто там?

В ответ – ни слова, ни шороха, ни движения. У Комбата были явные враги, но хватало и тайных, ведь куча негодяев лишилась возможности делать грязные деньги после того, как их аферами вплотную занялся бывший майор-десантник Борис Рублев. Многие уголовники хотели его смерти, и Комбат давно усвоил прописную истину: враг, которого не видишь, гораздо опаснее врага, который смотрит тебе в глаза. Он накинул на дверь цепочку и лег в постель.

В следующий раз звонок раздался через день, когда город только погрузился в темноту. Комбат, зайдя в коридор, специально включил свет и прикрыл глазок деревянной дощечкой. С лестничной площадки казалось, что хозяин прильнул к нему, высматривая гостя. Через секунду брызнули мелкие осколки, а дощечка в руках дернулась, словно кто-то невидимый попытался ее вырвать. Комбат успел расслышать хлопок и рухнул на пол, стараясь сделать это как можно громче. Тут же в замке скрипнула отмычка, кто-то умело и торопливо вскрывал дверь. Комбат бесшумно вскочил и прижался спиной к стене.

Дверь распахнулась, в полуметре от себя Комбат увидел дуло пистолета, удлиненное глушителем. Он ухватил руку за кисть и провел болевой прием. Убийца сдавленно охнул, пистолет упал на пол. Комбат ногой захлопнул дверь, поднял оружие и, приставив его к бритому затылку, твердо сказал:

– Только дернешься – получишь пулю в лоб! Он обыскал убийцу и, ничего не обнаружив, подтолкнул к большой комнате. Там он рассмотрел “мокрушника”. Высокий худой парень лет двадцати пяти казался легким противником, но Комбат знал, что люди такого сложения, если хорошо обучены и натренированы, запросто одерживают победы над широкоплечими крепышами с бычьими шеями. Впрочем, Комбат чувствовал, что незваный гость опасен только с пистолетом в руках. Рублев ради проверки сымитировал удар, и убийца запоздало вжал голову в плечи. Тренированный боец среагировал бы гораздо раньше и совершенно иначе. Комбат небрежным толчком опрокинул его в кресло, а сам устроился рядом на стуле:

– Ты, может, без подсказки догадаешься, о чем я хочу тебя спросить?

Убийца одарил Комбата невинным взглядом младенца, обмочившего пеленки. Казалось, сейчас он заугукает, требуя пустышку. Рублев и сам любил пошутить, но всему надо знать время и меру.

– Я захватил тебя, вооруженного, в собственной квартире. Чего мне с тобой церемониться? Я здесь сам и прокурор и судья. Только адвокатом работать не обучен, уж извини. Догадываешься, какой будет приговор? Советую тебе расколоться, иначе прямо отсюда угодишь в реанимацию. Или в морг. Ну, говори, кто тебя послал?

– Это страшные люди, нельзя даже произносить их имена! Они убьют нас обоих!

Уж недаром получил свою кличку. Он умел выворачиваться из любых ситуаций, инстинктивно находя кратчайший путь к спасению. Мгновенный переход от наивного отрицания к животному страху за свою шкуру ввел в заблуждение Комбата. Он слегка расслабился. Но уж очень простоватым и запуганным казался убийца. Комбат решил, что перед ним обычный доходяга и что его либо заставили, либо ему пообещали много-много наркотиков и сунули пистолет, объяснив, как и что делать.

– Ладно, ты мне по секрету назови имена, я их больше никому не скажу.

Уж сморщился, засучил ногами и страдальчески выдохнул:

– Забыл, ей-богу забыл. Когда сюда шел – помнил, а теперь нет. Вылетело из головы.

– Так пусть скорее залетает обратно, – Комбат полушутя-полусердито щелкнул его по темечку.

Уж обхватил голову руками, закатил глаза и протяжно застонал, словно Рублев ткнул ему в голову раскаленный штырь. Он корчился, бился в конвульсиях и тихо матерился, роняя горькие слезы.

– Натурально. Слышь, артист, хватит ломать комедию! – рявкнул Комбат.

– Я не ломаю, у меня башка пробита, там сейчас пластинка стоит, – стонал Уж. – Если б ты чуть сильнее врезал, убил бы на хрен. Вот глянь, если не веришь, с каким дерьмом люди живут.

Не зря Рублев назвал Ужа артистом. Все было сыграно настолько убедительно, что Комбат поверил. Он привстал, и тут же в паху разлилась острая боль, заставившая его согнуться. Минута была критическая. Уж попытался вырвать оружие из рук Комбата. К счастью, у него на это не хватило сил. Тогда он окинул взглядом комнату, ища что-нибудь поувесистей, но Рублев не был ценителем хрустальных ваз или бронзовых статуэток. Уж метнулся в коридор. Хлопнула входная дверь. Превозмогая боль, Комбат рванулся за ним. Это был один из тех редких случаев, когда он руководствовался не холодным расчетом, а яростью. Какой-то жалкий мозгляк попытался его убить, а затем умудрился сделать то, что не удавалось даже подготовленным людям. В принципе, их встреча завершилась вничью, но ничья с таким соперником Рублева категорически не устраивала. Он выскочил из квартиры, услышал внизу громкий топот и бросился в погоню. Вот позади остались все одиннадцать пролетов, Комбат оказался на улице и, оглянувшись по сторонам, заметил в темноте неясную тень, бегущую к углу дома. Комбат рванулся следом. Он забежал в соседний двор, думая об одном: лишь бы вновь засечь “мокродела” и уже не упускать из вида, а дальше скажется его преимущество в выносливости. Он в два счета догонит долговязого мозгляка и скрутит его.

Только напрасно Рублев высматривал убегающего бандита. Несколько человек, замеченных им во дворе, либо сидели на скамейках, либо спокойно шли по своим делам. Мокрушник, скорее всего нырнул в один из подъездов. Но какой? Рядом стояли два дома, и Комбат шагнул к правому. Только сейчас, остыв, он понял, что на ногах у него нет обуви. Шлепанцы он где-то скинул, чтобы не мешали, и остался в одних носках. Ему повезло, что он не напоролся на бутылочные осколки, которыми были щедро усеяны окрестные дворы. Но еще хуже было другое. Он держал в руке пистолет, отнятый у киллера. Несмотря на разгул преступности в государстве, Комбат сомневался, что люди оставят без внимания человека, разгуливающего с оружием в руках. К такому народ еще не привык, вполне может найтись энтузиаст, который звякнет куда следует. Одна надежда – на улице темно и трудно разобрать, что у него в руках. А возможно, из этого пистолета уже кого-то убили? Конечно, опытные киллеры немедленно избавляются от орудия убийства, которое после ликвидации, образно говоря, уже нацелено в них самих, но всяко бывает. Комбат хотел стереть отпечатки и зашвырнуть оружие в кусты, но тут же одумался. Мало ли, подберет его какой-нибудь подонок или человек с неуравновешенной психикой, отсюда один шаг до трагедии. Да и стоит передать оружие Бахрушину, может, в картотеке есть отпечатки изворотливого “мокрушника”.

Комбат прекратил погоню и отправился домой. Упустив киллера, он лишился возможности выйти прямо на заказчика, теперь надо было либо ждать очередного покушения, либо опередить убийц, вычислить их и обезвредить. После недолгих размышлений Комбат решил, что убрать его пытались отморозки, которым он дважды продемонстрировал превосходство кадрового офицера-десантника. Дилетанты и ликвидатора взяли себе под стать.

Настоящий профи шлепнул бы его в том же парке из снайпвинтаря с глушителем и спокойно ушел. А этот недоумок вместо того, чтобы подстраиваться под обстоятельства, бездарно подгоняет их под себя. Наверное, уже стрелял в людей через дверной глазок и решил использовать этот прием до конца своих дней. И невдомек ему, бестолковому, что в идеале жертва не должна подозревать о своей участи. Вообще. Никогда. Потому, что пуля летит быстрее звука, и настоящий киллер старается убить мгновенно. А этот раз позвонил, второй. Он бы еще табличку на двери повесил: “Мужик, на этой неделе я собираюсь тебя замочить”.

Тем не менее “мокрушника” он упустил. Остались два пацана, любящие тусоваться у ресторана. Конечно, этот путь извилист и опасен, но как иначе угомонить распоясавшихся отморозков?

* * *

Рублеву казалось, что напавшая на него пятерка составляет костяк банды и если он разберется с длинноруким, то всякая угроза исчезнет. И для него, и для сотен москвичей.

На следующий вечер он отправился к ресторану. Увы, его старых знакомых на месте не оказалось.

– Видимо, я перестарался, слишком их отделал, – впервые в жизни пожалел Комбат о том, что не церемонился с преступниками.

Три проститутки стояли кучкой, о чем-то оживленно болтая. Четвертая отошла в сторону, возможно поцапавшись с подружками-конкурентками. Ее-то и заприметил мужчина средних лет. Они обменялись несколькими фразами, а затем нырнули в знакомую Комбату арку. Он уже собрался уходить, но увиденная сцена навела его на свежую идею. Чтобы не попасть на глаза ночным бабочкам, Комбат обогнул дом, вышел к внутренней стороне арки и устроился на скамеечке метрах в сорока от нее. Минут через двадцать он заметил вторую проститутку с клиентом. Мило беседуя, они зашли в подъезд, на дверях которого не было ни домофона, ни кодового замка. Комбат последовал за ними. Он устроился между вторым и третьим этажами, глядя в окно. Наконец он заметил третью пару и стал бесшумно подниматься, оставляя между ними и собой интервал в два пролета. На втором этаже парочка остановилась. Комбат замер, прислушиваясь. Звонки в дверь были условными: длинный – короткий – длинный. Раздался лязг замка, невнятные голоса и стук захлопнувшейся двери. Комбат спустился вниз. Длинный – короткий – длинный. Некто за дверью отреагировал на звонок с готовностью собаки Павлова. Громкий щелчок, и Комбат увидел парня с быстро, округлившимися от удивления глазами.

– Мужик, ты кто? – наконец вымолвил он.

– Все нормально, братан, свои. Мне Маша нужна, или Наташа. Забыл уже. В общем, такая фигуристая и волосы.., типа если б такие у мужика, то очень удобно на руку намотать и мордой об колено., об колено. Она щас где?

– Кажется тут, в номерах, – неуверенно сказал парень.

– А покажи в каком, – наседал Рублев.

– Да там, – парень машинально отвернулся, указывая рукой направление, и Комбат рубанул ему ребром ладони по шее.

Парень обмяк, но Комбат подхватил его, не дал рухнуть на пол. Затем тщательно обыскал, нашел газовый пистолет и шнур вроде удавки, которым ловко связал руки незадачливому охраннику. Устроив его на коврике, Рублев огляделся. Он находился в прихожей некогда двухкомнатной квартиры. После капитального ремонта две комнаты превратились в пять боксов, отделанных звукоизолирующим материалом. Оно и понятно, клиенты бывают разные. Одному хоть из пушек пали, лишь бы не в него, а второго раздражает даже скрип кроватей, доносящийся с обеих сторон, мешает сосредоточиться на главном.

Зато кухню оставили нетронутой. Здесь девочки могли попить кофе, выкурить сигарету, обсудить достоинства кавалеров или посетовать на превратности любви за деньги.

Комбат не стал медлить. Размахнувшись, он могучим ударом ноги высадил дверь одного бокса. Она с грохотом рухнула на спинку кровати. В результате клиент за свои деньги получил сразу два удовольствия: эротическое и очень сомнительное. Грохот раздался в момент, ради которого, собственно, человек и пришел в бордель, и теперь сложно было догадаться, почему содрогается его тело: от пика возбуждения или от страха. Комбата эти проблемы не волновали. Одной рукой он ухватил взопревшего сластолюбца, другой – его шмотки и выволок в коридор.

– Минута тебе на то, чтобы исчезнуть. Не успеешь – пеняй на себя! – пригрозил он.

Следующий бокс оказался пуст, в двух других затаились, зато дверь последнего распахнулась, и оттуда выскочил мужчина, который в милицейских сводках фигурировал бы как лицо кавказской национальности. “Горячий жеребец южных кровей”, – окрестил его про себя Рублев.

Кавказец держал в руках нож, и это придавало ему уверенности. Комбат быстрым движением выхватил газовый пистолет охранника, очень похожий на настоящий.

– Ну? Будем шашкой махать или сдаваться? – спросил он.

Кавказец подумал, что продажную любовь он себе купит еще, а вот другую жизнь – нет.

– Извини, дарагой, пагарачылся, – он уронил нож на пол. – Можно мнэ одэтся?

– Одевайся, дорогой и скачи отсюда горным козлом, чтоб я тебя больше здесь не видел.

Постояльцы двух оставшихся боксов без сопротивления позволили вышвырнуть себя на лестничную площадку.

– Ну, девушки, – усмехнулся Комбат, – быстренько по рабочим местам и превратите это заведение в настоящий бардак. Ломайте мебель, крушите видики, телевизоры. И учтите, я мужик суровый, плохо будет той, чья работа мне не понравится.

Затем Рублев склонился над охранником. Его лицо показалось ему знакомым, но стопроцентной уверенности не было.

– Слабовато я отделал тебя в парке, – сказал он больше наудачу.

Парень испуганно вжал голову в плечи и, перебирая ногами, отполз к углу. Догадка Комбата оказалась верной во всех отношениях. В схватке с Рублевым охранник заработал лишь легкое сотрясение мозга да пару ушибов.

– Где ж твои дружки, Горшок с приятелем.., как же его, – Комбат сделал вид, будто пытается вспомнить кличку.

– Кучер, – подсказал охранник. – Он в больнице лежит, ты.., вы капитально его отделали. А Горшок водку в кабаке жрет. Совсем обнаглел, ублюдок, знает, что тут побоятся наезжать на девочек. Сидит за столиком, в окно их контролирует, задница.

– А как найти такого худого и длинного, любителя стрелять из пистолета с глушителем?

– Не знаю, – сказал охранник и, заметив, что Комбат нахмурился, выкрикнул, прикрыв лицо руками:

– Ей-богу, не знаю!

– Может, и вашего главного, с руками, как у обезьяны, тоже не знаешь?

– Это Тарзан, он живет неподалеку от Елоховской церкви, ближе к метро “Бауманская”. Он часто заходит в этот кабак, проверяет, как мы работаем, иногда пьет водку и оттягивается с девочками.

– А сегодня он здесь будет?

– Трудно сказать, он перед нами не отчитывается. Когда хочет, тогда и приезжает.

Точный адрес Тарзана парень не знал или боялся выдать даже под угрозой пытки. Говорил, что в команде недавно и Комбату лучше допросить старожилов вроде Горшка или Кучера. Рублев отправился к ресторану, но только зря потратил время. Горшок куда-то исчез, а Тарзан так и не появился.

Глава 11

"Настька-потрошительница” – так ее звали подруги-соперницы по ночному промыслу. Действительно, мало кто еще мог так лихо раскрутить клиента на щедрые подарки и дополнительную, укрываемую от хозяев плату. А еще за глаза ее обзывали “чухонкой”, потому что она пользовалась обычной косметикой, месяцами носила одни и те же наряды и очень редко гуляла в ресторанах на свои кровные. Глупые бабы. Они только знали о неизбежном увядании, у нее же ежедневно перед глазами был живой пример. Настя видела фотографии матери в молодости. Такая могла смело ложиться под любого иностранца. Теперь же ею побрезговал бы даже самый убогий клиент из своих. А прошло каких-то двадцать лет. И Настя благоразумно откладывала заработанные деньги. Всю валюту она прятала в укромном месте, а рубли хранила в сберкассе. На жизнь оставляла четыре-пять сотен в месяц – столько тогда зарабатывал профессор. И ей тоже хватало.

Все началось, когда ушел в армию брат. Сначала ему дали отсрочку, как главному кормильцу (помогли добрые люди, обратившиеся к заводскому начальству), но, когда она закончила школу, забрили-таки в солдаты. Девочка осталась наедине с алкоголичкой-матерью и ее похотливыми собутыльниками. Но нашелся “добрый” человек дядя Вова, давно положивший глаз на малолетнюю красотку из неблагополучной семьи. Дядя Вова оказался тонким психологом. Ему хватило нескольких разговоров, чтобы угадать главную Настину мечту – любой ценой вырваться из опостылевшего притона, которым стал родительский дом, и оказаться в другой, человеческой жизни. Девочку мало волновало, как дорого придется ей за это заплатить. Дядя Вова прозрачно намекнул, что, наоборот, платить будут ей, надо лишь отбросить дурацкие предрассудки относительно невинности и женской чистоты. Настя слегка покраснела. Невинность она потеряла еще в восьмом классе, а сохранить чистоту, когда вокруг сплошная грязь, мог только ангел. И, само собой, отдаваться за хорошие деньги куда приятнее, чем быть изнасилованной за убогую шоколадку. Настя охотно согласилась с предложением дяди Вовы.

За все последующие годы у нее было много проблем и разочарований, но по-настоящему ее расстроило лишь одно – денежная реформа. К тому времени у Насти были новые хозяева. Дядя Вова, имевший покровителей среди ответственных торговых работников и милицейских начальников, не сориентировался в быстро меняющейся жизни, слишком много о себе возомнил и бесследно исчез. Новые хозяева заранее предупредили о грядущей реформе, да и печать громко шумела по этому поводу, но уж больно привыкли люди к незыблемости рубля. Половину денег Настя истратила на драгоценности, не магазинные, а настоящие, купленные у бывших аристократов. А вот вторую половину в ход разумно не пустила.

Однако это была ее единственная осечка. Подруги-соперницы, как и раньше, звали Настю “потрошительницей”, завидуя ее нахальству, железной хватке и удачливости. Но подлинная удача улыбнулась ей спустя несколько лет.

Вор в законе Бармалей, один из лидеров группировки, хотел укрепить позиции измайловцев в государственных органах власти. Можно было купить уже сложившихся политиков вдобавок к имеющимся, но они слишком дорого стоили и, главное, оставались чужаками, способными подвести в критический момент. Надо было искать и выдвигать своих, проверенных людей.

А тут как раз случился день рождения Волыны. В то время он имел авторитет лишь в самой группировке, поэтому отмечали праздник в узком кругу, зато по высшему разряду. Дополнением к роскошному столу стали лучшие девочки, в том числе и Настя. Бармалей не знал ее, все-таки совсем разные уровни – авторитет и путана, но чутье подсказало ему, что из этой девочки может выйти толк. Он понаблюдал за ней минут десять и задумчиво сказал:

– А что, пусть будет ради разнообразия одна баба.

Но это еще не означало окончательного выбора.

Авторитет поманил Черняеву пальцем и завел с ней долгий разговор. Лишь убедившись в правильности своей догадки, Бармалей огорошил женщину вопросом:

– Скажи, тока честно, надоело каждую ночь с мужиками в койке кувыркаться?

– Бывает иногда, особенно если попадаются жирные или извращенцы, – уклончиво сказала Настя.

Она хотела сказать “старые”, но взглянула на отнюдь не молодого Бармалея и сдержалась.

– А хотела бы заняться политикой? – еще больше удивил ее авторитет.

– Можно попробовать. С мужиками я лажу. Если надо, любого уговорю. И чем я хуже истеричек, которые в Думе заседают?

– Ишь куда замахнулась, сразу в Думу. Нет, деточка, сперва ты возглавишь благотворительное общество, будешь людям помогать. Если полюбят они тебя, то куда-нибудь выберут, а нет – снова пойдешь в подстилки для барыг.

Бармалей действительно помог организовать благотворительное общество, но финансировал его крайне скупо. Насте приходилось самой ходить на все мероприятия, где светились щедрые спонсоры, и мотаться по Европе в поисках гуманитарной помощи. Она лично обошла сотни квартир, обнадеживая стариков, инвалидов, матерей-одиночек. Тонны одежды, еды и больше миллиона рублей разнесли по этим и другим адресам ее помощники. Кто-то пустил слух, будто она перепродает часть собранного добра, тут же налетела комиссия и обнаружила удивительный факт: вдобавок к чужой помощи Анастасия Леонидовна Черняева истратила на нужды общества сто тысяч из личных сбережений. Одна из популярнейших московских газет моментально напечатала статью о такой удивительной для нашего времени щедрости. В заключении статьи героиня сетовала на то, что рамки благотворительного общества слишком тесны и позволяют оказывать помощь очень узкому кругу москвичей.

Намек был понят. Черняеву избрали депутатом Мосгордумы. Бармалей всего месяц не дожил до этого радостного события: пуля, выпущенная снайпером, поставила крест на его извилистом земном пути. Ходили слухи, что киллера нанял Волына. Уж очень кстати для Игоря Семеновича сыграл в ящик старик. Он поднял своего протеже до таких вершин, что дальше тот мог шагнуть лишь через труп благодетеля.

Новый хозяин бережно отнесся к наследию усопшего, в том числе и к своим людям во властных структурах. Настя через доверенных лиц регулярно получала от него ценные указания и круглые суммы в валюте. Они встречались лично только в экстренных ситуациях. На случай, если кто-то из журналюг вздумает основательно покопаться в грязном белье и обнаружит кое-какие оперативные данные по группировке, была предана гласности история о раскаявшейся грешнице, которая добрыми делами старается искупить ошибки молодости. Ни фамилии, ни рода прежних занятий новоявленной Марии-Магдалины не упоминалось, но о первом люди догадались сами, а второго и знать не хотели.

И вот Черняева попросила о личной встрече. Авторитет в принципе согласился, но перенес ее на несколько дней. Он был занят одним важным делом. Опять воду мутили кавказцы. Их крепко сколоченная банда, раньше торговавшая наркотиками и оружием, нахрапом поперла на земли измайловцев, взяла под контроль один из рынков. Время гости с солнечного Кавказа подгадали точно, у группировки возникли непонятки с соседями. Одного не учли захватчики – конфликт быстро уладился, и лидеры группировки поручили Волыне разобраться с наглецами. Сначала авторитет попытался использовать дипломатию. Конечно, его бойцы шутя разметали бы горстку кавказцев, но, во-первых, тех могли поддержать соплеменники, а во-вторых, с новой властью несколько изменилась обстановка. Прикормленные гиены из ментовки твердили как один:

– Вы, братцы, как и раньше, спокойно делайте бабки, можете даже шлепнуть кого-нибудь, если сильно приспичит, но не вздумайте устраивать крутых разборок со стрельбой и взрывами. Нам придется реагировать очень жестко.

Лидер кавказцев Иса Тарамов на “стрелку” пришел, но держался самоуверенно и нагло заявил:

– На рынке мои земляки торгуют, почему вы должны с них деньги брать? Это наши люди и, значит, наши деньги.

– Выходит, если русские торгуют на ваших рынках, мы должны ехать и трясти с них свою долю? – ехидно спросил Волына.

– У нас русские не торгуют, они стреляют в мой народ! – с фальшивой патетикой воскликнул Иса.

В общем – не договорились. Когда голодный нагло лезет в кормушку сытого, трудно прийти к единому мнению.

– Ну погоди, ишак черножопый, ты еще об этом пожалеешь, – кипел авторитет, возвращаясь домой.

К вечеру план справедливого возмездия был разработан до мельчайших деталей. Два исполнителя, закончивших спецучилище, где они постигали не только искусство убивать людей, но и брать их в плен, похитили боевика по кличке Абдулла, входившего в ближайшее окружение Тарамова, и случайного кавказца, похожего на Абдуллу ростом и телосложением. Многие знали, что Абдулла по неведению затащил в джип и изнасиловал родную сестру боевика из соперничающей группировки. На этом и строился расчет Волыны.

Случайного кавказца переодели в костюм Абдуллы. Буквально через несколько часов милицейский наряд обнаружил мертвеца с обезображенным до неузнаваемости лицом. Личность убитого “установили” по водительскому удостоверению.

Тем временем настоящим Абдуллой занялся костолом Волыны. Его пока ни о чем не спрашивали, а основательно, со знанием дела пытали. Абдулла судорожно дергался и заходился в диком, животном крике.

Человек может долго терпеть слабую боль, способен несколько секунд выносить жуткую боль, но долго выдерживать чудовищные муки не в состоянии. Особенно если ему вкололи специальные препараты, мешающие потерять сознание.

Когда Абдулла не мог уже кричать, палач сделал ему еще один укол, на этот раз обезболивающий.

– Что, хорошо тебе сейчас? – участливо спросил кавказца Волына.

По всем исламским канонам Абдулла должен был плюнуть в лицо своим мучителям и гордо умереть от вражеской пули. Но он лишь кивнул головой, затравленно глядя на авторитета.

– Расскажи мне, что Иса намерен делать в ближайшие дни. Может, получает новую партию наркоты или собирается толкнуть оружие? Если вздумаешь обмануть или что-то утаить, нам будет плохо. Но тебе будет еще хуже, гораздо хуже. Сейчас над тобой поработали жалких тридцать минут. А что ты скажешь насчет целого дня, с раннего утра до позднего вечера?

– Я все понял, – торопливо заверил Абдулла. – Как только Иса взял под контроль рынок, он стал носить “беретту”. И послезавтра он ждет клиента, который хочет оптом взять большую партию оружия. Склад в гараже у одного из наших, Сослана Ичигова. Там есть подвал, вход в него замаскирован.

– Иса там будет?

– Трудно сказать. Клиент надежный, постоянный, а у Исы хватает других дел.

Кавказец говорил правду, ему было страшно лгать. Он мог достойно встретить смерть, но был сломлен еще более кошмарным испытанием. Лишь бы Иса уверовал в смерть Абдуллы от рук мстителей, и дело можно считать сделанным.

* * *

Лев Михайлович Шварц был, можно сказать, персональным адвокатом группировки. Работал он исключительно на измайловцев и часто выполнял их деликатные поручения. Сейчас он находился в кабинете милицейского капитана, тоже в меру сил помогавшего группировке. Повод для визита был самый благовидный – защита всегда активно контактирует со следствием. На самом деле Лев Михайлович передавал капитану детальные указания Волыны.

– Вы там окончательно мозгами тронулись, в петлю меня толкаете. Чтобы получить такие материалы, я должен иметь информатора среди чеченцев. Ну кто в такое поверит? На сегодня это практически невозможно, – возмущался милиционер.

– Успокойтесь, господин капитан. К нашему делу можно подойти с другой стороны. Обнаружен труп некоего Абдуллы, входившего в банду Тарамова. Абдуллу, судя по увечьям, перед смертью пытали, а среди исполнителей случайно оказался ваш информатор, чистокровный славянин. Он и слил вам то, что услышал от кавказца.

– Ну, это совсем другой коленкор! – радостно воскликнул капитан.

Его не волновало, что тем самым он расписывался в покрывательстве убийцы. Такие мелочи давно не мешали сыщикам. Подумаешь, один уркаган кокнул другого. Зато помогает органам улучшить отчетность по борьбе с преступными элементами. Главное, что свой, русский, а значит, вполне может стучать на братву.

Как и опасался Абдулла, Иса на встречу с покупателями не пошел. Правоохранители были готовы к такому повороту событий. Одна оперативная группа, подкрепленная спецназовцами, отправилась к гаражам. Нужный бокс был закрыт, никто не заходил и не выходил из него. Шло время. Оперативники уже стали сомневаться в достоверности поступившей информации. Но вот подкатил автофургон и дважды просигналил. Через минуту ворота бокса распахнулись, и человек из фургона, сидевший рядом с водителем, зашел внутрь. Он пробыл там минут десять, наверное проверял товар и расплачивался. Затем человек выглянул на улицу и что-то крикнул водителю. Тот вышел из машины и отправился в бокс, а затем вместе с кавказцами начал таскать длинные ящики вроде тех, в которых возят стекло. Ящиков оказалось восемь штук, за ними пошли коробки из-под бананов.

– Начали, – скомандовал руководитель группы захвата.

Мгновенно подъезды к боксу с двух сторон блокировали два “жигуленка”. Увидев такое несерьезное препятствие, водитель бросился в кабину, надеясь пойти на таран, но выскочившие из легковушек бойцы с автоматами мигом охладили его пыл. Один из кавказцев, демонстрируя чудеса акробатики, взобрался на крышу гаражей. Впрочем, чудеса чудесами, а сначала стоило бы подумать. Ведь на те несколько секунд, что кавказец бежал по крыше, он становился идеальной мишенью, и автоматчики не замедлили этим воспользоваться. Одновременно ударили три короткие очереди. Кавказец с гортанным воплем рухнул на крышу. Бойцы целились в ноги. Теперь мышцы и кости голени бегуна выглядели так, словно вышли из-под топора мясника-недоучки.

– Есть еще охотники изображать из себя горных козлов? – спросил командир.

Охотников не оказалось. Бойцы приступили к обыску. Начало было обескураживающим. В готовых к выносу банановых коробках оказались.., бананы. Осмотр первого ряда коробок в фургоне принес тот же результат. Впору было извиняться перед честными торговцами, но что же тогда заставило одного из них убегать по крышам? Пронесенная горцами через века привычка считать каждого вооруженного русского злейшим врагом? Ой, вряд ли. Бойцы начали досматривать второй ряд. Там в коробках тоже лежали бананы, а вот под ними… Бойцы насчитали шесть автоматов, двадцать три пистолета и больше тысячи патронов к ним. А в ящиках оказались игрушки посерьезнее – пулемет, гранатометы, взрывчатка.

– Эхо чеченской войны? – зло спросил командир у задержанных.

Те молчали. Глупо было бы сходу все отрицать или оправдываться.

Как только начался захват, командир по “мобильнику” связался со второй группой. Иса сидел в ресторане, обеспечивая себе алиби на случай, если что-то не заладится с продажей оружия. Его охраняли два вооруженных “пехотинца”. Их повязали сразу. А вот Иса оказался без любимой “беретты”. Но оперативники были настроены идти до конца. Вместе с Тарамовым они отправились к нему на квартиру, где нашли и пистолет, и немного наркотиков.

Так Волына без лишнего кровопролития избавился от наглых захватчиков. Известие об аресте верхушки банды Тарамова его обрадовало, хотя эта радость была с привкусом горечи.

«Большинство успешных крупных операций против группировок милиция проводит по наводке конкурирующих авторитетов. Зря мы так, конечно. Сегодня я заложил, а завтра – меня. Сами себя ослабляем. Но порой очень трудно сдержаться, – думал он, выслушав новость. – Да, на каждую бочку меда найдется своя ложка дегтя. Но все равно это дело стоит отметить. Кстати, через три часа должна подъехать Черняева. Вот и отметим. А интересно, что этой породистой суке от меня надо?»

До этого они встречались только один раз. Волына не помнил точно, по какому вопросу, в памяти осталось лишь идеальное тело умелой женщины, “старухи” по меркам “ночных бабочек”, которой большинство молодых и в подметки не годилось. А еще авторитету врезалась в память деловая хватка депутатши, так не вязавшаяся с ее внешностью и темпераментом.

