/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Комбат

За свои слова ответишь

Андрей Воронин

Он немногословен, но если пообещал, то выполнит обещанное, таков Комбат, ведь это не просто кличка главного героя Бориса Рублева, это прозвище, которое он заслужил. Он, бывший майор десантно-штурмового батальона, держался в армии до конца. Многоточие в его военной карьере поставила последняя война.

Пока идет дележ денег, мирских благ, о нем не вспоминают, но когда случается беда, от которой не откупишься. Комбат сам приходит на помощь, ведь он один из немногих, кто еще не забыл смысл слов: дружба, честь. Родина…


ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-01 OCR LitPortal CF8EB9BA-5E4F-48D4-A16C-A37AEE3E6E22 1.0 Воронин А.Н., Гарин М.Н. За свои слова ответишь Современный литератор Мн. 2001 985-433-342-6

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

ЗА СВОИ СЛОВА ОТВЕТИШЬ

Глава 1

Ночь всегда приносит с собой тонкий аромат романтики, особенно если на небе всходит полная луна.

И в эту осеннюю ночь она выкатилась над Москвой – огромная, белая, похожая на таблетку растворимого байеровского аспирина. Во всяком случае, такой она могла показаться людям, связанным с медициной.

Облака над столицей шли ровно, с разрывами, и луна то ярко очерчивалась на темном небосклоне, то матово размывалась, намеком проступая сквозь негустые легкие облака. Внизу, на улицах, ветра почти не ощущалось, и густой смог, оставленный после тяжелого напряженного дня, висел между домов, отчего город казался немного ирреальным, словно нарисованным акварелью и потом сбрызнутым водой.

Лишь редкие окна горели в это позднее время. Светофоры мигали желтым, не задерживая стремительный бег редких ночных машин. Таксомоторы на стоянках сбились в стаи, и шоферы собирались в одной из машин поиграть в карты, оставляя дверцы своих автомобилей открытыми, чтобы услышать позывные по рации. Вдруг кто-нибудь из задержавшихся в гостях пожелает уехать домой, не дождавшись утра, или подвыпившей компании понадобится спиртное?

Жизнь в большом городе никогда не замирает окончательно, она тлеет, как уголья, подернутые толстым слоем пепла, и человек внимательный непременно заприметит скрытую ночную жизнь столицы. Нужно лишь уметь видеть, а не только смотреть.

Вот две девушки, в три часа ночи прогуливающиеся по пустынному тротуару, в коротких черных платьях и расстегнутых кожаных куртках, – это, конечно же, проститутки. И если на окраинном пустом проспекте поближе к тротуару медленно едет машина, то знайте, ее пассажиры высматривают девочек. Какого же черта еще можно плестись, если дорога свободна, если светофоры не мешают мчаться с ветерком?

Сверкнув стоп-сигналами, машина притормаживает, и вот она уже ползет вдоль тротуара. А девушки словно бы и не слышат скрипа тормозов, идут, взявшись за руки, уже напряженно ожидая, когда их окликнут. И если послышится голос с кавказским акцентом, то вполне возможно, они обложат его обладателя матом. Проститутки тоже разборчивы в выборе связей, и не каждая решится провести ночь с кавказцем, хоть тот и пообещает за ночное развлечение золотые горы. Обещания легко даются-"до", но трудно выполняются «после».

– Эй, красотки! – крикнул мужчина, опустив стекло и высунувшись из машины почти до пояса.

Одна из проституток шепотом спросила подругу:

– Отзываемся?

Та кивнула.

– Да.

– Говорить ты будешь…

Они одновременно обернулись, словно бы пловчихи из команды синхронного плавания, и посмотрели на желающего развлечься.

– Сколько удовольствие-то стоит? – без всяких экивоков и ложной скромности осведомился мужчина. Глаза его маслено поблескивали.

– Не пьяный, – отметила одна из проституток.

С сильно пьяными ей иметь дела не хотелось, а трезвый, чистый мужик славянской внешности – то, что надо.

Такие обычно аккуратно расплачиваются, за своим здоровьем следят. Да и пожелания у них обычно стандартные, без всяких извращений.

– А это смотря что, – сказала проститутка.

– Смотря куда? – рассмеялся мужчина.

– Берем повременно и в зависимости от сложности, – объяснила проститутка. Голос ее звучал ровно, без эмоций, словно она выясняла у начальника цеха условия работы при приеме на фабрику;

– По полтиннику на каждую до утра устроит? – мужчина приложил руку то ли к сердцу, то ли к бумажнику, лежавшему в левом кармане куртки.

– А вас сколько?

– Двое, – мужчина распахнул дверцу, чтобы девушки могли убедиться – в машине, кроме него и молодого парня за рулем, никого нет.

– Хорошо, по пятьдесят с каждого. И привезете нас на то же место, где подобрали.

– Сюда, что ли?

– Именно.

– Лучше я вам на такси накину, – мужчина похлопал рукой по сумке, стоявшей на заднем сиденье.

Раздался глухой стеклянный звук, так могли звенеть только полные бутылки.

– Или на работе вы не пьете? – засмеялся он.

– Если вино, то пьем.

– Шампанское.

– Еще лучше.

– И дороже.

– Но его цена в стоимость услуг не входит.

– Ясное дело.

Девушки, смеясь, забрались в машину, и автомобиль, выскочив на середину проезжей части, понесся по мокрому после недавнего дождя асфальту. В нем уже вовсю гремела музыка, заглушавшая манерный визг девчонок, которых купивший их до утра мужчина щупал за ляжки.

Из-за угла дома-девятиэтажки, облицованного белой смальтой, местами уже рассыпавшейся, выглянули двое молодых парней.

– Говорил я тебе, Коля, что они проститутки, а ты: «Подколемся, познакомимся»…

– Да уж. Макс, у тебя на них глаз наметан. А мне сперва показалось, нормальные бабы.

Парни, осторожно ступая по раскисшему грязному газону, выбрались на асфальт.

– Страна у нас такая, идиотская, – принялся рассуждать Коля, прижимая к груди большой полиэтиленовый пакет, – что даже честные женщины не боятся одеваться как проститутки.

– Это шик особый, – вздохнул Макс, вслушиваясь в раскаты удаляющейся музыки. – И какого черта только мы от них прятались?

– Не знаю, воспитание, наверное, сказывается.

Николай отодвинул край пакета и заглянул вовнутрь, проверяя, не разлился ли клей, стоявший на дне в двухсотграммовой стеклянной баночке, из которой торчала самая простая, какую можно было только купить, ученическая кисточка.

– Ходишь по ночным улицам, и кажется, нигде никого.

А только начнешь незаконным делом заниматься, сразу мерещатся и менты, и подозрительные личности.

– Ну а теперь-то чего ты боишься? Идешь себе спокойно по улице, за что к тебе можно прицепиться?

– А штраф получить не хотел?

– От всего не убережешься, – Макс тронул друга за плечо. – Давай и на этот столб наклеим.

– На хрена, он у самой дороги, через газон никто идти не станет, чтобы прочесть.

– А тебе разница есть, прочтет кто-нибудь или не прочтет? Мы обещали, что на всех остановках объявления расклеим.

– Думаешь, кто-нибудь проверять пойдет, расклеили мы или нет?

– Если люди за это деньги заплатили, то могут и проверить.

– Скажем, что ободрал объявления кто-нибудь. И так уже на десяти остановках расклеили.

– Я бы их вообще с превеликим удовольствием в мусорку выбросил, и сейчас было бы поменьше работы, поменьше страха, и потом…

– – Как это? – не понял Николай.

– Чем меньше объявлений расклеим, тем потом нам меньше звонить станут.

– Все равно у телефона сидеть придется, какая разница?

Парни, студенты второго курса, приехавшие в Москву на учебу и снимавшие квартиру на двоих неподалеку отсюда, подошли к автобусной остановке. Оба фонарных столба сплошь пестрели объявлениями, они уже были налеплены в несколько слоев, разбухли от дождей. Несколько объявлений белело и на стеклянной перегородке павильона-остановки.

– А может, и сюда наклеим? – предложил Маке, показывая на толстое витринное стекло.

– Жалко портить, остановка красивая, – вздохнул Николай, доставая из мешка объявление, напечатанное на ярко-красной бумаге строгим компьютерным шрифтом.

В первую очередь бросалось в глаза слово «работа», набранное трехсантиметровыми буквами. Осторожно макнув кисточку в клей «ПВА», Николай принялся намазывать листок с тыльной стороны. Работал он быстро и аккуратно.

Макс в это время стоял на краю тротуара и всматривался в городской пейзаж, не видно ли где милиционера, потому как за расклейку объявлений в неположенных местах парням могли выписать солидный штраф.

Глядя на студентов со стороны, можно было подумать, что они ждут на остановке автобус, который, естественно, в три часа ночи появиться не мог. Но это не преступление, даже административное, – ждать несуществующий в природе автобус на действующей остановке.

Николай взял объявление двумя руками и, стараясь не выпачкаться в клей, подбежал к фонарному столбу, прицелился и налепил его на уровне своего лица. Разгладил скомканной газетой и, отойдя на два шага, полюбовался работой.

Даже сейчас, ночью, в неверном свете фонарей, оно гляделось ярко и броско.

– Готово? – спросил Макс, завидев одинокую фигуру на другой стороне проспекта. Но тут же понял, опасаться позднего прохожего нечего, тот в стельку пьян и вряд ли что-либо видит перед собой и под ногами, движется на «автопилоте».

– Готово! – отозвался Николай и тут же засмеялся.

– Чего такого веселого вспомнил?

– Объявление на столбе смешное висит.

Макс подошел к другу и глянул на объявления, большую часть которых составляли призывы похудеть без голодания и физических нагрузок. Эти соблазнительные призывы сопровождались плохо отпечатанными фотографиями, на которых были изображены якобы одни и те же люди до приема чудодейственного аппарата и после.

– Эти?

– Не туда смотришь, над этими я уже давно не смеюсь, – сказал Николай и придержал наполовину отклеившееся объявление размером в половину машинописного листка, сплошь заполненного текстом.

– Предлагаю… – прочел Макс.

Далее шло перечисление труднопроизносимых лекарственных препаратов, большей частью антибиотиков, помогающих при гонорее и триппере. За ними шли сильнодействующие сердечные и транквилизаторы.

– А чего смешного? – пожал плечами Макс.

– Ты до конца дочитай.

Почти в самом конце объявления шла приписка:

«…а также – памятники гранитные».

– В списке не хватает еще гробов, – улыбнулся Макс, – и услуг землекопов.

– А что, нормальная комплексная программа: потрахался, заболел, лечился, умер, похоронен, тебе памятник поставили – все как надо. Думаешь, наше объявление лучше?

– Не наше, – тут же поправил Макс, – а этого… – и только сейчас он сообразил, что не знает даже имени человека, который дал им объявления и деньги за их расклейку. – Ты не помнишь, кстати, как его зовут?

Николай задумался.

– Точно.., он ведь даже не представился, но как-то так хитро это сделал, что я и не заметил.

– Нормальное объявление, получше других, – и тут же вслух прочел текст, под которым еще темнел свежий клей: «Предлагается высокооплачиваемая работа (до тысячи долларов в месяц) мужчинам и женщинам до сорока лет. Прописка и гражданство значения не имеют. Необходимы инициативность и хорошее здоровье».

Внизу был напечатан номер телефона той самой квартиры, которую снимали Макс с Николаем.

– Что-то мне не по себе, когда вижу наш номер телефона на каждом столбе.

И Макс тут же представил себе, как в квартире раздастся звонок и участковый милиционер поинтересуется, по какому праву они принимают заказы по устройству на работу и что это такая за работа, где можно без особого труда заработать тысячу долларов в месяц. А ответов на эти вопросы ни Макс, ни Николай не знали, они лишь согласились за пятьдесят долларов расклеить объявления и еще за сто в течение двух недель принимать телефонные звонки.

Заказчик, мужчина лет сорока-сорока пяти, вышел на них практически случайно. Подошел к ним в пивной, когда ребята обсуждали свои финансовые проблемы, и с ходу предложил заработать. Но не назвал ни своего имени, ни фирмы, которую представляет. А в сегодняшние дни о сути бизнеса как-то не принято спрашивать, неудобно. Мало ли почему человек скрывает подробности – уходит он налогов, боится наезда конкурентов. Многие сейчас работают через подставных диспетчеров.

– Пошли, нечего тут торчать, – Николай толкнул в плечо Макса, и ребята зашагали по проспекту к следующей остановке.

В пакете еще оставалась целая пачка объявлений, клея в банке – до половины. До рассвета красные броские листки следовало пристроить на фонарных столбах, чтобы с утра уже быть готовыми принимать телефонные столбы.

– На что деньги потратим? – спросил Макс.

– Их не так много, чтобы долго думать, – отозвался Николай, – да и сотку мы еще не получили.

– Но полтинник уже есть.

– За квартиру заплатить придется.

– За квартиру родители заплатят, незачем им говорить, что мы еще и подрабатываем.

– Ты помнишь, что еще этот мужик сказал?

– Конечно. Если хорошо пойдет, сотрудничество продолжим.

– Мне почему-то показалось, что больше он с нами работать не будет.

– Почему?

– Я по глазам вижу. Говорит и как-то на тебя не смотрит.

– Показалось тебе. Где он еще двух таких дураков найдет, которые за полторы сотни баксов две недели на него работать станут?

– Тоже мне, работа, – воскликнул Николай, – через день по очереди на телефоне сидеть, адреса записывать!

Вот если бы объявление в газете дали, тогда бы телефон у нас не смолкал. А так мы их только в нашем районе на столбах расклеим. Позвонит человек сорок, не больше, уж я-то знаю.

– Сам ты у него поработать за штуку баксов не хочешь?

– А ты отвечаешь требованиям насчет здоровья, что ли?

– Конечно! Чего им отвечать? Две руки есть, две ноги, два глаза, конец, когда не надо – болтается, когда надо – твердеет, не алкоголик и не наркоман. Но работать мне у этого мужика не хочется.

– Почему?

– По нему видно, что если штуку баксов заплатит, то сам себе в карман пять положит.

На проспекте показался милицейский «уазик». Машина сбавила скорость и, подъехав к самому бордюру, стала сопровождать молодых людей. Те занервничали.

– Не оглядывайся на них.

– Почему?

– У тебя по морде видно, что ментов боишься.

– Тише говори, а то услышат.

– А ты пакет не к груди прижимай, а в руку возьми, как все нормальные люди. А то такое чувство, будто ты там краденое несешь. Сейчас, как проверят, и штраф нам влепят, ровненько на те самые полторы сотни баксов.

«Уазик» пока не останавливался, но и обгонять парней не спешил. За стеклом виднелось довольное лицо милиционера сержанта, он внимательно всматривался в парней.

– Какого черта тащимся, – сказал напарник, – видишь же, не пьяные?

– Раз не пьяные, значит, наркоманы, – отозвался более опытный сержант. – Ребята молодые, значит, или пить должны, или наркотиками балуются.

– Баб они вышли снять, видел, как пакет к груди прижимали? Небось спиртное там, на последние деньги купленное. С родителями живут, вот и трахаться им негде, решили проституток снять, – перенес свои проблемы на студентов милиционер.

– Почему до сих пор не сняли?

– Ты же сам видел, от самого метро на проспекте ни души.

– Не нравятся они мне чем-то. Останови, документы проверю.

– Какой же дурак из дому с документами выходит, если он, конечно, на кавказца не похож? Эти два не похожи, наши ребята, русские, светлоголовые.

– Холодно из машины выходить, – вздохнул сержант, – да и не делают они ни хрена такого, за что прицепиться можно.

– Настоящий милиционер должен уметь и к столбу прицепиться.

– Ладно, поехали, а то ребята уже волноваться начинают.

Коротко просигналив, «уазик» выехал на середину дороги и помчался в сторону центра.

Николай глубоко вздохнул.

– Что за жизнь идиотская пошла? Вечно себя виноватым чувствуешь: и в институте, и перед ментами на улице, будто ночью уже и гулять нельзя.

– К тебе они приставали?

– Нет.

– Так чего ты ментами остался недоволен? Ехали, нас увидели, решили посмотреть, а вдруг пьяные. Видят – трезвые, и поехали себе дальше.

– Да, тяжело деньги даются, – вздохнул Николай, вновь заглядывая в пакет, не разлился ли клей.

– Если еще раз клеить придется, то я тебе наперед совет дам – кисточку до половины обрежь, чтобы банку можно было крышкой закрыть.

– Где ж ты раньше был со своими советами?

Еще полтора часа ушло у ребят на то, чтобы расклеить остальные объявления. И, лишь выбросив в урну мешок с вымазанной клеем баночкой, Николай вздохнул свободно и облегченно.

– Пошли отсыпаться.

– Думаешь, с самого утра тебе по телефону звонить начнут?

– Всегда найдется идиот, который посчитает, что позвонить в шесть утра не только можно, но и нужно.

– Сегодня моя очередь звонки принимать.

– Аппарат у нас дурацкий, без регулятора громкости.

Хоть тебе и принимать, а проснемся оба.

Глава 2

Осенью дожди всегда серые.

Сквозь пелену дождя неслись автомобили с включенными фарами, а по тротуару, легко перепрыгивая через лужи, бежал высокий мужчина в разбитых кроссовках, спортивных штанах неопределенного цвета с двойными белыми лампасами и в темно-синей майке с короткими рукавами. Он бежал очень ровно, и казалось, что ноги, обутые в тяжелые кроссовки с замысловатой рифленой подошвой даже не касаются мокрого шершавого асфальта.

Борис Рублев бежал легко, большими шагами. С проезжающих мимо машин на него поглядывали кто с нескрываемым восхищением, кто с презрением, а кто и просто с интересом.

– На спортсмена похож, – переговаривались пассажиры автомобилей и пассажиры автобусов, троллейбусов, прижимая лица, расплющивая носы о мокрое запотевшее стекло.

Борис Рублев дышал ровно и напоминал сам себе локомотив, мчащийся по рельсам, причем не в полную силу, а так, чтобы просто разогреть мотор.

Один поворот, второй… Квартал, еще квартал…

Вот и ограда парка. С деревьев срывались листья – желтые, красные, охристые, падали на мокрый асфальт, прилипали к нему. Иногда подошва кроссовки раздавливала багряный кленовый лист, и на асфальте оставались темно-красные, бордовые пятна.

«Словно кровь», – думал Борис Рублев, глядя вперед, ритмично дыша.

Он бежал с такой скоростью, что не слышал ударов собственного сердца. Мышцы постепенно прогревались, наполнялись горячей кровью, и Борис Рублев получал удовольствие от этого, в общем-то, быстрого утомительного бега, от прохладного осеннего воздуха, от назойливого дождя.

Но уже вскоре дождь не казался назойливым, он даже был приятен.

Когда до дома оставалось метров пятьсот, Рублев побежал еще быстрее и наконец услышал биение сердца. Мышца сокращалась уверенно, ритмично, как кузнечные мехи.

У входа во двор Комбат сбросил скорость и перешел на быстрый шаг.

Он подскакивал, размахивал руками, резко поворачивал торс то право, то влево. На спортивной площадке у школы он подошел к перекладине, подскочил, уцепился за скользкую влажную трубу и двадцать раз легко вознес свое тело. Несколько раз перевернулся через перекладину, а затем принялся делать подъем переворотом. Все движения были отточены, выверены, он выполнял простые упражнения как заправский гимнаст.

Наконец соскочил на землю, уперся кулаками в землю и стал отжиматься. Сколько раз он сделал это упражнение, не знал, да и никогда не считал. Он делал его до тех пор, пока не почувствовал усталость, пока спина не стала мокрой и майка не прилипла к телу.

«Ну вот, хватит», – решил он, несколько десятков раз перепрыгнул через бревно, провел серию ударов руками, ногами и уже в конце выполнил несколько замысловатых прыжков и таких же замысловатых ударов ногой.

– Хватит, – сказал он сам себе, запрокинул лицо, подставляя его сырому ветру и мелким каплям осеннего дождя, – теперь душ, а затем завтрак.

Так было всегда. Уже много лет, проснувшись, Комбат десантно-штурмового батальона Рублев, правда, теперь в отставке, начинал свой день с пробежки и занятий физкультурой. Он держал себя в форме, не расслабляясь ни на один день.

Правда, иногда случались перебои, но они были вынужденными и непродолжительными – неделя или две. И снова жители района видели высокого сильного мужчину, который, невзирая ни на дождь, ни на ветер, ни на холодный снег, бежит по улице широко и легко, похожий на охотника, преследующего добычу.

Приняв душ, Рублев растерся большим махровым полотенцем. Чайник уже вскипел, завтрак был довольно скромный: пара бутербродов, большая чашка чаю. На подоконнике в кухне стояла чисто вымытая широкая пепельница, круглая, с высокими бортиками.

Пепельница была вымыта идеально. В ней лежала открытая пачка сигарет. Рублев знал, в пачке восемнадцать сигарет, не хватает лишь двух. Рядом с сигаретами – стальная зажигалка «Zippo», подарок Андрея Подберезского.

Три недели Комбат уже не курил, он решил вести правильный образ жизни. Другой на его месте убрал бы пачку куда подальше, чтобы глаза не видели, но Рублев был не таким человеком. Он знал: если сигареты спрячет, то это будет его мучить еще сильнее, нежели вид сигарет, лежащих прямо перед глазами на расстоянии вытянутой руки.

Но преодолеть это расстояние – ничтожно малое – Рублев не мог.

Он сказал себе три недели назад, вот так же утром:

«С сегодняшнего дня я не курю, но сигареты прятать не стану. Пусть лежат, пусть напоминают мне о своем существовании и о моем обещании не курить».

Так же три недели Борис Рублев не пил.

Подберезский, узнав о том, что Комбат бросил курить, сразу же принялся шутить, но Рублев его обрезал:

– Я, Андрюха, могу бросить курить, а вот тебе слабо – понял?

– Мне слабо? – взъерепенился Андрей.

– Тебе слабо.

– Да ничего не слабо, Борис Иванович, просто я не хочу себя мучить.

– Просто ты боишься, Андрюша?

– Чего?

– Пообещать себе и не выполнить.

– А ты? – спросил Подберезский.

– Я не боюсь. Сигареты будут лежать на подоконнике, но я к ним не прикоснусь.

– Что бы ни случилось? – спросил Подберезский.

– Что бы ни случилось. Пусть даже мой дом уйдет в тартарары, провалится, к сигаретам я не притронусь.

– Так может, пить тоже не будешь?

– И пить не буду, – сказал Комбат, бросая эту фразу не Андрею Подберезскому, а направляя ее внутрь себя, как приказ, внутренний приказ, отменить который не может никто, кроме него самого, Бориса Рублева. Но отменять он не станет.

– Слушай, Борис Иванович, может, тебя кришнаиты охмурили или какие другие сектанты? Может, ты в баптисты подался?

– Чего-чего? – переспросил Комбат.

– Я говорю, может, тебя ксендзы польские, как того Козлевича, охмурили или попы?

– Какие еще попы, какие ксендзы, Андрюха?! Никто меня не охмурял, я сам принял решение и буду его выполнять.

– А до каких пор, – ехидно улыбнулся Подберезский, – день, два продержишься, ну, от силы три?

– Нет, – сказал Комбат, – никогда больше не буду курить.

– А пить? – последовал тут же вопрос.

– Насчет пить – не знаю, водка не такой наркотик, как сигареты, и не такая пагубная привычка. Так что пить я скорее всего буду, но пока – не хочу.

– Ну-ну, Борис Иванович, – улыбнулся Подберезский, – странный ты какой-то стал, выдумываешь лишь бы что, словно тебе и заняться нечем.

– А мне, Андрюха, действительно, заниматься особо нечем, разве что собой, собственным здоровьем.

– Ну, ты уж совсем как пенсионер…

– А я и есть пенсионер.

– Шел бы к полковнику Бахрушину работать, он же тебе предлагал.

– Я не хочу идти на службу.

– А почему?

– А по качану, – сказал Комбат, хватая Подберезского и легко отрывая от земли. – Ты, Андрюха, кстати, – поставив друга на пол, сказал Комбат, – килограмма на четыре или на пять растолстел.

– Я растолстел? – крикнул Подберезский.

– Ты растолстел, не я же!

– Ну может быть, немножко.

– Спортом надо заниматься и курить бросай, как я.

– Нет, Комбат, я курить не брошу. Ты на меня будешь смотреть и завидовать, будешь слюнки глотать.

– Думаешь, глотать стану?

– Куда ты денешься! Я уже сам несколько раз бросал, но решил, зачем мучиться, придет время и брошу.

– Какое время?

– Когда мой организм скажет: «Подберезский, бросай курить, а то сдохнешь!».

– А если поздно будет?

– Бросить курить никогда не поздно, – отрезая Подберезский.

Этот разговор Комбат вспоминал часто и иногда внутренне проклинал себя за свою же заносчивость. Если с алкоголем было проще, то без табачного дыма, без сигарет Комбат мучился ужасно. Правда, его мучений никто не видел.

О том, как это тяжело, знал только он сам. Самым трудным временем была ночь: тяжело, почти невозможно отказаться от закоренелой привычки выкуривать на ночь, перед самым сном, сигарету. Сейчас же Комбат не курил, зато во сне он дымил со страшной силой. Во сне он выкуривал иногда по несколько пачек сигарет, наслаждаясь табачным дымом. А утром просыпался разбитым, невыспавшимся и почему-то кашлял, как чахоточный курильщик, которому лет семьдесят. Но вот уже несколько дней как стало чуть полегче. Вполне возможно, легкие и организм начали понемногу очищаться от никотина.

Позавтракал Борис Рублев безо всякого аппетита. Настроение сложилось ни к черту, и Комбат прекрасно понимал, с чем это связано. Имелись две причины, обе веские: во-первых, бросил курить и начал изнурять себя воздержанием, а во-вторых, и, может, это было самым главным, Рублев не мог долгое время находиться в подвешенном состоянии и бездельничать. Его неуемной натуре нужна была такая работа, которая поглощала бы его всецело, не давая ни о чем думать, кроме самой работы.

Он включил старенький автоответчик на своем телефоне – подарок друзей и, расхаживая в большой комнате, в которой, несмотря на холод, окно было распахнуто настежь, начал прослушивать магнитофонную запись. Никаких звонков не поступало, и это Рублева расстроило.

«Хоть бы какая сволочь позвонила, – подумал он и криво улыбнулся. – Нет, так нельзя, так жить нельзя. Мучу себя почему-то-. Кому и что я собираюсь доказать? Если себе, то ведь о себе я все знаю, а если другим, то зачем?»

От этих вопросов Рублеву становилось не по себе. Он вообще не привык рассуждать и предаваться долгим размышлениям, он был человек действия.

«Может, позвонить Андрюше Подберезскому? – подумал он. – Или прямо Бахрушину?»

Звонить Бахрушину не хотелось. Что-то в последнее время в их отношениях разладилось. То ли Борис Иванович Рублев стал не нужен полковнику ГРУ Бахрушину, то ли у самого полковника возникли какие-то проблемы, и ему было не до Рублева.

Недовольно взглянул на часы. Было еще сравнительно рано. Борис подошел и оперся локтями о подоконник, почти наполовину высунувшись из окна. Две дворничихи сгребали опавшие листья в большие золотистые ворохи. Смотреть на этот процесс было приятно, он отвлекал от навязчивых мыслей.

Затем одна из дворничих взялась поджигать листья.

Смяла газету, долго возилась со спичками. Наконец газета загорелась; и женщина принялась подсовывать ее под ворох влажных листьев, пряча в середину. Листва задымилась, дым медленно пополз вверх, и вскоре Борис Рублев ощутил его терпкий, щекочущий ноздри запах.

Так всегда пахнет листва осенью. Что-то странное и волнующее есть в этом запахе. Осень Борис любил, она ему нравилась всегда. А вот к весне относился с легким презрением. Ему не ложилось на душу кипение крови в организме, не по душе была весенняя суета и напряженность.

«Закурить бы сейчас», – мелькнула шальная мысль, но Борис раздавил ее в своем сознании, как давят назойливого комара – абсолютно безжалостно.

Дворничиха продолжала меланхолично сгребать опадающую листву. В квартире сделалось совсем уж тихо, и настроение у Комбата было ни к черту.

«Какой-то я издерганный, словно от меня несуществующая жена ушла и даже не объяснила почему.»

Вдруг эту гнетущую тишину нарушил звонок – не дверной, а телефонный. Борис даже встрепенулся, «Интересно, кто это может звонить в такую рань?»

Он взял трубку, уже по звонку догадываясь, что это междугородный.

– Алло, слушаю!

– Здравия желаю, – услышал он в трубке знакомый и родной голос.

– Бурлак, ты, мать твою?

– Я, Борис Иванович, а то кто же!

– Ну где ты, что ты? – тут же обрадовался Борис Рублев.

– Как это где – у себя в Сибири.

– Черт бы тебя подрал, Гриша, забрался невесть куда.

Видимся раз в год, да и то не всегда.

– Ага, Борис Иванович, – услышал он в трубку голос Гриши.

– Ну как ты там?

– Да я нормально, дела засосали, ни вздохнуть, ни выдохнуть.

– Плюнь на дела, Гриша, друзья дороже.

– Это точно, Борис Иванович. Вот я о тебе вспомнил и звоню.

– Спасибо. Случилось что или так?

– Случилось, Борис Иванович. Надо будет сделать вот что… Правда, я не надеялся тебя застать дома– пространно принялся объяснять Бурлаков.

Комбат оживился до невероятности, он вместе с трубкой направился в кухню, где на пепельнице лежали сигареты, и рука уже сама чисто механически потянулась к пачке, но тут же мужчина отдернул пальцы от пачки, словно бы она была раскалена докрасна и могла обжечь. И зло выругался, забыв; что прижимает трубку к уху.

– Ты на кого это, Борис Иванович? – услышал он голос Гриши.

– Да не на тебя, на себя.

– За что это ты так, Комбат, себя не любишь? Вроде мужик выдержанный, а материшься, как на плацу.

– Ай, Гриша, – вздохнул Рублев, – курить бросил, вот и мучусь.

– Так не мучься, Борис Иванович, закури.

– Не могу.

– Почему не можешь? Силу воли испытываешь, что ли? Так она у тебя и так железная, все знают.

– Да нет, Гриша, все-то знают, а я сам себе доказать должен.

– Вот что, Борис Иванович, я бы с тобой подольше поговорил, да времени нет, партнеры ждут.

– Вот видишь, Гриша, как для партнеров, так у тебя времени хоть отбавляй, а на однополчанина, так сказать, для боевого командира, и пяти минут нет.

– Пять минут есть как раз.

– Тогда рассказывай, как там у вас в Сибири. Только не говори, что холодно, это я и без тебя знаю.

– У нас хорошо, приезжай, поохотимся.

– Я с тобой, Гриша, уже наохотился. Как приеду к тебе, так вечно в какую-нибудь историю втюкаемся.

– Нет, сейчас без историй. Возьми Андрюху, и Приезжайте, я вас встречу, как всегда.

– Знаю я, как всегда у тебя получается…

– А звоню я вот чего, Борис Иванович. Звонил Андрюхе, его не застал ни на работе, ни в тире, ни дома, – нигде его нет.

– По бабам, наверное, пошел, – улыбнулся Комбат. – Он же холостой пока.

– Может, и так, а может, и еще где пробавляется.

Встреть поезд.

– Какой поезд, Гриша?

– Из Сибири, какой еще. В шестом вагоне у проводницы для тебя и Андрюхи посылка.

– Большая? – спросил Комбат.

– Надеюсь, ты одной рукой поднимешь, мужик-то ты здоровый.

– Опять дары леса?

– Ага, – засмеялся в трубку Бурлаков. – Мяса кусочек…

– Знаю я твой кусочек, пуда на два?

– Ну не на два, а на пуд. Орешки кедровые, рыба сухая, мед, грибы.

– Гриша, ты с ума сошел, я же это все не съем!

– Поделись с ребятами, – настоятельно сказал Бурлаков, – у меня этого добра хватает.

– Да ладно тебе – хватает! Сам бы лучше приехал, хоть с пустыми руками.

– Кстати, Борис Иванович, там, в валенках, найдешь бутылку, настоянную на травах, по старинным сибирским рецептам.

– Да что б ты сдох, валенки в Москве даже последний бомж не наденет, – расхохотался в трубку Комбат, – я и пить бросил!

– Вот уж в это я не верю. Во все что угодно могу поверить, а в это – никогда, хоть ты меня распни!

– Приеду – распну.

– Ты бы не обещал, а взял да приехал. Если денег нет – пришлю.

– Есть у меня деньги, Гриша.

– А чем занимаешься, Борис Иванович?

– Ничем, собственно говоря. Оттого и тоскливо.

– А Андрюха чем занимается? Наши-то у тебя появляются?

– Появляются иногда. Андрюха, как и раньше, – тир, бабы, дела какие-то. В общем, его не поймешь.

– Ты небось, Комбат, только что с пробежки?

– Ага, с пробежки. А как ты угадал?

– На часы посмотрел и угадал, это несложно.

Борис Иванович услышал голоса и понял, что его друга Бурлакова кто-то настоятельно требует к другому телефонному аппарату.

– Ну так что, все?

– Все, вагон запомни – шестой.

– Шестой или седьмой?

– Шестой, шестой, там девушка такая симпатичная, проводница, блондинка длинноногая с большой грудью. Я сказал, что встретят посылку двое очень хороших мужчин.

– Ладно тебе, Гриша, успехов. Звони.

– Сам позвонишь, Борис Иванович, как разберешься.

– В смысле, когда съем? Так это будет не скоро.

– Как получишь, позвони, я к вечеру буду на месте.

– Хорошо, Гриша, спасибо.

– Ну давай, Комбат, до встречи.

В трубке послышались гудки. Рублев стоял, держа трубку в руках, и расслабленно улыбался – так, словно был ужасным сластеной и ему перепала большая ложка меда. Даже курить не хотелось: приятно, когда про тебя не забывают.

Рублев потер руку об руку, затем несколько раз звонко хлопнул в ладоши.

«А где же Подберезский, черт бы его подрал?» – и принялся названивать Андрею. Но ни один из трех известных ему телефонов не ответил.

– Непонятно, – сказал Рублев, – ну да ладно.

Он взглянул на часы. До прихода поезда оставалось полтора часа.

«Машина вроде бы заправлена, – задумался Комбат. – Да-да, я вчера ее заправил, ездил немного, так что горючего мне хватит.»

Одевался Рублев быстро, это было армейской привычкой. Он всегда требовал от своих подчиненных уметь быстро собираться, но и сам умел. Так что через две минуты Рублев был готов.

А дворничиха на улице все еще продолжала шуршать метлой. В квартире пахло терпким дымом свежесгоревшей листвы, мужчина улыбался, расхаживая по комнате. Настроение у него было уже приподнятым, словно не посылка прибыла из далекой Сибири, а приехал сам давний надежный друг Григорий Бурлаков.

«Молодец, Гриша, – подумал Борис Иванович. – Золотые у меня ребята, никогда не подведут. Вот уж молодцы! Где этот Андрюха?»

В памяти всплывали лица его подчиненных, сослуживцев, многие из которых не вернулись домой. Но те, которые вернулись, были комбату десантно-штурмового батальона дороги, ведь каждый из них доказал себе и другим, что он настоящий мужчина.

Рублев остановился перед большой фотографией над диваном. На снимке было человек пятьдесят, все в камуфляже, все с оружием.

«Вот он, Гриша, – Рублев смотрел на молодого широкоплечего парня, который на полголовы возвышался над другими. – Эх, сибиряк, сибиряк, лучше бы ты сам приехал. Я бы даже позволил себе выпить, а вот курить бы не курия. И вы бы мне все завидовали. Опять бы все собрались, повод как-никак… Ну да ладно».

В приподнятом настроении Борис Рублев добирался до вокзала. Утренняя суета, нервное движение на улицах абсолютно его не злили и не раздражали. Он уступал дорогу всем, кто спешил, прижимался к тротуару, вежливо пропуская пешеходов, – в общем, на дороге вел себя Борис Иванович Рублев образцово. На вокзале долго искал место, где припарковаться, наконец воткнул свою машину в центре площадки, закрыл дверцу и направился на вокзал.

Борису Рублеву нравились вокзалы, порты, аэропорты.

Он любил смотреть, как уплывают корабли, как, стуча колесами, гудя и фыркая, отъезжают поезда. До прихода поезда оставалось еще добрых полчаса, и Рублев прохаживался, оглядываясь по сторонам.

На вокзале царило оживление, звучали громкие объявления о прибывающих и отходящих поездах, о том, что вагон такой-то находится в хвосте поезда или в голове. Все это бывший комбат слушал не очень внимательно – чужие проблемы.

Наконец он услышал, на какой путь прибывает нужный поезд, и оживленно потер рука об руку, словно ему предстояло обнять кого-нибудь из своих друзей и крепко сжать мозолистую ладонь.

На вокзале было очень много подростков и детей, просящих денег, чтобы купить еды. Но к Рублеву они почему-то не подходили. То ли вид у него был не очень богатый, на нового русского не тянул, то ли вообще он выглядел грозно и походил на работника правоохранительных органов в штатском.

"Да, детей много. Чертова власть, куда она смотрит?

Совсем детьми не занимается. Да и родители, черт бы их подрал, за детьми не приглядывают."

– Были на вокзале беженцы из различных регионов – во всяком случае, за таких они себя выдавали, грязные, вонючие. Они сновали как тени, прижимаясь к стенам, и бросались к выходящим из поездов мужчинам и женщинам, чей внешний вид подсказывал, что у них есть деньги и у них можно поживиться на бутылку пива.

Длинное зеленое тело поезда медленно подъехало к платформе и, дернувшись, остановилось. Тут же проводники взялись протирать поручни, открывать двери, сбрасывать ступеньки.

Рублев шел вдоль состава, уступая дорогу людям, которые выгружались с чемоданами, баулами, всевозможными корзинками. Вот и шестой вагон. Действительно, проводницей оказалась симпатичная невысокая блондинка со стройными ногами и огромной грудью.

– Здравствуйте, девушка, с приездом, – сказал Рублев и улыбнулся в усы.

– Здравствуйте, здравствуйте, " – как-то небрежно бросила проводница.

– Мне тут передавали.

– Так это вы Борис Рублев? Или Подберезский?

– Я Рублев.

– А документы у вас есть?

– Есть, – сказал Рублев, вытаскивая из кармана водительское удостоверение.

– Верю, это я так. Ваш друг описал вашу внешность, так что ни с кем не спутаешь.

– Серьезно?

– Да, – сказала девушка. – Пойдемте, я не смогу вытащить ваш баул.

– Такой тяжелый?

– Тяжелый – не то слово.

Она провела Рублева в свое маленькое купе и показала на верхнюю полку.

– Вот, берите.

Рублев поднял руки и потащил на себя баул. Весил этот баул не меньше сорока килограммов, но Борис Иванович легко опустил его и поставил на пол одной рукой.

– Может, вам помочь? – улыбнулась проводница.

– Да нет, спасибо, я и так справлюсь. И не такой уж он тяжелый.

– Ничего себе, не тяжелый! А что там ваш друг передал?

– Всякую всячину, гостинцы.

– Хороший мужчина.

– Хороший, – согласился Рублев.

Он выбрался с баулом из вагона, минут пять еще поговорил с проводницей о погоде в Сибири, о том, что делается в Москве. Девушка явно набивалась на свидание, но Борису Ивановичу она не очень понравилась, хотя была, в общем, нормальной и не пошлой, самое главное.

– Спасибо вам большое.

– А у меня даже ваш телефон есть, – вдруг сказала она.

– Как это? – не понял Рублев.

– Мне ваш друг дал, на всякий случай. И еще какого-то Подберезского Андрея три номера.

– Есть такой у нас общий знакомый.

– Если бы вы не пришли, то пришлось бы звонить.

– Но, как видите, не придется, я появился.

– Слава Богу, – как-то уже холодея, произнесла девушка, понимая, что ничего с этим привлекательным широкоплечим мужчиной у нее не получится, и заспешила по своим делам в вагон, на прощание махнув Рублеву рукой.

Тот легко поднял баул, даже не сгибаясь под его тяжестью, словно баул был портфелем с бумагами, двинулся вдоль состава. Когда он подошел к своей машине, то увидел, что машина сияет, вымыты стекла, даже колпаки на колесах сверкают.

«Черт подери, – подумал Рублев, – машина была грязная. Может, это не моя?»

Но номер совпадал, ключ подошел к багажнику, тот легко открылся. Рублев опустил в багажник тяжеленный баул, захлопнул крышку.

И тут услышал за спиной:

– Ну что, дядя, нравится вам машина?

Рублев обернулся. Перед ним стоял парнишка лет двенадцати, с грязными руками и грязным лицом, в болоньевой куртке, лыжной шапочке, в длинном синем шарфе, разбитых ботинках и потертых рваных джинсах. В руках мальчишка держал ведро из-под краски и тряпку.

– Это ты помыл?

– А то кто же? – сказал парень.

– Разве я тебя об этом просил?

– Нет. Но я подумал и решил, машина грязная, стоит вымыть.

– А почему ты эти не помыл? – с интересом рассматривая маленького собеседника, осведомился Рублев, кивнув вправо и влево. С одной стороны стояла грязная «Вольво», а с другой – джип «Опель фронтера», тоже невероятно грязный.

– А мне в этих машинах люди не понравились, сразу видно, жадные.

– А я тебе понравился, что ли?

– Ага, понравились. Вы, дядя, не жадный и, наверное, дадите мне денег.

– Зачем тебе деньги?

– Как это зачем? Работу я сделал, хочу поесть.

– Ты что, голодный?

– Ага, голодный. Давно не ел. Вчера вечером ел, гамбургер мужик дал за то, что я машину вымыл.

И тут по машине забарабанили капли дождя. Мальчишка зло глянул в небо, его шея была худая и грязная.

