/ / Language: Русский / Genre:det_action,

Зэками Не Рождаются

А. Южный

Человек, который не был лишен свободы, просто не в состоянии понять восторга узника, когда его выпускают из острога на Волю. Для того, чтобы это понять, надо самому все испытать…

Зэками не рождаются «Вече» Москва 1996 5-7838-0020-1

А. Южный

Зэками не рождаются

Глава первая

Банда Людоеда вновь собралась на сходку на новой подмосковной блатхате лишь через долгих пятнадцать лет, но уже в обновленном составе.

Не было на ней Судака, знатного картежника Леньки Самойлова, которого несколько раз саданул по «чердаку» топором Виктор Осинин по кличке Ураган, защищая свою жизнь, когда тот, сговорившись со своими кентами[1], решил замочить[2] своего подельника[3].

Ленька, конечно, загнулся, хотя и не сразу. Больше месяца провалялся он под капельницей — врачи выходили Судака, но «крыша» у него «потекла» основательно. Он начал сильно заговариваться, плести всякую галиматью, и его определили в зэковский дом «хи-хи».

Лагерный дурдом, конечно, не лафа, там блинчиками не кормят и медом не намазано, да и по шее схлопотать запросто можно, а то и по горбу накостылять могут. Санитары там не подарок. Зэки, одним словом… По ночам Судак громко разговаривал сам с собой, нарушая покой дурдомовских блатных, и почти каждую ночь его сильно колошматили как сами больные, так и санитары. В оконцовке бедолага сыграл в ящик.

Поднялся сильный хипиш[4], из первопрестольной прискакала какая-то особая комиссия. Ну и конечно, не без этого, факты подтасовали, словно стиры[5], и получилось все в ажуре, как этого и хотела главврач психбольницы Клара Иосифовна, пожилая еврейка, с седыми растрепанными волосами, в звании подполковника, измученная и издерганная изрядно, с двумя зубами во рту, чем-то напоминавшая сказочный персонаж, но душа-человек, спасшая от раскрутки[6] не одного зэка. Из чисто бабьей жалости она фальсифицировала диагноз заболевания вновь совершившему преступление зэку, признавая оного невменяемым в момент преступления. Ей верили, ей доверяли, и пользовалась она очень большим авторитетом как среди больных, так и среди высокопоставленного гулаговского начальства. Но спасала она не только из жалости. Мудрейшая Клара Иосифовна отлично понимала к тому же, что многие преступления совершались от безысходности, от несовершенства и убожества системы, попав в которую человек буквально зверел или сходил с ума. В таком случае ставился диагноз «лагерный психоз».

Про нее рассказывали множество небылиц, сдобренных симпатией и некоторой долей зэковского юмора.

Если до ее ушей доходило, что какой-то зэк называет ее стибанутой, штруней[7] или бабой-ягой за торчащие впереди клыки и растрепанные волосы, она могла продержать такого больного в своем дурачьем царстве сколько угодно, вплоть до окончания срока провинившегося, а сидеть в дурдоме было не сладко.

И когда такой больной во время обхода просился на выписку (как правило, большая часть контингента в психбольнице была в здравом уме, так как многие симулировали), она взвинченно кричала:

— И ты меня называешь Кларой Иосифовной?! Нет, я тебе не Клара Иосифовна, я для тебя баба-яга! Вот и сиди в моей избушке до конца!

При этом она бешено топала ногой, брызжа слюной.

Несмотря на свой преклонный возраст она тем не менее завела себе любовника из среды заключенных, находившихся в пересыльной больнице в пос. Лесной. Звали его Григорий. Гриша был тубиком, то есть туберкулезным больным. Клара Иосифовна в нем души не чаяла. Она ухаживала за ним, как за малым ребенком, кормила его на убой, выполняла каждую его просьбу, каждый каприз, — и Гриша поправился. Когда победной песней прозвучал гонг его освобождения, он никуда не поехал, тем более что Гриша был одинок, как бобик, и остался жить со своей опекуншей.

Как то Гриша прилично вмазал[8] и начал в зоне мочить капканы[9]. Солдаты, молодые лухнари[10], постарались урезонить бравого Гришку, но он куролесил по территории пересылки и всем, пытавшимся урезонить его — и ментам и солдатам, — небрежно бросал: «Кыш! Кыш!», — и махал рукой, словно прогоняя кур.

Вот это «кыш» сильно не понравилось одному молодому самолюбивому солдату с Кавказа.

— Слушай, ты кому говоришь кыш, а? Я тебе что, петух, что ли? За свои слова отвечаешь, а? — И с силой дернул Гришу за рукав.

Гриша и так еле держался на ногах, а когда его дернули, то он завалился, словно спиленное дерево, на землю.

Когда Кларе Иосифовне доложили об этом, ее обуял всепожирающий гнев.

Не помня себя от бешенства, с растрепанными волосами и раскрытым ртом, в котором торчало всего два зуба, она схватила деревянный кол и, словно Жанна Д'Арк с мечом, со всей прытью, какой позавидовал бы любой спринтер, бросилась на солдат, на которых указал ей доброжелатель, хотя Гришу давно уже отвели и уложили спать.

Солдаты и вертухаи[11], увидев разъяренную психиатершу, в испуге помчались кто куда. Да не тут-то было! Она настигала их и начинала наносить сокрушительные удары по головам и спинам несчастных.

— Клара Иосифовна, мы не виноваты… Послушайте, умоляем вас, — пытались они убедить ее, но это еще больше распаляло психиатершу, и она догоняла убегающих, которые в панике перелезали через забор. Когда у нее поломался кол, она схватила две его половинки и замолотила ими с еще большей яростью по спинам обидчиков ее милого Гришеньки. Больше всех досталось низкорослому солдатику, который никак не мог «взять» забор, и, когда он в отчаянии с трудом ухватился за верхнюю часть забора, она с упоением отколошматила его по заднице. Брюки бедолаги спустились, и на обнаженной молодой попке появились багровые узоры от ударов неистовой Клары Иосифовны. Лишь подбежавшим офицерам с трудом удалось успокоить разбушевавшуюся Клару Иосифовну и спасти незадачливого, насмерть перепуганного солдатика, который в недоумении хлопал глазами и жалобно скулил.

— За что вы меня так, Клара Иосифовна?! Я ничего не знаю! Честное комсомольское!

— В следующий раз я вас, гадов, всех перестреляю, если тронете моего Гришеньку, — немного успокоившись, с расстановкой проговорила она и заковыляла в свою «избушку».

Как специалист Клара Иосифовна была просто профессором. Она с первого взгляда определяла, кто перед ней сидит — симулянт или действительно несчастный больной. И горе тому зэку, кто пытался надуть психиатершу. Она сразу же отправляла его обратно в зону. Но если зэк честно и откровенно признавался ей, что он вынужден был симулировать в зоне, чтобы избежать каких-либо неприятностей или нового срока, и слезно просил ее, как мать, помочь ему, Клара Иосифовна великодушно разрешала бедолаге «отдохнуть» в ее заведении.

— Смотри только, веди себя тихо, — предупреждала она симулянта, — иначе тут же выпишу.

Через несколько месяцев симулянта выписывали с соответствующим диагнозом: «шизофрения» или «психопатия с декомпенсацией» и т. д., и администрация его больше не трогала. Определяли таких в «дурбригаду». «Да это же дурак, он от Кларушки», — говорили про такого психбольного. «А? От Кларушки? Ясно. Не трожьте его, а то еще покусает кого-нибудь».

Клара Иосифовна сидела в своем кабинете и одну за одной шабила папиросы «Беломор-канал». Массивная, ручной работы пепельница, подарок «мамочке» одного из благодарных больных, была переполнена «сытыми» бычками, за которыми охотились психбольные, приходящие к ней на прием.

Она явно нервничала. Ведь если прояснится, что санитары забили насмерть Самойлова, то как минимум с нее слетит одна или две звездочки, да и места такого обжитого может лишиться. Клара Иосифовна один за одним вызывала больных, щедро угощала курящих папиросами, а некурящих конфетками, и все выспрашивала, выспрашивала, хитроумно раскидывая словесные тенеты, чтобы добраться до истины, найти какой-нибудь выход и отмыться таким образом от дерьма, в какое она попала из-за этих подлых санитаров.

Наконец, она нашла-таки двух-трех психопатов, согласившихся принять весь огонь на себя. Ведь если московской комиссии станет известно, что санитары насмерть забили Самойлова, у которого установлен диагноз «прободение язвы», Кларе Иосифовне придется очень худо, ведь по сути дела в лагерном дурдоме творится сущий беспредел: настоящих психических больных прессовали[12] как хотели, а то и насиловали.

Однажды один заключенный строгого режима, наркоман, получил в посылке кофе и чай весом в пять килограммов и загулял на всю катушку. Накупил колес[13], наглотался их и вырубился, а про свой святой долг «подогреть» полосатиков забыл. В состоянии наркотического дурмана он вынес на ушах раму и полностью расколошматил окно. Санитары связали и бросили его к рецидивистам на исправление, как это практиковалось у Клары Иосифовны.

Полосатики[14] встретили его ханжески любезно и спросили, не желает ли он «подмолодиться».

— А что, давайте вмажу еще, — браво заявил он.

Ему дали выпить какое-то сильнодействующее снотворное — аминазин или транквилизатор, в общем, что-то в этом духе. После проявления такой наглости Равилем даже у видевших виды полосатиков вылезли глаза из орбит.

— Что ж ты, гад, получил кофе, чай, мы тебя попросили, как человека, подогнать в нашу хату немного кофейку, а ты заявил: «Не считаю нужным», а?

— Неправда, — вяло оправдывался Равиль.

— Нет, правда, — заявил Юзеф, литовец по национальности. — Тогда получай. — И несколько раз смачно ударил его по лицу. Двое полосатиков подскочили к Равилю и нанесли ему несколько мощных ударов, после чего он потерял сознание.

А ночью, когда все уснули, его изнасиловали.

Равиль ничего не помнил, он лишь жаловался всем, что у него сильно болит задница. Никто Равилю об этом, конечно, не сказал, так как, во-первых, боялись: Равиль был здоровым и дерзким малым, а во-вторых, не хотели иметь неприятностей, так как если бы санитары и менты узнали об этом, то насильникам поотбивали бы ключами (тюремные ключи очень громоздкие и длинные) почки и поломали бы ребра.

Но все втихомолку многозначительно переглядывались, сторонились его, словно прокаженного — хлеб от него не брали и вместе за одним столом не ели, в его миске пробили дырку — это означало, что владелец ее дырявый, и Равиль, впоследствии превратившийся в Раису, все понял…

Мерзостью и смрадом были насыщены и пропитаны низкопотолочные кельи бревенчатого лагерного дурдома в таежном поселке Лесной…

Когда приехала московская комиссия, психопаты, которых заранее подготовила Клара Иосифовна, в один голос заявили, что они иногда ночью, когда Самойлов мешал им спать, колотили его, а с дураков спросу мало, тем более что, как убедилась комиссия, бедолагу некуда было спрятать и негде изолированно содержать, всем он мешал, всем надоедал. Лагерные бедламы к тому же всегда были переполнены сверх всяких санитарных норм, а уж про гигиену и воздух и говорить не приходилось.

Словом, Клара Иосифовна кое-как выкарабкалась из беды, а оказавшим ей услугу психопатам она преподнесла по пачке сигарет, а некурящим — по конфетке…

… Не было, конечно, на этом сходняке Виктора Осинина, ставшего злейшим врагом банды Людоеда.

Из прежних членов клана уцелел Лютый, который откинулся почти одновременно с Котенкиным, хотя Михайлову первоначально была определена мера наказания в десять лет, но он «раскрутился» в зоне еще на целых пять лет за изнасилование одного «голубого», высокого крупного мерина со смачными полными губами и кокетничающими глазами. Блатные «спецом» подогнали Лютому этого пышного породистого «петушка», дабы иметь компромат против Михайлова и урвать его хлебное место завхоза санчасти для своего землячка, покладистого и «своего в доску» парнишки, благо тот пообещал им наркоту и колеса.

— Ну что, братцы-кролики, — спокойно и сосредоточенно обратился Людоед к своим кентам, когда все утихли. — Дела-то неважнецкие. Бабулек[15] нет, перспектив пока никаких, считай, что последний хрен без соли доедаем. Лучше уж в зоне на баланде сидеть, чем лапу на воле сосать. — И после многозначительной паузы спросил тяжеловесно: — Что будем делать, а?

— Хэ, — хмыкнул один из новичков, озорной, бесшабашный парень по кличке Узбек, получивший свое прозвище за азиатское выражение лица. — Штопорнуть кого-нибудь и ничтяк. Что, мало чертей сейчас на курортах? Подошлем какую-нибудь биксу к жирному «гусю», она его затащит в проходняк, и мы его дербанем[16].

— Да лучше уж хатенку какую-нибудь вымолотить[17]. Их сейчас навалом пустует, — вставил свое слово второй новичок в банде по кличке Бегемот — здоровый неуклюжий крепыш с глазами навыкате.

— А ты как мыслишь, Лютый? — обратился Котенкин к Михайлову.

— Все это не то, я думаю, — сдвинув к переносице брови, проговорил Лютый. — Менты не такие уж и быки, чтобы не выкупить нас, когда мы начнем действовать. Они шифруют все на ходу, и у таких, как мы, плотно сидят на хвосту. Переждать надо, думаю, малость, а потом уж можно потихоньку и загулять.

— Да… — в напряжении стиснув зубы, процедил Людоед. — А я-то думал, Шурик, срок тебе на пользу пошел. Ни хрена ты не тямаешь по этой жизни, как я вижу. «Бомбить, грабить»… — это обычно люди с одной извилиной повторяются.

Котенкин встал и начал медленно бить тусовки по квартире, заложив по старой зэковской привычке руки за спину. — Менты, Шурик, определяют все по почерку, а уж нас-то они сразу вычислят, будь уверен.

— Так-то оно так, а что придумаешь? — вызывающе дернул головой Михайлов.

— Думать надо, Шурик, ду-мать. Голова для чего дана? Думать… — И он многозначительно постучал указательным пальцем по своей голове.

— А где сейчас, интересно, Осинин? — спросил Лютый. — Что-то я его не вижу в нашем городе. Ведь он давно уже откинулся, может быть, даже условнодосрочно за хорошее поведение, а? — И он ехидно ухмыльнулся. — Я послал ксиву в зону, где он чалился перед выходом на волю. Ответили, что якобы он поженился на одной врачихе, которая спасла ему жизнь. Прямо в зоне зарегистрировался, змей, и она забрала его к себе домой, а потом они куда-то вообще сдернули.

— Где же искать его теперь?

— Никуда он от нас не денется, псина. Это точняком.

Глава вторая

Зеленый экспресс, в котором находились Виктор и Тоня, подошел к небольшому южному городу, когда город только-только начал просыпаться. Осинина поразили великолепные пальмы с веерообразными листьями, словно аккуратно вырезанными умелым мастером, и бесподобные экзотические растения и деревья.

После скудного, полного лишений севера, юг показался раем. Виктору все не верилось, что он на воле. Это было так необычно, так ново, что он не в состоянии был сразу осознать себя свободным. Ощущение простора, свободы действий и движения было каким-то непривычным, торжественным, песенным…

Долго еще Осинин не мог привыкнуть к воле, так же как он не мог тогда, много лет назад, оказавшись за колючим железным забором, понять, почему не имеет права дышать чистым воздухом, как Человек?! Ведь кислород необходим для вентиляции легких. Об этом все гуманное человечество трубит, а на деле все дышат угарным газом. И какое же это ужасное, унизительное наказание — сидеть в клетке, подобно животному? Да ведь что интересно! К животному в клетке люди относятся намного лучше, гуманнее, чем к подобным себе особям. Разве само по себе одно лишь пребывание нормального человека за железным занавесом не достаточное для него наказание?! Да как ни корми узника, как ни одевай его, все равно воля — есть ноля. Что еще парадоксально? Если нормального обычного человека, без явных отклонений, слишком хорошо кормить и содержать в клетке без работы или духовной пищи, то он просто на стенку полезет от переизбытка эмоциональной и психической энергии и желания куда-нибудь ее приложить. В этом случае тюремный чулан будет казаться для человека, если он, конечно, без отклонений, сущим адом и жестоким наказанием!