«В любви она, словно кошка, а в делах, как холоднокровная анаконда, медленно и расчетливо опутывает жертву в своих объятиях и не отпускает, пока не добьется своего, – подумал Волына. – Интересно, что ей на этот раз надо? И не испортит ли она мой маленький праздник?»

Он предпринял все меры, чтобы оперативники не смогли установить связь между человеком, подозреваемым в руководстве преступным сообществом, и уважаемым депутатом Мосгордумы. В гараже Настя села в “Мерседес” с тонированными стеклами, который принадлежал бизнесмену, мало контактировавшему с измайловцами (он только платил им дань). Но сегодня к бизнесмену обратились с малоприятной, но настойчивой просьбой. Отказать он не мог, стукнуть органам, если был осведомителем, тоже. Так Черняеву обеспечили машиной, за которой в принципе не могло быть слежки. Полчаса езды, и она оказалась в подземном гараже, расположенном под виллой авторитета. Отсюда можно было сразу подняться в дом на лифте, обезопасив себя от нездорового любопытства наружных наблюдателей.

– О, Настя, как я рад тебя видеть! – галантно поднялся ей навстречу авторитет.

– И я тоже.., рада, Игорь Семенович, – ответила Черняева.

– Что ж ты так официально со мной, будто израильский премьер с палестинскими экстремистами!

– Привычка. Как собираюсь обсуждать серьезные дела, так сразу ударяюсь в официоз.

– Ну-ну. И для каких серьезных дел понадобился тебе я?

– Все тех же, с которыми подкатывался к тебе мой сводный братец. Я имею в виду месторождение рубинов.

– Господи, Настя, там плевые бабки, а хлопот выше крыши. Твоему братцу незачем знать наш расклад, а тебе могу объяснить. К примеру, ты в курсе, как найти подходы к тамошнему начальству?

– Да, – неожиданно заявила Черняева. – Кстати, насчет плевых бабок. Некоторые месторождения рубинов приносят сотни миллионов.

– Да ты что! – изумился Волына. – В долларах?

– Ну не в монгольских тугриках. А что касается местного начальства, то одного, самого главного, уже шлепнули.

Для Волыны такая новость стала полной неожиданностью. Он задумался и через минуту злобно спросил у Черняевой:

– Кто шлепнул? Неужели твой недоумок-братец? И ты предлагаешь мне завершить начатую им работу, перебить всех местных бугров, чтоб вы могли спокойно ковырять свои паршивые камни? По-моему, у тебя совсем крыша поехала.

– Ну что ты, Игорь, при чем здесь мой брат! Он и стрелять-то не умеет. Начальника убил местный егерь, зарезал ножиком, как барана. Но главное – остальным сгоряча угрожал. Вот я кое-что и придумала.

Черняева обстоятельно изложила свой план. Волына, сначала решительно настроенный против, мигом изменил свое мнение. Такие изощренные, коварные комбинации были в его вкусе. Лишь одному он все еще не мог поверить.

– Неужели ты сама это придумала? – недоверчиво спросил авторитет.

– А больше некому, – грустно сообщила Черняева. – И что тут такого особенного?

– Какой талант пропадает! Тебя нужно срочно делать министром или хотя бы протолкнуть в Госдуму.

– Надо, – охотно согласилась Настя. – А что насчет моего предложения?

– Сделаем, без вопросов. Погоди, сейчас назову конкретных исполнителей.

Волына задумался. Идея Черняевой была гениальной, но довольно рискованной, и авторитету не хотелось светить своих людей. Тут он вспомнил одно происшествие, о котором узнал случайно.

– Есть у меня на примете одна команда. Люди в ней от безделья совсем охренели, за каким-то мужиком вздумали гоняться. Совсем как дворовая шпана, ей-богу. Мои пацаны намекнут о деле их главному, а ты запомни его адресок. Передашь своему брату, пусть они между собой окончательно договорятся. И все, хорош о делах, у меня сегодня праздник.

– Какой? – спросила Черняева, очень довольная успешным решением вопроса.

– Секрет, – усмехнулся Волына. – Знаешь анекдот о советских разведчиках? У них настолько секретная работа, что никто не знает дня, когда надо отмечать их профессиональный праздник. Но мы будем праздновать широко и красиво. Надеюсь, ты никуда не торопишься…

Глава 12

Комбат выглянул в окно. С утра пораньше небо заволокло густым черно-серым туманом. Куда ни глянь, со всех сторон тучи нависли над городом, превращая день в темную ночь. Деревья не клонились вниз, а мерно покачивали густой зеленой кроной. Значит, ветер дует равномерно, а не порывами, как это бывает перед летней грозой, и правы синоптики, обещавшие дождь на целый день.

На улице бомж – ранняя пташка воевал с бездомными собаками за содержимое мусорного бака. Три мелкие шавки обступили тщедушного человека. Он отбивался подобранной на помойке же авоськой, в которой поблескивали две бутылки. Поэтому бомж махал авоськой осторожно, боясь разбить ценную тару. Шавки трусливо отбегали, но, стоило бомжу наклониться к баку, дружно подскакивали, норовя вцепиться в ногу, белеющую сквозь драные брюки. Бомж осерчал и подошел к дереву – выламывать сук. Битые жизнью и людьми псы мгновенно отбежали на безопасное расстояние.

Комбат поставил в сумку две трехлитровые банки с маринованным мясом. Шашлык – вещь серьезная, для настоящего шашлыка нужно не только хорошее мясо, но и умение правильно его подготовить и зажарить над углями. Рублев принципиально не пользовался емкостями из пластика, считая, что они портят вкус мяса. Химия – она и есть химия, с ней нужно держать ухо востро. Только удастся ли им сегодня отведать шашлычка? Конечно, можно было позвонить Подберезскому, разведать обстановку, но Комбат предпочел разобраться на месте. Он взял сумку и начал спускаться, привычно игнорируя лифт. На улице Рублев не увидел ни бомжа, ни собак. Они исчезли. Зато полил частый сильный дождь.

На двери подъезда Подберезского была установлена новая система кодового замка. Хочешь – набери номер квартиры, и ее хозяин тебе откроет. А можешь к номеру квартиры добавить четыре кодовые цифры, и дверь откроется сама. Если знаешь цифры, конечно. Рублев знал. Раздался громкий писк и щелчок. Комбат стал подниматься, удивляясь неистребимой страсти нашего человека гадить там, где живет. И вроде дверь постоянно закрыта, нет здесь ни алкоголиков, ни чужих, а на каждом этаже валяются пустые бутылки, бумажки, окурки, стены исписаны.

– Да, не родился еще тот человек, который научит нас порядку, – вздохнул Рублев.

Подберезский выскочил на звонок, держа в руке “мобильник”.

– Привет, Иваныч. Вот ты у нас кремень: раз пообещал, значит, сделаешь. Не то "что некоторые.

– А в чем дело?

– Звонили Сашка с Геной. У них ЧП, сразу за Тулой екнулась фура с черешней, полетел задний мост. Товар нежный, да и выходные начались, самая торговля. Короче, ребята арендовали у соседей вторую фуру и помчались выручать товар. Но есть новости и похуже. Еще раньше мне звякнули девчонки. Они, нахалки, договорились между собой и отказываются в такую погоду ехать без палатки. И вообще, энтузиазм их угас, как прогоревшие дрова. Эх, Комбат, им бы сейчас полную выкладку и марш-бросочек по пересеченной местности. В такую-то погодку. Думаю, они бы запомнили это на всю жизнь.

– Грубый ты, Андрей, и толстокожий, как мамонт. Ну не хотят девочки мокнуть, я их понимаю. Тем более по возрасту они уже не девочки, а вполне зрелые женщины, всем около тридцати. Им хочется комфорта, теплого солнышка, а не сырости.

– Что ты говоришь, Комбат? Сам ведь в любую погоду сутками мотался по лесам и пустыням.

– Э, Андрюша, нашел с чем сравнивать. Тогда для меня существовали только две вещи – я сам и поставленная задача. Все остальное типа жары, холода, снега, хоть града с камнями в условия задачи не входило и поэтому существовало где-то рядом, вне моего пути. Но в остальном я нормальный человек, без мазохистских наклонностей и отдыхать предпочитаю тоже с комфортом, а не сидя задом в грязной луже. А в подтверждение моих слов дай-ка я развалюсь на твоем диванчике.

– Но ты же купаться обещал, а вода всего пятнадцать градусов.

– Целых пятнадцать, и это только снаружи. А прибавь сорок градусов, которые будут внутри.

Рублев развалился на диване и ухватил телевизионный пульт:

– Дома почти не смотрю, так хоть здесь взгляну… Слушай, чего он по-английски шпарит?

– Это, Иваныч, со спутниковой антенны. Сейчас сделаю.., вот теперь жми на любую кнопку.

– Нажал. Боже, что за уроды! Андрей, может, это уже не спутниковое, а инопланетное телевидение?

– Нет, Иваныч, все нормально, это телепузики. Говорят, маленькие дети от них без ума, готовы смотреть часами.

– Какие, однако, дети пошли, Андрей, какие странные дети. Я в их годы.., хотя в их годы у меня дома не было телевизора. Мы всей гурьбой бегали смотреть детский боевичок “Седьмое путешествие Синдбада в страну циклопов”. Интересно, смогли бы нынешние дети досмотреть его до конца? Ладно, не буду мучить твой “ящик”. А где остальной народ?

– Так остались лишь два Николая, Крылов и Свиридов. Они вот-вот появятся.

Коротко дзинькнул домофон. Подберезский снял трубку, буркнул что-то вроде “открываю” и ткнул пальцем в кнопку.

– Легки на помине, – улыбаясь, сообщил он.

– Что же ты, мне код сообщил, а ребятам нет, – укоризненно сказал Комбат.

– Да говорил я им, только у них головы дырявые, вечно забывают.

Дверь распахнулась, и в квартиру вошли два Николая, причем Свиридов тащил в руках ящик водки.

– Так мы едем или ну его? – спросил Крылов, поздоровавшись с Подберезским и Комбатом.

– Сейчас узнаем, – сказал Андрей, доставая “мобильник”.

Крылов с деланным безразличием пошел на кухню, налил себе воды из-под крана.

– Мало ему там воды, – Комбат указал на окно, где уже час, то морося, то усиливаясь, лил дождь.

– Девочки предлагают отложить мероприятие до солнечных времен. Тем более Саша с Геной заняты, а без них мы теряем треть мужского состава. Итого нас осталось четверо. Можно никуда не ехать, хотя Иваныч обещал занятный аттракцион под названием “Купание Комбата в ненастную погоду”.

– Искупаться я могу и в ванне, а вот мясо жалко. Весь рынок обошел, пока выбрал, его жарить на сковороде просто кощунство. Да и мне интересно узнать, не разучился ли я разводить костры в проливной дождь.

Оба Николая по привычке слушали Комбата уважительно, но чувствовалось, что ехать им не хотелось. Подберезский держался свободнее, поскольку сам уже много лет руководил и, можно сказать, никому не подчинялся.

– У меня в духовке есть гриль с вертелом. Это тот же жар от углей, только равномерный, со всех сторон. А в лесу сырость, костер Иваныч разведет, тут я готов спорить с кем угодно и на что угодно, но продержится ли в такую погоду жар от углей?

Комбат был вынужден признать правоту Андрея. Действительно, кое-каких нюансов он не учел. Крылова отправили по магазинам закупать фрукты, зелень и хлеб, которые должны были взять женщины. Комбат с Подберезским разбирались в устройстве гриля, поскольку Андрей в жизни им не пользовался. Свиридов тихо бренчал на гитаре. Они не спешили, впереди был целый день. Крылов пришел и снова исчез. Он решил отогнать на место свою машину.

За стол сели в начале первого. Комбат придирчиво испытал получившееся изделие. Вкус его устроил, а вот запах – нет. Пахло жареным мясом и еще чем-то неживым, а должно было ароматом леса, древесного угля, сосновых шишек.

– Обидно, – сказал он. – Живем в одном городе, а собираемся редко, только если кому-то срочно требуется помощь. А так, пообщаться – раза два-три в году, да и то вечно что-то мешает.

– Ну, Комбат, месяца не прошло, как мы у тебя сидели. Да, перед этим давно не собирались, но, если кто-то в беде, мы всегда придем на выручку.

– Верно, – согласился Комбат. – Давайте выпьем за настоящую мужскую дружбу, – он опрокинул в рот содержимое стопки и с грустью добавил; – А все-таки жаль, я в этом году еще не был за городом, в лесу.

Комбат даже представить себе не мог, что в скором времени его будет воротить от чрезмерного общения с природой.

* * *

Анастасия Леонидовна сама толком не понимала, с чего это она так увлеклась рубинами. Желала заполучить драгоценные украшения? Но для этого были другие, более простые пути. Выполняй и перевыполняй указания Волыны, и будут деньги, на которые она сможет купить не только рубиновые, но и бриллиантовые, изумрудные, жемчужные изделия. Да и относилась она к драгоценностям куда спокойней других женщин, рассматривая их скорее как запасной капитал на черный день. Сказывалось-таки тяжелое детство.

Хотела сделать приятное брату? Но Гриша в последнее время явно охладел к идее разработки месторождения, он вынашивал какие-то другие замыслы, причем не обогащения, а бездумной растраты уже накопленного. Женское чутье подсказывало Черняевой, что братец влюбился и, чего доброго, скоро женится.

А может, ей просто нечего делать, вот она дурью и мается? Нет, забот хватало. Тут и исполнение прямых депутатских обязанностей, и проталкивание интересов группировки. Да и от руководства фондом ее никто не освобождал. В общем, крутилась как белка в колесе, который год работала без отпусков по шесть дней в неделю.

Нет, озабоченность Анастасии Леонидовны была сродни творческому азарту художника или кинорежиссера, которому пришла в голову идея и он во что бы то ни стало стремился превратить ее в законченное произведение. Ей осталось немногое; передать Грише наказы Волыны и оказывать по возможности сей авантюре официальную поддержку.

Коровин слегка обалдел от такого бешеного напора сестры.

– Господи, Настя, только этого мне не хватало. Да, я плачу дань уголовникам, был согласен на покровительство Волыны, но добывать рубины хотел сам, без помощи урок. А ты что натворила! Заставляешь меня работать вместе с бандитами, идти на поклон к какому-то мелкому паханчику, контактировать с ним.

– Успокойся, Гриша. Ты так разнервничался, словно тебя на аркане тащат в группировку. А это, между прочим, не пионерская организация, туда не берут всех и каждого, а только людей нужных и проверенных. Всех дел – заплатить этому Матросу деньги. Тебе даже объяснять ему ничего не придется, все объяснят без тебя.

– А что я могу объяснять, если сам без понятия? Ох, не нравится мне все это. Ты темнишь, о чем-то договариваешься с Большой, теперь подключаешь к делу второго уголовника. Боюсь я, Настя, – сказал Григорий Адамович.

– Он боится, – фыркнула Черняева. – Короткая у тебя память, Гриша. Тебе молиться надо на мою помощь, а не бояться. Вспомни, когда ты Сидел без работы и сосал лапу, кто дал тебе денег на собственное дело? А обеспечил железную “крышу” за чисто символическую плату? Лишь один раз ты крупно погорел, когда угробил кучу денег на краткосрочные облигации. Но ты купил их сам, никого не спрашивая. А все, что ты делал с моей помощью, только увеличивало твои капиталы. Так какие у тебя могут быть основания сомневаться?

– Никаких, – честно признался Григорий Адамович. – Сегодня же позвоню этому Матросу.

Он сделал вид, будто сестра его уговорила. На самом деле, как только Волыну убедили аргументы Черняевой, другого пути у Коровина уже не было. Отказавшись, он бы уподобился самоубийце, который, сорвав чеку и бросив под ноги гранату, вдруг восклицает:

– Эй, погоди взрываться, я раздумал.

Он уже стал чем-то вроде одушевленного орудия в руках авторитета, орудия, предназначенного для выполнения конкретной задачи. А как может орудие воспротивиться желанию своего хозяина? Самое большее оно может сломаться. Так и у Коровина осталось лишь два варианта: либо умереть, либо делать, что велено. И дурные предчувствия Григория Адамовича мало кого волновали. А все Тоська! Ну какого черта она вставила свои пять копеек, когда ее об этом уже не просили!

Черняева тоже призадумалась. Всегда так: кажется, учитываешь любую мелочь, а обязательно упускаешь нечто существенное. Как ни крути, а именно Гриша должен убедить Драча отдать им месторождение. Значит, брата придется посвятить в самые мрачные детали операции, а этого она-с самого начала хотела избежать. Н-да, называется сама себя обхитрила. Но все равно пока надо молчать. Поставим его перед свершившимся фактом.

– Ладно, Гриша, еще увидимся перед твоей старательской деятельностью, – сказала она, вставая.

– Угу, – невнятно промычал Коровин, избегая встречаться с Черняевой взглядом.

Он с грустью думал, что и мечты о свадьбе приходится оставить. Полулегальная добыча драгоценных камней первого класса – серьезный криминал, можно лет на десять отправиться хлебать самое невкусное варево в мире. Волына и его кореша отвертятся. Они в тени, на заднем плане, а он по всем признакам главный исполнитель. В ельцинские времена можно было не дергаться, а новая власть наседает, хочет навести в стране хотя бы видимость порядка. Вправе ли он рисковать судьбой Наташи? Значит, снова личную жизнь придется отложить на потом. А ведь в его жизни такое уже было, и не один раз. Вот его первая любовь, а Коровин после завода мчится домой беречь сестру и гонять алкоголиков. К тому же у него вечно нет денег, приходится содержать и себя и Настю, и девушка становится женой школьного приятеля. Вот четвертая или пятая невеста, но Григорий Адамович постигает азы рыночной торговли. Оказывается, мало поставить ларек и договориться с “братками”. Ты еще найди надежного и недорогого поставщика, толковых продавщиц, научись разбираться в отчетности и разнюхай ходы к налоговикам. Пока Коровин учился торговой жизни, девушка навсегда исчезла из его жизни. А вот очередная невеста, но Коровин увлекся одной из своих бредовых идей. Финал известен.

Встретив Наташу, Григорий Адамович подумал:

"Все, это мой последний шанс, нельзя его упускать”.

А приходится. Еще одна коровинская фантазия, благодаря неуемной энергии сестры ставшая реальностью, мощным тараном разнесла вдребезги мечты о личной жизни.

– Суки, – бросил в сердцах Григорий Адамович и едва удержался от желания шмякнуть о стену телефонную трубку.

Вместо этого он набрал номер, который ему сообщила сестра. В трубке раздался мужской голос:

– Мне, пожалуйста, Шмакова Руслана, – сказал Коровин.

– И что дальше? – услышал он в ответ.

– Я от Семен Семеновича, – одним духом выпалил Коровин условную фразу.

На том конце провода воцарилось молчание, затем человек откашлялся и сказал, теперь куда более радушно:

– Вы хотите встретиться? Можете подъезжать прямо сейчас. Измайловский бульвар знаете? Так вот, – Шмаков толково объяснил, как к нему добраться, и напомнил:

– Аванс прихватите, не забудьте.

По габаритам Руслан несколько уступал Якову, но, если бы Коровин имел возможность выбирать, в качестве охранника он бы без колебаний взял именно Шмакова. В нем чувствовалась огромная сила, а главное, решимость идти до конца. Яша вряд ли сумел бы убить человека, а этот запросто. Жаль, что только на время он оказался в подчинении Григория Адамовича. Да и то – как сказать. Шмаков знает о каком-то таинственном задании, а Коровин понятия не имеет. Кстати, можно попробовать выведать об этом. Он же передает бандиту собственные деньги, по идее должен знать, за что платит.

– Вот задаток, четыре тысячи долларов, – протянул он пачку.

– Четыре щас, шесть потом, итого десять тонн зеленой “капусты”. Маловато для такой работы, – ворчливо протянул Шмаков и вопросительно глянул на Коровина, словно надеясь, что тот расчувствуется и добавит хотя бы еще столько же от щедрот своих.

– Нормальные деньги. Сколько вы человек с собой берете? – начал Коровин издалека подбираться к интересующему его вопросу.

– Ты, мужик, не пыли, – перейдя на “ты”, резко оборвал его Шмаков. – Меня на этот счет строго предупредили. Твое дело – бабки заплатить, а все остальное – наши проблемы.

Григорий Адамович был слишком взвинчен последними событиями, все шло на нервах, и хамский тон какого-то занюханного уркагана окончательно вывел его из себя.

– Ага, размечтался, – в тон бандиту ответил он. – В нашем проекте, – он подчеркнул слово “нашем”, – твоих проблем нет. Твое дело собачье – отслужил хозяину и в будку.

Шмакову краска бросилась в лицо, но он сдержался. Черт знает этого фраера, может, он с измайловцами раскручивает миллиардную аферу, недаром к нему, Матросу, приходил человек Волыны. Такого лучше не трогать.

– Извини, погорячился. Но ты и сам виноват, зачем задаешь лишние вопросы. У нас за длинный язык жизнью расплачиваются, а она у меня одна. Если у тебя лишняя, одолжи, тогда я тебе все расскажу.

– Да нет, столько же, – хмуро констатировал Григорий Адамович, понимая, что его дурные предчувствия оправдались.

Он слыхал от других бизнесменов о таком приеме. Называлось это “повязать бабками”. Человек лично передает бандиту деньги, не зная, на что они пойдут. Не исключено даже – на убийство. А по уголовным понятиям он превращается в соучастника, которого можно и дальше использовать в своих гнусных целях.

– Че ты какой-то смурной и дерганый? Дела заели? Хочешь, забуримся в одно клевое место, выпьем, трахнем девочек! Бабцов гарантирую высший класс. Да ты спроси у любого, тебе ответят, что у Матроса это дело поставлено на европейском уровне. А меня здесь каждая собака знает, – неожиданно предложил Шмаков.

Григорий Адамович поспешил забыть о моральных условностях:

– Да гори оно все гаром! Чего корчить из себя праведника?! Наташа далеко, а жизнь одна!

Глава 13

Леонид Васильевич Бахрушин скептически разглядывал жилье Комбата:

– Да, метраж у тебя для нашего государства завидный, а вот обстановка, мягко говоря, ему не соответствует.

– Мягкого угла из натуральной кожи не хватает, стен, облицованных деревом, или пресловутого “джакузи”? – спросил Комбат.

– Добавь еще финскую стенку с хрустальной посудой, – усмехнулся Бахрушин.

– Мне без этого добра легче дышится, – парировал Комбат. – Что пить будете? Чай, водку?

– Водку отставить, мне еще сегодня с людьми общаться. Давай чай, – сказал Бахрушин, но тут же буквально завопил в спину уходящему Рублеву:

– Нет, знаю я твой чай, пострашнее водки будет. У тебя кофе есть?

– Можно и кофе, – пряча ироническую улыбку, сказал Комбат.

Он накрыл в большой комнате, и полковник тут же устроился на диване. Значит, разговор предстоял серьезный. Хотя об этом можно было догадаться сразу. В разгар рабочего дня просто так в гости не ходят. Комбат едва сдерживал радость. Наконец дождался очередного задания, а то уже начал всерьез опасаться, что его решили заменить молодыми ребятами.

– Хочу вас поблагодарить за информацию об “Адмирале” от имени моего брата. Он ведь не знает, кому обязан.

– Долг платежом красен, Борис Иванович. Трудно сказать, удержался ли бы я на своем месте без твоей помощи. А “Адмирал” уголовники все-таки прикрыли, очень дурно пахло от этой фирмы.

– Очень хорошо, а то меня совесть замучила. Вдруг, думаю, вместо Андрея другой бедолага выложит бандитам свои капиталы.

– Да нет, на этот раз измайловцы просчитались, надеясь одним разом урвать жирный кусок. На таком уровне банкиры легко контактируют друг с другом. Вот и получилось: один банкир сбросил по е-мэйлу предупреждение своему приятелю, тот звякнул своему дружку, а его дружок еще кому-то. Теперь об “Адмирале” знают от Смоленска до Владивостока. Ну и куда уголовникам податься? Им надо было разводить мелкие компании. Пусть не миллионы, но пару сотен тысяч хапнули бы.

– Ясно. А что с тем пистолетом, который я вам презентовал неделю назад?

– Он чист. Только отморозки могут взять на дело “засвеченное” оружие. Как раз сегодня утром я узнал результаты экспертизы.

– Только сегодня! – изумился Комбат. – Как же с такими темпами ловить преступников?

– А что ты хочешь! Дело ведь не имеет отношения к моему ведомству, а в разных конторах разные люди сидят. Одни хорошо понимают, насколько важно отлаженное взаимодействие, а другим кажется, что мы их бессовестно эксплуатируем ради собственной выгоды. И таких, к сожалению, большинство. Смех сквозь слезы, ей-богу. При нынешней технике можно без проблем скопировать для нас данные по уголовным делам и преступникам. Приходится действовать, как подпольщикам в годы войны. Хорошо хоть с оперчастью у меня контакты получше, они показали составленный тобой фоторобот жильцам домов, где были совершены аналогичные убийства. Жаль, что столько времени прошло, люди многое забыли, но трое, хоть и неуверенно, этого типа опознали.

– Еще бы! Для киллера у него слишком запоминающаяся внешность. Работай наши службы по-человечески, его бы давно к стенке поставили.., ах да, все время забываю про этот дурацкий мораторий.., значит, упрятали бы за решетку на всю оставшуюся жизнь. Скажите, Леонид Васильевич, отчего при новой власти так обнаглели бандиты?

– Причин тут, Борис Иванович, вагон и маленькая тележка. Главная, как мне кажется, чисто психологическая. При большевиках все, кто не входил в замкнутый круг избранных, были равны. Стояли в одних очередях, жили в одинаковых квартирах, ездили отдыхать к общему для всех Черному морю. Только одни останавливались в доме отдыха, а другие снимали избушку на козьих ножках. И вдруг открылось, причем одновременно, столько соблазнов, что редкий человек выдержит. А милиционеры – обычные люди. Они тоже хотят иметь двухуровневую квартиру, ездить в новеньком “Мерседесе” и отдыхать на Багамах. Опять же, хоть осточертели бесконечные сравнения с Западом, но куда деться. У них полицейский начинает не бог весть с каких денег, но существует целая система льгот и надбавок за безупречную службу. К концу работы набегает кругленькая сумма. В отставку он выйдет сравнительно молодым и довольно обеспеченным человеком и получит очень солидную пенсию. Вот они и стараются. А про нашу милицию говорить не буду, сам знаешь.

– Так у нас весь народ живет, как милиция, даже хуже, – заметил Комбат.

– Да, но у остальных нет возможности отпустить убийцу, получив за это десяток годовых окладов. А добавь две войны. Ты лучше меня знаешь, сколько крепких ребят приучила к виду крови Афганская война. Теперь вот Чечня, где гибнут не только солдаты, но и бойцы из элитных милицейских подразделений. Сотни профессионалов убиты. А где им найти замену?.. Ладно, хватит об этом, поговорим о деле.

Комбат оживился. Наконец-таки он дождался, пробил его час. Тем неожиданнее явились для него слова полковника:

– Тебе, Борис Иванович, необходимо уехать отсюда, желательно где-то на месяц.

По натуре Рублев оставался военным человеком. Внешне он сохранил спокойствие и ровным голосом спросил:

– Мне хотят отомстить? Интересно, за последнюю операцию или оживились старые недруги? Бахрушин отрицательно покачал головой:

– Мои друзья вышли на описанного тобой киллера с другой стороны. Помнишь тех ребят в парке?

– Дворовую шантрапу, – усмехнулся Комбат и удивленно взглянул на полковника:

– Откуда вы знаете?

– Значит, это действительно был ты. Работая по измайловцам, мои друзья начали разработку некоего Матроса. Он воображает себя гениальным конспиратором, но это у него скоро пройдет. В числе других Матросу подчиняется громила по кличке Тарзан. Его “пятерка” была зверски избита, причем время и место избиения совпадают со временем и местом твоей разминки. Вскоре после этого тебя пытаются убить. Личность покушавшегося не установлена, но есть подозрение, что он – член той же бригады. Лично для меня вывод очевиден.

– Да, ловко вы меня вычислили, – усмехнулся Комбат. – Но тут я чист перед законом, зачем мне уезжать?

. – Считай это моей прихотью. Ты мне нужен для серьезной работы, и я не хочу, чтобы ты погиб из-за глупого выяснения отношений. Если бы дело касалось одной бригады Матроса, я бы не стал так волноваться. Но мы еще не проследили их связей с измайловцами. Вдруг у них совместные интересы? А измайловцы – ребята серьезные. И в том же парке вместо тупых качков тебя может поджидать профессиональный убийца со снайперской винтовкой.

Комбат задумался. Бахрушин – человек опытный, и если он рекомендует уехать, то положение крайне опасное. Комбат за свою жизнь провел много лихих атак, но он знал, что иногда самым ценным качеством опытного бойца оказывается умение вовремя отступить. Лишь одно обстоятельство немного его смущало.

– Какая разница, сейчас ждать нового нападения или через месяц. Думаете они обо мне забудут? – спросил он.

– Ну ты дотошный! Все тебе надо рассказать, – недовольно пробурчал полковник. – Скажем так, через месяц бригаду Матроса будут волновать совсем другие проблемы. Лучше ответь: тебе есть где затаиться или помочь?

– Есть, только мне придется задержаться в Москве на пару дней. Обещаю разминаться дома и вообще не подставляться киллеру.

– Обожаю упрямых людей. Хорошо, оставайся, но поживешь в другой квартире, – твердо сказал Бахрушин.

* * *

Комбату действительно было где укрыться, его приглашали многие старые друзья – сослуживцы, осевшие в разных местах России. Но больше всего ему хотелось навестить Олега Чащина. Они познакомились во время учений на выступлении двух элитных подразделений – десантно-штурмового и специального назначения. Командование устроило образцово-показательные схватки, где противники, желая перещеголять друг друга, сражались, будто в настоящем бою. Комбату достался молоденький лейтенант, среднего роста крепыш с отлично поставленным ударом правой, как выяснилось, мастер спорта по боксу. Ох и отмутузили же они друг друга! Рублев неделю ходил, морщась от боли. Лейтенант, кстати, тоже. Звали его Олег Чащин. Они быстро подружились; наверное, потому, что были схожи характером. Оба честные, не терпящие лести и презирающие подхалимов, готовые любой ценой выручить попавшего в беду товарища. В мирное время они редко встречались, затем волею рока их надолго свел Афганистан. Рублев дослужился там до командира батальона, а Чащин застрял в ротных. Он предпочитал беречь своих солдат, а не убивать чужих. Начальству, обожающему победные реляции, такие командиры были как кость в горле. Сам Чащин сражался храбро, но это была храбрость медведицы, защищающей себя и детеныша, а не храбрость голодного тигра, атакующего буйвола. Комбат отлично понимал друга, вскоре он и сам откажется ехать в Чечню – убивать своих. Иногда природа жестоко шутит над человеком, наделяя талантами, которые противоречат его желаниям. Чащин только в военном училище начал заниматься боксом и за три года стал мастером спорта, он метко стрелял и здорово прыгал с парашютом, но, когда рассеялся призрачный дым романтики и угас задор молодости, возненавидел военную службу. От депрессии его спасала только странная игра, которую сумел разгадать один Комбат. Олег делал все, чтобы в каждом новом пополнении у него выживало больше солдат, чем в предыдущем. Да, это было не только нормальным человеческим желанием, но и игрой. Так люди метают в цель оперенные дротики, стараясь день ото дня улучшать свои результаты. Комбат не считал занятие Чащина противоестественным. В Афгане многие бойцы пытались избавиться от стресса. Одни пристрастились к наркотикам, другие становились насильниками, третьи кончали жизнь самоубийством. Беречь своих солдат – не самое плохое лекарство от стресса. Едва подвернулась такая возможность, Олег ушел в отставку и осел в родной деревне.