– Вот невезуха! – дрожащим голосом произнес паренек.

– Да уж, невезуха, – запрокинув голову, подставляя лицо крупным каплям дождя, сказал Рублев. – А ну давай, приятель, садись в машину.

– Нет, так не пойдет, – сказал паренек, – Почему не пойдет? Что, мы так и будем стоять под дождем и мокнуть?

– Вы садитесь, а я постою, – Так ведь тебе же нужны деньги, а не мне.

– Сядешь с вами в машину, а вы меня куда-нибудь завезете и того…

– Чего-чего? – нахмурил брови Борис Иванович Рублев.

Парнишка рукавом вытер мокрый лоб.

– Того! Сами знаете, чего можете со мной сделать.

– Я с тобой? – изумился Комбат.

– Вы, а то кто же.

– Извини, друг, я тебя не совсем понимаю.

– Да все вы понимаете, просто прикидываетесь валенком.

– А ты, собственно, откуда? Как тебя зовут?

– Вот это уж не ваше дело.

– Родители у тебя есть?

Лицо паренька сразу же стало хмурым, глаза заблестели, словно из них вот-вот брызнут слезы.

– Были родители, да убили их.

– Как убили?

– Убил", да и все, – неохотно ответил паренек.

– А ну-ка, давай садись в машину, – Комбат подошел, причем настиг паренька в два шага, тот даже не успел дернуться и броситься наутек.

– Э, э, ведро! – вдруг закричал он.

– Какое еще ведро? – заталкивая в салон на заднее сиденье своего нового знакомого, переспросил Рублев.

– Ведро с тряпкой.

– Где оно?

– Вон там стоит, возле джипа.

И действительно, Комбат увидел пластиковое ведро из-под краски с коричневой тряпкой.

– Это, что ли?

– Ага, это.

– Зачем оно тебе?

– Как это зачем, это же мой инструмент. Я при помощи него деньги зарабатываю.

– К черту твое ведро! – Комбат закрыл дверь.

Паренек сидел, вжавшись в спинку заднего сиденья.

– Так как тебя зовут?

– А вас? – вопросом на вопрос ответил парнишка.

– Меня зовут Борис Иванович, а фамилия моя Рублев, – совсем официально представился Комбат.

– Борис Иванович Рублев?

– Да, Борис Иванович Рублев.

– Ясно. А меня зовут Сергей Сергеевич Никитин.

– Ну так вот, Сергей Сергеевич, пойдем куда-нибудь, я тебя покормлю.

– Куда это мы пойдем?

– Куда ты предлагаешь, туда и пойдем.

– Только не к вам домой и не к вашим знакомым.

– Да нет, к знакомым мы не пойдем, надо тебя покормить, хотя, в общем, тебя вымыть бы не мешало. Ты грязен, Сергей Сергеевич, как кот помойный.

Сергей втянул голову в плечи, немного испуганно заморгал и попытался спрятать грязные руки в карманы.

А руки у него были действительно грязные – красные, распухшие, с черной каймой под ногтями.

Что-что, а решения Борис Рублев принимал быстро, молниеносно.

– Значит, так, Друг ты мой. Зовут тебя Сергей Сергеевич.

– Да;

– На самом деле?

– На самом. А вас? – еще раз спросил парнишка.

– Меня зовут Борис Иванович Рублев, чтоб мне сдохнуть.

– Борис Иванович Рублев, – прошептал парнишка.

– Да, точно, – по-военному сформулировал Комбат. – Я не спрашиваю, откуда ты взялся на этом вокзале и что ты здесь делаешь. Понимаю, жизнь у тебя не сложилась, правильно?

– Точно, – сказал Сергей.

– И наверное, ты голоден.

– Не очень. Только курить вот хочется.

– Чего-чего? – не поверив парнишке, переспросил Рублев.

– Курить, говорю, хочется. У вас в машине можно закурить?

– У меня в машине можно, но я тебе не советую.

– Это еще почему? – парнишке явно не понравилась та категоричность, с которой пресек его желание незнакомый сильный мужчина.

На бандита его новый знакомый был не похож, но и на сотрудника правоохранительных органов он тоже не походил.

«Странный какой-то тип, – подумал Сергей, – может, приставать начнет? Еще чего не хватало! Я этого не люблю даже за деньги.»

Машина заурчала и резко сорвалась с места.

– Э, э, куда мы? – парень хотел открыть дверцу.

– Сиди! – приказал Рублев таким тоном, что ослушаться было невозможно.

– Едем ко мне.

– К тебе домой?

– Да.

– И что мы там будем делать? – с безнадежностью в голосе задал вопрос Сергей Никитин.

– Ну, во-первых, ты приведешь себя в порядок, помоешься. Затем я тебя покормлю.

– А потом? – почти шепотом спросил Никитин.

– Потом посмотрим.

– Вы это.., ко мне…

Только сейчас до Комбата дошло, чего опасался паренек.

– Да ну, брось, ты что, с ума сошел? Я что, по-твоему, похож на тех, кто пристает к детям?

– Нет, не очень, – неуверенно произнес Сергей.

– Тогда в чем дело?

– Мчимся, мчимся!

В тепле, в машине парнишка сразу размяк, втянул голову в плечи, откинулся на мягкую спинку сиденья и почти мгновенно задремал. Он проснулся, лишь когда машина уперлась передними колесами в бордюр, и тут же принялся испуганно оглядываться, не понимая, где он и что с ним произошло.

В последние несколько дней Сергею Никитину не везло, спал он мало, и поэтому тепло, покачивание автомобиля и негромкая музыка его сморили и бросили в сон.

– Не беспокойся, приехали, – сказал Рублев и выбрался из машины.

Сергей оглядывался по сторонам. Место было незнакомое, сколько времени они ехали, он не знал, где сейчас находится и на каком конце города – не подозревал.

Но убегать ему не хотелось, он смирился со своей новой участью.

А мужчина уже открыл багажник автомобиля, легко вытащил из него баул, поставил на лавочку у подъезда.

– Давай.

Они смотрелись довольно странно: грязный ребенок и огромный, сильный мужчина.

– Идем, идем, не бойся, – сказал Комбат, похлопывая по худому плечу Сережу. – Вперед, не дрейфь, поднимайся по ступенькам.

– По ступенькам? – переспросил Никитин, забегая на крыльцо.

В подъезде он растерялся.

– Там лифт, – сказал Комбат, кивнув в темноту, – опять сорванцы лампочки выкрутили. Ну ничего, я до них доберусь! – последняя фраза прозвучала безо всяких угроз, как-то дежурно, как обычно ворчит пожилой человек на своих внуков, которых любит и понимает.

Сергей нашел кнопку, нажал, двери лифта тут же разошлись. Борис Рублев несильно подтолкнул в спину, парнишка вошел в кабину, за ним продвинулся, держа баул одной рукой, Комбат.

– Какой этаж? – немного сдавленным голосом произнес Никитин.

– Сам нажму, – и Комбат ткнул указательным пальцем в верхнюю клавишу.

Двери сошлись, щелкнули, и лифт, урча и скрежеща, стал медленно вздыматься вверх. Горела красная кнопка, три нижних были черные, обожженные спичками и сигаретами, да и лифт смотрелся не очень чисто.

Сергей стоял, облокотясь худыми плечами о стену.

Щелчок, кабина замерла.

– Ну, давай выходи, бродяга.

– Я не бродяга, – немного обиженно произнес Никитин.

– Ладно, извини. Выходи. Держи ключи, открывай.

Парнишка не справился с нижним замком, и Комбату пришлось самому повернуть ключ.

– Проходи.

Дверь захлопнулась. Рублев понес баул в кухню, а Никитин остался стоять в коридоре, немного испуганно моргая светлыми ресницами. Все, что с ним случилось, ему не очень нравилось, но и угрозы для него пока видимой не было. Так что он не знал, что предпринять – то ли броситься убегать, то ли смиренно ждать, чем все это кончится.

– Вначале помоешься, – сказал Борис Рублев, глядя на паренька, – а я за это время приготовлю чего-нибудь поесть.

– Я не хочу, – вдруг сказал Сергей.

– Чего не хочешь?

– Не хочу мыться, не хочу есть. Отпустите меня, Борис Иванович!

– Опустить тебя? А я тебя и не держу, хочешь идти – иди.

– Где мы?

Рублев назвал свой адрес.

– Так это же у черта на куличках!

– Да, далековато, но до метро не очень далеко. Можно пешком за две минуты дойти, а там, думаю, ты доедешь до своего вокзала.

– Доеду, – сказал Никитин.

– Но я бы тебе этого делать не советовал. Вот что, иди мойся. Вода горячая у меня есть, мыло и мочалка тоже.

Так что – вперед.

«Странный какой-то мужик», – подумал Сережа и почему-то вдруг смирился с новым положением и понял, что самым лучшим выходом из этой ситуации будет полное послушание с его стороны и выполнение всех приказов этого странного здоровяка.

– Давай не стесняйся, солдат!

«Какой я ему солдат?»

Жилище Бориса Ивановича Рублева пареньку показалось удивительным: никакой роскоши, никаких ковров, но все чисто и аккуратно. Курить ему захотелось так сильно, что даже засосало под ложечкой, а во рту скопилась слюна.

Только вот беда, сигарет у Сергея не нашлось, а пачка с торчащими сигаретами лежала на подоконнике в большой хрустальной пепельнице.

– Можно закурить? – немного робко, но в то же время развязно спросил паренек.

– Нет, нельзя, – жестко обрезал Рублев, – я не курю.

– Как это не куришь, если сигареты лежат!

– Я бросил и тебе советую.

– Бросил? – словно бы не поверил услышанному Никитин.

– Да, бросил. Уже почти месяц не курю.

– Ничего себе! А зачем?

– Решил бросить – и бросил.

– Что, вы все так делаете?

– Как так? – спросил Комбат.

– Решил – и сделал.

– Стараюсь, – признался Рублев. – А ты давай зубы мне не заговаривай, побыстрее мойся. Сейчас я тебе сделаю ванну.

От этой странной заботы в душе у Сергея потеплело, но настороженность не проходила.

«Все-таки странный тип. Привел к себе домой, я же могу стащить что-нибудь, деньги, драгоценности, часы, видик.»

Паренек заметил, что на телевизоре стоит большой видеомагнитофон, а под ним, в тумбочке, за стеклом, в три ряда кассеты.

В ванной шумела вода. Струя вначале била в гулкое чугунное дно, затем ванна начала наполняться. Вода уже просто плескалась.

Появился Рублев. Рукава его рубахи были закатаны, руки – мокрые.

– Смотри, солдат, сколько я тебе пены сделал.

– Я никакой не солдат.

– Все мужики для меня или солдаты, или никто.

– Как это все?

– А вот так.

На вешалке в прихожей висел пятнистый бушлат без погон, с многочисленными карманами.

«Военный или мент, наверное, – подумал Никитин, – правда, какой-то странный, необычный. Матом не ругается, не орет, разговаривает негромко, но очень властно. Попробуй такого не послушаться, так голову двумя пальцами оторвет.»

– Давай раздевайся, что смотришь? Глянь, сколько пены, – Рублев вошел в ванную, закрыл воду. – Иди, иди, не стесняйся, я на тебя смотреть не буду. Вот тебе чистая майка, – и Комбат вытащил из стенного шкафа аккуратно сложенный тельник, подал пареньку. – Настоящая воздушно-десантная.

– Не может быть!

– Точно тебе говорю, настоящая.

Сергей уже успел заметить в комнате над диваном большую фотографию, на которой были солдаты с автоматами – много солдат – и среди них хозяин этой квартиры.

– Ну что ты медлишь? Стаскивай свою грязную куртку, снимай разбитые обувки, все это оставляй здесь.

Сергей закрылся в ванной комнате. Ему даже хотелось повернуть защелку, но потом он подумал, что этого делать не стоит: хозяин обидится. Забрался в ванну. Вода была приятная, горячая, и Сергей вспомнил, что последний раз мылся недели две с половиной назад. Он сидел в ванной, смотрел по сторонам на белую плитку в капельках воды, на зеркало, на стеклянную полку с одинокой зубной щеткой и бритвой.

«Да, странный тип. Как-то у него все не так, как у людей.»

А Борис Рублев в это время распаковывал баул, присланный Бурлаком. И чего в нем только не было! Даже запах ткани, в которую были завернуты продукты, и то вызывал прилив слюны и посасывание под ложечкой. А пахло травами, перцем, лавровым листом, мясом, рыбой и сушеными грибами.

– Ну, Гриша! Ну, клоун! – приговаривал Борис Рублев, разбирая увесистый баул. – Мяса пруд пруди, роту можно накормить. И на кой черт мне все это? – радостно думал Комбат, поднося к носу огромный окорок. – Ну и запах! Ладно, Сережку накормлю.

Для себя Борис Рублев почти не готовил, питался наспех, с уважением относился лишь к завариванию чая.

А вот ко всему остальному отношение было, в общем-то, пренебрежительное, хотя готовить он и любил, и умел.

Но ведь не станешь же готовить для одного себя! Никто, кроме тебя, не оценит таланта.

Сейчас же в квартире появился гость, ради которого стоило постараться. Хотя и стараться-то, в общем, не надо было, ведь еды и продуктов у Комбата хватало. А тут еще и посылка Бурлакова подоспела, так что можно было бы устроить шикарнейшее застолье.

«Вот, правда, пить я себе запретил», – поглядывая на литровые штофы с золотистой водкой, размышлял Комбат.

В водке плавали какие-то травы. Комбат знал лишь одну, длинную, плоскую, – зверобой. Остальные травы ему были неизвестны. Ни сопроводительного письма, ни даже маленькой записки в бауле не нашлось. Хотя, что тут пояснять, и так все видно, и так все ясно.

Комбат резал мясо, рыбу, хлеб, мазал бутерброды, ставил на плиту чайник. Все делал быстро, расторопно, умело – так, как это может делать лишь мужчина, умудренный жизненным опытом, и никогда не научится делать женщина.

Все, что оказалось на столе, выглядело настолько соблазнительно и аппетитно, что Рублеву хотелось тут же сесть на табуретку, набросать себе на тарелку всего понемногу, выпить рюмку сибирской водки, настоянной на, травах, затянуться крепкой сигаретой и улыбнуться в усы.

Но делать этого Комбат не стал.

«Всему свое время, каждому овощу и фрукту свой час и свой черед», – подумал Борис Рублев и услышал, что вода в ванной уже перестала шуметь.

– Ну, как ты там? – громко спросил Рублев.

– Ничего, – услышал в ответ чуть испуганный голосок.

А голос у Сережи уже начинал ломаться и из детского превращаться в подростковый, юношеский. Иногда звучали басовитые нотки.

– Все хорошо, Борис Иванович, все хорошо.

– Ну-ну, давай поторопись, а то чай остынет.

Борис Рублев на кухне разлил по чашкам кипяток, добавил заварки, себе много, а гостю чуть-чуть, для аромата.

Уже через десять минут мужчина и паренек сидели напротив друг друга. Комбат почти не ел, он смотрел, как жадно, огромными кусками отправляет себе в рот мясо и рыбу его гость.

– Ты не стесняйся, ешь, – говорил Комбат, а сам лишь прихлебывал круто заваренный чай.

У него даже сердце сжималось, когда он смотрел, как ест паренек.

– Давай не стесняйся. Вот этот кусок возьми, он повкуснее будет, – и Комбат, аккуратно подцепив вилкой снедь, накладывал и накладывал гостю то из одной тарелки, то из другой.

А паренек все ел и ел.

– Давненько ты, наверное, не сидел за столом? – произнес Рублев.

– А что, заметно? – двигая челюстями, с полным ртом, пробурчал Никитин.

– Говорю, за столом ты давно не сидел.

– Да, давно, Борис Иванович, – почему-то Сергею хотелось называть этого мужчину по имени-отчеству. Он даже не делал для этого над собой какие-либо усилия, получалось самопроизвольно, словно бы Рублев был его классным руководителем или любимым учителем.

– В школу ты, конечно, не ходишь.

– Конечно, не хожу.

– А хочешь?

– Не очень, – признался Никитин.

– А почему так?

– Да я уже полтора года в школу не хожу.

– А сколько классов закончил?

– Пять, – признался Никитин.

– Всего пять?

– Пять классов закончил, и даже без троек.

– Потом что?

– А потом началось. Но я не хочу рассказывать про это.

– Про что – «про это»?

Паренек замкнулся, даже жевать перестал, лишь пил чай.

– Закурить можно?

– Нет, нельзя, – строго сказал Комбат.

– Хоть одну сигарету, хоть половинку…

– Я же сказал нельзя, значит, нельзя!

– Тогда какого черта они лежат прямо на подоконнике? Издевательство форменное!

– Силу воли надо воспитывать.

– Какую силу? Какой воли? Зачем?

– В жизни пригодится.

– Ничего мне уже не пригодится! Да и к "черту такую жизнь!

Паренек говорил убежденно, у Комбата от его слов даже мурашки по спине побежали. Как это можно в тринадцать лет так не любить жизнь? И он почему-то вспомнил себя в таком возрасте. Вспомнил, как не мог дождаться лета, вспомнил все свои развлечения, рыбалку, речку, лес, теплую воду, теплые дожди, смех друзей. Почему-то вспомнил лошадей, велосипед.

– Послушай, Серега, а где твои родители?

– Нет у меня родителей.

– Слушай, с ними случилось что-то, погибли?

– Да, погибли.

– Родственники у тебя есть, братья, сестры?

– Сестра была.

– Ас ней что случилось? – негромко осведомился Рублев.

– Ее изнасиловали, а потом застрелили.

– Кто? – задал вопрос Комбат.

– Бандиты.

– Какие бандиты?

– Кто ж их разберет, какие они? Фамилию я у них не спрашивал.

– Ас тобой что случилось?

– Они думали, что меня тоже убили, а я вот взял и выжил.

– Тебя убить хотели или случайно вышло?

– Не спрашивал. Сюда мне саданули, – Никитин слез со стула, задрал тельняшку, показал на правом боку под ребрами большой красный шрам. Такие шрамы Комбат знал очень хорошо, он даже вздрогнул.

– Сейчас уже ничего, зашили, вылечили, в больнице три месяца лежал. Есть у меня тетка, да она меня видеть не хочет.

– Что же это за тетка такая?

– Она с мужем живет, мне, в общем, не родная. Сволочи они, мешочники.

– Чего?

– Мешочники они.

– А ты откуда сам?

– Из Таджикистана. Мы жили возле границы.

– Если не хочешь, не рассказывай.

– Не хочу.

У Никитина уже дергалась щека и левое веко. Комбат .понял, его гость нервничает и разговор этот для него слишком тяжел.

– Ладно, на, закури, – Комбат взял пепельницу, сигареты, зажигалку и положил все это перед гостем. – Бери, бери, если уж так тебе тяжело, закури, может, легче станет.

– Не-а, – сказал Никитин, – не станет. Но я закурю.

Парень для своих лет говорил слишком серьезно, слишком по-взрослому.

– А занимаешься ты чем?

– Когда?

– Ну вообще.

Никитин передернул плечами.

– Ворую, машины мою.

– Что воруешь?

– Что придется, Борис Иванович.

– Так ты вор или кто?

– Наверное, вор.

Борис Рублев заметил на тонкой худой шее Никитина черную тонкую нитку.

– Что это у тебя, крестик? – спросил он.

– Нет, не крестик.

Паренек вытащил из-под тельника, который был ему велик, небольшой медальон величиной с пятикопеечную монету. Комбат смотрел. Сережа снял через голову черный шнурок, несколько секунд медлил, затем протянул Комбату.

– Он открывается? – спросил Рублев.

– Да, только плохо. Давайте я сам.

Через полминуты медальон открылся.

– Вот, смотрите, это мать, а это я с сестрой.

В медальоне была очень маленькая фотография.

– А отец где?

– Как это где, – улыбнулся Сергей, – он же нас фотографировал.

– Документы у тебя какие-нибудь есть?

– Не-а, никаких. Зачем они мне?

– Как это зачем? У каждого человека должны быть документы.

– Так это у человека. А я ведь кто – вор, попрошайка, мойщик машин.

– А если тебя милиция схватит?

– Они, Борис Иванович, документы не спрашивают, завезут в спецприемник, а там уже разбираются. Меня, кстати, там знают, уже четыре раза там побывал.

– И что? – как-то грустно задавал вопросы Комбат.

– Ничего. Я от них убегал.

– Как убегал?

– Не могу я там находиться, душа свободы просит.

– Чего-чего? – переспросил Комбат.

– Свободы душа просит, – Сережка взял сигарету, сунул в рот, щелкнул зажигалкой, затянулся. И тут же закашлялся.

– Нельзя тебе курить, Серега, молод ты еще.

– Но я, между прочим, не только курю, но и пью, – принялся перечислять свои пороки Сергей Никитин.

– И что в этом хорошего?

– А что плохого? Выпью – легче становится.

– Наркотиками не балуешься?

– На наркоту деньги нужны, а их у меня нет. Правда, иногда бывают.

– Когда что-нибудь сопрешь?

– Ага.

– Наелся?

– Я могу есть долго, я, кстати, могу все это съесть.

– Тогда съедай, не стесняйся.

– Вот передохну, Борис Иванович, а потом все съем.

– Ну, ну, давай, – улыбнулся Комбат.

– А вам не жалко?

– Чего? – спросил Рублев.

– Ну, еды, например…

– Не жалко, Серега. Мне тебя жалко.

– А чего меня жалеть? Вы меня жалеть не должны, вы же мне не родня.

«Да, не родня, к сожалению», – подумал Комбат и почувствовал ужасное одиночество, такое одиночество, от которого даже в висках закололо.

Глава 3

Виталий Конопацкий уже второй месяц околачивался в Москве. Не жил, не работал, а именно околачивался – так он сам определял свою теперешнюю жизнь. Приехал он в российскую столицу из Горловки, которая под Донецком. В свое время отслужил в воздушном десанте. Демобилизовавшись, подался в милицию, но к тридцати годам не заработал ни на квартиру, ни на машину. Друзья, его одноклассники, кое-как устраивались в жизни, кто хуже, кто лучше, но все уже обзавелись семьями. И жены бывших друзей не очень-то радостно встречали холостяка, когда тот приходил в гости, хотя за глаза и любили поставить его в пример мужьям. Мол, много не пьет, не курит, каждое утро занимается спортом.

И наконец-то по прошествии десяти лет – после армии – Виталий Конопацкий понял, что его неустроенность в жизни идет от нехватки денег. Не хватало их ему катастрофически. Завод, на котором он работал, простаивал три недели в месяц, зарплату же выдавали чем придется и когда придется, обычно сахаром. А попробуй продай его за живые деньги на Украине, когда всему городу выдали зарплату тем же самым, чем и тебе! Российские перекупщики, иногда приезжавшие в Горловку, скупали сахар мешками за смешные деньги, которые позволяли хоть как-то прожить месяц.

Виталий из газет знал, сколько стоит сахар в Москве, и поэтому чувствовал себя обделенным, когда подсчитывал истинную стоимость мешков, скопившихся в квартире, где он жил вместе с родителями. Из теленовостей он знал, что деньги у русских в провинции такая же редкость, как и в Горловке, водятся они лишь в крупных городах да в столице, там и сто баксов, казавшихся ему заоблачным богатством, не деньги.

Дни проходили за днями, а уверенность в том, что перекупщики бессовестно наживаются на нем, не покидала Конопацкого. Не раз в мечтах он уже представлял себе, как со своим сахаром отправляется в Москву и продает его по настоящей цене за российские рубли. Меняет рубли на доллары, а потом преспокойно живет целый год в Горловке не опасаясь очередного витка инфляции, вновь собирав мешки, заставляя ими подвал, кухню и коридор. Он представлял себе это так отчетливо, что даже слышал хруст новеньких купюр, полученных в обменнике. Но вся загвоздке состояла в том, что ему не на чем было отправиться в Москву, не загрузишь же свой неподъемный товар в проходящий поезд!

Возможно, мечты так и остались бы мечтами, если бы не сосед Виталия, работавший водителем грузовой машины – тягача с фурой – в одном из автопредприятий города. Сосед любил выпить и постоянно ходил по подъезду, одалживая деньги. Отдавал их, правда, регулярно, но не из зарплаты, которую полностью забирала жена, а из сэкономленных командировочных. Деньги соседи давали ему не с большой охотой, но с уверенностью, что они вернутся назад. Командировки случались часто, иногда и в Россию, и тогда соседу Конопацкого платили огромные по местным понятиям деньги – по десять долларов в день.

Вот уже неделю Виталий Конопацкий находился в отпуске. Он специально придержал его до осени, потому что летом на заводе работы было больше, цеха старались загрузить на тот период, когда не надо тратиться на отопление. С наступлением же осенних холодов работа на заводе замирала окончательно.

После обычной утренней пробежки Виталий вернулся домой и, облившись холодной водой, – горячую в дом не подавали уже с полгода – принялся за завтрак. На кухне было не повернуться, всю стену от самого холодильника и до двери занимали мешки с сахаром, колючие и серые, на вид абсолютно несъедобные. Но, как бывшему десантнику, Виталию такой интерьер даже нравился, словно бы дом готовили к долговременной осаде и через день-два мешки водрузят на окнах, соорудив из них огневые точки.

В дверь позвонили. А чайник в этот момент, как назло, лишь закипал, его свисток отдавался глухим сипением.

«Черт, – пронеслось в голове Конопацкого, – может, опять инспектор из Энергонадзора? У меня за электричество уже полгода не плачено, вновь начнут грозить, что отключат от сети…»

Но потом вспомнил, что оба последних раза инспектор Энергонадзора наведывался вечером, когда люди приходят с работы.

«Можно и открыть», – решил Конопацкий и пошел к двери.

Сквозь неплотно прилегающую дверь он уловил резкий запах перегара, адскую смесь дешевой водки, лука, чеснока и залежалого сала.

«Снова Иван Деньги одолжить пришел», – подумал Виталий и захотел на цыпочках отойти от входной двери. Отказывать соседу он не умел, а денег оставалось в кошельке всего двадцать гривен.

– Эй, Виталик, – в дверь несколько раз ударили кулаком, – это сосед, открой!

Виталик затаился, боясь выдать свое присутствие.

– Да я же слышал, ты дома. Думаешь, я деньги одалживать пришел?

«Именно так я и подумал», – решил Конопацкий, но тут же сосед поспешил уверить его в обратном.

– Отдать, сосед, пришел, открывай!

Получалось неудобно: сперва притворился, что его нет, а потом открыл. Но Иван был человеком без комплексов.

Он широко улыбался, упершись двумя руками в дверной проем, чтобы не упасть, по его глазам было видно, выпил он совсем недавно, глаза еще не утратили утренней свежести и здорового блеска.

– Во иду и думаю, надо же деньги отдать, прежде чем домой идти, – произнеся слово «домой», Иван вспомнил о жене и покосился на нижнюю площадку, где располагалась его квартира. – Дай, думаю, сосед, к тебе зайду, а то моя змея услышит, выбежит и вмиг отберет.

– Мог бы и позже отдать, – сказал Виталий, пропуская Ивана в дом.

Иван тут же закрыл дверь и навалился на нее спиной.

В саму квартиру дальше прихожей Виталий соседа никогда не пускал, зная, что стоит тому сесть, как поднять его можно будет только подъемным краном, настолько словоохотливым родился Иван.

– Я вот что подумал, если не отдам сразу, то с утра пропить могу.

– Что ж, справедливо, – ответил Виталий, подумав, как это его соседа еще держат на автобазе шофером, как он ухитряется проходить медкомиссии, не попадаться ГАИ за рулем с остаточным алкоголем.

Ненадежнее прислонившись к двери, Иван принялся копаться в многочисленных карманах пиджака. Из каждого он доставал несколько купюр, мятых, переложенных в несколько раз.

– Я их чего в разных карманах держу, – пояснял Иван, – как пить начинаю, то вытащу из одного кармана и подумаю, что уже все, а потом, утром, – хлоп, смотрю, еще есть! Сколько я тебе должен?

Эту фразу Иван произносил каждый раз, когда приходил отдавать деньги. Одалживал он понемногу, но часто, иногда приходил в таком виде, что сразу становилось понятно: через десять минут он забудет, где брал деньги и брал ли вообще. Какую бы сумму долга ему ни называли, он всегда соглашался. Можно было бы и сейчас сыграть на этом, но у Виталия совесть имелась.

– Сейчас, – он сбегал на кухню и вернулся очень быстро, боясь, что Иван пройдет в квартиру. Но тот нетвердо держался на ногах и не рискнул лишиться опоры. – Вот, – Виталий развернул помятый блокнотик, где на одной из страниц имелись графы, сколько и когда одалживал Иван.

– Молодец, что записываешь, а то Петренко, – и Иван несильно стукнул головой в дверь, тем самым он хотел напомнить, что Петренко живет в квартире напротив, – никогда, гад, не записывает. А потом я сам должен помнить. А где ж ты упомнишь, я же пьяный беру, сколько дал, столько и взял! Говорит, мол, сам вспоминай! А я и ошибиться могу. Нет-нет, ты мне не показывай, – тут же замахал руками Иван, когда Конопацкий попытался показать ему записи, – верю тебе. Сколько?

– Двадцать две гривны.

– Ни хрена себе, – вырвалось у Ивана, – это сколько же я водки выпил! Нет, – тут же призадумался он, – сам столько выпить не мог. Друзья, сволочи, сами денег не дают, бутылочку принесут, а потом за добавкой мне бегать.

Нет-нет, ты не подумай, я не отказываюсь, – к он принялся мусолить деньги.

Расставался с ними Иван легко, зная, что, раздав долги, сможет снова с легкой душой ходить и побираться по соседям вновь хоть сегодняшним вечером.

– Я же не бомж какой, – приговаривал он, – а водитель, зарабатываю, в командировки езжу. Если я взял, то знай – отдам. Вот теперь в Москву посылают. А знаешь, сколько платят? – Иван хитро улыбнулся. – Одних командировочных десять баксов в день.

Эту новость Иван сообщал каждый раз на протяжении всех последних лет.

– В Москву? – переспросил Виталий сперва машинально, лишь для того, чтобы поддержать разговор, а затем повторил более осознанно:

– В Москву командировка, говоришь?

– Наши в гараже заказ исполняли, коммерсанты какие-то пять движков от «ЗиЛа» отгрузили. Наши им капитальный ремонт сделали, теперь назад повезу. Они хитрые, нашим копейки платят, а свои, московские, за такую работу не берутся. Вот, двадцать и две, – Иван протянул деньги. – Чего не берешь? Если сейчас не отдам, то пропью.

– Один едешь или с экспедитором?

– Один. На кой хрен мне экспедитор, если всего пять движков на всю фуру? Что я, не посчитаю до пяти, что ли?

Не дурак.

– А пассажиров тебе брать можно?

– Место в кабине есть, – еще не поняв, к чему клонит сосед, сказал Иван.

– Сахар мой завезти сможешь?

– Завезти-то не проблема… А на кой хрен его тебе в Москву переть, родственники там живут, что ли?

– Нет, я продать хочу.

– А, – заулыбался Иван, – так я и свой сахар везу, у меня тоже два мешка дома стоит. Сеструха у меня там живет, мужик у нее в ментовке работал, а потом посадили его, так она теперь в однокомнатной осталась. Я ей сахар вместо квартирных заплачу, а она мне – бумажку организует, будто я в гостинице жил, – Иван захихикал, потому что, глядя на него, невозможно было представить, что такой человек может останавливаться в гостинице, ведь там живыми деньгами платить надо, а их куда приятнее пропить.

– Надолго ты туда?

– Дня на четыре, на пять, как получится. Начальник говорил, будто попутный груз из Москвы есть, ждать придется. Я сам твой сахар не продам, покупателя искать нелегко. Бензин, масло моторное я продавать умею, а сахар – нет.

– Я сам с тобой поеду, можно?

Иван задумался.

– Можешь деньги пока не отдавать, это за использование твоей машины, идет? – Виталий всмотрелся в пьяное лицо Ивана. Тот пьянел на глазах, скорее всего выпил прямо за углом дома вместе с дружками, и теперь водка его догоняла.

– Чего ж не свозить, свожу, – и Иван вновь принялся рыться по карманам. Извлек пластиковую папку, скрученную в трубку, а из нее накладную, присел на корточки и расправил на колене. К тому, что его не пускают в квартиру, он уже привык и не обижался. – Сколько у тебя мешков сахару?

– Десять.

– Так… И моих два, – Иван достал ручку, но не решился писать на тонкой бумаге прямо на колене, поняв, что прорвет накладную. – Возьми, Виталий, допиши вот здесь к пяти двигателям еще двенадцать мешков сахара.

Подделка была настолько идиотской и наивной, что Конопацкому показалось, в нее не поверит ни один милиционер.

Но Иван поспешил успокоить его.

– Я уже не раз так делал. Фирма, куда двигатели везу, липовая, им бумаги на хрен не нужны, там не спросят, что это за мешки такие в накладной появились. А накладную выкину на хрен, все равно она поддельная, с начальством москвичи наличными рассчитывались. А ее так, для проформы выписали, чтобы менты не цеплялись.

Дрожащей рукой Виталий вывел цифру двенадцать, затем еще в скобочках добавил прописью, стараясь подделаться под почерк, которым писали накладную, и внизу поставил большую букву "Z".

– Порядок! Послезавтра едем. Сеструхе позвоню, думаю, и ты у нее поживешь, деньги сэкономим.

Затем Иван тупо посмотрел на двадцать две гривны, зажатые в пальцах.

– С ними что делать?

– Себе оставь, за то, что мои мешки провезешь.

– Да нет, Виталий, нельзя так. Я тебя просто так свожу, ты же мне деньги одалживаешь.

– Не пойдет, я же не крохобор какой-нибудь! – Виталий взял купюры и засунул их в нагрудный карман Ивану.

Лишь после этого сосед успокоился.

– Все, заметано, – Иван сложил руки замком над головой и потряс ими. – Готовь сахар, едем.

– Ты не забудь о нашем уговоре!

– Да нет, я только о деньгах и о выпитом забываю, но если что пообещал, то делаю обязательно. Перед выездом на накладную гляну, увижу, что десяти мешков не хватает, и сразу про тебя вспомню. Я же пьяный за руль не сажусь, а трезвый все вспомню.

Иван еще долго тряс руку Конопацкому, потом вышел и благодарил, уже стоя по ту сторону двери, он даже не сразу заметил, что та закрыта. А через час Виталий уже сносил мешки с сахаром в подвал, откуда их было бы удобнее перегружать в машину.

* * *

В Москву они ехали без особых приключений. Да, их останавливала милиция, сперва своя, украинская, но долго не держала. Директор автобазы, в которой работал Иван, умел хорошо договариваться с милицейским начальством. Не цеплялись и первые посты на российской стороне, влияние начальника простиралось и на территорию сопредельного государства. Лишь на территории Московской области пришлось расстаться с двумя мешками сахара, которые стражи порядка безапелляционно затребовали выгрузить из машины, ничего не объясняя и не выписывая, естественно, никаких бумаг.

Но Виталий не особо расстроился, ведь он понимал, без взяток проехать не удастся, еще хорошо, что взятки взяли натурой, а не деньгами, которых у него практически не было.

– Не расстраивайся, всяк в жизни бывает, – философски заключил Иван, к удивлению Виталия ни разу не приложившийся к бутылке за все время их путешествия, – сегодня они нас, завтра мы их. Лучше радуйся тому, что десять мешков осталось.

– Два из них ты уже твоей сеструхе обещал.

– Минусуй еще два, она четыре потребует за нас двоих, жилье в Москве дорогое.

Жила сеструха Ивана, которую звали Наташей, на первом этаже девятиэтажного дома, облицованного белой смальтой, почти при самом въезде в Москву с южного направления. Иван загнал свой «ЗиЛ-130» за контейнеры с мусором и отправился звонить в дверь. Конечно же, сеструхи дома не оказалось.

– Ты с ней хоть созванивался?

– Она сказала, что сегодня будет, но когда – хрен ее знает.

– Она кем у тебя работает?

– На вещевом рынке в палатке шмотками торгует.

Иван несколько раз рванул дверную ручку, но стальное полотно даже не дрогнуло.

– Сучка траханая, – ласково произнес он, – ждать придется. Может, выпьем? – предложил Иван.

– Нет, я не пью.

– Знаю, – с отвращением произнес сосед Конопацкого. – Тогда вот что: на тебе деньги, пусть у тебя побудут.

Он вынул все деньги, которые только у него были, вместе с документами подал их Виталию, а затем униженно, без особой надежды на успех, попросил:

– Выдай мне на две бутылки белой.

Получив деньги, Иван мгновенно исчез. Виталий же далеко от дома не отходил. Во-первых, боясь заблудиться, потому что адрес знал чисто визуально, а во-вторых, боялся надолго без присмотра оставлять машину с грузом, зная по прессе о крутых московских нравах.

Он просидел во дворе до наступления темноты, затем дождь загнал его в подъезд. Жильцы, возвращавшиеся с работы, подозрительно посматривали на молодого мужчину, сидевшего на подоконнике.

«Смотрят на меня, как будто я маньяк какой-то!» – подумал Конопацкий, почувствовав себя одиноким в чужом ему мире.

Очередная бабушка посмотрела на него так, что он не смог усидеть, а вышел из подъезда. Ему казалось, он уже больше никогда не увидит Ивана, сеструха Наташа – полный миф, а стальная дверь ее квартиры не открывалась со времен заселения дома.

Ивана он отыскал на лавке, тот лежал на ней под дождем, поджав под себя ноги, и спокойно спал.

«Вот скотина!» – подумал Виталий, но затем вспомнил, что Иван честно держался в дороге двое суток, не прикладываясь к горлышку, и теперь имел право расслабиться. Не виноват же он, что сеструхи не оказалось дома! То, что его соседа никто не сдал в милицию, воодушевило Виталия, значит, не такие уж черствые люди в Москве живут.

И он наконец-то решился помочиться, это желание обуревало его последние четыре часа. Он зашел за кусты, с которых облетели почти все листья, и, повернувшись спиной к дому, долго и с наслаждением мочился, стараясь делать это практически бесшумно – попадая на ветки.

Когда он, застегивая брюки, вышел из кустов, то увидел возле Ивана огромную бабищу, разглядывающую спящего мужчину. Жирной ее назвать было нельзя, так как при всей полноте тело ее сохраняло женские формы, и довольно соблазнительные, если на любителя, хотя к любителям толстых женщин Виталий не относился.

Вид у женщины был настолько грозный, что первой мыслью, возникшей в голове Виталия, было: «В ментовку решила сдать!».

– Он со мной, не надо в милицию звонить, я его сейчас разбужу и уведу отсюда.

Бабища улыбнулась.

– Куда ты его на хрен уведешь, – говорила она ласково, с улыбкой, – это мой братуха, Иван. А ты небось тот колдырь, который с ним приехал? Сам-то чего не пьяный?

Не налил Иван, что ли?

– Я не пью.

– Плохо, – сказала Наталья и осмотрелась. – Машину-то где оставили?

– За контейнерами.

– Нормально, значит, ее у меня из окна видно. Бери его, тащи.

Но Иван, благодаря холодному осеннему дождю, тут же проснулся, лишь только Виталий взвалил его себе на спину, так, как учили его в десанте носить раненых.

– Сеструха, – тут же признал он Наталью, – где ж тебя носило?

– Пошли, дурак.

Виталий осторожно спустил Ивана на землю. Тот, словно пробуя ее устойчивость, покачался, а затем шагнул к подъезду.

– Пить я тебе сегодня не дам, хотя и принесла.

– Сучка.

Наталья открыла дверь и вошла туда первой. Квартирка была совсем крохотная, комната метров двенадцать, кухня с прихожей и совмещенный санузел. Добрую треть комнаты занимали картонные ящики с тряпьем, предназначенным для продажи.

Иван сбросил куртку, спустил штаны, с укором посмотрел на сестру. Та отрицательно качнула головой, мол, и не жди, наливать тебе сегодня не буду.

– Ну и хрен с тобой!

Иван, раздеваясь на ходу, оставив на ковре мокрые ботинки, штаны, рубашку, улегся на небольшом диванчике возле самого окна. Наталья подбежала к нему, встряхнула и заставила пойти в ванную. Мылся Иван недолго – так, как делают это дети, чтобы успокоить родителей, а затем плюхнулся спать.

Виталий и Наталья остались сидеть на кухне. Женщина властно поставила на стол бутылку водки, достала из буфета рюмки.

– Выпей.

– Я не пью.

– Брось, нет таких людей, которые не пьют, – и она разлила «белую».

Виталий немного выпил и отставил рюмку, налитую до половины.

– Точно, видно, что не пьешь, – засмеялась женщина низким грудным смехом, – мужики, которые пьют, сразу все заглатывают – до дна.

– Мелкими глоточками пить не умею.

– Только ты не подумай, я не пьяница какая-нибудь.

Иван, он выродок, – и Наталья прищурилась. – А может, ты мне мозги пудришь: такой же пьяница, как и братец, а из себя приличного корчишь? Хотя нет, – она разглядывала Виталия оценивающе, – ты бы уже надрался, не выдержал бы. Что хоть привезли?

– Двигатели Иван вез, так я с ним договорился, что он несколько мешков моего сахара в Москву завезет.

– Кому продавать будешь?

– У меня здесь знакомых нет.

– Он и мне два мешка привез, обещал, во всяком случае. Я знаю, куда их пристроить, но это не сразу делается, нужно цену хорошую найти, – женщина смотрела на Виталия с улыбкой.

Было по всему видно, что она обжилась в Москве основательно и считает себя чуть ли не коренной москвичкой, даже говорок особый появился.

Квартира была не особо ухоженной, но и не бедной.

Стальная дверь, хороший телевизор, видеомагнитофон, пылесос, кухонный комбайн. Вся техника была выставлена на виду, словно бы для того, чтобы сразу дать понять гостю: хозяйка – человек состоятельный.