А что практикуется в тюремной среде? Человека стараются к тому же еще прессовать всевозможными способами, при случае унизить и на корню растоптать его, ему природой данное человеческое достоинство. Конечно, не всегда и не везде. Даже в аду, говорят, среди чертей есть люди.

По-моему, правильнее приклеить к ним ярлык «Гомо зверюгес».

Каждое утро, когда Виктор просыпался, ему не верилось, что он свободен, что не слышит грубых всепоглощающих, всепопирающих криков завхозов: «По-д-ъем! Подъем!»

Ему было приятно осознавать, что он тоже принадлежит самому себе, что не надо отправляться на ненавистную, опостылевшую однообразную работу под аккомпанемент лая овчарок и тяжелого топота сапог конвоиров с автоматами. Ему часто вспоминалась по этому случаю лагерная присказка, рассказываемая с вологодским акцентом, про вологодский конвой, отличавшийся особым изуверским педантизмом и кретинской исполнительностью: «Вологодский конвой шутить не любит. Шаг влево, шаг вправо считается побег. Стреляем без предупреждения».

Ощущение вымученной долгожданной свободы — это какое-то особое чувство, не поддающееся описанию, это своеобразная эйфория человека, просидевшего в заточении много лет.

Каждая частица его тела, каждая клеточка, казалось, кричала и ликовала: «Я сво-бо-ден! Я на во-ле!»

Человек, который не был лишен свободы, просто не в состоянии понять восторга узника, когда его выпускают из острога на волю. Для того, чтобы это понять, надо самому все испытать.

В этой связи вспоминается парадоксальный случай, когда один журналист, решивший описать достоверное состояние смертников, осужденных к «вышаку», уговорил начальника тюрьмы посадить его в камеру смертников. Причем он попросил, чтобы все было по-настоящему. Начальник согласился. И вот журналист сидит месяц, другой, и вдруг опасное сомнение закрадывается в его возбужденный мозг: «А вдруг про него забыли?» Тем более что его никуда не вызывали. И когда он попросил, чтобы его отпустили, надзиратели над ним жестоко и язвительно надсмеялись. Он также, как и все смертники, был в наручниках, и к нему применялись все строгости, как и к остальным обреченным. За несколько дней журналист поседел и буквально осунулся. Куда девалось его философское спокойствие и рассудительность, когда он в беседе с другими осужденными пытался успокаивать их и объяснять, что в каждой жизни есть свой закономерный финал, что человек все равно рано или поздно умирает — отмирает, словно дерево; но он оставляет наследство, а следовательно, по его теории, человек вечен, — и не надо, мол, сокрушаться. Все было тщетно. Теперь его самого надо было уговаривать и успокаивать. Ведь ничего нет в тюремной жизни ужаснее, чем неопределенность, неизвестность, страх, само ожидание, что тебя в любую минуту выведут и расстреляют, как какую-нибудь собачонку.

Еще через месяц журналист окончательно понял, что про него забыли. В голову лезли всякие мысли. Может быть, сам начальник тюрьмы умер или погиб? Иначе его не стали бы держать так долго. В отчаянии он написал даже прошение о помиловании, где все чистосердечно описал, но душевные пытки продолжались.

Журналист совсем упал духом и даже начал немного заговариваться. И вот ему зачитали приговор и объявили, что его ходатайство о помиловании отклонено. Журналист дико заорал, он понял, что его вот сейчас могут убить ни за что ни про что, и все из-за его глупости и пижонского сумасбродства пооригинальничать. Он забился в истерике, и еще немного — сошел бы, видимо, с ума, когда увидел перед собой наклонившегося к нему начальника тюрьмы, того самого начальника, которого он упросил поместить себя в камере смертника и которого он считал пропавшим.

— Это вы?! — ужаснулся журналист.

— Да, как видите, — но ваша просьба действительно отклонена. И я ничего не могу поделать, милейший.

Журналист от ужаса, сковавшего его мозг, едва смог пролепетать: «Но ведь вы же меня подставили! Помогите мне, пожалуйста, я ни в чем не виноват!» — И он горько зарыдал.

— Успокойтесь, товарищ журналист, попробуем что-нибудь придумать.

Лишь на следующий день журналист, сильно осунувшийся, с диким блуждающим взглядом, вышел на волю.

Но радоваться свободе он не мог. Журналист был сильно потрясен происшедшим и пролежал после этого «эксперимента» целый месяц в больнице.

За это время он перебрал в голове множество способов мести и решил разделаться с начальником тюрьмы. В конце концов журналист купил у одного контрабандиста «Вальтер» и пришел к нему на прием.

Начальник сидел в кресле и что-то писал. Когда он увидел журналиста, то радостно привстал и сказал:

— Кого я вижу! Ну, так расскажите, какое ощущение вы испытали в камере смертников? Вы еще не написали статью об этом?

— Послушайте, милейший, — перебил его дрожащим от гнева голосом журналист. — Я пришел убить вас.

— Меня? За что?! — удивленно и, как ни странно показалось журналисту, спокойно спросил блюститель законов.

— За те страшные душевные муки, которым вы подвергали меня несколько месяцев. Вы просто мерзавец! Душегуб!

— Да, — рассудительно и очень спокойно проговорил начальник. — Тогда бы вы не смогли по-настоящему пережить и испытать страдания и муки обреченных! Я просто вынужден был сделать это в ваших же интересах. А вы в знак благодарности еще угрожаете мне пушкой. Можете стрелять, но если вы убьете меня, вы уже не сможете поведать людям о тех чувствах и муках, которые вы испытали, оказавшись в вонючей яме и дрожа от страха, словно мышь в западне. Подумайте об этом. Ведь вы же настоящий профессионал, а искусство требует жертв.

«Пожалуй, этот кретин все же прав», — подумал про себя служитель пера.

— К тому же, если вы добровольно положите эту штуковину мне на стол, я гарантирую вам свободу. Я, в свою очередь, приношу вам глубочайшие извинения за все те страдания и муки, каким вы были подвергнуты. Но ведь я это сделал ради вас, ради искусства.

Теперь журналист окончательно понял, что перед ним сидит настоящий идиот, а в этом случае казнь бессмысленна.

Он зло выругался, кинул пистолет на стол и, резко повернувшись, вышел из кабинета.

Шеф тюрьмы спокойно взял оружие, в котором не оказалось ни одного патрона, усмехнулся и положил его в стол. Потом снова как ни в чем не бывало продолжал писать рапорт об уходе в отставку.

Целых три года понадобилось Виктору, чтобы он, наконец, поверил, что действительно волен идти и ехать куда захочет, и есть, что захочет, любить того, кого захочет.

На железнодорожном вокзале Виктор и Тоня, крепко, почти страстно взявшись за руки, медленно протискивались сквозь толпу пассажиров, среди которых было много разного рода коробейников и коммерсантов с тяжелыми поклажами и тележками, которые настырно и нагло пробивались к вагонам, решив во что бы то ни стало первыми урвать себе удобное местечко, их не интересовало, что они при этом могли кого-нибудь раздавить или придавить — это было в порядке вещей.

На привокзальной площади к ним беспардонно начали приставать таксисты и шофера-частники, им хотелось подзаработать, ведь приезжих курортников с богатого Севера, обладающих заветными «длинными» рублями, так легко облапошить. Такое назойливое приставание водителей было неприятно Осинину, и ему было за них стыдно.

— Эй, землячок, поехали, недорого возьму.

— Куда едем, земляк, слушай?

— Вам куда ехать? У меня хорошая машина, — со всех сторон раздавались голоса.

— Сколько будет до «Турчанки»? — поинтересовалась Тоня, и когда водитель заломил несусветную цену, вежливо, но твердо ответила: — Спасибо, нас встречают, мы местные.

Эти слова охладили предприимчивых представителей автосервиса, и Тоня с Виктором благополучно добрались до автобусной остановки.

Тоня жила в маленьком домике из трех комнатушек-клетушек вместе с матерью и забавной и очень милой трехлетней дочкой Мариной.

Слегка обветшалый дом буквально утопал в зелени деревьев и ярких цветов, а на грядках виднелись заманчивые круглые томаты и соблазнительные огурчики.

— Вот мы и приехали, Витек, это моя усадьба, — торжественно улыбаясь, проговорила Тоня. — Живи здесь, как у себя дома, а вот моя мама. Познакомься, — представила она сухонькую, с глубоко посаженными глазами шуструю старушку.

— Евдокия Петровна, — почти пропела приятным голоском старушка. — Из тюрьмы, значит, бедный мальчик?

— Не из тюрьмы, а из «дома отдыха», — рассмеялся Виктор. — Разве не видите? Много веса сбросил. Это очень полезно, а тучность предрасполагает к ишемии.

— Ой, неужели? — растерялась старушка. Его серьезный тон ввел ее в заблуждение. Но, поняв, что он шутит, продолжала щебетать. — Ничего себе дом отдыха, небось с решетками? — ехидно спросила старушка. — Вас там, наверное, голодом морили? Я враз счас что-нибудь приготовлю.

— Не суетись, мамуля, мы перекусили в поезде. Ты лучше постели Виктору, он очень устал с дороги.

Как только старушка осталась наедине с Тоней, она поделилась первым впечатлением, в котором переплелись ирония и страх:

— Чтой-то он на бандюгу малость смахивает?

— Да успокойся, мамочка, он художник, а они все худые. Кстати, он стихи еще пишет красивые.

— Ну, да, да, — закивала головой Евдокия Петровна, — знаю, все они художники. Смотри, доченька, как бы не нахудожничал чего-нибудь.

Когда старушка постелила постель, Тоня плотно прикрыла дверь. И вот, наконец, они остались одни, истосковавшиеся друг по другу, молодые и вольные, как птицы, два существа, страстно и пылко жаждущие любви и нежности, они хотели узнать друг друга еще ближе и лучше, стать единым целым. Оба хорошо понимали это. И когда Тоня и Виктор остановились у кровати, они не в состоянии были что-либо сказать.

От охватившего волнения и в предвкушении сладострастного, мучительного сладкого томления и ощущения упругой, абрикосовой от загара кожи Виктор едва сдержался, чтобы не упасть. Тоня медленно и нежно поцеловала его сухими жаркими губами. И когда он взахлеб жадно и сдержан но-страстно ответил на ее поцелуй, Тоня вскрикнула и как подкошенная упала почти без чувств на постель, раскинув руки. Сейчас он желал лишь одного — быстрее овладеть этой женщиной с абрикосовым знойным запахом тела и упругими, бешено возбуждающими его грудями.

Тоня в забвении стонала, но это не было похоже на обычный стон, он воспринимал его, как сладостную песнь, как музыку, которая наполняла его жгучей страстью, за что он был безмерно благодарен ей.

Когда он сидел в карцерах на тюремном режиме в «крытке», то предавался воспоминаниям о своей жизни в качестве человека-камильфо, чтобы как-то скрасить свое времяпровождение. Он перебирал в уме всех девушек и женщин, в которых влюблялся или с которыми просто проводил бурные ночи. Их оказалось около 230! Были среди них и опустившиеся и даже проститутки-воровки, с которыми Осинин проводил ночь, чтобы хоть на время укротить свою физиологическую плоть, потому как она не давала ему покоя денно и нощно, из-за чего он не мог полностью отдаться науке и литературе. Доходило иногда даже до абсурда. Чтобы как-то подавлять в себе физиологическую потребность, он усиленно упражнялся с гантелями, делал приседания и прочие упражнения, но состояние возбудимости не проходило, зато из-за частого усмирения своих эмоций возникало чувство подавленности и беспокойства. Он даже к врачам обращался, но они все в один голос советовали ему побольше заниматься спортом и завести любовницу.

Дон Жуаном, а вернее ловеласом, он стал не из-за своих духовных пороков.

В институте он влюбился в простую, смазливую девушку по имени Нина, которая в нем души не чаяла, но теща очень быстро после женитьбы (ох, эти зловредные тещи!) разбила их жизнь, и им пришлось разбежаться. И так как Виктор был очень впечатлительным и ранимым человеком, он долго и болезненно переживал этот разрыв, а потом одна сердобольная женщина с двумя детьми приласкала его и доходчиво объяснила, что нельзя, мол, самцам влюбляться, словно в омут с головою бросаться, от чего заболел, от того и лечись.

Она угостила его крепкой наливкой и уложила с собой в постель. Тело у нее было мягкое и пышное, ну, прямо как теплая пуховая перина, и, о чудо! Виктор постепенно стал забывать про свою Ниночку, и тогда он решил, что будет проводить с женщинами не более одной или двух ночей, чтобы не влюбиться и потом не страдать, а привязаться к женщине он мог быстро, так как был влюбчивым.

Его жизнь распутника была еще и своеобразным актом мести прелестным созданиям.

— О чем ты задумался, милый? — прервала его размышления Тоня. — Я хочу тебя…

До самого утра Виктор и Тоня ненасытно и жадно отдавались друг другу, ведь они, наконец, были свободны, и их любовь теперь тоже была свободной, не регламентированной строгими и бесчеловечными инструкциями лагерных застенков, ее не могли прервать похабные беспардонные напоминания вертухаев о «прекращении половой деятельности».

И музыка сильной страсти и дотоле неизведанных мучительно-сладких чувств поглотила, увлекла их, затащила, закружила в буйном океане любви.

Глава третья

На новехонькой, молочного цвета «Волге», приобретенной на торговой автобазе, директор мясокомбината Арутюнов выехал в торжественно-приподнятом и лирическом настроении. Еще бы! Заполучить такую тачку! Не так-то просто это было, да еще по госцене. Теперь придется почти целый год «кнокать» мясом этого завбазы, будь он трижды проклят, стрекозел поганый! Почти все машины налево продает. «Вот так и живем, — подумал Арутюнов, — ты — мне, я — тебе, закон жизни. Зато с таким „кадиллаком“ все девки мои будут», — ликовал в душе Арутюнов.

Только он успел подумать об этом, как на шоссейной дороге возникли две миловидные девушки, приветливо махавшие ему руками и очаровательно улыбавшиеся.

— Ну вот, — пробормотал Арутюнов, — на ловца и зверь бежит.

У обеих были смазливые, веселые мордашки, а одинаковые по расцветке ситцевые платьица в горошек обтягивали стройные фигурки.

— Девочки, вы не сестренки случайно? — спросил он игриво, при этом слишком резко, но с шиком затормозив «Волжанку», отчего эффектно взвизгнули тормоза.

— Да, да, — пропели они.

— Куда вам, сестренки? — Арутюнов предвкушал легкое и приятное знакомство.

— Нам до города надо. Подбросьте, а? Мы нам очень благодарны будем, — многообещающе заулыбались девчата.

— Значит, вы сестренки? А мне нужны бабенки, — скаламбурил он и самодовольно рассмеялся своей плоской шутке.

— Да вы поэт, — кокетливо улыбнулась блон-диночка.

Арутюнов был польщен похвалой, ибо мнил себя поэтом, не желая замечать, что стихи его — сплошное рифмоплетство.

— Ну так что, подвезете? — всем своим видом девчата хотели показать, что они покорены им.

Арутюнов был на седьмом небе. Такие девочки! И сами лезут в пасть. С улыбкой до ушей он распахнул двери и галантно пригласил:

— Прошу, лапочки.

Арутюнов не заметил, как от стены ближайшего дома отделились две мужские фигуры.

— Ой, а вот и наши супруги, — захихикали девчата.

— Добрый день, — доброжелательно, чуть заискивающе улыбаясь, обратился к нему один из них — молодой, упитанный парень в элегантном костюме и белой импортной рубашке с галстуком, усаживаясь на заднее сиденье. — Вы не против, конечно. Если подбросите нас, мы вам хорошо заплатим.

В это время второй парень, высокого роста, с рисковыми глазами, тоже широко улыбаясь, уселся на переднее сиденье.