Фермер из него вышел так себе, но вскоре пошатнулась колхозная власть, и односельчане Чащина решили создать агрохозяйство. Объединились полтора десятка семей. Олега, как бывшего командира, имеющего боевой опыт, выбрали начальником, и началась для Чащина новая жизнь. Боевой опыт действительно оказался кстати. Председатель колхоза, руками и ногами цеплявшийся за ускользавшую власть, выделил новым “кулакам” бросовые земли, лежавшие к тому же далеко от их родной деревни. Пусть, мол, мужики похозяйствуют, через год сами обратно приползут.

Может, и приползли бы, но у председателя оказалось рыльце в пушку. Колхозу принадлежали земли в очень живописном месте – рядом с лесом, на берегу реки. У председателя была хватка настоящей акулы. Часть земли он выделил областному руководству, обеспечив себе высокопоставленных покровителей, а остальные участки продавал местным богачам.

Чащин узнал об этом несколько позже, а сначала он обращался к районному начальству, жаловался заместителю губернатора по земельному вопросу. Все напрасно. Отчаявшись, он написал письмо Комбату с просьбой записать его на прием к министру сельского хозяйства и руководителю президентской администрации. Но вскоре Рублеву пришло второе письмо. Чащин извинялся за беспокойство и писал, что нашел способ уломать строптивого председателя. Что-то в тоне письма насторожило Комбата. Он вообще легко чувствовал опасность, угрожающую друзьям.

В таких ситуациях Комбат предпочитал перестраховаться, а не лить потом горькие слезы. Он начал собираться в дорогу.

* * *

Чащин сумел многое разведать о махинациях председателя и на первых порах прижать его:

– Либо я обращаюсь в суд, либо ты даешь мне нормальную землю!

Первый бой он выиграл, но кроме земли нужна техника, удобрения, хороший посадочный материал. Увы, Чащин не обговорил это сразу, не расставил все точки над i, и, когда пришел второй раз, председатель логично предположил: “Так он повадится таскаться сюда, как на работу. Надо его припугнуть!"

Однажды Чащин вместе с женой отправился в город за покупками. На обратном пути дорогу их мотоциклу перегородил грузовик. Когда Олег затормозил, оттуда выскочили три вооруженных бандита. Парочку отвезли в ближайшую рощицу, один из троицы приставил охотничье ружье к голове жены, а двое других стали избивать Чащина.

– Не угомонишься – в следующий раз изнасилуем твою матрешку, а если и это не поможет… – тут один из бандитов приставил к сердцу Олега палец и щелкнул губами, изображая выстрел.

Приехавшему в тот год Комбату стоило немалых усилий разговорить Чащина. Тот долго уклонялся от ответов. Как заведенный он повторял, что Рублеву следовало приезжать летом, тогда бы ему устроили незабываемый отдых. А сейчас не до него, посевная в разгаре и других проблем хватает. Но отговаривать Комбата было так же бесполезно, как пытаться остановить снежную лавину. Он дожал Чащина, заставил его рассказать правду, а на предложение Олега действовать сообща, жестко ответил:

– Ты мне, главное, обрисуй ситуацию, дай информацию о людях, купивших участки. Голову даю на отсечение, что тебя прессовали братки одного из них. Здесь не Москва, где действуют сотни команд и тысячи отморозков. Разберемся и накажем кого следует. А ты пока занимайся своей посевной. Если понадобится помощь, я скажу.

Рублев как в воду глядел. Найти инициатора налета удалось в считанные дни. Один из покупателей участков оказался матерым уголовником, три года назад вышедшим из тюрьмы. Он сколотил банду вымогателей и считался королем соседнего города. Хотя по московским меркам он и на захудалого дворянина не тянул.

Комбат действовал жестко. Трое бандитов, участвовавших в избиении Чащина, надолго слегли в больницу. Еще четверо вымогателей добровольно явились в милицию, где во всем сознались и дали показания на главаря. Стражи порядка даже не представляли себе, что уголовники могут быть настолько запуганы. А пострадавшие от рэкетиров, напротив, расхрабрились. Они помогли местной власти угомонить преступников. Вскоре банда прекратила существование.

Лишь в одном Комбат уступил своему другу. С председателем колхоза Олег и его подчиненные разобрались сами.

После этого случая Чащин ежегодно звал Рублева к себе отдохнуть, но тот отделывался обещаниями. И вот настало время воспользоваться приглашением друга. Комбат отбил телеграмму: “Олег, хочу погостить у тебя недельки две-три, если это возможно. Ответ шли на Главпочтамт до востребования. Борис Рублев”. Ответ пришел незамедлительно:

"Приезжай хоть на год. Ты ведь знаешь, мы тебе всегда рады”.

Глава 14

Что хорошего может ждать от современной жизни государственный служащий, не имеющий возможности распределять деньги, льготы, экспортные лицензии? Да ничего. Ждать он может лишь внеочередного сокращения и неотвратимо надвигающейся старости. Впрочем, геолог ждал еще ответа от своего депутата. Уж так нахваливали люди Черняеву, так нахваливали, что и он невольно поверил в чудо. Мол, его вопросом занимается честный, добросовестный работник, который его обязательно решит. Хотя самому геологу от этого было ни жарко ни холодно, только совесть, проклятая, грызла, а ведь кругом было полно людей, совершивших куда более серьезные проступки и отлично себя при этом чувствовавших. Ну да что кому на роду написано…

И когда, сняв на работе телефонную трубку, геолог услыхал незнакомый мужской голос, он почему-то сразу решил, что ему звонит помощник Черняевой. Но мужчина обратился к геологу по другому вопросу:

– Здравствуйте, Аркадий.., простите, забыл ваше отчество. Я – сын одного человека, с которым вы ездили в экспедиции.

– Извините, а кого именно? – вполне естественно поинтересовался геолог.

– Я бы не хотел называть фамилий, причину вы скоро поймете. Этот человек недавно умер, кое-что оставив для вас. Поэтому мне необходимо срочно с вами увидеться.

– Но хоть что-то вы можете мне объяснить?

– Это не телефонный разговор. Давайте встретимся в пять часов на станции метро “Курская”. Только не кольцевой, а Щелковской линии.

– Арбатско-Покровской, – машинально поправил его геолог, – Арбатско-Покровской, – согласился незнакомец. – Там я вас легче найду.

Действительно, высокий крепкий мужчина лет тридцати, назвавшийся Иваном, подошел к геологу очень скоро.

– А вы не изменились, – улыбаясь, сказал он. – Совсем как на фотографии.

– Хотелось бы мне знать, с кем я там снят, – буркнул геолог.

– Знаете, давайте я вам расскажу главное, и тогда вы сами поймете, насколько опасно ваше любопытство. В общем, одному человеку в экспедиции вы здорово помогли. Он нашел залежи минералов, но не обратил на них внимания, а вы в разговоре абсолютно случайно упомянули, что такие минералы часто встречаются вместе с очень ценным веществом.

– Каким веществом? – не удержался геолог.

– Вы слишком любопытны, так нельзя. Ну, допустим, золотом.

– Я не занимался золотом никогда в жизни.

– Правильно, но, если я назову вещество, вы можете вспомнить все остальное, так что пусть будет золото. Человек проверил ваши слова и обнаружил золотоносную жилу, которая сделала его миллионером. Он хотел найти вас и отблагодарить, но, когда зарабатываешь большие деньги, возникает столько разных дел. А недавно этот человек тяжело заболел и умер, перед смертью завещав мне передать тому, кому он был обязан своим богатством, десять тысяч долларов. Я хочу исполнить волю покойного.

– И вам не жалко таких денег! – невольно воскликнул геолог, которого ошеломила названная сумма.

– Мне завещано гораздо больше. Стоит ли из-за ерунды брать грех на душу, оскорблять память умершего.

Геолог почувствовал, как стала вдруг скользкой ручка старенького портфеля. От волнения его бросило в пот.

– Спасибо вам… Мы сейчас пойдем к нотариусу? – спросил он.

– Какой нотариус, Аркадий, не смешите меня. Вы же не наследник первой степени.., вообще никакой. С вас слупят бешеный налог. Зачем добровольно отдавать государству такие деньги? Мало оно вас обобрало?

– Как? – перешел на шепот геолог. – Неужели деньги у вас с собой?

– Хм… Для меня, конечно, это не сумма, но кругом полно мерзавцев, готовых ради зеленых бумажек убить человека. Поэтому я не стал рисковать, оставил их дома. Я ведь не был на сто процентов уверен, что встречусь с вами. Сейчас мы подскочим ко мне и вы их заберете. Это в районе Гольяново за кольцевой дорогой.

– В Гольяново! – обрадовался геолог. – У меня там живет лучший друг. Я ему позвоню, договорюсь, чтобы отвез на своем “Опеле” домой. А то, знаете, мне тоже боязно мотаться в общественном транспорте с такими деньгами.

– Да бросьте, Аркадий, я сам вас отвезу, куда скажете, у меня “бээмвуха" – пятерка.

– Нет, зачем вам столько хлопот из-за меня, просто неудобно. Честное слово, друг будет даже рад мне помочь.

Благородный порыв геолога был неудержим, он рвался к таксофону, как выведенная на прогулку собака к столбику, и после яростного спора Иван с неподдельным огорчением сказал:

– Ладно, уговорили. Но сначала, как полагается, мы должны обмыть такую удачу.

Геолог смутился. Его голова безвольно поникла, глаза невидяще уставились в мраморный пол.

– У меня нет с собой денег, – тихо признался он.

– Какие проблемы! Я за все заплачу, а потом вычту из твоей доли, – переходя на “ты”, хлопнул его по плечу Иван.

Вот это “вычту” все и решило. Если бы честный наследник предложил гульнуть за собственный счет, геолог мог бы и не согласиться. Но жаться, отказываясь угостить человека, который добровольно отдает тебе деньги, было, мягко говоря, неприлично.

– Рядом с моим приятелем по улице Бирюсинка есть приличное заведение. А вот и электричка. Едем, – ухватил он наследника.

Но Ивана чем-то не устраивало его же родное Гольяново. Он бормотнул что-то по поводу бесчинства преступного элемента на окраинах столицы и вывел геолога на остановке “Первомайская”.

Ресторан геологу сразу же не понравился. Он выглядел ухоженным, чистым, на его интерьер потратили сумасшедшие деньги, но все портила собравшаяся публика. Наверное, столько тупых физиономий одновременно можно увидеть только в отделении психушки для даунов. Впрочем, геолог тут же подумал, что он уже много лет не был в ресторанах. Может, сейчас так везде.

– Заказывай, хозяин, – сказал, улыбаясь, Иван, когда они сели за столик.

Геолог, не желая уступать наследнику в щедрости, стал выбирать блюда подороже, но Иван остановил его:

– Стой, на фига нам коньяки, салат из крабов. Значит, водку, оливье, отбивные и, так и быть, бутерброды с икрой.

"Вот человек! Знает, как бедно живут ученые, не хочет меня объедать”, – с благодарностью подумал геолог.

Он с удивлением наблюдал, как расторопно обслуживал их официант. В былые времена дебелая тетка могла битый час шляться в недрах ресторанной кухни и вернуться с бутылкой минеральной воды. Сейчас заработки каждого зависели от количества выпитого и съеденного клиентами. Вот и суетились люди, порхая, как бабочки.

Иван щедро разлил водку, невзирая на слабые протесты геолога.

– Первую надо лить до краев и выпивать до дна… Ну, за удачу! – сказал он и тихо добавил:

– Смотри про бабки здесь молчи.

Он выпил водку одним глотком и стал усердно закусывать. Геолог, давясь и морщась, тоже влил в себя граммов сто пятьдесят огненной воды. Он не привык к таким дозам и начал быстро хмелеть. А Иван, торопливо глотая салат, уже наливал вторую.

– Хватит, хватит, – запротестовал геолог.

– Ладно, – согласился Иван и себе налил примерно столько же, может, даже чуть меньше.

Геологу вспомнилось, как они в экспедициях пили спирт. Большинство разбавляло его до крепости водки, но находились оригиналы, употреблявшие его в чистом виде. Для этого существовал ряд нехитрых приемов. Чтобы не обжечь глотку, надо было сначала выпить глоток воды, тут же опрокинуть в себя чистый алкоголь и следом снова выпить воды, а еще лучше сок с мякотью, чтобы и желудок уберечь от ожога. Геолог всегда сторонился подобных экспериментов. Зря, что ли, Дмитрий Иванович Менделеев определил наилучшее соотношение воды и спирта. Великим надо верить.

Они выпили еще. Иван одним махом отхватил половину бутерброда с икрой и поднялся.

– Я схожу перекурю на свежем воздухе, а ты, если хочешь, можешь еще выпить.

Геолог махнул рукой. Мол, иди, ежели надо, а я сам разберусь. Захочу – выпью, захочу – песню спою. Его уже здорово развезло. Он даже не заметил, как к столику подошли двое – копии тех даунов, которых он обозревал, заходя в ресторан. Только когда бритоголовые типы уселись с двух сторон от него, геолог обратил на них непонимающий взгляд.

– Че пялишься, урод? И хорош жевать, сука, когда с тобой люди разговаривают, – произнес один из даунов.

– Лох в натуре, а вообразил себя крутым. По чужим кабакам шляется, – поддержал его второй.

– Слышь, крутой, ты жри давай, не стесняйся, только не забудь и нам заказ сделать. А баба твоя где? Поссать вышла? – спросил первый, глядя на пустые приборы. – Должно быть, клевая телка, у денежных лохов всегда телки клевые.

Наверное, они только что пришли и не заметили Ивана.

От страха у геолога из головы выветрился весь хмель. А тут еще второй даун щелкнул выкидным лезвием.

– Ты ведь дашь попользоваться своей бабой? – криво усмехнулся он. – Главное, чтобы она нам понравилась.

– Понравится, понравится, – раздался за спиной насмешливый голос.

Дауны, как по команде, подняли головы, и их лица перекосило от страха. Они напоминали хорьков, сунувшихся в беличье дупло и наткнувшихся на ядовитую гадюку. Только хорьки могли скрыться от гадюки, а дауны от Ивана – нет. Правда, сейчас они избежали расправы. Иван лишь смерил обоих испепеляющим взглядом, и они попятились задом к дверям ресторана. Остальные посетители, тихо перешептываясь, увлеченно следили за необычным зрелищем.

– Ну, ты как? – озабоченно спросил Иван у геолога.

– Нормально, – ответил тот абсолютно трезвым голосом.

– Вот падлы.., убью, – прошептал Иван и взялся за бутылку. – Надо выпить, успокоить нервы. Как раз горячее принесли.

Геолог жадно впился зубами в отбивную. Салат был так себе, его жена делала “оливье” гораздо вкуснее, зато мясо здешним кулинарам удалось. Ароматное, с поджаристой корочкой и сочной серединой, оно буквально таяло во рту. А Иван подливал и подливал. Кратковременный эффект, вызванный страхом, быстро прошел, и геолог опьянел еще больше прежнего.

– Слушай, гулять так гулять, айда к девочкам, – предложил Иван. – У меня есть классные подружки.

Геолог попытался возразить, но как-то очень слабо. Мол, у него дома жена, ребенок, они будут волноваться. И вообще, ему давно следовало позвонить им, объяснить ситуацию.

– Ты что, я тебе дам звонить! Я ведь говорил, о бабках молчок, а то сядет на хвост какой-нибудь бандюга, – зло прошептал Иван, разливая водку. – Пей, Аркаша, все девки будут наши, – неожиданно даже для самого себя срифмовал он.

Геолог выпил. Хмурое лицо сидящего напротив Ивана вызвало у него ощущение какой-то неловкости, даже вины. Чего он, собственно, кочевряжится. Человек его облагодетельствовал и рассчитывает на ответную любезность. А он, скотина, упирается. Так нельзя! Если захотелось Ивану девочек, будут ему девочки. Пусть человек оттянется на всю катушку. Да и сам он еще готов на подвиги. А то все жена да жена.

– Вот только допьем и поедем. Но девочки тоже за мой счет, – сказал геолог.

Он выходил из ресторана, пошатываясь и отчаянно размахивая руками. Со стороны могло показаться, что таким образом геолог пытается сохранить равновесие. На самом деле он пьяно жестикулировал, жалуясь Ивану на дурацкую страну, в которой они живут. Вот, мол, родственник Ивана не поленился, съездил, проверил слова геолога и сказочно разбогател, хотя мог только зря потратить время и деньги. А тут имеется уже открытое месторождение рубинов, и ни одна сволочь не хочет оторвать от кресла свою задницу, чтобы решить элементарный вопрос, даже самая лучшая из народных избранников. Вдруг он замолчал и рванул к проезжей части.

– Ты куда? – успел схватить его за шиворот Иван.

– Та…си ловить. Не поедем же мы к девочкам на тр…троебусе, – пьяно отвечал геолог.

– Давай сюда, – Иван подвел геолога к темной “Ауди” и усадил на переднее сиденье, а сам устроился сзади.

– Куда? – водитель тронул за плечо геолога, чья голова начала клониться к приборному щитку.

Геолог в ответ промычал: “К девочкам” – и безмятежно прислонился к дверце автомобиля.

– Сам знаешь куда, – весело шепнул Иван водителю.

Машина выехала на Измайловский бульвар и повернула в сторону кольцевой дороги. Геолог мирно дремал. Ему уже не нужны были доступные, услужливые девочки, а лишь глубокий сон и бутылка холодного пива утром. Но тут его грубо отбросили на спинку сиденья и что-то тонкое, упругое сдавило шею, перекрывая дыхание. Боль была чудовищной, невообразимой, даже алкоголь не мог ослабить, утихомирить ее, Геолог поднял руки, бессильно царапая удавку. Он вскрикнул, попытался еще раз, но уже не смог, в легких кончился воздух, в мозгу мелькали какие-то уродливые размытые картины и вдруг они исчезли. Все кончилось.

– Тащи мешок и гирю, – приказал водителю лже-Иван, когда “Ауди” остановилась у заросшего густой тиной пруда-Указания Волыны были предельно четкими: смерть фраера не должны связать с его работой. Он может покончить жизнь самоубийством, нарваться на нож в пьяной драке, наконец, просто исчезнуть. Пьяную драку лже-Иван исключил сразу. Зачем лишние свидетели, да и жалко отдавать часть полученных от авторитета денег. С самоубийством тоже возникли проблемы, так как вся жизнь геолога укладывалась в прямую линию между двумя точками – домом и работой. Исчезновение казалось самым лучшим вариантом. Так оно в конце концов и вышло, хотя был тревожный момент, когда лох уперся, желая подключить к делу своего кореша. Но и тут убийца выкрутился, экспромтом потащив жертву в ресторан. Обидно, конечно, что пришлось работать с пьяным. Скучно это, сопротивление жертвы чисто символическое, адреналин в крови почти на нуле. Зато работа сделана чисто. А это главное.

Глава 15

Комбат планировал выехать к другу через два дня, но дела задержали его на неделю. Как всегда, в быту оказалось столько разных мелочей, которые имеют свойство накапливаться, разрастаясь до неприличных размеров, и дата отъезда отодвинулась сама собой.

Стояло жаркое лето. После самолета Комбат попал в душное, влажное пекло электрички, заполненной озабоченным народом. Рядом с ним стоял забавный дедок, который, глядя на потные лица, громко сказал:

– Эх, люди, не понимают своего счастья. Вас бы в Африку сейчас.

– Не каркай, старый хрыч. А если так приперло, езжай туда сам, – сказал кто-то зло.

– Зачем? Я там четыре года оттарабанил, с меня хватило, – спокойно ответил дедок.

– В Африке? Не бреши. Куда ты в своей жизни мог ездить дальше вытрезвителя, – раздался тот же злой голос.

Назревал конфликт. Рублев повернулся и тихо, но веско сказал:

– Зачем оскорблять старого человека? Он же не матерится, никому не мешает, так пусть говорит.

Выйдя из самолета, Комбат снял куртку и остался в тенниске. Теперь любому с первого взгляда было ясно, что он не просто высок и тяжел, но и очень силен. Поэтому желающих возразить ему не нашлось. Дедок проникся к Рублеву уважением и, став поближе, зашептал:

– Вот люди, всяким “МММ” и “Властелинам” верят, а над чистой правдой смеются. Я же бывший артиллерист, полковник в отставке, четыре года отсидел среди папуасов. Они, конечно, не папуасы, это мы их так между собой прозвали. Я ведь сперва туда на один год залетел, но вот беда, чем-то приглянулся сукиным детям, и они меня опять к себе выписали, уже на три года. Как дрессированную обезьяну, честное слово. Вот там была жара! А кровь в жилах стыла – такое папуасы друг с другом вытворяли. Дикий народ. Главное – бегают с нашими и американскими автоматами, впереди танки ползут, пушки стреляют, а если сражение выигрывают, пленных жарят и едят. Особенно за белыми охотились, мы у них считались деликатесом вроде осетрины. Меня один раз уже разделывать начали, но свои, русские ребята вовремя подоспели, отбили. На, взгляни.

Дед обнажил предплечье, демонстрируя уродливый шрам. Такой вполне мог оставить.., нет, не нож людоеда, а осколок снаряда. По его речи и остаткам былой выправки ощущалось военное прошлое. Наверное, он действительно воевал в Африке. А что привирал, нагонял жути, так кто без греха, все мы любим покрасоваться перед слушателями. Комбат хотел сказать, что он тоже строевой офицер и воевал в Афганистане, но передумал. Дед, встретив родственную душу, мог его совсем заговорить, а Комбату и так хватило африканских баек. Зачем усугублять ситуацию.

Электричка опоздала, и Комбат чуть успел на рейсовый автобус. Он буквально заскочил в уже закрывавшуюся дверь. Ему повезло, ведь автобусы в деревню, где жил Олег, ходили редко и этот на сегодня был последний. Еще минута-другая, и пришлось бы ловить попутку, а то и ночевать в городе. Кто отважится брать с собой здоровенного незнакомого мужика? Удивительно, но к деревне он подъезжал в гордом одиночестве, все остальные пассажиры вышли раньше. Комбат ступил на твердую, высушенную солнцем землю и усмехнулся. Ему вспомнился тот старик в электричке. Надо же, африканцы-людоеды, до чего богатая фантазия у людей. Но почему так тихо кругом, только лают из-за забора собаки, а людей совсем не видно? Он посмотрел на кирпичный дом, построенный на месте деревянной избы, и подумал: “Быстро Олежек поднялся! А кричат, что хозяйствовать на земле невыгодно!"

Комбат открыл калитку и увидел на крыльце дома нескольких мужчин. Они молча курили, и теперь тишина, встретившая Рублева в деревне, явственно приобрела зловещие формы огромной и внезапно обрушившейся на людей беды.

– Здравствуйте, – сдержанно сказал Комбат. Лишь один мужчина поздоровался в ответ, остальные молча кивнули. Тут из дома вышла женщина в черном платке. Она смахнула набежавшую слезу и хотела что-то сказать мужчинам, но увидела Комбата. Человек с дорожной сумкой через плечо выделялся на общем фоне, невольно привлекая к себе внимание. Женщина подошла к Рублеву.

– Вы, наверное, Борис Иванович… Приехали к Олегу, – сказала она дрожащим голосом. – А его убили!

Комбат уже понял, что в этот новый дом пришла смерть. И хорошо помнил борьбу Чащина за право свободно работать на собственной земле. Он уже о многом догадался, но все равно известие как громом поразило его. Всего неделю назад Олег прислал Рублеву телеграмму, и вот… “Люди! – вдруг захотелось закричать ему. – Война закончилась, мы уже давно дома, почему же мы продолжаем умирать от пуль!"

Женщина взяла Комбата за руку, повела к крыльцу, но вдруг нерешительно остановилась.

– Понимаете, его уже помянули, в доме остались только самые близкие… Хотя вы его боевой товарищ. Идемте.

– Не надо, – мягко сказал Комбат. – Я ведь действительно чужой для них человек. Лучше я схожу на кладбище.

Женщину вполне устроило такое решение, только она внесла в него свои коррективы.

– Вам же надо где-то остановиться! Я мать Зины, жены Олега. Идем, поживете пока у нас.

Она выделила Комбату целую комнату. Рублев сменил легкомысленную тенниску на черный гольф и взял бутылку водки.

– Думал с тобой за здоровье выпить, а вон как оно вышло, – говорил Рублев, грустно склоняясь над свежей могилой.

К горлу подкатил комок, глаза затуманила слеза. Женщина рядом громко заплакала.

– Известно, кто убил Олега? – спросил Комбат, когда оба они немного успокоились.

– Конечно. Илюшка Чащин, больше некому. Умом тронулся и бьет людей, как диких зверей.

– Тоже Чащин, – удивился Комбат. – Это его дядька или брат?

– Да нет. У нас тут половина деревни Чащиных, а вторая половина Глухомановы. Издавна так повелось, когда наши предки здесь поселились. А Илюшка – егерь. Весной местный начальник сына его подстрелил насмерть. Пьяный был, повздорил с Антоном, Илюшкиным то есть сыном, и ударил по нему с двух стволов. Суд начальника оправдал, только к этому времени Чащин окончательно умом повредился. Сперва зарезал этого начальника, потом другого, помельче, а теперь начал своих отстреливать.

– Ну и дела у вас творятся! Похлеще, чем в Москве. Я думал, у нас беспредел дальше некуда, а тут сумасшедший убийца стреляет в людей, и никому до этого нет дела. Вот дожили.

– А ты посмотри, – женщина указала рукой на высящиеся деревья. – Вот он, Междуреченский заказник, в котором Чащин егерем работает. Илюшка этот лес как свой дом знает. Когда он главного районного начальника зарезал, сюда больше тыщи солдат да собак-ищеек пригнали. Думали изловить его, душегуба, но ни с чем вернулись. В своем лесу Илюшка хоть до второго пришествия может отсиживаться, его там разве что атомной бомбой ущучишь. Да что мы все об этом нехристе говорим, ты же сюда из Москвы целый день добирался, с утра голодный. Идем в дом. Вскоре после них вернулся и муж женщины.

– Ты бы пошла к Зине, а то она осталась со сватами и ребенком, – сказал он, ничуть не удивившись сидящему за столом человеку.

Комбату стало немного не по себе. У людей горе, а он сидит, ест картошку с мясом. “Завтра же уеду отсюда. Только повидаюсь с родителями Олега и с Зиной”, – подумал он.

Тут мужчина подсел к столу, разлил по стаканам водку.

– Я тебя знаю, ты Борис. Когда-то ты здорово выручил Олега, и он тебя так ждал. Они с Зиной целую программу для тебя составили. Охота там, грибы-ягоды, рыбалка. Олег специально сазана прикармливал.

Комбат неожиданно закашлялся, поперхнувшись водкой.

– Что, непривычно пить в таких дозах? – спросил мужчина.

– Да нет, привычно.

Он вдруг осознал: если бы не завозился с дурацкими бытовыми проблемами и приехал вовремя, Олег скорее всего был бы жив. Наверняка он случайно попался маньяку на глаза, тому было все равно, в кого стрелять. Приезд Комбата изменил бы планы Чащина, и, может, ничего бы не случилось. Значит, и на нем, Комбате, есть доля вины за смерть друга. Можно ли после такого спокойно уезжать восвояси, не отомстив? И потом, должен же кто-то остановить маньяка, раз милиция бессильна.

– Пока Илья начальство резал, нам было все равно. Но теперь мужики здорово обозлились, клянутся отомстить. Да и за своих близких страшно, когда рядом ходит псих с ружьем, – будто угадав его мысли, сказал мужчина. – Только надолго ли хватит их запала? В деревне всего четыре охотника, причем Чащину они в подметки не годятся и лес хуже знают. Есть крученые мужики из агрохозяйства Олега, но они в основном рыбаки, а не охотники. А все из-за дурацкого заказника, черт бы его побрал. Запретили людям дичь добывать, теперь они за себя постоять не могут.

– Я – бывший разведчик. Больше привычен к горам и пустыням, но в лесу тоже умею ориентироваться. Егерь как свои пять пальцев знает лес, а я обучен выслеживать врага. Посмотрим, чья возьмет, – твердо сказал Комбат.

– Одному тебе в лес идти нельзя, сгинешь. Погоди до завтрашнего вечера, я соберу людей, все толком обмозгуем. Не на зайца идем, даже не на медведя. Тут всем миром надо действовать, поодиночке только умрем напрасно.

Утром Комбат с тяжелым сердцем отправился к дому убитого друга. Зина уже выплакала все слезы. Они с Рублевым молча обнялись. Комбат пробормотал какие-то слова утешения, а затем случилось то, чего Рублев совсем не ожидал. Женщина дала ему лопату и отвела в сад. Движения ее были резкие, судорожные. Она напоминала механическую игрушку, у которой заканчивался завод.

– Копай здесь, – указала она недоумевающему Комбату место рядом с яблоней.

Рублев легко отбрасывал мягкую землю. Очень скоро раздался металлический звяк. Рублев копнул глубже и подцепил железную коробку. В ней лежали модернизированный пистолет Стечкина “Бердыш” и две запасные обоймы к нему. Видно, Олег опасался новых бандитских наездов. Комбат не стал узнавать, где друг взял такое солидное оружие.

– Говорят, ты хочешь отомстить за Олега. Возьми, ты же не пойдешь в лес с голыми руками. Даже если раздумаешь, можешь оставить его себе, – сказала Зина.

"Быстро же здесь распространяются слухи. Чего доброго, еще местные власти узнают”, – подумал Рублев.

Вечером собрались мужчины. Их пришло человек десять, в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти, обычные крестьяне, привыкшие кормиться на земле и стрелявшие только ради собственного удовольствия. Да и то не все. Слушая их запальчивые речи, Комбат все больше мрачнел. Он хорошо знал, как быстро иссякает такого рода азарт. С этими людьми надо было отправляться в лес завтра же, пока ярость преобладает у них над всеми остальными чувствами. Но она улетучится после первой же неудачи, уступив место растерянности, страху, а то и панике. Если сумасшедший первым сделает меткий выстрел, дальше он будет иметь дело с деморализованными людьми. А стоит подождать несколько дней, и мстители под разными предлогами начнут уклоняться от рискованной операции. Нет, для задуманного дела нужны иные люди, которые, невзирая на трудности и временные неудачи, с холодной яростью бульдога медленно, но верно подбираются к намеченной цели. А где их взять? По всему выходило, что действовать надо ему одному. Всесторонне изучить местные условия и уйти в лес по-английски, не прощаясь.