– А точно можно будет за сахар настоящую цену взять? – спросил Виталий, нервно отпивая из рюмки еще один глоток.

– Вы что там, на Украине, с голоду пухнете, что ли?

Много ты за него не выручишь, но помогу.

– Я поделиться могу.

– Брось, мне эти деньги – что раньше копейки были, медяки. Я женщина обеспеченная и самостоятельная.

Если бы не братец-идиот, так жизнь бы вообще раем казалась.

Виталий ощутил, как его колени соприкоснулись с горячими коленями Натальи под узким кухонным столом.

Но он еще был так измучен ожиданием и дальней дорогой, что практически не отреагировал на это, даже подумал – случайность.

Еще немного поговорили, и Наталья, выпив пару рюмок водки, подвела черту:

– Иди мойся с дороги, спать уже надо. Завтра с утра я на рынок еду.

– Спасибо за угощение.

Немного стесняясь женщины, Виталий вытащил из дорожной сумки чистую пару белья, зашел в ванную. Крючка или задвижки, как водится, на двери не было, зато висела шторка над ванной. На всякий случай задернув ее, Виталий принялся мыться.

Шампунь, стоящий на полке, оказался с очень женским запахом и даже кружил голову, мылился обильно, хоть Конопацкий и старался выдавливать его поменьше. Он слышал, как пару раз по коридору грузно прошла Наталья, задевая дверь плечом. Он наскоро вытерся полотенцем и с некоторой брезгливостью натянул поверх чистого белья еще влажные после дождя джинсы. Сполоснул в умывальнике намыленные носки и повесил их сушиться на горячей трубе за унитазом – так, чтобы их не было видно.

– Я уже освободил, можете мыться, – сказал он Наталье.

В ванной Виталий поразмыслил, как называть ему Наталью – на «ты» или на «вы», – и решил, лучше на «вы», так больше соответствует ее комплекции и статусу, как-никак она хозяйка квартиры, в которой он проживает на птичьих правах.

Иван уже вовсю храпел, ничуть не смущаясь тем, что свет в квартире горел во всю мощь – все шесть рожков лжехрустальной люстры. Конопацкий присел на краешек стула у разложенного стола-книги и старался не смотреть на огромных размеров женщину, которая доставала из платяного шкафа всякую женскую амуницию: лифчик, в котором легко можно было носить два больших арбуза, кружевные трусики, более походившие на скатерть для средних размеров стола. Когда Наталья нагибалась, то сквозь обширные спортивные штаны с тремя серебристыми лампасами проступали округлые формы. Словно иголки впивались в глаза Виталия: то проступит резинка от трусиков, то ложбинка между ягодицами.

В его жизни было не так уж много женщин, появлялись они от случая к случаю, когда становилось уж совсем невмоготу. Связываться с ними Конопацкий боялся, считая, что все только и мечтают о том, чтобы женить его на себе.

В общем-то, он недалек был от истины. Но между ним и сеструхой Ивана существовали совсем другие взаимоотношения, женщина просто-напросто не могла желать женить его на себе, как-никак у нее квартира в Москве, солидный, по горловским меркам, заработок.

Наталья, прижав к пышной груди охапку одежды, отправилась в ванную. По звуку, который оттуда доносился, Виталий понял, дверь плотно не закрыта, отчетливо слышалось, как струи воды бьются о пластиковую занавеску.

И вновь вместе с паром поплыл запах шампуня, очень женский: так пахнет лесная поляна в знойный безветренный летний день, словно шепчет:

«Приляг, ощути, какая я мягкая, понежься в тепле солнца, которое льется на меня с небес».

Но расслабиться Виталию не давал еще один комбинированный запах, исходивший от Ивана. Во-первых, пахли носки, которые тот не снимал с себя всю дорогу, а теперь умудрился вновь натянуть, приняв душ, а во-вторых, запах перегара.

Смолк шум воды в ванной, послышался шелест занавески, шуршание одежды, тяжелое дыхание Натальи.

Когда она вошла в комнату, у Виталия даже не нашлось сил пошевелиться, он словно бы окаменел, сидя на краешке стула у стола, сложив руки, как прилежный ученик первого класса.

– С легким паром, – выдавил он из себя.

Ему показалось, что над женщиной клубится жаркое розовое облако из пара и ароматов. Наталья наклонила голову и принялась расчесывать длинные каштановые с рыжинкой волосы, они доходили ей до ягодиц. Сеструха Ивана лишь кивнула в ответ и принялась раскладывать диван. Делала она это легко, одной рукой, сдвигала увесистые секции матраса. Простыня взметнулась к самому потолку, а затем мягко, как парашют десантника, опустилась на зеленую обивку. Две огромные подушки легли в изголовье, и картину дополнило толстое, как ватовка, перьевое одеяло.

И тут Виталий сообразил, что больше кровати в квартире нет, и две подушки – это приговор, приговор спать на диване.

– Ну, чего сробел? – Наталья ласково, чуть ли не по-матерински улыбнулась и потрепала бывшего десантника по щеке мягкой и в то же время упругой ладонью.

Она расстегнула халат, и перед лицом Виталия качнулась сфера живота с выпуклым розовым пупком. Живот был настолько упругим, что в него даже не врезалась резинка кружевных трусиков. Сквозь кружева пробивались, как жесткая трава пробивается сквозь асфальт, рыжеватые, загнутые вопросительными знаками волоски. Виталий, одурманенный запахом, одурманенный тем, что он сразу видит так много гладкой женской кожи, уткнулся носом в мягкий живот и стал медленно подниматься со стула. Он еле дотянулся двумя руками до застежки лифчика, долго возился с ней под смех Натальи. А та, приподняв тяжелые груди двумя руками, прижала их к ушам Виталия, тот даже перестал слышать храп Ивана. Он лишь расстегнул пуговицы, а сбрасывал с себя одежду уже без помощи рук, топча штанины джинсов. Белье ему снимала сама женщина.

– Свет, свет погасим, – стыдливо шептал он, уже лежа на женщине, чьи бедра были немногим уже двуспального дивана.

Он приподнялся и посмотрел из-под руки на спящего Ивана. Тот лежал, по-детски поджав ноги и подсунув под щеку сжатый кулак. Шторы на окне никто не додумался задвинуть, и сквозь окно первого этажа было видно, как по улице ходят люди. И тут Виталий сообразил, что не стоит задумываться о таких мелочах, как храпящий рядом брат хозяйки, как стекло, сквозь которое с улицы видно все, что происходит в комнате, видно так же хорошо, как рыбки в подсвеченном аквариуме. Понял он это потому, что с Натальей произошла самая удивительная метаморфоза, о которой Конопацкий не мог и догадываться.

Возбудившись, заведясь, женщина напрочь забыла о московском говорке, теперь из нее так и сыпались украинские слова, потому что уже говорил не ее разум, а душа, – душа, жаждущая любви и удовольствий. Она обхватила Виталия двумя руками, скрестила у него под ягодицами ноги и почти кричала:

– Швидче! О, це дило!

Конопацкий тыкался лицом ей в грудь и, когда женщина прижимала его к себе, чуть не задыхался в ее мягком ароматном теле.

Ни он, ни Наталья даже не заметили, как проснулся Иван, как с минуту пьяно протирал глаза, глядя на то, что творилось на диване. Затем Иван сел, но даже перемена положения из лежачего на сидячее ничего не изменила в его видении, кроме ракурса.

– Во, бля! – только и сказал он, глядя на ступни своей сестры.

Наталья от удовольствия поджала пальцы, а кровь бежала по телу с такой силой, что на пятке переливались, молниеносно изменяя формы, ярко-розовые пятна. Цвет сменялся с такой скоростью, с какой он сменялся бы у хамелеона, сядь он возле прожекторов на сельской дискотеке в зажиточном колхозе.

Наталья так прижимала к себе мужчину, что казалось, она хочет затолкать его в себя всего без остатка. Она раз за разом испытывала удовольствие, и Виталию казалось, что это никогда не кончится.

«Неплохая плата за постой, – думал он, сдерживая себя, чтобы не растратить силу прежде, чем женщина успокоится. – Интересное дело, кажется, у нее вообще нет костей, во всяком случае, я ни разу их не почувствовал, разве что в коленях.»

Наталья сыпала и сыпала короткими украинскими фразами. Наконец она глубоко вздохнула и замерла. После бури эмоций и движений Виталию даже показалось, что она умерла или, по крайней мере, заснула. Но вскоре он ощутил, что сердце ее бьется ровно, спокойно, увидел ничего не выражающие, кроме спокойствия, ее глаза.

Она даже не вздрогнула, когда Конопацкий кончил я устало сполз с нее. Наталья подвинулась, давая ему место у самой стены.

– Накройся, из окна дует, – вновь с московским говорком проговорила она, встала на колени и, абсолютно не беспокоясь о том, какая часть тела в этот момент обращена к окну, потянулась и погасила свет.

Вскоре она уже храпела, и храпела ничуть не тише, чем ее братуха Иван.

Наутро Конопацкий проснулся разбитым и невыспавшимся. Будильник заверещал в половине седьмого, Наталья отправлялась на вещевой рынок. Впервые за десять лет после армии Виталий изменил своей привычке, не отправился на утреннюю пробежку. Физической нагрузки ему хватило с вечера, он не чувствовал себя раньше таким разбитым даже после десятикилометрового кросса с полной выкладкой.

Доспать ему не дал Иван. Лишь ушла Наталья, как поднялся и ее братуха.

– Какого хрена спишь, не за тем мы в Москву приехали!

Затем внимательно посмотрел на Конопацкого, на диван со смятой простынею.

– Мне что, приснилось или как?

– Что?

– Ну, это… – Иван делал руками странные движения, словно жонглировал невидимыми футбольными мячами. – Кувыркались, это – Было.

– Гы-гы, – отозвался Иван, – сеструху мою трахнул, а по тебе не скажешь. В Горловке ты скромный, с бабой тебя ни разу не видел.

Виталию не хотелось продолжать эту тему, как не хотелось бы ее продолжать и любому другому мужчине, попавшему в подобную ситуацию. Не он соблазнил женщину, а та буквально затащила его в кровать и заставила доставлять ей удовольствие, причем так и в таком количестве, как хотелось ей.

– Мне сейчас к коммерсантам ехать, – уже за завтраком сказал Иван, – сахар из машины в квартиру перетащить надо.

– Наталья сказала, что пристроит его – Сеструха это может, у нее торгашей знакомых навалом, не зря ты ее трахал.

Виталий потупился и, не поднимая глаз от тарелки с пережаренной яичницей, сказал:

– Продадим сахар – и сразу назад.

– Это само собой, хотя можно и задержаться, у меня командировка на неделю.

После завтрака мужчины перенесли мешки с сахаром в квартиру Натальи, отчего та стала еще теснее. И Иван покатил сдавать отремонтированные двигатели своим коммерсантам.

Виталий Конопацкий остался один. Ключей от квартиры ему никто не оставил, города он не знал и целый день просидел дома, тупо глядя в телевизор. Первые полчаса ему еще было интересно, так как он смотрел те каналы, которые в Горловке не принимались, но потом потерял интерес к происходящему на экране. Везде говорящие головы, проблемы, которые его абсолютно не касались.

За целый день он так и не решился убрать висящие на спинке стула огромный бюстгальтер и трусики, которые не давали ему забыть о хозяйке дома.

Иван вернулся первый, радостный и довольный прожитым днем, с каким-то новым приятелем подозрительного вида. Вдвоем они устроились на кухне и принялись пьянствовать. Конопацкий к ним не присоединялся Когда за окнами сгустились сумерки, вернулась и Наталья. С ходу, прямо с порога, не раздеваясь, бросилась на кухню и, схватив за шиворот собутыльника своего брата, без лишних разговоров, ничего не выясняя, вытолкала его на улицу. Мужчина вяло сопротивлялся, полагая, что выгоняет его не сестра Ивана, а жена.

– Мы тут сахар перенесли, – напомнил Виталий, – вы вчера обещали, что найдете, кому его продать.

Наталью ничуть не смутило обращение на «вы», хотя после вчерашнего любой другой здравомыслящий человек иначе как на «ты» к ней не обращался бы.

– Пристрою. Я уже сегодня говорила.

– Почем?

– По хорошей цене.

Иван, пока его собутыльника выталкивали на улицу, успел допить содержимое второй бутылки. До этого он выпил и ту, что стояла в холодильнике, располовиненную вчера Натальей и Виталием.

– Спать! – грозно сказала женщина.

Иван попробовал было отшучиваться, но вновь прозвучало грозное:

– Спать!

Наверное, таким же тоном когда-то говорила и их мать.

И это сработало, Иван сделался послушным, улегся на узком диванчике под окном. А женщина посмотрела на Конопацкого нежно и ласково, как вчера, не оставляя никаких сомнений насчет сегодняшней ночи И вновь все повторилось. Сперва принял ванну Виталий, потом женщина. На этот раз ощущения уже не были такими острыми. Он уже легко ориентировался в том, чего ей хочется, ее большое тело перестало казаться необычным, воспринималось как данность. Вновь звучали украинские слова, и вновь с утра Виталия оставили без ключа от квартиры.

На третий день Наталья взяла его с собой на вещевой рынок, чтобы помогал продавать товар, во всяком случае, она ему так сказала. Но когда приехали на место, Наталья дала ему немного денег и отправила погулять по рынку.

Помощи ей никакой не требовалось, она спокойно со всем справлялась одна, ведь покупатели подходили не так уж часто, а места в палатке на двоих не хватало.

Вечером же Конопацкий понял, что его подло обманули, ни Ивана, ни машины уже не было.

– Уехал, – спокойно сказала Наталья, словно бы она оставалась целый день дома, а не вернулась вместе с Виталием.

– Как уехал!?

– Командировка у него кончилась, а я сахар еще не продала. Ты не волнуйся, – заметив, как побледнел Виталий, сказала женщина, – я уже обо всем договорилась. Приедут, заберут.., по хорошей цене.

И тут Конопацкий понял, зачем пришлось его выманивать на рынок – для того, чтобы Иван мог уехать без него.

Теперь же он остался в Москве один без денег на обратную дорогу, и эта бабища сможет держать его здесь, сколько ей заблагорассудится, пока не надоест.

Так оно и случилось. День проходил за днем, Виталий все еще продолжал называть Наталью на «вы», а та каждый раз сообщала ему, что не сегодня-завтра за сахаром приедут и привезут деньги. Он уже готов был бросить товар и вернуться в Горловку, но денег не было.

Через две недели Виталий добился-таки права иметь собственный ключ от двери. Наталья убедилась, что Конопацкий – парень честный и вещи на продажу из дому выносить не станет.

А еще через неделю с Конопацким стали здороваться соседи, признав за своего, за постоянного сожителя соседки, что чуть не довело его до бешенства. Он уже боялся приближения темноты, зная, что кувыркаться придется и этой ночью.

«Что ли месячных у нее нет?» – думал Конопацкий, подсчитывая дни.

Выходило, что нет!

Пару раз ему удалось заработать небольшие деньги. Он обошел все киоски в округе, и ему время от времени предлагали поработать грузчиком вместо ушедшего в отпуск.

Получалось, что если не тратиться, то через месяц-два он наберет денег на обратную дорогу. Но, покрутившись немного в Москве, Виталий сообразил: многие, приехавшие сюда почти случайно, находили возможность зацепиться в городе, переселялись сюда и жили совсем неплохо. При желании и он бы мог жениться на Наталье, получить московскую прописку, сменить гражданство. Но сама мысль о том, что он становится приживалой при женщине, претила бывшему десантнику. Он хотел добиться успеха своими силами, хотел сам зарабатывать больше, чем хозяйка, и как человек, склонный к мечтательности, представлял себе, что однажды придет и выложит на стол деньги. Почему-то ему представлялись не российские рубли, а доллары – десять зеленых бумажек: выше его фантазия не поднималась. Тогда, ему казалось, все изменится, уже не Наталья будет трахать его, а он ее. И пусть ни в движениях, ни в разговорах не произойдет изменений, но сменится его мироощущение.

«Главное – то, что думаешь ты и что думает она, – рассуждал Виталий. – Она будет знать, что я с ней сплю не из-за денег, не из-за квартиры, а потому, что мне это не противно.»

Ко всякой физической нагрузке, пусть даже немыслимой, человек со временем привыкает или же.., умирает от нее. Но тренированный Виталий Конопацкий выносил и испытания похлеще постельных упражнений с Натальей.

Спецназ учит многому, в том числе и выживанию в экстремальных условиях.

Со временем исчезла утренняя ломота в суставах и ощущение невыспанности, похудел на пять килограммов, все-таки солидно ел он только один раз в день, часов в девять вечера, перед тем как сесть посмотреть телевизор и лечь в койку. Все остальное время Наталья проводила на вещевом рынке. Этих калорий хватало ровно настолько, чтобы удовлетворить женщину и почувствовать легкий голод, но подниматься, идти есть на кухню после акта не позволяла гордость.

По истечении месяца, проведенного в Москве, Виталий Конопацкий возобновил утренние пробежки не столько для того, чтобы поддерживать физическую форму, а чтобы доказать самому себе: жизнь течет по-прежнему и никакие женщины, пусть даже огромных габаритов, на него влияния не имеют.

Наталья не одобряла эти занятия, но и не высказывалась «против». Ей было все равно, лишь бы Виталий никуда не ушел от нее, лишь бы она могла найти его в своей постели по возвращении с вещевого рынка. Среди подруг, таких же торговок, как и она, Наталья называла Виталия не иначе как «машинка для траханья». К счастью, сам Конопацкий этих обидных для него высказываний не слышал.

* * *

Ненастным утром, когда моросил дождь, Виталий выбрался из подъезда, сдержанно поздоровался с мужиком из квартиры напротив, который вышел выгуливать собаку, и побежал трусцой к проспекту. По дороге он махал руками, разминая застывшие за ночь мышцы, и если в первые минуты он еще поеживался от холода, то когда оказался на тротуаре, пот покрывал его широкую спину Он уже привык к тому, что такие же одержимые утренними пробежками, как и он, весело здороваются с ним. Некоторых он уже узнавал в лицо, хотя и не знал, как их зовут, времени останавливаться не было.

Он уже знал, кого встретит у коммерческих ларьков, новых, сияющих эмалевой голубой краской, – разминется с тучным мужчиной в тренировочных штанах с вытянутыми коленями. И еще долго тяжелое дыхание с хрипотцой будет преследовать его до самого перекрестка, а затем поток ревущих машин отрежет эти звуки Он рассчитывал свой маршрут так, чтобы ни секунды не стоять на светофоре.

И вот за перекрестком, пробежав длиннющий девятиэтажный дом, Виталий увидел молодую женщину, которая отказывалась от утренних пробежек только в те дни, когда лил проливной дождь. Он никогда не обгонял ее, бежал сзади на расстоянии метров в двадцать, чуть сбавив темп, бегала-то она чуть медленнее его. Ему нравилось смотреть на ее стройное тело, туго обтянутое тренировочным костюмом, серебристым, блестящим. Эта женщина была полной противоположностью Наталье: худая, собранная, с небольшой, но четко оформленной грудью. Она ни разу не обернулась, хоть и знала, что Виталий следует за ней по пятам.

Конопацкий не отрываясь смотрел на ее бедра, видел резинки тонких трусиков, две дуги которых от бедер сходились в ложбинки между ягодицами и исчезали в ней.

Лифчик женщина не носила, это было четко видно, когда она сворачивала, Виталий различал острые соски под тонкой материей спортивного костюма. Он так возбуждался в этот момент, что приходилось на ходу подтягивать плавки, чтобы скрыть возбуждение от посторонних глаз.

Женщина же краем глаза, наблюдая замешательство, улыбалась и встряхивала головой. У Виталия даже дух занимало, когда он видел разлетающиеся, сверкающие в капельках утреннего дождя соломенные волосы. Он так был очарован этим, что ему и в голову не приходило – волосы-то крашеные.

Женщина эта казалась ему наделенной неземной красотой, и в последнюю неделю, занимаясь любовью с Натальей, он мысленно представлял себе незнакомую бегунью, лишь тогда у него что-то получалось в постели. Но подолгу держать образ в памяти удавалось с трудом, уж очень разными были на ощупь тела, и обманывать себя с каждым днем становилось все труднее.

Виталий бежал за ней, зная, что минут через пять они доберутся до небольшого парка, расположившегося на холме, где есть площадка со спортивными снарядами. Вот тогда можно будет подобраться к женщине поближе, рассмотреть ее во всех ракурсах, при этом продолжая делать вид, что она его абсолютно не интересует.

Бегунья заберется на шведскую стенку, сваренную из выкрашенных зеленой краской водопроводных труб, а он устроится на помосте для тренировки пресса. Снизу ему будет прекрасно видно, как натягивается материя спортивного костюма на тугих бедрах, как врезается в ложбинку четко простроченный шов брюк в тот момент, когда женщина, повиснув на руках, поднимает ноги под прямым углом, а затем медленно их разводит. И, если бы она занималась на спортивной площадке целый день, Виталий не ушел бы оттуда, таким увлекательным и возбуждающим было зрелище.

"Интересно, кто у нее муж? – думал Виталий, трусцой продвигаясь вслед за бегуньей. – На руке кольцо, но черта с два поймешь, обручальное оно или просто для красоты?

В золотом ободке поблескивало несколько камней. Наверное, бриллианты, – думал Конопацкий, – а может, простые стекляшки."

Спортивный костюм казался ему достаточно простым, а значит, дешевым. В названиях фирм он особенно не разбирался и по простоте душевной считал, что, чем костюмчик навороченнее, тем дороже, хотя в реальности все наоборот: дорогие вещи обычно строгие и без затейливых украшений.

Он пробежал вслед за женщиной уже две трети квартала. Бегунья разогрелась, на щеках появился румянец, глаза блестели, и Виталию показалось, что в утреннем воздухе он ощущает запах ее тела. И тут женщина вместо того, чтобы направиться на тропинку, пересекающую газон к парку на холме, свернула к автобусной остановке. Ее внимание привлек ярко-красный прямоугольник объявления, выделявшегося среди других, безликих и уже подпорченных непогодой. Увлекшись погоней, Виталий не сразу заметил этот маневр, ведь он, неотступно следуя за бегуньей, смотрел лишь на бедра женщины и чуть не налетел на нее, когда та остановилась у фонарного столба.

Получилось ужасно глупо. Продолжать бег значило убегать, ведь он уже значительно отклонился от прямого маршрута.

Женщина обернулась и, посмотрев на Виталия, ехидно улыбнулась. Но было в этой улыбке и легкое сочувствие к мужчине, попавшему впросак. Виталий не придумал ничего лучшего, как поставить правую ногу на край скамейки, перевязать и без того туго завязанный шнурок на правой кроссовке.

Незнакомка прочла объявление несколько раз, при этом беззвучно шевелила губами, словно запоминая его содержание. Она продолжала глубоко и часто дышать, ее грудь при этом не колыхалась. Тренированные мышцы тела застыли, словно были отлиты из бронзы. Затем женщина несколько раз поднялась на цыпочки, разминая ноги, и трусцой побежала к парку на холме.

Виталий Конопацкий выждал паузу, ему показалось, что мужчина с разноцветным, чисто женским зонтиком на остановке смотрит на него. Виталий подошел к фонарному столбу и прочел объявление, не столько для того, чтобы вникнуть в его смысл, а сколько для того, чтобы прочесть тот же текст, что и женщина, тем самым как бы прикоснуться к ней, соединиться.

«…Работа.., крепкое здоровье.., мужчины и женщины.., тысяча долларов…» – читал Виталий. Из всех слов в его мозгу засели слова «женщины» и «тысяча долларов».

– Не может такого быть, – подумал он, – что это за работа такая – по штуке в месяц загребать! Да еще прописка и гражданство не имеют значения… Так это же, – задумался он, – как для меня написано.

Подошел автобус. Мужчина сложил дамский зонтик и, втянув голову в плечи, нырнул в открытую дверь. Виталий остался на остановке один. Никто здесь не вышел, конечная остановка находилась совсем рядом.

Не надеясь на память, он потянулся к объявлению, и листок красной бумаги, так и не просохший за ночь, оказался в его руке. Он аккуратно, чтобы не испачкаться, сложил его клеем к клею и, еще раз переложив пополам – так, чтобы номер телефона оказался сверху, сунул его в нагрудный карман спортивной куртки.

«Наталья небось уже на рынок поехала», – подумал он и посмотрел на склон холма, на котором виднелась серебристая фигурка его безымянной знакомой.

Ноги сами понесли Конопацкого по раскисшей от дождя тропинке. Перед склоном он немного сбавил темп, чтобы восстановить дыхание. На этот раз он чуть опоздал, женщина уже закончила упражнения на шведской стенке и теперь, стоя у бруса, пружинисто поднимала то одну ногу, то другую, стараясь дотянуться до испачканного грязью носка ярко-оранжевой кроссовки. Теперь ракурс с помоста для качания пресса оказался не очень удачным в смысле рассматривания женских прелестей.

Наскоро потренировав мышцы живота, Виталий вскарабкался на высокую перекладину и повис на ней, перекинув через поперечину ноги. Теперь он мог беспрепятственно заглядывать женщине в вырез мастерки, не до конца застегнутой на молнию, и, когда везло, созерцать округлости груди.

«Раз, два, раз, два, – отсчитывал Конопацкий каждый подъем к перекладине, – пять, шесть…» – считал он те моменты, когда ему удавалось разглядеть грудь.

Обычно он покидал площадку чуть раньше, чем незнакомка. Комплекс ее упражнений он выучил наизусть и знал, когда закончится весь цикл. Но сегодня на холм он опоздал и мог себе позволить побыть с ней здесь до конца. Закинув руки за голову, вися на согнутых в коленях ногах, Конопацкий с усилием поднялся, ткнулся вспотевшим лбом в холодную перекладину и вновь безвольно повис, вытаращив глаза.

– Эй, там, наверху! – впервые услышал он голос бегуньи.

Женщина стояла под ним, уперев руки в бедра, и, чуть сощурившись, смотрела ему в глаза. Конопацкий смутился так, что чуть не рухнул с перекладины, но вовремя успел вцепиться в нее руками.

– Чего? – промямлил он, заливаясь краской.

Он ожидал, что сейчас ему выскажут что-то насчет того, что, мол, неприлично заглядывать в вырез спортивной куртки, и попросят сменить или место, или время занятий – короче, «пошлют».

– Чего? – немного передразнивая Конопацкого, повторила женщина.

Ее голос оказался на пол-октавы ниже, чем предполагал Виталий, и от этого еще более волнующим.

– Вы мне? – заплетающимся, деревенеющим по ходу разговора языком пробормотал Виталик, вися вниз головой, и понял, что спрыгнуть на землю сил у него нет, даже не сил, а просто страх перед женщиной не дает ему шевельнуться.

– А то кому же! Нас здесь, по-моему, только двое.

– Да…

– Ваша? – она присела и подняла с травы сложенную вчетверо красную бумажку. – У вас из кармана выпало, по-моему, – добавила она с сомнением.

Не опускаясь на землю, Виталий потянулся, чтобы принять объявление, но так и не достал его, хотя женщина и стояла на цыпочках.

– Может, спуститесь? Неудобно же…

– А да, – Виталик рухнул вниз, совершив в падении головокружительный кульбит, и тут же выпрямился. Он возник перед женщиной как черт из табакерки.

– Ox, – только и воскликнула она, отступая на полшага, – и напугали же вы меня!

– Не хотел. Спасибо, что заметили.

А женщина тем временем, развернув, разглядывала листок.

– Это то самое объявление?

– Какое?

– На столбе висело у остановки, – блондинка, испачкавшись в клей, принялась тереть подушечки пальцев, чтобы скатать его.

– А да… Я его… – Виталий понял, что ничего путного сказать не сможет, мысли путались, язык заплетался. – Вот, хотел позвонить…

– На работу?

– Да.

– Вы думаете, можно так просто устроиться по объявлению?

– А почему? Вот же пишут…

– Вы не москвич?

Почему-то признаваться в том, что он приезжий, Конопацкому не хотелось, но для того, чтобы врать, следовало собрать мысли, а этого он сделать не мог и кивнул.

– Я тоже почитала, думала попробовать. Но кто его знает, подозрительно все-таки.

– Почему?

– Ни названия фирмы, ни адреса.

– Лишь бы деньги платили, – немного осмелев, сказал Конопацкий, принимая листок из рук женщины и неловко запихивая его в нагрудный карман.

– Занимайтесь, я вас отвлекла.

– Да нет, что вы, помогли… Я бы потерял.

– Эти объявления по всему району расклеили, – блондинка подошла к брусьям и легко забралась на них. – Вы давно в городе? – спросила она у Виталия, который стоял, не зная, чем занять руки.

– Второй месяц.

Он лег на помост и, сунув ноги в металлические скобы, принялся качать пресс. Ему казалось, что срок прозвучал внушительный.

– У родственников живете?

– Да.

– Я бы на вашем месте на первую попавшуюся работу не соглашалась.

– Позвоню, посмотрю, если устроит, то почему бы и не поработать.

– Я пару раз пробовала устроиться на работу по объявлениям, так каждый раз оказывалось, что речь идет об интимных услугах, – без тени смущения негромко сказала блондинка.

– Но тут же и мужчин берут, – запинаясь, произнес Виталий.

– И на мужские услуги на рынке спрос есть, – спокойно парировала женщина. – Хотя не знаю, может, мужчине заниматься этим за деньги и не так зазорно, как женщине.

Краска вновь залила лицо Конопацкого. Ему стало ужасно неудобно за то, что его могут подозревать в желании устроиться на такую работу.

– Не думал.., не о том…

– Я вижу, смущаю вас.

– А вы звонить будете?

– Не знаю еще, пока не решила.

– Я могу объявление вам отдать.

– Зачем, номер телефона я запомнила, условия тоже.

Они несложные.

– Я позвоню сегодня, не откладывая, деньги срочно нужны.

– Что ж, желаю успеха, – женщина соскочила с брусьев и на несколько секунд задержалась. Этого времени было достаточно для того, чтобы Виталий вскочил с мокрого настила и сказал:

– Я тоже назад собирался. Бегом пойдем или спортивным шагом?

– Бегом не ходят, – засмеялась блондинка и стала спускаться по пологому откосу.

Поскользнувшись, она театрально ойкала, но, даже несмотря на это, Виталий не предложил ей опереться на свою руку. Назад они бежали вместе, не спеша.

Конопацкого подмывало спросить, замужем она или нет, хотя и понимал, любой ответ ничего для него не решает.

Такая женщина, как эта, никогда не клюнет на приезжего, не имеющего хорошего заработка и жилья мужчину, разве что захочет развлечься раз-другой. Но социальная дистанция между ними была такой большой, что Конопацкий даже не решался спросить, как зовут женщину, а той вроде бы не хотелось знать, как зовут ее спутника.

Они миновали ту самую автобусную остановку, на которой Конопацкий сорвал объявление, и добежали до перекрестка. Впервые Виталик попал на красный сигнал светофора. Желтая громада автобуса проползла совсем рядом с ними, задний вагон чуть не наехал колесом на бордюр, и черные клубы дыма окутали переход.

– Вот и поправили здоровье, – махая перед собой ладонью, рассмеялась женщина, и едва светофор мигнул желтым, тут же бросилась вперед.

Конопацкий боялся отстать. Возле дворового проезда блондинка остановилась и, переведя дыхание, сказала:

– Вы позвоните, разузнайте, что там к чему, потом мне скажете.

– А что спросить?

– Лучше всего договоритесь о встрече, сходите, разузнайте об условиях. Мне все-таки интересно, может, и появится хорошая работа.

Она на прощание вскинула руку, сверкнула тонкая полоска золотого колечка, то ли обручального, то ли надетого лишь для красоты, и побежала в глубь квартала. Виталику показалось, что солнце, и без того неяркое, сделалось в два раза слабее, а дождь пошел гуще. Он уже не бежал, не летел, а брел к девятиэтажному зданию, облицованному белой смальтой, с отвращением думая о том, что ему предстоит вечером.

"Врет все сеструха Ивана, – думал он, поднимаясь на крыльцо, – ни с кем она насчет сахара не договаривалась.

Держат меня за дурака! Но ничего, я ей еще докажу, что сам чего-то стою."

Стальная дверь захлопнулась за Виталиком, когда он вошел в квартиру с застоявшимся за ночь воздухом. Тут же, даже не раздеваясь, открыл обе форточки настежь и сел за кухонный стол. Смотреть на мешки с сахаром не было сил – тяжелые, неподъемные, неподвижные, они, казалось, навсегда поселились в Наташкиной квартире.

Но и пейзаж за окном назвать радостным язык бы не повернулся. Все дело портила еще и решетка, безыскусно сваренная из арматурных прутьев: рисунок ее должен был символизировать восходящее или заходящее солнце – кому как нравится.

Конопацкий достал объявление, развернул его, разгладил на столе. Цифру за цифрой, каждый раз сверяясь с напечатанным, набрал номер.

– Алло! Алло! – торопливо заговорил он в трубку.

– Слушаем вас.

Это «слушаем» немного обнадежило, значит, попал туда, куда следует, на фирму, а не на квартиру.

– Я по объявлению.

– Да.

Глава 4

Студенты Николай и Макс спали после трудовой ночи.

Шторы на окне были сдвинуты, не хотелось пускать в комнату утренний свет, форточка плотно закрыта, чтобы звуки пробуждающегося города не мешали отдыхать. Будильник, чтобы случайно не заверещал, выключили из розетки.

Телефон же стоял на видном месте, для него специально расчистили площадку на заваленном книгами и конспектами круглом столе. Рядом с аппаратом лежал чистый блокнот и дешевая, купленная в коммерческом киоске шариковая китайская ручка.

Телефон зазвонил громко и яростно. Николай приоткрыл правый глаз, по привычке взглянув на будильник, но погасший экранчик не мог подсказать ему, который сейчас час.

– ..твою мать! – выругался студент, натягивая на голову одеяло.

– Эй, Колька, – захрипел Макс, садясь на узком и коротком для него диванчике, – телефон звонит!

– Подними! – раздалось из-под одеяла.

– Трубку возьми, слышишь?

– Я сплю.

– Скотина! – Макс отбросил скомканную простыню и колючий клетчатый плед.

Спал он без белья, голый. Из всей одежды на нем был золотой нательный крестик.

– Скотина ты, Колька, будто мне спать не хочется!

Сволочь.

– Трубку берет тот, у кого нервы слабее.

Макс опустился на шаткий стул с засаленной обивкой и с отвращением посмотрел на телефон, словно бы надеялся, что тот больше не издаст звука и можно будет отправиться досыпать. Но трель повторилась. Он поднес трубку к уху и даже не успел ничего сказать, как оттуда зазвучало:

– Алло! Алло!

– Слушаем вас, – стараясь придать своему голосу бодрость и хорошее звучание, произнес Макс. Никто из друзей в такое раннее время звонить не мог, все они дрыхли.

«Наверняка по объявлению, – подумал студент, – вот и кончилась сладкая жизнь. Теперь начнут звонить и днем и ночью. Нужно было и телефон отключить!»

– Я по объявлению.

– Слушаем вас.

Поскольку звонок был первым, Колька все-таки пересилил сонливость, стянул с себя одеяло и сел, любопытство брало верх над ленью.

– Ты бы хоть трусы надел! – зашипел он.

Макс прикрылся ладонью и пожал плечами, мол, чего цепляешься, по телефону все равно ничего не видно, а если самому противно смотреть, то подошел бы и сам разговаривал.

– Понимаете, – Макс сейчас говорил слово в слово то, чему научил его человек, давший объявления и заплативший деньги, – на работу принимает сам директор фирмы, а его сейчас нет в Москве.

– Как это?

– Мы только принимаем звонки.

– А когда же он вернется?

– Точно не знаю.

– Через день, два?

– Как командировка кончится.

– А что у вас хоть за работа?

– Точно сказать не могу, всякая есть работа, зависит от того, что человек умеет.

– Так что же делать?

– Завтра позвоните.

– А вдруг ваш начальник не вернется?

– Давайте сделаем так: вы мне оставите свои координаты, а он, когда вернется, перезвонит вам.

Макс записал телефон Натальи, который Виталик назвал с неохотой: ведь хозяйка не давала ему разрешения раздавать номер ее телефона налево и направо.

– А теперь, – попросил Макс, – дайте короткую информацию о себе, это ускорит ваш прием на работу.

– У вас точно можно тысячу баксов зарабатывать?

– Можно, можно, – сказал Макс, не имея ни малейшего понятия о том, чем же будут заниматься люди, которых он нанимает на работу для человека, который даже не представился ему. Затем Макс записал возраст, пол, национальность, имя и фамилию. – Ждите, вам позвонят.

В какое время вы дома бываете?

– Звоните лучше днем, – уклончиво ответил Виталик.

– Ясно. Всего хорошего, – Макс повесил трубку.

– Дождешься, что заразу какую-нибудь подхватишь, – недовольно пробормотал Николай, вставая и потягиваясь.

– Какую еще заразу? – не сразу понял Макс.

– Садишься голой задницей на грязный стул. Кто его знает, чем до тебя об него терлись, может, квартиру эту какие-нибудь наркоманы, больные СПИДом, снимали?

Макс поднялся и попытался заглянуть себе через плечо, чтобы увидеть задницу: будто бы СПИД, приклеившийся к ягодицам, можно было разглядеть невооруженным глазом.

– Дело говоришь, – вздохнул Макс, взял с полки бутылку с туалетной водой, сделал он это, не открывая дверцы, так как стекло было разбито, налил полную пригоршню потер водой ягодицу, отчего та тут же покраснела.

– Вот и началась работа.

– Интересно, какую это составляет часть от тех ста долларов, которые нам обещал мужик?

– Трусы надень, – вслух сказал Николай, – меня прямо наизнанку выворачивает, когда я на голых мужиков смотрю.

– А ты не смотри, – спокойно ответил Макс.

– Шастаешь тут перед самыми глазами, попробуй не посмотри.

– Это все скрытые комплексы, – сказал Маке, – на, верное, у тебя латентный гомосексуализм.

– Ты сам педофил или как там называют тех, кто любит свои гениталии демонстрировать…

– Педофил – это тот, который любит маленьких детей, – со странной мечтательностью в голосе произнес Макс, – а тех, кто любит свои гениталии демонстрировать, называют… – и он осекся, забыв нужное слово. – Сбил ты меня, Колька, всякая непотребщина в голове крутится, педофилы, скотоложцы и некрофилы, а нужное слово как сквозь землю провалилось.

– Эксгибиционист.

– Во-во, правильно…

Говоря это, Макс сбрызгивал туалетной водой сиденье стула и растирал жидкость ладонями.

– Продезинфицирую, – пояснил он, после чего отправился в ванную.

И тут снова зазвонил телефон. На этот раз пришлось отвечать Кольке. Вновь у звонившего имелись конкретные вопросы, и вновь на них приходилось отвечать расплывчато, мол, начальника нет, приедет через пару дней, оставьте свои координаты и данные. В блокноте появилась вторая запись.

– Ошалели они, что ли? – сказал Николай, когда все еще голый Макс вошел в комнату. – За то время, пока ты мылся, три звонка.

– Деньги отрабатывать надо, – Макс критически осмотрел свои трусы и, решив, что они еще достаточно чистые, надел их. Носками же он побрезговал, после ночного похода по городу те все еще были влажные и липли к пальцам.

Телефон зазвонил вновь.

– Точно ошалели!

– Кому ж не хочется тысячу баксов заработать? – Макс вошел во вкус и отвечал уже небрежно, заученно, заранее зная, о чем его будут спрашивать и что нужно говорить.

К обеду каскад телефонных звонков поутих, Николай отправился в магазин прикупить чего-нибудь к ужину.

Но к вечеру, когда народ возвращался с работы, вновь один за другим стали следовать звонки. Поэтому на столе расчистили еще одну площадку, где и расставили ужин. Макс сидел с трубкой в одной руке, со стаканом водки в другой и диктовал Николаю очередные данные мужчины с отличным здоровьем, желающего заработать тысячу долларов в месяц.

– Да-да, для нас прописка и гражданство не имеют значения, они имеют значение только для вас. Всего хорошего, ожидайте звонка, – Макс нажал на рычаги аппарата, а затем положил трубку рядом. – Передохнуть надо, пусть думают, что занято, – и залпом допил стакан водки.

– Смотри не напивайся, как-никак мы на работе.

Часам к двенадцати позвонил и тот человек, который дал им объявления для расклейки. Вновь не представившись, поинтересовался:

– Ну как дела, ребята? Звонков много?

– Думаю, больше, чем на сто баксов, если так будет продолжаться и дальше, – не очень-то радостным тоном сообщил Макс.

– Уговор дороже денег.

– Может, набросите немного?

– Посмотрим, видно будет. Сколько человек позвонило?

– Да уже полсотни.

– Отлично, так держать. Через пару дней забегу, возьму первый список и еще объявлений вам подкину за отдельную плату, но расклеить их придется уже в другом районе.

Макс посмотрел на Николая, по взгляду тот понял; предлагают продолжить работу. Немного поколебавшись, он кивнул:

– Соглашайся, возьмемся.

В следующие дни звонков стало немного поменьше. То ли объявления на столбах заклеили другими, то ли желающих в районе заработать поубавилось. Когда незнакомец пришел к студентам, те передали ему до половины исписанный блокнот и получили свои деньги.

– А новая работенка когда появится? – поинтересовался Макс, когда увидел, что мужчина в черном пальто и фетровой шляпе направляется к выходу.

– Заминочка вышла, – с хитрой улыбкой ответил незнакомец, – вы тут ударно поработали, мне пока и этих клиентов хватит, а потом, что ж, позвоню.

– Не забудьте, – ощущая в руках упругую, еще ни разу не перегнутую стодолларовую банкноту, крикнул ему вдогонку Макс.