— Нежелательно, молодые люди, — проговорил опешивший директор мясокомбината, всем своим звериным нутром почуявший недоброе, к тому же он видел в каждом мужчине потенциального конкурента, и поэтому ревновал всех хорошеньких женщин вселенной ко всем мужчинам. — У меня новая машина, ей требуется обкатка, и нагрузка ей нежелательна, — на ходу придумал Арутюнов причину отказа. — Не могу, ребята, не могу, я двигатель «посажу». Выходите!

— Ну, пожалуйста, мы вас очень просим. Вы такой добрый, — заворковали девчата.

— Нет, нет, я сказал выхо…

Договорить Арутюнов не успел. Что-то резкое, непонятное и ужасное сдавило воловью шею.

«Удавка», — промелькнула страшная мысль. Он судорожно схватил веревку, но при каждом движении она резко, словно зубьями, вонзалась в его тело.

— Здоровый, кабанюга, — прорычал неуклюжий парень. — Трахнем его чем-нибудь, а то еще вырвется, козел. Смотри, он еще трепыхается.

Несколько ударов кастетом по голове хватило, чтобы Арутюнов перестал сопротивляться. Через несколько секунд тело его, обмякшее, словно мешок с костями, завалилось вправо.

— Вот мразь, а? Девчат наших решил подцепить, — нагло рассмеялся Бегемот.

— Готов, родимый, волоките его назад, — приказал Узбек.

— Вы посмотрите получше, может, жив еще, — вмешалась девка с большими оленьими глазами.

— Да нет, хана ему. Это стопудово.

Узбек сел за руль и погнал машину вперед к темно-зеленому лесу.

— Ну, что с ним валандаться? Айда, ошмонайте его как следует и выкиньте туда вон в кусты, пока нет машин.

— Послушай, Бегемот, бумажник я взял, а денег почему-то совсем мало, — удивился Узбек.

— Он их, видимо, закурковал куда-то. И справки-счета почему-то нет нигде. А ну-ка, Ирочка, посмотри у него в трусах, — потребовал Бегемот.

— Еще чего! — деланно возмутилась она.

— Ты смотри, какая декольтированная стала, а ну посмотри, говорю, члена, что ли, испугалась?! — зарычал Бегемот.

Девчата расстегнули штаны и, к своему удивлению, нашли в трусах большую пачку сотенных и справку-счет на имя Арутюнова Погоса Ашотовича.

— Вот опытный, гад, — удивились штопорилы. — Знает, куда ценности прятать.

Глава четвертая

Прошел почти месяц, как Осинин вернулся от «хозяина». Ощущение эйфории свободы несколько угасло, когда его неожиданно вызвали в горотдел милиции.

— Так, Осинин, к кому приехали и зачем, рассказывайте, — строго спросил у него поджарый властный полковник, начальник горотдела, пожелавший лично познакомиться со знаменитым налетчиком. Под глазами у него были «мешки» — неизбежное следствие бессонных ночей; цвет кожи был нездоровый, пергаментный, а взгляд суровый и пронзительный.

Виктор спокойно и солидно все объяснил.

— Значит, вы были ярым нарушителем режима? Чем думаете заниматься дальше? На работу устроились? Нет? Почему?! — неожиданно закричал он, — снова на «гоп-стоп» решили ходить? У нас здесь это не пройдет, милейший, — помахал он предупредительно сухощавым пальцем.

— Да нет, что вы, с этим покончено раз и навсегда. Даю вам слово, товарищ полковник.

— Вы все так говорите, — раздраженно проговорил полковник, но уже несколько мягче, — вы кто по профессии?

— В зоне освоил специальность электрика и каменщика. А сейчас пишу книги.

— Так вы что, писатель-профессионал? — заинтересовался начальник.

— Нет, проба пера.

— Значит, бумагомарательством занимаетесь или, как там еще говорят, графоманией? — почти добродушно, с оттенком иронии проговорил, оттаяв немного, полковник. — Книги — это хорошо, только вам сейчас необходимо согласно действующему законодательству срочно устроиться на работу, иначе в тайге вам придется дописывать романы. Сейчас пойдете в пятнадцатый кабинет, там вам оформят надзор на один год. Я даю вам две недели сроку, чтобы вы немедленно устроились на работу. Ясно? Свободны.

В пятнадцатом кабинете ему дали расписаться за надзор сроком на один год и популярно объяснили последствия уклонения от двухразовой явки в неделю к 19. 00 часам, а также что после 19. 00 ему надлежало отправляться домой и до 6 часов утра не покидать родного очага. За пребывание в другом месте с 19. 00 вечера до 6 утра без уважительных причин его ждала административная кара — штраф или 15 суток. За повторное отсутствие дома или опоздание могли добавить еще шесть месяцев надзора, а за неоднократное или злостное нарушение административного надзора заводилось уголовное дело, и непослушное вольнолюбивое существо снова препровождалось на один или два года за колючую ограду по соответствующей статье.

«Полный аналог домашнего ареста, — с горечью и душевной болью подумал Виктор, — и вечером с Тоней нельзя будет никуда отправиться».

— А как же мне в кино хотя бы раз в неделю с женой сходить? — спросил он у молодого лейтенанта, высокого, подтянутого парня. По всему было видно, что он еще не брился, и застенчивый румянец временами выступал на его щеках. Густые черные брови окаймляли его крупные выразительные глаза. «Умный, благовоспитанный парень, — подумал с завистью Виктор, — видимо, из хорошей, добропорядочной семьи. Почему же у меня так криво пошла судьба, почему у меня все идет наперекосяк?! Видимо, во всем надо искать вину в самом себе».

— Вам придется периодически подписывать заявление у начальника горотдела, но лучше всего после того, как устроитесь на работу, а пока смотрите дома телевизор, — корректно, но несколько сухо объяснил ему лейтенант.

«Далеко пойдет, если не остановят, — подумал Виктор. — Именно такие хватают звезды с неба».

На следующий же день рано утром Виктор быстро поднялся, бережно прикрыв одеялом спящую Тоню. С трудом преодолев в себе соблазн, еще раз полюбовался ее пышной грудью и вышел, тихо прикрыв дверь.

Энергично сделав зарядку и несколько раз окунувшись в маленьком бассейне с холодной водой, он почувствовал в себе большой прилив сил. «Как будто сто грамм коньяка вмазал», — подумал он.

А вокруг него в это время возбужденно прыгали собаки, пытаясь лизнуть в лицо — умная агрессивная овчарка Конти и послушный благоразумный ротвейлер Барс. Они буквально рвались на прогулку, туда, в горы, где воздух был первозданно чист и настоен на целебных трапах; туда, откуда открывался изумительный вид на покрытый серебристой дымкой город, пребывавший еще в полусонной дреме.

Выгуляв собак, Виктор плотно позавтракал и тут же решил ехать трудоустраиваться. Но это оказалось нелегким делом! Везде, где он предлагал свои услуги, ему указывали на дверь.

Вакантные места, конечно, были, но увидев 'справило", то есть справку об освобождении, почти каждый начальник или инспектор отдела кадров Х)чень быстро и изобретательно придумывал обоснованную причину отказа.

Как-то, уже отчаявшись в поисках работы, он забрел на молочный завод и увидел огромное объявление у входа на территорию предприятия, из которого следовало, что заводу требуется большое количество специалистов.

Директор завода, упитанный и розовощекий, как поросенок, мужчина лет сорока, с накачанным, словно футбольный мяч, животом, встретил Осинина хамски-небрежно, по-сибаритски Развалившись в кресле.

— Что скажете, молодой человек?

— Да вот, — топчась на одном месте с ноги на ногу, промямлил нерешительно Виктор. Хотел бы кем-нибудь устроиться. Я здесь рядом живу, и мне было бы очень удобно.

— А почему вы стриженный? Наверное, из лагеря освободились, — участливо-ханжески спросил он, предвкушая удовольствие от предстоящей экзекуции.

— Да, вы угадали, — вымученно улыбнулся Осинин.

— И сколько?

— Десять.

— У-у, да вы просто рецидивист, молодой человек. Были здесь такие артисты, бывшие советские осужденные, «твердо ставшие на путь исправления». Как через проходную проходят, так обязательно затаренные[18] идут основательно, пока ОБХСС не вмешается.

— Я не из таких, товарищ директор.

— Может быть, согласен. Но все же, скажите честно, — продолжал утонченно измываться директор завода, — как вас там кормили в зоне, плохо, да?

— Да, несладко было. С утра каша овсяная на воде, в обед опять овсянка, а вечером килька ржавая или варево из рыбьих потрохов, и так почти каждый день овес, аж лошадям стыдно в глаза было смотреть. Впору от овсяной каши хоть самим кричи иго-го!

— Серьезно? Вы такой совестливый? У-у! А теперь решили на халяву молочка и сметаны похряпать, да? — съехидничал начальник и залился смехом.

Только теперь Виктор понял, что его подло и гадко разыграли, а он-то раскатал губу, кретин проклятый, душу свою выворачивать начал перед какой-то плесенью. Осинин с. большим усилием сдержал себя, лишь бугры челюстных мышц напряглись, да твердый, пронизывающий насквозь презрением взгляд выдавал его состояние.

Он резко выдернул из его трясущихся от смеха рук свой документ.

— По себе судите? Бадайские молочницы! На дармовых харчах разъелись, кандомы штопаные!

Резко хлопнув дверью, он вышел на улицу. Дул резкий ветер, Виктор с облегчением подставил снос разгоряченное лицо потоку освежающего воздуха. Понадобилось несколько минут, чтобы он, тяжело задыхаясь от гнева и оскорбленного самолюбия, пришел в себя.

Прошло почти два месяца с того дня, как Виктор начал обивать пороги неприступных кадровиков, но везде ему недвусмысленно, иногда вежливо, а иногда убийственно холодно отказывали.

Если так будет продолжаться и дальше, то не ровен час, что его через месяц-другой снова упрячут за колючие проволоки.

К нему уже зачастил по вечерам участковый Петр Васильевич, умно выспрашивая насчет работы.

— Ну, как дела, Витек? — добродушно усмехался в свои темно-русые усы инспектор, а сам украдкой исподлобья рассматривал его самого и вещи, чтобы узнать, вовремя ли вернулся под домашний арест его подопечный, не собирается ли податься куда-нибудь в бега, но следов оргии и вакханалии и прочих нарушений святых социалистических устоев вроде бы не замечал и, уже по-настоящему добрея, продолжал расспросы. — Какие успехи, Витек?

И если видел, что Осинин отмалчивался, почти заинтригованно и спешно спрашивал:

— А с работой как? Устроился?!

— Да нет пока, гражданин, тьфу ты, черт, товарищ начальник. — От своей зоновской многолетней привычки всякий раз употреблять это заученное обращение «гражданин начальник» он никак не мог отвыкнуть, и это его частенько подводило, особенно в первые месяцы адаптации к воле, когда на улице у него проверяли документы или когда он вынужден был обращаться к постовому милиционеру, чтобы узнать дорогу в не совсем еще знакомом ему городе.

Как только Осинин обращался к милиционерам и по неосторожности употреблял выражение «гражданин начальник», те тотчас же преображались, и от их предупредительного тона не оставалось и следа. Некоторые испуганным, а некоторые подозрительно-колючим взглядом пронзали его и готовы были немедленно отвести в отдел.

— Документы! Предъявите ваши документы! — взвинченно от испуга кричал какой-нибудь вновь испеченный блюститель порядка, только что одевший форму.

— Что, освободились недавно? — спрашивали другие, озабоченно и вроде бы участливо.

Частые визиты участкового инспектора в восторг, безусловно, никого не приводили и служили для досужих обывателей, в особенности для пенсионеров, лишь лакомой пищей для перемывания косточек Осинина.

— К кому энто приходил сегодня Петр Васильевич? — спрашивал какой-нибудь старикан у своего соседа.

— Не знаете к кому, что ли? К тюремщику, — грозно выпучив глаза, выпаливал тот.

— Но ведь там энта самая врачиха, как ее? — тер осоловелые глаза старикан, пытаясь вспомнить, — Антонина Геннадьевна!

— Во-во, врачиха. Дак она спуталась с энтим разбойником, говорят, его банда двести человек угрохала.

— Да ну?! — в ужасе хватался за голову пенсионер и тут же в страхе скрывался в своей каморке.

Глава пятая

Высотное здание городского госбанка, построенное в стиле модерн, ничем особым не поражало; оно было неприглядным и будничным.

Южное солнце изрядно припекало, и в городе буквально парило от нагретого асфальта, серебристо мерцал воздух. Прохожих на улице было мало. На площади стояли изнуренные жаждой люди с бидонами и банками в очереди за квасом.

У входа в банк находились два постовых милиционера — молодой сержант и пожилой, с обвисшими усами, старшина. Они о чем-то лениво переговаривались и курили, не обратив внимания, как к одиноко стоявшему невдалеке от них новому, вишневого цвета «жигуленку» подошли двое человек.

— Послушай, шеф, — обратился один из них, скуластый парень с раскосыми глазами, к водителю в очках, увлеченно «пpoглaтывaющемy» какой-то детектив, — подбрось-ка нас к рынку, хорошо заплатим.

— Извините, ребята, я никого не вожу, — корректно ответил водитель.

— Ах ты гнида, сволочь очкастая, — прошипел второй парень со слегка приплюснутым носом на одутловатом лице. Был он широк в плечах и с виду неуклюж. Он резко дернул дверцу на себя и схватил водителя за грудки, пытаясь вышвырнуть его из машины, но тот молчаливо сопротивлялся. Тогда парень с узким разрезом глаз молниеносно вытащил из кармана пистолет с глушителем и в упор выстрелил в водителя. Обмякшее тело тут же вышвырнули из машины, на всякий случай выстрелили в сторону постовых милиционеров. Запрыгнув в машину, бандиты быстро завели ее. В считанные секунды «жигуленок» развил бешеную скорость.

Все произошло так быстро, что постовые, опешившие от подобного зрелища, стояли, словно загипнотизированные, широко раскрыв рты. Все виденное показалось им каким-то наваждением, и лишь когда в их сторону хлопнул выстрел, машинально нырнули в банк. Но старшина быстро пришел в себя. Он подбежал к ближайшей «Волге», шустро впрыгнул в машину и отрывисто крикнул таксисту: «Гони! Гони! Их надо хлопнуть, гадов!»

Но «жигуленок» оторвался слишком на большое расстояние, чтобы можно было настигнуть его. К тому же он исчез из вида.

— Куда ехать? За кем?! — возмущенно спросил таксист.

Старшина задумался. Из города было несколько выездов: в сторону аэропорта, ипподрома и по направлению к морю.

— На побережье! — скомандовал старшина, предполагавший, что налетчики попытаются выбраться в соседние южные республики, а там поминай как их звали. Там все будет шито-крыто. С концами.

Интуиция не подвела старшину. Через несколько десятков минут бешеной езды они увидели вдали какую-то вишневую автомашину. Водитель до конца выжал скорость, но расстояние между машинами не сокращалось; видимо, у «жигуленка» шестой модели был форсированный двигатель.

«Упустили, — подумал старшина, — явно упустили».

— Что делать? — недоуменно спросил он у таксиста, с таким азартом гнавшего свой драндулет, что автомашина дребезжала и готова была разлететься на куски. Водитель, казалось, был в упоении от бешеной гонки. «Ну и лихач, может, нагоним?» — с надежной подумал постовой.

И, о чудо! То ли от встречного потока автомашин на развилке, где «жигуленок» вынужден был, видимо, сбавить скорость, то ли от усердия таксиста, но расстояние метр за метром стало сокращаться.

— Пора, — с облегчением и надеждой подумал старшина и вытащил свой «ТЭТЭшник». Он прицельно несколько раз шарахнул по колесам, но, видимо, пули не достигли цели.

Тогда он решил стрелять непосредственно по автомашине.

Словно угадав замысел милиционера и желая упредить его, из заднего левого окна высунулась рука с автоматом «Узи», который тут же «изрыгнул» целый рой пуль, одна из которых пробила стекло водителя, вторая пролетела над его головой. Водитель тут же мгновенно отреагировал и резко нажал на тормоза, которые жалобно завизжали, а старшина моментально юркнул под «перчаточник» салона.

— Ну что? — проговорил побелевший водитель, правый глаз которого задергался. — Допрыгался?! Я лично пас! Никуда не поеду!