– Можно ли достать хорошую карту заказника? – спросил Комбат.

– Это запросто… – загомонили мужики.

– Отлично! А то без карты я как слепой котенок. Вот сориентируюсь на местности и придумаю, как вашего психа обезвредить.

Худшие опасения комбата насчет слухов оправдались. На следующий день к ним в дом пришел мужчина лет тридцати в милицейской форме.

– Участковый инспектор старший лейтенант Глухоманов, – представился он.

– Рублев Борис Иванович, отдыхающий, – сообщил в ответ Комбат.

Участковый хотел что-то возразить но передумал. Вместо этого он сказал:

– Я Олега знал давно, можно сказать, дружил с ним. Но сейчас разговор не о нем. Вы сюда приезжали несколько лет назад. Тогда Олега здорово избили; наверное, кому-то сильно мешала его деятельность. Я несколько раз пытался добиться от него правды, но он только отмалчивался. А потом в соседнем городе кто-то за несколько дней разгромил банду рэкетиров. Учтите, егерь – это не провинциальные рэкетиры. Он затаился в незнакомой для остальных местности, где чувствует себя как рыба в воде. И вот еще существенная деталь. Главу нашего района, господина Ремезова, он зарезал ножом, его сотрудника убил в подъезде из пистолета, а в Олега стрелял из боевого оружия, предположительно СВД.

– Снайперская винтовка Драгунова, – расшифровал Комбат.

– Вот именно. Арсенал у него оказался гораздо богаче, чем мы думали. Кто знает, может, он держит в резерве и более серьезное оружие вроде автомата или гранатомета. Мне Олег немного рассказывал о ваших операциях в Афганистане, но поймите, в своем лесу егерь может оказаться опаснее целой банды моджахедов. И кто знает, не приведет ли ваше вмешательство к обратному результату? Вдруг оно только разъярит психически ненормального человека и он начнет убивать всех подряд?

Комбату было что возразить участковому, но он промолчал. Зачем затевать бессмысленную дискуссию? Старлей пока деликатничает и пусть продолжает в том же духе. Комбат успеет разработать план и уйти в лес.

Но когда Рублев дотошно изучил карту, у него мелькнула предательская мыслишка о разумности аргументов участкового. Три пятых территории заказника идеально подходили для охоты на человека. Если каким-то чудом загнать егеря к предгорьям, то густая цепь облавы неминуемо вытеснит его к берегам реки на открытую местность, где можно и снайперов посадить, и преследовать на “вертушках”. Дело оставалось за малым – выманить егеря из болот, которые были густо отмечены в восточной части карты национального парка. Болота верховые, их окружали леса, которые простирались далеко за границы заказника. При желании или когда станет особенно жарко, егерь может незаметно уйти отсюда, унеся с собой жажду мести.

Комбат прикинул еще раз. Да, больше двухсот квадратных километров густой чащи и коварных топей. И, самое обидное, почти нет настоящих болот, угрюмых, подернутых серой водой, с редкой, чахлой растительностью, где можно с воздуха обнаружить человека. Преобладали болота с так называемыми “чертовыми окнами”, когда идешь по вроде бы надежной, лишь слегка пружинящей под ногами земле, укутанной мхом, но достаточно одного неверного шаг – и ты ухаешь в бездонную трясину и судорожно тянешься руками к свисающему стеблю кустарника.

Умудренный опытом, Комбат мог в одиночку пройти восточную часть заказника, избежав коварных ловушек матери-природы, но даже он не сумел бы одновременно с этим выслеживать егеря и быть готовым к его нападению.

Восточная часть заказника больше всего удалена от населенных пунктов. Скорее всего егерь обитает где-то поблизости и уходит туда лишь в случае опасности. При его знании леса это элементарно. Можно уравнять шансы, атакуя в темноте с использованием приборов ночного видения. Правда, трудновато будет отыскать лежку егеря, придется задействовать много солдат. Зато в лесном мраке невозможно стрелять прицельно, есть шанс избежать жертв при захвате. Интересно, рассматривали ли местные военные такой вариант нейтрализации сумасшедшего? Наверняка нет.

"Ладно, в крайнем случае подам мысль о ночной охоте… А какие еще могут быть варианты? – задумался Комбат. – Что если временно превратить заказник в ловушку, не пускать туда людей, расставить мины, черт подери! Глупо церемониться, уже три человека мертвы, а счет может пойти на десятки. Усеять лес по периметру замаскированной взрывчаткой, и ждать результата”.

И тут Комбат вспомнил о многочисленной живности, ради которой, собственно, и создавался заказник. Мине все равно, кто на нее наступит, человек или животное, – рванет моментом. Лоси, кабаны, волки, даже лисицы окажутся в опасности. Сколько их, если брать в целом? Тысячи. А егерь один. Вероятность того, что именно он нарвется на мину, ничтожно мала. Увидев хоть одно разорванное животное, егерь утроит бдительность. И не стоит рассчитывать на его сумасшествие. Хоть и псих, а как ловко обманул военных! Да и зверюшек жалко.

Тем не менее преградить доступ в заказник надо. Оцепить его и ждать зимы. По снегу очень легко обнаружить следы человека, а там попробовать снять его с “вертушки” или одеть солдат в бронежилеты. Правда, “Калашников” или снайперская винтовка пробивают любой жилет; видимо, без жертв не обойдется.

"Нет, так дело не пойдет, – остановил он сам себя. – Думай, как самому справиться с убийцей. Неужели остается только “русская рулетка”: взять пистолет и отправиться в лес наудачу. Погоди, погоди. Интересно, была ли у егеря собака? Должна, охотнику нельзя без собаки”.

Выяснилось, что собака не только была, но и есть. Породистая лайка по кличке Шмель жила во дворе сердобольных соседей. После убийства Ремезова егерь сломя голову устремился в лес, бросив на произвол судьбы своего четвероногого друга. Шмель несколько дней пролежал у крыльца, тоскуя по хозяину.

– Если бы не дочка моя, Даша, пес бы умер с голоду. Даша часто приходила к Чащиным, дружила с его сыном Антоном, и пес ее знал. Теперь пищу берет только из ее рук, – поведала Комбату хозяйка дома.

– А где сейчас ваша дочка?

– Как где? – удивилась женщина. – Работает, сено убирает.

– Ладно, вечером зайду, переговорю с ней. Комбат рассуждал очень просто. У лайки великолепный нюх, и собака истосковалась по своему хозяину. Надо походить с ней по лесу, может, она учует след егеря. А дальше начнется азартная игра, и на кону будут стоять их жизни. Комбат испытывал себя на прочность много раз, он сохранит хладнокровие.

– Было десять часов утра, до встречи с деревенскими оставалось еще время, и Комбат решил наведаться в лес. Святое дело – рекогносцировка на местности, Карта – это хорошо, но лучше как можно больше увидеть своими глазами, изучить будущее поле боя. К тому же Рублев давно мечтал вырваться на природу, уйти от городской суеты, удушающего запаха выхлопных газов и угнетающих психику домов-муравейников. Он заскочил к своим хозяевам и взял пистолет, больше по привычке ходить в разведку с оружием, тем более что не надеялся в первый же день обнаружить егеря.

От деревни до леса было метров триста. Комбат шел медленно, с наслаждением вдыхая ароматный, пахнущий травами воздух. Рядом суетились какие-то мелкие пичуги, они тревожно вскрикивали при появлении человека. В траве самозабвенно стрекотал кузнечик, в небе выводил свою мелодию жаворонок. Вокруг царили красота и спокойствие.

И вдруг грянул выстрел. Комбат даже споткнулся от неожиданности. Тут же эхом прозвучал еще один выстрел, а за ним дикий вопль:

– Что же ты творишь, паскуда безмозглая? Комбат выхватил пистолет и бросился вперед. Птичья мелочь испуганно разлетелась в разные стороны, бросилась наутек мышковавшая вдалеке лисица, но Комбат этого не замечал. Он на полном ходу залетел в лес, который оказался лишь узкой полосой деревьев. Игнорируя хлеставшие по лицу ветви, Рублев за несколько минут пересек ее.

Часть луга полукругом вдавалась в лес, словно морской залив в сушу. Совсем недавно здесь безмятежно паслось стадо коров. Теперь от былого спокойствия не осталось и следа. Коровы тревожно мычали, а пастух сгонял их в кучу, надеясь увести подальше от страшного места. Он действовал в одиночку, поскольку его верный помощник, мохнатый пес, лежал убитый на земле. Рядом билась в агонии пегая корова. Она лежала на правом боку и судорожно дергала ногами, то опуская, то поднимая их, отчего из пробитого вымени ударяли струйки молока и перемешивались на земле с кровью.

Удивительное дело – пастух нисколько не боялся стрелка; видимо, был уверен, что его он пощадит.

– Илюшка, сукин сын, прекрати безобразничать. Эх, жаль, я тебя в детстве, когда ты ко мне в огород лазил, только крапивой сек. Надо было дать разок по голове оглоблей. Да кто ж знал, что так все обернется.

Вдруг находившаяся рядом с пастухом корова замычала от боли и начала беспорядочно носиться по полю. Ее бок быстро окрасился красным. Следующая пуля ударила с другой стороны от пастуха. Тут он понял, что зря рассчитывает на свою неприкосновенность, и благоразумно укрылся за одной из буренок. Похоже, убийца только этого и ждал. Ему было неинтересно расстреливать беззащитную мишень. Корова стояла к нему правым боком, и пуля угодила ей точно в голову. Она стала заваливаться прямо на пастуха, и он с удивительной для своих лет прытью отскочил в сторону. Коровы обезумели от страха. Инстинкт тысяч поколений говорил им, что опасности нет, ведь она на протяжении миллионов лет появлялась вместе с хищником или его запахом, принесенным ветром. А раз отсутствует и хищник и его запах, значит, им нечего бояться. Но страшное мычание и хлещущая кровь сделали свое дело. Стадо охватила паника. Буренки не понимали, откуда к ним приходит смерть, и бестолково носились по лугу. Им нужен был вожак, который увел бы их от опасности. А пастух сам метался из стороны в сторону, надеясь уйти от пули. Возраст давал о себе знать. Вот старик остановился, и тут же грянул выстрел. Раненный в ногу, пастух упал. Убийца вновь перенес стрельбу на четвероногие мишени, норовя побольнее подранить их. Его садистский расчет был очевиден. В панике коровы обязательно затопчут лежащего человека. Наконец стрельба прекратилась, но замолчавшее оружие продолжало убивать.

Перекрывая коровье мычание, дико завопил пастух. Твердое, словно камень, копыто проломило старику грудную клетку. А коровы продолжали метаться, насмерть топча потерявшего сознание человека.

По лугу до места, где укрылся стрелок, было всего метров двести, полминуты быстрого бега. Но это целых двести метров открытого пространства. Умереть на одном лугу вместе с коровами – глупейшая смерть для боевого офицера. И вообще Комбат не торопился умирать. Он чуть отступил в глубь леса и быстро рванул в обход. Он уже приблизился к цели, когда выстрелы прекратились. Комбат понимал, что вряд ли убийца его заметил. Негодяй поспешил уйти, опасаясь преследования жителей деревни. Рублев ускорился, держась чуть правее места, откуда велся огонь. Убийца, несомненно, будет уходить от края леса в самую чащу, и Комбат надеялся его перехватить. Ему здорово повезло. Егерь наверняка думает только о бегстве, скорее всего даже закинул ружье за спину, чтобы было легче уходить, и не подозревает, насколько близко по удачному стечению обстоятельств оказался его главный преследователь.

Даже если убийца держит винтовку наготове, в лесу снайперское оружие не даст ему преимущества. Напротив, с многозарядным пистолетом воевать среди деревьев гораздо удобнее, он дает возможность легко маневрировать и быстрее находить цель. Только бы не упустить мерзавца, обнаружить его.

Тут Комбат увидел рядом чуть заметную лесную тропинку. Искушение ступить на нее было слишком велико, тем более что противник впереди, можно чуть поднажать по хорошей дороге и снова нырнуть в заросли. Рублев ускорил бег и всего через минуту заметил впереди раскачивающуюся хвойную лапу. Он хотел свернуть в том направлении, чуть притормозил, решив на всякий случай осмотреться, и вдруг услышал:

– Брось пистолет!

Комбат не сомневался, что еще минуту назад егерь был впереди. Как же он сумел зайти с тыла в считанные секунды? Неужели у него есть сообщник? И тут же ругнулся с досады. Как он мог забыть, что находится в заказнике! Просто они спугнули какого-то зверя, тот, убегая, задел ветку, тем самым введя в заблуждение Комбата. Егерь заметил его рывок, и вот результат.

Комбат уронил на землю пистолет и медленно повернулся. Он увидел человека, державшего в руках охотничью двустволку.

"Все-таки у него есть сообщник, по стаду вели огонь из многозарядной винтовки. Эта заряжается со стволов, он не мог так быстро стрелять. Да и расстояние такое, что без оптики никак”.

Егерь был чисто выбрит, и это еще больше усилило подозрения Комбата. Сидя один в лесу, он бы зарос, как леший. Нет, тут орудует шайка негодяев. Жаль, люди этого не знают. Надо попробовать уйти, пока он один. Сейчас я познакомлю его с “маятником”.

Но егерь, словно почуяв опасность, злобно рявкнул:

– Быстро на землю, мерзавец! В глазах его пылали огоньки ярости, палец лежал на курке. Стоило дернуться, и картечь разворотила бы живот, обрекая Комбата на мучительную смерть. Рублев медленно, без резких движений выполнил команду.

– Руки за спину и только дернись… – в затылок уткнулось холодное железо.

Руки были связаны быстро и надежно – словно их сковали наручниками. Егерь ухватил Комбата за шиворот и грубо поднял на ноги, осторожно, двумя пальцами за ствол взял пистолет.

– Значит, ружьишко бросил, чтобы было сподручнее убегать, а пистолет оставил. Из него ты Егоркина убил или тот выбросил? Ладно, потом разберусь. А сейчас давай, шевели ногами.

Он грубо толкнул Комбата в спину. У Рублева голова пошла кругом от обилия вопросов, на которые он не знал ответов. Почему егерь думает, что Комбат бросил ружье? Какое убийство приписывает ему Чащин? За кого вообще его принимает? Впрочем, слова егеря наглядно свидетельствовали о его сумасшествии. Куда актуальнее для Рублева звучали три других вопроса: куда его ведут, что с ним будет и где сообщник Чащина?

Ситуация окончательно запуталась. Еще недавно все казалось легко объяснимым: потеряв сына, егерь тронулся и стал убивать – сначала начальство, а потом любого человека, который оказывался у него на мушке. Теперь выходило, что организатором чудовищных преступлений и исполнителем как минимум последнего убийства был кто-то другой, наверняка человек, близкий егерю. Возможно, именно он подтолкнул колеблющегося Чащина к убийству Ремезова, а затем…

Стоп, стоп. Комбат почувствовал, что разгадка близка. В районе хватало людей, желавших смерти Олега. Взять, к примеру, бывшего председателя колхоза. Они застрелили его, а остальные убийства были чем-то вроде дымовой завесы, позволявшие свалить все преступления на ненормального егеря. Но почему тогда Чащин оказался рядом с убегающим киллером и спас его от преследования? Может, они все-таки сообщники? Чтобы проверить свою догадку, Комбат повернулся к егерю:

– Хорошо выглядишь. Наверное, есть кому за тобой присматривать.

Удар попал точно в цель, однако рикошетом вернулся к Рублеву. Егерь остановил его и, развернув, больно ткнул прикладом ружья под ребра:

– Откуда ты знаешь, мерзавец, говори! Ну что молчишь, тварь, надеешься на своего дружка?

Комбат скрипнул зубами от боли, зато окончательно убедился в верности своей догадки. А слова егеря насчет загадочного дружка Рублева, казалось, ставили окончательный диагноз – ненормален.

Чащин снова грубо толкнул Комбата. Они пошли, ускоряя шаг и временами переходя на медленный бег.

– Куда мы несемся? – тяжело дыша, будто из последних сил, спросил Комбат.

– Увидишь, – зло ответил егерь. – Ты же стрельбу затеял; наверное; опять кого-то подстрелил. Люди искать начнут, а я не хочу им попадаться. Вот ты – другое дело. Скоро отведут тебя в деревню, там за все ответишь. Я взял грех на душу, зарезал Лексеича, так ведь за дело, а почему вы людей, как куропаток, стреляете? Ты за что, гад, Олежку убил?

Тут егерь не выдержал и в ярости ударил Комбата. Рублев даже не заметил боли. Он вдруг ясно понял, что Чащин совершенно нормальный и сильно потрясен смертью людей. Комбата егерь считает преступником, имея на то какие-то основания. Рублев мог попытаться доказать свою невиновность, но он решил отложить это до более подходящего момента, когда его слова будут не жалким оправданием, а подтверждением правоты.

* * *

Они остановились на маленькой полянке. В центре ее находился пень, служивший обеденным столом.

Среди ветвей двух стоявших рядом деревьев егерь соорудил шалаш, который можно было заметить лишь как следует приглядевшись. Из вырытой и замаскированной ямы он вытащил копченое мясо, пластиковую бутылку с напитком из ягод и буханку хлеба.

– Прямо не знаю, что с тобой делать. Всякий раз развязывать руки? Вон ты какой бугай здоровый; если улучишь момент, разве я с тобой справлюсь? Может, попостишься несколько дней или из моих рук ягод поклюешь? По совести за твои дела тебя надо сразу пристрелить! Но если я не выдам людям настоящего убийцу, все меня будут считать душегубом. Чего молчишь? Скажи, где винтовку бросил. Отпечатки с нее вытирал али нет? Ты что, язык проглотил?

Егерь плюнул с досады и стал тяжелым охотничьим кинжалом тонко нарезать мясо.

– Отлично заточен, – обретя дар речи, похвалил его Комбат и тут же ядовито добавил:

– Наверное, сталь паршивая, мягкая, как кусок дерьма, поэтому так хорошо и заточилась.

– Сам ты дерьмо, – обиделся егерь. – Я этим клинком с одного удара тебя насквозь проткну.

– Ты лучше попробуй изо всех сил его в этот пень воткнуть. Увидишь, как твой ножик в дугу согнется.

– В дугу? На, полюбуйся! – егерь размахнулся и с выдохом загнал кинжал глубоко в дерево.

– Удивительно! – воскликнул Комбат, мягко шагнув к поднимающемуся егерю.

Он сделал вид, что смотрит на кинжал, и вдруг, резко оттолкнувшись, нанес егерю правой ногой сильный боковой удар в голову. Егерь молча рухнул на землю, отключившись минут на двадцать, а может и больше. Комбат, примерившись, сел на пень и стал перерезать веревки о лезвие. Делать это приходилось осторожно, так как кинжал действительно был острый как бритва. Комбат несколько раз чиркнул себе по руке, к счастью не задев крупных кровеносных сосудов.

Он спешил, но действовал без суеты и постоянно следил за егерем, готовый ударить еще раз, если Чащин придет в сознание. Вот путы ослабли, Комбат напряг мышцы, пытаясь разорвать веревку, но она оказалась на удивление прочной. Он вновь стал перетирать о кинжал грубые, жесткие волокна. Хорошо еще, что егерь загнал кинжал от души, он не шатался, и работа продвигалась быстро. Наконец веревки заметно ослабли, и Комбат освободился одним резким движением. Руки были в крови, она текла из нескольких порезов, образовав на пне ржаво-темное пятно.

"Вот, испоганил человеку его обеденный стол”, – почему-то подумал Комбат.

Он с усилием выдернул кинжал и приложил холодное лезвие ко лбу егеря. Тот слабо зашевелился, но продолжал лежать без сознания. Комбат открыл яму-погреб и разочарованно вздохнул. Там было пусто; видимо, они пришли на одну из временных стоянок, а главный лагерь находился еще дальше в лесу. Пришлось ждать. Наконец егерь открыл глаза и снова закрыл. Он надеялся, что Комбат этого не заметил и хотел, улучив момент, завладеть ружьем или кинжалом.

– Хватит валяться, простудишься, – сказал Комбат. – Нам надо серьезно поговорить.

Егерь с трудом поднялся. Он еще не мог стоять и уселся на прогретую солнцем траву.

– Голова кружится? – заботливо спросил Рублев. – Ну извини, у меня не было другого выхода.

– Зачем извиняешься, подонок? Раз твоя взяла, стреляй. Тебе же нравится убивать людей.

Голос егеря звучал хрипло, он морщился от боли, но, имей такую возможность, впился бы в горло Комбата зубами.

– Я не собираюсь в тебя стрелять, мне хочется поговорить с тобой, кое в чем разобраться.

– Ну конечно, я вам нужен живым, чтобы было кого обвинить в ваших преступлениях. Думаешь, где один труп, там и десять. Может, надеетесь, что я возьму на себя ваши злодеяния, а вы мне за это что-то пообещаете? И не мечтай. Хоть пытайте, ничего не добьетесь. А вас, мерзавцев, лес накажет, только поживите здесь еще немного.

– Складно говоришь. Просто удивительно гладко для лесного человека, – заметил Комбат.

– Я, между прочим, технологический институт закончил, высшее образование имею. Жаль, нас там не учили, как поступать с нелюдями вроде тебя, – сказал егерь и, помолчав, добавил:

– Странно…

– Что странно? – поинтересовался Комбат.

– Видимо, старею. Раньше я людей с первого взгляда определял. Ремезова сразу раскусил – сволочь. Его лизоблюды Бобров и Ледогоров – безвредные мужики, но малодушные трусы. А на тебя гляжу – с виду хороший человек, сильный, надежный, но душа у тебя – как болотная грязь, черная, зловонная. Зачем ты людей убиваешь? Ради своего удовольствия? Или кто-то тебе заплатил? Сейчас многие убивают за деньги, а потом жертвуют церкви тысячи, грехи искупают. Даже профессию такую выдумали – киллер, будто сантехник или бухгалтер.” Ну, чего расселся? Сказано ведь, помогать душегубам я не стану. Хочешь – стреляй, а нет, я вас, гадов, в плен брать не буду. А то взяли моду – бить ногами по голове.

– Не понравилось? Еще раз извини, дорогой. Тебе надо было меньше по лесам шастать и чаще в свою деревню наведываться, тогда, может, с твоей головой все было бы в порядке.

– Не понял! – честно признался егерь. – Какое отношение имеет моя бывшая работа к моей голове?

– Я не убийца, а друг Олега Чащина. Пару лет назад я останавливался у вас, помогал Олегу утрясти вопрос с председателем колхоза. Тогда я с большей частью деревни познакомился, а вот тебя не застал.

– Как же, как же. Рассказывали мне эту историю. Тебя зовут Борис… Борис, – егерь сделал вид, что забыл фамилию.

– Рублев, – подсказал Комбат.

– Правильно, не соврал, – невольно раскрыл свою уловку егерь. – Значит, ты и есть его фронтовой товарищ Комбат? То-то я гляжу, человек вроде хороший. Выходит, не подвело меня чутье. А я Чащин Илья, сын Петра.

– Петрович, значит. Вот и познакомились, теперь вместе действовать будем, – твердо сказал Комбат.

– Что значит – вместе? Ты, парень, брось свои шутки. Я вроде прокаженного. Кто со мной водится, сам здорово рискует. Я – убийца, меня надо казнить, а не свою дружбу предлагать.

– Я должен был прилететь сюда еще неделю назад, а явился в день похорон Олега. Если бы я приехал, как договаривались, он бы, наверное, остался жить. Я виноват в его смерти, поэтому должен найти и покарать настоящих убийц.

Егерь встал и, едва пошатываясь, шагнул к шалашу. Оттуда он вынес два пластиковых стакана, в которые налил напиток, затем пододвинул к Рублеву нарезанное мясо и хлеб:

– Ты ешь и слушай, потом сам решишь, как поступать. У нас с женой один был сын, Антон. Она еще девочку родила.., мертвую, врачи жену чуть спасли, но рожать после этого она уже не могла, а недавно умерла. Я сам виноват, пристрастил Антона к лесу, он в нем с утра до вечера пропадал. Учился неважно, все больше тройки, об институте после школы и разговора не было. Оставил я его при себе в заказнике кем-то вроде лесничего. Он зверюшек сильно любил. У нас в клетках жили подраненные косули, олени, барсук. Ко мне они долго привыкали, а к Антону буквально за один день. Недавно к нам зубров привезли, так самец однажды чуть на рога меня не поднял, а сын его спокойно гладил. Из-за зубров он и погиб. Ведь Ремезов нас за людей не считал, мы для него были холопами, обязанными исполнять барскую волю. Раньше мы исполняли его волю хорошо, и он нас за это жаловал всякой ерундой. Но стоило Антону однажды взбунтоваться, и его застрелили. Конечно, Ремезов тогда напился, но он и трезвым был немногим лучше – вороватый, наглый, угодливый мерзавец. После убийства я не собирался мстить, думал – суд разберется. И он разобрался, дал убийце три года условно. И тогда я решился. Тяжело мне пришлось, весь извелся. Ты сам, Борис, посуди: и убивать нельзя, грех, и не убить – нельзя, ведь должен кто-то наказать злодея. После ихнего суда я один мог вынести справедливый приговор.

– Но есть еще областной суд, Верховный, наконец. Можно было туда обратиться.

– И над каждым свой начальник, такой же Ремезов. К тому же я много лет провел в лесу, приучился жить по его законам. Ладно, слушай дальше. Я ведь мог Лексеича тихо прибить, но что-то толкало меня, старого дурака, на подвиги. Видно, хотел показать начальству, что его не только бандиты могут убивать, но и простой человек, доведенный до крайности. В общем, запугал я Бобра до полусмерти, и тот растрезвонил по всей области, что я застрелю каждого, кто вздумает охотиться в Междуреченске. Тут они задергались, словно растревоженные звери. Целый полк солдат по мою душу пригнали, проводников с ищейками. Думаешь, они из-за Лексеича так ожесточились? Не-а. Знаешь, какие среди местных тузов есть заядлые охотники. Что же им теперь, с ружьями по соседним областям мотаться? Думаю, если бы я и дальше согласился им сафари устраивать, они бы мне Лексеича простили. Тоже бы дали три года условно. Солдат я, конечно, обдурил, псам “медвежью обманку” сыпанул, от нее самые злые волкодавы бегут, поджав хвосты. Устроил себе, как заяц, несколько лежек, дичь ловлю, ягоды собираю, короче, нормально живу.

– Зимой с ягодами будет сложнее, И следы на снегу остаются.

– А тридцатилетний опыт на что? – азартно возразил Чащин. – В Прибалтике “лесные братья” десять лет укрывались, и не от кого-нибудь, а от войск НКВД. Они ведь тоже не по воздуху летали. Кроме того, при нынешних порядках зимой можно где-нибудь отсидеться, а весной назад… Да нет, я быстро понял, что погорячился, даже надумал сдаваться, а тут узнал об убийстве Егоркина. Хороший был мужик, справедливый, взяток не брал, а заведовал районным отделом учета природных ресурсов. То есть по логике я после Ремезова именно в него должен был стрелять. Тут же пошли слухи, что той ночью видели кого-то на меня похожего. Я вообще-то слабо верующий, но тогда решил, что в меня бес вселился. Есть же лунатики; может, и я по ночам встаю и с ружьем отправляюсь на охоту? В общем, стал я себя на ночь цепью к дереву привязывать. Раз, другой, а на третий узнаю, что Олега убили, и не ночью, а днем, аккурат в то время, когда я заячьи силки проверял. Вот интересно, народ как раз после этого меня зачислил в психи, а я, наоборот, убедился, что я в порядке. И вспомнил, как за несколько дней до смерти Олега заметил в лесу парня. Длинный, худой такой, с винтовкой, но я ее толком не разглядел. Еще подумал, какой отчаюга. Знает, что в лесу нет хозяина, и спокойно браконьерничает, не опасаясь, что его подстрелят вместо начальства. Теперь я догадываюсь, кого увидел. Наверное, он и стрелял в Егоркина и Олега. Ведь обычный человек в лес не сунется, побоится.

– Кто знает, может, Егоркин попал под замес в других разборках, а здесь местная команда злодействует, – сказал Комбат. – Сначала Олега убили, теперь пастуха.

– Пастуха?! – ахнул егерь. – Это те выстрелы, на которые я прибежал и с тобой погорячился?

– Ага, – подтвердил Комбат. – Ты меня прихватил, когда я догонял стрелка. Ну да ладно. Я в Афгане воевал просто с “духами”, теперь поохочусь на лесных духов, кем бы они ни были… Да, Петрович, интересно, кто тебе приносит свежие новости? Сорока на хвосте? И откуда у тебя хлеб?

– Если приживешься здесь – узнаешь, – буркнул егерь.

Глава 16

Новость о том, что пропал Яша, Коровин узнал ближе к обеду, заглянув в магазин. До этого он инспектировал свои ларьки. Летом доходы всегда падают. Жаркая погода расхолаживает продавщиц, они думают о теплом море, скором отпуске, а не о торговле. Поэтому он частенько появлялся у ларьков. Вид хозяина взбадривал их лучше кофеина, увеличивал работоспособность похлеще любого допинга. Григорий Адамович возник, как всегда, внезапно. Он сразу одернул смазливую девчонку. Она болтала с пареньком на роликах, который загородил окошко покупателю. А тот долго ждать не будет, пойдет к другому продавцу, ведь товар в ларьках практически одинаковый. Девочка покраснела, а пацан зыркнул на Коровина воспаленным глазом, но смолчал, может не столько из-за боязни навредить своей подружке, сколько опасаясь мрачных здоровяков, иногда обходивших коровинское хозяйство. В другом ларьке женщина бальзаковского возраста читала любовный роман, но она каким-то непостижимым образом успевала среагировать на каждого потенциального покупателя.

"Глаза у нее, что ли, как у хамелеона, смотрят в разные точки?” – удивился Григорий Адамович и оставил женщину в покое.

В остальных ларьках торговля шла на должном уровне. Коровин остался доволен – могло быть хуже – и отправился к магазину. Девочки встретили его озабоченным вопросом:

– Григорий Адамович, вы Яшу никуда не посылали?

– Нет, – твердо ответил Коровин.

– Тогда плохо дело. Мать его звонила, он дома не ночевал и на работу не показывается.

– Ну зачем сразу в панику? Яша у нас парень молодой, видный; наверное, познакомился с какой-нибудь темпераментной красоткой, до сих пор оторваться не может, – утешал сотрудниц Коровин, сам слабо веря в то, что говорил.