– Что ж, и это неплохо, – сказал Николай, когда дверь закрылась, – дуй в обменник и возвращайся с коньяком.

– А не круто? Может, лучше водки взять?

– Водку мы раньше пили, а теперь, когда деньги есть, можем и коньяк.

– Под коньяк нужно баб пригласить, его в чисто мужской компании пить – как говорится, продукт переводить зря.

И через пару часов ребята, обзвонив знакомых девиц, пригласили к себе двух студенток из параллельной группы, таких же приезжих, снимающих квартиру в этом районе, как и они сами. Еще первых полчаса девушек интересовало, откуда ребята взяли деньги. Их бы вполне устроил ответ, что доллары прислали родители, но Николай и Макс по-дурацки запирались, хихикали, подмигивали один другому, старались налить девушкам побольше. И вскоре те уже бросили задавать вопросы, начисто забыв о времени.

И когда была допита третья бутылка коньяку, начался форменный разгул. Молодые люди делали вид, что не видят друг друга, каждая же пара, занимаясь своим делом, потихоньку подглядывала за другой. Свет хоть и погасили, но фонарь, стоящий напротив окна, ярко освещал комнату, и искусственный, похожий на лунный свет тщательно фиксировал все происходящее, сверкал на пустых бутылках, примостившихся у ножки стола, отливал золотом в крашеных волосах девушки, доставшейся Максу, и гас в черных, как свежерасплавленный битум, кудрях подруги Николая.

В общем, деньги, полученные студентами, были потрачены с толком – так, чтобы запомниться надолго, так, чтобы вспоминать о них без всякого сожаления. Домой студентки уехали на такси, в припадке щедрости оплаченном друзьями.

* * *

– Знакомое у него какое-то выражение лица, – задумчиво произнес Макс, пытаясь прикурить на резком осеннем ветру.

Огонек зажигалки послушно вспыхивал между его ладонями, но стоило поднести к нему размоченную дождем сигарету, тут же гас.

– У нашего работодателя?

– У него. Такое чувство, будто он актер, будто в кино его видел.

– Брось ты, актеры бизнесом не занимаются. Вернее, занимаются, но если уж угодили в бизнес, то на сцену и на съемочную площадку из него не возвращаются.

– Так я же и говорю, может, раньше актером был.

– Нет, дикция у него для актера неподходящая. Придет в следующий раз, спросим, ладно?

– Кажется, больше он к нам не наведается, зря мы ему о деньгах раньше времени сказали.

– О деньгах говорить никогда не рано и не поздно, – подвел черту под финансовыми проблемами Макс.

Ему наконец-то удалось раскурить сигарету, и он, счастливый, глубоко затянулся. Весь кайф был в наборе – коньяк, девочки, сигареты. Чего еще желать молодому человеку, приехавшему в столицу на учебу? А то, что в карманах пусто, так это дело наживное. Будет завтрашний день, будет и пища, не для желудка, конечно, а для размышлений.

* * *

Валерий Грязнов не любил ходить пешком, но он не рискнул приехать к студентам на машине. Незачем рисковать, кто-нибудь из них мог и номер запомнить. Он вышел из снятой Николаем и Максом квартиры, наставил ворот дорогого черного пальто и поглубже натянул шляпу, дождь барабанил по ее широким полям. Во внутреннем кармане пальто топорщился свернутый в трубку блокнот с адресами людей, желающих устроиться на работу.

«Еще один этап пройден», – подумал Грязнов, прыгая через лужи, скопившиеся в дворовых проездах.

Дорогу он помнил плохо, квартиру под офис снял здесь недавно и задерживаться в ней не собирался. Так уже действовал не раз: договаривался с хозяевами, чтобы не беспокоили, платил вперед. Главным условием являлось, чтобы хозяева вывезли всю мебель, если квартира была однокомнатной, или же перетащили ее в соседнюю комнату, если тех было больше.

Компьютеры с оборудованием и два письменных стола Грязнов перевез на квартиру вчера. Для переезда он каждый раз набирал новую бригаду грузчиков.

Жалюзи на окнах, кочующих из квартиры в квартиру, дополнили интерьер. Они придавали ему вид законченности, солидности. Жилая квартира сразу же преображалась, приобретала вид офиса, не мешали даже цветастые веселенькие обойчики.

Въехав в снятую на месяц квартиру, Грязнов первым делом поменял сердцевину замка. Хозяйскую же сердцевину положил в ящик письменного стола. К своим ключам он привык, научился находить их на ощупь. В подъездах обычно и некстати перегорали лампочки.

Он с трудом отыскал дом в глубине квартала. Единственный ориентир, который он помнил, – это выгоревшая, облезлая вывеска, сообщавшая, что здесь когда-то располагался пункт по приему белья в стирку. Пункт давно уже не работал, а его помещение занимала какая-то левая контора, то ли не удосужившаяся поменять вывеску, то ли предпочитающая прятаться под чужой.

Квартира встретила Грязнова затхлым, резким запахом, влажным, настоянным на химических средствах против насекомых. Грязнов презрительно поморщился, зажег свет и, даже не сбрасывая пальто, поспешил открыть окно, чуть не погнув при этом планки жалюзи. И только вдоволь отдышавшись осенней свежестью, позволил себе снять промокшее пальто и шляпу. Костюм смотрелся на нем немного надуманно, сразу было видно, человек больше привык к свободной одежде, к джинсам, свитеру, а может, и к камуфляжу.

Грязнов несколько раз выгнул в руках широкий, форматом с машинописный лист, блокнот, чтобы его выровнять, и уселся за стол. В его пальцах появился толстый темно-синий маркер.

– Студенты долбаные! – пробормотал Грязнов, глядя на не очень разборчивые каракули Макса. Строчки, написанные Николаем, с грехом пополам можно было прочесть с первого раза.

Валерий Грязнов пролистал страницы.

– Н-да, работка предстоит на час, не менее, но она того стоит.

Наморщив лоб, мужчина вчитывался в неразборчивые строчки.

– Так, этот москвич, – бормотал он и тут же густо замазывал очередного кандидата на работу.

С москвичами он расправлялся безжалостно, с ходу. Над выходцами из других городов сидел задумавшись. Но, поколебавшись, вычеркивал и тех, если они оказывались женатыми. Женщины его пока вообще не интересовали, но их фамилии, контактные телефоны Грязнов не зачеркивал, лишь обозначал строчки жирными синими галочками, потому что знал, наступит время, он вернется к ним.

Он работал, как и предполагал, ровно час. Когда что-то делаешь не впервые, то прекрасно ориентируешься, сколько на это уйдет времени. Из нескольких сотен адресов пригодными оказались лишь два десятка – в основном люди, приехавшие в Москву на заработки из Украины, Молдавии, Казахстана.

– В этих вопросах они не врут, – усмехнулся Грязнов, – уж скорее украинец соврет, что он коренной москвич, чем москвич станет утверждать, что он житель Горловки. Главное, правильно выстроить алгоритм требований кандидатам.

Грязнов включил компьютер и аккуратно внес туда те фамилии, которые оставил в списке. Затем блокнот исчез в ящике стола, и Грязнов подвинул к себе телефон.

– Что ж, приступим! – палец скользнул в отверстие диска, послышались щелчки.

Номер телефона сеструхи Ивана Натальи оказался в списке первым.

– Добрый вечер, – хорошо поставленным официальным голосом произнес Грязнов, лишь только с другого конца провода до него донеслось: «Алло!».

– Может, кому и добрый, – настороженно отозвалась Наталья.

Официальных голосов она не любила, все ее знакомые привыкли к развязному стилю общения. Официально мог говорить или налоговый инспектор, или чиновник из префектуры ее района.

– Конопацкого можно пригласить?

– Конопацкого? – переспросила женщина и посмотрела на Виталия. За те два месяца, которые она прожила с ним, она так и не удосужилась узнать его фамилию, да и по телефону им интересовались впервые.

– Виталия Конопацкого, – уточнил Грязнов, – мы договаривались, он ожидает моего звонка.

– Виталик, тебя вроде, – с подозрением глядя на Конопацкого, произнесла Наталья.

Если бы его просила пригласить к телефону женщина, она ни за что бы не позвала, пусть даже та и говорила бы официальным голосом, сказала бы, мол, нет такого тут и никогда не было.

Виталий хотел пройти на кухню и взять трубку там, ему не хотелось, чтобы его хозяйка-любовница слышала разговор. Но взгляд женщины был настойчивым и требовательным, словно бы приказывал: разговаривай при мне.

– Да, я слушаю.

– Вы нам звонили?

– Да.

– Так вот, я директор фирмы, осуществляющей набор. Данные, которые вы надиктовали, соответствуют действительности? Жили в Горловке? Гражданство украинское?

– Да-да, – торопливо отвечал Виталик, косясь на слушающую во все уши Наталью.

– Вы все еще интересуетесь поисками работы?

– Конечно!

– Тогда могу предложить вам встретиться завтра. Какое время вас устроило бы?

– Я целый день свободен.

– Тогда часов в одиннадцать утра, хорошо?

– Как к вам проехать?

– А мы здесь недалеко расположились, судя по номеру вашего телефона, но дом в середине квартала найти будет трудно. Если вы не против, я встречу вас у входа в хлебный магазин в соседнем от вас доме. Знаете?

– В сорок пятом? – растерявшись, спросил Виталик, ему не могло прийти в голову, что можно по номеру телефона узнать адрес.

– Да, именно там.

– Как я вас узнаю?

– Народу там немного, просто постойте минут пять, думаю, не разминемся.

– Хорошо. А это правда, – запинаясь, спросил Виталик, – что." – и тут же осекся.

– Хотите спросить, правда ли то, что можно заработать деньги.., большие деньги? – вкрадчиво говорил Грязнов.

– Да, именно это я и хотел спросить.

– Что ж, если я скажу вам «да», вы можете и не поверить. Приходите, убедитесь сами. Только не забудьте прихватить с собой все документы. Медицинской карточки у вас на руках нет?

– Я не брал ее, когда ехал в Москву.

– Что ж, не страшно, медосмотр пройдете у нас завтра.

Сперва собеседование, затем медосмотр. Всего хорошего, до встречи! – Грязнов первым повесил трубку.

– Кто звонил? – спросила Наталья, грозно глядя на Виталия, еще сидевшего с телефонной трубкой в руках.

– Да так, человек один… – не успел придумать достойный ответ Конопацкий.

– Я же тебе говорила, насчет сахара все улажено.

Приедут, заберут, просто у них машина сломалась, – по-своему истолковала телефонный звонок женщина.

– Нет, это не насчет сахара, так, знакомый один, работу обещал.

– Знакомые таким тоном не разговаривают. А насчет работы ты был бы поосторожнее, тебя могут просто выселить как нелегала.

– До этого Бог миловал. Ты же за меня заступишься? – первый раз за все время Виталий назвал Наталью на «ты».

И та почувствовала, раз произнесено слово «ты», значит, мужчина почувствовал себя более самостоятельным и нужно менять тактику, переходить в наступление.

– Соседи сказали, тебя с бабой какой-то видели?

– С какой?

– Есть добрые люди, подсказали. Ты в этих делах неопытный, тебе московская дура голову вскружить может, а я свой человек.

– Да не было ничего, просто бежали утром в одну сторону, вот и говорили по дороге.

– Так значит, правда? Если ты в дом триппер притащишь или еще какую заразу похуже, потом пеняй на себя. Я-то баба чистая, с тобой только трахаюсь, и ты на сторону ходить не должен. Я сразу пойму, если ты с ней свяжешься.

– Как? – тихо спросил Виталий.

– Силы у тебя убавится, мужика в этом деле понять легко.

Виталию захотелось выругаться, вспылить из-за того, что Наталья плохо отозвалась о его новой знакомой, но он сдержался.

«Ничего, устроюсь на работу, получу деньги, тогда и поговорим по-другому, на равных!»

Посмотрев телевизор, прошуршав газетами, Виталик уловил момент, когда Наталья пошла на кухню, наскоро помылся и улегся спать. А когда женщина вернулась, он притворился спящим и довольно умело, даже посапывал.

– Эй, – женщина потрясла его за плечо.

Виталий пробормотал что-то нарочито невнятное и попытался натянуть одеяло на голову.

– Ты мне это брось, вижу, что не спишь! Про ту бабу я просто так сказала, знаю, ничего у вас не было, – и она прижалась голым, еще немного влажным после ванной телом к Конопацкому.

Тот понял, притворяться дальше бессмысленно, но и терять лицо не хотел. Сел, протирая глаза.

– Заснул я, что ли, а?

Наталья тоже села, выложив перед собой на одеяло тяжелую грудь.

– Ты чего задумал?

– Ничего, – и Виталию пришлось, чтобы прекратить разговор, обнять женщину, уложить ее на подушки.

Соединяясь с нею, он думал то о блондинке-бегунье, то о деньгах, которые скоро заработает, старался не думать лишь о самой Наталье, воображая, что лежит не на женщине, а на мягком теплом водяном матрасе, послушно принимающем под ним форму тела.

– А насчет сахара ты не беспокойся, – ласково приговаривала сеструха Ивана, – заберут его, обязательно заберут.

Я тебе не вру, машину починят, приедут и погрузят.

Но теперь мешки с сахаром казались Конопацкому такой мелочью, что о них не стоило и думать. В мыслях он уже бежал по склону холма, перед его глазами маячили туго обтянутые серебристыми штанами ягодицы молодой бегуньи.

«Завтра в одиннадцать, – подумал он, – все решится завтра!»

* * *

Виталий Конопацкий с документами, завернутыми в шелестящий пластиковый пакет, взошел на крыльцо хлебного магазина и осмотрелся. Пусто. Никто его здесь не ждал.

«Может, напутал что? – неуверенно подумал он. Ему почему-то казалось, что во встрече заинтересован не только он, но и звонивший. – Да у них таких, как я, наверное, сотни. Перебирают, а повезет двум или трем.»

Крыльцо магазина было узким, пришлось встать на самый край, чтобы разминуться с покупателями. Каждого человека, поднимающегося по ступенькам, Конопацкий внимательно и пристально изучал. Но никто не походил на директора преуспевающей фирмы.

– Виталий, вы, наверное, меня ждете? – послышался ровный, спокойный голос.

Странно, но он звучал почти точно так же, как и вчера в телефонной трубке, хотя обычно телефон искажает голос человека до неузнаваемости, словно существуют две отдельных личности – одна телефонная, вторая реальная.

Конопацкий обернулся так резко, что чуть не свалился с крыльца. Прямо на газоне стоял, широко расставив ноги, высокий мужчина в черном расстегнутом пальто и широкополой шляпе. Под пальто виднелись костюм и галстук. Лицо Грязнова было чисто выбритым, от него пахло хорошим одеколоном, в уголке губ дымилась дорогая сигарета.

– Я-то пришел вовремя, а вот вы немного раньше.

Здравствуйте!

– А я стою, вас высматриваю– Конопацкий, немного смущаясь, пожал руку Грязнову, но так и не решился спросить, как того зовут.

Рукопожатие оказалось крепким – таким, словно Грязнов проверял силу Конопацкого, хватит ли у того духа ответить так же крепко.

– Пойдемте, времени у нас не так уж много. Дела, знаете ли…

Виталик шел рядом со своим новым знакомым и прямо-таки нутром чувствовал, тот тоже прошел школу или десантных войск, или спецназа. На чем основывается это чувство, он бы не мог объяснить и сам, просто чуял, как собака, нюхом.

– Мы недавно сюда переехали, – рассеянно, словно бы не обращаясь ни к кому конкретно, говорил Грязнов, – оно удобнее, людей ищем по району при помощи объявлений. Вот наш офис, – и он указал на выцветшую вывеску приемного пункта белья в стирку.

И Виталия даже не закралось в душу сомнение насчет того, а может ли преуспевающая фирма располагаться в таком глухом районе, в частной квартире.

Грязнов, словно бы предвидя подобный вопрос, принялся объяснять:

– Сами понимаете, трудно сейчас работать, повсюду ограничения, власти никак не хотят отказываться от института прописки. Вот и приходится прятаться, работать чуть ли не подпольно. А ведь чем одни люди, не москвичи, хуже других – москвичей? Каждого по его деловым качествам ценить надо, а не по прописке. Небось в правительство себе всяких людей набирают, не только москвичей. Да и президент, он же не в Москве родился – нет. То-то же! Во и приходится исправлять, так сказать, историческую не справедливость своими методами. Против природы не попрешь.

Эти слова, словно бальзам, лились на душу Виталия успевшего за два месяца полюбить столицу и одновременно возненавидеть ее жителей, которым повсюду были преимущества, а ему приходилось вздрагивать, лишь только завидит на улице милицейский патруль. Остановят еще, проверят документы и выбросят к черту из Москвы! Но до ею пор везло, спасала славянская внешность. Милиции хватало разборок с кавказцами, останавливали чуть ли не каждого носатого брюнета со смуглой кожей.

– Проходите, – Грязнов распахнул дверь, и Конопацкий шагнул в квартиру.

Солнце освещало большую комнату, но неярко, деликатно, пробиваясь сквозь планки полузакрытых жалюзи За столом возле компьютера сидела молодая девушка в белом халате и в белом же, похожем на поварской, колпаке. Рядом с письменным столом на журнальном столике расположилась небольшая подставка для пробирок, чемоданчик с красным крестом на боку и непонятными для Конопацкого надписями, сделанными латинскими буквами.

– Тесновато у нас тут, – развел руками Грязнов, пристраивая пальто на вешалке, – но зато все на месте, не отходя от кассы, так сказать. Катя, можешь пока нам кофе приготовить, мы тут поговорим немного.

То ли медсестра, то ли доктор – Виталий так толком не понял, кто эта девушка, – вышла на кухню, и он оказался с Грязновым по разные стороны письменного стола.

Катя гремела на кухне посудой, и Конопацкий чувствовал себя по-домашнему уютно. Мужчина, пригласивший его в странный офис, не спешил начинать разговор, смотрел на посетителя испытующе.

– Документы ваши можно посмотреть? – наконец-то вкрадчиво произнес он и тут же протянул руку, даже не получив ответа.

Конопацкий ощутил, что такое с ним уже когда-то случалось, но не сразу сообразил, когда и кто был тогда его собеседником. А зря, точно так же вела себя и цыганка, перехватившая его однажды у вокзала в Горловке, она не делала пауз между просьбами дать и жестами.

– Дай-ка сюда деньги, – говорила она, – я за них подержаться должна, иначе гадание неточным будет.

И ее ладонь уже маячила перед Виталиком, а он как загипнотизированный вытаскивал последние деньги.

– Все, все давай, – приговаривала цыганка, – если хоть что-то у тебя останется, гадание неточным будет.

На твою жизнь кто-то большие деньги поставил.

И он как последний идиот шарил по карманам, выгребая все до последней бумажки. Денег своих, конечно, он больше не увидел. Цыганка покрутила их в руках, прошуршала, а затем дунула на кулаки и резко разжала их. Денег как и не бывало…

– Да-да, – приговаривал Грязнов, листая старый, еще советского образца, паспорт Конопацкого.

Он даже не мог скрыть довольную улыбку. Человек, попавшийся на его удочку, отвечал многим требованиям: гражданин другого государства, никогда не был женат, в Москве находится нелегально, достаточно молод, в тюрьме не сидел – в системе нумерации советских паспортов Грязнов разбирался великолепно. Это только легковерные думают, что после снятия судимости по их паспорту невозможно понять, что они отбыли срок наказания. Выдается такой же паспорт, только буквенная серия начинается, скажем, с буквы "У", которой нет в паспорте ни у одного законопослушного гражданина.

– В армии служили?

– Да.

– В каких частях?

– Воздушно-десантные войска, – не без гордости ответил Конопацкий: в его жизни было мало того, чем можно гордиться.

– Ну, тогда мой следующий вопрос, наверное, лишен смысла: на здоровье не жалуетесь?

Конопацкий даже рассмеялся:

– Могу пожаловаться на что угодно, только не на здоровье.

– Курите? Пьете? – коротко задавал вопросы Грязнов, глядя на собеседника из-за поблескивающих стеклышек узких очков.

На самом деле зрение у него было отличное, единица, но он хорошо усвоил, что, во-первых, очки придают человеку солидность, внушают доверие, а, во-вторых, собеседнику потом сложнее вспомнить лицо того, с кем он встречался.

– Раньше, давно, курил.

– А пить?

Конопацкий задумался.

– Как вам сказать. На работе это не отразится.

– Я не имею в виду рюмку-две к празднику, как делают все приличные люди, а запои сильные, пьющий человек на работе, сами понимаете… – и Грязнов развел руками.

– Нет. Но что хоть за работа? – не выдержав, спросил Конопацкий.

– Высокооплачиваемая, – с улыбкой ответил Грязнов, – но, как вы понимаете, конкурс большой. Вот мы с вами сидим беседуем, а желающих устроиться на работу к нам много.

– Да уж, понимаю.

– Где работали до этого?

– Метизный завод.

– Вредное производство – литейка, покраска, гальваника?

– Нет, обработка металла резанием. Особо полезными условия в цеху я не назвал бы, но и вредного там ничего не было. Так чем мне все-таки придется заниматься?

Во время разговора Виталик Конопацкий нервно тер ладони, у него всегда, когда нервничал, начинали чесаться руки.

– А это вам так важно? – усмехнулся Грязнов.

– Вообще-то, да. Хотелось бы знать…

– Есть такое понятие, как коммерческая тайна. Основная проблема заключается не в готовности человека работать, самое сложное – придумать, чем ему заниматься.

Это уже половина успеха, а скажи я вам, вдруг вы до того, как договор подписывать, решите сами этим заняться?

Украдете нашу идею, – коротко рассмеялся Грязнов. – Так что сначала – наши условия, а потом будете свои выставлять.

Хоть и сказано это было вежливо, с улыбкой, но чувствовалось, что Грязнов не уступит и раньше времени карт не откроет.

– В Москве где вы остановились?

– У знакомой.

– А если вам придется надолго куда-нибудь уезжать, проблем не возникнет?

– Я и так надолго уехал из дому, – с усмешкой произнес Конопацкий, – а никто до сих пор и не хватился моей пропажи.

Из кухни вернулась Катя, принесла кофе, маленькую-маленькую чашечку.

– Вы уж извините, что вам так мало налили, но сейчас вам предстоит пройти медосмотр, а кофеин может изменить параметры.

– Прямо здесь.., медосмотр? – удивился Конопацкий.

– А что здесь такого? Лучше, когда нет ни очередей в кабинет, ни грязных иголок, тут же все и проверим. Вас бы все равно в районной поликлинике не обслужили.

Только сейчас Виталик Конопацкий заметил, что к компьютеру подключено не только офисное оборудование, но и медицинские датчики.

– Раздевайтесь до пояса.

Конопацкий сбросил свитер, рубашку, и Катя ловко расположила на его теле присоски с датчиками. Грязнов вышел из-за стола, уступив свое место девушке в белом халате. Та щелкала клавишами, просила то дышать, до задержать дыхание, напрячься, расслабиться. Виталик полулежал в кресле, прикрыв глаза, и старался думать о чем-нибудь приятном. Ему хотелось, чтобы показании приборов дали ему возможность получить работу.

– Посмотрите, – Катя избегала называть Грязнова по имени и отчеству в присутствии посетителя, – превышение нормы.

– На сколько?

– На пять процентов.

– Ерунда.

Наконец девушка сделала распечатку, сложила ее вдвое.

– А теперь анализы.

– Какие?

– Почти все, кроме спермы, – улыбаясь, произнес Грязнов, стекла очков прятали его холодный, неулыбчивый взгляд.

Катя работала быстро и ловко, кровь на анализ взяла почти мгновенно. А затем Конопацкому, стесняясь, пришлось удалиться с баночкой в санузел. Он оставил анализ мочи на полочке и вернулся.

– Ну что ж, – сказал Грязнов, – я думаю, вас можно почти что поздравить. Если анализы будут хорошие, то по всем остальным параметрам вы нас устраиваете. Через день-два мы получим результаты, и я перезвоню вам, – Грязнов поднялся из-за стола и подал руку.

– Извините, ладонь мокрая, мыл, – Конопацкий неловко подал руку, и Грязнов пожал запястье Виталику.

– Вы уж постарайтесь быть дома, потому что, если вас не окажется, я могу позвонить другому претенденту.

– Да-да, постараюсь не отходить от аппарата.

Валерий Грязнов провел посетителя до самой двери и, когда замок щелкнул, тут же снял очки, принялся тереть переносицу. От непривычки ее саднило.

– Давай дуй в лечебницу, и побыстрее, – от прошлой обходительности у Грязнова не осталось и следа.

Теперь он уже не улыбался, а строго смотрел на девушку. Та паковала образцы для анализа в сумку, при этом избегала смотреть на Грязнова.

– Что, не нравится то, чем занимаешься? – спросил он, взяв девушку за руку, но не раньше, чем та упаковала сумку.

– Не очень, – зло ответила она и попыталась высвободиться.

Тогда Грязнов схватил ее за подбородок и развернул лицом к себе, левой рукой прижал ее к своей груди, но не нежно, не ласково, а зло – так, чтобы та почувствовала его физическое превосходство.

Дыша ей в лицо, он тихо-тихо произнес:

– Я что-то не слышал, чтобы ты от денег отказывалась. Привыкла жить хорошо, а?

Затем последовала пауза. Грязнов смотрел в глаза девушки, не моргая, не отводя взгляд. Та не выдержала секунд через десять. Мало было людей, способных выдержать пристальный взгляд Грязнова, и он умело этим пользовался. Лишь только ощутив, что человек готов ему не подчиниться, он пускал в ход это скрытое оружие. Холодные, стального цвета глаза пугали, пугала их неподвижность – мертвая неподвижность, словно бы смотришь в глаза трупу. И помимо воли у человека, смотревшего в глаза Грязнову, возникала мысль о том, что он сам смертей, и, как справедливо заметил классик, «внезапно смертен».

– Ты, Катя, еще хочешь мне что-то сказать? – несколько ослабив хватку, поинтересовался Грязнов.

– Нет-нет, все в порядке. Вам показалось, я просто сегодня не в настроении.

– Твое настроение меня не волнует, и оно не должно касаться работы. Если что, ты знаешь… – добавил Грязнов и легко оттолкнул от себя Катю. – Дуй в лечебницу, по-моему, этот горловский козел – то, что нам надо.

Девушка, боязливо посматривая на Грязнова, схватила сумку и бросилась к двери. Она даже не задерживалась на площадке, чтобы закрыть замок, выскочила на улицу и, путаясь в ключах, стала открывать дверцу автомобиля – небольшого красного «Рено».

– Сучка! – проворчал Грязнов, глядя на нее через окно. – Нервничает. Плохой знак. Может, я перестарался и не стоило ее запугивать? Нет, она сдастся, – задумчиво проговорил он, – сама по уши в дерьме. Никто не заставлял ее заниматься этим, а страх, так он всегда сопутствует большим деньгам.

Грязнов убедился, что Катя выехала со двора, и опустился в мягкое кресло. Из ящика стола достал мобильный телефон и набрал номер.

– Да, это я, Катя уже к вам поехала. По-моему, мы подыскали настоящего кандидата.

– … – Да, никаких проблем, он приехал с Украины. Если он нам подойдет, сколько времени понадобится на подготовку к операции?

+++

– … – Два дня? Что ж, это нормально.

– … – Стараюсь.

Он отключил телефон и забросил руки за голову.

На душе у него стало спокойно. Последний месяц Грязнову пришлось попотеть: заказчик оказался требовательный и браковал одного кандидата за другим. Временами Грязнову даже хотелось убить его, и сдерживало только то, что в таком случае он не получил бы денег.

«А теперь иностранец успокоится, донор нашелся такой, как он и хотел. Группа крови сходится, спортивный, не пьет, не курит. Можно сказать, что сто тысяч уже перекочевали на наш счет.»

При мысли о деньгах лицо Грязнова сделалось спокойным, исчезли глубокие складки, расходившиеся от крыльев носа. Он уже привык к тому, что приходилось жить, меняя квартиры, офисы, нигде подолгу не задерживаясь, жить без друзей, без знакомых, без постоянной женщины, общаясь лишь с жертвами и партнерами по бизнесу. Раньше все было иначе, но когда?

Прошлое казалось нереально далеким, хотя иногда и хотелось туда вернуться, но такие минуты наступали редко. Каждому из взрослых временами хочется вернуться в детство, когда за тебя решали другие.

Грязнов сидел долго, пока наконец не зазвонил телефон.

– Да, – устало произнес он в трубку.

– Это я. Катя.

– Узнал. Как результаты?

– Соответствуют, – запнувшись, сказала девушка. – Мы уже начинаем знакомить больного с данными.

– Отлично. И не забудь про наш разговор, – телефон скользнул в футляр, укрепленный на брючном ремне.

Грязнов резко поднялся из-за стола. Редко случались такие удачи, чтобы с первого же захода попасть на подходящую кандидатуру. Обычно приходилось перебирать человек десять, беседовать с ними, проводить медосмотры, разочаровываться и затем искать вновь. Грязнова всегда забавляло то, как реагировали люди, которым ему приходилось отказывать. Упрашивали, набивались на повторный медосмотр, некоторые даже предлагали взятки, не зная, что избежали мучительной смерти.

Грязнов вышел на улицу налегке, без портфеля, без папки, в расстегнутом пальто. По узким дворовым проездам, сплошь заставленным машинами, вышел к проспекту и доехал на троллейбусе до кольцевой развязки – там, где располагалась станция метро. Но вниз не спускался. Он вышел на остановку, дождался, когда та почти опустеет.

Подъехали сразу три троллейбуса. Он сорвал с фонарного столба ярко-красное объявление, то самое, которое наклеивали Николай с Максом. Оно было помещено поверх других объявлений, и вместе с ним исчезли со столба предложения лекарственных средств против венерических болезней, осталось лишь предложение гранитных памятников по сходной цене.

Грязнов обошел все четыре остановки, расположившиеся по разным концам площади, сорвал объявления и на них. Затем сел в троллейбус, вышел на следующей остановке, и вновь объявление, изорванное на мелкие клочки, полетело в урну для мусора.

За час Грязнов объехал все остановки от одной развязки до другой и уничтожил все объявления. Методика была отработана, никто особо не обращал внимание на человека, с остервенением рвущего красную бумагу с фонарного столба. Прохожие думали: быть может, это какой-нибудь чиновник из районной префектуры, ответственный за расклейку объявлений лишь в положенных местах, а возможно, простой гражданин, который обжегся на каком-нибудь из предложений то ли поправиться, то ли похудеть без диет и изнурительных физических нагрузок.

Пальцы Грязнов перепачкал в красную краску и теперь стоял возле киоска, вытирая их носовым платком. Краска не оттиралась, и пришлось смачивать платок, вытирая им мокрое после дождя стекло ларька. Грязнов брезгливо выбросил платок в урну и махнул рукой проезжавшему такси.

Машина резко вильнула вправо, подрезая «Жигули», следовавшие в правом ряду. Частник успел притормозить и выкрикнуть несколько матерных слов в адрес таксиста.

Грязнов поднял ладонь, как бы успокаивая водителя, мол, чего горячишься, я спешу, и таксист спешит заработать деньги, а ты не пострадал, так и езжай себе.

– За город, – бесцветным голосом произнес Грязнов, усаживаясь на переднее сиденье.

– Далеко?

– Нет, километров пятнадцать по Минскому шоссе.

– Если можно, я не буду включать счетчик, вы не против?

– А как расплачиваться?

– По спидометру. Оно и дешевле получится, счетчик на светофорах за простой щелкает, – таксист для убедительности щелкнул ногтем по экранчику электронного счетчика, – по спидометру вам дешевле обойдется.

– Мне без разницы, – Грязнов, даже не подавшись вперед, бросил взгляд на спидометр, мгновенно запомнив, без всякого усилия, его показания, – И что, запомнили? – изумился таксист.

– Несложно, я цифры легко запоминаю.

– А я вот нет, – водитель таксомотора ручкой записал показания спидометра на блокнотике, укрепленном на зажиме приборной панели.

Глава 5

До самой кольцевой ни пассажир, ни таксист не обменялись ни словом. Грязнов сидел ровно, не ссутулясь, высоко подняв голову, и, даже когда машина совершала резкий поворот, он не качался, словно был привинчен к спинке сиденья.

– Далеко еще? – поинтересовался таксист, переехав кольцевую.

– За Архангельским, поворот недалеко от Истры.

Тут, за городом, таксист ориентировался не очень хорошо, сразу было видно, что он приезжий и проработал на машине всего лишь полгода, а то и того меньше. Он знал лишь само шоссе, а не то, что рядом с ним. Водитель время от времени посматривал на молчаливого пассажира и пытался отгадать цель поездки.

На человека, у которого нет своей машины, Грязнов не походил, один только его гардероб тянул на подержанную иномарку. Да и на поворотах пассажир инстинктивно, как это делают все водители, поглядывал то вправо, то в зеркальце заднего вида, словно сам сидел за рулем. От этой привычки избавиться сложно; если сам неплохо умеешь водить машину, то всегда кажется, что шофер делает это хуже тебя.

– Теперь направо, – сказал Грязнов.

Таксист, ничего не понимая, посмотрел на пассажира.

Дорога здесь была ровная, без съездов, вдоль обочин тянулись высокие брусья ограждения, раскрашенные белым и черным.

– Поворота же нет!

– Прими вправо и все, стой.

– А как же…

– Очень ты любопытный, – рассмеялся Грязнов.

Таксист, как и каждый сегодня в России, был наслышан о случаях нападения на шоферов, о том, как их убивают и забирают автомобили. Но обстановка к такому исходу абсолютно не располагала. Во-первых, пассажир с виду – приличный человек, во-вторых, на дороге никого нет, грабителей обычно бывает по несколько.

– Вот тут, у знака.

Такси остановилось у знака, извещавшего, что до ближайшей автозаправочной станции три километра.

– Давай-ка смотри на свой спидометр и считай. Посмотрим, у кого сколько получится, – Грязнов вновь бросил короткий взгляд на спидометр и зашуршал бумажными деньгами.

Шоферу пришлось умножать в столбик. Деньги же лежали на приборной панели – раньше, чем был готов результат.

Все сходилось, даже два доллара Грязнов набросил на чай.

– Счастливо, – бросил пассажир, сильно захлопывая дверцу.

И таксист посмотрел ему вслед. Грязнов легко, одной рукой придержавшись за брус, перепрыгнул через него, а затем, небрежно запустив руки в карманы пальто, сбежал по крутому откосу.

– Ловкий, черт возьми! – пробормотал таксист. – Бежит, как кот, и не боится упасть.

Осмотревшись, нет ли поблизости милиции, таксист переехал травяную разделительную полосу и помчался к городу.

А Грязнов тем временем уже вошел в березовую рощу.

Здесь было удивительно светло, как никогда не бывает ни в еловом, ни в сосновом лесу, словно бы сами стволы деревьев – белые и глянцевые – излучали свет.

Грязнов шел, не вынимая рук из карманов, и весело насвистывал. Странным было это сочетание – лес и человек в чисто городской одежде, словно каким-то чудом за мгновение перенесенный с людного проспекта в глухомань, но не собирался там задерживаться.

Узкая, почти незаметная для незнающего, тропинка вывела Валерия Грязнова к серому бетонному забору, на котором уже издалека читались подновленные надписи: «Режимный объект! Подходить ближе чем на двадцать метров запрещено!», «Осторожно, территория в ночное время охраняется собаками!».

Некоторые надписи остались в наследство от военных, другие появились позже, когда здесь, на территории бывшей ракетной части, расположилась психиатрическая лечебница или в просторечии «дурка», как называли ее местные жители. Чувствовалось, что на территории за забором есть сильный хозяин: трава выкошена, забор покрашен, деревья, близкие к ограде, спилены. На кронштейнах из уголков по верху ограды шла колючая проволока в два ряда, и с первого взгляда не очень-то было понятно, для чего она здесь: то ли для того, чтобы сумасшедшие не перебрались с территории на волю, то ли чтобы любопытные не попадали туда, где им находиться не положено.

Грязнов остановился у высоких металлических ворот, на которых золотились металлические звезды, недавно выкрашенные бронзовкой, и большим пальцем левой руки утопил кнопку в массивной влагонепроницаемой коробке звонка. Звук, как ему показалось, пришел с опозданием – глухой, издалека, но Грязнов знал: его уже заметили. Чуть дернулась небольшая телекамера, установленная на фонарном столбе неподалеку от въезда.

Вскоре загремел механический привод, и створка ворот медленно поползла в сторону. Валерий не стал дожидаться, когда та отъедет полностью, и, лишь только образовался узкий проход, тут же нырнул в него и махнул рукой, глядя на камеру. Ворота вздрогнули, замерли, а затем, содрогаясь, вновь перекрыли въезд на территорию.

За забором даже воздух, казалось, и тот был другим – спокойный, застывший, будто бы время текло здесь медленнее, чем на воле.

Бывший военный городок был построен на совесть. Скорее всего его прежние хозяева надеялись задержаться здесь надолго. Высокий бордюр хорошего бетона, покрытый многими слоями краски, отличный гладкий асфальт, по которому было бы так удобно кататься на роликах, множество выложенных плиткой дорожек, довольно широких – на них можно было разминуться двум солдатам, чеканя шаг и отдавая друг другу честь.

Навстречу Грязнову никто не попадался, казалось, территория психиатрической лечебницы вымерла начисто.

И лишь ухоженные газоны да постриженные кусты свидетельствовали, что у этой территории есть хозяин с сильной рукой. Опавшие листья были собраны в аккуратные кучи, и низко, над самой землей, между стволами деревьев тянулся сладковатый дымок.

Грязнов с улыбкой посматривал на стенды, оставшиеся тут от военных, с довольно-таки идиотскими надписями, типа:

«Красив в строю – хорош в бою».

Особенно забавляла его надпись, выполненная полуметровыми буквами на стене гаража:

«Ухарство – причина несчастного случая».

Это странное слово «ухарство», пришедшее чуть ли не из прошлого века, вызывало невольную улыбку.

– Да-да, именно ухарство приводит к несчастным случаям, – пробормотал Грязнов, миновав большое зеркало, вправленное в рамку из нержавейки на бывшем плацу.

Он поднялся на высокое крыльцо, фланкированное двумя бетонными вазами, в которых желтели поздние осенние цветы. Все нижние окна в здании закрывали толстые решетки, во втором этаже повсюду серебрились планки жалюзи. Место, где сидит самый главный человек в этом здании, можно было определить безошибочно. Если в других окнах стояли простые деревянные рамы, хоть и аккуратно покрашенные белой краской, то в трех угловых проемах белели пластиковые рамы стеклопакетов, а на стене серебрился выносной кондиционер.

«Куда же они психов подевали?» – осмотрелся Грязнов, стоя на крыльце.

Обычно в такое время здесь, в парке, прогуливались больные, чьими руками поддерживалась здешняя красота в виде газонов, подстриженных живых изгородей, клумб, на которых до самой поздней осени не переводились цветы.

Сумасшедший дом – это как армия: можно найти специалиста в любой области, от художника до укладчика асфальта.

«Может, проверку какую ждут? Нет, тогда бы, наоборот, всех выпустили.»

Валерий Грязнов потянул на себя тяжелую филенчатую дверь. Та открылась абсолютно бесшумно. У самого входа за письменным столом сидел санитар в белом халате, его плечи были чуть уже, чем широченная крышка стола.

Мрачное лицо охранника-санитара просияло, лишь только он узнал Грязнова.

– Вас ждут.

– Знаю, – и Валерий быстро взбежал по лестнице на второй этаж.

В административном корпусе совсем не пахло лекарствами, воздух был чистым, словно утром на берегу реки.

Мягкая ковровая дорожка глушила шаги.

Грязнов остановился у двери с начищенной медной табличкой, на которой было выгравировано: «Главный врач Хазаров Марат Иванович».

Чисто машинально – так, как это делают многие, прежде чем войти к начальству, Грязнов пригладил волосы, одернул пальто и зашел в приемную. Дверь в кабинет главного врача оказалась открытой, и Марат Иванович, грузный мужчина лет шестидесяти, с пышной седой шевелюрой, поднялся навстречу гостю из мягкого кожаного кресла.

– А, Валерий! Заждался я тебя. Мне Катя уже сказала.

– Здравствуйте, Марат Иванович! – Грязнов выговорил имя и отчество отчетливо. Он знал, людям всегда нравится, когда их имя произносят не скороговоркой, а внятно и с чувством.

– Садись, Валерий, закуривай.

Курить в своем кабинете Хазаров позволял далеко не каждому и далеко не всегда. Среди счастливцев, ради которых он делал исключение, был Грязнов и еще пара человек, от которых зависело его благополучие.

У некурящего Марата Ивановича нашлись и сигареты.

– Бери, это не какая-нибудь молдавская подделка, а самые настоящие американские.

Грязнов прикинул в уме, что Хазаров достаточно давно вернулся из Штатов, куда ездил на международный симпозиум, полгода тому назад.

«Не очень-то он щедр, – подумал Валерий, – если полгода угощает посетителей привезенным блоком сигарет.»

Дым тонкой струйкой потянулся к потолку, на Грязнова волнами накатывал свежий воздух, выбрасываемый в кабинет кондиционером.

– Катя… Катя… – задумчиво проговорил Грязнов.

– Что-нибудь не так? – насторожился Хазаров.

– Не нравится она мне в последнее время.

– Не нравится, так с другими трахайся, – коротко рассмеялся Марат Иванович, вращая в пальцах начатую пачку сигарет.

– С кем трахаться, я найду, не проблема.

– Конечно, были бы деньги, – вставил Хазаров. – Она что, работу свою не делает?

– Нет, отчего же, все выполнила в лучшем виде, но без особого желания.

– Ах, вот что тебя беспокоит! – Хазаров откинулся на спинку кресла и посмотрел в глаза Грязнову. – А тебя разве не беспокоит то, чем мы занимаемся? Тебе что, ночью кошмары не снятся?