— Надо, Федя, надо, — проговорил просительным голосом старшина, пришедший в себя. — Хотя бы на хвост им сядем, нельзя их упускать.

— Что? — вызверился на него таксист. — Пошел ты на…

— Ну, пожалуйста, — продолжал клянчить старшина.

— Доверяю эту миссию вам, милейший Шерлок Холмс! Можете ехать! А я пас, понятно?! — и резко хлопнув дверью, вышел из кабины. Вытащив пачку сигарет, он торопливо и жадно шкурил. Его всего трясло.

Глава шестая

Вконец измотанный от бесконечных и бесплодных поисков работы, от постоянных отказов, Виктор в сердцах плюнул на свои мытарства и решил хоть немного подзаработать денег на «товарном дворе». От бывалых пройдошливых ребят, временных коллег по несчастью, или «калек», как их называли в шутливой форме, Виктор разведал, что-де, мол, на товарной станции можно прилично подзаработать на погрузочно-разгрузочных работах и даже справку взять от работодателя «для отмазки» от милиции.

«Товарным двором» оказалась огромная площадь железнодорожной станции «Бега», куда прибывало бесчисленное множество вагонов из разных концов света, до отказа загруженных разным товаром: картофелем, луком в сетках, сахарным песком в мешках, огромными ящиками отечественных и зарубежных конфет, печенья, импортных сигарет, изысканного вина, деликатесных колбас и т. д. В общем, сплошное изобилие'. Ешь и пей — не хочу! Но не для простого смертного грузчика, если, конечно, он не смог изловчиться и «стибрить» немного «для сэбэ», чтобы хоть как-то утолить свою хроническую алкогольную жажду или избавиться от коликов изголодавшейся требухи. Такое действо было в порядке вещей, и администрация обычно закрывала на это свои понятливые очи.

Пылища здесь стояла столбом, и грязь на товарном дворе была неимоверная. Все куда-то бежали, суетились, орали, матюкались.

Словом, гвалт и шум от криков, скрипа, визга, урчания и грохота погрузочно-разгрузочных механизмов, грузовых автомашин и снующих в разные стороны локомотивов с составами стоял неимоверный.

Были здесь и другие составы, целые эшелоны с платформами, груженные углем, песком, лесом и т. д.

Прибывало сюда и всевозможное оборудование: станки, машины, тракторы, металлические конструкции и т. д.

В общем, богатое здесь было место, настоящая находка для всякого рода мелкой шушеры, проходимцев и авантюристов, желающих поживиться на халяву или за счет всевозможных афер и комбинаций, а для мелких воришек здесь был сущий рай — «бери не хочу».

Тут при желании всегда можно было упереть мешок-другой картошки, лука или яблок, а то и коробку конфет или печенья, а если особо подфартит, то и чего-нибудь посущественнее «вертануть»[19]. Но в основном приходили сюда бичи, чтобы подзаработать на выгрузке вагонов немного деньжат после буйного пьяного загула, словом, «сбить шабашку», ну и соответственно, по ходу пьесы, прикарманить что-нибудь или слямзить, что плохо лежит.

Наведывались иногда сюда и фартовые, находившиеся в бегах от закона, чтобы урвать чего-нибудь и потопать подальше в поисках удачи. У них была здесь вынужденная посадка.

На задворках товарного двора сидела эта голытьба, словно стаи воробьев, и как только подъезжала какая-нибудь легковушка, вся орава тут же соскакивала с насиженных мест и стремглав устремлялась к клиентам, предлагая свои услуги в качестве грузчиков, столяров, маляров, бетонщиков и т. д., так как приходили сюда зачастую обыватели, чтобы найти дешевую рабсилу для строительства или ремонта домов и прочих работ, но в основном здесь, конечно, котировались грузали.

Клиентами, как правило, назывались хозяева вагонов — частники, снабженцы или представители всевозможных организаций и колхозов, которым надо было выгрузить вагон или, наоборот, загрузить его товаром.

И тут закипали торги. Обычно бичи старались не продешевить и, как правило, одерживали верх. Опытным, набитым, а то иногда и подбитым во время пьянки глазом они просто чувствовали клиента, что это за птица — богатый пассажир, щедрый или крохобор, и с учетом сроков и срочности погрузочно-разгрузочных работ назначали обычно запредельные, ломовые цены.

Если клиенту, как говорится, некуда было деваться и нужно было срочно освободить вагон, а людей и грузовых механизмов под рукой у него не было и ему грозил непомерный и безжалостный штраф, которому его могла подвергнуть администрация товарной станции за хотя бы одно-суточный простой, то последний соглашался почти на любых кабальных условиях. А бомжам того и надо было. Они приободрялись и с великой радостью брались за любую трудоемкую работу — будь то выгрузка пыльного ядовитого цемента или антрацитового угля, после которой грузалей принимали за настоящих негров.

В их глазах загорался огонек надежды и поживы — вот сегодня вечером после тяжкого изнурительного труда можно будет «по-человечески» гульнуть. И, наскоро раскумарившись (опохмелившись), они живо, словно заправские кули, в считанные часы выпрастывали один, а то и два вагона независимо от того, что там содержалось.

Надо заметить, что здесь, также как и в порядочных мафиозных структурах, властвовала конкуренция и соперничество — в каждой группировке был свой пахан, который командовал парадом: кому сколько выгружать, как и где выгружать или загружать и т. д. После всех передряг и тяжелых испытаний в зонах и тюрьмах, после авторитетного воровского прошлого Виктору было неловко сподобиться бичам и люмпен-пролетариям, наравне с ними выгружать вагоны и вообще якшаться с подобной публикой, но охота, как говорится, пуще неволи. Ведь он завязал с прошлым и зарекся не грабить и не воровать раз и навсегда. Так что волей-неволей надо превозмочь в себе брезгливость и заработать хотя бы немного денег, ведь он же мужчина, а не альфонс, чтобы жить на иждивении у Тони.

Осинин решил поработать здесь всего несколько дней, а дальше видно будет.

Бичи встретили лишнего конкурента в штыки. Пришлось Виктору объяснить одному приблатненному пахану бичей популярно, что он не собирается отнимать у них кусок хлеба и ни на что не претендует. Он вынужден денек-другой попахать, так как менты основательно сели ему «на хвост». Внешность Виктора была не классически уголовная согласно теории Ламброзо, и пахан ему вначале не поверил, но, когда он показал бичевскому главарю справку об освобождении, произошла метаморфоза: пахан превратился в добренького и подобострастного парня, играя в сочувствующего блатяка.

— Извини, брат, — заискивающим тоном сказал он. — Я не знал, понимаешь, никогда не подумаешь, что ты девять с половиной отбарабанил.

Виктор пристально и чуть небрежно посмотрел в истасканное и небритое лицо псевдопахана. Каждое его слово, каждый жест выдавали в нем фальшь. «Блатная сыроежка, — с презрением подумал Виктор. — Дешевка».

— Прежде чем что-либо вякать, всегда надо прикинуть что к чему, — медленно и тяжеловесно проговорил Виктор, пронзая пахана взглядом, от которого тот невольно передернулся, — а то в такую дуру попадешь, пахан-кастрюля, что локти будешь кусать, да поздно будет.

— Да ладно, давай забудем, пойдем, я тебе покажу бригаду. — Он подвел Виктора к вагону, где выгружали картошку в сетках.

— Мужики, он будет пятым. Человек освободился недавно, так что сами знаете.

— Какой базар, раз надо — значит надо, — дружно откликнулись бичи.

Картошка была грязная и скользкая, но привередничать не приходилось. С непривычки было тяжело, но Виктор из кожи лез вон, чтобы не отстать от других, хотя бичи, памятуя о словах своего пахана, всячески помогали ему и предлагали работать вполсилы.

Однако через час изможденный и усталый, Осинин буквально начал валиться с ног, хотя настойчиво продолжал таскать мешки. Бичи все же оказались понятливыми ребятами. Они си лои усадили Виктора и не дали ему больше работать.

— Ты сегодня первый раз пашешь, земляк, отдохни немного, мы за тебя добьем, — посочувствовали они Виктору.

В этот день добыча была по бичевским меркам не ахти уж какая — 15 рэ на нос и по сумке картошки. Но Виктора эта сумма вполне устраивала. «Можно хоть в кино с Тоней по-человечески сходить», — подумал он.

И когда Виктор принес домой целую сумку круглой картошки розового цвета, так называемой «американки», авторитет его в семье, как хозяйственного мужика, укрепился.

Так продолжалось несколько недель. Виктор приходил на товарный двор через день или два, чтобы прийти в себя и набраться сил, так как «стахановская» выгрузка вагонов сильно истощала и изнуряла, но и такая работа не всегда находилась. Тогда в поисках работы он шел на склады, расположенные невдалеке от товарной станции.

Тяжелее всего оказалось выгружать на складах сахарный песок в мешках весом по 50 кг. Мешки следовало взваливать на горб из автомашины и заносить на склад. Но через несколько дней он втянулся. Так проходил день за днем — отработал — получил. Только дома было какое-то разнообразие — душевная беседа с Тоней, с ее дочкой Мариной, к которой он все больше и больше привязывался, и, наконец, телевизор, который для него стал словно наркотиком. После девяти с половиной лет, когда он был практически лишен всякой духовной пищи, телевизор стал для него праздником, каким-то откровением. Он почувствовал себя, словно Робинзон, вернувшийся в цивилизованный мир.

И все же работа на товарном дворе его увлекла — здесь даже курьезные случаи происходили.

В один из знойных дней, когда от жгучего солнца тело пронизывало жаром, словно в сауне, Виктор пришел на товарный двор позднее обычного — к обеду: испортилась трамвайная линия, и трамвай сломался, а на такси Осинин не ездил, так как денег было с гулькин нос и приходилось на всем экономить.

Почти все бичи уже были задействованы по вагонам, а кому не повезло — разбрелись по городской окраине, чтобы пособирать дармовые грецкие орехи или на худой конец шиповник, чтобы потом сдать его в аптеку — не помирать же с голоду.

Виктор простоял у входа на товарньй двор почти целый час, выискивая хоть какого-нибудь клиента, но все было тщетно.

И вот, когда он в сердцах плюнул и собрался уже повернуть домой, к нему подошел низкорослый кореец (а они, как правило, в этой местности все были низкорослыми, но зато жилистыми и вертлявыми) и предложил перегрузить несколько грузовых автомашин с луком в сетках в вагоны.

Многие корейцы, осевшие в здешних плодородных краях, отличались завидным трудолюбием и упрямством и получали прекрасные урожаи арбузов, лука и других овощей, зарабатывая на этом очень приличные деньги. Они настолько увлеклись «сколачиванием деньжат», что порой не брезгали ничем и обильно удобряли нитратами почву своих огромных участков, в результате арбузы лихо росли, а люди все чаще травились.

Когда казаки прознали про это, один из них вскочил на трактор и погнал его с бешеной, какую только мог развить этот железный вол, скоростью по корейским полям, передавив при этом огромное количество бахчевых культур.

Как ни странно, сами корейцы признали эти действия вполне справедливыми и больше не увлекались химией.

Так вот, когда кореец сделал предложение Виктору, тот, разумеется, с превеликой радостью согласился, хотя все работяги уже разошлись и не с кем было скооперироваться, но Виктору повезло. В сторонке собралась группа студентов из 6 человек, которые тоже иногда подрабатывали здесь. Виктор тут же договорился с ними и возглавил ученое войско. Ребята подобрались более или менее богатырского телосложения и шустро затаскивали товар в вагон, так что ему даже вспотеть не пришлось, тем более, что из-под вагона то и дело по-озорному и воровски высовывались головы живущих поблизости людей, пожелавших за бесценок или полцены попользоваться корейским луком, выгодно отличавшимся от других сортов крупным размером и золотистым отливом.

Видя, что хозяин где-то закрутился с оформлением бумаг, Виктор проворно начал «сплавлять» лук неимущим и жаждущим — кому бесплатно, кому подешевке, благо что он был «дармовым». «Корейцы — народ зажиточный, капиталисты, — думал он, мысленно оправдывая свои действия, — не обеднеют, если десяток-другой сеток раздам людям». Виктор настолько увлекся «реализацией» лука налево, что не заметил, как быстро пробежало время и вагон оказался почти полностью утрамбован луком. Не забыл Виктор и себя, набив свою сумку отборным луком и надежде порадовать Антонину.

Тут появился хозяин, который, к счастью, ничего не заметил. Он по-купечески щедро заплатил ребятам, по 50 рублей каждому досталось, не считая еще тридцатирублевого приработка за реализацию лука налево. Виктор честно разделил между всеми заработанные «по совместительству» деньги.

В этот день Виктор возвратился домой окрыленный, и они вдвоем с Тоней устроили маленький сабантуй. Виктор включил транзистор, в комнату вплыли мелодично-нежные звуки гавайской гитары, а саксофон медово-тягуче плакал, и Виктору казалось, что он с Тоней плывет на яхте по мягким убаюкивающим волнам в ночной прохладе навстречу золотому утреннему солнышку.

И снова были жаркие, страстные поцелуи и ласки, и снова была любовь до самого утра.

Глава седьмая

В Управлении внутренних дел края было необычно шумно. То и дело хлопали дверьми, громко давались указания, постоянно звонил телефон.

Даже непосвященный посетитель мог догадаться — в крае или городе произошло нечто экстраординарное, из рамок вон выходящее. В общем, ЧП! И не какое-нибудь происшествие, а ошеломляющее ЧП!!!

Начальник уголовного розыска УВД, солидный мужчина в годах, с густой черной шевелюрой, пронизанной "серебристо-белыми нитями, Понтияков Герман Викторович, в связи с ЧП собрал у себя всех начальников угрозыска райотделов и своих замов.

— Так сколько еще времени мы будем топтаться на месте?! За месяц семь убийств! И ни одно не раскрыто! Если Арутюнов не выживет, то будет уже восемь!

Полковник не говорил, а почти кричал от возмущения, но подчиненные не обижались на своего шефа, хорошо зная как его буйный характер, так и быструю отходчивость.

— С Арутюнова я взял сегодня показания, — попытался вставить фразу заместитель начальника уголовного розыска Попов, высокий стройный офицер.

— Та-ак, — произнес Герман Викторович, несколько успокаиваясь и разглаживая свои пышные кавказские усы, — а почему же мне об этом раньше не сказал?

— Вы были очень заняты, — почтительно произнес Попов и положил перед шефом на стол папку с показаниями директора мясокомбината Арутюнова.

— Неужели он выкарабкается?

— Надеемся. Здоровый мужчина, другой давно бы уже на том свете был.

— Яс-но, — протянул Понтияков, — выходит, что действовала та же банда и около банка.

— Выходит так, — подтвердил Попов. — По показаниям Арутюнова и дежуривших около банка старшины Степанова и сержанта Мамонова можно сделать вывод, что орудовали одни и те же бандиты — узкоглазый и битюг. Я внимательно изучил материалы дела и пришел к этому выводу.

— Да, только нам от этого не легче, — усмехнулся шеф. — Кстати, как были одеты эти фраера в том и другом случае?

Сняв очки и прищурив правый глаз, он пристально посмотрел на Попова.

— У меня пока нет этих данных.

— Как нет? Это же очень важно! Вы меня просто поражаете, капитан!

— Арутюнов еще не совсем оправился, и врач ограничил время свидания с ним, хотя директор вскользь упомянул про смазливых девчонок в ситцевых платьицах в горошек.

— Сразу видно, бабник заядлый этот Арутюнов: как одеты девчата заметил, а на парней совсем не обратил внимания, — уже почти добродушно улыбнулся Понтияков.

— Товарищ полковник, — обратился к нему худощавый, невысокого роста, с волевым выражением лица начальник уголовного розыска одного из ОВД края, Ефремов, пользовавшийся репутацией очень добросовестного работника. На его счету было много раскрытых сложных дел, которые считались «висячками». — У меня есть сведения от моих агентов, как были одеты эти бандиты около банка. Скуластый, с раскосыми глазами был в спортивном голубом с белыми вставками костюме то ли фирмы «Адидас», то ли «Монтана», а битюг — в новом джинсовом костюме, на руке золотые часы типа «Полет».