Яша очень дорожил своим местом. Он загремел в армию сразу после школы и не имел никакой специальности. Ему было бы трудно устроиться на любую работу, не говоря уже о такой высокооплачиваемой, как охранник в магазине.

– В любом случае надо позвонить Яшиной маме, сообщить, что вы его никуда не посылали, – сказала одна из продавщиц.

Коровин пропустил ее слова мимо ушей. Не хватало ему по каждому пустяку обзванивать родителей своих работников. Пусть девчонки садятся за аппарат, все равно они большую часть времени дурью маются. И что изменит звонок? Если с Яшей что-то случилось – звони не звони…

Продавщицы, кажется, имели на этот счет свою точку зрения, прямо противоположную хозяйской, но они не успели и рта раскрыть. В магазин вошла шикарная женщина, рядом с которой даже девушки-красавицы выглядели гадкими утятами.

– Здравствуй, братец, – сказала она.

– Настя? Привет, какими судьбами? – удивился Григорий Адамович. – Ты же здесь не была со дня открытия.

– Да вот, ехала мимо и решила посмотреть, как идут дела у моего брата. Вижу – не бедствуешь.

Она постучала изящным пальчиком по матовому боку музыкального центра “JVC” и двинулась на экскурсию по залу. Коровин, чуть отстав, следовал за ней.

– Колонки, усилители, какие-то тюнеры – я в этом ничего не понимаю. Только скуку нагоняют, – говорила она.

– Можешь посмотреть на телевизоры или холодильники, если это будет тебе интереснее.

– Ладно, – махнула рукой Черняева, – взгляну. Она напоминала старого ревизора, ковыряющегося в папках с документами, придирчиво изучающего каждую бумажку, которому за долгие годы осточертела его работа и он утешает себя только тем, что до пенсии осталось всего ничего.

– Маловато у тебя нашего, российского товара. А как же лозунг “Поддержи отечественного производителя”?

– Ты вспомни, что стояло в частных магазинах всего несколько лет тому назад. Сплошь импорт. А у меня почти на четверть свое, родное. Просто наши пишут названия на их манер, сразу не отличишь, – горячо возразил Коровин.

– Ладно. Устала я, Гриша, за сегодня. У тебя найдется, где посидеть в тишине?

– Мой кабинет, – предложил Григорий Адамович, ощутив леденящую пустоту в груди.

Чтобы Настя с ее закалкой к середине дня едва держалась на ногах – в такое верится с трудом. Разве что она решила снова зарабатывать по ночам тем, чем и в молодые годы. Только сестра уже давно вышла на другой уровень, теперь она выбирает партнеров, а не они ее.

– Ну, как дела? – спросила Черняева, утонув в кожаном чреве кресла.

– Вроде ничего, только один мой сотрудник куда-то запропастился.

– Как можно сидеть в таком кресле? Это же злобный монстр, а не предмет мебели, – возмутилась Анастасия Леонидовна и тут же произнесла тихим вкрадчивым голосом:

– Если хочешь знать, недавно еще один человек пропал.

– Кто? Я ничего об этом не слыхал.

– Просто ты его не знаешь. Это геолог, который рассказал мне про рубины. Не от мира сего был человек, с комплексом своей вины, которую решил обязательно загладить. Он бы после меня еще к кому-нибудь на прием пошел, чего доброго, до самого президента добрался бы. А так очень удобно, ну пропал и пропал, со всяким может случиться. А Яша твой слишком много болтал и все о каком-то золоте. Мол, ты хотел его добывать, но местные чиновники оказались еще ненасытнее столичных, потребовали у тебя миллионную взятку.

– Откуда он это взял, я ведь ему и близко такого не говорил! – удивился Коровин. – А про золото он сам решил.

– Неважно, где взял, главное – язык у него оказался как помело. Его раз, предупредили, он на время замолчал, а потом в пьяной компании опять начал байки травить про Уральский Клондайк. Представь, если бы Яшиными россказнями заинтересовались серьезные люди. Допросили бы его и нагрянули в то место. А там сейчас наши пацаны работают. Нехорошо бы вышло.

Ледяная пустота в груди Коровина превратилась в абсолютный вакуум. Он понял, для чего Настя так подробно описывает ему эту историю. Он должен точно знать, во что ввязался, и быть готовым к неожиданностям. Понятно также, почему в этом кресле сейчас находится именно сестра, а не какой-нибудь порученец Волыны. С родным человеком проще договориться, убедить его в необходимости того, что кажется невозможным. Настя лучше знает его характер, наклонности, образ мысли. И он привык видеть ее рядом в самые тяжелые минуты своей жизни.

Блестящий психологический ход. Интересно, кто его придумал: Волына или сестра?

Ладно, теперь он готов выслушивать самые кошмарные новости, лишь бы они не касались его лично. Сообщив подонку по кличке Матрос координаты Междуреченского заказника, Коровин необычайно остро почувствовал всю эфемерность нити, на которой держалась его жизнь. Теперь бандиты не знали лишь точного места залегания рубинов, но, увы, только временно. И тогда Коровин превращался в лишний рот, нахлебника, которого гораздо дешевле пристрелить, чем насытить. Но, похоже, сестра замолвила за него словечко, а Волына действительно ценит Настю дороже рубинов. Теперь Коровин был спокоен за свою жизнь, осталось приучить себя к мысли, что рядом совершенно неожиданно может умереть еще кто-нибудь.

– Кажется, мне надо подыскивать нового охранника, – сказал он.

Черняева бросила на него резкий и злой взгляд – словно ножом полоснула:

– Это мысли вслух или ты у меня спрашиваешь?

– Ты же видела мои товары, как думаешь, стоит их охранять? – нашелся Григорий Адамович.

Настя в ответ лишь пожала плечами. Что ей до товаров брата. Главное – предостеречь его от какого-нибудь опрометчивого шага и сохранить ему жизнь, которую она с таким трудом отвоевала.

А вскоре нашелся Яша, вернее, его труп. Как установила экспертиза, он выпил около литра водки и полез купаться. Банальная история, так гибнут тысячи людей.

– Не может быть, он ведь плавать не умел, заходил в воду только по грудь, – заливаясь слезами, причитала мать.

– После двух бутылок водки любой себя ихтиандром почувствует, особенно если на берегу сидели молодые девчонки, – возражал следователь, решительно настроенный закрыть дело, несмотря на имеющиеся маленькие странности.

Ну зачем молодой человек полез в грязный пруд, если рядом река с благоустроенным пляжем? И почему никто не видел утопающего, не слышал его криков?

Глава 17

– Славно ты подготовился к походной жизни, – говорил, усмехаясь, Чащин. – Сигареты, зажигалка да пистолет. А ночевать ты собирался, как птичка, сидя на дереве? И еды не надо, тут манна с небес прямо в рот падает.

– Хорош тебе, Петрович, будто не знаешь, что я рванул в лес на выстрелы, думал перехватить убийцу. Могу вернуться в деревню, толком собраться и опять сюда. Правда, возникнет одна проблема. Я договорился выслеживать тебя вместе с местными людьми. Но им можно все рассказать, они тебя хорошо знают, должны поверить.

Егерь тщательно вытирал кинжал. Казалось, речь Комбата он слушал вполуха, и больше всего на свете его беспокоила чистота своего холодного оружия. Но это только казалось.

– Эх, Борис, ну ты сам посуди. В наших местах отродясь убийц не было, и вдруг объявляются сразу два, а то и три душегуба: Ну кто в такое поверит? Люди знают, что я зарезал Ремезова, и в трех других убийствах будут винить только меня, как бы ты ни старался их переубедить. Они скорее решат, что ты тоже умом повредился или я на старости лет колдуном стал и превратил тебя в этого.., ну как его…

– Зомби, – подсказал Борис.

– Во-во. Но я тебя не держу. Хочешь :

– иди, возвращайся в Москву, я сам с душегубами разберусь.

– Еще чего. Подумаешь – несколько дней поспать на еловых лапах. Бывали в моей жизни ситуации и посложнее. А вдвоем мы этим гадам быстрее рога поотшибаем! Оставшись, я спасу хотя бы одну человеческую жизнь.

Чащин, кряхтя, встал с пня. Комбат уже заметил, что егерь любит изображать из себя эдакого беспомощного старца, хотя в силе и выносливости дал бы фору многим молодым. На поляне жарило солнце, Комбат от греха подальше ушел в тень, а Чащину хоть бы хны. Он мог бегать за лосями и волками еще лет двадцать.

– Давай, Петрович, обмозгуем, где нам искать этих тварей, если они действительно в лесу затаились, – предложил Комбат.

– Успеется, – отмахнулся тот, к огромному удивлению Рублева. – Завтра с утра займемся ими, а сегодня тобой. Пошли.

И Чащин размашистым шагом двинулся по только одному ему известной дороге. Вокруг суетилась разная мелкая живность. Если подмосковные леса можно было сравнить с вымирающей деревней, из которой в поисках лучшей жизни выехала вся молодежь и чей расцвет давно миновал, то Междуреченск походил на оживленный город с активным и целеустремленным населением. Правда, в основном на глаза попадались белки и разные птицы, но по некоторым признакам легко угадывалось присутствие других, более крупных и многочисленных животных.

Где-то через час исчезли деревья-великаны, а земля под ногами стала предательски всхлипывать.

– Иди за мной, а то будет на моей совести еще один покойник, – скомандовал Чащин.

Лишние слова! Комбату рассказывали, как на учениях, преодолевая в чем-то похожую местность, ухнул в трясину огромный танк. Его потом-таки достали, но экипажу боевой машины было уже все равно.

– Запоминай дорогу, вдруг пригодится, – сказал егерь, отодвигая ветви кустарника.

Комбат увидел перед собой небольшой пригорок с росшей на нем кривенькой сосенкой. Под ней, как показалось в первый момент Рублеву, стояли высохшие побеги ольхи, но тут же наметанным глазом разведчика он распознал отлично замаскированный шалаш. Убежище выглядело идеальным, вот только их появление было встречено восторженным писком.

– У, кровососы, оголодали. Только хрен вам обломится, – Чащин нырнул в шалаш и принес баночку из-под детского питания, заполненную дурно пахнущей мазью. – Давай, пока не началось, – протянул он ее Рублеву.

– Это что, на основе отборного конского навоза? – спросил Комбат, втянув в себя воздух.

– Давай, давай, не рассусоливай. Тут комары такие саблезубые, что через пару часиков согласишься по самую маковку в дерьмо занырнуть, лишь бы они тебя не трогали. А эта мазь у них всякий аппетит отшибает.

Чащин оказался прав, комары досаждали им только своим гудением. Из устроенного рядом с шалашом тайника егерь достал блок “Мальборо”, арбалет и спальный мешок.

– Эх, коротковат мешочек, едва до пупка достанет, – прикинув его длину, огорчился Комбат.

Зато сигаретам искренне обрадовался, так как его пачка уже заканчивалась. Арбалет сильно удивил Рублева – зачем егерю типично браконьерская и к тому же очень дорогая игрушка.

– Сигареты мне референт губернатора подарил, – слово “референт” Чащин выговорил на переиначенный деревенскими жителями лад – “нехерент”. – Вообще-то я мало курю, только когда выпью, зато тебе они пригодятся. А самострел один ворюга оставил. Пульнул раза два, промазал и бросил в охотничьем домике. Будто самострел виноват, что у него руки кривые.

– Ворюга? Уголовный авторитет, что ли? – спросил Комбат, помня о нежной любви госчиновников к преступной братии.

– Да нет, обычный бизнесмен, лесом торгует, целыми составами гонит его за границу.

– А почему тогда ворюга?

– Да все они прохиндеи и халявщики. Когда в стране обычные люди зажиточно живут, значит, у них бизнесмены правильные, даже если у каждого по дворцу и личному самолету. У нас люди мясо только по праздникам едят, значит, бизнесмены вместо дела сумели одно воровство наладить. Оно конечно, страна богатая, на одной нефти может миллион миллионеров появиться. Зачем работать? Пусть японцы вкалывают, у них из природных явлений только цунами и землетрясения. Им сам Бог велел засучить рукава. У нас люди заработать хотят, а работать нет. Но как же можно одно без другого?

Комбат с интересом рассматривал арбалет. Легкий, но очень прочный, с оптическим прицелом, в лесу он казался идеальным оружием. Рублеву загорелось тут же испытать точность и силу его боя. Он поставил на сук сосны опустевшую сигаретную коробку и отошел, насколько позволяло обступившее болото. Коротко пропела тетива. Стрела ударила в сосну, вырвав кусок коры, и отлетела в сторону.

– Да, с такой стрельбой будешь ходить голодным, – едко прокомментировал Чащин.

Комбат смолчал. Он умел обращаться с оружием и сразу определил причину своего промаха. Не отрегулирован оптический прицел. Рублев немного поколдовал над современной модификацией древнего оружия и выстрелил снова. Теперь стрела угодила в дерево рядом с пачкой. Егерь смолчал, не зная, был этот успех случаен или нет. Третья стрела попала точно в цель. Еще две, посланные следом, разорвали на части податливый картон.

– Молодец, – уважительно сказал егерь. – Я этой штуки даже не касался, а ты враз ее освоил.

– Жаль только, что он годится лишь для засады. А в открытом бою пока его перезарядишь, тебя из пистолета в дуршлаг превратят, – огорченно заметил Комбат.

– Зато мясом нас обеспечишь, – утешил его Чащин. – Конечно, засаду на душегубов мы устроить не сможем. Их, ядрен корень, еще найти надо.

Давай прикинем. Болота они знают плохо, значит, побоялись в них сунуться. А если бы сунулись, давно болотной жижей захлебнулись бы. Можем смело отбрасывать восточную часть заказника, долой двести квадратных километров. Остается четыреста. Насчет северной части я тоже здорово сомневаюсь, больно она удалена от мест злодеяний. К тому же на границе заказника речка, там всегда полно рыболовов.

– Волк не режет добычу около своего логова, наверняка и убийцы после очередной вылазки уходят подальше.

– А зачем? Все убийства валят на меня. Если их схватят, то в лучшем случае накажут как браконьеров. Чего им далеко уходить, понапрасну сбивать ноги, когда они вне подозрений.

Комбат сконфуженно замолчал. Надо же, его, опытного военного, хорошо изучившего самые коварные тактические уловки, как мальчишку, обучал уму-разуму простой егерь. У Рублева было лишь одно оправдание. Чащин давно размышлял над тактикой своих врагов, а Комбат только сегодня узнал об их существовании. Вскоре ему представилась возможность целиком реабилитироваться за свой промах.

– Скорее всего их надо искать в Медвежьем распаде. Там раньше медведи водились, отсюда и название, – пояснил Чашин Комбату. – Это самая густая часть верхнего леса, и оттуда всего четыре километра до деревни.

– А когда ты меня задержал, Петрович, я уходил в сторону этого самого распада? – спросил Комбат.

– Нет, однако. Но ты мог спугнуть душегуба, и он помчался куда глаза глядят.

– Ас чего ты решил, что они здесь живут? Вдруг убийцы приезжают сюда из города, а после дела сразу исчезают?

– Вот ядрена корень! Я об этом даже не подумал. Но если, Борис, ты прав, мы их в жизни не поймаем.

– Там видно будет, – уклончиво ответил Рублев. – Сперва отработаем твою схему.

Не желая изменять установившейся традиции, утро Комбат начал с разминки. Правда, от бега пришлось отказаться: Рублев, увы, не владел техникой передвижения по болоту. Разогрев свое тело, он начал подтягиваться на кривой, предательски сгибающейся ветви сосны.

– Ну, ты здоровый, как медведь! Только смотри, ежели ветка обломится, останемся без жилья.

– А мы разве собираемся обосноваться на этом комарином острове? – спросил Рублев, предпочитавший болотной сырости чистый лесной простор.

Чащин смолчал. Он развел костер и поставил кипятиться воду в котелке. На лице его то появлялась, то исчезала странная улыбка. Когда вода начала закипать, егерь выложил на старую газету пачку цейлонского чая.

– Ты, кажется, говорил, что чай – единственная вещь в мире, без которой тебе сложно обойтись, – обратился он к приседавшему на одной ноге Комбату. – Тогда иди заваривай, если это для тебя так важно.

У Рублева был принцип – без остановок проделывать все упражнения от начала до конца. Но сейчас он своему принципу изменил, засыпал в алюминиевую кружку заварку и залил кипятком.

– Сознайся, Петрович, у тебя где-то заныкана скатерть-самобранка, – говорил он, помешивая ароматный напиток.

Егерь смолчал, он бережно закрыл пачку с чаем, а в свою кружку насыпал смесь травы и ягод.

– Зря, Петрович, травка может и полезнее, но только хороший чай душу согревает.

– Ты с чаем и хлебом будь поэкономнее: пока живы душегубы, нам их больше не видать, – сказал егерь.

Комбат все понял. Несмотря на опасность быть разоблаченным односельчанами, кто-то снабжает Чащина продуктами и новостями. Видно, один из родственников, поверивших в невиновность егеря. Рублев оставил свои мысли при себе. Раз Чащин молчит, не стоит заводить разговор на эту тему.

Перекусив, егерь стал выносить на пригорок вещи. Их собралось изрядно, – кажется, он хотел надолго оставить болота.

– Есть у меня еще одна, третья точка, от нее ближе всего к Медвежьему распаду. Только ее надо как следует обустроить, раньше она использовалась только для коротких ночевок, а вишь как дело повернулось, ядрена корень.

– Обустроимся ближе к вечеру, а пока светло, надо искать следы убийц, – возразил Комбат.

Егерь согласился. Через несколько часов они оказались на новом, третьем месте. Оно было идеально укрыто от глаз врага, находясь между двух лиственниц, росших в густых зарослях ольхи. В тридцати метрах бил родник. Комбат припал к нему, жадно глотая ледяную воду. Он навьючил на себя большую часть поклажи и теперь заметно устал. Петрович тоже дышал глубоко и часто. Они улеглись в теньке и провалялись там около получаса.

Да, как ни изнуряй себя физическими нагрузками, годы берут свое. Конечно, окажись на месте Комбата любой из студентов, солнце и непосильный груз доконали бы его в считанные минуты. Но в молодости Комбату понадобилось бы меньше времени на отдых и он бы сумел полностью восстановиться. А сейчас, увы, нет.

Но время поджимало. Может, убийцы готовили новое преступление. Чащин вооружился своей любимой двустволкой, Комбат взял пистолет. Он с сожалением отложил арбалет в сторону. Конечно, для охоты лучшего оружия не придумаешь, но, если они найдут бандитов, он будет только мешать. Чащин словно прочел его мысли.

– Не волнуйся, Борис, у меня неподалеку силки поставлены. Может, добудем на ужин какого-нибудь зайчишку.

У Медвежьего распада они разошлись, но не теряли друг друга из виду и начали методично прочесывать лес. Вскоре Комбат спугнул красавца лося. Самец с раскидистыми рогами постоял минутку, раздумывая, стоит ли уступать дорогу нелепому двуногому существу, выдающему себя за царя природы, и наконец с достоинством удалился. После этого Комбату повстречалось еще много разного зверья, но среди них не было тех, на кого они охотились. Рублев и особенно егерь здорово вымотались за день, а неудача еще больше подкосила их.

– Возвращаемся, – решили они, а Комбат грустно пошутил:

– Что-то я не заметил здесь медвежьих стай.

– Медведи ходят поодиночке, – серьезно поправил его Чащин. – Ладно, пошли проверим силки!

Пока егерь доставал из ловушки зайца и устанавливал ее вновь, Комбат вышел на усыпанную спелой земляникой полянку. И – о чудо! – увидел там маленького медвежонка. Будущий хозяин тайги увлеченно лакомился сладкими ягодами. Заметив человека, медвежонок без страха заковылял к нему. Комбат присел, он хотел взять на руки очаровательное существо, но тут его грубо схватили за шиворот и потащили прочь.

– Совсем сдурел! – яростно шептал егерь. – Раз он беззаботно ест ягоды, значит, где-то рядом медведица. Знаешь, что бы случилось, возьми ты его на руки и он запищал бы от испуга? Косолапый любого в два счета порвет на куски. Видел бы ты их когти! Это не когти, а вилы!

Тут, словно подтверждая слова Чащина, раздался глухой рев медведицы.

– К счастью, медвежонок у нее, а то бы бросилась в погоню, – заметил Чащин.

– В крайнем случае нам есть чем ее встретить, – Комбат небрежно махнул пистолетом.

– Надеешься уложить медведя из своего пугача? Ну, ты оптимист. Даже не думай, лишь разъяришь зверя! Вот наша единственная защита, – егерь указал на двустволку. – Только медведей жалко, у меня их всего штук десять осталось.

Глава 18

Хомяк и Батон были живыми покойниками. Все мы, конечно, будущие путешественники в мир иной, но этим двоим оставалось совсем немного. Хотя свои дела они выполняли с несвойственной безнадежным людям живостью. Парочка отслеживала местных чиновников, которые лучше всего подходили на роль агнцев на заклание.

Второе убийство здорово напугало руководящее сословие города. После смерти Ремезова и ошеломляющих показаний Боброва отцы района опрометчиво решили, что достаточно забыть дорогу в проклятый лес, и безопасность им гарантирована. Но коварный егерь и не подумал скрываться в дремучей чаще заказника. Он нанес еще один смертельный удар. Убийство Егоркина повергло чиновников в шок. Оказывается, Чащин решил действовать по канонам восточной мудрости: если жертва не идет навстречу своей смерти, то смерть идет к своей жертве. Каким-то чудом егерь сумел проскользнуть в город и незамеченным уйти из него. Значит, он в любой момент мог повторить свою вылазку. В городе срочно принимались чрезвычайные меры. Милицию перевели на усиленный режим работы, в подъездах, где жило начальство, установили временные посты охраны, а на входные двери – надежные запоры. Убийство Олега Чащина и бессмысленный расстрел пастуха с коровами окончательно подтвердили робкую версию о помешательстве егеря. А от психа всего ожидать можно. Поэтому въезды в город бдительно контролировали милицейские посты, а здание районной администрации взяли под охрану бойцы ОМОНа. Вот только не смогли приставить к каждому чиновнику по телохранителю – людей не хватило.

Хомяк и Батон свое дело знали четко. Они заранее выделили среди работников администрации холостых и занимающих достаточно высокое положение людей. Таких оказалось шестеро. Как удалось установить, двое из них собирались провести сегодняшний вечер в теплой компании. Вот из здания вышел первый. На уездном уровне даже хорошая должность не давала права на машину с персональным водителем, а честность не позволила скопить на автомобиль, и чиновник отправился к остановке городского транспорта. Батон двинулся за ним.

Через десять минут показался второй. Пока он открывал дверцу сотой “Ауди”, Хомяк оказался у подержанной “семерки”. Неприметные “Жигули” следовали за иномаркой, не вызывая подозрение чиновника. Конечно, рожа Хомяка здорово смахивала на разбойничью, но она даже отдаленно не напоминала лицо егеря. Вскоре чиновник повернул к себе во двор. Хомяк спокойно дожидался его на выезде. Прошло два часа. Хомяк стал нервничать. Его серое вещество посетила запоздалая мысль: а вдруг местные “бугры” в отличие от столичных пьяными за руль не садятся и преследуемый отправился в гости пешком. Ох и влетит же ему за ротозейство, изобьют до потери сознания. И тут, к огромной радости Хомяка, показалась “Ауди”. Машина проехала всего несколько кварталов и остановилась.

– В самом деле мог бы пешком, недаром говорят, ходьба продлевает жизнь, – оскалился Хомяк.

Подопечный Батона тоже заходил домой и вышел оттуда в легкомысленной рубашечке и светлых брюках. По дороге он купил цветы и совершенно случайно едва не съездил Батону ароматным веником по физиономии. Вскоре мужчина нырнул в никем не охраняемый подъезд с распахнутой дверью. Батон тенью метнулся за ним. Мужчина позвонил в дверь на третьем этаже. Вскоре послышался радостный женский голос, восхищавшийся красотой цветов.

– Пока здесь ловить нечего, – пробормотал Батон и отправился в кафе перекусить.

Он вернулся, когда стемнело. В комнате на третьем этаже горел свет. Батон достал “мобильник”.

– Уж! Я на Таежной, 14. Клиент вдвоем с телкой, давай ко мне.

Вскоре подъехал Уж на джипе, который выглядел еще старше “семерки” Хомяка. Узнав обстановку, он в задумчивости почесал стриженый затылок.

– Обидно, если баба вздумает его провожать, будет грубая работа. А ты уверен, что он свалит отсюда?

– Должен. Мужик в одной рубашке, а на работу такие являются при галстуке и в костюме.

Через час свет в квартире погас. Уж метну лея к подъезду, но там было тихо.

– Суки, падлы, котяры мартовские, – выл Уж, брызгая слюной. – Мало им вечера, целую ночь вздумали сношаться. И ты хорош, – обрушился он на Батона. – Галстук ему нужен, костюм в полосочку. Срать он хотел на твой галстук… Ладно, звони Хомяку.

Вадим Остроухов мрачно смотрел на хозяина дома. В его глазах легко угадывалось недовольство:

– Кого ты мне подсунул, тля?!

Несколько лет назад Вадим развелся с женой. Раньше за такие штучки его запросто могли турнуть с высокой должности, но теперь на подобные мелочи никто не обращал внимания. На казнокрадов, взяточников управы не было. Между прочим, Вадим тоже крал и брал. Собственно, из-за этого он и развелся с постаревшей, раздавшейся, как опара, женой. Не красит богатого человека такая уродина. С тех пор он находился в активном поиске. Впрочем, имея деньги на домработницу, Вадим, как в том анекдоте, лишь надкусывал наливное яблочко и тянул потные лапки к следующему. Требования у чиновника были непомерно высокие. У него самого близилась круглая дата, пятьдесят лет, а избранницу он искал среди женщин в возрасте от двадцати пяти до тридцати. Соответственно в женском обществе Остроухов изображал, точнее, корчил из себя молодого и требовал, чтобы его звали без всякого отчества, просто Вадимом.

Сегодня хозяин дома “подогнал” ему “старую вешалку”, которой давно перевалило за тридцать, к тому же отнюдь не блещущую красотой. Фигурка – да, загляденье, но лицо и волосы заставляли думать о перенесенной в детстве тяжелой инфекции.

– Ты че, Сява, оборзел в натуре, – выговаривал он хозяину дома, выйдя на кухню перекурить. – На фига мне этот примак замка Мориссвиль? Я ведь мужик, а не режиссер фильмов ужасов.

– Извини, Вадим, непонятка вышла. Меня неверно информировали. Эта ведьма – знакомая знакомой моей жены. Кто-то ляпнул, будто она настоящая красавица, вот я сдуру и подсуетился.

Разумеется, после нескольких рюмок Остроухов стал проявлять интерес к навязанной ему дамочке, поскольку водка, выпитая мужчиной, красит женщину больше самой лучшей косметики. Основательно разогревшись, он даже соизволил ущипнуть женщину за ягодицу, но та как-то странно восприняла столь изысканный знак начальственного внимания. Женщина окинула взглядом веселую компанию и, поняв, что вряд ли кто-нибудь вступится за ее честь, начала собираться домой.

Сперва Остроухов воспринял ее уход с пьяным равнодушием. Мол, проваливай, чучело, тебе самое место на огороде, а не в постели с мужиком. Но тут он представил себе эту холодную постель в холостяцкой квартире, и ему до зуда в паху захотелось провести ночь с женщиной. Пусть не с красавицей, но сложенной близко к идеалу. Остроухов бросился ее догонять, но женщина исчезла. Как затем выяснилось, она поднялась этажом выше и там курила, глотая дым и жгучие слезы обиды.

Остроухой выскочил во двор и стал глядеть по сторонам, надеясь заметить беглянку. Вдруг рядом с ним оказался высокий худой мужчина, в темноте похожий на оживший столб.

– Здесь женщина не пробегала? – с надеждой спросил чиновник.

Мужчина кивнул головой и левой рукой указал куда-то за спину Вадима. Остроухов повернул голову, увидел фасад дома, из которого только что выскочил, но не успел ни удивиться, ни разозлиться. Острая боль раскаленной иглой пронзила живот. Длинный отпрянул в сторону и быстрым шагом направился к поджидавшей его машине. Остроухов, все еще не понимая, что произошло, ошеломленно смотрел на садившегося в машину человека. Машинально он прижал руки к животу, а когда поднес их к лицу, то увидел на них кровь. Вадим с изумлением рассматривал липкие, в темных потеках пальцы. Ведь длинный совсем не похож на взбесившегося егеря. А вечерние прохожие не убивают первого встречного. Они не бросаются на людей с ножом! А вдруг их город охватила волна безумия? Может, изо всех щелей на улицы повыползали вооруженные маньяки?..

Накатившая волна боли оборвала его мысли. Он хотел позвать на помощь, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Остроухов почувствовал, как вместе с кровью затухающими толчками выходит из него жизнь. Зажав рану руками, он двинулся к подъезду. Он сделал шаг, другой, и тут ему показалось, что на двор опустился густой туман, из-за которого ничего вокруг не видно. Остроухов споткнулся о ступеньку и едва не упал. Он сделал один шаг вверх, другой, тихо постанывая от боли… Но до чего же странный туман. Розовый, с красными пятнами с черными точками, словно кто-то размешал тонны мороженого с клубничным вареньем.

Остроухов ухватился за дверь подъезда. Вдруг он понял, что не дойдет до приятеля. Его охватил страх.

Он вновь попытался закричать, но боль так сдавила его своими тисками, что он не мог произнести ни слова. Хрипло дыша, он попытался добраться до первого этажа и постучаться в любую дверь. Но смог лишь стоять, держась за перила. Ноги отказывались ему повиноваться. В сгустившемся алом тумане он смутно различил движущийся силуэт. Он, конечно, не узнал женщину, так решительно отвергнувшую его ухаживания. Женщина на мгновение замерла, а затем сделала то, что категорически не получалось у Остроухова. Ее исполненный ужаса вопль переполошил весь дом от первого этажа до последнего. И лишь Вадим его не услышал. За мгновение до этого жгучий огонь плеснул вверх от живота и пронзил все его тело, опалив мозг. Остроухов разжал руки и рухнул лицом на ступеньки…

* * *

На следующее утро Василий Драч безо всякого удовольствия распекал начальника городского управления внутренних дел. Глава района вообще не любил устраивать разносы, он предпочитал отправлять людей на пенсию либо поручать им менее ответственную и престижную работу. Так случилось с предыдущим начальником ГУВД, при Ремезове прикрывавшим темные делишки своего шефа и хорошо нагревшим на этом руки. Драч мигом спровадил его на заслуженный отдых, но тот успел капитально развалить всю систему городского правоохранения. Новый человек сумел лишь произвести на ходу косметический ремонт, внутри оставив карательную машину без изменений – с проржавевшим механизмом, сломанным рулевым управлением, пробитыми колесами. Она могла лишь громко дребезжать изношенным мотором, но не ехать.