– Нет.

– Ты кому-нибудь другому ври, – чуть криво улыбнулся главный врач психлечебницы, – психиатру врать нельзя, уж я-то знаю, что у тебя в черепушке творится.

Ничего не боятся только дураки, Валера. А совесть – она даже маньяков-убийц мучит, а мы с тобой нормальные люди без комплексов.

– Я не о нас, а о Кате говорю.

– Что ж, женщине позволительна слабость. А я-то думаю, – Хазаров провел тыльной стороной ладони по идеально выбритой щеке, – пришла ко мне Катя, глаза покрасневшие, небось не одну ночь плакала. Ты ее понять должен, не каждый мужчина выдержит то, чем она занимается. А ты небось вместо того, чтобы утешить ее, успокоить, пугать начал? Последнее это дело – женщин пугать.

– По-моему, она все бросить решила, – жестко сказал Грязнов.

– Что все, – рассмеялся Хазаров, – меня, тебя или дело? Не такая она дура, чтобы не понимать, дело бросить невозможно.

– Не нравится мне она, – вздохнул Грязнов и глубоко затянулся, ему было непонятно благодушие Хазарова.

– Погоди, – Марат Иванович потянулся к селектору и, нажав клавишу, бросил в микрофон:

– Катя, зайди ко мне. – Сказал он это таким нейтральным голосом, что по тону невозможно было догадаться ни о его настроении, ни о сути будущего разговора. – А ты не дергайся, сиди и поддакивай, – зло, лишь только отпустил кнопку селектора, сказал Хазаров.

После чего он поднялся из-за стола и снял белый халат, спрятал его в шкаф. Выглядел он сейчас не как начальник, вязаный пуловер создавал иллюзию домашности, и Грязнову даже на мгновение показалось, что на ногах у Марата Ивановича не туфли, а мягкие тапочки. Чтобы избавиться от этой иллюзии, он заглянул в щель между крышкой стола и панелью. Нет, конечно же, на ногах у Хазарова были начищенные до блеска дорогие туфли.

В кабинет вошла Катя и тут же остановилась, увидев Грязнова. Глаза ее сузились, взгляд сделался отстраненным, словно бы молодая женщина всем своим видом показывала, что не желает замечать Валерия.

– Да, Марат Иванович, – холодно произнесла она.

– Ну, чего ты невеселая? – Хазаров шагнул ей навстречу с распростертыми объятиями, но остановился в двух шагах от нее и, чуть присев, попытался заглянуть в лицо. – Чего ты такая невеселая, а?

Женщина дернулась, прижалась спиной к дверному косяку и уставилась в окно.

– Вы что-то хотели поручить мне, Марат Иванович?

– Ну, вот уж и началось. Ты что, Катя, обиделась? Что я тебе плохого сделал?

– Вы по работе меня вызывали? – никак не могла оттаять Катя.

– Ладно, – вздохнул Хазаров, – не буду притворяться, я не добрый, а злой. Но не на тебя, а на него – дурака. Это он тебя обидел? – кивнул Хазаров на Грязнова.

– Да я… – начал Валерий.

– Замолчи! – рявкнул Марат Иванович. – Если дурак, то сиди и не дергайся! Ты что, решил, я тебе дам со своими сотрудниками отношения портить? Катя не тебе подчиняется, а мне. Если еще узнаю, что ты хотя бы грубое слово ей сказал, выброшу тебя к чертовой матери, ясно?

Грязнов сидел и никак не мог понять, всерьез ли это говорит Хазаров или рисуется. Катя тоже недоумевала, она насупила брови и посмотрела на главного врача.

– Я сама могу за себя постоять, Марат Иванович.

– Нет уж, за своих сотрудников и я могу слово вставить. Ты, Грязнов, мерзавец, последний мерзавец! Тут же, при мне, извинись, потому что за тебя я извиняться не намерен.

Грязнов посмотрел сначала на Катю, затем на Хазарова и почувствовал, как краска приливает к его лицу.

– Я перед ней? – тихо проговорил он. – Да она…

– Я тебе сказал заткнуться, если собираешься говорить мерзости! Встань, во-первых, когда говоришь с женщиной, а, во-вторых, если сейчас же перед ней не извинишься, то считай, приехал сюда в последний раз.

Грязнов неловко поднялся, не зная куда деть руки, приблизился к Кате и, глядя поверх ее головы, произнес:

– Извини меня.

– Да разве так прощение просят!?

– С меня достаточно и этого, Марат Иванович.

Голос Кати зазвучал мягче:

– Нет-нет, пусть еще скажет, что это никогда не повторится.

– Ну, Грязнов!

– Это никогда больше не повторится. Катя.

– Вот и все, – с улыбкой развел руками Хазаров. – Если он позволит себе руки распускать или слово плохое скажет, ты. Катя, не стесняйся, сразу ко мне приходи, мы его на место поставим, – теперь Хазаров уже абсолютно спокойно обнял Катю за плечи и легонько встряхнул. – Все в порядке, да?

– Почти.

– Ты мне это из головы выбрось. Думаешь, мне легко?

Всем сложно.

– Я не могу больше этим заниматься, Марат Иванович.

– Может, тебе в отпуск сходить?

– Я недавно была.

– Так это же официальный отпуск.

– Нет, если я буду знать, что вернусь и снова…

Хазаров не дал Кате договорить:

– Прекрасно я тебя понимаю, Катя, всем тяжело – мне, тебе и Грязнову. Потому и срываемся. В каждом деле существуют свои издержки: продавец обвешивает, гаишник берет взятки, банкир клиентов обсчитывает, политики обманывают, а врачи лечат. Правда ведь, Катя?

Женщина растерянно кивнула.

– А лечения без боли не бывает, согласись.

– Я могу идти?

Хазаров взял Катю за руку и заставил посмотреть себе в глаза.

– Это больше не повторится?

Женщина колебалась, но затем все-таки ответила:

– Нет.

– Вот и чудненько, и отлично. Можешь идти. И помни, если он тебя обижать будет, только мне скажи, вмиг разберусь. А хочешь, я ему сейчас по морде заеду или сама пощечину дай?

– Я пойду.

– Ну вот мы все и уладили. Нет неразрешимых проблем.

Женщина ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Марат Иванович, – Грязнов потерял былую уверенность.

– Идиот, – прошипел Хазаров, – ты мне все дело испортишь! Эмоции свои держи при себе, они делу только мешают. Она же, сучка, все испортит, если ты, Валера, на нее наезжать начнешь, нервы сдадут в самый неподходящий момент, понял? Я бы ее и сам своими руками придушил, если бы она что-то сделала, а Катя только подумала, только засомневалась. А ты вместо того, чтобы эти сомнения развеять, успокоить, пугать ее вздумал. Есть люди, которых можно запугать, но она не из тех, как и ты, кстати.

– Ясно, – наконец-то Грязнов понял игру Марата Ивановича и улыбнулся.

– Тут тебе, Валера, не армия, человек хорошо работать может только или за идею, или за деньги. А от раба продуктивной работы не добьешься. Только время из-за тебя теряю и нервы. Пойдем, расскажешь нашему клиенту, что к чему, он сейчас в саду гуляет.

– А-а, – протянул Грязнов, – теперь-то понял, почему психов не видно.

– Шнайдер со своей женой Анной решил пройтись немного перед тем, как его начнут готовить к операции, вот и пришлось психов в корпус загнать. Идем, – Хазаров надел плащ, бережно обернул шею длинным шарфом, и вместе с Грязновым они спустились по лестнице.

Марат Иванович улыбнулся санитару, сидевшему у входной двери. Когда Хазаров и Грязнов оказались на крыльце, главный врач тихо сказал:

– Грязнов, никогда не жалей улыбок. И неважно, кто перед тобой – тот, кто платит тебе деньги, или тот, кому платишь ты. От тебя не убудет, а делу помощь и в деньгах экономия.

– Я по-другому жить привык.

– А зря! Если хочешь и дальше со мной работать, меняй привычки.

– Постараюсь.

Марат Иванович забрался на кирпичную тумбу, на которой высилась ваза с цветами, и принялся осматривать окрестности. Наконец радостно воскликнул:

– А вон и они!

Теперь и Грязнов разглядел две фигурки на далекой аллейке – низкий мужчина в пальто почти до самой земли и стройная женщина рядом с ним в короткой юбке и в куртке с меховой опушкой.

– Гер Шнайдер и супруга, – заулыбался Хазаров, резво для своего возраста и комплекции спрыгивая на газон. – Пошли порадуем пациента.

Шли они не спеша.

– Какого хрена эта сучка Анна с ним так носится? – спросил Грязнов у главного врача.

– А ты чего хотел?

– Я бы на ее месте желал только одного – чтобы гер Шнайдер поскорее сдох. Она молодая, русская, на хрен ей этот старый немец-пескоструйщик?

– Не нужен был бы, она бы за него замуж не вышла.

– Сдох бы, и деньги ей остались.

– Не так все просто, – засмеялся Хазаров, – ты же не знаешь, что у них в брачном контракте записано?

– Не знаю и знать не хочу.

– Тогда и не задавай глупых вопросов. Деньги нам не она, а ее мужик платит. Может, он в брачный контракт пункт внес, что пользоваться его деньгами она может только при его жизни. Не наше это с тобой дело, Валера, у тебя чисто русская привычка – совать нос не в свои дела, а они тебя волновать не должны. Прошу тебя, поменьше глазей на ее задницу и ляжки. Понимаю, кусочек соблазнительный, но ты за деньги не худший купить можешь. А она, по большому счету, как проституткой была, так и осталась.

Мужчина и женщина, прогуливавшиеся в парке, не видели, что к ним приближаются Грязнов с Хазаровым. Они шли по аллейке молча, Шнайдер, пожилой немец, с трудом передвигал ноги и, ничуть не стесняясь своей немощи, опирался на руку молодой жены. Когда он поднимал голову, чтобы посмотреть на хмурое осеннее небо, на лице Анны появлялось брезгливое выражение. Она тут же отворачивалась, чтобы муж не заметил этого, и тихо цедила сквозь зубы бранные русские слова.

Она вышла замуж за немецкого коммерсанта Шнайдера два года тому назад, как говорила сама – сбылась мечта идиотки. В свое время Аня была московской проституткой, но в отличие от многих своих подруг понимала: долго заниматься этим самым, продавая себя по дешевке, не стоит.

Если многие девушки, работавшие вместе с ней, надеялись на чисто русское «авось», в смысле устройства в жизни после тридцати, Анна рассчитала свое будущее в деталях.

Она не пыталась подыскать себе мужа-иностранца здесь, в Москве, в номере гостиницы: тут богатые иностранцы смотрели на девушек трезво – кому же захочется иметь жену проститутку? Она не путала Божий дар с яичницей и в Москве старательно зарабатывала деньги, тратилась только на спецодежду – на косметику и платья, остальное откладывала, экономя на всем. Когда же набралось пять тысяч долларов, она не стала покупать машину, как это сделало бы большинство ее сверстниц-проституток, и не попыталась заработать побольше, чтобы со временем купить квартиру в родном областном центре, а приобрела путевку в Грецию, в пятизвездочный отель неподалеку от Солоников.

Место для отдыха она выбирала старательно, консультируясь в туристических фирмах. Ее не прельщали многолюдные курорты с многочисленными дискотеками, аттракционами, желание свое она сформулировала предельно четко: тихий, комфортабельный отель для солидной публики, которая не терпит суеты, шума.

Когда Аня садилась в самолет, то ее с трудом бы узнал кто-нибудь из знакомых. Минимум косметики, своим волосам она вернула первоначальный темно-русый цвет, дорогая, со вкусом подобранная, но скромная с виду одежда. На дне чемодана лежал старый этюдник с акварельными красками, оставшийся с тех времен, когда Аня училась в школе и посещала изостудию при дворце молодежи.

Первые дни на курорте она лишь осматривалась, изучая здешние нравы. Ее забавляло то, как по вечерам, уже после захода солнца, когда вся солидная публика прогуливалась по променаду или сидела в кафе, на пляже оставались лежать русские девчонки. Они якобы загорали, хотя то, что без солнца загореть невозможно, было понятно самому последнему греку – мойщику посуды в местном баре. Девушки, как одна, лежали с книгами в руках и исподволь поглядывали на прогуливающихся по кромке прибоя одиноких мужиков.

В основном сюда приходили местные греки, днем работавшие в магазинах, в гостиницах, крестьяне, приехавшие на заработки из глубинки полуострова. Они старательно изображали из себя богачей. Выбрав приглянувшуюся им девушку, подсаживались, заводили нехитрый разговор, для которого хватало тех двух десятков английских или немецких слов, оставшихся в памяти после средней школы, а затем вели девушек на дискотеку, думая лишь об одном: как бы потрахаться С наименьшими для себя финансовыми затратами.

«Дуры, – думала Аня, глядя на своих соотечественниц, – в лучшем случае они отработают деньги, потраченные на поездку. Год, два, ну пять, десять в лучшем случае, они еще смогут торговать своей задницей, а потом наступит день, когда к ним никто не подойдет, как к той молодящейся бабенке (она скоро посинеет от холода, лежа с голой грудью на влажном песке). Что за радость пойти с бедным греком на танцы? Для этого не стоило не то что ехать за границу, не нужно было и выбираться из деревни – любой русский тракторист лучше этих парней, так похожих на кавказцев.»

С самым восходом солнца она вышла на пляж в длинной широкой юбке, в блузке, скромно убрав волосы под косынку. Поставила на песок трехногий этюдник, раскладной брезентовый стульчик и, закрепив в рамку лист рыхлой белой бумаги, принялась акварелью рисовать восход солнца.

Изобразить что-либо более сложное, типа оливкового дерева на берегу или отеля, Аня была уже не в состоянии, основательно забылось то, чему учили ее в изостудии. А море и солнце всегда получаются убедительно, особенно если рисуешь акварелью, которая тут же расползается по слабо проклеенному рыхлому листу.

Этюд был уже наполовину готов, когда на берегу появились первые отдыхающие. Всегда найдется с десяток одержимых, озабоченных собственным здоровьем, которые еще до завтрака совершают утренние пробежки. Женщин среди них мало, в основном это мужчины после сорока, молодые не сильно пекутся о собственном здоровье. А деньги, как понимала Аня, водятся у мужчин именно после сорока. Ее забавляло то, как мужики поглядывают в ее сторону, как подтягивают животы, пробегая мимо нее, распрямляют спины. Получилось так, что берег метров на двести в обе стороны от нее оказался чист, а на пятачке возле Анны собрался десяток любителей утренней пробежки и гимнастики. Все они старались делать вид, что не замечают друг друга, Алин этюдник действовал куда более притягательно, чем голые сиськи других девушек вечером, к тому же действовал не на греков, а на приезжих.

Аня же, казалось, даже не смотрела на мужчин, демонстрирующих дряблые мышцы и отвисшие животы, она самозабвенно рисовала, а сама тем временем тщательно присматривалась к мужчинам, запоминала их лица, обращала внимание на обручальные кольца, на медальоны.

С этюдником под мышкой она вернулась в отель, переоделась и вышла к завтраку. Теперь можно было произвести более тщательную ревизию мужиков, обративших на нее внимание.

«Так, этот приехал с женой, сразу же его вычеркиваем, – отмечала про себя Аня, попивая свежий апельсиновый сок. – А этот приехал с дочерью, кольца не носит, может, разведен. На всякий случай, вычеркивать из списка его не будем, но и рассчитывать на него особо не стоит.»

После тщательного отбора Анна оставила в своем списке трех мужчин, приехавших отдыхать в одиночестве. Когда после завтрака отдыхающие выбрались на пляж, Анна сделала правильный шаг: она не стала надолго располагаться под зонтиками, решительно прошла от отеля к самой воде, разделась, повернувшись спиной к публике, сбросила верхнюю часть купальника и нырнула в море. Заплыла довольно далеко и плавала долго, чтобы у тех, кто обратил на нее внимание, закралось сомнение – не утонула ли она. Вышла из воды, прикрывая грудь скрещенными руками, тут же оделась и так же быстро, как и пришла, покинула пляж.

Даже если бы кто-то и попытался за ней увязаться, то не успел бы одеться, так стремительно она действовала. До самого вечера она исчезла из отеля. За ужином пришла поздно, одной из последних, сидела с таким видом, что никто из мужчин не решился к ней приблизиться. Спать легла рано, а утром вновь с первыми лучами солнца оказалась на пляже с кисточкой в руках перед видавшим виды этюдником.

И вновь рисовала море, посеребренное восходящим солнцем.

«Кажется, сработало, – подумала Аня, заметив, что один из вчерашних любителей утренней гимнастики появился не в плавках и с полотенцем, наброшенным на шею, а в летнем костюме. – Староват, где-то около пятидесяти, но глаза у него голодные.»

Аня сжала губы и принялась смешивать серебряную краску с желтой. Старая истертая кисточка топорщилась, как плохо связанный веник. Мужчина подошел к Ане и остановился в трех шагах сзади, разглядывая акварель. Аня выждала паузу с полминуты, когда, по ее расчетам, мужчина должен был заговорить, и не дала ему этого сделать.

Посмотрела на него сердито и зло бросила заранее выученную фразу по-немецки:

– Не мешайте мне, пожалуйста, я не могу рисовать, когда на меня смотрят, – и без того грубые слова прозвучали в ее устах вдвойне грубее.

Мужчина стоял как вкопанный, нервно протирая очки и массируя отечные мешки под глазами.

– Я же сказала, вы мне мешаете! – Аня сделала вид, что собирается захлопнуть этюдник.

После этого пожилому немцу ничего не оставалось как уйти. Аня понимала, насколько тому обидно было услышать подобное. Знала, пожилые люди мнительны, теперь целый день немец только и будет думать о том, в какое глупое положение попал. Он проклянет тот момент, когда решил подойти и познакомиться с юной художницей, совсем непохожей на других русских девушек, приехавших отдыхать в Грецию. Ведь, глядя на них, с первого взгляда можно было сказать – проститутки.

После завтрака Анна пошла купаться. Обиженный ею немец не смотрел на нее, когда она раздевалась, но Аня видела, что не смотреть ему удается с трудом: шея немца, когда он, обернувшись, разглядывал отель, подрагивала от напряжения.

«Дождемся вечера», – решила девушка и вновь на целый день исчезла из поля зрения своей жертвы.

Лишь только наступило время ужина, она расположилась в баре за чашкой кофе и, когда пожилой немец, не глядя в ее сторону, проследовал в ресторан, тут же бросилась за ним.

Нагнала у аппарата для выпечки тостеров, когда тот наливал себе молоко.

– Добрый вечер! Извините меня, пожалуйста, – сказала Аня.

Немец испуганно отпрянул в сторону.

– Мне так неудобно за то, что случилось утром, но я, когда работаю, забываю обо всем. Я целый день переживала из-за того, что накричала на вас, – и Аня виновато улыбнулась.

Немец расплылся в довольной улыбке.

– Нет-нет, все в порядке, я понимаю, в работе нельзя мешать, вы же работали, – говорил он.

До конца шведского стола они уже дошли вместе, советуя друг другу, что лучше всего взять на ужин. Естественно, за столиком они оказались вместе. Познакомились.

– Анна.

– Гер Шнайдер.

Аня почувствовала, что в искусстве немец разбирается слабо и поэтому, уже не боясь, бросилась в рассуждения о живописи. Ей вполне хватало того объема знаний, которые она приобрела в изостудии, при этом умудрилась рассказать геру Шнайдеру о том, что живет в Москве одна, что родители ее уже умерли, братьев и сестер у нее нет, а смысл ее жизни – рисование, что приехала она в Грецию затем, чтобы нарисовать настоящий средиземноморский восход солнца.

Для начала она специально держала своего нового знакомого на отдалении, разговаривая с ним так, как может разговаривать дочь с отцом, исключая всякие сексуальные намеки и заигрывания. Господин Шнайдер не раскусил этих уловок, уж очень сильно отличалась Анна от остальных русских проституток, контраст сработал на славу. Он и сам подыгрывал ей, к месту и не к месту вставляя свои суждения об искусстве.

Ужин закончился тем, что Анна пригласила Шнайдера в небольшое уличное кафе выпить немного мартини.

Она была последовательна в своих действиях и окончательно уверила Шнайдера в своей порядочности тем, что настояла:

– Заплачу за двоих, ведь я приглашаю. Я вас обидела, и вижу, что зря. Вы тонкий человек. Мартини – в знак примирения…

Назавтра Анна уже спокойно восприняла то, что Шнайдер стоял рядом с ней и давал советы, как лучше изобразить солнце, восходящее над спокойным морем. Еще два дня ушло на то, чтобы Анна согласилась поужинать за счет Шнайдера. Сделав вид, что перебрала немного лишнего, она оказалась в постели пожилого человека, но, пока тот принимал душ, притворилась уснувшей, а у Шнайдера не хватило духа разбудить бедную уснувшую русскую девушку-художницу, утомленную рисованием солнечного восхода. На следующий день Анна умело изображала смущение и потерю памяти, мол, я практически никогда не пью и вот мне ужасно стыдно за то, что произошло.

И потом логическим продолжением последовал утешительный приз в виде ночи, проведенной с немцем на трезвую голову. Шнайдер, будучи очень осторожным в финансовых делах, не заметил подвоха, ведь за все Аня старалась платить сама, и к концу своего отдыха, на вечернем променаде, сказал Ане, что влюбился в нее. Та отвернулась, чтобы не расхохотаться немцу прямо в лицо. Она не сказала ни «да» ни «нет», лишь сообщила, что это признание ничего не изменит в ее жизни.

После отъезда Ани, Шнайдер обнаружил, что та забыла свою записную книжку в его номере. На первой странице записной книжки, конечно же, имелся московский телефон Ани, написанный жирным фломастером. Шнайдер позвонил ей еще из Греции и поинтересовался, может ли он переслать записную книжку ей почтой.

– Конечно же, – отвечала Аня, – но я и так собиралась приехать в Германию на открытие фотовыставки одной своей московской подруги, так что могу зайти и забрать книжку лично.

Это был последний прокол осторожного Шнайдера.

До этого он никогда не давал женщинам, с которыми познакомился на отдыхе, ни телефона, ни адреса. Остальное было уже предрешено. На оставшиеся после поездки деньги Аня купила самый дешевый тур в Германию. Шенгенской визы, открытой на сорок пять дней, вполне хватало для ее планов. Добравшись до Кельна туристическим автобусом, она сообщила руководительнице группы, что у нее здесь знакомые и она присоединится к остальным на обратной дороге.

Оказавшись дома у Шнайдера, она окончательно убедилась, что тот не женат, квартира выглядела чисто по-холостяцки. Но обстановка свидетельствовала, что ее хозяин – человек с большими деньгами. Затем через два дня она вернулась с прогулки заплаканная и сообщила легковерному немцу, что ее обокрали то ли турки, то ли арабы: двое черноволосых, проезжая мимо нее на мотороллере, вырвали сумочку с деньгами, с документами и скрылись.

Паспорт нашелся под лавкой, неподалеку от знаменитого Кельнского собора, – там, куда его подбросила сама Анна.

Полиция передала его в консульство. Но за то время, пока искали документы, Шнайдер успел ощутить прелесть присутствия в доме молодой женщины. И незадолго до окончания действия шенгенской визы Анна и Шнайдер уже подписали брачный контракт. Там имелся один пункт, введенный по настоянию осторожного немца и которому она не придала сначала особого значения. А звучал он так, что Анна получает возможность вступить во владение имуществом, принадлежащим ее мужу, в случае его смерти, лишь прожив с ним десять лет вместе. На большее Аня и не рассчитывала: было бы глупо полагать, что Шнайдер сразу же сделает ее владелицей половины своего состояния. Она довольствовалась тем, что давал ей муж. Но она не учла одного – возможной болезни шестидесятилетнего мужчины.

Шнайдер был смертельно болен, ему требовалась пересадка почки. Дело осложняло то, что он имел редкую группу крови и мог не дождаться того момента, когда появится подходящий донор. Он готов был заплатить за пересадку дорого, очень дорого, но беда для него заключалась в том, что медицина на Западе прозрачна для прессы и полиции.

На нелегальную операцию в Германии не хотел идти ни один хирург, пришлось подсуетиться Анне, ведь в ее интересах было, чтобы Шнайдер прожил эти несчастные десять лет, пусть даже намертво прикованный к кровати. Ей пришлось вспомнить своих московских друзей, поднять телефоны былой клиентуры.

Шнайдер согласился отпустить ее одну в Москву на месяц, там ее свели с Грязновым, а с ним она уже пришла к главному врачу психиатрической лечебницы Марату Ивановичу Хазарову. Это для неискушенного западного жителя может показаться странным то, что психиатрическая лечебница имеет отношение к трансплантации органов, в России возможно многое, если не все.

Уже на закате перестройки психиатр Хазаров вовремя сориентировался. Вовсю шла конверсия, сокращалась армия, и он без особых усилий сумел получить под новую психиатрическую лечебницу бывший военный городок неподалеку от Минского шоссе. Городок был небольшим, но прекрасно оборудованным: казармы, офицерская гостиница, столовая, клуб, спортивный комплекс, отдельное двухэтажное здание штаба.

Но самым привлекательным для Хазарова в этом городке было другое, скрытое от глаз непосвященных, – подземный госпиталь с операционными, с палатами, с процедурными. Госпиталь составлял единое целое с недавно возведенным подземным пусковым комплексом «Гранит», в который так и не были завезены ракеты.

Городок передавали медикам с показухой, в присутствии иностранных дипломатов и министра обороны, потому в нем ничего и не разворовали, а, наоборот, американцы еще выделили деньги на оборудование и ремонт. Помогли знакомства Хазарова с американскими психиатрами.

Лечебница специализировалась на содержании душевнобольных, которые считались неизлечимыми, от которых отказывались родственники, поэтому и штат врачей был минимальным. Зато санитаров-охранников тут было не меньше, чем охраны в тюрьме.

Первый год существования клиники Хазаров присматривался, подыскивал хирургов, оборудовал операционные в подземном госпитале. Затем создал строительную бригаду из сумасшедших и замуровал переход из ракетного пускового комплекса в подземный госпиталь. Стоило на пару месяцев отключить насосы, откачивавшие подземные воды, как пусковые шахты заполнились грунтовыми водами. Теперь по бумагам выходило, что все подземные сооружения непригодны к использованию вследствие отказа водооткачивающего оборудования, а особо недоверчивым всегда можно было показать заполненные водой переходы, заплывшие грязью тоннели и ржавые остатки оборудования.

Вот тогда Хазаров и развернулся. Грязнов поставлял ему доноров, отыскивая их среди нелегалов в Москве, заманивал их в свои сети. А богатая клиентура подбиралась самим Хазаровым, преимущественно среди иностранцев, чтобы поменьше наследить в России.

Вот так судьба и свела вместе Грязнова, бывшую московскую проститутку Анну, ее богатого мужа и Хазарова, взявшегося подыскать Шнайдеру почку для пересадки.

– Доброе утро, господин Шнайдер, – лицо Марата Ивановича лучилось улыбкой.

Пожилой немец не отрываясь смотрел на пасмурное небо. Ему хотелось, чтобы сегодня светило солнце: возможно, это последний день, когда он может сам идти по аллее, видеть небо, деревья. Ведь если операция пройдет неудачно, то в лучшем случае он останется прикованным к постели, подсоединенный к громоздкому аппарату «искусственная почка», а в худшем – так и не очнется после наркоза. Он понимал, в случае неудачи никто не станет его хоронить, опасаясь неприятностей, тело, расчленив, сожгут по частям в котельной или растворят в кислоте, проклиная тот день, когда согласились делать ему операцию.

Вздохнув, он повернулся к Хазарову. Медленно высвободил руку из-под локтя Анны и уже второй раз за этот день пожал ладонь главному врачу.

– Вот и Валерий приехал, господин Шнайдер. Все подтверждается, донор найден: сильный, молодой, здоровый, с вашей группой крови. Так что уже сегодня после обеда начнем готовить вас к операции.

– Видишь, я же тебе говорила, все хорошо, а ты волновался, – Аня, фальшиво улыбаясь, поцеловала Шнайдера в губы, глаза же ее оставались при этом абсолютно холодными.

– Я хотел бы сам посмотреть на него.

– Пожалуйста, – с готовностью предложил Хазаров, – когда его привезут в клинику, мы предоставим вам такую возможность.

– Нет, я бы хотел увидеть его раньше, может, поговорить с ним до того, как он узнает, что его ждет. Если он мне не понравится…

– Это сложнее, – помрачнел Хазаров, – мне бы не хотелось, чтобы вы покидали пределы клиники.

– Зачем тебе это? – принялась уговаривать Шнайдера Анна. – Разнервничаешься, а тебе сердце беречь нужно для операции.

– Можно будет это сделать? – бесцветным голосом произнес немец.

– С такими вопросами – к Валерию, – развел руками Марат Иванович, – я тут не компетентен.

– Это сложно, вообще-то, но раз возникло такое желание, можем поехать.

– Когда?

– Думаю, прямо сейчас, вечером сделать это будет не очень удобно.

– Ваши анализы в норме, мы улучшили вам сворачиваемость крови, Катя недавно принесла результаты, – произнес Хазаров и с легкой ненавистью посмотрел на своего пациента, создающего ненужные проблемы.

До этого Шнайдер потребовал, чтобы его познакомили с врачами, которые проведут операцию, подолгу говорил с ними, обсуждая детали. Он вел себя чисто по-мазохистски, вникая во все тонкости технологии. Обычно же пациенты вели себя по-другому, стараясь не знать, каким образом Хазаров раздобудет органы для пересадки, эта тема была для них табу. Шнайдер же за свои деньги хотел знать все в подробностях.

– Я уже отдал распоряжение приготовить вам предоперационную палату, так что попробуйте встретиться с донором, если только это получится прямо сейчас. Езжайте, а к вечеру вернетесь.

– Один день ничего не решает, – задумчиво произнес Шнайдер, – подготовку к операции можно начать и завтра.

Спорить не получалось, немец технологию выучил досконально.

– Вы, Аня, поедете с нами?

– Нет, – за нее ответил Шнайдер, – она останется здесь.

– Что ж, воля ваша.

– Я подожду здесь, на лавке, а вы подгоните машину, – Шнайдер тяжело опустился на мокрую после дождя лавку и вновь уставился на небо.

Глава 6

Уже через полчаса машина Грязнова остановилась напротив девятиэтажного дома, облицованного белой смальтой.

Виталик Конопацкий стоял под фонарным столбом, прикрываясь от моросящего дождя женским зонтиком. Грязнов помог Шнайдеру выбраться из машины, и тот, опершись на его руку, пошел к Конопацкому.

– Вот наш новый сотрудник, – представил он Виталия немцу, – а это ваш работодатель. У него представительство в Москве, будете работать на немецкую фирму, вам повезло.

Виталик с недоверием смотрел на болезненного с виду немца, по взгляду которого нетрудно было понять: его интересует сейчас только собственное самочувствие, а никак не бизнес.

Шнайдер смерил Конопацкого взглядом от макушки до подошв растоптанных кроссовок.

– Я плохо говорю по-русски, – с сильным акцентом произнес он, – но, кажется, вы подходящая кандидатура – занять вакансию.

Грязнов подмигнул Виталию, мол, все идет отлично, мало кому так везет в этой жизни, как тебе.

– Завтра же выходите на работу, – глухо произнес Шнайдер и, высвободив руку, двинулся к машине.

– А я даже не знаю, чем заниматься буду, – зашептал Конопацкий.

– Не бойся, тебя научат. Дело несложное, с ним и дурак справится. Тысяча баксов на улице не валяются.

– Но это хоть законно?

– Не совсем, – усмехнулся Грязнов, – но бояться нечего, крыша у нас надежная. В крайнем случае, если поймают, отделаешься высылкой из Москвы. Это же не торговля наркотиками, немцы в таких делах осторожные. Да, Виталий, никому пока не говори о том, что устроился на работу.

Дело-то такое, скользкое, сам понимаешь…

– Понимаю, – кивнул Конопацкий, хотя ровным счетом ничего не понял, – я не трепло какое-нибудь.

– Ну и хорошо.., ну и отлично. Завтра собери все свои документы и жди меня на этом самом месте, в офис поедем.

Слово «офис» произвело свое магическое действие, оно прозвучало солидно, сразу придав договору какую-то видимость законности.

– А одеваться как?

– У тебя костюм с галстуком есть?

– Нет, – честно признался Виталий.

– И не обязательно. Спецодежду немец тебе выпишет, главное, документы все с собой возьми. Черт его знает, что там может понадобиться, немцы – народ привередливый.

До завтра, – Грязнов хлопнул Конопацкого по плечу и заспешил к машине, в которой его поджидал Шнайдер. – Ну как? – поинтересовался Валерий, заводя двигатель.

Немец смотрел в стекло на Конопацкого, стоящего под дождем, со сложенным зонтиком в руке.

– Мне кажется, он подойдет. Я согласен.

– По всему видно, что дурак, – рассуждал Грязнов, – но нам же не мозг пересаживать, а почку, – и засмеялся, но тут же осекся, потому что встретился взглядом со Шнайдером, тот явно не намерен был шутить на тему операции.

Виталик Конопацкий помахал рукой вслед удаляющейся машине и заспешил домой собрать документы, пока не вернулась Наталья.

«Вот повезло!» – думал он, складывая в полиэтиленовый мешок паспорт, водительские права и тонкую записную книжку.

Несколько раз переложил пакет, затем обвязал его скотчем. Делал он это обстоятельно, как любой провинциал, попавший в большой город.

«Лучше их спрятать, а то найдет Наталья, станет допытываться, какого черта я документы собираю.»

Он открыл стеллаж и, вынув несколько книг, спрятал документы возле задней стенки. Но томики в сверкающих глянцевых обложках не хотели становиться на место, три корешка выпирали из общего ряда.

«Глазастая баба, усечет», – подумал Конопацкий и забегал по квартире со свертком в руках.

Куда он ни пристраивал документы, повсюду, по его убеждению, их ждала одна и та же участь – Наталья найдет.

И наконец Конопацкого осенило: он побежал на кухню и, с усилием раздвинув мешки с сахаром, всунул документы между ними.

«Вот тут-то уж точно не найдет! Этот сахар до второго пришествия стоять будет.»

Спрятав документы, Виталик понял, что может расслабиться. Завалился на диван и стал смотреть телевизор.

Наталья вернулась как раз к началу программы «Время».

– Ну что, целый день дома сидел? – поинтересовалась она, внося в комнату большую сумку, доверху набитую барахлом.

– А что еще делать?

– Ужин хотя бы приготовил.

– Сейчас сделаю, – и без всяких пререканий Конопацкий отправился на кухню чистить картошку.

Такая сговорчивость показалась Наталье подозрительной. Она наскоро провела на кухне ревизию, но все оказалось в порядке: хлеб куплен, минералка тоже, мясо разморожено. Женщина хмыкнула.

– Все в порядке? – поинтересовался Конопацкий.

– В порядке. Странный ты сегодня, Виталик, какой-то…

Он пожал плечами.

– Такой же, как всегда.

– Отойди, я сама картошку почищу.

– Почему?

– Не мужское это дело.

Конопацкий для вида поломался, но затем уступил место возле раковины. Если Наталья чего-то решила, то никогда уже не отступала, он это знал.

Ужинали в комнате, глядя телевизор. Наталья выпила немного коньяку.

– Ты бы тоже выпил, – посоветовала она.

– Нет, я решил, что месяц вообще ни глотка пить не буду.

– Выпей, Виталик.

– Зачем вам это?

– Ты, когда трезвый, кончаешь немного быстрее меня, я же вижу, как ты стараешься сдержаться. А как выпьешь – все нормально.

– Я быстрее? – засмеялся Виталик и посмотрел на женщину, та дышала глубоко, возбужденно. – Сейчас посмотрим, – и он, взяв Наталью за плечи, повалил на неразложенный диван.

Та, естественно, не сопротивлялась. Они даже не раздевались полностью, Виталик чувствовал, что сегодня он в ударе. Конопацкий ощутил, что выходит из-под влияния женщины, вновь становится полноценным самостоятельным мужчиной. Он чувствовал, что теперь ему подвластно все, даже задержать оргазм.

* * *

Виталик Конопацкий с утра напросился проводить Наталью до остановки, где ее должен был подобрать автобус, следовавший на вещевой рынок. Он хотел убедиться, что женщина уехала. Наталья, расслабленная сексом, потеряла бдительность и не правильно истолковала яркий блеск в глазах Виталика.

– До вечера, – она ласково потрепала его по щеке и забралась в автобус, половина которого была заставлена сумками с одеждой.

«Ну вот и сплавил ее!»

Конопацкий бегом вернулся домой и быстро переоделся.

Два часа, остававшихся до встречи, он просидел, держа в потных руках сверток с документами. Наконец он понял, что последние пятнадцать минут ему сидеть невмоготу и лучше пройтись по улице.

Он вновь оказался под фонарным столбом и вышагивал под ним – двадцать метров в одну сторону и двадцать в другую. Ему казалось, время течет невыносимо медленно, думалось, прошло уже минут пять, но стоило ему посмотреть на часы, как он убеждался, что миновало минуты три, не больше.

Он уже просмотрел глаза, пытаясь разглядеть машину, на которой вчера приезжал Грязнов.

– Привет, – услышал он знакомый голос за спиной.

Откуда появился Грязнов, Виталий сперва не понял – машины нет. Потом дошло: тот вышел дворами.

– Добрый день. Я вас на машине ждал, а вы, Наверное, из офиса пришли, пешком?

– Из офиса, – подтвердил Валерий Грязнов.

Сегодняшним утром он был занят тем, что вывозил из снятой на время квартиры компьютеры и мебель. Тяжести таскали два санитара из клиники Хазарова. В подъезде они появились без халатов и были похожи на обыкновенных грузчиков. Ключи от квартиры, сменив сердцевину, Грязнов оставил соседям, как и договаривался с хозяевами.

– Так вы без машины? Пешком?

– Тут недалеко, на метро пару остановок. Чуть ближе к центру, – пояснил Валерий.

Он так и не подал руки Виталию, по своей обычной привычке стоял, запустив руки в карманы пальто.

– Документы взяли?

– Да, вот они, – Конопацкий показал полиэтиленовый сверток.

Грязнов властно взял документы и спрятал их в нагрудный карман пальто.

– Так целее будут, – улыбнулся он и не спеша направился к метро.

Он шел так, словно ему было безразлично, следует за ним Конопацкий или нет. Чем ближе они подходили к площади, на четырех сторонах которой расположились выходы из метро, тем больше становилось народу.

– Я деньги забыл, – спохватился Конопацкий и растерянно огляделся, понимая, что возвращаться уже поздно.

– У меня есть жетоны, – спокойно ответил Грязное, спускаясь по лестнице.

Конопацкий, не привыкший к напряженной столичной жизни, чувствовал себя в толпе скованно, держался поближе к стенке, как раз там, где идти было неудобно, он то и дело поскальзывался на пандусах для детских колясок.

– Привет! – неожиданно сказал кому-то Грязнов, обернувшись.

Конопацкий машинально повернулся, посмотреть, кого приветствует спутник, и тут Грязнов выхватил из кармана небольшой, но мощный, размером с сигаретную пачку, электрошокер и, прикрываясь полой пальто, ткнул его в спину Виталику. В гуле подземного перехода щелчок электроразряда был почти не слышен. Конопацкий даже не понял, что произошло, лишь ощутил сильный толчок. В голове у него помутилось, колени подогнулись, и он с размаху грохнулся на гранитные ступени.

Завизжала женщина, еле успевшая отскочить от падающего.

Тут же кто-то сказал:

– Во, напился!

– ..с утра, – добавил другой голос за спиной Грязнова.

А тот уже успел спрятать электрошоке? в карман пальто и присел возле Виталика. Тот хоть и ударился головой, но не сильно.

Первым делом Грязнов пощупал пульс.

– Цел, – пробормотал он.

– «Скорую» вызовите! – запричитала сердобольная торговка жареными семечками, которой Конопацкий, падая, чуть не перевернул ящик с товаром.

– У меня мобильник с собой, сейчас! – Грязнов демонстративно выдернул из футляра мобильный телефон и принялся нажимать кнопки. – «Скорая»? Человеку плохо! Потерял сознание и ударился головой. Наверное, сердце прихватило. Ждем, – бросил он в трубку, даже не назвав место, куда нужно приехать машине.

Но в суматохе никто не обратил на это несоответствие внимания. Невольные свидетели происшедшего успокоились: «Скорая» вызвана, человеку помогут. Никому особо не хотелось ввязываться в это дело, поглядеть со стороны – это еще куда ни шло.

– Вон, видишь, – слышал Грязнов у себя за спиной шепот, – новый русский с мобильником, а чужое горе понимает, помог.

– Это знакомый его…

– Какой знакомый, я сам видел, шел мужик за ним следом, да как поскользнется, головой о ступени и ударился.

– Пьяный он.

– Да нет, трезвый, ты что! Пьяному бы ни хрена не было.

Грязнов косился по сторонам, не вступая в лишние разговоры.

"Так, милиции пока нет, – отметил он про себя, – да где же мои ребята с машиной, черт возьми, подевались?

Мы же четко договорились."

Конопацкий дернулся, открыл глаза и не сразу понял, где находится, что с ним произошло. Он видел над собой грязный побеленный потолок подземного перехода и лампу дневного света, забранную в дырявый жестяной плафон.

– Пропустите! Пропустите! – сверху с улицы спешили два здоровенных парня в белых халатах со складными носилками.

Появление людей в белых халатах тут же внесло оживление, толпа расступилась, давая возможность подойти к лежавшему.

– Я… – пробормотал Конопацкий.

– Все нормально, вам плохо стало, – сказал Грязнов, склоняясь над ним. – Вот и «Скорая» приехала.