— Благодарю за информацию. Вы, Ефремов, свободны. Большое спасибо. А вы, Попов, завтра поподробнее спросите Арутюнова и доложите мне лично.

— Так точно! — отчеканил Попов, — будет сделано. Кстати, у меня есть сведения, что этот Арутюнов — великий махинатор по мясу.

— Ну, это, допустим, прерогатива ОБХСС. Не отнимайте у них хлеб, — усмехнулся Герман Викторович.

— И еще, товарищ полковник, Арутюнов упоминал о какой-то особой удавке с зубьями.

— Ясно! Все пятеро были удушены аналогичной веревкой. Ну, ладно! Все! — энергично хлопнул по столу Понтияков, — на сегодня достаточно. Всем задание — еще раз прочесать все злачные места, блатхаты, притоны, рестораны. — Получше порасспросите всех современных гетер и гейш и вообще всех банальных проституток. Все! Свободны.

Когда все ушли, полковник встал, закрыл дверь на ключ и подошел к окну. Он задумчиво посмотрел вдаль. В дымке серебристых, величаво проплывающих облаков была видна знаменитая гора, вершина и склоны которой были выстланы изумрудно-зеленым ковром.

Герман Викторович с наслаждением вдохнул бодрящий воздух, ворвавшийся в раскрытое окно, прикрыл глаза и немного расслабился. Он снова начал перебирать в памяти все нюансы, детали, мельчайшие подробности преступлений, но слишком уж мало было данных, чтобы их как следует проанализировать. "Странно, — подумал он, — в мире столько красоты, столько величия, живи и наслаждайся. Почему же люди бывают подчас страшнее и гнуснее любого зверя?! Каковы же глубинные причины поведения гомо-криминалиус, этого коварного двуногого зверя? Может быть, он произошел вовсе не от человекообразной обезьяны, а от какого-нибудь чудовища?!

"Чем же объяснить поведение этой банды? Не исключена вероятность, — осенило вдруг полковника, — что у них свои люди в органах. Во-первых, откуда столько оружия? Во-вторых, как они переоформляют и сбывают машины? В соседние южные республики? Вполне вероятно. Надо направить ориентировки во все города, хотя это дохлый номер. Там все куплено, сплошная мафия. Тем не менее все это надо тщательно проверить и скрупулезно отработать несколько версий.

Безусловно, — размышлял Герман Викторович, — глава банды — опытный профессионал, может быть, даже рецидивист, но он, гад, сидит в тени, притаившись в расщелине, словно спрут, и выискивает свои жертвы за счет преданных и послушных ему парней «оторви и брось». Но если это умный бандюга, то почему ведет себя слишком уж дерзко, сверхнагло, без всяких предосторожностей и без какой-либо конспирации? Маньяк? Не похоже. Озлоблен на жизнь? Так в чем же повинны столько людей? А, может быть, просто мизантроп, выродок человеческий?!"

Глава восьмая

Как-то в поисках работы Осинин забрел на строительный комбинат. Здесь изготавливались керамзитобетонные блоки, железобетонные плиты и керамические плитки. Работа была очень потная, и с тонкой кишкой сюда соваться не было смысла.

Судя по экзотическим и вульгарным татуировкам, порой отличавшимся самобытностью и юмором (изображение всяческих храмов, церквей, орлов, чертей, красивых дев и т. п. ), выколотых или отштампованных на телах работавших на площадке, здесь было много бывших зэков и химиков[20], но у Осинина была вынужденная посадка. Заместитель директора по общим вопросам Геннадий Иванович Кторов принял его, как ни странно, радушно и с пониманием.

— Ну, рассказывай, — простецки, почти панибратски обратился он к Виктору, когда изучил его документы. — Кем бы ты хотел у нас трудиться? — и прищурил свои темно-карие, живые, молодые глаза. Несмотря на пожилой возраст, был он поджарым, спортивного вида мужчиной, да и костюм был молодежного покроя. По всему было видно, что Геннадий Иванович хотел выглядеть моложе эдак лет на десять. Об этом говорило тщательно выбритое, ухоженное лицо, модная прическа и белоснежные фарфоровые зубы, поставленные у хорошего дантиста. В этом человеке подкупали общительность и понимание жизни.

— Пожалуй, слесарем, — ответил он с надеждой.

— А что, если тебе снабженцем попробовать? Нам позарез экспедиторы нужны, а слесарем ты у нас будешь числиться и зарплату по ставке получать. У нас есть свободная единица, усек? Ну так как?

— Годится, — сразу смекнул Виктор — работа советского коммивояжера казалась ему интересной и романтичной — часто надо ездить, уметь договориться с людьми, масса впечатлений и т. д.

— Так, Виктор, пройдешь медкомиссию и сразу приступай к работе.

— Но ведь мне еще никогда не приходилось работать в снабжении, — нерешительно топтался с ноги на ногу Осинин.

— Не боги горшки обжигают, — дружески улыбнулся Геннадий Иванович и обнажил свои великолепные голливудские зубы. — Не можешь — научим, не хочешь — заставим, — лукаво, словно свой своему, улыбнулся замдиректора.

Виктор подумал: «Этот человек, наверное, работал там или как-то контачил с зэками». Осинин тоже понимающе усмехнулся и многозначительно посмотрел на Геннадия Ивановича, который тоже понял, что его «раскусили».

— Да-да, пришлось поработать с вашим братом на Колыме и немало — почти пятнадцать пасок. Интересные пассажиры тогда были. Не подарок, но и не чета нашей теперешней шушере. Очень колоритные фигуры… Свято блюли воровские законы, потому что у людей тогда были настоящие понятия о жизни. И если, не дай Боже, кто-либо порол большой косяк, его жестоко наказывали, а сейчас, — и он разочарованно махнул рукой, — в уголовном мире зачастую действуют и живут по принципу: у кого больше прав, тот и прав. Вот и все правило. Отбывал наказание у нас в зоне один блатяк, то ли армянин, то ли грек был, не помню, в общем нерусский, умница был, начитанный, душевный такой, очень близок был к ворам в законе, без пяти минут сам вор в законе; но повздорил он как-то с одним вором, тот его обозвал, а Артур вмазал ему. И хотя Артур фактически был прав, повели его на разборку, аки агица на заклание. Артур знал, что в любом случае его зарежут, ведь конфликт произошел без свидетелей, один на один, а предпочтение в подобных случаях отдается вору в законе.

Была сырая осень, дул резкий промозглый ветер, и обнаженные деревья жалобно стонали, пожухлая листва чавкала под ногами. Артур был без шапки, и когда он подошел к месту, где должен был состояться разбор, воры и пацаны не узнали его — Артур весь поседел, стал белым как лунь и постарел лет на двадцать, но держался все же достойно и почти гордо. Воры, перевидевшие на своем веку всякие ужасы, были поражены его видом. Они простили его, тем более, что вор, которого ударил Артур, был с ним раньше «в хороших» и решил сказать все, как оно было на самом деле.

Рассказ Геннадия Ивановича произвел очень большое впечатление на Виктора. Некоторое время он стоял молча, словно в оцепенении.

Интересно, кем же работал этот человек, так хорошо знавший ритуалы и обычаи зоновской жизни на тогдашней воровской Колыме? И, словно угадав немой вопрос Виктора, молча устремившего на Геннадия Ивановича задумчивый взгляд, тот ответил:

— Работал я в то время директором биржи. Лесоповал был совсем рядом. А лес!!! Какой красоты был лес! Березы, сосны корабельные… Их пилить даже было жалко… Ну, ладно, — решил прекратить свои лирические воспоминания замдиректора. — Мы с тобой поговорим как-нибудь в следующий раз, вижу, ты спешишь — надзор, наверное?

Виктор поразился прозорливости этого колымского волка.

— Да, вы угадали, в восемь часов вечера должен быть дома, как штык.

— Лады, вижу тебе тюрьма все же на пользу пошла, а в общем-то она всех уродует и калечит в той или иной степени, все равно, как проказа какая-то оставляет на душе и на теле человека непроходящие язвы и раны. — Ну все, до завтра, — и Геннадий Иванович доброжелательно протянул Виктору сухую твердую ладонь.

«Да, есть все же в мире люди с понятием и среди власть имущих», — с надеждой подумал Осинин.

Глава девятая

— Приветик, Тоня! Колдуешь? — весело улыбаясь, заглянул на кухню Виктор. — Давай, давай, а то я проголодался, как целая стая волков.

— А ты чего так припозднился? Уже восьмой час, или милиции перестал бояться? — полушутливо спросила Тоня.

— Понимаешь, Тоня, — ликующе объяснил Виктор, — у нас сегодня праздник! Я устроился на работу!

— Да ты что? Ура! — закричала Антонина, подняв половник кверху, как флаг. — Это надо отметить!

— Обязательно! — с кавказским акцентом произнес Осинин.

Тоня прыснула.

— Да ты настоящий грузин!

— Канэшно. Хочешь, анекдот грузинский расскажу? Недавно услышал.

— Валяй, с большим удовольствием.

— Завалился как-то один грузин в зоопарк, в котором требовался экскурсовод, и решил испробовать себя на этом поприще, хотя его русский оставлял желать много лучшего. В одной из клеток сидела очковая змея.

Грузин, забыв слово «очки», не растерялся, употребив слово «пенсне».

— Товарищи, — обратился он к группе экскурсантов. — Это пензднэвая змея. От головы до ног — шесть мэтр, с ног до головы — адын мэтр. Почему? Хэ, пачему от панедельника до воскресенья шесть днэй, а от воскресенья до панедельника адын день, а? А это, товарищи, птица какаду. Все делает на ходу.

В группе была женщина с ребенком, которая не разделяла восторга толпы по поводу оригинальной интерпретации животного мира. Она нее время одергивала псевдоученого грузина, поправляла его и стыдила, как школьника, отчего тот, доведенный до тихого бешенства, увидев какого-то орла, воскликнул:

— Мадам, а это орел-стэрвятник. Питается исключительно стэрвами. Уйдите, мадам, а то поздно будет!

Тоня рассмеялась.

— Я уже слышала этот анекдот, и у него небольшая бородка выросла, но у тебя неплохо получается.

На кухню в это время зашла Мариночка.

— Мама, я писать хочу.

— О, молодец, доченька, уже сама просишься, а штанишки у тебя сухие? У! Опять мокрые! Вот хитруша, а что ж ты раньше не просилась?

— Я больше не буду, — потупив глазки, пробормотала девочка. — Я в детсадике всегда прошусь. А ты мне жвачку дашь?

— Нету жвачек, хватит, я тебе уже давала. Сколько можно, а то зубки будут болеть.

— Не будут, — захныкала Марина, — я жвачку хочу.

— На, Мариночка, — протянул ей Виктор целую пачку жвачек. — Только не писайся больше, ведь ты же хорошая девочка. — И Виктор погладил ее по головке.

Девочка ему нравилась и притягивала к себе своей детскостью и беззащитностью.

— Спасибо, дядя Витя.

— Не дядя Витя, а папа.

— Спасибо, папа Витя.

— Ну, что ты с ней поделаешь? — усмехнулась Тоня.

— Забавная, — с нежностью сказал он, — она просто у нас умница. — Временами у него даже возникала мысль удочерить Мариночку, но он не любил спешить. «Время покажет», — рассудительно думал он. — Хочешь еще анекдот? — спросил добродушно Виктор, пребывавший в приподнятом настроении.

— Давай, только покороче, а то ужин уже готов, все остынет.

— Ну, приходит как-то один грузин в ресторан с большим мешком денег за спиной. Подходит к нему официантка…

В это время в дверь настойчиво позвонили.

— Кто там? — подошла Тоня к дверям.

— Петр Васильевич, участковый инспектор.

— Знаю, знаю, что вы — участковый инспектор, — приветливо улыбнулась Тоня, а сама подумала: «Когда же черт перестанет носить тебя? Соседям стыдно в глаза смотреть стало».

— Может, поужинаете с нами?

— Нет, спасибо, — серьезно ответил он, а увидев Виктора, обрадовался: — Так ты дома, значит?

— Дома, как видите, не на улице же, — шутливо ответил Виктор.

— А мне уже доложили, что в семь часов тебя видели около ресторана.

— Вот суки ваши агенты, брехуны несчастные, выслужиться решили. Во-первых, около ресторана я был не в семь, а в восемнадцать тридцать, «тачку» ловил, а ровно в семь я находился уже дома.

— Согласен, Витек, все логично, но лучше, видимо, пораньше, не рискуй, а вдруг бы «тачка» не попалась? Ты что, где-нибудь задержался?

— Да, на КС И, комбинате строительных изделий! — торжественно произнес Виктор.

— Никак на работу устроился? — с надеждой спросил Петр Васильевич.

— Представьте себе, воткнулся!

— Кем же?

— Слесарем.

— Да ты молодчина! Поздравляю, поздравляю!!! — искренне порадовался участковый, и его широкое лицо расплылось в улыбке.

— Давайте, Петр Васильевич, отметим это дело, а? По маленькой, ну, пожалуйста.

— Нет-нет, — испуганно замахал он руками. — Нельзя, не положено. Да, — вспомнил он, уже закрывая дверь. — Не забудь справку в отдел надзора занести. Сразу же, понял?

— Будет сделано, Васильич, — пожал он руку инспектору. «Да, неплохой человек инспектор, — подумал Виктор, — душа-человек. Все бы такими были».

— Так ты что, серьезно слесарем устроился?

— Да, слесарем-снабженцем, а по совместительству инженером-гинекологом, — подначил ее Виктор.

— А так разве можно? — Тоня недоуменно уставилась на него и, увидев шалый блеск в его глазах, рассмеялась. — Нет, серьезно?

— Все серьезно. Числиться буду слесарем, а фактически агентом по снабжению буду работать.

— Ну что же, для начала неплохо. Но тебе, конечно, не мешало бы поступить в техникум какой-нибудь вечерний.

— Посмотрим, Тонечка, не все сразу.

— Ну, давай ужинать. — Тоня вытащила из холодильника бутылку запотевшего шампанского и торжественно водрузила ее на стол.

— А где мама? — спросил ее Виктор. — Зови ее к столу.

— Ей нельзя, у нее сердце…

— Да зови-зови, пусть хоть маленький стопарик вмажет.

— Послушай, Витенька, ты когда научишься нормально разговаривать? Все по фене да по фене.

— Прости, зайчик, просто привычка. После ужина они посмотрели по телевизору фильм про комиссара Катани и пошли спать.

— Сегодня я не могу, — сказала она, раздевшись.

— Ты что, дразнить меня вздумала? — несколько раздраженно, невольно сглатывая слюну, спросил Виктор, когда мельком взглянул на ее груди. Они были полнее, чем раньше, ну просто два крупных, желающих выпрыгнуть на волю, мячика. После многолетнего воздержания Виктор все никак не мог насытиться ее телом. Он жаждал ее все время, даже когда шел по улице.

Виктор медленно подошел к Тоне и бережно сжал эти дразнящие, сладострастные груди. Они были очень крепкими. Виктор задохнулся. Его словно пронзило током.

— Милая, это же пытка, — тихо произнес он, страстно целуя ее. — Они меня просто с ума сводят, эти твои груди.

— А бедра? Разве плохие у меня бедра? — подзадорила она его.

Виктор уже больше не смог себя сдерживать.

— Но я не могу, мне нельзя, — сказала Тоня.

— У тебя что, месячные?

— Неужели ты не видишь? Потрогай груди, — застенчиво произнесла она.

«Да, они слишком твердые. Так бывает, когда они наливаются молоком во время беременности», — пронзила Виктора догадка.

— Ты беременна? — заинтригованно спросил он.

— Да, — ответила Тоня и вопрошающе посмотрела Виктору в глаза.

— Так это же очень здорово! — почти закричал Виктор. — У нас будет ребенок, наш ребенок! Может быть, сын?! Сколько месяцев ты уже беременна? Почему молчала? — засыпал он ее вопросами.

— Я не знала точно, только догадывалась. Меня немного тошнит. И вообще, я думала, как ты отнесешься к этому, что мне делать: рожать или нет?

— И ты еще спрашиваешь? — возмутился Виктор.