– Как же так? – вопрошал Василий Данилович, постукивая кулаком по крышке стола.

Начальник милиции невольно поморщился, как от зубной боли. Несмотря на кажущуюся туманность, вопрос Драча был ему предельно ясен. Они усилили бдительность, ввели особый режим несения службы, а проклятый егерь ухитрился нанести очередной смертельный удар. Как он сумел пробраться в город, выследить Остроухова и подобраться к нему вплотную – эти вопросы требовали немедленных ответов, которых не было. Имелись только догадки.

– Образ жизни Остроухова был хорошо известен; возможно, знал об этом и Чащин, поэтому он выбрал его для очередного нападения. К тому же егерю повезло. Если бы женщина приняла ухаживания Остроухова…

– То было бы два трупа, – перебил его Драч. – Если уж кому повезло, так женщине. Ты мне лучше ответь, почему разыскиваемый нашими доблестными органами убийца спокойно пробирается в город и сутками здесь живет? Ты ведь не будешь утверждать, что он приехал и тут же совершил убийство. Наверняка он следил за Остроуховым несколько дней.

– Трудно сказать. Может, он как-то меняет внешность…

– А также рост, вес и пол, – съязвил глава района.

– Или у него есть сообщники, – закончил свою мысль начальник милиции.

– Бред, – решительно заявил Драч. – Бред сивой кобылы. Ну откуда у мужика, всю жизнь шатавшегося по лесу, могут быть сообщники в городе? Он что, как граф Монте-Кристо, нашел клад и тратит его на месть сумасшедшего? Я знаю, подполковник, наследство тебе досталось – хуже некуда, но и задача поставлена не самая сложная. Если Чащин повадился разбойничать в городе, ты обязан выследить его и схватить. Знаешь, как на меня давят из области. У них, понимаешь, ружья пылятся, а районный начальник не желает реально помочь их горю. В общем – действуй!

Глава 19

Трое суток Чащин и Рублев обшаривали Медвежий распад. Остался только один, самый дальний его уголок – по словам егеря, на четыре часа работы. Чащин за прошедшие дни основательно вымотался. Хоть он привык бродить по лесу, задаваемый Комбатом темп оказался для него слишком высок. Рублев понял это лишь в самом конце, обратив внимание на то, как тяжело дышит егерь, возвращаясь на ночевку.

"Ничего, завтра еще походим и денек отдохнем, прикинем наши дальнейшие действия, – успокоил себя Комбат. – Тем более ситуация чрезвычайная, надо скорей остановить убийцу”.

Природа облегчала и усложняла им задачу. Стояли по-летнему теплые, солнечные дни. Чащин легко бы обнаружил малейшие следы пребывания убийц, да и Комбат мало в чем уступал ему, но жара выматывала, забирала все силы. Хотелось нырнуть в ласковую речную прохладу, а не шагать по знойной чаще, где нет даже намека на ветерок.

Утром, оставив Чащина на хозяйстве, Комбат отправился испытывать арбалет. После того как в один силок егеря попалась лесная крыса, а второй оборвал какой-то большой зверь, они оказались на грани продовольственного кризиса. Хотя смешно было об этом говорить в изобилующем дичью заказнике. Комбат подстрелил молодую косулю, разнообразив их стол, до этого состоявший из одной зайчатины. К его приходу Чащин собрал дров и быстренько развел костер.

– Хорошо быть волком, – сказал егерь, глядя на пудовую тушу. – Они зараз наедаются до отвала и потом неделю ждут следующего пиршества. А мы, идиоты, приучили себя к регулярному трехразовому питанию.

– Или крокодилом. Говорят, они совершенно спокойно месяцами обходятся без пищи, – подхватил животрепещущую тему Комбат.

Он хотел еще что-то сказать, но Чащин приложил палец к губам, требуя замолчать. В наступившей тишине послышалось шуршание и шелест раздвигаемого кустарника. Уходить было глупо: горящий костер выдавал их с головой. Комбат потянулся за арбалетом, егерь взял двустволку. Комбат искоса поглядывал на Чащина. Тот знал в лицо местных жителей и мог легко определить, кто идет: бандиты или деревенские. В последних Комбат не стал бы стрелять, даже если бы возникла угроза его жизни.

Мелькнул за деревом ситцевый платочек, и к ним вышла красивая статная девушка. Среднего роста, с плотной, но гибкой фигуркой, дивным овалом лица и пышными золотистыми волосами, выбивающимися из-под косынки, она казалась антиподом тощих, анемичных моделей, с трудом волокущих свои мощи от подиума к подиуму. В ней идеально сочетались красота и здоровье.

– Дарья, ты! – воскликнул Чащин. – Я же тебе приказал, чтоб больше в лес ни ногой.

– Я бы не ходила, дядя Илья, да новости больно важные… Ой, кто это?

Девушка увидела вставшего из укрытия Комбата и испуганно юркнула за спину егеря.

– Не бойся, глупышка, это мой новый друг Борис Иванович Рублев, – начал говорить егерь.

– Знаю, знаю, то-то смотрю, вроде лицо знакомое. Вы к Олегу в гости приехали, – тут лицо девушки на несколько секунд погрустнело, но затем она приветливо взглянула на Комбата. – Меня Дашей зовут.

– Тлухомановой? – пряча улыбку, спросил Комбат.

– Нет, я, как и дядя Илья, Чащина, – серьезно ответила девушка.

– Ну, раз пришла, делать нечего. Сейчас я мясо зажарю, вместе перекусим, – сказал егерь.

– Некогда кушать, дядя Илья, я ведь собралась предупредить вас. К нам вчера из города начальство прикатило, участковый всех мужиков да баб собрал, говорил, что вы убили какого-то Остроухова, ножиком его зарезали.

– Когда? – в один голос спросили Рублев и Чащин.

– Дайте подумать. Заявились они вчера, значит, убили его позавчера вечером.

– Видишь, Борис, какой я коварный тип. Пока ты спал, быстренько слетал в город, зарезал человека и вернулся обратно.

– Ага, на дельтоплане, – мгновенно уточнил Комбат. Они вроде шутили, улыбались, но это был смех, полный горечи. Где-то Чащин ошибся. Может, следовало начинать поиски с другого края Медвежьего распада или оказался прав Комбат, и убийцы обосновались в городе, лишь изредка наезжая в заказник? В любом случае ценой просчета стала человеческая жизнь. Последняя ли?

– Дядя Илья, Борис Иванович, дайте мне сказать до конца, – воскликнула Даша. – Когда городские кончили говорить, кто-то из наших вспомнил о вас, Борис Иванович. Тут все начали кричать, что дядя Илья вас тоже убил, а Гришка, как обычно, пришел выпивши и заорал, что надо идти в лес, на облаву. Может, и обошлось бы, ведь остальные мужики сидели трезвые, но городские после Гришкиных слов очень ловко повернули разговор, и сегодня люди пойдут в лес убивать вас. Им в помощь из области пришлют роту спецназовцев, наши в основном будут при них вроде проводников. Я, как узнала, хлеба в магазине взяла и сюда. Очень мужики на вас злые, дядя Илья, надо поскорее уходить.

– Лучше б ты вместо хлеба чай купила, – не выдержав, сказал Комбат.

– Если Бог даст, еще купит. А сейчас надо быстро собираться. Здесь полно разного барахла, которое жалко бросать, а раз наши мужики по мою душу пойдут, они это место в два счета отыщут. Ну что мне с тобой делать? – обратился егерь к Дарье.

– У вас здесь много вещей, давайте я помогу их нести. Я сильная, – настаивала девушка.

Этот довод Чащина не убедил, ведь он успел изучить возможности Комбата. Куда больше его тревожила судьба девушки. Еще не факт, что бандиты обосновались в городе, и по закону подлости Дарья может наткнуться на них. Ну ладно, пусть не на бандитов, а на спецназовцев. Ватага здоровых бугаев, истосковавшихся по женской ласке, в гуще леса может оказаться для девушки пострашнее уголовников. Егерь представил себе жуткую сцену и повернулся к Даше:

– Уговорила, пойдешь с нами.

Навьюченный, как верблюд, Комбат шагал слегка подзабытой дорогой. Егерь несколько раз оказывался в хвосте, чтобы посыпать их след какой-то дрянью, и однажды Рублев направился совсем другим путем. Ему вспомнилось, как горько он сожалел тем дождливым московским днем, что ему не удалось вырваться на природу. Теперь он хлебнул вволю и полуденного аромата заповедного леса, и чавкающей грязи болот, и еще очень-очень многого. Возврат к жизни далеких предков ему уже малость наскучил. И только поиск убийц не давал окончательно затосковать, подхлестывал активность, будоражил кровь.

Когда начались болота, Чащин не стал рисковать. Встав впереди маленькой группы, он вывел ее на островок, а сам повернул обратно. У начала тропинки через болото он щедро посыпал ее своей фирменной отравой на тот случай, если какая-нибудь собака возьмет след у самой трясины.

– Разговаривать шепотом, здесь голоса далеко разносятся, – предупредил он, вернувшись.

Тем временем отряд грозных мстителей выступил из деревни. Спецназовцы жарились в касках и “брониках”, мужики иронично поглядывали на их амуницию, зато уважительно рассматривали автоматы “Абакан” – лучшие в мире по скорострельности и точности. Казалось, против такой мощи один человек не мог, просто не имел права устоять. Однако сейчас охотникам противостоял не человек-одиночка, а сама природа, дикий сумрачный лес и коварные, готовые поглотить хоть целую армию болота.

Спецназовцы, привыкшие видеть противника или хотя бы ощущать его по злым ответным выстрелам, взрывам гранат, немного растерялись. Обливаясь потом, они все шли и шли, сопровождаемые насмешливым чириканьем птиц, а лес и не думал выдавать беглеца.

Карательная акция закончилась вполне предсказуемо. Люди уткнулись в болото. Один из местных, тыкая перед собой палкой, забрался немного вперед, тут палка, пробив тонкий слой дерна, ушла в топь, человек чуть не упал следом по инерции, кое-как устоял и с перекошенным от страха лицом вернулся обратно.

– Не догнали, так хоть согрелись, – мрачно пошутил командир, отводя взмыленных бойцов обратно в деревню.

Единственным их успехом стало обнаружение стоянки, откуда ушли Чащин и Комбат. Как только командир пообещал дополнительный отпуск, сразу нашлись добровольцы, готовые остаться в засаде.

В это время егерь умело разделывал тушу косули. В специально выкопанной яме он развел костер, а дувший на болоте западный ветер относил дым в сторону от возможных преследователей. Даша стояла рядом. Она стеснялась Комбата и все старалась помочь Чащину, хотя он прекрасно справлялся один. Наконец егерь не выдержал и сказал, обращаясь к Рублеву:

– Должно быть, ушли юные следопыты. Давай, Борис, рискнем, прогуляемся.

– Куда? – удивился Комбат.

– За твоей мечтой. Ты же хотел спать на еловых лапах. Извини, но спальник придется отдать Даше.

Она за мясом присмотрит, а мы займемся устройством твоего логова. Сверху накроешься драным одеялом, а если хочешь, возьми мое, целое.

– Да, Петрович, ты отвратительно подготовился к приему гостей, – заметил Комбат.

– Так их сюда никто не звал, – парировал Чащин.

Когда они вернулись, мясо уже было готово. Чащин залез в свой импровизированный погреб и достал оттуда вместительную бутыль, на две трети заполненную жидкостью цвета разбавленного коньяка.

– Ото! – сказал Комбат.

– Не “ого”, а чистейшая самогонка, настоянная на лучших травах. Вкус неописуемый и никакого похмелья. День сегодня выдался нервный, поэтому надо выпить за спасение и удачу в наших делах. Даша, будешь?

– Ой, дядя Илья, вы же знаете, я не пью, – ответила девушка и почему-то покраснела.

– Вот и хорошо, нам больше останется, – сказал Чащин, разливая спиртное по кружкам.

Комбат сделал маленький глоток. Творение егеря походило на хороший бренди, но ароматом и насыщенностью букета намного превосходило его. И уж меньше всего оно напоминало сделанный на продажу деревенский самогон, которого за годы службы, когда его заносило в самые глухие места, Комбат выпил предостаточно.

– Эх, хороша настоечка! – сказал он.

– Она была бы гораздо лучше, если бы мы пили за упокой этих гадов, – ответил Чащин.

– Еще выпьем. Надо только понять их тактику, найти уязвимое место и нанести решающий удар. А то мы бродим наугад по лесу и в результате получили еще одного мертвеца.

– Да, уязвимое место – это самое важное, – сказал Чащин, когда они выпили по второй. – Вот у меня был случай. Есть у нас озеро недалеко от заказника, удил я там как-то рыбу. Дело было осенью, аккурат в бабье лето. Красота, солнышко ласково грело, деревья стоят разноцветные – желтые, красные, зеленые, рыбка клюет. Сижу я, значит, на берегу, вдруг слышу какой-то треск. Оборачиваюсь, а из лесу на меня выскакивает волк. Тощий, облезлый, глаза горят, из пасти хлопьями пена летит – сразу ясно, что бешеный. А у меня при себе только удочка да садок. Может, я и задавил бы его голыми руками, но он бы меня обязательно цапнул. Да и как его схватить, если у зверей реакция гораздо лучше человеческой? То есть выбор у меня был такой: либо он меня загрызет, либо заразит бешенством. Невеселый, прямо скажем, выбор. Что делать? Времени у меня оставалось с мышкин хвостик, но я все-таки догадался. Как был в одежде, сиганул в озеро. Забрел где-то по пояс, держу в руках удочку и жду. Бешеные звери уже ничего не соображают. Ярость посильнее лютого голода заставляет их бросаться на все, что движется. И конечно, волк следом за мной прыгнул в воду. А лапы до дна не достают, он плывет на меня и не знает, что его ждет. А удочка у меня была хорошая, телескопическая, из стекловолокна. Тяжелая, зараза. Приятели все говорили, что надо было покупать углепластиковую, она, мол, такая же прочная и в два раза легче. Не знаю, может быть, я в тот раз и с углепластиковой бы управился, но всегда хорошо иметь запас прочности.

Удочку я сложил в две секунды и как дал с размаха волку по башке. Только реакция у зверя быстрее человеческой, он в последний момент увернулся, удочка только скользнула по нему. Тогда я стал толстым концом удилища тыкать его в морду, как бы отпихивать от себя. Волк еще больше озверел от ярости: добыча совсем рядом, он плывет к ней изо всех сил, а никак не может приблизиться. Тут я улучил момент и снова как врежу ему по башке. На этот раз попал. Голова волка ушла под воду, но тут же выскочила обратно, словно поплавок. А я по ней снова дал! И еще, и еще. Тут удочка треснула. Я ее отшвырнул и думал выбираться на берег, подобрать в лесу хороший кол или взобраться на дерево, только смотрю – глаза у волка закатились и он слабо башкой ворочает. Оказывается, я его, как в боксе, нокаутировал. Тут уж бежать было совсем глупо. Схватил я волка за горло обеими руками и ткнул мордой в воду. Он почти не сопротивлялся, только немного подергался. Я для верности продержал его минут десять и вытащил на берег. Такая вот со мной однажды приключилась история. Если бы я не догадался прыгнуть в воду, вряд ли бы сейчас с вами разговаривал.

– Я, дядя Илья, эту историю слышала раз сто, – довольно непочтительно сообщила Даша.

– А тебя никто и не просил слушать, – парировал Чащин и повернулся к Комбату:

– Хорошо бы нам угадать слабое место душегубов. Ведь наверняка они плохо знают лес, ходят одними и теми же тропами.

– Если они сюда вернутся. Своими действиями они преследуют какую-то цель, а мы этой цели не знаем, поэтому нам так трудно. Ладно, есть одно соображение. Сначала они убили человека в городе, потом двух у вас, затем снова одного в городе. Может, они действуют по шаблону и опять появятся здесь? Деточка, не надрывайся ты так! Зачем это?

Последние слова Комбата были обращены к Даше, решившей подкатить к костру здоровый булыжник.

– Чтобы не сидеть на голой земле и потом на нем удобно резать мясо. А вы бы, чем спрашивать, лучше помогли. Городские люди в общем хилые. Привыкли, что за вас все техника делает, сами еле “дипломаты” с бумажками таскаете.

– Да, зато у вас тут все в норме! Как увидел что тяжелое, сразу взял и покатил, – усмехнулся Комбат.

Он встал и, отпустив еще парочку ехидных фраз, подошел к Даше, собираясь ей помочь. Но его высказывания здорово разозлили девушку.

– Отстаньте. Идите лучше пейте! – воскликнула она и толкнула Комбата в плечо.

Неожиданно он, выронив пустую кружку, упал на траву.

– Я же говорила! С виду здоровый, но городской, силенок кот наплакал, – горько констатировала Даша.

– Так повалить каждый сможет, – обиженно сказал Комбат. – А ты давай попробуй с разбега.

– С разбега? – удивленно воскликнула Даша. – С разбега я вас, чего доброго, зашибу.

– Ты не рассуждай, а действуй, – подначивал девушку Рублев.

Наконец Даша поддалась уговорам. Она отошла на несколько шагов и, разогнавшись, толкнула Комбата одной рукой. Тот даже не шелохнулся.

– Ах, так! – Даша решила больше не осторожничать.

На этот раз и разбег был побольше, и врезалась она в Комбата с разгона, но он лишь немного откинулся назад. С досады девушка пнула его одной рукой. Рублев упал как подкошенный.

– Я ж тебе говорю, что так повалить человека проще, – вставая, сказал он.

– Не может быть, чепуха какая-то, – воскликнула Даша и отошла для разбега на самый край островка.

Там она и застыла, нервно покусывая губы. Затем подошла к костру и обиженно протянула:

– Издеваетесь надо мной, да? Напились – и издеваетесь.

– Есть немножко, – согласился Комбат. Но ты первая начала, – он легко поднял камень, который с таким трудом катила Даша. – Куда ты его хотела пристроить?

– Да ну его в болото, – махнула рукой девушка. – И вообще, я спать пойду, темнеет уже. Спокойной ночи.

Мужчины ответили ей нестройным хором. Рублев пристроил булыжник у костра и сел на него.

– Нам тоже пора сворачиваться. В ночи огонь далеко виден. Если рядом остались люди, могут нас в два счета вычислить, и тогда придется выходить, сдаваться, – сказал егерь.

Комбат вспомнил свою фантазию насчет выслеживания Чащина с помощью приборов ночного видения. Глупость несусветная, вызванная недооценкой противника и игнорированием местных условий. Тут что днем, что ночью можно было надеяться только на ошибку егеря, которых он, к счастью, не совершал.

– Ты больше над Дашей не смейся, она хорошая девочка, невеста моего сына, – голос Чащина упал и он скорбно добавил:

– Была. Эх, если бы не Лексеич, я бы сейчас не в болоте сидел, а на свадьбе гулял. Он, ядрена корень, мне всю жизнь поломал, Антона убил, сам сгинул. Всего-то делов – палец на курок положил и легонько нажал, а два человека мертвы, третий которую неделю по лесам мыкается и, кажется мне, не случись того выстрела, остальные четверо тоже были бы живы. Вот и считай – шестерых одним ударом Лексеич с пьяных глаз уложил. Или это я. А, Борис? Пока я Лексеича не трогал, все было тихо-мирно, но, стоило ножик ему в сердце загнать, тут и началось. А знаешь, Борис, что мне с убийства больше всего запомнилось? Как он мне деньги предлагал. Нет, все остальное я тоже помню, только особых чувств оно во мне не вызывает. Ну раздавил таракана – и раздавил. Жалости у меня к нему нет и раскаяния тоже. Вот медведицу с двумя детенышами, которую губернатор убил, до сих пор жалко. Она бьется в агонии, а медвежата жмутся к ней и пищат от страха. И ведь просили его не стрелять, пожалеть мать хотя бы ради маленьких, а он… Да, почему-то власть в России любит людей жестоких, уважающих только себя и начальство, а добрые, великодушные с ней просто не уживаются, – Чащин взглянул на Комбата и без всякого перехода, что свойственно подвыпившим людям, сказал:

– Завтра я выведу вас из болота, а ты прогуляешься с Дашей до деревни. Если встретите наших мужиков, что-нибудь соврешь, не маленький. Ну что, Борис, по последней?

Глава 20

Бывают женщины, чья красота видна в любой одежде, даже в нищенских лохмотьях. Черняева, безусловно, относилась к их числу. Конечно, она давно забыла те годы, когда носила убогую рвань; в последнее время жизнь баловала Черняеву. Наряды, надеваемые Анастасией Леонидовной на работу или на какие-нибудь мероприятия, всегда были безупречны, они шли ей, как тонкая оправа бриллианту чистой воды. Но брата своего Черняева не стеснялась и встретила его в облегающем спортивном костюме, который не только подчеркивал достоинства фигуры, но и безжалостно выпячивал любые недостатки.

– Что-то случилось? – спросил Коровин, заходя в комнату.

– Садись, – указала ему Настя на угловой диван, на котором лежала, читая книжку, перед его приходом. – Все хорошо, все идет по плану. Именно поэтому я тебе и позвонила. Ты полетишь договариваться с местным начальством.

– Но почему я? – брякнул от неожиданности Григорий Адамович.

– Ну не мне же туда лететь. Или ты думал, что такими делами будет заниматься Волына? – ехидно спросила Настя.

– Разумеется, нет, – повысив голос, ответил Коровин, хотя именно так он и думал.

В душе Коровин надеялся, что Волына закроет вопрос традиционными для уголовного мира способами – запугиванием либо подкупом.

– Надеюсь, на сегодня ты исчерпал свою норму дурацких вопросов, – продолжала сестра. – Теперь слушай внимательно. У местной администрации возникла серьезная проблема. Знакомый тебе егерь…

– Да ты что! Я в глаза его не видел, только слыхал об этом убийце, – возмутился Коровин.

– Неважно. Главное, что егерь окончательно слетел с катушек и отправил на тот свет еще четырех человек. Но куда больше главу района печалит его решимость не пускать в заказник ответственных чиновников из области. Ты пообещаешь ему решить эту проблему, разумеется не за красивые глаза, – тут Настя изложила все подробности, которые полагалось знать Коровину. – Запомни хорошенько. Да, кстати, с тобой полетит Матрос, если что – поможет. Тебе все ясно?

– Кроме одного, сестренка. Зачем ты ввязалась в это дело? Мы-то с Волыной – понятно, из корыстных побуждений. А ты?

– Боишься, что, когда придет время делить добычу, я потребую свою долю? – усмехнулась Черняева.

– Об этом я пока не думал, – слегка покривив душой, ответил Коровин. – Мне просто интересно.

– Мне тоже интересно, почему я занимаюсь мужскими делами. Но ты ведь знаешь мою натуру. Если я задумала какое-то дело, то должна сама довести его до конца.

Она умолчала о главном. По первому замыслу Коровина Волыне отводилась роль прикрытия, своеобразного буфера между организатором аферы и государственной властью. Идея Черняевой перевернула все с ног на голову. Теперь уголовники непосредственно участвовали в операции, а Коровин становился лишним. В самом деле, зачем он? С местными властями прийти к консенсусу не может, в добыче рубинов мало что смыслит. Григорий Адамович оказался халявным ртом и опасным свидетелем. Анастасия Леонидовна поняла это слишком поздно и ради спасения брата стала неким передаточным звеном между Волыной и Коровиным. Тем самым она страховала Гришу в случае, если он сделает грубую ошибку. Его вину она была готова взять на себя, сказать, что не так поняла распоряжения авторитета. Кроме того, она продемонстрировала Волыне, что брат ей дорог и что, если авторитету важны услуги представительницы власти, он должен беречь близких ей людей.

Как существо разумное, Волына без слов разгадал желание своего очаровательного политика. Зная нравы братвы, он шепнул пару ласковых Матросу, и тот не пытался объяснить привычными словами “кто есть кто” жалкому фраеру. А ведь сделать это было элементарно, один вид бандита, его вызывающие манеры вселяли страх в душу Григория Адамовича. Вообще-то он был не робкого десятка, но отпущенной ему судьбой храбрости было маловато для общения с обитателями другого, извращенного мира, называемого уголовной средой.

* * *

Они остановились в уже привычной для Коровина гостинице. Разобрав вещи, Григорий Адамович отправился на поиски Наташи. Ему не повезло, по графику девушка выходила на работу следующим утром. Он раскрыл записную книжку, но так и не решился набрать номер ее телефона. Вдруг трубку поднимет кто-то из родителей девушки. И что ему тогда сказать, как представиться? Или просто буркнуть, мол, позовите Наташу. Но хорошо ли это по отношению к будущим теще и тестю? Коровин малодушно решил дождаться утра. В конце концов, он почти свободный человек. Вот переговорит с Драчом и может оставаться здесь хоть на неделю. Тут телефон зазвонил сам.

– Добрый вечер, – раздался очаровательный голос. – Могу я поговорить с Григорием Адамовичем Коровиным?

– Добрый. Он, то есть я.., вас слушаю, – сбивчиво ответил Коровин.

– Григорий Адамович, Василий Данилович примет вас завтра в одиннадцать ноль ноль. Всего хорошего.

Коровин положил трубку. Вот так, никакой самодеятельности, никаких липовых бумажек, как еще совсем недавно. Невидимые, но надежные связи сработали безотказно. Его записали на прием в удобное время и еще сообщили об этом.

– Да здравствует нерушимый союз государственного аппарата и уголовного элемента! – так бы в годы всесоюзных демонстраций с хорошо отрепетированным энтузиазмом воскликнул ведущий.

– Однако! – только и сказал Григорий Адамович. В назначенное время Коровин зашел в кабинет Драча.

– А, вижу, вижу, московский гость таки решился обратиться ко мне вместо Алексея Алексеевича.

"Удивительно, что он вспомнил о нашем разговоре. А может, ему напомнили?” – подумал Григорий Адамович.

Драч любезно усадил гостя. Все документы на его письменном столе были убраны, перед главой района лежали только лист бумаги и ручка. Тем самым Драч подчеркивал, насколько важен для него этот разговор.

– У вас появилась серьезная проблема, в районе действует маньяк, убивший пятерых человек. На вас давит начальство, вас критикует местная пресса, и в любой момент могут нагрянуть журналисты из Москвы. После этого вмешается центр. Он, скорее всего, решит вашу проблему, но скандал обретет всероссийский характер. Думаю, вы хотели бы это предотвратить.

– Хочу ли я? Да не просто хочу, а делаю все, что в моих силах. Пока, увы, безрезультатно.

– Мы готовы вам помочь, уважаемый Василий Данилович.

Драч в сомнении качнул головой. Облик москвича мало ассоциировался с той помощью, которая требовалась. Он походил на заводского работягу, урвавшего от жизни крупную халяву, а нужны были профи вроде южноамериканских “диких ангелов”, охотившихся на бежавших рабов в амазонской равнине.

– Мне уже помогали! Целый полк солдат. А егерь до сих пор жив-здоров и убивает, – сказал он.

– Мои люди стоят дивизии, – хвастливо заявил Коровин. – Если мы договоримся, гарантирую, что убийства прекратятся. Егерь просто не сможет выйти из лесу для очередного набега, а как только попытается это сделать.., как бы это сказать… А может, вы лучше перекинетесь несколькими фразами с моим человеком, который сидит в приемной? Тогда вам сразу станет все ясно.

Действительно, увидев Матроса, Драч обо всем догадался без слов. Люди такого склада добывают хлеб насущный только силовыми методами. Драч знал, что в столичных группировках хватает бывших кадровых офицеров самого широкого профиля: от контрразведчиков до спецназовцев. Если гости представляют достаточно серьезную организацию вроде солнцевских или долгопрудненских, у них есть шансы выследить Чащина. О дальнейшей судьбе егеря было легко догадаться, разок взглянув на физиономию Матроса. Но ведь не из горячей любви к Василию Даниловичу они взваливают на себя такую обузу. Москвичам, безусловно, от него что-то надо. Поэтому следующий вопрос Драча был совершенно естественным:

– Что вы хотите взамен? Григорий Адамович ласково взглянул на главу района и восторженно заявил:

– Счастливый вы человек, Василий Данилович! Среди неописуемой красоты живете. Один Междуреченский национальный парк чего стоит, просто рай земной. А какая там охота, рыбалка! Европейцам такое уже лет сто даже не снится.

– Но у Междуреченска есть статус заказника, мы не в силах его отменить, такие вопросы решаются в Москве, – воскликнул глава района, догадавшись, куда клонит гость.

– Ай, бросьте, Василий Данилович, мы ведь претендуем не на весь Междуреченск, а только на его северную часть. Юг и центр останутся в вашем распоряжении. Разводите там зверей, охотьтесь на здоровье. Я знаю, такие вопросы легко решаются на местном уровне, особенно когда полезную инициативу всей душой поддержит губернатор.

– Вы хотите возить сюда охотников-иностранцев? – высказал догадку глава района.

– Богатых иностранцев, – подчеркнул Коровин, – Выстроим отель, организуем рыбалку, охоту, культурную программу с лохматыми медведями и голыми девками. И району будет хорошо, пойдут налоги в чистой валюте.

"Как же, пойдут. От таких дождешься, – подумал Василий Данилович, бросив взгляд на Матроса. – Но и заедаться с мафией себе дороже. Они не любят, когда им становятся поперек дороги, а убить человека им – как мне бумажку подписать”.

– Ну, вас устраивает наше предложение? – нетерпеливо спросил Коровин.

– В принципе да. Если вы.., гм.., нейтрализуете егеря, я отдам вам северную часть заказника.

– Тогда мы можем ее брать прямо сейчас. Видите ли, в Междуреченске уже несколько дней находятся наши люди. Поэтому и прекратились убийства. Егерь засел где-то в болотах; наверное, за долгие годы жизни среди животных у него выработалось звериное чутье. Но когда-нибудь он выйдет, и тогда.., ну, вы сами понимаете.

Драча такая постановка вопроса категорически не устраивала. Разве главное в том, чтобы прекратились убийства? Сиятельным охотникам требовались гарантии безопасности. Чащин живой или мертвый, без этого они не станут рисковать своими драгоценными жизнями и давление на Василия Даниловича только усилится. Он вздумал поставить вопрос ребром – егерь в обмен на северную часть заказника и никак иначе, но Матрос, пресекая в зародыше попытку торга, грубо оборвал его:

– Шо за дела в натуре! Там братва задницы себе рвет, обложила лес так, что муха не пролетит, теперь вашему мокроделу ловить нечего, считай, он уже покойник. Так чего мы еще должны ждать, что за гнилые базары?