– Работа…

– А как же, все в порядке. Ложись. Главное, тебя зачислить успели…

Здоровенные мужики тут же разложили носилки и, подхватив еще не окончательно пришедшего в себя Конопацкого, уложили его. Затем бегом бросились с носилками наверх. Грязнов поспешил за ними.

– Видишь, порядок теперь в Москве.

– Да уж, Лужков навел, «Скорая» как работает, а? Минуты не прошло, а они уже здесь! Раз, два и понесли.

– «Реанимобиль» наверху стоит, – рассуждали оставшиеся без зрелища зеваки.

А двое санитаров уже вталкивали носилки в машину.

Один из них забрался в салон, Конопацкий следом за ним.

Второй санитар тут же захлопнул дверку, вскочил за руль, и машина понеслась по проспекту.

Конопацкий уже настолько пришел в себя, что сумел сесть.

– Вроде отпустило. Куда мы едем?

Грязнов положил ему руку на плечо.

– В больницу, обследуют. Ничего страшного, все нормально.

А сам подумал:

«Здоровый бугай, черт возьми, другой бы четверть часа отойти не мог после шокера!».

Его рука вновь скользнула в карман пальто. Конопацкий дернулся, когда электрошоке? ткнулся ему в спину, но Грязнов успел нажать на кнопку раньше, чем Виталик стал сопротивляться. Трижды его тело вздрагивало от разрядов тока, затем он упал на носилки.

– Дозу, быстрее, – крикнул Грязнов, – а то опять очухается!

Он уже обворачивал руки Виталика толстым брезентовым ремнем, приматывая их к носилкам. Санитар, бывший в салоне, бросился привязывать ноги.

– Дозу, я тебе сказал, потом примотаешь!

В машине, которая неслась по неровному асфальту окраины, не очень-то легко было набрать в шприц жидкость из хрупкой ампулы.

– Чего ты возишься! – кричал Грязнов санитару, который с трудом толстыми пальцами управлялся с небольшим шприцем.

– Сейчас, сейчас, Валера, наберу.

– Чего ты этой дряни жалеешь? Он здоровый, бык, ему двойная доза нужна.

– Хватит и этой, – попытался возразить санитар, но все же взял вторую ампулу и набрал из нее половину. – Полтора кубика хватит?

– Коли!

Грязнов задрал лежащему Конопацкому рукав и навалился на него, чтобы тот не мог дернуться. Санитар сел на пол и принялся тыкать тонкой иголкой в локтевой изгиб.

– Вену, вену ищи!

– Попробуй в нее на ходу попасть!

– Стой! – Грязнов с размаху стукнул кулаком по перегородке, отделяющей салон от кабины.

Водитель тормознул и принял вправо, машина замерла.

– Давай коли – и вперед!

Санитар, прицелившись, попал-таки в вену и для проверки отсосал в шприц немного крови. Наркотик тут же помутнел, сделавшись розовым. Затем поршень шприца медленно двинулся к нулевой отметке.

– Кайф, кайф лови, – мечтательно бормотал санитар так, словно бы это ему самому в вену лился наркотик.

Использованный шприц упал на рифленый пол машины «Скорой помощи». Грязнов еще с минуту держал Конопацкого, затем пересел на откидное сиденье и вытер рукавом пот со лба.

– А теперь езжай спокойно, без мигалки, – бросил он шоферу, просунувшему голову в салон.

– Не переборщили? – засомневался санитар, глядя на слишком спокойное лицо Конопацкого.

Грязнов держал руку на пульсе.

– Нет, все в порядке. Теперь ему часа три надо, чтобы прочухался.

И санитар, и Грязнов нервно закурили.

– Все нормально прошло, никто на вас не пялился?

– Где ж ты усмотришь! Зевак много, все смотрят.

– Ментов рядом не было?

– Нет, я за этим следил. Вы чего так долго возились?

– Когда из двора выезжал, нам фура дорогу перекрыла, пришлось по тротуару ехать.

– Ладно, все отлично. Раз сзади никто не увязался, значит, проскочили, – Грязнов отодвинул боковое стекло и подставил лицо холодному осеннему ветру.

Машина «Скорой помощи» уже выехала за город. С улыбкой Грязнов проводил взглядом удаляющийся пост ГАИ.

Другие машины останавливали, проверяли, «Скорую» же никто не тормознул, хоть и ехала она с превышением скорости.

Затем он вытащил из внутреннего кармана пальто сверток с документами и распаковал его: паспорт, военный билет, водительские права.

– Жадность фраера сгубила, – проговорил Грязнов, когда машина «Скорой помощи» миновала железные ворота с выкрашенными бронзовкой пятиконечными звездами.

Сигналя, автомобиль ехал по аллее. Сумасшедшие, пациенты лечебницы, одетые в выцветшие серые халаты, пугливо оглядываясь, разбегались в разные стороны. Один из сумасшедших ловко подпрыгнул и повис на ветке дерева.

Он висел на одной руке, а второй показывал Грязнову кулак. Когда же машина поравнялась с ним, то протянул руку и ткнул чуть ли не под нос Грязнову ловко скрученную фигу, при этом он умудрился высунуть большой палец чуть ли не до второго сустава.

– Козел! – выругался Грязнов, понимая, что сейчас у него нет времени разобраться с нахальным психом. В другое время он избил бы его до полусмерти, но теперь стоило спешить, иначе Хазаров будет недоволен.

Машина остановилась у черного входа в административный корпус. Широкие двери на рампе были уже распахнуты.

Грязнов вышел первым и распорядился:

– Несите!

Бесчувственного Конопацкого, уложенного на носилки, подхватили двое санитаров и, стуча жесткими подошвами ботинок, стали спускаться по узкой лестнице в подвал.

Грязные, сырые стены, липкие поручни. Грязнов брезгливо посматривал по сторонам, боясь испачкаться.

Он остановился у огромной железной двери с полуметровым маховиком запора, такие обычно стоят в крупных бомбоубежищах. Заскрежетали ригели, выходящие из пазов, и Грязнов с трудом открыл дверь. За ней открывался другой мир.

Куда подевались сырость, плесень, облезлая краска?

Все здесь сияло чистотой и стерильностью. Облицованные белой кафельной плиткой стены, подшитый пластиком потолок, яркие галогенные лампочки.

У стены стояла каталка, на нее санитары положили носилки и покатили ее перед собой по длинному гулкому коридору. Ни на одной из дверей подземного госпиталя не было надписей.

– Сюда, – скомандовал Грязнов, распахнув широкую двухстворчатую дверь.

Каталка на резиновом ходу беззвучно скатилась по пандусу и замерла среди сияющих нержавейкой медицинских столов.

– Разденьте его, да привяжите покрепче, – скомандовал Грязнов.

Санитары принялись раздевать бесчувственного Конопацкого.

Когда Марат Иванович Хазаров вошел в комнату подземного госпиталя, то Грязнов уже успел снять пальто, повесить его в коридоре и облачиться в белый халат. Виталий Конопацкий лежал на специальном широком столе, застланном белоснежной простыней, его руки и ноги стягивали толстые кожаные ремни. Чтобы они не впивались в тело, под них положили толстые матерчатые салфетки.

Хазаров постоял возле стола, затем приподнял Конопацкому веко, заглянул в зрачок, прощупал пульс, резко обернулся к Грязнову.

– Что с ним? Почему до сих пор не приходит в себя?

Головой, что ли, сильно ударился? – он, не прикасаясь пальцами, показал на грязную ссадину на лбу.

– Нет, – неохотно ответил Грязнов, – здоровый, бугай, оказался, ему электрошокера мало оказалось, пришлось полтора кубика морфия вкатать.

– Снова, – прошипел Хазаров, – сколько раз я тебе говорил, наркотиками и медицинскими препаратами не пользоваться!

– Пришлось, – развел руками Грязнов, – он уже в машине очухался, еще отъехать не успели, шум поднял бы, крик.

– А теперь ждать придется, когда наркотик из организма выйдет, Шнайдер будет недоволен.

– Кто ему скажет? – усмехнулся Грязнов.

– Ты, костолом долбаный, – зло произнес Хазаров (санитары сделали вид, что не слушают, как ругаются их хозяева), – ты бы ему еще и череп проломил! Аккуратно надо, товар-то нежный.

– Я его по почкам не бил, – коротко засмеялся Валерий Грязнов, – и халат надел, как положено.

– Ладно, чего уж там, случилось так случилось, все равно три дня еще ждать придется, пока Шнайдера приготовим.

Хазаров сам проверил, надежно ли привязан к столу донор и остался доволен.

– Вы, ребятки, подежурьте тут, а когда очнется, меня позовете.

– Что делать, если кричать начнет? – поинтересовался один из санитаров.

– Кляп в рот затолкайте. Только смотрите, никаких пластырей не клеить!

– Хорошо, сделаем.

– Пошли, Валера, Шнайдеру хорошую новость сообщим. Считай, деньги у нас уже в кармане.

* * *

Конопацкий приходил в себя постепенно. Сначала к нему вернулся только слух, затем вкус и только потом зрение. Он увидел над собой ровную белую плоскость потолка, ему показалось, что его до сих пор качает, как это было в машине.

Виталик даже не сразу смог вспомнить собственное имя, а затем к нему постепенно возвращалась память. Он вспомнил, как упал в подземном переходе, вспомнил, что был вместе с Грязновым.

– А-а-а…

Попробовал пошевелиться. И лишь только понял, что не может поднять руки, ощутил толстые кожаные ремни, оплетающие запястья.

– Смотри-ка, проснулся, – услышал он неприятный низкий голос и насколько мог запрокинул голову, чтобы увидеть говорившего.

Тут же узнал одного из санитаров, которые грузили его на носилки неподалеку от входа в метро.

– А ты-то чего радуешься? – сказал второй санитар. – Лежал тихо, спокойнее было. Позвони доктору.

Вроде бы все сходилось. Конопацкий почувствовал себя плохо, упал, ударился головой, его подобрала «Скорая помощь», и теперь он в больнице. В этом Виталия убеждала обстановка и белые халаты санитаров. Да и фраза насчет доктора.

«Но зачем ремни? Почему меня раздели догола и привязали к столу? Почему рядом не медсестра, а два бугая с бандитскими рожами?»

– Мужики, где я? – прохрипел Конопацкий.

– В больнице, – недовольно ответил один из санитаров.

– А зачем меня привязали? – Виталик почувствовал страшную боль в голове и скривился.

Санитары переглянулись, словно бы советовали друг другу: не надо ему сейчас ничего объяснять, только крик поднимет. Один санитар вышел за дверь позвать Марата Ивановича, а второй подошел поближе к столу.

– Мужик, отвяжи!

– Не положено.

– Какого хрена меня связали? – Конопацкий начинал злиться.

– Доктор сказал.

– А раздели на хрена?

– Так положено.

Конопацкий несколько раз изо всей силы дернулся, но ремни были крепкие.

– Что это за больница?

– «Скорой помощи», – со скучающим видом отвечал санитар и зевнул, даже не подумав прикрыть рот ладонью.

От напряжения Конопацкому вновь сделалось плохо, в глазах потемнело, и на время он успокоился, поняв, что от санитара ничего не добьешься.

«Придет доктор, с ним и разберусь», – подумал Виталик.

И тут в память вернулась и другая картинка. Он сидел на носилках в машине скорой помощи, а человек в черном пальто приставил ему к спине что-то твердое, и он вновь ощутил точно такой же толчок, который почувствовал в метро.

«Электрошоке?!» – догадался Конопацкий и заскрежетал зубами.

Он понял, что его подставили, но кто и зачем – этого сообразить не мог, как ни напрягал память.

«Похитили, чтобы потребовать выкуп? Но кто за меня заплатит? Кому я на хрен нужен? И при чем здесь „Скорая помощь“, почему привезли сюда?»

Двухстворчатая дверь распахнулась, и в комнату вошел улыбчивый Марат Иванович. Тут же обменялся коротким взглядом с санитаром, мол, донор уже понял, в чем дело?

«Нет», – отрицательно качнул головой верзила в белом халате.

– Ну-с, посмотрим, что тут у вас.

От этого вкрадчивого голоса Конопацкий на какое-то время успокоился, ему показалось, что перед ним настоящий врач, который пришел, чтобы лечить.

– Да, ссадина, – Хазаров собственноручно смочил тампон и промыл рану, – еще не хватало заражения.

А так вы в полном порядке, – и он подмигнул Конопацкому.

– Доктор, какого черта меня привязали?

– Буянили, – с усмешкой произнес Марат Иванович, – ударились головой и буянили. Вот и пришлось вас скрутить.

Больше буянить не будете? – он разговаривал с Виталиком, как разговаривают с ребенком, спокойно, но вместе с тем и властно. – Нехорошо как-то получается, мы вас спасти хотели, а вы…

– Не было этого! – округлив глаза от удивления, сказал Конопацкий. – Меня тот хер в черном пальто электрошокером… Доктор!

И тут по глазам Хазарова он понял, все этот доктор знает и о мужчине в черном пальто, и об электрошокере, и что-то еще, о чем не подозревает пока он сам, Виталий Конопацкий.

– А ну, отвяжи меня! – закричал Виталик, дергая руки и ноги изо всех сил. – Отвяжи сейчас же!

– Зачем? – удивленно вскинув брови, поинтересовался Хазаров, на всякий случай отступая на пару шагов. – Снова буяните, а говорили, что зря вас привязали.

Стол сотрясался, дребезжал, но высвободиться бывший десантник не мог.

– Отвяжи, козел, что я сказал!

– За козла ответишь, – спокойно произнес Хазаров и тяжело вздохнул. – Все, началось, заткни-ка ему пасть.

Конопацкий вертел головой, пытаясь увернуться от скомканной медицинской салфетки, которая пахла йодом и еще какой-то гадостью. Тогда охранник схватил Виталика за волосы и прижал его голову к столешнице.

– Не дергайся, урод!

Конопацкий сжал зубы и застонал не столько от боли, которая все еще раскалывала голову, сколько от досады на самого себя, что он, здоровый мужик, не может сейчас постоять за себя. Вот если бы ему отвязали руки, хотя бы одну руку!

– Рот-то открой, – вновь перешел на вкрадчивый тон Хазаров.

– Да пошел ты! – хотел сказать Конопацкий.

И охранник, улучив момент, сумел-таки втолкнуть ему салфетку в рот. Конопацкий попытался укусить его за палец, вытолкнуть салфетку, но тот уже глубоко затолкал ее в рот, так плотно, что казалось, сейчас вывернется нижняя челюсть. Виталик рвался, хрипел. Через нос, сломанный еще в армии, он дышал с трудом, не хватало воздуха.

Марат Иванович стоял, скрестив на груди руки, и спокойно смотрел на безуспешно пытавшегося вырваться из пут Виталика.

– Ну что, лучше тебе стало, спокойнее? – говорил он, склонив голову набок. – Будешь хорошо себя вести, кляп вытащим. А еще говорил, что не буянил, на людей не бросался. Сумасшедший, самый настоящий сумасшедший.

Минуты через три Конопацкий понял: все его попытки ничего не дают. Ремни пережали запястья и лодыжки, кислорода катастрофически не хватало. Он замер и стал дышать ровнее. Но каждый вздох и выдох сопровождался свистом.

– Если не будешь дергаться, воздуха тебе хватит, – сказал Марат Иванович. Затем подошел к столу и немного расслабил ремни, расправив их. – Так удобнее? – поинтересовался он.

Дверь открылась, и в комнату вошла Катя. Она была бледной, даже губы не отличались цветом от остального лица Смотрела она как-то отстранение поверх головы Хазарова.

– А, вот и Катя пришла, – обрадовался главный врач психлечебницы, – как раз пациент успокоился. Тебя не смущает, что он голый?

– Нет, – все так же глядя в пространство, произнесла Катя.

– Сделай ему тест на СПИД. Это последний штрих, мне нужна стопроцентная гарантия.

Конопацкий во все глаза смотрел на женщину, не зная, чего ему ждать от нее – мучений или избавления. Утопающий всегда хватается за соломинку, вот и Виталику хотелось верить в то, что все происходящее сейчас кончится, как дурной сон.

Марат Иванович подошел к женщине и прошептал ей на ухо:

– Грязнов вколол ему морфия, нужно поскорее вывести его из организма. Подключишь аппарат абсорбции, прогонишь через него кровь.

Женщина кивнула.

– Если тебе не хочется этим заниматься, то скажи, замену тебе найдем, – он пытливо заглянул в глаза Кате. Та опустила веки. – Ну что ж, умничка. Я понимаю, всем тяжело – тебе, мне, ему, но дело есть дело, и оно не должно страдать от нашего настроения.

Катя поставила на соседний столик поднос со шприцами и склонилась над Конопацким. Санитар внимательно следил за ее движениями.

– Под руку не смотри, – сказала Катя, – ты же знаешь правило.

Санитар недовольно поморщился и перевел свой взгляд на вытяжку, под которой стояла пара незажженных спиртовок.

– Я должна взять кровь для теста на СПИД.

Лишь только Катя намазала ватку спиртом и прикоснулась к руке Виталика, тот вновь принялся дергаться, да так сильно, что всадить иглу не было никакой возможности.

– Помочь? – почти безразлично предложил санитар.

– Пока не надо, – остановила его Катя. – Лучше полежи спокойно, – она говорила это почти без всякого выражения, чеканя слова, – если перестанешь дергаться, я выну тебе кляп.

– Эй, – крикнул санитар, – доктор ничего насчет кляпа не говорил!

– Он мне поручил пациента или тебе? – скороговоркой бросила Катя.

– Смотри, потом самой отвечать придется. Я только советую.

– Не будешь дергаться? – вновь спросила Катя.

Конопацкий несколько секунд подумал, потом утвердительно кивнул. Женщина осторожно, двумя пальцами взяла салфетку и, стараясь не причинять боль, вытащила ее изо рта Виталика.

Тот отдышался, а затем неожиданно для самого себя сказал:

– Спасибо.

Катя посмотрела на санитара, мол, тебе лучше выйти, видишь, без тебя он спокойный.

– Подумаешь! – проворчал санитар.

Ему уже самому здесь надоело торчать, хотелось курить. А насчет этого доктор Хазаров был строг, курить разрешалось лишь на улице.

– Справишься? – спросил санитар.

– Без тебя – в два раза быстрее.

– Ну смотри, как знаешь, – и санитар вышел из комнаты.

Катя подбежала к двери и, привстав на цыпочки, выглянула в стеклянное окошко. Она увидела, как мужчина отворачивает задвижку на двери и, неплотно прикрыв ее, выходит на улицу.

– Где я? Почему меня связали? – шепотом спросил Конопацкий.

– Молчи, пока молчи, – отвечала Катя, нагибаясь со шприцем в руках. Иголка тут же нашла вену, и темная кровь наполнила шприц.

– Кто они? Кто ты? – продолжал спрашивать Виталик. – Почему меня привязали?

– Потом, все потом, – она подкатила к столу, на котором лежал Конопацкий, прибор, укрепленный на стойке, и сказала:

– Тебе нужно очистить кровь.

– Снова какую-нибудь гадость вкатаете?

– Нет, точно так же снимают синдром похмелья – прокачивают кровь через адсорбент, и он забирает всю отраву.

Небось читал в объявлениях?

– Да, – растерялся Конопацкий, – Вот и тебе то же самое сделаем, – женщина ловко пристроила иголки, приклеила их пластырем.

Прибор еле различимо загудел, по прозрачным трубкам побежала кровь. Вернулся санитар, убедился, что все в порядке, и вновь вышел на улицу. Катя сидела в углу на неудобном металлическом стуле и нервно мяла в руках край халата.

– Слушай, – зашептал Конопацкий, – скажи, что они задумали?

Женщина словно бы не слышала вопроса. У Виталика все еще ныла голова, но боль теперь стала внешней, внутренняя же, раскалывавшая голову, ушла. Аппарат работал довольно долго. Катя посмотрела на часы и выключила прибор. Затем ловко достала иголки и остановила кровь, текущую из ранок.

Что-то сумасшедшее, словно женщина сейчас решила прыгнуть вниз головой с моста, мелькнуло в глазах Кати.

Она наклонилась и зашептала в ухо Конопацкому:

– Что бы я сейчас ни сказала, обещаешь не кричать?

– Хорошо, – с готовностью согласился Виталик.

– Им нужна твоя почка, они хотят ее пересадить богатому иностранцу.

– Что?

Катя прикрыла Виталику рот рукой.

– Не знаю, нас могут подслушивать. Но это еще не все: тебя убьют. Это уже случалось не один раз, забирали органы и убивали.

Конопацкий практически окаменел, не было сил пошевелить даже пальцем.

– Что же делать? – наконец прошептал он.

И Катя тут же отдернула руку.

– Не знаю.

– Развяжи, развяжи меня.

– Не могу, тогда убьют меня.

– Но должен же, должен быть какой-то выход!

– Нет, я не могу, – торопливо шептала женщина.

– Тогда зачем ты мне это сказала? Уж лучше бы я не знал!

Катя взяла скальпель и надрезала один из ремней, державших руку. Затем вложила скальпель в ладонь Конопацкого и, взяв поднос, вышла из операционной, не проронив больше ни слова.

– Эй, – прошептал Виталик, боясь говорить громко, и повернул голову.

Женщина стояла за дверью и смотрела на него сквозь толстое зеленоватое стекло. Он несколько раз резко дернул рукой, и надрезанная полоска кожи разорвалась.

Скальпелем Конопацкий принялся перерезать второй ремень и сел на столе. Катя одобрительно кивнула и исчезла.

Виталик понимал, у него мало времени, вот-вот вернется охранник. Руки дрожали от страха и нетерпения, все еще кружилась голова. Но Конопацкий старался не думать об этом, он лихорадочно резал толстые кожаные ремни, приковывавшие ноги к столешнице. Скальпель тупился прямо на глазах. Освободившись от пут, Виталий, как был голый, вскочил. И услышал неторопливые шаги охранника: так мог идти только грузный, сильный мужчина.

Огляделся. Ничего подходящего на глаза не попадалось, скальпель казался ему ничтожно маленьким, чтобы нанести вред здоровяку в белом халате. И тут взгляд Виталика остановился на тяжелой никелированной стойке для капельницы. Он схватил ее и, прижавшись спиной к стене, затаился возле двери, готовый в любой момент броситься на вошедшего.

Санитар закашлялся и вошел в помещение. К счастью Конопацкого он не глянул в застекленную верхнюю часть двери, иначе бы непременно заметил опустевший стол. Санитар сделал шаг и замер, увидев, что пленник исчез. Он даже не успел услышать хлопка двери за собой. Конопацкий сбоку ударил его металлической стойкой по голове, и здоровяк, качнувшись, рухнул на кафельный пол.

Виталик занес было стойку для второго удара, но остановился. Санитар лежал неподвижно, из уголка рта тоненькой струйкой текла кровь. Конопацкий лихорадочно принялся обыскивать карманы своего противника, но там ничего подходящего не нашлось – пачка сигарет, связка ключей, зажигалка, никакого оружия. Сжимая в руках стойку, он выглянул на коридор. Яркий, ровный свет ламп, стерильная, слепящая белизна.

Один конец коридора круто поворачивал вправо и уходил вниз, другой кончался приоткрытой массивной металлической дверью. Беглец прокрался к ней и увидел неприглядную ободранную лестницу, ведущую на волю. Ступая босыми ногами по холодным влажным ступенькам, он поднимался, держа перед собой наперевес штатив капельницы – так, как воины средневековья держали копья. Он был настолько возбужден, что даже не чувствовал холода.

Но свежий воздух, врывавшийся в легкие, говорил ему, что свобода близка, все ярче становился дневной свет, лившийся из дверного проема.

Еще один шаг. Еще.

Когда от двери его отделяло каких-то шагов пять, в светлом проеме возникла тень огромного широкоплечего санитара. Конопацкий, понимая, что это, возможно, последний шанс спасти себе жизнь, рванулся вперед, пытаясь попасть срезом металлической стойки в голову. Но трудно прицелиться, когда прыгаешь со ступеньки на ступеньку, да еще не подъеме. Санитар успел уклониться и перехватил штатив двумя руками.

Секунд тридцать они боролись, пытаясь вырвать штатив из рук противника. Виталик почувствовал: силы неравные, санитар грузнее его, да и сильнее. Тогда он, покрепче сжав штатив, рискнул, рванул его на себя и прыгнул вниз, даже не думая о том, где сможет приземлиться.

Он вовремя разжал руки. Санитар, вцепившийся в штангу, не успел распрямить пальцы, качнулся, потерял равновесие и покатился по лестнице. Штатив, звеня, скакал перед ним. В последний момент Виталик успел ухватиться за скользкий влажный поручень и ощутил под босыми ногами гладкую бетонную ступеньку. У него уже не было времени смотреть, что стало с охранником. Штатив упал с таким грохотом, что его наверняка услышали в здании.

В два прыжка Виталик очутился на улице и, ослепленный после темной лестницы ярким дневным светом, бросился бежать, не разбирая дороги, по неестественно яркой для осени траве.

Он чуть не налетел на дерево и только тогда заметил, что в парке бродят странные люди в серых выцветших халатах. Его появление, голого, привело этих странных существ в возбуждение. Раздалось улюлюканье, кто-то показывал на него пальцем, раздалось душераздирающее хихиканье.

Грязнов, уже шедший к воротам по аллее, заслышав странные звуки, обернулся и увидел бегущего прямо на него Конопацкого. Виталик сперва не видел перед собой ничего, кроме серого бетонного забора с колючкой, натянутой по верху, он мчался к нему, еще не зная, как переберется через колючую проволоку. Знал одно: жажда жизни поможет ему, вынесет, заставит, обдираясь в кровь, преодолеть ряды ощетинившейся остриями проволоки.

Грязнов сперва растерялся от неожиданности, остановился как вкопанный. Заметив его, Виталик свернул и побежал по другой аллейке.

– Что смотрите? Ловите его, хватайте! Хоп! Хоп! – закричал Грязнов, хлопая в ладоши.

Он уже не первый раз сталкивался с сумасшедшими и знал, как их можно завести.

– Хватайте! Хоп! Хоп!

Конопацкий с ужасом увидел, как с разных сторон к нему бегут люди в серых халатах, бегут бестолково, сталкиваясь, падая. Один из сумасшедших пронесся прямо перед ним, широко раскинув руки, урча, как самолет.

– Сорок седьмой просит посадки, – донеслось до его слуха, и сумасшедший, заложив вираж, исчез за колючими кустами.

Топот десяток ног, крики, свист неслись к нему со всех сторон. Долговязый, худой как щепка сумасшедший с обезображенным вечной улыбкой лицом, высоко подпрыгнув, бросился на него. Конопацкий нанес удар в голову, почувствовал, как его кулак выламывает несколько зубов. Но не успел сделать и двух шагов, как маленький верткий псих подкатился ему под ноги.

Конопацкий споткнулся, рухнул лицом в траву и едва успел перевернуться, как на него набросились сразу несколько психов. Он бил наугад, уже не глядя, куда придется удар, а вокруг него слышались радостный визг, стоны покалеченных и душераздирающие крики:

– Хоп! Хоп!

Психи, отлично запомнившие, как их били санитары, отводили душу. Толстый, как боров, сумасшедший уселся на Конопацкого верхом и изо всех сил давил ему горло, при этом широко открыв рот, урчал и высовывал язык.

Когда Грязнов подбежал к Конопацкому, то уже сам не мог ничего поделать, того не было видно из-под сгрудившихся сумасшедших, каждый рвался добраться до голого тела, ущипнуть, сдавить, ударить. Грязнов бил ногами, оттаскивал психов за халаты, кричал, ругался матом, но на место одного оттащенного бросались двое свежих.

– Суки! Прочь! Убью! – кричал Валерий Грязнов, размахивая оторванным от серого больничного халата воротником.

Вновь подбежавшие сумасшедшие, устрашенные его видом, стояли поодаль полукругом и боязливо жались друг к другу. Но те, кто уже почувствовал боль, кто ощутил запах крови, безумствовали в полном смысле этого слова.

Наконец-то подоспели санитары. Орудуя дубинками со встроенными электрошокерами, им удалось-таки растащить психов, утихомирить их.

Конопацкий лежал на спине, перепачканный в земле.

Даже траву и ту на этом месте психи вырвали с корнем, превратив газон в зелено-желто-коричневое месиво. Виталий выглядел ужасно: исцарапанное лицо, до половины оторванное ухо, сломанный нос, разорванная до самой мочки уха щека, разбитая бровь вывернулась и сползла на кровоточащий глаз, сквозь кожу, чуть выше живота, торчало остро сломанное ребро, вздрагивавшее при каждом неровном вздохе.

– Уроды! – кричал Грязнов, замахиваясь на сумасшедших, и те с криками и смехом разбегались, но недалеко, прятались за деревьями и оттуда выглядывали – что же будет дальше.

Пару раз пнув ногой лежащего и ноющего психа, Грязнов наконец сорвал-таки свою злость и понял, что нужно действовать быстро. От административного корпуса уже бежал в расстегнутом белом халате встревоженный Марат Иванович Хазаров.

– Ну что я могу сказать, козлы – они и есть козлы, – плюнул на истоптанную траву Грязнов, когда Хазаров с укором посмотрел на него.

Приковылял и свалившийся с лестницы охранник. Он прижимал к голове напитавшийся кровью носовой платок и виновато смотрел на главного врача.

– Он.., я сам не знаю… – попытался оправдаться он.

– Заткнись! – процедил сквозь зубы Хазаров. – В реанимацию, быстро! Где носилки?

Двое санитаров побежали к крыльцу, а Марат Иванович присел возле неровно дышащего Конопацкого. Брезгливо, боясь испачкаться, приоткрыл тому веко. Закатившийся глаз подрагивал, на нем неровное, как клякса, расходилось пятно кровоизлияния.

Хазаров прижал пальцы к сонной артерии, почувствовал неровное, судорожное биение.

– Конец, долго не протянет. Резать надо прямо сейчас, – это было последнее, что услышал Конопацкий.

Слова психиатра донеслись до него издалека, словно эхо, и он тут же провалился в черное небытие.

– Срочно звони, чтобы приехал хирург, – бросил он Грязнову, – потому что наш специалист способен только отделить почку. Пусть готовит изотермический контейнер для сохранения, – Хазаров отдавал только самые необходимые распоряжения, понимая, что сейчас у него не хватает людей, чтобы их исполнять.

Еще живого, но уже бесчувственного Конопацкого положили на носилки и отправили в операционную. Мрачный, ссутулившийся Хазаров поднялся на крыльцо и столкнулся с перепуганной Катей, пристально посмотрел на нее.

– Вот что иногда бывает, – тихо произнес он, – иди в операционную, там понадобится твоя помощь.

Сумасшедших охранники загнали в корпус, не обращая внимания на то, что у некоторых оказались выбиты зубы, разбиты носы, у двоих сломаны руки.

Катя быстро присоединяла к телу Конопацкого датчики, накрыла его простыней, оставив окно на спине.

– Анестезии не надо, – из-под маски произнес хирург, когда анестезиолог попытался приложить к лицу Конопацкого маску, – он и так уже, считай, труп, бесчувственный.

Виталик даже не вздрогнул, когда его кожу располосовал скальпель. Катя, ассистируя хирургу, старалась забыть о том, что сегодня произошло, старалась не думать, что это она дала Конопацкому в руки скальпель, спровоцировала его побег.

Она всецело сосредоточилась на работе, старалась не ошибиться, подавая инструменты, но пару раз вместо ножниц протягивала зажимы, вместо зажимов – скальпель. Ее не смущало то, что хирург во время операции ругается на нее матом, так было заведено: делай что угодно, лишь бы это помогало работать.

В зияющий разрез Катя сунула кровеотводящую трубку, обложила обнажившиеся почки тампонами.

– Кажется.., успели., мать его, – шептал под маской хирург, мастерски перерезая ткани и устанавливая зажимы. – Кажется, успели на…

Наконец почка была отделена, и ее бережно поместили в изотермический контейнер для хранения органов, предназначенных для трансплантации.

И в этот самый момент на экране осциллографа ломаная линия стала прямой.

– Мы успели, и он успел, – мрачно пошутил хирург, стягивая перчатки и бросая их в умывальник. – Ну и испачкался же я, – спокойно произнес он, глядя на зеленый халат, сплошь забрызганный кровью.

– Я устала, – прошептала Катя.

– Отдыхай, теперь тебе никто не помешает.

Но отдохнуть ни ей, ни хирургу не пришлось. Их еще ждали проломленная голова санитара, только что пришедшего в себя, увечья сумасшедших. Бригада хирургов, вызванных Хазаровым из Москвы, уже прибыла, и вовсю шли приготовления к пересадке почки геру Шнайдеру.

– Черт с ним, со вторым тестом на СПИД, – сказал Хабаров, – если ждать результатов, то не успеем. Будем считать, что все в норме.

Затем он тронул за руку Грязнова и повел его в комнату, где стоял пустой металлический стол с разрезанными ремнями.

– Валера, посмотри, ты в этом лучше разбираешься.

– А что здесь смотреть, – зло ответил Грязнов, – я и так уже понял, что произошло.

– Ну?

– Эта сучка, Катька, устроила ему побег.

– Зачем же ты сразу так? – улыбнувшись, произнес Хазаров.

– Я по ее лживым глазам понял, лишь только на нее посмотрел.

– И я понял, но убедиться не мешает.

Грязнов подошел к столу, осмотрел все четыре ремня.

Три из них были явно перерезаны скальпелем, четвертый же наполовину разорван, наполовину разрезан.

– Посмотрите, если не верите, Марат Иванович, она надрезала один ремень и дала ему скальпель, оставила одного.

Хазаров задумчиво смотрел на перерезанные ремни, затем покачал головой.

– Ты понимаешь, что это не так?

– Да нет, точно! Вы что, не видите?

– Я-то вижу, но думать приходится не всегда так, как было на самом деле. Просто кто-то, я не знаю – ты, она, а может, я, случайно оставил скальпель на столике поблизости, он сумел дотянуться и перерезал ремни.

Грязнов, ничего не понимая, смотрел на Марата Ивановича.

– Но это же невозможно! Ни я, ни вы к скальпелю не прикасались, а насколько я понимаю, он лежал там, под вытяжкой, и чтобы до него дотянуться, нужно иметь руку метра четыре длиной.

– Я еще раз тебе повторяю, – спокойно втолковывал Хазаров, – что Катя не виновата, и мы ей сейчас об этом скажем, понял? – он подмигнул Грязнову.

Тот растерянно улыбнулся:

– Кажется, понимаю.

– Ну вот, успокоишь ее, подбодришь, скажешь, что она ни в чем не виновата. А потом, знаешь, я не хочу ее видеть в обозримом будущем, а потом – никогда. Жаль, конечно, что у нас нет сейчас заказа на пересадку почки женщине примерно ее возраста, но, с Другой стороны, тело ее должны найти целым. Насчет невредимости – это уж тебе решать.

– А почему я?

– Кто же еще? – пожал плечами Хазаров. – Я врач как-никак, клятву Гиппократа давал, а ты спецназовец бывший, можно сказать, профессиональный убийца. Это уж, Валера, кто на кого учился. Я ее задержу здесь до одиннадцати вечера, а ты уж смотри по обстановке. Да, кстати, – Хазаров остановился возле каталки, на которой лежал прикрытый окровавленной простыней труп Конопацкого, – сделай так, чтобы он исчез незаметно. Ты это умеешь, специалист, – и, не дав Грязнову возразить ни слова, Хазаров вышел на лестницу. – Где наша Катя? – спросил он у санитара.

– Там.

– Душевнобольным гипс накладывает? Что ж, похвально. Скажи, как закончит, пусть зайдет. Я поздно буду, день-то сегодня особенный.

В операционной в это время шла ответственная работа.

На лицо Шнайдера легла прозрачная маска, от которой тянулся к баллонам гофрированный шланг. Несколько глубоких вздохов – и гер Шнайдер почувствовал, как мир закружился у него перед глазами, он только успел подумать, что, наверное, точно так же приходит смерть, легко и буднично.

Он еще несколько раз невнятно пробормотал:

– Фюнф, фюнф… – цифру «зеке» у него вспомнить уже не было сил.

– Все, наркоз действует, – сказал анестезиолог, – можно приступать.

Все присутствующие в операционной затаили дыхание. и хирург занес скальпель над бледной дряблой кожей.

* * *

Грязнов стоял под навесом и жадно курил. Он думал о том, что сегодняшний день, начавшийся так удачно, испорчен. Вместо того чтобы ехать в Москву и оттянуться, он должен заниматься вещами, которые не сулят приятных ощущений. Внизу, на выходе из подземного госпиталя, его ждет каталка с трупом, который предстоит уничтожить. А ночью…

Грязнов вздохнул, раньше ему никогда не приходилось убивать женщин. Сколько же мертвых мужчин было на его совести, он точно не знал. Началось все на войне в Афганистане, когда он даже наверняка не знал, какая из посланных им пуль достигала цели.

Окурок полетел в лужу, скопившуюся на бетоне, и жалобно зашипел.

«Нечего тянуть, надо разобраться с трупом», – сам себе приказал Грязнов и, ничем не прикрываясь от дождя, с Непокрытой головой зашагал к лечебному корпусу.

Санитар встретил его сочувственной улыбкой.

– Ну и денек, Валера, сегодня выдался!

– И не говори, – Грязнов прислушался: корпус гудел, как рой потревоженных мух. – Психи никак не успокоятся, того и гляди, друг друга покалечат.

– А тебе-то что?

– Покалечат – это еще полбеды, а то, смотри, забьют кого-нибудь до смерти. Потом комиссия приедет, разбираться начнут. Не люблю я этого.

Санитар, в общем-то, понимал, зачем пришел Грязнов, понимал также, что браться тому за работу не хочется.

– Двух психов мне выдели, только тех, что поспокойнее и говорить почти не умеют, только мычат.

– А! Сникерса с Марсом? – расплылся в улыбке санитар, вспомнив двух душевнобольных, которые вечно ходили неразлучной парочкой и были, в общем-то, довольно спокойными. Главное, что их отличало от других, так это короткая память. Они даже забывали, ели они или нет, и могли, только закончив обед, встать в очередь на раздачу, и если их не уводили силой из столовой, то лопнули бы от обжорства.

– Да, Марса со Сникерсом. Они как, сегодня не отличились в драке?

– Нет, они были в столовой, когда каша заварилась.

Правда, им немного возбуждение передалось, но сидят, мычат, пальцем друг в друга тыкают. Сходить с тобой, Валера?

– Да, выведи их из палаты, а дальше я уж сам, чего всем пачкаться.

– Тоже правильно, – согласился санитар и, вооружившись дубинкой-электрошокером, пошел с Грязновым на второй этаж.

Все двери в палатах были без ручек, единственную на весь корпус ручку санитар носил в кармане халата.

– Здесь, подожди, – санитар вставил свой универсальный ключ и открыл дверь.

Сперва несколько психов бросились к выходу, но, завидев дюжего санитара, тут же попятились. Он поискал взглядом и нашел Марса со Сникерсом, сидевших на кровати, указал на них дубинкой:

– Ты и ты – на выход!

Психи переглянулись, не сразу поняв, что от них требуется.

– Они что, совсем ни хрена не понимают? – разозлился Грязнов.

– Случается, в плохую погоду у них крыша отъезжает и объяснить им становится совсем сложно. Но есть у нас один, Васька, вместо переводчика. Эй, Васька! – крикнул санитар.

И тут же перед ним по стойке «смирно» встал худощавый псих с радостной улыбкой на лице. Сразу было понятно, что он готов выполнить любое приказание: скажи ему сейчас выпрыгнуть в окно, он и выпрыгнет, ни секунды не поколебавшись.

– Объясни двоим бойцам, что работа для них появилась, и сам с ними иди.

Васька щелкнул каблуками и побежал к Марсу со Сникерсом. Присел перед ними на корточки и со страшными ужимками жестами принялся объяснять, что им нужно идти. Психи замычали, закивали и тут же двинулись к двери.

– Видишь, как он ухитряется с ними разговаривать!

Псих психом, а изъясняться руками умеет. Мне иногда кажется, что он этим двум даже анекдоты на пальцах рассказывает.

– И какие же? – вяло поинтересовался Грязнов.

– А у них всегда, что ни анекдот, то непременно про баб.

Они хоть и дурные, но мужское хозяйство-то почти у всех в порядке. Вот и оттягиваются, кто как умеет. Кто про женщин не только понаслышке знает, анекдоты рассказывает, а кто бабы в руках не держал, тот сам себе удовольствие доставляет или тех, кто послабее да потолще, в задницу трахает. А в рот они давать боятся, хоть и психи, а понимают – откусить могут. Иногда в окошко ночью заглядываешь, так они соберутся в кружок и дергают себя за концы, – санитар рассказывал о психах с ехидной ухмылкой, потому как в этом самом вопросе сумасшедшие мало отличались от здоровых мужчин, попавших в безвыходную ситуацию, когда до женщин им не добраться, – то ли в армии, то ли в тюрьме. – И смотри мне, Васька, чтоб без глупостей! – напутствовал санитар зондеркоманду психов.

Васька тут же приложил правую руку к сердцу и низко-низко поклонился, мол, под моим началом они что угодно сделают.

– Ты старший, Васька, с тебя и ответ.

– Понял, – захихикал Васька и, сжав колени, принялся вилять бедрами, словно собирался напустить в штаны.

– Пошли, – Грязнов двинулся по аллее, то и дело оглядываясь, поспевают ли за ним психи.

Те были приучены к беспрекословному повиновению.

Санитары тут служили крутые. Если и случались конфликты, то лишь тогда, когда сумасшедшие сбивались в стаю, как сегодня. Тогда уже управлять ими было невозможно. Бунт ликвидировали, разбив толпу на малые группки.

Когда Грязнов оказался у черного входа в административный корпус, психи не дошли до него метров десять и стали как вкопанные. Васька часто-часто моргал, он-то надеялся, что работа сегодня предстоит плевая – то ли листья сгребать, то ли деревья окапывать. Но если их приводили сюда, ко входу в подземный госпиталь, то это могло означать лишь одно: предстоит избавиться от трупа, а смерти и вида крови даже самые невменяемые психи боялись панически.