— Да, но ты меня прости, у нас ведь не все просто с тобой, не как у многих. Ситуация нелегкая. Так что нам надо хорошенько обдумать все.

— Тонечка, миленькая, все будет хорошо, родненькая, — быстрым шепотом произносил он, страстно целуя ее и сгорая от непреодолимого желания раствориться в любимой.

И Тоня, сама сгорая от желания, наконец, сдалась.

А у Виктора вдруг всплыли в памяти строчки:

И снова была ночь,
И снова была страсть.
Любовью никогда не будешь сытым всласть.
Любовью пылкой будешь сытым лишь на миг —
Кто ласк не знал, тот смысла жизни не постиг…

Глава десятая

Виктор встал в приподнятом настроении, он был как никогда бодр, энергичен и ощущал в себе необыкновенный прилив жизненных сил. Еще бы! Виктор чувствовал себя вдвойне счастливым: во-первых, наконец устроился на работу и, во-вторых, узнал, что вскоре станет отцом. Это неожиданное известие все перевернуло в Викторе, никогда он не испытывал такой радости. От переполнившего его счастья он не шел, а буквально мчался на комбинат.

На работе его встретил сам Геннадий Иванович, радушно поприветствовал его и пригласил к себе в кабинет на короткую беседу-инструктаж.

— Ты, вообще, знаешь, что такое снабженец на самом деле? — И, не ожидая ответа, сам же ответил на свой вопрос. — Это волшебник, маг, фокусник, который способен всеми правдами и неправдами достать все и вся, даже каменный цветок или живую воду.

Снабженец — это дипломат, психолог, экономист в одном лице! Улавливаешь? Артист, если надо! И даже аферист, если надо, с пользой, конечно, для дела. — И предупредил, — Ну это: предположим, я пошутил, в чисто символическом смысле я имею в виду. В системе Госснаба — это незаменимые люди, это ее передовые бойцы, авангард, без которого эта система не смогла бы просуществовать и дня. А человек, прошедший такую жизненную школу, как ты, — продолжал наставлять Осинина Геннадий Иванович, — окончивший почти две академии жизни, да еще имеющий незаконченное высшее образование, не может не быть хорошим снабженцем! Только работай, дерзай! Что неясно — спрашивай, не стесняйся. Я тебе всегда помогу. Пока что будешь работать на пару с шофером Федей, будете с ним доставлять и развозить ГСМ.

— А что это такое?

— Горюче-смазочные материалы. Ну, бензин, скажем, дизтопливо, солярка, машинное масло и т. д. На бензовозе будешь ездить. Смотри, не подорвись. Ну, это я немного утрирую, — заметил Кторов, взглянув на вытянутое лицо Осинина. — Вообще-то на бензовозе надо быть поосторожнее. Но ты же ведь не куришь, как я понял?

— Нет, конечно, — ответил Виктор, а про себя подумал: «Все устриг. Что значит старый лагерный волк. Жизненный багаж, видимо, богатый».

— В этом ты молодец, а я никак не могу бросить, — сокрушенно покачал головой Геннадий Иванович. — Словно наркоман какой-то, не могу и все, хотя и бронхит замучил.

— Да вы просто не хотите. Главное — захотеть.

— Попробуем, — оптимистично улыбнулся Кторов. — Ну, с Богом, ни пуха ни пера, приступай к работе, находи общий язык с людьми, подход постарайся найти к каждому, особенно на нефтебазе. Это наше больное место. К девчатам постарайся подлизаться, понравиться, ты парень симпатичный, видный. Иногда можешь им шоколадку и что-нибудь в этом роде подарить, они это любят. Я тебе все компенсирую, только чтобы результат был, понял? Ну, с Богом!

«Словно меня в космос отправляет», — подумал Виктор иронично о Геннадии Ивановиче, но в то же время с уважением.

Подойдя к бензовозу с номером КТ 73-85Д, Осинин обыденным голосом спросил:

— Кто здесь водитель?

— Ну я, а что? — высунулась взлохмаченная белобрысая голова молодого шофера. Он с неудовольствием и недоумением взглянул на того, кто столь не вовремя потревожил его сон.

— Давай знакомиться. Меня прислал Геннадий Иванович, работать с тобой.

— Все ясно.

— Сработаемся? — простецки спросил Виктор водителя с подкупающей добродушной улыбкой.

— Все будет зависеть от вас, молодой человек, — постарался напустить на себя важность парнишка.

— А чего ты меня на «вы» вдруг называешь? Будь попроще, — дружелюбно засмеялся Осинин. — Давай лучше знакомиться. Меня зовут Виктором.

— А меня Федор Петрович, — серьезно ответил парнишка, хотя эта серьезность выглядела довольно комично.

«Что это он? — подумал про себя Виктор. — С причудами или дуру гонит?»

— Ну ладно, Федор Петрович, сейчас мы с вами поедем на нефтебазу, надо получить пять тонн дизтоплива.

На нефтебазе в конторе, куда с превеликим трудом протиснулся Виктор, народу была тьматьмущая. У окошек к учетчицам, которые выдавали талоны на получение ГСМ, была огромная очередь снабженцев. Не надо быть большим психологом, чтобы сразу понять, что собой представляли эти люди. Посмотрев на их лица и поговорив с несколькими, Осинин сразу смекнул, что здесь в основном собрался народ бывалый, тертый, прошедший сквозь огонь и медные трубы, и даже у черта в гостях, наверное, побывавший. «Здесь, — подумал он, — буром напрямик не попрешь, здесь это не прокатит». И он постарался сориентироваться, памятуя о наставлениях Кторова. К тому же он вспомнил, что в крайнем случае можно обратиться к его знакомой, замдиректору Раисе Федоровне.

— Здравствуйте, Раиса Федоровна, — приветствовал он дебелую, цветущую женщину. — Я от Геннадия Ивановича. — Виктор изо всех сил старался быть галантным. — Раиса Федоровна, вы сегодня выглядите на миллион долларов и больше!

Женщина улыбнулась, услышав неожиданный комплимент.

— Не знала, что у Геннадия Ивановича работают такие симпатичные льстецы, — парировала Раиса Федоровна. Чувствовалось, что она была в хорошем настроении, иначе несдобровать бы Осинину за его несколько фамильярное поведение при знакомстве. Раиса Федоровна с интересом разглядывала Виктора.

— Я вас слушаю, — ободряюще улыбнулась она.

— У нас кончилось дизтопливо, все машины, вся техника стоит; выручайте, безмерно будем вам благодарны. Только вы одна можете это понять и помочь нам, — на ходу сочинял Виктор.

Осинин говорил мягким, воркующим голосом, словно он не клянчил, а просил оказать незначительную услугу.

— А у вас фонды есть?

— Фонды? — был сбит с толку Осинин, который представления не имел, что это такое. — Фонды? Ну, конечно же, есть, Раиса Федоровна, — отчеканил Виктор, обворожительно улыбаясь. Он догадался, что речь идет о чем-то очень важном.

— Ладно, — проговорила розовощекая Раиса Федоровна, — проверять я не буду, поверю вам на слово, так уж и быть. — Она набрала номер телефона главного диспетчера и распорядилась выдать КС И 10 тонн дизтоплива и тонну бензина. — Больше не могу, к сожалению, — улыбаясь, проговорила замдиректора. — Если что надо будет, звоните, приходите. Вот вам моя визитка.

Виктор мельком взглянул на нее. На ней был указан также и тисненный золотом домашний телефон Раисы Федоровны.

— Безмерно вам благодарен. Я вам обязательно позвоню! — Виктор многообещающе смотрел на нее влюбленными, восхищенными глазами.

В этот день Виктор неожиданно стал, к своему удивлению, героем дня. Геннадий Иванович был в восторге. Фондов, то есть документов на право получения ГСМ, у них, конечно, никаких не было. КСИ давно уже «выбрали» все фонды на нефтебазе. Предприятие было в долгах. Лишь только в четвертом квартале обещали спустить фонды на ГСМ, а пока приходилось изворачиваться, одалживать, клянчить.

— Ну ты, Виктор, просто молодец, — изумился Федор Петрович, когда его машину полностью залили дизтопливом. Его щеки, еще покрытые пушком, порозовели, и был он похож на рязанскую девочку.

— Не Виктор, а Виктор Александрович, — внушительно строго, напуская на себя важность и солидность, проговорил Осинин, про себя умирая со смеху. — Я ведь вас, Федор Петрович, называю на «вы», а вы мне тыкаете. Несолидно, молодой человек, несолидно.

Федя прыснул со смеху. У него все же, видимо, проснулось чувство юмора, когда он понял, что его разыгрывают и что он совершил промашку.

— Так я вначале не знал тебя; а ты вижу, парень свой. Ты уж извини меня, пожалуйста. Зови меня просто Федей или Федюнчиком.

— Федюнчиком?! — приподнял брови Виктор.

— Так меня мать иногда называет.

— Ну, ладно, Федюнчик так Федюнчик. Добазарились.

Федя завел машину и осторожно выехал на трассу. Машину он вел внимательно и аккуратно, как-никак загрузились взрывоопасной жидкостью.

— Ты чего загрустил вдруг? — спросил Осинин чуть позже, видя скисшее лицо напарника.

— Да все нормально.

— А все же, — допытывался Виктор, чувствуя, что парня гложут какие-то проблемы. — Говори, не стесняйся. Я же вижу.

— Да, понимаешь, у меня завтра день ангела, а бабок[21] нет. Хотя бы на пузырь достать. Недавно кухонный гарнитур купили в кредит и в долги влезли.

— Ничего, дело поправимое, что-нибудь придумаем, — обнадежил Виктор парня, решив ссудить Федюнчика своими последними карманными деньгами.

— А чего думать-то? Знакомый мой на нефтебазе налил мне пару тонн лишнего дизтоплива.

— Ну и что? Это же неплохо. Как-никак, прибыль комбинату. Он же не из своего кармана тебе дал, а «краернул» у кого-то или обделил кого-то.

Пацан вылупил глаза.

— Солярку продать можно!

— Каким образом?

— Ну, это уж мои заботы.

— Смотри сам, брат, но я тут в случае чего не при делах, понял? — сказал Виктор строго. — Я ведь только начал работать и в дуру влетать не желаю.

— Конечно, конечно, все будет путем. За все остальное отвечаю я, — успокаивал его обрадованный Федя.

Они заехали в какой-то греческий поселок, где большинство собственных добротных двухэтажных домов отапливалось дизтопливом, которое заливалось через форсунку в специально изготовленной печи, откуда тепло расходилось по трубам и радиаторам.

Они объехали почти весь поселок, но дизтопливо было почти у всех. Запаслись. Видимо, кто-то хорошо снабжал поселок левым дизтопливом или же жители поселка выписывали солярку где-нибудь у себя на производстве. И лишь когда они собрались было уезжать, им подфартило. На окраине поселка хозяин дома, молодой разбитной парень, объяснил Феде, что, мол, его бак почти полный.

— Ну, ладно, впрочем, раз вам бабки очень нужны, давайте выручу вас, возьму около тонны, — проговорил он с легким и приятным греческим акцентом, и Федюнчик проникся к нему доверием.

Бак находился высоко над землей. Он был установлен на высоких металлических подпорках, и забраться туда было непросто, но при большом желании все же можно было. Но, во-первых, Федя был слишком низкорослым и неопытным, чтобы залезть на такую высоту, которую, кстати, побаивался или ленился, а лестницы вблизи не было, а, во-вторых, он поверил греку, который, возмутившись, заявил:

— Ты что, не веришь мне, земляк?! Не хочешь — не надо. Где я тебе найду лестницу? Мы недавно туда почти полностью залили солярку.

Искушение подзаработать немного денег на день рождения было слишком велико, и он не хотел упускать шанса.

— Все нормально, брат, — засуетился Федя. — Бери шланг, опускай в свой бак.

Грека звали Ираклием. Он деловито начал расспрашивать Федю, сможет ли тот привезти ему через пару дней для его родственника несколько тонн дизтоплива, а потом начал рассказывать Феде анекдоты, от которых тот хватался за живот, но Виктору все это казалось подозрительным и не совсем нравилось.

Он так и не вышел из кабины, молча наблюдая весь этот спектакль и не желая вмешиваться в их «бизнес».

— Может, хватит уже, — заволновался вдруг Федя. — Что-то долго заливается.

— Погоди, немного еще, — уговаривал его Ираклий, доверчиво улыбаясь. — Хочешь, еще один анекдот расскажу?

Да нет, пожалуй, хватит. Нам ехать уже пора, — заявил Федя, чувствуя неладное.

— Да подожди еще немного, земляк. Я сейчас посмотрю. Что-то не идет больше. Наверное, шланг засорился.

— Как не идет! — ошарашенно спросил Федя и, к своему страху и недоумению, вдруг понял, что его цистерна оказалась… совершенно пустой.

«Его, как мальчика, попросту надули. Выходит, что в баке Ираклия фактически не было никакого дизтоплива, и он, конечно же, не мог не знать об этом», — смекнул Виктор.

Ошалелый Федя схватился за голову. Что же делать? Как ехать с пустой машиной на комбинат? Как объяснить отсутствие дизтоплива?

Виктор не вытерпел такого беспредела и вылез из машины.

— Такие веши, брат, не делаются! Плати бабки за всю машину!

— Но я же не специально, — нагло улыбался Ираклий, — мой бак действительно был полный. Это у вас, наверное, мало было дизтоплива в цистерне.

— Ты мне дуру не гони, земляк! Сливай солярку обратно!

— А как же я ее солью?

Слить, конечно, солярку из бака в цистерну не представлялось возможным по техническим причинам, тем более, что на шум из дома вышло двое широкоплечих внушительных парней. Судя по крючковатым орлиным носам и раздвоенным подбородкам, это были родные братья Ираклия.

— Что за шум? — резко и грубо спросил один из них.

Виктор как мог спокойно и с достоинством объяснил ситуацию.

Греки согласно кивали, соглашались, улыбались, но денег почти не добавили к обусловленной заранее сумме, объясняя якобы отсутствием таковых.

— В следующий раз приезжайте, ребята, обязательно заплатим, но сейчас нет «воздуха»[22], не обессудьте, привозите еще побольше, — с едва уловимой издевкой проговорил старший брат.

— Ну, как анекдоты? — насмешливо спросил Виктор у Федюнчика, который скис, как кочан капусты, когда они отъехали от поселка. — Интересные?

— Да, ладно, Витек, хоть ты меня не доставай.

— А что же делать с пустым бензовозом? — посерьезнев, спросил Виктор.

— Не ехать же на комбинат без солярки. Надо где-то хоть немного достать.

— Придется снова ехать на нефтебазу.

У въезда на нефтебазу они с горем пополам уговорили одного водителя бензовоза поделиться с ними соляркой.

Пришлось Федюнчику распрощаться со всей своей греческой шабашкой.

Приехав на территорию комбината, Федя быстро слил дизтопливо в специальную яму, выкопанную в земле, заявив при этом запоздавшей приемщице, что якобы он слил в яму полную цистерну бензовоза.

— Ух, пронесло, — с облегчением вздохнул Федюнчик, когда они обратно поехали в гараж.

— А как же день рождения, бедолага? — улыбнулся Виктор, пожалев по-человечески своего напарника, попавшего по своему ротозейству в столь трагикомичную ситуацию.

— А-а, как-нибудь, — простецки махнул рукой Федя.

Виктор молча вытащил свой последний червонец, заработанный на товарном дворе, и сунул Федюнчику в карман.

— Не надо, — запротестовал Федя, краснея. — Сам виноват.

— Возьми, раз дают, — грубовато-покровительственно сказал Виктор. — Бьют — беги, дают — бери. Когда-нибудь отдашь.

Федюнчик был ошарашен. Он никак не мог ожидать такого великодушия от этого насмешливого, грубоватого и непонятного для него парня.

Глава одиннадцатая

Арутюнов Погос Ашотович обосновался в боксе на две персоны в одиночестве. Это было редкой роскошью для провинциальной клиники.

Хотя с момента покушения на его жизнь прошло около двадцати дней, он все еще находился под капельницей, а голова его напоминала белоснежный тюрбан из бинтов.