Драч сразу сник. Для видимости он маленько посопротивлялся, выторговал еще три дня, в течение которых не должно происходить убийств, но сути дела это не меняло. Пришельцы выиграли схватку. Бандитам понадобился заказник, но они не решались прийти и взять его силой. На их счастье, случилась беда, и, пообещав избавить от нее людей, преступники добились своего. Вопрос в том, сдержат ли они слово или после недели-другой безуспешной охоты плюнут на свои обещания? Как же бесславно закончится тогда его скромная карьера, особенно если Чащин вновь начнет убивать.

В отличие от главы района Коровин был убежден, что убийства прекратились навсегда, хотя и не был посвящен в тайну операции. Просто он знал, что у Волыны все схвачено и он не раздает понапрасну обещаний. Настроение у Григория Адамовича было под стать летнему дню – светлое, радостное, солнечное. Переговоры с Драчом завершились успешно, а вечером они с Наташей по традиции идут в ресторан. Коровину даже показалось, что девушка соскучилась и обрадовалась их встрече. Они поговорили несколько минут, затем Наташу вызвали к администратору гостиницы, а Коровин вернулся к себе в номер. Тут случилась еще одна приятная для него неожиданность – Матрос собрался и ушел по каким-то своим темным делишкам.

Радость Григория Адамовича несколько поуменьшилась, когда он посмотрел в зеркало. Там отразился сорокалетний мужик не самой привлекательной внешности, с залысинами на лбу и сединой на висках, с кожей, задубевшей от ежедневного бритья, и мешками цвета хаки под глазами. Что могла найти в нем двадцатилетняя красавица? Да ничего – только деньги! Объявился падкий на женскую красоту мужичок, водит ее по ресторанам, приобщает к богатой жизни, пусть этим и ограничится. А свою личную жизнь Наташа устроит без него – красивых, молодых людей на роль любимых мужей, если поискать, найти можно.

Эти мысли сбили жениховский запал Григория Адамовича. Он собирался сделать в ресторане Наташе предложение, но так и не решился, более того, был не в пример прошлым встречам молчалив и задумчив. Наташа, как и всякая девушка, тонко чувствовала отношение к ней мужчины. Она догадывалась о причинах странного поведения Коровина. Ее где-то даже забавляла его нерешительность. Скорее из озорства, чем желая побыстрее заполучить богатого столичного жениха, она впервые разрешила Коровину проводить себя до дому и подставила губы для поцелуя. Всего на секунду или две, а потом убежала.

Коровин остался один в незнакомом темном дворе. Мимолетный поцелуй, а затем поспешное бегство девушки окончательно сбили его с толку. Он не понимал, что это могло означать: аванс на будущее или прощальная благодарность за все хорошее? Надо было решительнее вести себя в ресторане, и сейчас он бы знал точно, да или нет. И, кажется, уж лучше “нет”, чем нынешнее подвешенное состояние. Воистину, нет ничего хуже, чем ждать и догонять. У Коровина еще теплилась надежда, что девушка его разыгрывает, что она стоит за входной дверью. Вот сейчас он развернется уходить, а она с веселым смехом выскочит из подъезда.

Коровин так и сделал. Разумеется, никто из подъезда не выскочил. Зато, когда он свернул на дорожку, перед ним вырос молодой парень с сигаретой в зубах.

– Ты че, старый козел, борзеешь, девке проходу не даешь? – процедил он и сплюнул окурок на брюки Григория Адамовича.

Заметное брюшко и неуверенная походка Коровина внушили парню уверенность в собственном превосходстве. Ему казалось, что достаточно хорошенько припугнуть заезжего нахала, в крайнем случае съездить разок по физиономии, и тот постарается забыть даже имя девушки. Он не знал о суровой юности Григория Адамовича.

– Отвали парень, уступи старшему дорогу, – внешне сдержанно сказал Коровин.

На самом деле внутри его все кипело. Неужели этот хам, мохнорылый лапотник, и есть претендент на руку и сердце девушки? Тогда у него есть шансы, да еще какие! А этого придурка следует поучить хорошим манерам.

– Что ты сказал, козел? – почти выкрикнул конкурент Коровина.

– А ты другие слова, кроме “козла”, знаешь? – миролюбиво спросил Григорий Адамович и неожиданно ударил парня в живот.

Тот согнулся, хватая открытым ртом воздух. Коровин примерился, собираясь одним ударом надолго уложить хама на асфальт, и опустил руку. Давно он не бил людей по лицу, разучился, что ли? Вот если бы он действовал, повинуясь инстинкту, а не разуму, тогда бы изуродовал гада. А хладнокровно, намеренно сломать челюсть, пусть даже Наташиному ухажеру, он не мог. Ну не мог – и все тут.

– Ладно, живи пока, – Коровин оттолкнул парня в сторону, намереваясь уйти, но тут на дорожку выскочили еще двое.

– Валек.., что он, падла, сделал с тобой! – завопили они и дружно бросились на Григория Адамовича.

Коровин получил удар в глаз и по шее, ответно расквасив одному нос, а другому губу, и тут в затылке словно разорвалась петарда, озарив все вокруг немыслимого цвета огнями. И сразу провал, темнота. Это очухавшийся Валек смачно приложился к бестолковке великодушного конкурента. Коровин потерял сознание, но ненадолго, так как почувствовал удары ногами по обмякшему телу и услышал гнусавый голос:

– Отшмонай его, Валек, глянь, что в лопатнике.

– Ты сдурел, это же грабеж, а Наташа всех нас знает! Мигом упекут лет на ..надцать.

Тут парни сообразили, что за нанесение телесных повреждений тоже грозит приличный срок. Они исчезли, оставив Коровина лежать на остывающем после жаркого дня асфальте. Отчаянно матерясь от боли, Григорий Адамович кое-как поднялся. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь из жителей двора увидел его в таком жалком состоянии. Потом ведь обязательно все расскажет Наташе, если заметит ее с Коровиным. А после встречи с дефективным Вальком Григорий Адамович почувствовал уверенность в своем будущем успехе.

Он с трудом доковылял до улицы. Как и предупреждала Наташа, на окраинах города шансы встретить такси и НЛО были примерно равны. Минут через двадцать подкатил автобус. Коровин уселся на заднем сиденье, пряча лицо. Швейцар у входа в гостиницу лишь проводил его любопытным взглядом. Видно, ее постояльцы регулярно конфликтовали с горячими местными парнями. Зато реакция Матроса оказалась неожиданно бурной.

– Что, неужели местные “бугры” нам на хвост сели? – встревоженно спросил он, увидев желто-синюю физиономию Коровина.

– Да нет, на местную шпану нарвался, – честно признался Григорий Адамович.

Матрос тут же успокоился и даже полюбопытствовал:

– И сколько же их было? Или не успел сосчитать.

– Почему же, успел. Трое.

– Трое? На тебя одного? Многовато, – хохотнул Матрос. – Или один светил, другой бил, а третий на стреме стоял?

– Отстань, слышишь! – вдруг ощерился на него Коровин.

Он только сейчас понял, что улетит, больше не повидав Наташу. Ну разве можно встречаться с ней в таком виде?

Глава 21

Банальная истина – человеку свойственно ошибаться. Даже многоопытные, мудрые люди время от времени этим грешат. Комбат был склонен искать базу убийц в городе. Чащин категорически не верил, что она находится в северной части национального парка. Каждый весьма логично аргументировал свою точку зрения. Но разве могут законы логики охватить хотя бы сотую часть всего многообразия жизненных явлений.

Серая палатка стояла недалеко от обрыва реки у северной границы заказника. Если бы Коровин увидел ее, то надолго лишился бы покоя. Ведь за обрывом начинался галечный участок берега с залежами рубинов. Впрочем, бандиты ничего не ведали о драгоценных камнях, они выбрали место для стоянки по другим соображениям. Рядом заканчивалась колея, дальше машинам ходу не было, до воды рукой подать, и на возвышенности меньше назойливого гнуса. Правда, на берегу часто появлялись рыбаки, но бандиты не собирались прятаться. Раньше им гарантировала алиби всеобщая убежденность в маниакальном стремлении егеря убивать, теперь они вообще находились под негласным покровительством главы района.

Жаркий летний день медленно сменялся теплым душным вечером. Делать было нечего. Уж после завтрака смотался в город, не оставив ценных указаний. Батон, свесив ноги, сидел на краю трехметрового обрыва и курил. Изредка до него с лесной полянки доносились громкие звуки: то радостное восклицание, то отборный мат. Там Хомяк ловил стрекоз и кузнечиков. Этим увлекательным делом он занимался почти два часа. Недавно подвыпивший мужичок одного за другим таскал здесь линей и хариусов. Хомяк, в юности увлекавшийся рыбалкой, буквально позеленел от зависти. Он в Подмосковье ловил плотву, окушков, пескарей, карасей, добыча больше ладони считалась нормальным трофеем, а здесь жалкий пьянчуга тягал килограммовых рыб. Хомяк подманил рыболова стаканом водки, тот, проглотив сорокаградусный напиток, выдал свои тайны и даже продал за пять баксов сделанную из орешника удочку. Вот только наживка у рыбака закончилась, и теперь Хомяк носился по поляне, гоняясь за насекомыми. Наконец он с недовольной миной подошел к обрыву, держа в руке полиэтиленовый пакет. Там копошились десяток кузнечиков и парочка стрекоз.

– И это всего лишь за столько времени? – удивился Батон. – Негусто.

– А ты бы мне помог, чем груши околачивать, – зло бросил Хомяк.

– Я рыбу терпеть не могу, ни ловить, ни хавать. Осетрина еще ладно, а у других только успевай кости сплевывать. И Уж будет недоволен. Он же сказал – по возможности соблюдать правила, а здесь костры разжигать запрещено.

– А пошел бы он подальше, командир гребаный. У меня от сухомятки скоро язва будет.

– Язва у тебя, Хомячок, будет от казенной баланды, если, конечно, раньше тебя не замочат. Такая наша работа, сегодня бабки и крутые телки, а завтра гроб и могила, – философски заметил Батон.

– Да, если Уж проколется, и мы с тобой загремим лет на двадцать, – глухо донесся из палатки голос Хомяка.

– Размечтался! Уж – штатный мокрушник хозяина, которого раньше никто из наших в глаза не видел. Думаешь, он после дела оставит в живых свидетелей? Четыре жмурика как-никак, – сказал Батон, который был поумнее своего кореша.

– Е-мое, а ведь в натуре. Как же я сам не допер? – выскочил из палатки Хомяк с маленькой саперной лопаткой в руке.

– Неважно, кто допер, главное – действовать сообща. Надо первыми шлепнуть Ужа, а в Москве сказать, что его пристрелил тот самый егерь, который сдвинулся по фазе. Раз мокрушник отбросит коньки, пропадает всякий смысл ликвидировать контактировавших с ним людей. Врубаешься, кореш?

– Угу, – промычал Хомяк. – А когда его.., это самое.., в расход?

– Вот послушаем, что он скажет, когда заявится, и решим. Чувствую, Уж поехал в город к нашему хозяину за новым заданием.

Хомяк быстро успокоился. Так он был устроен, не мог долго зацикливаться на неприятностях, стараясь все время получать от жизни маленькие и большие радости. Подцепив на крючок кузнечика, он спустился с обрыва и стремительно зашел в воду.

– Ух, холодная. На улице жара, а вода – аж зубы ломит, – сообщил он.

Батон достал очередную сигарету и улегся на обрыв. Тут Хомяк резко дернул удочку.

– Ушел, зараза! – возмущенно сказал он, наматывая катушку.

Хомяк сделал новый заброс. Не успело течение вынести поплавок ближе к середине реки, как он мгновенно, без предупреждения исчез. Хомяк подсек, начал сматывать леску. Удочка согнулась в дугу, на том конце лески кто-то яростно и отчаянно сопротивлялся. Хомяк тянул, надеясь, что прочное удилище заменит отсутствие сноровки. Наконец он вытащил на галечную отмель довольно большую и очень нарядную рыбу. Золотистого цвета, с коричневыми пятнышками на боках и густо-красными плавниками, красавица прыгала на камнях, все еще надеясь уйти в воду.

– Линь! – гордо сообщил Хомяк. – Где-то на килограмм потянет.

Батон как-то сразу забыл о неприятии рыбных блюд. Щелчком зашвырнув сигарету в воду, он принялся за дело: лопатой срезал дерн, подготовил место для кострища, вырезал две рогульки и достал кусок толстой проволоки:

– Раз нет сковороды, будем делать из рыбы шашлык.

– Кинь дурное. Я ведро заныкал. Вытащил его из “тачки”, пока Уж ходил отливать, и спрятал вон в те кустики. Как знал, что сегодня обязательно порыбачу. Ты помой его хорошенько с песком, уху забацаем. Знаешь, как под уху идет водочка.

Хомяку везло. Скоро в обыкновенном полиэтиленовом пакете трепыхалось несколько рыбин. Когда закипела вода в ведре, там уже было больше десятка штук. Хомяк смотал удочку. Батон тем временем высыпал рыбу на землю и ахнул от изумления:

– Ты гля. Она ведь желтая была и плавники красные. А теперь плавники желтые, а сама серая.

– Все правильно. Я это заметил, еще когда тот мужик ловил. Он мне и объяснил. Говорит, потому и линь, что от слова “линять”.

Нараставший шум мотора заставил приятелей насторожиться.

– Ну вот, едет, падла. Сейчас вякать начнет, что мы костры жжем, – Батон с таким остервенением вспорол брюхо линю, что едва не перерубил его пополам. – Обидно. Я же его, гада, элементарно замочу одним ударом.

Но Уж не стал поднимать шум, угрожать. Подойдя к двум приятелям, чистящим на берегу рыбу, он довольно усмехнулся. Наверное, тоже соскучился по горячей пище. Он подошел к месту, где они охлаждали в реке водку, две бутылки оставил, а одну спрятал. Батон с Хомяком возмущенно переглянулись и Батон, не выдержав, съязвил:

– А ты, значит, бросаешь пить.

– Хватит двух. С завтрашнего дня начинается настоящая работа, – спокойно ответил Уж. – За столом все расскажу.

Уж не торопился, умышленно мотая нервы своим компаньонам. Он опрокинул стопку, с наслаждением похлебал янтарной, подернутой тоненькой жировой пленочкой ухи, отправил в рот кусок нежного мяса и, с удовольствием пожевав, сказал:

– Короче, мужики, вы уже взрослые, хватит вам шустрить на подхвате, пора и настоящим делом заняться.

– В смысле? – одновременно выкрикнули Батон и Хомяк.

– Нам осталось замочить всего одного, но самого главного человека. Егеря. Как только шлепнем его, получаем бабки и разбегаемся. Шлепнуть, конечно, не проблема, но для этого его надо найти. А как? Мужик прячется в огромном лесу или, хуже того, засел в болоте. Если в болоте, то его отыскивать вообще дохлый номер. Но если он шастает по лесу, его можно обдурить. Вот ты, Хомяк, на что рыбу ловил?

– На кузнечика.., и стрекозу, – немного удивившись, ответил тот.

– Тоже в каком-то смысле живец. И мы егеря на живца ловить будем.

– Где же нам взять живца? – спросил Батон.

– А мы сами на что? Мы же в курсе, что егерь никого не мочит. Пришил из мести одного клоуна и забился от страха в лесную глушь. Я купил ведра, будем изображать из себя грибников-ягодников. Заберемся в чащу, станем перекликаться, вдруг он услышит и выйдет полюбопытствовать, кто это без спросу забурился в его владения. Говорят, он службу нес образцово, браконьеров чуял на ветру. Может, и сейчас не выдержит, пойдет разбираться. Тут мы и засандалим ему маслину в репу. Пиф-паф, ой-ой-ой, помирает егерь мой. Главное, далеко друг от друга не уходить. Чтоб, если у одного выйдет облом, второй мог подстраховать.

– Но как мы его узнаем? – спросил Батон.

– Во-первых, после того, как убрались менты и вояки, дураков шастать в лесу уже не осталось. Во-вторых.., одну минуту, – Уж нырнул в автомобиль и принес цветную фотографию, на которой скованно улыбавшийся Чащин стоял рядом с довольным мужиком, поставившим одну ногу на медвежью тушу. – Вот, глядите, запоминайте. Если захотите, потом тоже сделаем фото на память. Ты, Батон, поставишь ему ногу на голову, а ты, Хомяк, на задницу.

– А ты, Уж?

– Сказано – если захотите. Я не захочу. Я лучше буду снимать.

– Ты хитрый, – сказал Батон. – Но мы тоже перебьемся. А если не найдем егеря?

– Найдем. Хоть год будем искать, мы просто обязаны найти. Так что постарайтесь, это в ваших интересах.

Уж разлил первую бутылку и швырнул ее в кусты. Он не получал удовольствия от выпивки. Вернее, это не шло ни в какое сравнение с тем чувством пьянящего блаженства, которое охватывало его после очередного убийства. Правда, никогда раньше ему не приходилось так часто и много убивать и обыденность притупила остроту ощущений, но, когда он узнал, что его гастроли подходят к концу, он вновь ощутил былые эмоции. Тем более ликвидация трех человек сразу. Уж почему-то был уверен, что именно он обнаружит егеря и убьет его точным выстрелом в голову. И не дай бог Хомяку или Батону перебежать ему дорогу.

– Ты понял, – шептал Батон Хомяку, когда они отошли перекурить на сон грядущий, – как только завалим егеря, Уж нас шлепнет. Надо его опередить, гада. А потом скажем, что егерь замочил Ужа, а мы егеря. Тогда все обойдется, ведь главное, что дело сделано. И Ужа нам простят, мы ведь не нанимались ему в няньки.

Хомяк смотрел на Батона широко раскрытыми от ужаса глазами и нервно затягивался истлевшей до фильтра сигаретой.

* * *

Красный спортивный автомобиль резко притормозил у ресторана “Оазис”. Из машины вышел коротко подстриженный мужчина плотного телосложения в белой рубашке и коричневых брюках. Бросив по сторонам профессионально настороженный взгляд, он упругим шагом прошел в заведение. В зале за столиком у окна сидели Матрос и какая-то девушка. Эта картина сильно разочаровала мужчину. Он заглянул в бар, жестом подозвал бармена и медленно через соломинку осушил протянутый бокал. Затем он вновь заглянул в зал. Девушка что-то увлеченно рассказывала своему кавалеру. Мужчина посмотрел на часы и решительно двинулся к отдыхающей парочке. Тут Матрос наконец соизволил заметить его.

– Опаздываешь, Ворон, – с легким недовольством сказал он.

– Да я здесь уже давно, даже успел в бар наведаться, – ответил тот, бросив выразительный взгляд на девушку.

Ворон узнал ее. Это была одна из стриптизерш ресторана. До начала работы она общалась с Матросом. Возможно, после окончания работы их общение продолжится и станет более тесным.

Матрос понял безмолвный намек одного из своих помощников.

– Иди, милочка. Зачем тебе забивать головку серьезными мужскими разговорами, – сказал он.

Девушка обиженно поджала губки. Затем она медленно допила сок, оставивший на внутренних стенках фужера разводы такого омерзительного цвета, словно туда сцеживали гной, и удалилась, плавно покачивая бедрами. Ворон невольно мазнул взглядом по аппетитным ножкам Матрос заметил его едва уловимое движение и снисходительно усмехнулся Пусть хоть посмотрит.

Если братва Тарзана активно использовала живой товар, обеспечивая страждущим клиентам все прелести интимных отношений за деньги, то команда Ворона занималась куда более прозаичной и грубой работой. Она “крышевала” ларечников и прочую мелкую шушеру, с которой побрезговала связываться Измайловская группировка. Ворон подбирал объедки с барского стола. Тем не менее доход его команды был не последним в бригаде Матроса. Доказательством этого служила упаковка стодолларовых купюр, которую Ворон передал хозяину, любившему крупные банкноты. Матрос небрежно сунул деньги во внутренний карман пиджака и, как бы между прочим, заметил:

– Да, кстати, у тебя ведь есть неплохой подрывник. У меня для него есть работенка.

Ворон мысленно охарактеризовал Матроса и его родню всеми известными русскому человеку матерными словами. Он не любил, когда его людей привлекали к посторонним и явно опасным делам. Еще меньше он любил Матроса. Но, как и остальные помощники хозяина, Ворон знал, что команда существует только благодаря контактам Матроса с измайловцами. Кроме того, в их среде ходили неясные слухи о загадочном киллере, безоговорочно выполнявшем любые приказы хозяина. Поэтому внешне Ворон изобразил готовность даже самому вместе с подрывником устроить небольшой ядерный взрывчик.

А Матрос жаждал реванша. Ладно бы, его бригаду ткнула мордой в дерьмо другая команда. Но ведь это сделал безоружный мужик-одиночка. Сначала он размазал по асфальту “пятерку” Тарзана, а затем обхитрил Ужа, в которого Матрос верил безоговорочно. Мужик сам себя приговорил. Позволил бы настучать себе по шее, отдал бы безропотно часы – и у них не было бы к нему никаких претензий. Нет, он вообразил, что может в одиночку противостоять целой команде, тем самым поставив на своей жизни крест. Конечно, противник им попался не простой. Братаны подсуетились, разведали. Мужик оказался бывшим кадровым офицером, десантником, много лет прозябающим в отставке. Может, благодаря ежедневным тренировкам он и сохранил бойцовые навыки, но знания, полученные на службе, наверняка подзабылись. А убить человека можно разными способами. Если его кулак не берет и пуля мимо пролетает, надо попробовать обычный тротил. Взрывная волна не должна промахнуться.

Матрос передал своему подручному адрес Комбата. У Ворона рэкетирствовал молодой человек, отслуживший год в Чечне, где он занимался разминированием различных объектов. После армии мирная жизнь показалась ему утомительной и однообразной. Без высшего образования он был обречен до пенсии вкалывать на заводе или стройке, а душа привыкла к регулярной дозе острых ощущений. Спасибо друзьям, пристроили в хорошее место. Риска, конечно, маловато, так, может, оно и к лучшему. Зато в кармане завелись деньжата, которые доставались без тяжелой, изнурительной работы, а рядом всегда тусовались кореша, готовые и водки вместе попить, и начистить рыло чем-то не понравившемуся фраеру.

Получив задание Ворона, подрывник отправился к дому Рублева. Увиденное его только обрадовало. Подъезд, каких тысячи, с десятком укромных мест у входной двери, где можно легко установить взрывное устройство, кругом снуют беззаботные штатские, понятия не имеющие об элементарной бдительности. Оставалось лишь поставить мину и вовремя привести ее в действие. Правда, возникла одна заковыка – клиент исчез. Подрывник установил сторожок-волос, который спокойно провисел на двери три дня. Приходилось на ходу менять весь замысел. К счастью, клиент оказался закоренелым холостяком и не было людей, посещавших квартиру в его отсутствие. В выходные, когда соседи разъехались из жаркого города, подрывник вскрыл дверь и начал осторожно сооружать адскую машину. По существу это была растяжка, но, учитывая военное прошлое жертвы, вместо гранаты подрывник установил мину, взрывающуюся сразу же после размыкания цепи Если клиент чудом заметит тонкую проволочку, у него не будет времени юркнуть за капитальную стену, его разорвет в клочья вместе в дверью.

Подрывник, конечно же, не догадывался об одной мелочи, делающей напрасными все его ухищрения. Как только Рублев отправился в Междуреченск, ребята из ФСБ по просьбе Бахрушина установили наблюдение за квартирой. Конечно, было бы непозволительной роскошью держать там людей, но этого и не требовалось. Специалисты замаскировали на двери миниатюрного, величиной с рисовое зернышко, “клопа”, действовавшего по схожей с “адской машиной” схеме. “Усик” “клопа” был прикреплен к дверному косяку. При открывании контакт размыкался и на базу шел сигнал тревоги.

Подрывник несколько завозился. Сказывалось отсутствие практики, ведь демобилизовался он несколько лет назад, а у Ворона до сих пор не было надобности в его умении. Прошло больше десяти минут с момента его появления в квартире, когда он, аккуратно закрыв дверь, нажал кнопку лифта. Выйдя из подъезда, он невольно зажмурил глаза от яркого солнца, а когда их открыл, то увидел рядом с собой нескольких подтянутых молодых людей, выбравшихся из неприметного “Москвича”.

– Вы живете в этом подъезде? – вежливо спросил один из них.

Подрывник едва заметно смутился. Вопрос был задан корректно, но неожиданно. Подрывник привык сам огорошивать своих подопечных резкими вопросами типа “тебе челюсть свернуть или бабки сам отдашь, козел?”, а выступать в роли ответчика ему доводилось очень редко. Он широко открыл рот и глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха, и наконец сказал:

– Я к приятелю заскочил, но его не оказалось дома.

– Ага. Тогда давайте вместе подойдем к вашему приятелю. Может, он спит, а вы слабо звонили.

Молодые люди умело, без суеты и не привлекая внимания завели подрывника в подъезд.

– На каком этаже живет ваш дружок? Подрывник следил только за соседями Комбата. Еще надеясь, что все обойдется, он назвал шестой этаж и указал на квартиру напротив. Но молодые люди даже не стали туда звонить. Они умело обыскали подрывника, нашли две отмычки, и высокий светловолосый мужчина сказал, переходя на “ты”:

– Видно, ты ошибся дверью, приятель. Тебе сюда, – и указал на квартиру Рублева.

Дрожащей рукой подрывник потянулся к звонку.

– Зачем, если у тебя есть такие замечательные ключики, – светловолосый протянул подрывнику отмычки.

Тот как-то по-детски убрал руки за спину. Ведь этими ключами он открывал себе дверь в ад. Тогда его силой заставили взять отмычки. Молодые люди благоразумно отступили за стену, блондин хладнокровно достал пистолет.

– Ну же, открывай, видишь – гости заждались, – черный зрачок дула уставился в живот подрывника.

Выстрела не было, но подрывник вдруг ощутил резкую боль и тяжесть внизу живота, во рту неожиданно пересохло, и там появилась странная прохлада. Липкими от пота руками он потянулся отмычками к замку, его била дрожь, металл царапал о металл, наконец он попал в скважину, но вставить отмычку не смог. Боль в животе превратилась в резь, по этажу разнесся мерзкий запах сероводорода. Подрывник скрючился на полу, обхватив руками живот.

– Да он сейчас усрется от страха, – сказал один из молодых людей.

– Или уже, – хладнокровно заметил другой. – Может, в таком виде быстрее расколется?

Пистолет исчез в наплечной кобуре. Подрывник заметил это краем глаза, захлестнувший его страх смерти немного улегся, и одновременно отпустило живот. Тем не менее он прилагал все усилия, чтобы не наложить в штаны.

– Кто тебя сюда послал? – спросил блондин. Подрывнику ужасно захотелось на время оглохнуть и онеметь. Ему так хорошо и сытно жилось в команде, а если он сейчас заговорит, то окажется в тюрьме. Но не это самое худшее. Срок ему дадут маленький, ведь попытка убийства – еще не убийство. Но куда он подастся, выйдя на свободу, если своими показаниями утопит всю команду? Значит, надо молчать. Ага – и схлопотать пулю в брюхо. Может, соврать? Но эти люди шли именно за ним, значит, в команде Ворона есть стукач или их разговор прослушивался. Мысль о том, что заминированная им квартира на контроле, подрывнику даже не пришла в голову. Ведь он хорошо осмотрелся и не заметил ничего подозрительного.

– Кто тебя сюда послал? – зло повторил вопрос блондин, раздраженный долгим молчанием.

– Ворон, – тихо сказал подрывник и еще раз, уже громче:

– Ворон!

– А имя, фамилия у твоего Ворона есть?

– Не знаю. Но я могу вам его описать и указать места, где он часто бывает.

Тут подрывник ощутил, что рези в животе утихают, словно кто-то засевший во внутренностях ослабил железную хватку, удовлетворенный его словами.

Глава 22

Комбат с отвращением смотрел на бледно-желтую жидкость в своей кружке, похожую больше на мочу, чем на хорошо заваренный чай.

– Все одно к одному! Вот и сигареты заканчиваются, – подумал он, распечатывая предпоследнюю пачку “Мальборо”.

Рядом Чащин хлебал свою целительную бурду. Впрочем, бурдой обозвал ее только Комбат, игнорируя источаемый ею приятный аромат. Рублев был слишком привязан к чаю, чтобы обменять его на другой напиток.

– Последний хворост сожгли. Теперь придется ходить за ним через болото, – грустно констатировал егерь.

– Говорю тебе, я наведывался в твое лесное убежище, там никого.

Комбат действительно бывал там, даже дважды. Первый раз он заметил спецназовцев, а во второй убежище опустело. Они, конечно, не собирались туда возвращаться, но это означало, что лес стал для них безопаснее. Со дня облавы Чащин безвылазно сидел в болоте. Рублев, изучивший дорогу среди трясины и даже слегка бравировавший этим, активно взялся за решение продовольственного вопроса. Тут как раз закончился хлеб, осталось совсем мало риса и весь их рацион состоял практически из мяса. Иногда Комбат приносил грибы, которые непривычно было есть без гарнира. В такой ситуации Рублев хоть как-то утешался чаем и сигаретами, но и их запасы таяли с удручающей быстротой.

– Магазин ограбить, что ли? Для убийцы это даже не преступление, – грустно пошутил Чащин.

– Сейчас нам надо проверить оставшуюся часть Медвежьего распада, – сказал Комбат.

– Ладно. Только сначала перенесем вещи в укромное местечко Раз в лесу стало безопасно, мы там и обоснуемся..

Братки третий день напрасно гоняли по лесу. Безуспешные поиски их изрядно утомили, даже Уж начал жалеть о сгоряча вырвавшейся клятве найти егеря любой ценой. Он был готов убрать своих сообщников, а Матросу соврать, будто они подстрелили какого-то мужика, рухнувшего в болото. Тем более за эту работу ему платили такие смешные деньги, что глупо было упираться, изматывать себя ежедневной многочасовой ходьбой. “Вот еще сегодня поищем – и завязываю”, – решил он для себя.

Они с Хомяком шли, переговариваясь время от времени. Батон молча двигался чуть сзади. Он выполнял роль засадного полка. У Хомяка с Ужом в руках были пластмассовые ведра, только у Ужа на дне ведра под грибами лежал пистолет, а Хомяк свое оружие спрятал за поясом. У Батона ведра не было, и пистолет он держал в руке.

Чащина вдруг насторожила сойка, пролетевшая мимо с тревожным стрекотаньем.

"Человек или зверь?” – подумал он, остановившись и сделав Комбату знак “замри”.

Они бесшумно сложили вещи на землю и вооружились. Егерь тихо прошептал:

– Скорее всего это волки или медведь. Но лучше затаиться и выждать какое-то время.

Тут они услышали голоса, раздавшиеся совсем рядом. Громко хрустнула ветка.

– Господи, облава, надо уходить! А как же вещи? Если мы их здесь бросим, тяжко нам придется, – засуетился Чащин.

– Погоди. Вот, кажется, ведро мелькнуло. Кто же с ведрами на облаву ходит? Похоже, грибники, – остановил его Комбат.