– Чего стали? – рявкнул Грязнов. – Пошли!

Васька сделал шаг вперед, а вот Марс со Сникерсом остались стоять, делая вид, что ничего не понимают.

– Объясни долбакам, что нужно идти вниз, – теряя всякое терпение, прокричал Грязнов.

Васька принялся им ожесточенно втолковывать, что следует слушаться Грязнова, но те никак не соглашались, мотали головами и мычали.

Наконец псих Васька пустил в ход последний аргумент: показал на Грязнова, а затем провел себе ладонью по шее, дескать, не пойдете, вас прирежут.

– Согласны, – наконец сообщил Васька и, зайдя Марсу со Сникерсом за спину, толкнул их.

Те, семеня, подталкиваемые Васькой, поплелись к лестнице в подвал. Каталка уже стояла на нижней площадке перед железной дверью, плотно закрытой на все ригели.

Грязнов свел своих помощников на самый низ и лишь после этого зажег свет, потому что вид окровавленной простыни мог просто парализовать сумасшедших. А по опыту Грязнов знал, если не давать времени на раздумье, то по инерции психи сделают все как надо.

– Взять и вынести! – зычным голосом, как командир роты на плацу, скомандовал Грязнов.

Васька перевел приказ на язык жестов.

Закрыв глаза. Марс со Сникерсом взяли труп Конопацкого за руки и за ноги, поволокли его по крутой лестнице.

«Лишь бы не споткнулись», – морщась, подумал Грязнов и пошел за ними следом, надеясь лишь на то, что если психи споткнутся, то пролетят мимо него.

Но Бог миловал. Оказавшись на улице, сумасшедшие, похожие как братья-близнецы, остановились и посмотрели друг на друга, мол, что дальше делать? К трупу они уже немного привыкли, тот не царапался и не кусался, а значит, не был для них опасен.

Валерий повел их за собой. Все это делалось еще при свете дня, но Грязнов был спокоен. Посторонние на территорию лечебницы не попадали, а психи были заперты в корпусе, на задний двор никто не заходил. Он точно помнил, что неподалеку от административного корпуса есть низкий толстый пень старой липы, спиленной два года тому назад, но от волнения никак не мог отыскать его. Сумасшедшие с трупом бродили за ним, как привязанные на веревку.

Наконец оказалось, что пень был просто присыпан кучей листьев. Грязнов разбросал их ногой и приказал:

– Сюда.

Труп прикрыли простыней, положили на пень, и Васька с готовностью вытянулся в струнку, мол, что еще надо? Если ничего, то они готовы вернуться.

– Топор, – спокойно произнес Грязнов, показывая на пожарный щит, где висел сплошь выкрашенный в красную краску большой топор с широким лезвием.

Васька, высоко поднимая ноги, словно шел не по траве, а по толстому-толстому слою поролона, приблизился к пожарному щиту, откинул сетку и торжественно снял тяжелый топор. Он нес его, прижимая к груди, словно боялся выронить и сделать ему больно. Вернувшись к пню, он застыл, все так же прижимая топор к себе.

– Отдай топор Сникерсу, – Грязнов показал на сумасшедшего.

– Это Марс, – уточнил Васька.

– Один хер, отдай ему.

Марс уцепился двумя руками в рукоятку и мелко-мелко задрожал.

– Простыню сними.

Васька, отвернувшись, стянул окровавленную простыню, и все, даже Грязнов, зажмурились. Под дождем на пне лежало голое тело, в боку зияла страшная окровавленная рана.

– Пусть отрубят голову и кисти рук, – стараясь говорить бесстрастно, произнес Грязнов. Но даже у него голос дрогнул.

– Нельзя, – запинаясь, произнес Васька.

– Почему?

– Это человек.

– Это свинья! – зло проговорил Валерий. – Свинья, понял? Хрю-хрю – с рылом и копытами.

– Свинья? – недоверчиво глядя на Грязнова, переспросил Васька и, покачав головой, добавил:

– Копыт нет.

– Отрубят ноги, тогда и не будет. Если спорить будешь, то сам топор возьмешь.

– Свинья, свинья, – принялся втолковывать Васька, время от времени издавая звуки, очень похожие на натуральное хрюканье. Ему даже пришлось встать на четвереньки, чтобы изобразить свинью.

Марс со Сникерсом с недоверием смотрели на своего собрата.

– Сумасшедшие – одно слово, – пробормотал Грязнов. – Долго ты там еще кочевряжиться будешь?

– Сейчас, сейчас… – Васька как ни был перепуган, но все же понимал, что отрубить голову, если труп лежит животом на пне, сложно.

Он взял покойника за ноги и оттащил его так, чтобы голова оказалась на широком пне. Сникерс выставил вперед руку и принялся пятиться.

– Что такое? – Грязнов уже собирался ударить сумасшедшего.

– Говорит, что свинья смотрит.

И в самом деле, один глаз у Конопацкого был открыт.

– Смотрит, да не на тебя, – руки у Грязнова тряслись, дрожал и топор в руках у Марса. – Руби, – закричал Грязнов, – руби! – толкая Марса в плечо.

Тот нерешительно подошел к пню и, высоко занеся топор, замер.

– Да что такое, черт побери! А ну, бери сам топор! – Грязнов схватил Ваську за руку и потащил к пню.

В этот момент топор просвистел в воздухе, с хрустом перерубил шею и глубоко вошел в пень. Голова, качнувшись, скатилась в траву. Грязнов удивился, какая сила таится в тщедушном с виду Марсе. Он бы сам не сумел так чисто перерубить шею и так глубоко вогнать топор в дерево.

– Руки обкорнай, только не высоко, одни кисти.

Грязнов действовал по накатанной схеме. Человека безошибочно можно идентифицировать по лицу и отпечаткам пальцев. Если уничтожить голову и руки, то считай, труп опознать уже невозможно, разве что приключится какая-нибудь случайность.

Марс подошел, одной рукой легко вытащил топор из дерева и положил его на траву. Затем показал пальцем на Сникерса и замычал.

– Правильно, – резюмировал Грязнов, – нечего ему без дела стоять, пусть и он поработает.

На удивление, Сникерс абсолютно спокойно поплевал на ладони, взял топор и, даже высоко его не поднимая, отрубил трупу ладони, словно занимался этим каждый день. А затем, широко улыбнувшись, посмотрел на Грязнова, ожидая похвалы. Но даже у того язык не повернулся сказать что-нибудь вроде «спасибо» или «молодец».

– Скажи им, чтобы притащили бак из нержавейки, который стоит на лестнице, с кислотой. Только пусть не обольются.

– Что такое кислота, они знают, – принялся благодушно рассуждать Васька.

К удивлению Грязнова, сумасшедшие боялись не просто трупа, а целого трупа. Расчлененный, он уже для них не был страшен: ни вцепиться, ни укусить не мог, лишь отрубленную голову и руки они обходили с опаской. Грязнов не мог удержаться, чтобы не закурить. Его поташнивало, хоть он в своей жизни насмотрелся всякого, но человеку с относительно нормальной психикой привыкнуть к виду размозженных костей и отрубленных конечностей практически невозможно.

О чем-то по-своему мыча, Марс со Сникерсом не спеша отправились к черному ходу, а затем появились с большим, литров на двадцать, баком из нержавейки, закрытым герметической крышкой. Несли они его осторожно, боясь споткнуться. На этот раз Валерий не подгонял их, не хватало еще, чтобы психи облились кислотой, ведь она для другого нужна.

– Открывай, – скомандовал Валерий, сам удивившись тому, как спокойно прозвучал его голос.

Крышку отбросили, и тут же Грязнов почувствовал едкий запах кислоты. Не помогало даже и то, что дул свежий осенний ветер, влажный, бодрящий.

– Голову и руки внутрь!

– Кто? – спросил Васька, глядя на Грязнова невинными глазами.

– Ты, урод!

– А может, кто-нибудь из них?

– Ты, я сказал!

– Хорошо, только потом мне эта свинья сниться будет, – рассудительно заметил сумасшедший и, отыскав в траве две палки, подцепил ими сначала одну кисть, потом другую. А вот голову ему никак не удавалось взять двумя палками, та выскакивала и с глухим звуком падала на землю.

Потеряв терпение, Грязнов выругался и, взяв отрубленную голову за волосы, осторожно опустил ее в кислоту.

Жидкость уже бурлила, извергая из себя пар и нестерпимо едкий запах.

– Скажи, пусть разрубят то, что осталось, и упакуют в мешки, – Грязнов вытащил из-за пазухи сверток черных мешков для мусора в заводской упаковке и моток капронового шнура. – Только скажи, чтобы аккуратно делали, на два узла завязывали, а не на бантик, психи долбаные!

Марс со Сникерсом, даже не препираясь, принялись за дело. Грязнов слышал, как глухо опускается на мертвое тело топор, как хрустят кости, как с писком лезвие вытаскивается из мокрого дерева. А Васька стоял возле бака с кислотой и, с интересом заглядывая вовнутрь, помешивал содержимое кривой толстой палкой. Время от времени он доставал палку и смотрел на почерневшее от кислоты дерево, от которого поднимался едкий пар.

Сперва в баке раздавался глухой мягкий стук, затем удары стали звонче.

«Значит, мягкие ткани уже растворились, череп стучит, – отметил про себя Грязнов, – еще с полчаса, и от них следа не останется.»

Он обернулся. Марс со Сникерсом уже рассовали по пакетам расчлененное тело и теперь деловито опутывали черные пакеты капроновым шнуром. Завязывали, как и распорядился Грязнов, на два узла. Завязывая первый, Сникерс придерживал его пальцем, чтобы не расползался, а Марс тут же сверху затягивал второй.

Одну за другой Грязнов выкурил четыре сигареты. Наконец Васек вынул палку из бидона с кислотой, та наполовину стала короче..

– Вроде все, не стучит уже.

Грязнов заглянул в чан: в мутной жидкости, все еще дымившейся', плавали на поверхности клочья волос.

– Понесли! – распорядился он и повел Марса со Сникерсом, сгибавшихся под тяжестью бака, к асфальтированной дорожке. – Сюда, – показал он рукой на решетку ливневой канализации.

Ловко, почти ничего не расплескав, сумасшедшие вылили дымящуюся кислоту в ливневый колодец. Марс заглянул на дно бидона и замычал, показывая туда пальцем. Сникерс попытался было сунуть туда руку, но Васька ударил его по пальцам.

– Чего там?

Васька присел на корточки и осторожно заглянул в бидон, придерживая рукой откидную крышку.

– Зубы там золотые, два, – радостно сообщил он.

– Вытряхивай и их.

– Золото.., не надо, – покачал головой Васька.

– Вытряхивай, я сказал!

Жалобно звякнув о дымящуюся стальную решетку, коронки упали на дно колодца.

– А теперь – носить сюда воду, двадцать бидонов, пока запах не исчезнет.

Грязнов еще хотел сказать, чтобы убрали клочья волос с решетки, но потом понял, что вода смоет их. Психи – народ такой, что, если сказал им десять, значит, принесут десять бидонов воды. Скажешь двадцать – будет двадцать, а прикажешь всю ночь носить, будут таскать, пока не упадут от усталости, отлежатся и вновь примутся носить.

Пока сумасшедшие таскали воду и сливали ее в ливневую канализацию, Грязнов подогнал машину к пню, и Васька загрузил в багажник мешки с расчлененным трупом. Предварительно Грязнов застлал багажник клеенкой, прихваченной из ординаторской.

– Садись, Васька, прокачу.

Сумасшедший недоверчиво поглядел на Грязнова. Мало кому из сумасшедших выпадало счастье не только проехаться на машине, но и покинуть территорию психиатрической лечебницы.

– Правда? – радостно поинтересовался он.

– Садись, с ветерком прокачу.

Они проехали километров двадцать сперва по шоссе, затем свернули на проселок. Здешние места Грязнов знал отлично, ориентировался без карты. Тут сразу возле леса начинались заросшие мелиоративные каналы. Их уже давно никто не чистил, болото постепенно возвращало когда-то отвоеванную людьми у него территорию.

Мешков с кусками человеческого тела Васька уже совсем не боялся, хватал по два, засовывал их под мышки и, ловко перескакивая с кочки на кочку, мчался по болоту.

Мешки он рассовывал под коряги, чтобы их не скоро нашли, чтобы к ним раньше людей подобралась всякая плотоядная живность.

Глава 7

Мир вокруг Бориса Рублева качнулся, вернее, ему показалось, что земля уходит из-под ног, а он сам превращается в микроскопическую песчинку, затерянную в бескрайнем мироздании. Но голос Сергея Никитина вернул его к реальности.

– Можно еще чаю?

– А, что… Чаю? Конечно можно, Серега! Извини, я задумался.

Через полчаса Комбат негромко произнес:

– Ну что, Сережа, ты, наверное, хочешь спать?

– Нет, не очень, – осоловело ответил мальчишка.

– Но ведь ты давно не спал.

– Да, не спал, – невнятно пробормотал Никитин, – ну и что.

– Я думаю, тебе не помешает отдохнуть. А я займусь делами.

– Какими делами? – настороженно поинтересовался паренек.

– Есть дела, дорогой. Помимо тебя есть дела. И так каждый день.

От слова «дорогой» Никитин вздрогнул. Комбат это уловил, но он не понял, с чем связана такая реакция на вполне безобидное слово.

– Пойдем, я тебя положу.

Сережа выбрался из-за стола, еще раз на него глянул так, словно он видит в последний раз такое большое количество еды и такой богато сервированный стол. Комбат это заметил и лишь улыбнулся.

– Идем, идем, – тяжелая рука Бориса Рублева легла на худенькое плечо мальчика. – Дай-ка я еще раз гляну.

– Что? – вскинув голову, спросил парнишка.

– Твой медальон.

– Пожалуйста, – произнес Никитин и принялся возиться, отщелкивая крышечку.

Ту заело, а затем произошло странное: крышечка щелкнула и упала на пол.

– Вот, бля! – выругался парень.

– Ну, не ругайся.

– Да ведь сломалась крышечка, Борис Иванович!

– Ничего, бывает, – участливо произнес Комбат, – бывает, не переживай. Крышечку мы починим.

– Да нет, ее нельзя починить, я и так раза три чинил, и все напрасно. Иногда отскакивает, хорошо еще, что не потерялась, – паренек нагнулся, бережно поднял кусочек металла, сжал его в руке.

– Тебе и ногти не мешало бы обрезать.

– Потом когда-нибудь, не к спеху.

– Так всегда говорят, – произнес Рублев, – а затем дело откладывается и откладывается. Давай снимай медальон, я поколдую, может, что-нибудь смогу сделать, отремонтирую.

– Да нет, тут уже ничего не сделаешь, разве что клейкой лентой залепить и…

– Не надо лентой, Сергей, я сделаю по-настоящему.

Снимай.

– Не сделать по-настоящему.

– Всегда можно сделать.

Никитин неохотно снял с шеи грязный черный шнурок, на котором болтался медальон. Комбат подошел к окну и принялся рассматривать украшение. Было сломано одно ушко, его, конечно же, можно отремонтировать, можно подпаять. Медальон Рублев бережно сложил и спрятал в нагрудный карман.

– Идем, идем, ложись.

Войдя в комнату, Никитин остановил взгляд на большой фотографии.

– Это вы, Борис Иванович? – спросил он, взглядом остановившись на группе мужчин в военной форме.

– Да, я с ребятами.

– А где это вы?

– Было дело, Сережа, но давно.

– Понятно, – понимающе кивнул Никитин.

– Давай ложись, я тебе сейчас здесь, на диване, постелю, прямо под фотографией. Выспишься, а потом поговорим как следует, подумаем, что делать.

– А что здесь думать? – глаза у Сергея Никитина слипались, ему очень хотелось спать. Он разомлел в тепле, осовел от сытной еды, и единственным желанием было поспать.

Борис Рублев постелил чистое постельное белье, уложил гостя, накрыл, вышел в кухню и принялся почти бесшумно убирать посуду. Затем взялся ее перемывать. А когда вернулся в комнату, паренек уже спал, засунув кулачок под голову. Время от времени худые плечи в огромном тельнике вздрагивали.

Комбат вошел в ванную комнату и брезгливо посмотрел на одежду. Он понял, что единственным выходом разобраться с грязной одеждой гостя будет собрать ее и выбросить в мусоропровод. Одежда на самом деле была невероятно грязная и заношенная. Он собрал ее, вытряхнул карманы, в которых нашлись ключи, перочинный нож, какие-то бумажки с адресами, пару билетов, два жетона на метро, мелочь, аптечные резинки.

Комбат посмотрел на все это богатство с грустной улыбкой, затем сложил в целлофановый мешочек. А всю грязную одежду вместе с разбитыми кроссовками сунул в большой пакет, завязал его. Затем вернулся в зал, подоткнул одеяло под мальчишкой.

Гость на мгновение открыл глаза, но скорее всего происходящее показалось ему сном, и веки опять закрылись, а на Сережиных губах застыла улыбка.

– Спи, – тихо сказал Рублев.

Вместе с пакетом, в котором лежала грязная одежда, Комбат покинул квартиру. Старая одежда улетела в мусоропровод. Комбат спустился вниз и направился в магазин. Деньги у него лежали в кармане, как всегда, на всякий случай.

«Сейчас я тебя одену. Ты проснешься, а одежда уже будет готова.»

Он добрался на машине до ближайшего магазина, припарковался на противоположной стороне и заспешил в торговый зал. Он долго не выбирал, купил джинсовую куртку на меховой подстежке, джинсы, хорошие добротные ботинки на толстой рифленой подошве, лыжную шапочку, свитер, рубашку, белье.

И странное дело, все эти покупки, в общем-то дорогие, приносили Комбату радость, словно бы он покупал подарки близкому, давно знакомому и дорогому другу. Он расспрашивал у продавцов, какая куртка лучше, объяснял, какого размера одежда ему нужна, и продавцы были убеждены, что высокий сильный мужчина покупает одежду своему сыну или, в крайнем случае, племяннику, приехавшему в город из деревни.

– Мне без дурацкой непонятной надписи. Есть такая нужного мне размера? – спрашивал Комбат, снимая с вешалки куртку и оглядывая ее с разных сторон.

– Да-да, есть, – говорила девушка, – вам придется немного подождать, я принесу.

Когда все было упаковано в большой темный пакет, Комбат рассчитался и с довольной улыбкой на лице заспешил к машине.

«Ну вот, одно дело я сделал. А кстати, медальон, медальон…»

Рублев знал одну мастерскую, кварталах в пяти от дома, и решил заехать туда. Но дверь в ювелирную мастерскую оказалась закрыта, на крыльце стояли двое уже немолодых мужчин в теплых куртках.

– Извините, а когда тут откроется? – спросил Комбат, кивнув на дверь.

– Сейчас же и откроется. Мастерская частная, он отскочил за прессой.

– За прессой?

– Да, он любит читать газеты. Мы сами его ждем.

Комбат, сидя в машине, дождался, когда откроется ювелирная мастерская, и, уже войдя в нее, увидел ювелира, склонившегося над часами с мощной лупой в глазу.

– Что вам, любезный? – ответив на приветствие, спросил ювелир.

– Да вот какое дело… Тут у меня медальон сломался.

– Сложный медальон? – сказал ювелир, вытаскивая лупу и кладя ее на чистый лист бумаги.

– Да, медальон, – сказал Комбат и извлек из кармана черный шнурок с двумя половинками разломанного серебряного медальона.

– Копеечная вещица, – сказал ювелир.

– Да, недорогая, – согласился Комбат, – но надо, если возможно, ее исправить.

– Невозможного в этом мире ничего нет, – ювелир посмотрел на групповую фотографию, улыбнулся. – Родственник? – спросил он.

– Да, родственник.

– Этот медальон уже раз пять ремонтировали.

– Да, – сказал Комбат, – скорее всего ремонтировали.

– Я сделаю ваш заказ, – сказал ювелир, – завтра зайдете.

– А сегодня нельзя?

– Нет, сегодня не получится. Здесь паять придется.

Борис Рублев даже не спросил, сколько это будет стоить, уходя, он услышал, как за спиной ювелир закашлялся.

«Ну вот, еще одно дело сделано. Так что все идет своим чередом.»

Когда он поднялся в свою квартиру, Никитин еще спал.

Разложил одежду на спинке стула и отправился на кухню готовить еду.

Сергей появился неожиданно. Он стоял в двери кухни босой, в длинной, почти до колен, тельняшке. Он выглядел обескураженно. Все, что с ним произошло этим днем, казалось ему не правдой, сном, чудом.

– Борис Иванович, – сказал он, – здрасьте.

– Здорово, Серега. Ну, как поспал?

– А сколько я спал?

– Три часа, – сказал Комбат.

– Где мой медальон?

– Где медальон? – Комбат улыбнулся глазами. – Я отдал его в ювелирную мастерскую, чтобы починили.

– Точно, починят? И не потеряют ни одной части?

– Да нет, что ты, Серега, как можно такую вещь потерять!

– А если потеряют?

– Нет, нет, не беспокойся, не потеряют. Пойдем, я тебе хочу кое-что показать. Ты какой размер носишь?

– Размер чего?

– Одежды, обуви. Я тут тебе кое-что купил.

– Зачем покупать, мне и так есть в чем ходить.

– Одежда у тебя грязная, стирать мне ее не хотелось, да и порвана она у тебя вся. Так что держи новую. Давай примеряй.

Парнишка принялся примерять одежду. Огромный жизненный опыт Бориса Рублева все-таки свое дело сделал, сказался. Новая одежда пришлась впору. Комбат смотрел на Никитина примерно так, как когда-то он смотрел на новобранцев, примеряющих новую форму. Лишь куртка оказалась чуть-чуть велика. Но ни Комбат, ни Сергей Никитин не расстроились, ведь рукава у куртки можно немного подвернуть, и тогда она станет впору. А вот ботинки на толстой рифленой подошве, прошитые, с многочисленными заклепками и толстыми шнурками Сергею понравились.

– Я давно такие хотел, – сказал он, глядя Комбату в глаза.

– Хотел и получил, – улыбнулся Рублев. – Давай, давай примеряй.

– Сейчас, – паренек согнулся и принялся обувать ботинки.

– Не жмут? – Комбат даже недоверчиво потрогал твердый носок.

– Нет, что вы, не жмут, впору.

– Ну вот и славно. Носи на здоровье.

Паренек не знал, что и сказать. Подобной щедрости он явно не ожидал. Мало того, что накормили, обогрели, вымыли и дали выспаться, так его еще и одели с ног до головы.

– Ну как, все подошло?

– Вот сейчас шапку примерю, – он натянул лыжную шапку и улыбнулся, глядя на свое отражение в зеркале. – По-моему, и шапка впору.

– Тебе бы еще, Серега, ранец с книжками – ив школу.

– В школу? Нет, в школу я не хочу.

– А надо, Серега.

– Не надо, Борис Иванович, не надо мне ходить в школу.

– В школу надо ходить всем, – спокойно и многозначительно произнес Рублев, – причем обязательно.

– Да ни к чему все это, Борис Иванович!

– Ладно, потом об этом поговорим, придумаем кое-чего. А сейчас пойдем чай пить.

– Я не хочу есть.

– А чего ты еще хочешь, Сергей?

– Можно телевизор посмотреть? Я давно не смотрел.

– Конечно, включай. Там внизу кассеты, ставь любую и смотри.

– А вы что, военный, Борис Иванович?

– Когда-то был военным.

– Десантник?

– Когда-то был десантником.

– А сейчас кто?

– Сейчас я в отставке, на пенсии, Серега.

– И чем занимаетесь?

– Ты так спрашиваешь, словно у тебя есть ко мне какое-то предложение.

– Нет, предложений у меня нет, просто интересно.

А у вас нет ни жены, ни детей?

– Не успел, Сережка, обзавестись в свое время, а сейчас уже, наверное, поздно.

– Да ну, поздно! По-моему, нет.

– По-твоему, нет, а по-моему, уже поздно заводить семью. Старый я.

– Вы старый? – Сергей улыбнулся.

Рублева никак нельзя было назвать старым, он высокий, сильный, широкоплечий, с улыбкой под усами. И такая же улыбка в глазах, едва уловимая, легкая, как тень.

– Ну, что задумался? – спросил Рублев. – Пойдем попьем чая.

– Не хочу.

– Да не беспокойся, Серега, сделают твой медальон в лучшем виде.

– Точно сделают? – как о чем-то чрезвычайно важном спросил парнишка.

– Точно! Мне ювелир обещал.

– Ладно, – произнес паренек, переступая порог кухни.

И на этот раз поговорить Рублеву с гостем не удалось, зазвонил телефон. Комбат взял трубку, прижал к уху.

– Да.

+++

– … Нет, – односложно отвечал он.

– … – Занят.

Поговорив, положил трубку. Сергей посмотрел на Рублева чрезвычайно многозначительно.

– Так, знакомый один надоедает, – несколько извиняющимся тоном произнес Комбат.

Этот парнишка вызывал у Комбата странные чувства.

Чем-то неуловимым он напоминал ему его же самого в детстве. Своих детей у Комбата никогда не было, и все те чувства, которые живут в душе любого мужчины старше сорока, вдруг материализовались, появился объект, на который родительские чувства можно излить.

– Давай, давай, сейчас чай закипит. Я за тобой поухаживаю.

– Нет, не надо, я сам.

– Ну-ну, сам, ты ведь гость.

– Гость? – переспросил Никитин.

– Да, гость. А кто же еще?

Телефон опять зазвонил. А когда Рублев поговорил и снова вернулся в кухню, чай уже был разлит по чашкам.

У Рублева был крепкий, круто заваренный, а у Сережи лишь немного подкрашенный. Комбат с удовольствием отметил эту деталь:

«Парнишка внимателен и запомнил, что я пью крепкий чай».

– Ну, давай будем есть торт, я как раз купил и нарезал.

На сладкое, хоть Сергей и был сыт, он набросился жадно, и было видно, что подобное угощение для него – большая редкость и устоять перед соблазнительно вкусным тортом он не может.

– Давай, – Рублев подкладывал кусок за куском на блюдо своему гостю.

Сергей уже перепачкался кремом и улыбался.

– Как на Новый год, – сказал он.

– У вас дома тоже ели торт на Новый год? – спросил Рублев.

И тут же парнишка погрустнел, на его глазах появились слезы.

– Да, бывало, – тихо сказал он, – мать всегда пекла на Новый год и на Рождество торт, и мы его ели, не такой вкусный, конечно, но…

– Ладно, не надо, потом расскажешь, – Комбат положил руку на плечо паренька, – время у нас есть, не спеши, не стоит опережать события.

"Ты мне еще все расскажешь, – подумал Рублев, но не произнес ни слова. И тут же решил:

– Надо будет обязательно связаться с Бахрушиным и уточнить у него все, что касается этого паренька – Сергея Сергеевича Никитина, – узнать поточнее, что случилось с его родителями, с сестрой и почему он бродяжничает."

Хотя в последние годы подобных детей на московских вокзалах было полным-полно. Это раньше бродяга являлся редкостью, особенно несовершеннолетний. Сейчас же вокзалы, станции метро были забиты бездомными детьми, да и в подъездах, на чердаках таких детей хватало. И у каждого из них была своя судьба, подчас такая горькая, что и не пересказать. Хотя все они, в общем-то, были очень похожи друг на друга, у всех одинаковые взгляды – затравленные, испуганные и немного наглые.

– Ну так что, будешь смотреть телевизор?

– Ага, – сказал Сергей, а затем громко произнес:

– Спасибо, Борис Иванович.

– За что спасибо?

– Как это за что, за все спасибо. Я вам деньги за одежду отдам.

– Брось ты, Сергей, какие деньги! К черту, перестань говорить глупости. Кстати, твои вещи, – Комбат отдал целлофановый мешочек с ключами и прочей дребеденью. – А от чего ключи?

– Да черт знает от чего, нашел на вокзале, для близира таскал с собой.

– Нашел или украл? – спросил Комбат.

– Нашел, – честно признался Никитин.

– Ну, если нашел, то ничего. Кстати, мне надо ехать.

Вернусь к вечеру, так что хозяйничай, а я перезвоню.

Хорошо?

– Хорошо, – кивнул Сергей. – А вы не боитесь меня оставлять у себя в квартире? Ведь я же вор…

– Нет, не боюсь, – улыбнулся Рублев. – Вор, который признался в своем воровстве, – уже наполовину честный человек, да и красть у меня, собственно говоря, нечего.

– Почему нечего, все можно продать – и телевизор, и видеомагнитофон, и кассеты. Даже посуду можно продать, я знаю, кто скупает краденое.

– Знаешь?

– Да, лично знаю, – не без гордости сообщил Никитин.

– Ну, я думаю, ты этим заниматься не станешь.

– А вы скоро придете, Борис Иванович?

– Не могу точно сказать, но постараюсь вернуться побыстрее.

На прощание Комбат пожал худую узкую ладонь, холодную, как рыба. Глаза у Сереги были грустные, в них читались тоска и одиночество.

– Ладно, не грусти, – сказал Комбат, – еда в холодильнике, чай согреешь. В общем, хозяйничай, как сумеешь.

Борису Рублеву надо было встретиться с одним нужным ему человеком. Он с ним встретился, обсудил дела и возбужденно-радостно заспешил домой. Он не стал дожидаться лифта и единственное, что его поразило, так это темные окна квартиры.

«Может, улегся спать?» – подумал Рублев о своем госте.

Даже не дожидаясь лифта, он взбежал по лестнице, позвонил в дверь, а затем сунул ключ в замочную скважину, повернул. Дверь открылась. В квартире царила тишина.

– Сергей! – позвал Комбат.

Ему никто не ответил. Рублев заглянул в комнаты.

Сергея там уже не оказалось. Посуда вымыта, аккуратно составлена, постель с дивана убрана.

«Странно, где же он? Куда подевался?»

В прихожей лежали ключи от квартиры.

«Значит, он просто-напросто защелкнул дверь и ушел», – решил Рублев.

И тоска, сильная, невыразимая, охватила его. Он вошел в кухню, включил почему-то чайник, хоть пить не хотел, сел у стола и осмотрел опустевшую кухню. Он понял, ему не хватает этого маленького, худенького паренька, ощутил одиночество.

Сердце сжалось, нестерпимо захотелось закурить. Сигарет на подоконнике не оказалось, пепельница была пуста.

«Значит, Сергей взял сигареты и зажигалку. Черт подери, почему же ты меня не предупредил, почему ты мне ничего не сказал? Я бы не ехал на эту чертову встречу, в общем-то бессмысленную и ненужную.»

Чайник закипел. Комбат выключил плиту, но продолжал сидеть, борясь с нестерпимым желанием закурить и выпить.

«Нет, нет.., следует себя заставить, надо себя перебороть, – убеждал свой организм Борис Рублев. – Потерпи еще немного, совсем немного, и это желание пройдет.»

Зазвонил телефон. Комбат сорвался с места и бросился к нему. Схватил трубку:

– Алло! Алло! Сергей, ты? – закричал Комбат в микрофон.

В трубке слышался шум, затем воцарилась тишина, и Комбат услышал знакомый голос:

– Алло, алло! Борис Иванович? Это я, Гриша!

– Ты? – дрогнувшим голосом произнес Комбат.

– Да, я. Посылку получил?

– А… Да, да, получил, спасибо.

– Я звонил, с каким-то пареньком разговаривал. Кто это?

– Да так, один знакомый, – немного виноватым тоном произнес Комбат.

– А-а… – услышал он в ответ. К чему относилось протяжное и неопределенное «а-а», Рублев не понял. – А кто это – Сергей?

– Хороший знакомый, Гриша.

– Где он сейчас?

– Не знаю, – честно признался Комбат, – я вернулся, а его нет. О чем ты, кстати, с ним разговаривал?

– Да ни о чем, просто поинтересовался, как ты.

– Что тебе еще говорил?

– Кто?

– Как кто? Сергей!

– Да ничего. Сказал, что смотрит телевизор и ждет тебя.

Еще минут десять Григорий Бурлаков пытался хоть как-то развлечь Комбата, рассказывая ему всевозможные небылицы о своей сибирской жизни и приглашая к себе в гости.

Комбат лишь говорил изредка:

– Да, да, Гриша… Я тебя понял, хорошо… Обязательно… постараюсь.., буду, ты же меня знаешь…

А у самого в голове билась одна мысль:

«Куда же запропастился мальчишка? Как-то очень быстро я привязался к этому Сережке, словно бы он мой сын родной».

Глава 8

Мужчину в короткой кожаной куртке орехового цвета и темных очках на Курском вокзале знала каждая собака.

Да и как его не знать, ведь он водил дружбу как с милицией, так и со всеми остальными. И кличка у него была запоминающаяся.

Кто и когда присвоил ему эту кличку – дело темное и забытое. А звали его за глаза Кощеем, то ли из-за узкого лица, редких зубов и выпученных глаз, то ли из-за жестокости, с которой Кощей расправлялся со всеми, кто посягал на его власть и деньги.

А денег за последние годы Кощей сумел заработать немало. Правда, промысел его был грязен и преступен, в общем, как и все, что он делал в своей жизни. Вот уже несколько лет Кощей появлялся на Курском вокзале на дорогой иномарке с двумя или тремя охранниками. Сам за рулем почти никогда не сидел, а располагался на заднем сиденье за темными тонированными стеклами, из-за которых он видел все, а вот его не видел никто. За свою недолгую жизнь Кощей успел трижды отсидеть в тюрьме, да еще стал наркоманом. Друзей у Кощея не было, старых растерял, нажил лишь партнеров по бизнесу да нужных знакомых.

Вот именно новых нужных знакомых у него появилось великое множество – бывшие уголовники, авторитеты воровского мира, проститутки всех мастей, сутенеры, торгующие живым товаром, воры, бандиты, нечистые на руку сотрудники правоохранительных органов.

Кощей расхаживал по Курскому вокзалу так, как может ходить лишь хозяин, которому все подчиняются и от которого все зависят. Если ему кто-то не нравился из бомжей или проституток, то стоило Кощею пошевелить тонким пальцем с огромным золотым перстнем-печаткой, и человек тотчас исчезал, естественно, не по своей воле.

К неугодному подходили и, глядя в глаза, говорили:

– Хозяин сказал, чтобы твоего духа здесь не было!

И, как правило, редко кто не исполнял распоряжений самого Кощея. А если такой смельчак и находился, то через день-два или через неделю его находили где-нибудь в заброшенном вентиляционном колодце с проломленным черепом, со следами пыток на теле, или под рельсами поезда, где-нибудь метрах в трехстах или в полукилометре от вокзала. Да, Кощей был жесток, безжалостен, нагл и, наверное, поэтому смог сколотить довольно-таки приличное состояние, мог позволить себе баловаться не какими-то там синтетическими наркотиками, а самым настоящим кокаином, который он носил в изящной серебряной коробочке.

Основным бизнесом Кощея был контроль над вокзалом и над прилегающей территорией. Все, кто работал на вокзале, кто крутился и кормился возле поездов, исправно платили Кощею дань. Кто-то долларами, кто-то рублями, а кто-то и товаром. Даже с проституток, самых затрапезных и заброшенных, самых опустившихся, Кощей исправно взимал дань. А за неповиновение жестоко карал.

Иногда к нему обращались довольно солидные клиенты, и просьбы их подчас были довольно странные, если не сказать ужасные. Вдруг какому-нибудь высокопоставленному чиновнику или просто богатому мерзавцу хотелось развлечься, например, с мальчиками. Надоели ему проститутки, торгующие своим телом за деньги. Вдруг кому-то взбредет в голову, что ему нужен мальчик, да не какой-нибудь шестнадцати– или восемнадцатилетний, а подросток, лет двенадцати или тринадцати. Вот этот мерзавец и звонит по телефону одному из диспетчеров, кто подчиняется непосредственно Кощею, представляется и излагает свою просьбу, говорит, куда и во сколько должны доставить живой товар. Тут же справляется о цене и обещает рассчитаться на месте.

Иногда, если это, конечно, кто-то из близких знакомых, разговор о деньгах уже не ведется, происходят какие-то странные взаимозачеты. Ведь и Кощей, и его люди тоже не святые, питаются не амброй и не нектаром, а, как правило, должны кому-то крупные суммы. Вот и происходят взаимозачеты.

Так случилось и на этот раз. Кощей ехал по городу, сотовый телефон в машине ожил, загорелась лампочка, и один из телохранителей, взяв трубку, включил связь.

– Да-да.

+++

– … – Григория Михайловича? Пожалуйста, сейчас даю.

– Кто? – взглядом спросил Кощей, приподнимая на лоб очки с темными стеклами.

– Султан беспокоит.

– Во, черт подери, – скривился Кощей и прижал трубку к уху. – Ну что, кореш, здорово, – сказал он и тут же поморщился, словно от зубной боли.

А Султан с Кощеем разговаривал нагловато, что-что, а это он мог себе позволить. Как-никак Кощей и его люди очень часто и подолгу засиживались в его ночном ресторане и задолжали ему довольно крупную сумму.

– Тут у меня, Гриша, один приятель…

– Я понимаю, что у тебя приятель, – бросил в трубку Кощей и, щелкнув пальцами, дал знак, что хочет закурить.

Тут же один из телохранителей вытащил из портсигара длинную сигарету бледно-коричневого цвета и подал хозяину. Кощей сунул сигарету в рот, пожевал ее фильтр широкими редкими зубами, перекинул из одного угла губ в другой и процедил в трубку:

– Ну, так что твой приятель, Султан, хочет? Если денег, то ты же знаешь, их у меня нет, а если и есть, то просто так их я не отдаю. И если он хочет получить от меня хорошую солнечную погоду, то ее я предоставить не смогу.

– Нет, что ты, Гриша, – сказал Султан, – просьба у него банальная. Они уже с дружками два дня у меня в ресторане засиживаются до утра и проститутки им, судя по всему, обрыдли. Им взбрело в голову развлечься с мальчиками. Только просьба к тебе, подбери каких-нибудь получше, не чумазых и грязных, с черными ногтями, а посимпатичнее и помоложе.

– Есть и такие экземпляры, – сказал Кощей и, моргнув, дал знать, что пора зажечь его сигарету.

Щелкнула зажигалка, язычок пламени затеплился на кончике сигареты, превращая ее в серый пепел с ярко-красным тлеющим ободком. Кощей выпустил дым через ноздри, затем сделал ими странное движение, словно к чему-то принюхивался. Ноздри затрепетали, и его нос показался охраннику, щелкнувшему зажигалкой, еще длиннее и еще более похожим на клюв орла или другой какой-то хищной птицы.

– Ну ладно… А чего ты именно ко мне обращаешься?

– Да я думаю, – пробормотал в трубку Султан, – что ты сам этим займешься.

– А кто пассажиры? – спросил Кощей, уже понимая, что пассажиры – люди непростые. Пассажирами они с Султаном называли посетителей ночного ресторана – потребителей мальчиков и проституток.

– Ладно, об этом не по телефону. При встрече расскажу.

– Так ты, значит, долг списываешь, я правильно тебя понял?

– Нет, не весь, – принялся торговаться Султан, – а половину.

– А половина – это сколько? Ты мне голову не дури, Султан, цифру назови.

– Две штуки спишу, идет?

– Тогда я согласен.

– Вот поэтому и звоню лично тебе, а не твоим холуям.

– Зачем ты, Султан, на моих ребят напраслину возводишь? Они свое дело знают.

– Знают, знают… Вечно какую-нибудь чушь привезут.

Помнишь, в прошлый раз привезли какого-то больного мальчишку в соплях, то ли у него туберкулез, то ли воспаление легких? Так мои клиенты меня прокляли и чуть не разругались со всеми нашими. Так что смотри, чтобы чистенькие и здоровенькие ребятки были.

– Адрес говори, доставят.

– Ну вот это другой разговор. Записывай.

– Я и так запомню, приучен, слава Богу, – сказал Кощей и, пошевелив губами, запомнил на слух адрес, по которому к девяти вечера должен был доставить двух мальчишек. – Давай на вокзал, – положив трубку, сказал Кощей водителю, – Султану мальчики нужны.

– Так может, позвонить, чтобы подобрали почище?

– Сам подберу, – сказал Кощей, – дело серьезное.

Огромный джип, сверкнув никелированными бамперами и порожками, медленно развернулся прямо посреди улицы и, мигнув фарами, направился в сторону Курского вокзала.

Минут через десять автомобиль уже был там. Гаишник, куривший у столба, заметив примелькавшуюся уже машину Кощея, подобострастно улыбнулся, а затем принялся оглядываться по сторонам, не заметил ли кто реакцию сотрудника милиции на появление бандита. Кощей выбрался из автомобиля вслед за своими телохранителями. Водитель остался в кабине.

– Ну что, дежуришь, служивый? – спросил Кощей, сплевывая под ноги длинный окурок и почти не глядя на сержанта милиции.

– Дежурю, дежурю…

– Дай ему десять баксов, – бросил Кощей.

Десять баксов перекочевали в потную ладонь сержанта милиции и тут же исчезли в кармане бушлата возле кобуры с пистолетом и тускло поблескивающими наручниками.

А Кощей уже, не обращая внимания на милиционера, двинулся к вокзалу.

На вокзале и на привокзальной Площади, как всегда, царила суета. Ставить машину в том месте, где остался стоять джип бандита, было категорически запрещено, висел знак. Но Кощею на этот знак было глубоко наплевать, ведь тут было удобное для стоянки место. Сюда иногда подъезжали машины с депутатами и прочими важными птицами, так что место, в общем-то, было для избранных, под запрещающим знаком.

Ковбойские сапоги Кощея были начищены до блеска.

Серебряные набойки сверкали, не хватало лишь шпор с вертящимися сверкающими звездочками. Кожаная куртка поскрипывала. Кощей шел, покачиваясь на худых длинных ногах.