Лицо Арутюнова было довольно кислым, кислее не придумаешь, он жалобно стонал и охал, но, когда вошел капитан Попов Владислав Сергеевич, он тут же ожил и вонзил в следователя вопрос:

— Машину нашли?!

— Не волнуйтесь, Погос Ашотович, — решил приободрить его капитан. — Кое-какие шансы есть. Вам сейчас надо думать о том, как бы выкарабкаться из лап болезни. Благодарите Всевышнего, что живы остались, Погос Ашотович.

— Ой, не говорите, — почти простонал директор мясокомбината.

— А вы можете вспомнить, как все произошло, когда вас ударили?

— После того, как они меня чем-то стукнули, я ничего не помню. Помню, как очнулся в какой-то яме, присыпанной землей и листьями, во рту земля, еле выплюнул, голова разрывалась от боли, страшная боль была и во всем теле, нельзя было даже двигаться. Но я боялся замерзнуть. Превозмогая боль, я еле дополз до поста ГАИ, — медленно выталкивал слова Арутюнов, — меня гаишники чуть не пристрелили с перепугу, думали, какое-то чудовище ползет, я весь был в крови и грязи. Остальное вы знаете, — устало откинулся он на подушку и с трудом перевел дыхание. — Вот бы еще машину найти, — продолжал он, немного отдышавшись, — такая красавица была…

— А девушки разве не красавицы были? — мягко спросил его Попов. — Расскажите, пожалуйста, поподробнее о них.

— Ох, эти проститутки! Беранэт ку… м, — заругался он в сердцах по-армянски. — Я бы их на куски разорвал.

В отчаянии Погос Ашотович заскрежетал зубами.

— Не волнуйтесь, я вас очень прошу, — забеспокоился капитан. — С вами опять плохо станет. Спокойно расскажите вначале о девушках, а потом о ребятах: во что были одеты, как выглядели. Кстати, Погос Ашотович, вы не помните случайно, как разговаривал узкоглазый — с акцентом или без?

— Вы знаете, он говорил, как ни странно, на чистом русском языке без малейшего акцента. Хотя я вначале подумал, что он узбек.

— А вы не заметили случайно у второго парня родинку над правой бровью?

— Родинку? — на несколько мгновений призадумался директор мясокомбината. — Нет, к сожалению, не заметил. У него шрам на левой щеке. Знаете, такой серповидный, и глаза странные такие: зеленые, болотные какие-то, выпуклые, как у крокодила. Они у него, как два больших стеклянных шара, безжалостные и тупые: он мне сразу не понравился.

— А зачем вы их посадили в свою машину?

— Они сами внаглую сели. Все так неожиданно произошло. Я даже подумать не успел. Здоровый, упитанный такой битюг, на мастера спорта чем-то смахивает, у него нос какой-то поломанный. В приличный костюм, гад, вырядился. Белая рубашка импортная, такая элегантная, галстук…

— Так вы вначале ребят посадили? — пытался уточнить Попов.

Арутюнов понурился. Помолчал немного, то ли набираясь сил перед новой тирадой, то ли смутившись.

— Если честно, позарился я на девок этих, на шалав, они, видимо, сестры были, даже одеты были одинаково, в светлые платья в горошек.

— Они вместе с ребятами были?

— Нет, в том-то и дело, что эти подонки подвалили позже, я их не успел заметить. Ох, — тяжело простонал Арутюнов, хватаясь за голову. — Опять затрещала.

— Простите, я уже заканчиваю. Отдохните немного. Только последний вопрос: в каком месте на шоссе они остановили вас?

— Честно говоря, не помню точно. Помню, что за несколько километров от города.

— Далеко от лесопосадки?

— Где-то с километр.

— Товарищ прокурор, — укоризненно-иронично обратился к Попову бесшумно подошедший к ним зав. отделением, — вы можете так замучить нашего больного. Хорошего понемножку. — Он подошел к Арутюнову, взял его за запястье, пощупал пульс и стал отсчитывать его вялые толчки, внимательно поглядывая на часы с секундной стрелкой. Затем перевел взгляд на лицо Арутюнова и, заметив легкую испарину на его лбу, решительно произнес: — Все ясно, товарищ капитан! На сегодня хватит! У больного повышенное давление и неровный пульс, ему крайне опасно волноваться! Приходите не раньше, чем через неделю.

— У меня, кстати, почти все. Я вас очень прошу, извините меня, если что не так. У меня к больному только один вопрос.

— Никаких вопросов! — сорвался на крик врач. — Все! Уходите!

— Ухожу, ухожу, ухожу, — улыбаясь, проговорил капитан, ретируясь к дверям. — Выздоравливайте, Погос Ашотович, а насчет автомашины не переживайте. Мы ее обязательно найдем.

— Ой, пожалуйста, найдите, хороший магар будет вам, клянусь детьми.

Выйдя из горбольницы, неугомонный капитан сразу же поехал на мясокомбинат. Там он в первую очередь зашел в отдел кадров и попросил у начальника личное дело на Арутюнова.

Попов долго и внимательно изучал досье директора, потом что-то записал в свой блокнот.

Личное дело Арутюнова поразило капитана. У Погоса Ашотовича, по всей вероятности, практически не было никакого образования, если не считать аттестата зрелости об окончании средней школы, подлинность которого явно вызывала сомнения. В его автобиографии была уйма грубейших ошибок, хотя в аттестате по русскому языку у Арутюнова стояла пятерка!

— Купил, наверное, шельма, — невольно возникла мысль у Попова, — придется основательно проверить.

Выйдя из отдела кадров, капитан направился в цеха и склады мясокомбината. Капитан был одет в штатский костюм и потому решил представиться журналистом. Он начал расспрашивать людей о работе, о жизни, как бы невзначай пытаясь узнать подробности об их директоре.

Но народец на мясокомбинате оказался на редкость спетый и спитый — лишнего словца о своем боссе ни гу-гу. О нем говорили, как о покойнике — или ничего, или только хорошее. И как ни пытался хитрый капитан выудить что-либо у рабочих мясокомбината об Арутюнове, все было тщетно.

Невольно напрашивался вывод: хозяин давал своим работникам возможность жить, то есть потихоньку приворовывать, а те в знак благодарности не хотели порочить своего благодетеля. Ничего не сделаешь: круговая порука, — подытожил свой опрос Попов.

Направившись к выходу, он невольно обратил внимание на оживление в отделе сбыта. Юркие пронырливые людишки, по всей видимости, снабженцы или мелкие дельцы, с туго набитыми портфелями и свертками, суетливо зыркая бегающими глазенками, влетали в контору и выходили оттуда уже налегке, пряча в руках какие-то записки.

«Интересно, что бы это могло значить, — заинтересованно подумал Попов. — Впрочем, какое мне дело до этого? Ведь это прерогатива ОБХСС».

Но профессиональное любопытство тем не менее не давало покоя.

За воротами мясокомбината он увидел небольшую группу все тех же шустряков возле неприметного магазинчика, из которого через окошко выдавали по запискам отличную первоклассную колбасу «сервилат» — «одесскую», «московскую» и другие престижные сорта. Здесь тоже господствовал принцип. «Ты — мне, я — тебе».

Высокопоставленные чиновники и власть предержащие звонили дирекции мясокомбината и договаривались о сделке; а исполнители, эти бойкие, вездесущие снабженцы, везли и несли своим патронам дефицитные колбасные изделия по ценам ниже магазинных, безо всяких наценок.

— А я думаю, — проворчал про себя Попов и укоризненно, словно дед, покачал головой, — почему это в магазинах хоть шаром покати, разве что вареную колбасу да «кошачью радость» выкидывают, на которую тут же налетают покупатели — в основном старики пенсионеры да алкаши с синюшными мордами.

С одной стороны, вроде бы все по закону, а с другой стороны, везде одни нарушения. Легализованная реализация по блату своим людям и родственникам дефицитных продуктов. Лихо!

Глава двенадцатая

Сегодня Осинин проснулся поздно. Он это понял по тому, что рядом не было такого желанного и приятного тепла, которым согревала его в холодные ночи его суженая. Она ушла на работу, а Виктор не знал, чем заняться. Было начало зимы, которая оказалась на редкость суровой, если не жестокой для южных краев. Морозов очень сильных не было, но погода стояла настолько промозглая, сырая и ветреная, что, казалось, хуже погоды нигде нет.

А на севере, вдруг с какой-то ностальгией подумал Виктор, зимы такие прекрасные, такие звонкие, если, конечно, хорошо экипирован или «прикоцан»[23], иначе так дуборно будет, что не захочешь никакой северной романтики. Одно спасение — чифир да водяра, а где напасешься водки да чая? Но зэки — народец находчивый, могли гнать брагу из всего, что под рукой — из сахара, джема, даже из карамельных конфет.

Деревья на севере, припорошенные бархатным снегом, кажутся просто сказочными, словно отлиты из серебра.

Холодно дома было еще и потому, что днем не подавали газ; его включали лишь после восьми вечера, да и то в небольшом количестве.

Прошло уже более месяца, как Осинин перестал вкалывать на КСИ. И поступил, по мнению всех домочадцев, вполне благоразумно. Опасно, очень опасно, в особенности для него, в прошлом рецидивиста, работать снабженцем и быть материально ответственным, а числиться мелкой сошкой. Ведь случись какая недостача песка или цемента, с такого, как он, не то что три шкуры сдерут, наизнанку вывернут, да и срок на полную катушку вмажут, а этого Осинину ужасно не хотелось. Было бы за что! Сидеть за мелочь он считал за падло[24]. И поэтому, пораскинув мозгами и посоветовавшись на семейном совете с Тоней и ее матерью, решил сменить свою работу на более надежную.

Почему бы ему не устроиться, например, начальником снабжения? Для этого у него есть все данные, да и жизненного опыта хоть отбавляй. Ведь главное в этой работе — быть психологом и уметь ладить с людьми.

Наскоро позавтракав, он оделся поприличнее (влез в новый черный креповый костюм, натянул на себя белую рубашку и завязал галстук) и отправился в строительный трест к своему протеже, Маису Суреновичу Данилянцу, который пообещал Тониной сестре устроить Виктора начальником снабжения.

В приподнятом настроении он вышел на улицу.

Осинин представлял себе замдиректора треста солидным упитанным человеком внушительных габаритов.

Каково же было его удивление, когда он увидел перед собой в кресле за большим двухтумбовым столом сухонького, тщедушного старичка, на верхней узкой губе которого торчала колкая щетина волос, словно кусочек зубной щетки, и глаза были тоже колкими, словно из них выглядывали острия иголок.

Но когда Виктор представился и объяснил суть своего визита, Маис Суренович потеплел, иголки мгновенно растворились в приветливом дружеском взгляде, который излучал добродушие и соучастие.

Данилянц тут же набрал номер телефона какого-то директора завода, поговорил с ним о том о сем, а затем стал «сватать» Осинина на вакантное место начальника ОМТС.

— Вот тебе записка, — сказал он покровительственно, — найдешь завод сантехзаготовок и отдашь ее лично директору Леонтию Максимовичу Кравцову. Скажешь, от меня. Там как раз требуется начальник снабжения и сбыта на правах замдиректора.

Заметив в глазах Виктора сомнение и тревогу, успокоил:

— Что, не ожидал? Все будет зависеть от тебя.

— А почему на правах замдиректора?

— Ну, видишь ли, завод небольшой, штатная единица не предусмотрена, а директор все еще колеблется. Может быть, в будущем он добьется в тресте единицы замдиректора, а потом у него были сложности с прежним начальником снабжения, который хотел стать замом, а потом поставить директора на колени. За то, что его не повысили, он демонстративно пошел работать инженером по комплектации.

А вообще работать в снабжении можно, надо только уметь шевелить мозгами. Я, например, когда находился в командировке летом, половину из нее провел на Черном море с бабами, — вдруг разоткровенничался замдиректора и весело засмеялся, вспомнив, видимо, веселые деньки.

— Что-то я не совсем догоняю, что тут чего почем.

— Что-что? — переспросил удивленно Маис Суренович.

— Не совсем улавливаю ситуацию.

— А-а, — произнес Данилянц, — теперь понятно, разговор у тебя какой-то странный, ты что, по-блатному любишь говорить? — рассмеялся замдиректора треста.

— Да нет, я просто люблю народные выражения.

— Ну-ну, — многозначительно закивал головой Маис Суренович. — В общем, придешь на завод, осмотрись не спеша и начинай вникать. Все будет зависеть от тебя. Правда, соперник у тебя будет норовистый, опытный, снабженческий волк. Здорово разбирается в производстве. Смотри, будь с ним поосторожнее, но я думаю, ты справишься. Ну, ни пуха!

Осинин поблагодарил и тепло распрощался с Данилянцем и в знак признательности презентовал ему прихваченную специально на случай благополучного исхода бутылку «Пшеничной».

На заводе его встретили очень настороженно и холодно, чуть ли не в штыки. В каждом взгляде, скупом слове сотрудников, процеженном сквозь зубы, чувствовалась напряженность и враждебность. Но Виктор старался не реагировать на это, он считал, что это обычное психологическое восприятие новичка.

Директор завода, высокий, изможденный человек с нездоровыми, набрякшими мешками под глазами, остался не совсем доволен документами Осинина (старый номенклатурный зубр сразу смекнул, что хоть и была у Осинина обманчивая интеллигентная и чуть ли не респектабельная внешность, но перед ним стоял человек с поломанной, изуродованной судьбой и, безусловно, с криминальными задатками), но, будучи по характеру человеком крутым, решил все же рискнуть.

— Смотрите, Осинин, работа у вас будет серьезная, ответственная, постарайтесь вникнуть во все. Если что будет неясно, обратитесь к Панченко, — устало произнес он.

— А это кто?

— Бывший начальник снабжения.

— А сейчас он кем?

— Старшим инженером по комплектации у тебя в отделе работать будет. Он сам этого захотел.

— Если не секрет, зачем ему это понадобилось? — невольно вырвалось у Виктора.

— Наверное, думает, что незаменимый, — хмуро ответил Леонтий Максимович и всем своим видом дал понять, что расспросы ему неприятны.

Осинин горячо поблагодарил директора и вышел из кабинета.

На следующий день, гладко выбрившись и тщательно причесавшись (как-никак начальник должен иметь приличный вид), он появился на заводе за двадцать минут до начала работы. Директору, который всегда приходил на работу раньше всех итээровцев и обходил цеха, здороваясь за руку почти с каждым рабочим и внимательно выслушивая каждого, это понравилось. Он дал указание положить на стол в кабинете начальника ОМТС всю имеющуюся документацию и велел Осинину тщательно ее изучить.

Виктор с большим рвением и интересом стал исследовать и штудировать бесхитростные снабженческие документы — фондовые извещения, приходные и расходные ордера, письма, переписку с предприятиями, всевозможные заказы на изготавливаемую продукцию и т. д.

С непривычки от многочасового штудирования бумаг пухла голова, но Осинин упорно знакомился с документацией завода.

Даже обед в столовой он быстро проглотил и тут же возвратился в кабинет.

Директор, нахмурив свои лохматые брови, несколько раз неожиданно входил в кабинет, словно желая застать его врасплох за каким-нибудь праздным занятием, но, видя, что Виктор сосредоточенно изучает бумаги, молча удалялся, не произнося ни единого слова. А в углу притаился за своим столом бывший начальник ОМТС Панченко, рыхлый, тучный мужчина с небрежно оттопыренной нижней губой. Он то и дело выходил из кабинета на перекур, разговаривал с сотрудниками и намеренно-блаженно потягивался, как бы желая всем своим поведением показать, что ему все безразлично, а когда Виктор спрашивал его о чем-нибудь по работе, он вежливо, но очень сухо отвечал, что, к сожалению, ничего не знает. Хотя не знать он не мог, это даже дураку было ясно.

В документации Осинин сначала ничего не понимал, у него не было ни знания, ни опыта, но Виктор не сдавался и наконец кое-что до него стало доходить.

В отделе у Виктора насчитывалось более двадцати человек — пять грузчиков, два завсклада, несколько снабженцев, один инженер по сбыту, старший инженер по комплектации, три шофера, да еще диспетчер и начальник АХО, вечно небритый, почти постоянно «бухой»[25], невзрачный мужичонка.