– А вон и еще одно. Ну, народ обнаглел. Думает, раз меня в болота загнали, можно закон нарушать. Сейчас я им покажу!

Чувство стража природных богатств взяло верх над осторожностью, и Чащин решительно пошел на голоса. Комбат усмехнулся, подумав, насколько велик будет воспитательный эффект, когда перед горе-грибниками окажется человек, известный всему району как сумасшедший убийца. Но тут у него закрались сомнения. Неужели людям грибы дороже собственной жизни? Да и лето стояло сухое, грибов мало. Все это очень подозрительно. Так, Чащин направился к ближнему владельцу красного ведра, надо присмотреть за вторым.

Уж медленно достал пистолет. Недоумок Хомяк ухватил ручку ведра двумя руками и что-то жалко залепетал. Наверное, оправдывался. О пистолете за поясом совсем забыл, кретин. Но это и к лучшему. Позиция у Ужа была идеальная. Егерь стоял в трех шагах от Хомяка, и обоих можно было снять двумя выстрелами. Увы, где-то за спиной прятался Батон. Все же сперва он продырявит репу егерю, а когда эти двое соберутся…

– Брось пушку, – вдруг услышал Уж и, повернув голову, бросил на землю оружие.

Уж был в шоке. Он увидел перед собой за тысячи километров от Москвы человека, заказанного ему и избежавшего смерти там, в той жизни. Он даже забыл о противостоянии Хомяка и егеря. В голове его, словно заезженная пластинка, крутилась одна фраза:

«Это – п…ц, это – п…ц, это – п…ц!»

– Ну что, прошла у тебя голова, больше не болит? Сейчас мы это исправим, – пообещал Рублев, шагнув навстречу врагу.

Он тоже здорово удивился, узнав в лжегрибнике покушавшегося на него человека. Замешательство быстро прошло, и Комбат с необычайной ясностью понял, что видит перед собой убийцу, чьи злодеяния приписывают Чащину.

– Петрович, поосторожнее! Это мокрушники, – хотел крикнуть он, но тут грянул выстрел.

Если бы Уж сам крался сзади, летопись преступного мира России пополнилась бы еще одной триумфальной страницей. Матрос заметно упрочил бы свое положение среди Измайловских вассалов, Коровин получил бы заветные рубины, а Волына – деньги и через некоторое время своего депутата Госдумы. Но стрелял не Уж, а Батон. Пуля прошила Рублеву плечо, не задев кость.

Резкая вспышка боли заставила Комбата уронить пистолет, но многолетний опыт помог в доли секунды забыть о ране и начать действовать. Он метнулся в сторону, прикрываясь Ужом, как щитом. Уж рухнул на землю, давая подельнику возможность выстрелить и одновременно нашаривая рукой оружие.

– Мочи его, Батон! – заорал он.

Тем временем растерявшийся Чащин держал на мушке Хомяка. Егерю надо было пристрелить бандита, чтобы развязать себе руки и помочь Комбату, но он не мог выпустить заряд картечи в человека с безобидным пластмассовым ведерком. Да и события разворачивались с такой быстротой, что трудно было принять единственно верное решение.

Комбат пошел ва-банк. К нему с шумом и треском ломился Батон, но он не стал убегать. В одиночку Чащин не устоит против троих, да и с плечом, из которого хлещет кровь, далеко не уйдешь. Он подскочил к Ужу и с размаха двинул его ногой по физиономии. Удар на какое-то время вывел убийцу из игры, но тут же громыхнул еще один выстрел. И снова Батон промахнулся. Превозмогая жгучую боль. Комбат прыгнул, схватил пистолет Ужа и, сделав кувырок через левое плечо, дважды нажал на курок. Он, разумеется, тоже промазал, но добился главного. Внезапно превратившись из охотника в мишень, Батон испугался и попятился.

– Стой, убью! – рявкнул Комбат вслед убегающему Батону.

Тот вроде замедлил бег и вдруг шмыгнул за ближайшее дерево. Нашел себе защиту, дурачок!

– Ну-ну, – усмехнулся Комбат и стал обходить его нелепое укрытие с фланга.

Он мог бы пощадить Батона, обезоружить его, если бы обладал запасом времени и сил. Но кровь текла, голова начинала кружиться, а рядом мог в любой момент прийти в сознание главный убийца. Как только из-за дерева высунулась голова бандита, Рублев взял ее на мушку. Батон тоже уловил чье-то движение, но не успел пошевелиться. Пуля ударила ему в голову, Батон рухнул на землю, окрасив траву красным.

Головокружение усиливалось. Комбат двинулся назад и увидел, что Уж исчез. Он трусливо бежал, не догадавшись поискать оружие или отвлечь внимание Чащина. Повторялась московская история. Морщась от боли. Комбат двинулся дальше.

– Эх, Петрович, что же вы застыли друг против друга, как два солдата у Мавзолея? Надо было щелкнуть его и идти ко мне на помощь, – он тяжело сел, прислонившись к дереву и держа Хомяка на мушке. – Ладно, обыщи его и займемся допросом.

– Какой допрос, Борис, ты же ранен! Я сейчас обработаю рану и перевяжу, а то истечешь кровью.

– Чепуха, просто я много бегал. Сейчас посижу, оно и успокоится. Возьми у него ведро, проверь.

Хомяк все стоял, вцепившись обеими руками в ручку ведра с грибами. Наконец он испытал на собственной шкуре, что значит, когда на тебя наставлены два ствола и достаточно одного легкого нажатия, чтобы холодный металл прошил кожу, раздробил реберную кость и пронзил сердце. Он очень не хотел умирать. И был уверен, что его убьют. Ведь Хомяк от природы был туп и не понимал, насколько он важен для них как свидетель.

Егерь высыпал на землю несколько грибов. Комбат кивком указал ему продолжать обыск. Когда у Хомяка забрали ведро, оцепенение прошло, теперь он лихорадочно обдумывал планы спасения, но дуло пистолета, нацеленное ему прямо в грудь, лишало всяких шансов. Егерь достал у него из-за пояса оружие и зло сказал:

– А ведь ты, мерзавец, убил бы меня без колебаний. И совесть бы не мучила. Слышь, Борис, давай я свяжу эту мразь и займусь тобой. Ты же весь белый как снег. А с ним мы успеем, еще допросим.

Комбат хотел сказать, что, раз обыскал, можно и связывать, но страшный шум в голове вдруг сменился полной тишиной, и он, качнувшись, завалился в траву. Хомяк среагировал мгновенно. Он стоял рядом с Чащиным и не мог, размахнувшись, свалить егеря с ног. Но он ухватил Чащина одной рукой за шею, а другой стал вырывать свой пистолет. Неимоверным усилием егерь вывернул кисть и нажал на курок. Зря старался – пистолет стоял на предохранителе. Чащин выпустил бесполезное оружие и попытался оттолкнуть Хомяка. Но бандит был сильнее и знал кое-какие хитрые приемчики. Отставив ногу в сторону, он бросил егеря через себя, припечатал к земле и стал душить. Егерь весь напрягся и, собрав остаток сил, ногами отшвырнул Хомяка в сторону и быстро сунул руку за пояс, где висел кинжал. Хомяк недовольно зарычал, снова навалился на егеря и вдруг коротко охнул. Чащину даже не пришлось искать возможность замахнуться. Бандит сам насадил себя на остро заточенный клинок. Наступил критический момент. У Хомяка еще были силы, чтобы задушить Чащина или свернуть ему шею. Отчаянно сжав рукоятку кинжала, егерь потянул его на себя. Острая сталь прошла сквозь плоть, как ледокол через льдины, режа и сминая все внутренности. Хомяк судорожно дернулся, руки его ослабли, и Чащин, отпустив кинжал, стал высвобождаться из смертельных объятий.

Глава 23

– Ну и возможности у народных избранников! – удивился Григорий Адамович, изучая компьютерную распечатку, полученную от сестры.

Здесь были адреса и некоторые автобиографические данные горнорабочих, на сегодняшний день проживающих в Москве. Коровин с удовлетворением отметил, что многие из них в былые, советские времена на год, а то и два срывались с насиженных мест, гоняясь за “длинным рублем”. Только во что они превратились, те самые “длинные рубли”, десять лет назад? В раскрашенные бумажки без малейших признаков покупательской способности. А добывающая промышленность, как и остальная экономика, успела пережить упадок, кризис производства, умышленные банкротства, отстрельную приватизацию, и теперь многие бывшие по-трошители российских недр работали грузчиками, слесарями-сантехниками, дворниками и даже ночными сторожами. Выбрать среди них двадцать толковых работяг казалось пустяковым делом, тем более у Коровина имелась вторая бумажка.

Там были перечислены фамилии нескольких управленцев добывающих предприятий, оказавшихся не у дел. После обсуждения кандидатур Черняева указала ему на бывшего главного инженера изумрудного прииска Райхлина, Несколько лет назад изумрудное месторождение истощилось, прииск стал убыточным и его закрыли. Райхлин был известен как толковый управленец, и только благодаря этому в эпоху всеобщего развала он быстро нашел работу. Однако человек, совсем недавно скупивший контрольный пакет акций рудника, назначил инженеру очень низкую зарплату да еще брякнул на эту тему в узком кругу друзей-собутыльников:

– Человеку с такой фамилией вообще нельзя платить, его можно только плохо кормить.

Райхлину стало известно об этих словах хозяина, и он решил отомстить. Он доказал многогранность своего таланта, наладив хитроумную цепочку хищения и сбыта драгоценных камней. Группа орудовала на прииске больше года и провалилась только из-за неистребимой любви русского человек к хвастовству в пьяном виде. Рядовой исполнитель лишь обмолвился о своих левых доходах, а собутыльники, протрезвев и ощутив ядовитую зависть, тут же стукнули кому следует. Цепочку обрубили, но взять сумели только несунов и мелких скупщиков. К Райхлину у следствия претензий не было, только вопросы, и продуманные ответы на них не оставили камня на камне от иллюзорных, как воздушные замки, надежд следствия вывести на чистую воду организатора хищений. Однако владелец немедленно уволил Райхлина и внес в черный список горнодобытчиков. Теперь инженер маялся без работы, экономно проедая наворованные запасы.

Коровину на черные списки было наплевать. Очутившись на месте, умный человек перестанет даже думать о воровстве. А дураков не жалко, пусть ребята Матроса судят их по своим законам.

Из длинного перечня рабочих Райхлин сумел порекомендовать лишь десять человек, кандидатуры еще тридцати отверг категорически. Вторую половину пришлось брать почти наугад, основываясь лишь на впечатлении после беседы с человеком.

Наконец сборы закончились. Теперь предстояло выплатить людям аванс и отправить на место. К этому времени Григорий Адамович совсем помрачнел и больше всего на свете жалел о том, что нельзя удалять, как гнилые зубы, некоторые зловредные гены. Например, проклятый ген авантюризма. Будущее выглядело неопределенно, а настоящее сулило банкротство. Деньги летели с таким свистом – хоть уши затыкай. Обустройство места, закупка техники, выплата авансов – Коровин залез в свою мошну по самое донышко. Любые, даже малые, непредвиденные расходы заставляли бы пустить в ход деньги, отложенные на задуманную свадьбу. Хотя еще оставалась сестра, она подбросит тысяч десять-двадцать.

Обстоятельства сложились так, что группу из рабочих и охранников возглавил Тарзан. Эфэсбэшники взяли только Ворона по обвинению в организации покушения на убийство. Доказать участие всей его группы в вымогательстве оказалось невозможным из-за дружного молчания “ягнят” – продавцов и владельцев ларьков, опасавшихся мести бандитов. Но Матрос на всякий случай отправил рэкетиров от греха подальше. Рассказ Ужа о появлении недобитого московского врага в заказнике вынудил его удвоить количество охранников до восьми. Теперь кроме обычной своей работы, они должны были уничтожить зловредную парочку, если она до сих пор оставалась в лесах.

Тарзан последним забрался в автобус с наглухо занавешенными шторами и быстренько пересчитал собравшихся. Отлично, все на месте. Из кейса, делающего его похожим на солидного человека, он достал ведомость и толстую пачку денег. Затем Тарзан обошел рабочих, выдавая каждому под расписку аванс, – большинству по три, а некоторым, особо выделенным Райхлиным и не желавшим без веских причин бросать свои дела в Москве, по пять тысяч долларов.

– Теперь, как мы и обещали, те, кто больше доверяют банку, а не нам, могут положить бабки на свой счет, – сказал он. – На все про все дается час. Если человек за это время не вернется, он кто?

– Покойник, – весело оскалился сидевший сзади мужик с физиономией, тянувшей минимум на десять лет строгого режима.

Остальные промолчали, но по глазам было видно, что они целиком и полностью верят летальному прогнозу. Их новые работодатели мало похожи на идиотов, а ведь только идиот согласится подарить несколько тысяч долларов первому встречному. Эти денежки придется отработать мозолями и потом. Год добровольного заключения – не воскресная поездка на дачу, его можно считать вычеркнутым из жизни. Но чтобы положить баксы в карман и дернуть отсюда – о таком даже помыслить опасно. Ведь у нанявших рабочих людей имеются адреса каждого из них, информация о женах, детях, родителях, у кого они живы, и есть разные орудия убийства, а может быть, даже пыток. Нет, раз уж впрягся в этот воз, надо тащить его до конца, а выскальзывать на полном ходу – только шею себе свернуть.

Тем не менее несколько человек встали со своих мест, предварительно рассовав деньги по карманам. И тут же впереди автобуса тормознул пожеванный “Жигуленок”. Из него выскочили трое парней и пулей влетели в салон автобуса.

– Тихо, суки! – рявкнул один из них, выудив из-под кожанки короткоствольный автомат. – Кто дернется – замочу.

Двое остальных уже повытаскивали пистолеты с глушителями. Один ствол уткнулся в водителя.

"Навели, гады! Кто-то из работяг и навел, – подумал Тарзан, обводя глазами салон и непроизвольно возвратившись к мужику с бандитской физиономией. – Ну да ладно, разберемся”.

Его спокойствие имело под собой материальную основу. Главный сюрприз ожидал грабителей, когда один из них направился к задней части салона. Там у ног хозяев лежали четыре здоровых пса.

– Наденьте им намордники, быстро, – приказал грабитель довольно неуверенным тоном.

– Тебе надо – ты и надевай, – последовал нахальный ответ.

Тарзану он совсем не понравился. Судя по развязному тону, братва, несмотря на строжайший запрет, прихватила еще несколько стволов, кроме тех, что были надежно упрятаны в багажном отделении автобуса. Поэтому и наглели, готовые ответить выстрелом на выстрел. Это плохо. Хотя у них надежные документы из Московской думы, лишняя осторожность не помешает.

– Тогда “лопатники”, быстро! – рявкнул грабитель, не решаясь козырять оружием.

Если псы бросятся на него, он успеет выстрелить максимум два раза, а любой волкодав порвет его на клочки.

– Че ты базары разводишь, – откликнулся второй грабитель. – Ща уработаем зверей в два ствола.

Третий все еще держал на мушке водителя, стоя спиной к Тарзану. Тарзан чуть приподнялся и рубанул его ребром ладони по шее. Тот сразу обмяк. Тарзан подхватил его, развернул, прикрывшись, как щитом, и нащупал второй рукой упавший пистолет. Невольно глаз выхватил нескольких рабочих, застывших, будто статуи самим себе. Было тихо, не стреляли.

– Дайте нам уйти. Мы знаем, вам тоже ни к чему стрельба, поэтому дайте нам уйти.

Тут грабители попали в самую точку: значит, среди работяг действительно был наводчик, слова бандитов развеяли последние сомнения. Тарзан непроизвольно бросил еще один злобный взгляд на типа с разбойничьей физиономией:

– Стволы уберите и чешите отсюда, только своего главного оставьте.., на память.

Грабители попытались что-то вякнуть, но сзади раздался грозный рык, и их как ветром сдуло. Очухавшегося главаря усадили на свободное место рядом с четвероногими сторожами.

– Ну вот, у нас появился чернорабочий. Причем вкалывать будет, как в зоне, за одну пайку, – хохотнул Тарзан и сказал водиле:

– Подскочи к другому банку, а то здесь мы могли засветиться.

Во время езды он искоса рассматривал пленника и заметил, как тот несколько раз переглянулся с одним мужиком, между прочим совсем не с тем, которого подозревал Тарзан. Когда автобус остановился, мужик в числе первых двинулся к выходу.

– А ты погоди, – Тарзан ухватил его за плечо, отодвигая назад.

Нервы у мужика сдали. Он дернулся, пытаясь освободиться от железной хватки, потом замахнулся и скорчился, взвыв от дикой боли. Точный удар коленом в пах разом излечил приступ агрессии. Тарзан ухватил мужика за шиворот и грубо отволок на место.

Замешательство, вызванное этим инцидентом, быстро прошло. Часть рабочих успешно избавилась от полученных денег, и автобус взял курс в неизвестность.

Глава 24

Комбат быстро шел на поправку. Наверное, так действовал целительный лесной воздух или травы егеря. А ведь сначала, опасаясь заражения крови, Чащин хотел отвести Рублева в деревню. Но, придя в себя и выслушав сбивчивую речь перепуганного егеря, Комбат жестко сказал:

– И думать забудь. Настоящего убийцу мы упустили, а эти двое – обычные “шестерки”. Гарантирую, что пистолеты с их “пальчиками” окажутся чистыми, может совсем недавно украденными из военной части. Если пойдем в деревню, на тебя повесят еще два убийства.

– Но ведь у них с собой было оружие!

– Тем хуже для тебя. Ты же обещал убить каждого, кто придет в лес на охоту. И тот факт, что у них было боевое оружие, ничего не доказывает. Что достали, с тем и пришли браконьерствовать. Сейчас практически рядом с любой военной частью можно купить хоть гранатомет, а пистолет обойдется куда дешевле хорошего охотничьего ружья. Вот примерно так скажет прокурор, и люди поверят его словам, а не нашим. Значит, первым делом нужно избавиться от тел и следов побоища.

– Первым делом я приготовлю отвар и найду мазь. У меня, кажется, где-то был пузырек йода и бинт.

– Запасливый ты человек, Петрович! С тобой можно идти даже на Северный полюс.

Перевязав Комбата и напоив его горьким вяжущим отваром, Чащин с тяжелой душой занялся грязной работой. У него был" огромный опыт по разделыванию туш животных, но все равно он едва сдерживал позывы к рвоте. Люди как-никак, а не дикие свиньи. Особенно трудно пришлось ему с трупом Хомяка. Кровь из страшной раны запеклась, и одежда прилипла к трупу. А снять ее надо было обязательно! Звери не питаются джинсами и кроссовками. Чащин исполосовал одежду на части и положил в одно место. Батон с аккуратно простреленной головой доставил ему куда меньше хлопот. Егерь увязал в одежду камень и утопил в болоте.

Чащин ненавидел росомах. Эти твари вызывали у него отвращение своим внешним видом и гнусными повадками. Сейчас впервые в жизни он подумал о них с долей теплоты. Если вокруг хватает пищи, волки и медведи игнорируют падаль, зато росомахи благодаря отличному нюху обязательно соберутся на пиршество, а что не съедят, растащат по укромным уголкам.

Покончив с уликами, Чащин занялся Комбатом. Рублев чувствовал себя сносно, он вставал и не спеша ходил вокруг поляны, но егеря не оставляла мысль о заражении крови. Кажущаяся безысходность толкнула его на отчаянный поступок. Поздним вечером он отправился в деревню и огородами пробрался к избе Даши. В одном из окон светился телевизор. Егерь прислушался. Он различил звуки бодрой эстрадной мелодии. Девушка смотрела “горячую десятку” второго канала, наивно считая эти ритмы образцом нового направления в музыке.

Чащин тихо постучал в окно. Девушка без опаски вышла во двор, ведь на чужого давно бы набросился их цепной пес. Сознательно умолчав об убитых врагах, егерь рассказал ей о ранении Комбата в перестрелке с бандитами. Без колебаний девушка согласилась помочь раненому и даже была готова пойти на конфликт с родителями. Мать догадывалась о ее походах в лес и встречах с егерем, но молчала, так как хорошо знала Чащина и не верила, что он стал жестоким убийцей. А вот отец громче всех требовал изловить и наказать егеря, причем говорила в нем не жажда справедливого возмездия, а личная обида. Когда-то Чащин застал его над убитым оленем и забрал оружие. По закону егерь должен был сдать браконьера властям, но пожалел односельчанина. А отец затаил обиду. Даше приходилось действовать втайне от него. К счастью, он мало интересовался личной жизнью дочери, так как это требовало времени, а все свободное время отец проводил в обществе собутыльников.

Следующим утром, сославшись на недомогание, девушка отправилась в город. Год назад отец с перепоя распорол себе бок ржавым гвоздем. Кровь из раны текла ручьем, и люди отправили его к фельдшеру. Тот перевязал рану и назначил доксициклин как средство от гнойной инфекции. Даша купила в аптеке этот антибиотик, набрала в магазине хлеба, чаю, сигарет и еще кое-чего по мелочам. Сопровождаемая любопытными взглядами односельчан, она вышла из автобуса остановкой раньше своей деревни. Пришлось отмахать три лишних километра, но зато она незамеченной пробралась к убежищу егеря и Комбата.

Она ожидала увидеть Рублева лежащим в беспамятстве или стонущим от боли, а, он, стоя с перевязанной правой рукой, левой бросал в цель тяжелый нож.

– А я, как дура, неслась во весь опор спасать умирающего, – выпалила она, тяжело дыша.

– Я, конечно, извиняюсь, что до сих пор жив и хорошо себя чувствую, но это не моя вина, а стрелка. И панику насчет моего состояния посеял кто-то другой. Ты даже можешь догадаться, кто именно, – ответил Комбат.

– Помолчите оба, – вмешался Чащин. – И не таких здоровяков микробы на тот свет отправляли! Ты сегодня ходишь, улыбаешься, к женщинам пристаешь, а завтра бац – гангрена. Так что давай, Борис, лечись и не спорь.

– Да я согласен, тем более когда роль медсестры выполняет такая очаровательная девушка, – сказал Комбат.

Комплимент смутил Дашу, ее щечки зарделись и она, отвернувшись, стала нервно выкладывать из сумок покупки. Комбат невольно посочувствовал бедной девочке. Несколько километров она тащила больше чем полпуда – и все ради того, чтобы он был сыт и здоров. Ему и в самом деле стало неловко за то, что он нормально себя чувствует, ходит, развлекается метанием ножа, а не лежит без сил с воспаленной раной.

– Ладно, я домой побегу, у меня работы полно, – твердо сказала Даша.

– Погоди, я тебя провожу, – остановил ее Чащин, снимая с огня вскипевший котелок. – Борис, завари траву и чай.

Пройдясь с ними немного, Комбат вернулся к костру. Сейчас он неуловимо напоминал маленького ребенка. Во всяком случае, выражение лица было как у карапуза, случайно обнаружившего под кроватью затерявшуюся любимую игрушку. Он щедро насыпал заварку на дно кружки, залил ее кипятком и с наслаждением вдохнул знакомый аромат. Слегка охладив кружку в холодной воде, он зажег сигарету и стал отхлебывать чай, перемежая чаепитие с глубокими затяжками. При этом Комбат напряженно размышлял о чем-то и, затушив сигарету, по старой привычке произнес вслух: “Нет, Петрович, ты не прав”.

Свою мысль Комбат развил вернувшемуся Чащину:

– Ты норовишь сплавить меня из лесу, даже сам хочешь сдаться властям, а я тебе говорю – успеется.

– Неужели, Борис, тебе здесь так понравилось, что решил провести в лесу остаток жизни? – поддел его егерь.

Комбат проигнорировал дурацкий вопрос, не требующий серьезного ответа. Он твердо сказал:

– Тот убийца, которого мы упустили, – наемник. Я знаю об этом по Москве. Он не поедет от нечего делать за тридевять земель людей стрелять. И действует он не сам, а по заданию уголовников, имеющих к национальному заповеднику огромный интерес. Настолько огромный, что они как мух убивают случайных людей.

– Думаешь, к Междуреченску? Но в городе они ведь тоже двоих убили.

– Они прислали киллера, когда ты зарезал Ремезова. Наверное, давно точили зубы на Междуреченск, а ты им невольно помог, развязал руки. Я все думал, что им здесь надо, и так прикидывал и эдак. Понимаешь, тут ведь нет ничего, кроме рыбы и зверя. Видимо, они хотят возить сюда иностранцев на охоту и рыбалку. Но иностранцы – люди капризные, им комфорт подавай. Значит, в заказнике скоро начнется большое строительство.

– Надо немедленно сообщить в районную администрацию или самому губернатору, – ляпнул наивный егерь.

– Думаешь, без их ведома кто-нибудь решится на такое? Смешной ты человек! С ними организаторы договорились в первую очередь. Сначала превратили тебя в серийного маньяка-убийцу, а затем пообещали убрать, чтобы начальники могли спокойно охотиться. Разумеется, выторговали себе за это лакомый кусочек заказника. Если ты теперь сдашься властям, то в тюрьме можешь не дожить даже до первого допроса. У таких серьезных деятелей наверняка все схвачено. Мы с тобой можем попробовать пробраться в Москву. Там у меня есть надежные друзья, они тебя в буквальном смысле сделают другим человеком. Но тогда Междуреченску конец. Мало было здесь начальничков с ружьями, так еще иностранцы объявятся! Знаю я их. У себя дома каждую травинку берегут, а у нас за свои деньги готовы после себя лунную пыль оставить. Не все, конечно, но и таких хватает. Я вот думаю, ты же, Петрович, целый полк солдат за нос водил, неужели мы с десятком бандитов не совладаем? Нам бы того киллера живым взять и хорошенько допросить, выбить у него имена заказчиков или хотя бы посредника. Если выведем мерзавцев на чистую воду, то и с тебя снимем подозрения, и строительство прекратим. С четырьмя трупами им никакой губернатор не поможет…

После того разговора прошло несколько дней. Рана уже почти не беспокоила Комбата, хотя внешне она смотрелась устрашающе. Не хватало иглы хирурга, чтобы привести ее в порядок. Рублев утешил себя тем, что собачьи укусы тоже не зашивают – и ничего, затягиваются. Они много ходили по лесу, то вместе, то по отдельности, однако всякий раз безуспешно. И наконец, когда Рублев в порядке очереди стряпал незатейливый ужин, из-за темнеющих деревьев, подобно громадной летучей мыши, вынырнул Чащин и, задыхаясь от быстрой ходьбы и возбуждения, выпалил только одно слово:

– Нашел!

Глава 25

Новое место произвело на прибывших рабочих удручающее впечатление. Из автобуса их выгрузили посреди чащи, где деревья тесно обступили дорогу, оставив просвет лишь для легкового автомобиля. С вещами в руках они долго шли по лесу и наконец оказались у неширокой быстрой реки. Чуть поодаль от берега стояли два кирпичных домика. Один, поменьше, – для охраны, второй, побольше, – для рабочих. Дома возвели торопливо, за неделю, они лишь укрывали людей от дождя и холода. Ни электричества, ни воды к ним не подводили. Дом рабочих состоял из прихожей, кухни и трех комнат, двух больших и одной маленькой – для Райхлина. В комнатах стояли добротные русские печи, которые должны были спасать людей от лютых зимних морозов. Спасать их от скуки хозяева даже не подумали или посчитали напрасным занятием. Они ведь сюда работать приехали, а не развлекаться. Впрочем, с десяток оснащенных удочек были свалены в углу прихожей.

В комнатах для рабочих стояли простые панцирные кровати, некоторые с настолько ослабшими пружинами, что под тяжестью людей они прогибались до самого пола. Казалось, кровати взяли на свалке, куда их вышвырнули после первого за последние сорок лет обновления интерьеров в доме отдыха. Постельные принадлежности, видимо, подобрали на той же свалке. В комнате Райхлина все было гораздо пристойнее: нормальный диван, благоухающее белье, даже однотумбовый письменный стол. Владельцы сразу продемонстрировали, что инженер – белая кость и рабочие должны не дружить с ним, а завидовать ему. Разобщить инженера и рабочих решили на всякий случай – вдруг Райхлин опять вздумает обокрасть хозяев.

Из охранников с персоналом напрямую контактировал Тарзан, остальные могли лишь приказывать и наблюдать. Да и Тарзан не был уверен, что за ним не следит пара цепких глаз. Ведь сами по себе рабочие не могли красть рубины. То есть они были способны сунуть найденный самоцвет в карман и любоваться им под одеялом. Или устроить тайник и прятать туда камни. А как их оттуда достать? Рабочие даже ориентировочно не знали, куда их привезли. В дороге были зашторены не только боковые окна, но и кабина водителя. Можно было, конечно, забрать камни из тайника сразу перед отъездом, но их пригрозили обыскать и накормить слабительным. Взглянув на рожи охранников, можно было легко догадаться, какая судьба ждет человека, попытайся он украсть драгоценности. Хорошо, если сразу убьют, а то ведь могут дать волю своим садистским наклонностям.

Лишь связка “рабочий – охранник”, когда один крадет, а другой вывозит, таила реальную угрозу. Поэтому охране было категорически запрещено контактировать с рабочими. На этом настоял Коровин, хотя Тарзан отнесся к его словам скептически. В уголовной среде за крысятничество, то есть за кражу у своих, всегда наказывали жестоко. Посягнуть же на добро авторитета было равнозначно самоубийству. Коровина мало кто из бандитов воспринимал всерьез. По некоторым признакам они определили, что делами скрытно руководят очень серьезные люди, скорее всего те самые, которые позволили кормиться им на своей территории. Подчиненные Тарзану братки скорее дали бы отрубить себе руку, чем протянули ее за драгоценностями. К тому же охрана понятия не имела, какие именно сокровища таит междуреченская земля.

Выстроив рабочих перед домом, Тарзан произнес небольшую речь. Начал он ее с услышанного где-то и запомнившегося выражения:

– Бог велел человеку шесть дней работать в поте лица своего, а на седьмой отдыхать. Поэтому и мы пошлем на хрен всякие демократические фокусы. С понедельника по субботу будете вкалывать, а в воскресенье оттягиваться по полной программе. За хорошую работу в субботу вечером будет выдаваться водка, по бутылке на рыло. Со временем подвезем книги, газеты. Вот только про телевизор забудьте, электричества нет, извините. Бежать отсюда бесполезно, на сто километров вокруг дикие леса с болотами, волчьими стаями и другими примочками для отчаюг. Да вы и не побежите, мы же за это с ваших родственников спросим. Среди вас оказался предатель, я сначала хотел его наказать, но передумал. Они с дружком будут делать самую грязную работу по лагерю, лишь бы не сдохнуть с голоду. Если кому-то их примера покажется мало, следующего нарушителя скормим псам.

Огромные псы, вывалив языки, стояли рядом. Кавказская овчарка, две немецких и питбультерьер. С последним Тарзан дал маху. Конечно, пацаны взяли то, что у них было, но питбуля вообще не стоил