Через лужи он не перепрыгивал, шел по ним так, словно был Христом, словно бы этот мир создан только для него, и он может ходить даже по воде «аки по суху». Телохранители спешили за ним, а один, самый широкоплечий, самый грузный и массивный, двигался впереди, рассекая, как таран, толпу спешащих к поездам пассажиров или покидающих вокзал. Многие Кощею кивали, он помнил немногих, но его знали практически все обитатели вокзала – проститутки, торговцы всякой всячиной, милиционеры.

Только один раз за все время движения Кощей остановился, причем так резко, словно натолкнулся на невидимую стену. Он повернулся вправо на каблуках, приподнял очки. Злая улыбка скривила его тонкие губы.

– Это кто еще? – почти с шипением произнес он, кивнув на двух мужчин, разворачивающихся и готовящихся к игре в наперстки.

Один из телохранителей – тот, который шел сбоку, – скривился и передернул широкими плечами.

– Не знаю, новенькие, не наши.

– Скажи им, если хотят работать, пусть заплатят, а не то им мало не покажется.

Здоровенный мужчина тут же отправился выполнять просьбу своего шефа.

– Эй, эй, братки, – сказал он, подойдя к парням в кожаных куртках, – тут не ваша территория.

– А чья? – осведомился один, исподлобья бросив взгляд на Кощея и его охрану.

– Наша территория – его.

– А кто он такой? – прозвучал вопрос.

– Это уже не твое дело.

– Мы с милицией договорились.

– Вы договорились с милицией? – охранник повернулся, подошел к Кощею и прошептал:

– Они говорят, что с ментами договорились.

– А меня это не пилит! С какими-то ментами они договорились! Спроси, с какими. Если хотят, то пусть и ментам платят, и мне. А если нет, то пусть убираются. Когда буду идти назад, чтобы их духу тут не было.

Охранник опять направился к игрокам в наперстки. Те были явно озадачены и не знали, что предпринять.

– Послушай, а сколько он хочет?

– Не много, – сказал охранник, – стольник в день.

– Стольник в день? Да вы что, мужики, оборзели!? Мы столько не заработаем.

– Как хочешь. Я тебе сказал наши условия.

– Да мы ментам меньше платим!

– Ментам вы можете платить столько, сколько хотите, а ему будете платить столько, сколько он сказал, – стольник и ни копейки меньше!

– Да пошел ты!

– Понял, – кивнул охранник, и на его толстых выпяченных губах появилась улыбка, на удивление мерзкая, как у земляной жабы.

Он посмотрел на одного, затем на другого наперсточника и резким движением ноги подбросил картонку с тремя наперстками. Инструменты для игры разлетелись в разные стороны.

– Да ты что, бля! Мать твою! – единственное, что успел произнести парень в черной кожанке.

Но люди Кощея были уже рядом и быстро, причем так быстро, что спешащие пассажиры не сразу и поняли, что происходит, оттеснили двух наперсточников к решетчатому ограждению и принялись избивать их. Милиция видела, что происходит, но ни один из стражей порядка даже не шевельнулся, чтобы помочь терпящим бедствие. Милиция отвернулась, а сержант, который разговаривал с Кощеем, неторопливо направился в противоположную от дерущихся сторону.

Двое против троих продержались недолго, каких-нибудь секунд пятнадцать, может, полминуты. Вскоре они лежали на асфальте.

Кощей подошел и процедил сквозь зубы:

– Стольник, ребята, с вас и еще полтинник за издержки. Завтра можете приходить и работать, а если нет, то вас будут бить еще минут пять, и вы окажетесь в больнице. Ясно?

– Да, да, – почти одновременно прохрипели игроки в наперстки.

– Вот так-то оно лучше.

Телохранители Кощея поставили парней на ноги. Те, понимая, что иного выхода нет, дали деньги. Кощей к деньгам даже не прикоснулся, он неторопливо направился по своим делам.

А дело у него было важное. Кощей никогда не упускал возможности заработать даже по мелочи, а тут как-никак две тысячи долларов. Можно было и постараться, да и с Султаном отношения портить не хотелось: не один раз тот выручал его, а если понадобится, то выручит и впредь.

Подошел один из людей Кощея, который постоянно дежурил на вокзале.

– Ну что скажешь, Бурый? – спросил Кощей.

– Все в порядке вроде бы. Все платят исправно.

– Меня не это интересует, мне два пацаненка нужны, да не грязных, не чумазых и не блохастых, а чистеньких.

– Возраст какой? – Бурый прекрасно понял, чего от него добивается Кощей.

– Вот именно, чистеньких.

– Есть такие. Сегодня как раз одного видел, он здесь уже месяца два сшивается. Сегодня приоделся, вымылся – как с картинки.

– Вот и давай его. А второй есть?

– Найдем и второго. Правда, не такой чистый, но тоже ничего. Я минут десять назад их видел.

– Давай, быстро найди.

Бурый мрачновато качнул головой, набычился, сунул руки в карманы кожанки и двинулся в здание вокзала, подобных дел не любил, сам он принадлежал к людям с нормальной ориентацией в поле и в пространстве. Но приказы не обсуждают ни в армии, ни тем более в банде. Он знал, где собираются подростки, под какой лестницей у них любимое место.

Он шел неторопливо, но довольно быстро, ни на кого не обращая внимания или, вернее, делая вид, что ни на кого не смотрит, а занят собственными делами. Он увидел Сергея Никитина прежде, чем тот заметил его. Сережка курил и рассказывал своему приятелю Павлу, такому же несчастному и убогому, как и он сам, о том, как ему повезло и как мужик накормил его, обогрел, дал выспаться. А кроме всего прочего, еще приодел с иголочки.

– Чудной какой-то дядька. Живет вроде небогато, а деньги есть. Да и с виду здоровый, в общем, мужик что надо, чем-то на моего батяню похожий.

Возможно, Павлик и не поверил бы Серому, но одежда, чистые руки говорили сами за себя, красноречивее любых рассказов.

– Да, повезло тебе, не каждый день такое случается.

– Какое?

– Хорошее.

– Ага, повезло, – сказал Сергей Никитин, протягивая пачку с сигаретами своему приятелю. – На, покури.

– Покурю, – сказал Павел, ловко выщелкивая из пачки сигарету.

Но покурить подростки не успели, появился Бурый, мрачнее неуда.

– Привет, орлы, – пробурчал он.

Подростки сразу же насторожились, появление Бурого никогда не сулило ничего хорошего.

– Чистый ты какой-то сегодня, – пробормотал бандит, оглядывая Никитина.

Тот ничего не ответил, лишь потупил взгляд.

– А ты грязный, как свинья.

– Ага, грязный, – ответил Павлик, жадно затягиваясь.

– Что, курите?

– Курим, курим, Бурый.

– А выпить хотите?

– Можно было бы… – первым ответил Павлик. Никитин же чувствовал что-то недоброе в благодушной улыбке Бурого.

– Тогда пошли со мной.

– Куда пошли?

– Пошли, пошли, – рука Бурого в сетке татуировок легла на плечо Никитина, и бандит резко рванул парнишку на себя.

Затем пальцы сжались так сильно, что у Сергея задрожали колени и он чуть не упал, споткнувшись на ступеньках.

– Не дергайся, не дергайся, щенок! – пробурчал Бурый, а на губах появилась недобрая улыбка. – А ну, за мной!

Он вел двух подростков так, словно был сотрудником правоохранительных органов и только что смог задержать двух мелких карманных воришек.

– Куда ты нас тащишь, бля! – крикнул Павлик.

– Молчи, придурок, а то зашибу! Дам в лоб, и копыта откинешь, хочешь?

– Нет, нет, не бей!

– Я тебя пока еще не бил, – ответил Бурый, выводя двух подростков с вокзала.

– Так куда ты нас? – запрокинув голову, заглянув в глаза Бурому, прошептал Сергей Никитин.

– Поедете к одному хорошему дядьке, он вас покормит, помоет и трахнет.

– Не хочу! – крикнул Никитин и попытался вырваться.

– Не дергайся, щенок, – прямо в ухо прошептал Бурый, – а то голову откручу и ноги повыдергиваю, ублюдок!

– Сам ты ублюдок! – крикнул Серый, но тут же осекся.

Бурый так сильно завернул руку за спину, что у подростка даже захрустели суставы, а на глаза навердулись слезы, лицо исказилось от нестерпимой боли.

– Будешь дергаться, на вокзале больше не появишься, это я тебе говорю.

Один из людей Кощея уже топтался у стоянки. Дверь в его машину была открыта.

– Туда их, – сказал он Бурому, – и сам поедешь с нами.

– Я не поеду.

– Поедешь, Кощей сказал.

– Тогда дело ясное, придется ехать.

Бурый затолкал двух подростков на заднее сиденье серого «Нисана», сам устроился рядом, то и дело показывая подросткам кулак.

Водитель-бандит сел за руль.

– Ну что, можем ехать?

– Ага, – сказал Бурый, – трогай. – Сунул себе в рот сигарету, раскурил ее и откинулся на спинку. – Ну что, поедете побалдеть? И чтобы мне там без всяких фокусов!

А то, если узнаю, кранты вам обоим.

То, как двух подростков уводили, видели многие. Пятнадцатилетняя проститутка Валя уже пару часов сшивалась на вокзале, но все бесцельно, ей сегодня не фартило.

Не было приезжих, которые могли соблазниться и клюнуть на ее прелести. То, как уводили Серого и Пашку, она видела, перед этим успела перекинуться с парнями парой фраз и даже отпустила комплимент Никитину насчет его прикида и чистых рук.

«Нисан» умчался с Курского вокзала. Валентина направилась в зал ожидания. Милиция ее не трогала, как-никак она работала не на себя, а на Кощея, а значит, была при деле.

«Ну и дела! – на подростков она посмотрела с завистью, ведь им повезло, если, конечно, подобную ситуацию можно назвать словом „везение“. – Их накормят, а возможно, даже помоют. Но одно дело, если трахают женщину, она для этого и создана природой, а мужика, пусть он еще и мальчишка…»

А вот ей нестерпимо хотелось выпить хоть стаканчик вина. Но кто даст? А денег у нее не осталось ни копейки.

Она пристала к одному мужчине, но тот ее отшил, затем к другому и чуть было не нарвалась на неприятности. Мужик, как оказалось, был с женой, и та, увидев проститутку, завизжала от ярости:

– Я тебе, б…, сейчас голову оторву! Что ты к моему мужику лезешь, шкура грязная!

– Сама ты шкура, – буркнула Валентина и ретировалась, понимая, что здесь ловить нечего, кроме, конечно же, неприятностей.

Покрутилась возле буфета, увидела на столе початую бутылку пива, подошла к ней, спокойно взяла и принялась пить прямо из горлышка. Когда вернулся хозяин, бутылка была уже почти пуста, а Валентна виновато улыбалась, глядя ему прямо в глаза.

– Ты извини, красавчик, я думала, ты уже ушел навсегда.

– Да я, бля, – начал мужчина, – за бутербродом отошел.

– Ну уж, извини. Хочешь, отойдем, я тебе за киоском…

– Пошла вон! – рявкнул мужик, направляясь опять к стойке, чтобы взять пива.

– Не хочешь, как хочешь.

Тут она увидела высокого широкоплечего мужчину-красавца, который шел по вокзалу, вглядываясь в лица пассажиров.

«Явно кого-то ищет, – подумала проститутка, – почему бы ему не искать меня?»

Куртка была расстегнута, руки мужчина держал в карманах. Вел он себя уверенно, но явно волновался.

Валентина приободрилась:

«Может, хоть с этим повезет», – подумала она, делая шаг ему навстречу.

Мужчина и девушка столкнулись.

– Извини, дорогая, – сказал мужчина.

– Да я не очень уж и дорогая, – ответила Валентина, – немного заплатишь, и я буду довольна.

– Чего-чего? – не понял Комбат, а это был именно он.

– Немного, говорю, заплатишь, и я буду счастлива.

– Погоди, – Комбат приостановился и сверху вниз осмотрел щуплую девчонку с темными кругами под глазами. – Чего от меня хочешь?

– Ясное дело чего, – сказала Валентина, – денег хочу.

– Денег хочешь?

– Ага, денег.

– Слушай, ты здесь давно околачиваешься?

– Уже месяца четыре, – призналась Валентина, сама не зная почему.

– Ты здесь, наверное, всех знаешь?

– Многих знаю.

– Слушай, дорогая…

Разговор Валентине начинал нравиться, и она поняла, что с этого красавца она сможет сорвать немного денег, даже не работая.

– Ну, слушаю.

– Я одного паренька ищу, такой невысокий, щупленький, родинка над левой бровью…

– Родинка над левой бровью, говоришь?

Когда девушка услышала о пареньке, этот мужик ей сразу же стал отвратителен.

«Гомик! – Да еще педофил!» – подумала она о Комбате.

Все термины, которые касались сексуальных извращений, проститутка знала не только понаслышке.

– Э, ты не думай, он мне просто нужен, он у меня гостил.

– Что, украл чего-нибудь?

– Да нет, не украл, – признался Комбат, немного виновато улыбнувшись.

– Тогда в чем дело?

– Да ни в чем твоего дела, девочка, тут нет.

– А я знаю, кого ты ищешь.

– Ну, и кого же?

– Серого ты ищешь. Правду говорю?

– Серого, Серого, – дважды повторил Комбат, не сразу поняв, что разговор уже пошел конкретно о Сергее Никитине. – У него куртка должна быть джинсовая, синяя, не вытертая…

– Ага, куртка новая. Так он уехал.

– Куда уехал?

– Его Бурый куда-то повез.

– Кто повез?

– Бурый. Ты что. Бурого не знаешь? – девушка произнесла эту кличку так, будто Бурый был каким-то чрезвычайно известным артистом, самой настоящей поп-звездой и его должен знать каждый. А если кто-то не знает Бурого, то он самый настоящий колхозник или пришелец из космоса. – Бурый тут за главного, не последний человек, – сказала Валентина, придавая себе важность. – Ты дашь мне денег?

– А, да, денег… Ты погоди, конечно же, дам, только ты вина на них не покупай.

– Почему же, я уже не первый год пью.

– На мои не покупай.

– Ну ты, дядя, и даешь! Я же могу тебе, что угодно пообещать, а потом слова не сдержу.

– Сдержишь.

– Ты знаешь, мужик, есть в тебе что-то такое, из-за чего мне тебе врать не хочется. Не буду вина на твои деньги покупать. А вот пиво – куплю.

– Пиво можешь, – сдался Комбат.

Со стороны разговор мужчины и проститутки выглядел вполне обычно. Проститутка снимает клиента и пудрит ему мозги.

В руках Бориса Рублева появился бумажник.

– Много не дам, – предупредил он.

– А я тебе могу сказать, на какой машине повез его Бурый.

– На машине? Ты что, номер запомнила?

– Конечно, запомнила. Мы всегда друг за другом следим, мало ли что может случиться.

– Что может с ним случиться?

– Порезать могут, отравить, обокрасть. Всякое в нашей жизни, бля, бывает… А ты что, мужик, не в курсах, что ли?

– В курсах чего?

– Да твоего Сережку повезли к какому-нибудь педофилу.

– Чего?

– Я что, непонятно говорю, не по-русски?

– Да нормально, по-русски… – и Комбат насторожился, даже желваки заходили под широкими скулами, а глаза сузились и зло сверкнули.

– Да ты не горячись, может, еще все и обойдется.

Не впервой.

– Что не впервой?

– Не впервой Сережке к мужикам ездить. И Пашка с ним, не в одиночку ж его повезли.

– Какой еще Пашка?

– Да приятель его, тоже сирота казанская, ни отца, ни матери.

– А у тебя? – почему-то вдруг спросил Рублев.

– У меня все в порядке: мамашка есть и батяня есть.

Только пьяницы они горькие, послала я их куда подальше и в Москву дернула. Здесь веселей.

– Что, неужели веселей?

– Да. Правда, иногда достается, когда на психа нарвешься или на черномазого какого-нибудь, на азера.

Валентине хотелось поговорить, как-никак появился слушатель, да и деньги светили, ведь в руках Комбат мял, как мнут воблу, пухлый бумажник.

– А ты ему, собственно говоря, кто?

– Никто, – тихо сказал Рублев.

– Так на фиг он тебе нужен? Лучше меня возьми.

– Тебя взять? Куда?

– Ну.., к себе, живешь же ты где-то. Удочери, трахай, если хочешь.

– Нет, извини. Так какой там номер?

– А деньги? – спросила проститутка, сделав специфическое движение пальцами.

– А, да, деньги. На тебе десятку, – и десять баксов появились в пальцах Комбата.

Такой щедрости Валентина не ожидала.

– Так ты не уходи, погоди, я думаю, минут через двадцать Бурый появится, ты у него и узнаешь, куда он завез Серого.

– Бурый появится?

– Ага, появится. Постой здесь, если что, я тебе его покажу. Обо мне ему ни слова, ни звука, ни ползвука, понял? – уже испуганно, заговорщическим голосом произнесла Валентина.

– Нет, ты что! – убежденно произнес Комбат. – Я ему о тебе ничего не скажу.

– Вот и хорошо. Ты постой здесь, пивка попей, покури, отдохни. А я пройдусь туда-сюда, может, сниму кого.

Проститутка отошла от Комбата, направляясь по своим делам. Минут через пять она появилась и, приостановившись возле Рублева, прошептала:

– Вон, видишь, тот, в черной куртке и в кепке с козырьком? Это Бурый, – и тут же, быстро развернувшись, зашагала от Комбата прочь, мгновенно смешавшись с толпой пассажиров.

Комбат сунул руки в карманы, застегнул молнию куртки и с решительным видом направился к широкоплечему низколобому парню в кепке, надвинутой по самые брови.

– Эй, извини, – сказал Комбат, остановившись.

Глава 9

– Тебе чего? – Бурый скривился, разглядывая Комбата. Вид у того был не очень, такие доверия не внушают. – Если баба нужна или травки покурить хочешь… Так это не ко мне.

– К тебе, – буркнул Комбат, прижимая Бурого к стене.

– Э, легче, легче, а то я могу и обидеться.

– Хуже будет, если я обижусь, – Комбат взял Бурого за отвороты кожанки и без особого труда оторвал его ноги от земли, а затем ударил спиной о стену.

Бурый несколько раз трепыхнулся, но мраморного пола его ноги так и не коснулись. Ситуация выглядела довольно-таки комично. Бурый ничего не мог сделать против этого странного силача, который держал его так легко, как если бы тот весил не восемьдесят пять килограммов, а пуда два, как подросток.

– Ты, надеюсь, меня понял? – глядя прямо в глаза бандиту, произнес Комбат. – Если я обижусь, то размажу тебя прямо по гладкой стене, как поганого кота.

– Отпусти! Отпусти! – прошептал бандит.

Комбат поставил его на землю, все еще прижимая к стене и глядя в глаза.

– Чего надо, говори.

– Куда ты Никитина завез?

– Какого Никитина на хрен!? Ты что, сбрендил? Ты, мужик, на кого-то другого обиду держишь, я тут случайно оказался.

– Серого. Парнишку Серого, слышишь?

– А, этого урода…

– Ты сам урод, – прошептал Комбат, еще раз встряхивая бандита.

Борис Рублев понял, что здесь поговорить не удастся.

– Пойдешь за мной, и тихо, иначе я тебе голову оторву, – правая рука Бориса нырнула в карман куртки, а бандит весь похолодел, испуганно заморгал глазами, и его лицо покрылось крупными каплями пота.

Он подумал, что этот странный мужик сейчас нажмет на курок пушки, и тогда случится непоправимое – у него наверняка появится лишняя дырка в теле – в груди, из которой потечет горячая кровь, а сам этот, на него неожиданно напавший, неожиданно прижавший к стене, исчезнет, растворится в толпе. Больно уж у него морда зверская, с такими лучше не шутить, таких нужно убивать сразу и уносить ноги.

Бурый сжался в комок.

– Э, э, погоди, погоди, – забормотал он, – я тебе все скажу, только отойдем в сторонку. Не здесь, не здесь…

– Давай, – подобный расклад Комбата устраивал.

Он ловко завернул руку Бурому за спину, и сделал это так быстро и с такой силой, что суставы захрустели и Бурый даже заикал от боли.

– Тише, тише, зверь, не так сильно! – сдавленным голосом произнес он, втягивая голову в плечи.

– Иди ровно и не шевелись, – правая рука Комбата все еще находилась в кармане куртки.

Бурый повиновался и, подталкиваемый Комбатом, вернее, направляемый им, двинулся вперед. Комбат повел Бурого в туалет. Мужчины выходили из туалета, иногда кое-кто с интересом поглядывал на странную парочку – высокого широкоплечего мужика, который вел перед собой другого, чуть поменьше, с перекошенным от боли лицом. Впечатление складывалось такое, что этому, кто поменьше, стало плохо и второй ведет его в туалет, чтобы он там смог вдоволь поблевать.

Благополучно добравшись до туалета, Комбат прошел, толкая перед собой бандита, помещение с писсуарами и привел его в другое – туда, где располагались кабинки, там, в мужских туалетах, всегда людей поменьше, а то и вовсе не бывает.

– Куда ты меня ведешь? Куда?

– Иди, – коротко сказал Комбат, заворачивая правую руку Бурого еще резче. Сустав хрустнул, связки напряглись до такой степени, что вот-вот были готовы разорваться. Бурый понимал; этот странный мужик выворачивает руку пока еще вполсилы.

– Э, кончай, отпусти! – крикнул Бурый.

Комбат толкнул ногой дверь, затем подцепил ее носком башмака и открыл. Они оказались в кабинке.

– Ну а теперь говори, – не поворачивая к себе бандита, произнес Комбат.

– Что тебе надо?

– Ах ты, ублюдок, не понял, что мне надо? Тогда повторю, но потом.

Комбат вывернул Бурому руку посильнее. Бандит переломился надвое, изогнувшись в поясе. Рублев сунул голову бандита в унитаз и правой рукой нажал водоспускной клапан. Зашумело, засоренный унитаз не спешил принимать в себя грязную воду, Бурый дернулся, захлебываясь. Комбат подержал его ровно столько, чтобы бандит не захлебнулся окончательно, а затем немного ослабил хватку, позволил бандиту распрямиться. Грязная вода стекала с лица, сама же грязь оставалась.

– Адрес! Быстро, адрес!

– Я завез его… – и бандит прошептал адрес.

– Это точный адрес? – тихо спросил Комбат.

– Точный! Точный! Мужик, отпусти, кончай!

– Сейчас кончу! – произнес Комбат и вновь затолкнул голову бандита в унитаз.

Как ни пытался сопротивляться Бурый, это было бессмысленно. Разве может заяц или ягненок противостоять волку или медведю – конечно же нет. Выдернув бандита из чаши унитаза и еще раз встряхнув, Комбат произнес:

– А ну, повтори адрес! Не напутал ли ты чего-нибудь?

– Нет, нет! – Вновь прозвучал адрес, точь-в-точь такой, как и раньше.

* * *

Люди из бригады Кощея мельком видели странную картину, происшедшую в зале вокзала, видели, как Бурый и странный тип скрылись в туалете. Но мало ли что, может, деньги передает в туалете, может, еще что… Как правило, эфэсбэшники в одиночку не работают, да и бандиты из других группировок тоже в одиночку не действуют, значит, этот широкоплечий здоровяк или свой, или знакомый Бурого со стороны. Ведь если что не так, то наверняка Бурый крикнул бы, дал какой-нибудь знак, чего уж ему на вокзале бояться.

На всякий случай чуть позже двое дежуривших в зале ожидания бандитов решили спуститься в туалет и глянуть, что да как там.

Комбат же в это время дважды ударил Бурого головой о кафельную стену, и тот потерял сознание. Рублев посадил его на унитаз, переломив надвое, так, что голова Бурого почти уперлась в колени.

– Ну вот, ты посиди здесь, а я пойду по своим делам.

Комбат закрыл кабинку, когда в туалет вбежали два бандита.

– Стой, – крикнул один, – где Бурый?

– Там Бурый, ему плохо, живот схватило. Видишь, ноги торчат из-под двери?

– А ты что, санитар, что ли?

– Да, я врач, – шутливо произнес Комбат, – доктор, мертвый доктор.

– Чего-чего? – недопонял бандит.

И в этот момент Комбат его ударил. Удар был короткий и быстрый, точно в челюсть. Голова бандита дернулась, Комбат услышал, как хрустнула челюсть. И тогда Рублев ударил левой, но уже не так сильно. Первый удар был сокрушительный, а вот второй – завершающий, просто точный и выверенный, почти ювелирный, чтобы довершить начатое.

Второй бандит успел выхватить нож и с присвистом выкрикнул:

– Стой, козел!

– А за козла ты мне сейчас ответишь, – сверкнув глазами, буркнул Комбат, останавливаясь, хотя готов был уйти, и правая рука с ножом повисла как плеть, а нож, звякнув, упал на каменный пол.

Бандит не успел даже ойкнуть от боли, рука хрустнула, и тут же Комбат ударил его в голову. Бандит отлетел, сильно ударившись затылком о стену. На кафельной плитке осталась кровь, а бандит упал лицом вниз в зловонную лужу.

– Ну вот, ребята, и все, – Комбат быстро покинул туалет, понимая, что у него впереди еще много дел, и, возможно, довольно сложных, а тут к сделанному уже вряд ли что добавишь.

А через десять минут из туалета Курского вокзала санитары на носилках выносили два тела, а у третьего бандита была лишь перебита рука, он отделался самыми легкими увечьями, и сам это понимал. Тут же появились люди Кощея.

Бурый и его знакомый все еще лежали без сознания, а счастливчик, с перебитой рукой, испуганно бормотал:

– Хрен его знает, кто это такой! Ко.. – слово «козел» застревало у него в горле, – какой-то здоровый бугай! Я даже ничего не понял, как… Да хрен его знает, кто это такой! Козел какой-то, здоровый бугай! Я даже ничего не понял, как…

– Что?

– Чик, чик, бах, трах – и Клык лежит. Кто-то его навел.

– А чего он хотел?

– Чего хотел… Не знаю, не знаю, он с Бурым разговаривал, а мы с ним, слава Богу, поговорить не успели.

Кощею тут же сообщили о том, что произошло на территории подконтрольного ему Курского вокзала, и Кощей, находившийся неподалеку со своими головорезами, бросился на контролируемую территорию. Но и он ничего не смог узнать. Мужик, о котором рассказывал пострадавший бандит, ему был абсолютно незнаком.

– Говори, говори, какой у него фейс, мать твою! – шипя в лицо своему подчиненному, выкрикивал Кощей. – Да он тебе что, и мозги вдобавок отшиб?

– Да, отшиб, отшиб. Как двинул, так у меня искры из глаз и туман. Я сразу с копыт.

– Лучше бы он тебя, ублюдка, убил!

– Ну, он такой большой…

– На мента похож? – допытывался Кощей, тряся за отвороты куртки перепуганного парня.

– Нет, нет, одно могу сказать, морда у него не ментовская.

– Он что-нибудь говорил? Вякал что-нибудь?

– Нет, он бил молча.

У Кощея оставалась надежда, что Бурый придет-таки в себя и сможет рассказать, что к чему, зачем били, что допытывались.

А Бурого и его дружка в это время уже завезли в больницу Склифосовского, дежурная бригада врачей пыталась привести в чувство двух пострадавших. Там же оказалась и милиция.

– Ну а вы куда смотрели? Я вам деньги плачу, что ж вы моих не защитили?

– Да ты что! Как мы их могли защитить? Они даже на помощь позвать не успели.

– Как, как… Вас еще звать надо, небось деньги брать и без зова вас собрать можно, вот как, ублюдки! Платить перестану, тогда узнаете как. Вы у меня на содержании, как проститутки, а работу не делаете. Значит, трахать вас всех надо, рядком в задницу.

Появился один из врачей. Кощей со своими парнями тут же бросился к нему.

– Ну, как там Бурый?

– Кто-кто?

– Да этот, с перешибленной головой, которого привезли с Курского.

Настоящее имя Бурого Кощей так и не сумел вспомнить.

– А, этот… – хирург устало заморгал глазами и пробормотал длинную тираду по латыни.

– Ты мне по-человечески скажи, можно с матом, – задышав в лицо хирургу, прошипел Кощей.

– Да что я вам могу сказать, любезный, один ничего, а второй воды нахлебался, еще чудом живой. Да и сотрясение мозга у него, если понятным языком.

– Отчего сотрясение?

– Оно могло быть вызвано разными причинами: сильный ушиб, удар чем-нибудь тяжелым по голове…

– Тяжелым? – Кощей передернул плечами.

– Да, тяжелым. Например, молотком или ломом, обернутым в тряпку.

– Да ты что, доктор, что ты такое несешь? Какой еще лом, кто ж его в тряпку заворачивать станет? А говорить он скоро сможет?

– Думаю, нет, у него нижняя челюсть в трех местах сломана.

– Ух, ублюдки! – отвернувшись от врача и понимая, что здесь ему делать нечего. Кощей быстро зашагал к выходу.

Джип уже стоял и урчал мотором. Кощей впрыгнул на заднее сиденье. Что к чему во всей этой катавасии, он не понимал. Кто послал мужика, чего этот мужик хотел от Бурого, было совсем неясно. Но если он так быстро и лихо расправился с тремя, в общем-то, не слабыми парнями, значит, действительно, задело его что-то серьезное. И Кощею вдруг стало не по себе. Так случается (это чувство знакомо каждому охотнику, оно появляется вдруг): идешь, идешь по лесной тропе, карабкаешься, обходишь деревья, и вдруг руки начинают дрожать, хотя никакой явной причины нет.., ощущение такое, будто зверь крадется за тобой следом и уже выпустил когти, готовый броситься тебе на спину. Охотник испуганно оглядывается, втягивая голову в плечи, а за спиной тихо, даже травинка не шелохнется, даже лист не упадет с дерева. И возможно, от этого страх становится еще более жутким. Уже хочется не идти, делая осторожные шаги, а появляется желание, неподконтрольное, которое невозможно остановить, невозможно подавить, – хочется бежать сломя голову, натыкаясь на деревья, оцарапывая лицо ветками, быстрее и быстрее. Падать, спотыкаться, вставать и вновь бежать, уносить ноги с этого проклятого места…

Что-то подобное уже случалось и с Кощеем, но раньше ему удавалось выкручиваться – не паниковать. Он испуганно оглянулся, даже его телохранитель вздрогнул.

– Что такое? – спросил он, нащупывая в кармане рукоятку пистолета.

– Да нет, ничего, – сдавленным голосом отвечал Кощей, – ничего, ничего. Трогай быстрее.

– Куда? – задал вопрос водитель, но сцепление выжал, и джип сорвался с места.

– Куда хочешь. Давай к Султану.

– А я думал, на вокзал.

– Ты, бля, лучше не думай, а делай то, что я тебе говорю. Думать буду я, а вы будете выполнять, мать вашу!

Кощей рассвирепел мгновенно, в считанные секунды в уголках рта появилась белая не то слюна, не то пена, глаза сузились.

– Быстрее езжай, мать твою, тянешься, как таракан беременный!

Водитель гнал вовсю, но Кощею этого показалось мало.

– Быстрее, бля! – крикнул он. – Еще быстрее!

Телохранители переглянулись. Все это напоминало побег, но от кого и куда пытается убежать и скрыться их хозяин, они не понимали. Кощей дрожащими руками вытащил из нагрудного кармана серебряную табакерку с кокаином и принялся втягивать вначале левой ноздрей, затем правой белый дурманящий порошок.

– Ух! – выдохнул он, откинувшись на спинку сиденья.

«Вот-вот должно полегчать» – таково было выражение его лица.

Но страх не отпускал. Кощей пытался понять, пытался проанализировать, откуда этот страх. Ведь ничего такого страшного не случилось, обыкновенные разборки. Появился какой-то залетный, может. Бурый ему что-то сказал, нагрубил, он его и прижал к стене, поговорил как следует.

А тут еще двое под руку подвернулись, он и этих усмирил.

Но кто это такой и за что он так круто расправился с Бурым, Кощею было невдомек. Связать же все происшедшее с мальчишкой в джинсовой куртке, которого Кощей отправил к клиенту Султана, бандиту и в голову не приходило.

Ведь он за день или за ночь отправлял по разным местам иногда по несколько десятков проституток или мальчиков, так что дело, в общем-то, было обычным.

«А может, Бурый кому-нибудь задолжал и пришли или, вернее, прислали кого-нибудь вернуть деньги?» Но если бы такое случилось, Кощей знал бы это. Когда его люди попадали в сложные ситуации, разбирались, звонили, разговаривали, толковали, как правило, с ним, ведь деньги были у него и договориться проще всего с хозяином, а не с его подчиненными.

– Дай телефон, – буркнул Кощей и принялся набирать номер Султана.

Тот трубку взял сразу.

– Ну-ну, да, я конечно! – на банальный вопрос «Это ты?» ответил Султан. – Спасибо, мои добрые знакомые позвонили, мальчики у них. Правда, один парнишка строптивый, ну да, думаю, его обломают. Есть опыт.

– Это о чем ты? – спросил Кощей.

– Как о чем, да про двух парнишек, которых я тебе заказал.

– А, про это… Слушай, Султан, тут у меня лажа.

– Какая еще лажа?

– Бурого избили.

– Как избили? А я при чем? Это же твой человек.

– Так может, ты чего слышал?

– Чего я должен был слышать?

– Да какой-то мужик, абсолютно незнакомый, никто его здесь раньше не видел…

– А где этот твой Бурый? – спросил Султан с неприятным хохотком.

– Да в больнице, в сознание пока еще прийти не может.

– Другого поставишь, – философски заметил Султан.

– Ну ладно, если ты ничего не знаешь, тогда напрасно я тебя дернул.

– Если что услышу, то позвоню, будь спокоен.

– Да-да, да-да, буду спокоен, – Кощей отключил телефон.

Настроение не улучшалось, оно было таким же гнусным, как до разговора с Султаном.

* * *

Если бы сейчас кто-нибудь был рядом с Борисом Рублевым и спросил у него, почему он, взрослый мужчина, у которого есть дела, так переживает из-за какого-то бродяжки, то навряд ли услышал бы внятный ответ. Пока еще Комбат и сам не знал, почему он так близко принял к сердцу исчезновение Сергея Никитина. Ведь еще вчера он даже не подозревал о существовании этого парнишки.

Да, вчера он не знал Никитина, а сейчас он уже не мог представить своей жизни без него.

Комбат мчался по городу. Один перекресток, второй, третий…

– Скорее, скорее! – торопил Борис Рублев свою машину.

Вот и пост ГАИ, только сейчас Комбат понял, что он за кольцевой. Гаишник, возникший словно из-под земли, в бронежилете и в каске, сделал знак остановиться. Комбат затормозил, выбрался из машины и быстро зашагал, к милиционеру.

Гаишник небрежно козырнул.

– Что-то случилось? – спросил он, встретившись взглядом с Комбатом, слишком уж необычным было выражение лица Бориса Рублева.

– Случилось, браток, – сказал Комбат, и слово «браток» сблизило гаишника и бывшего командира десантно-штурмового батальона, а может, тельник, который увидел гаишник, внушил ему доверие к высокому сильному мужчине. – Случилось, случилось. Я тут адресок один хочу у тебя спросить.

– Какой адресок? – осведомился гаишник.

И Комбат принялся объяснять.

– А, это… Так вам еще километров двенадцать ехать.

– Сколько?

– Двенадцать, – сказал гаишник. – Там будет поворот и съезд, там особняки новых русских (слово «новых» гаишник произнес немного презрительно).

– Ну спасибо, браток, – Комбат протянул руку.

Гаишник механически подал свою ладонь, Комбат крепко пожал.

– Э, погоди, – бросил гаишник.

Комбат остановился и оглянулся.

– Я у тебя даже документы забыл спросить. Стряслось что?

– Стряслось, браток, парнишку ищу.

– Что, из дому убежал?

– Да, похоже на то, – буркнул Комбат.

– Ну, успехов тебе.

Автомобиль Комбата сорвался с места и помчался к тому перекрестку, за которым должен был открыться поворот. И действительно, все случилось так, как и предсказывал гаишник. Показался съезд на неширокую асфальтированную дорогу, а еще через пару километров Комбат увидел небольшой поселок – двух– и трехэтажные дома, крытые где черепицей, где блестящим сверкающим металлом. Заборы, шикарные автомобили – все это говорило о том, что Комбат не ошибся.

А вот и дом, который он искал. Дом находился за забором, кованые решетчатые ворота отделяли участок от соседних. В окнах дома горел свет, у крыльца стояли джип и «Вольво» с одинаковыми номерами, разнились лишь буквы на них.

Комбат затормозил метрах в пятидесяти на противоположной стороне и пару минут сидел, барабаня пальцами по баранке. Фары и габариты погашены, и его серый автомобиль почти сливался с кустарником, росшим вдоль дороги.

Борис Рублев боялся ошибиться. Ему всегда не нравилось, когда в его дела оказывались втянутыми посторонние, ни в чем не виноватые люди. Ведь тогда нужно что-то объяснять, говорить, оправдываться, а тебя принимают, как правило, за бандита. А объяснять Комбат не любил, да и не умел. Говорил он отрывисто, коротко, и всякие пространные объяснения давались ему с большим трудом.

Страшно хотелось курить, просто нестерпимо. Рот наполняла слюна, и Комбат ее судорожно сглатывал. Сигарет в машине не было, и поэтому пришлось вытащить из ящичка пустую пачку, в которой на дне лежало несколько крупинок табака, и жадно ее нюхать. Но это вызывало только раздражение и злость на самого себя.

«Неужели я такой слабак? Неужели я не могу жить без вонючих сигарет? Конечно же могу!» – сам себе сказал Комбат.

Он смял пачку, но понял, что если бы в ней были сигареты, то навряд ли у него хватило бы духу сжать пальцы, изломав и искрошив содержимое.

«Не наркоман же я какой-то! Все, забудь о табаке, забудь!» – сам себе приказал бывший командир десантно-штурмового батальона и посмотрел на дом за решетчатым забором.

Металлические роллеты плотно закрывали окна первого этажа. Окна же второго этажа мягко светились уютным светом, чуть тонированным, желтым. Стекло было опущено, и Комбат прислушивался, не донесется ли какой-нибудь крик, не услышит ли он голос ребенка или плач. Это решило бы все, в одночасье, мгновенно.

Голос ребенка сорвал бы Комбата с места, как порыв ветра срывает слабо держащийся на ветке лист, а так еще оставались сомнения, туда ли он приехал, не обманул ли его Бурый.

«Нет, обмануть бандит меня не мог, слишком уж жестко и быстро велся допрос. Время на раздумья у бандита абсолютно не оставалось, и, судя по всему, он сказал правду.»

Комбат выбрался из машины. В рукаве куртки пряталась короткая самодельная монтировка, холодный металл медленно согревался в горячей ладони. Калитка оказалась закрытой. Борис Иванович увидел коробку переговорного устройства с красной квадратной клавишей. Замок на кованой калитке Комбат мог бы снести одним ударом ноги, а если бы захотел, то и бетонные столбики, аккуратно выкрашенные белой краской, вывернул бы из земли.

Но делать этого он не стал и большим пальцем вдавил красную клавишу. Динамик загудел, замигала лампочка индикатора тревожным красным, даже рубиновым, огоньком, напомнив Комбату почему-то закуренную сигарету, а потом она показалась ему похожей на капельку свежей крови, на которую упал закатный луч.

– Кто там? – послышался спокойный, но с нотками недовольства мужской голос, словно человека оторвали от важного дела.

– Свои, – сказал Комбат.

– Своих я знаю в лицо и по голосу, – ответил невидимый собеседник.

Комбат поднял голову и увидел укрепленную на стволе старого дерева маленькую телекамеру наружного наблюдения, сразу ее Комбат и не заметил.

– Что надо? – послышалось из динамика.

– Поговорить хочу.

– О чем? – раздался вопрос, задребезжавший в динамике. На этот раз голос был недовольный и даже слышалось тяжелое астматическое дыхание говорившего. Наверняка в волнении он слишком близко подошел к микрофону. – Короче, что надо?

– Я же сказал, поговорить, – каким-то бесстрастным и даже безразличным голосом произнес Комбат и щелкнул по динамику, словно бы на нем сидела муха.

– Ладно, заходи, – раздался щелчок электрического замка, и Комбат, толкнув калитку, шагнул на выложенную плитами дорожку. Под ногами зашуршали влажные опавшие листья…

* * *

Бурый пришел в себя неожиданно. Врачи были уверены, что он, как минимум, еще часов двенадцать будет находиться в беспамятстве. То ли организм у него оказался крепче, чем предполагали врачи, то ли удар оказался не настолько сильный. Челюсть у Бурого была сломана, он шептал, и медсестре пришлось наклониться, чтобы разобрать его слова:

– Телефон, бля… Телефон, бля… – выплевывал слова бандит.

– Сейчас, сейчас.

Когда его привезли в больницу, то в кармане куртки нашли мобильник, и на всякий случай, чтобы телефон не пропал, отдали дежурному врачу. Мобильник Бурому дали, и он кое-как негнущимся пальцем наковырял номер.

– Это я, Бурый, – зашептал он в трубку замогильным голосом, слабым, как шуршание уже сгоревших листьев.

– Чего? Кто? Бля, – крикнул в трубку Кощей.

– Это я, Гриша, Бурый…

– Так ты, падла, не сдох? – услышал Бурый ободряющий голос Кощея, тот и в самом деле был искренне рад, что его человек остался в живых.

– Нет, не сдох.

– Ну, тогда молодец.

– Слушай внимательно, мне тяжело говорить.

– Я тебе сказал, ублюдок, слушать, а не говорить!

– Слушаю, – произнес Бурый.

– Кто тебя так отделал?

– Хрен его знает! – выдохнул в трубку бандит. – Здоровенный мужик.

– Мент?