В общем, работа в качестве снабженческого босса оказалась в психологическом плане очень напряженной и изнуряющей. С непривычки он сильно уставал, потому как взял за правило приходить на работу очень рано, а уходить позже всех, уж очень ему хотелось утвердиться в роли администратора.

Так что, к своему великому удивлению, Виктор неожиданно обнаружил в себе нечто новое — он, оказывается, был великим честолюбцем и карьеристом.

Но, с другой стороны, ему необходимо было наконец урвать себе место под солнцем. Что он, дурнее других? Ведь чувство справедливости должно быть во всем, думал он, почему какой-нибудь тупорылый чиновник, посмотришь на него — бык быком, два слова связать не может, а норовит пролезть, занять себе какое-нибудь тепленькое местечко, и все вынуждены перед ним на цирлях ходить или по стойке смирно стоять. А если такому кабану понадобится вдруг речугу какую-нибудь толкнуть, то любой сметливый журналист в мгновение ока накатает ему любой текст.

Ассортимент продукции, которую выпускал завод, был не таким уж роскошным, скорее скудным.

Завод поставлял на экспорт какие-то водяные установки, в токарных цехах вытачивались всевозможные заготовки-контргайки, сгоны, переходники. Существовал еще один цех, в котором изолировались трубы больших диаметров.

Прошло несколько месяцев, и Осинин привык к своей работе, адаптировался, или, как говорят в простонародье, обшустрился. Дела его пошли в гору, он даже начал делать первые успехи на новом поприще, договорившись каким-то непонятным и непостижимым для всех образом о поставке на завод в большом количестве некондиционных труб с Таганрогского металлургического комбината.

На радостях директор выдал Осинину большую денежную премию.

Кроме того, Осинин впервые в своей жизни съездил в командировку для получения водомеров. Многие считали это гиблым делом, все равно что послать Иванушку-дурачка за живой водой, тем более что до Осинина в К. ездило несколько снабженцев, и все возвращались с пустыми руками: водомеры были в ту пору величайшим дефицитом.

Виктор понимал, что эта идея с командировкой пришла в голову Панченко, которому очень хотелось посадить Виктора в лужу.

И все же Виктор нашел способ выцарапать у директора приборостроительного завода двести штук заветных деталей. Ему просто повезло. Когда он шел на вокзал за билетом домой, а настроение у него было преотвратное, нежданно-негаданно он столкнулся нос к носу с другом детства Борисом, с которым когда-то гонял голубей.

— Кого я вижу! — радостно воскликнул Борис.

— Ты?! — ошарашенно уставился на него Осинин, который не сразу признал в расплывшемся, тучном мужике своего одноклассника, задиру Борьку, вечно ходившего с синяками и царапинами.

— Ты откуда приехал? — спросил его Виктор.

— Я? Ниоткуда, я здесь живу и работаю.

— А какими судьбами ты попал в этот райский уголок?

— Так получилось. Долго рассказывать. Приходи лучше ко мне сегодня вечером в гости:

Шаумяна, 20; это недалеко от русской церкви. Обо всем и поговорим.

— Семья-то у тебя есть?

— А как же. Двух короедов настрогал.

— А трудишься где?

— На приборостроительном начальником цеха.

— Ну и дела! Лихо! — в возгласе Виктора были удивление и радость. — Я здесь, понимаешь ли, бегаю, водомеры ищу, а мой приятель детства, считай, на них сидит и не может мне помочь.

— А в чем дело? Говори, всегда поможем, — нетерпеливо потребовал Борис.

Осинин рассказал ему в двух словах про свою беду.

— Придется малость кое-кого подмазать, к сожалению, — резюмировал в конце его исповеди Борис.

— Какой базар, сколько надо, столько и отстегнем.

Через пару недель завод получил желанные водомеры, и Осинин ходил в героях, ведь еще немного — и завод мог бы понести большие убытки.

Конечно, это не нравилось Панченко. Успехи Осинина выводили его из себя, потому что рушились его планы, он затаил на Виктора злобу. Панченко стал раздражительным, грубым. Последнее время он буквально лез из себя, чтобы любым способом навредить Виктору.

Панченко понял, что Виктор очень опасный для него соперник, что благодаря своей неуемной энергии и завидной целеустремленности Осинин сможет наладить и улучшить работу отдела снабжения и сбыта, несмотря на отсутствие у него профессионального опыта.

Как-то в порыве злопыхательства Панченко с перекошенным от злобы лицом прошипел: «По работе я тебя сха-ва-ю! Ты меня понял?»

На что Виктор спокойно полушутливым тоном ответил:

— Слепой сказал: «Посмотрим». Панченко ответом Виктора обескуражен не был и выпалил ему в лицо:

— Не забывай, что я заместитель секретаря парткома, а ты, кто ты? Бывший зэк!

Осинин едва не врезал ему по морде, но сумел сдержаться и медленно произнес:

— Послушай, ты, драконюга, гнида бюрократическая, еще раз что-нибудь подобное вякнешь, я твое помело поганое точняком вырву.

Панченко, никогда доселе не слышавший таких «образных» народных выражений, сник и почти целый день просидел молча, насупившись.

К концу работы, видимо, посоветовавшись со своими дружками, он немного приободрился и сидел уже нахохлившись, словно петух.

Как впоследствии узнал Осинин, Панченко подключил к выживанию Виктора своих собутыльников — председателя профкома Клешнева, высокого, полноватого мужчину, с вечно обрюзгшим и недовольным лицом, и секретаря парторганизации — мастера участка, грубого неотесанного мужика («Как только таких выбирают в секретари», — удивился Осинин), по фамилии Мужланов.

Вся эта троица дружно начала строить всяческие козни и плести интриги против Осинина, только вот зацепок у них против него никаких не было, и от этого они еще больше бесились.

Председатель профкома Клешнев вообще органически, всеми фибрами своей проспиртованной алкоголем души, возненавидел Осинина. Он разговаривал с ним всегда надменно, небрежно выпятив свою жирную трясущуюся губу.

Как-то раз Клешнев зашел к Осинину в кабинет, когда тот был один, и скорее потребовал, чем попросил:

— Ты мне, это самое, пару метров фанеры сделай.

— А для чего вам надо? — вежливо спросил Виктор, полагая, что это необходимо для каких-нибудь стендов в цехе или для общественной работы.

Фанера была высокосортная и на особом учете, и раздавать ее со склада без оформления каких-либо документов означало бы хищение, и чем это может кончиться, Виктор прекрасно понимал.

Подобная откровенная наглость не то что поразила Виктора, она его просто рассмешила.

— Дурнее себя ищете, Сергей Митрофанович? А платить кто будет, Хаби-булин? — насмешливо спросил Осинин и, очень пристально взглянув на профсоюзного царька, рассмеялся.

Клешнев не ожидал от Осинина такого отпора. Он зло фыркнул и, хлопнув дверью, почти выбежал из кабинета, прошипев про себя какое-то ругательство.

… Однако после командировки Панченко встретил Осинина лицемерно приветливо. Теперь он даже останавливался, чтобы поговорить с ним, улыбался при встрече, но Осинин инстинктивно чувствовал, что это неспроста, что-то подсказывало ему, что надо быть начеку.

Его подозрения были не напрасны, скоро он заметил, что из папок пропали кое-какие извещения, ордера и письма.

— В чем дело? — строго спросил он однажды у Панченко, когда не нашел в своем ящике несколько важных бумаг. — Кто здесь рылся в мое отсутствие? Почему нет извещения на листовую сталь?

— Ты что, Виктор? Кому они нужны, твои бумажки? — спокойно ответил Панченко, но его руки дрожали.

Осинин ничего ему не ответил. Ему и так все было ясно, но «не пойман — не вор», и все же что-то надо было предпринимать. Может быть, сказать об этом директору? Но, во-первых, он не хотел расстраивать Леонтия Максимовича. Все чаще директор стал последнее время хвататься за сердце, но в больницу ложиться не хотел. И хотя врачи настоятельно советовали ему госпитализироваться, он продолжал работать, не щадя своих сил. Таков уж был этот человек, и никто не мог переубедить его.

Виктор знал, что их директор был человеком глубоко порядочным и очень близко все принимал к сердцу. Осинина поразило, как однажды на общем профсоюзном собрании Леонтий Максимович распекал нерадивых рабочих и начальников цехов. Он был возмущен, и в его словах слышались боль и гнев, Леонтий Максимович не мог сдержать себя, он не думал о своем больном сердце, своем испорченном «моторе», как он имел обыкновение шутливо говорить.

После собрания директору стало очень плохо, и он два дня провалялся в постели, глотая валидол.

А, во-вторых, Осинин предполагал, что директор мог обвинить его самого за ротозейство и халатность. Но фонды надо было выбирать, а сколько и чего, он не знал.

Через неделю ему опять напакостили — пропало письмо директора металлобазы на отпуск десяти тонн (!) стальной трубы крупного диаметра.

Письмо было очень важное, потому что директор металлобазы находился сейчас в командировке, а за него вторично никто подписывать документ не будет. Заводу же трубы нужны были позарез. Панченко сидел за столом и, нагловато улыбаясь, посматривал на Виктора.

Внутри у Осинина все кипело, возмущению его не было предела, но как доказать?

И вдруг его взгляд наткнулся на смятую бумагу в мусорной корзинке. Цепкая память подсказала ему, что раньше ее там не было. Что-то подтолкнуло его подойти и взять бумагу. Он быстро развернул ее и… остолбенел: это было как раз то самое письмо, которое ему так было нужно.

Метнув взгляд на Панченко, Виктор заметил, как тот побелел. Ни слова не говоря, он подошел к нему и что есть силы начал наносить удары по ненавистному, мерзкому лицу. Панченко дико заорал, по лицу его потекла кровь.

Хорошо, что в это время не было Кравцова. Старика наверняка хватил бы удар. Кто-то из прихлебателей Панченко посоветовал ему обратиться в милицию.

Тот, недолго думая, стремглав выбежал из кабинета и как угорелый помчался в милицию, но там ему популярно объяснили, что производственные конфликты разбираются по месту работы или в Народном суде.

Судья, умная и мудрая женщина, выслушав обе стороны, все поняла и посоветовала Панченко больше не гадить, а Осинину — не распускать кулаки, но если, мол, Панченко пожелает возбудить уголовное дело, то для этого необходимы свидетели, но таковых почему-то не нашлось.

Вскоре после этого неприятного случая умер прямо на работе Леонтий Максимович. И у Виктора не осталось покровителя и наставника. Осинин очень переживал эту смерть, он еле сдерживался, чтобы не расплакаться. Старого директора Виктор по-настоящему уважал.

Вновь назначенный исполняющим обязанности Мужланов начал всячески притеснять Осинина: он перевел его на должность диспетчера, а Панченко занял свою прежнюю должность начальника ОМТС.

Виктору ничего не оставалось делать, как подать заявление об уходе.

Глава тринадцатая

Ресторан гостиницы «Интурист» был почти безлюден, если не считать нескольких столиков, за которыми о чем-то серьезно переговаривались то ли бизнесмены, то ли коммерсанты, наслаждаясь виноградным вином и сочным кавказским шашлыком по-карски.

Зал был наполовину освещен, и поэтому не сразу можно было заметить в самом углу зала горделиво восседавшую за столиком весьма смазливую особу со вздернутым носиком и вишневыми пухлыми губками. Ее пепельного цвета полосы были украшены большим затейливым бантом. Дамочка меланхолично покуривала, с необыкновенным изяществом держа двумя тонкими пальчиками сигарету. Но ждать ей долго не пришлось. К ней тут же подскочил официант и как мог галантно раскланялся, с почтением склонив набок голову.

— К вашим услугам, — кротко произнес он. — Что желаете, мадам?

— Я не мадам, я пани.

— Очень приятно, пани. Вот меню. Пани польска? — Так, так, а цо, пан муви польски?

— Не бардзо. Моя матка польска.

— О! — обрадовано воскликнула полячка. — Прекрасно! Принесите мне, пожалуйста, сто граммов армянского коньяка.

— Может, пани пожелает французский коньяк?

— О нет, я хотела заказать что-нибудь национальное.

— Ничего такого, к сожалению, нет, пани.

— Тогда принесите мне армянский коньяк, — повторила она с приятным акцентом, перед которым благоговеют наши обыватели.

— С большим удовольствием, — подобострастно произнес официант.

— Так, так, принесите мне еще цыпленка табака и грибочки печеные.

— Запеченные.

— Так, так, запеченные.

— А что на десерт?

— О, какие-нибудь фрукты или же мороженое с шоколадом.

Через несколько минут расторопный официант торжественно поставил на стол полячки штоф с коньяком, салат и грибочки.

— Приятного аппетита, — радушно произнес он и почти тут же исчез.

Полячка чуть пригубила коньяк и вновь закурила.

— К вам можно? — очаровательно улыбаясь, почти одновременно проговорили двое ребят в элегантных костюмах.

Один из них был высоким симпатичным парнем с косым разрезом глаз, у другого была спортивная внешность — слегка измятый и поломанный нос говорил о принадлежности его обладателя к гладиаторам ринга.

— Что вы желаете? — резко проговорила иностранка, прищурив свои темно-зеленые глаза.

— Мы хотели бы с вами познакомиться.

— У меня нет желания знакомиться, — отчеканила полячка. — Вы мне мешаете отдыхать.

— Мы к вам ровно на три секунды, мадам, — произнес высокий, нагло усаживаясь за стол. — У нас к вам всего лишь один вопрос. — Почувствовав во взгляде иностранки некоторый интерес к своей особе, парень с раскосыми глазами стал вести себя развязней. При этом он лучезарно улыбался, пытаясь завоевать расположение недотроги. — Я певец, артист, понимаете?

— Так, так, разумею, — слегка улыбнулась девушка, а что вы поете?

— Эстрада, понимаете, я вам как-нибудь спою наедине.

— Так, так, — улыбнулась полька, немного расслабившись, но тут же спохватилась. — Так что вы хотели? — строго спросила она.

— Понимаете, мой друг — композитор, на гитаре играет, аккомпанирует мне, — указал Узбек на Бегемота, который тут же изобразил кроткое и смиренное лицо.

— Сережа, — почтительно представился верзила.

— Мария, — галантно подала она ухоженную ручку с заостренными крашенными ноготками, на одном из пальчиков которой сверкал перстень «маркиз» с изумрудом в окружении бриллиантиков.

— А меня дразнят Борисом, — произнес Узбек, но тут же поправился, почувствовав под столом легкий удар по своей ноге. — Борис мое имя.

— Очень миле, — произнесла Мария с приятным акцентом. — Какие у вас есть проблемы?

— Понимаете, мы с Бегемо… то есть с Сережей, зарабатываем на концертах, — вдохновенно начал сочинять Узбек. — И ездим за границу в Америку, Германию, Польшу.

— В Польшу? — удивилась Мария. — Это моя родная страна.

— Родина?

— Так, так, — чувствовалось, что девушка уже полностью находится под впечатлением от его россказней.

— Короче, нам нужна валюта.

— Валюта? — посерьезнела иностранка.

— Да, нам нужны доллары, марки.

— У меня есть только злотые.

— Нет, они, к сожалению, мне пока не нужны, потому что у меня вызов в Штаты. Я хочу переехать туда насовсем.

— В Штаты? — переспросила девушка.

— Да, в Америку, у меня там двоюродный брат живет, он — мультимиллионер.

И снова толчок под столом в ногу Узбека и выразительно-укоряющий взгляд Бегемота: «Ври, да не завирайся».

— Ну, знаете, он очень богатый человек, короче, миллионами заправляет. Он большие залежи нефти нашел. Фартовый очень.

— Фартовый? Что это?

— Ну, удачливый очень, счастливый.

— Так, разумею, счастливый. Но обмен валюты очень опасно. Мой папа мне сказал, что незаконный обмен валюты может быть Сибирь, тайга. Так?

— Да, вы правы, у нас драконовские законы. Все как не у людей. Но, я думаю, что если очень аккуратно и осторожно, то можно.

— Так, так, — многозначительно и заговорщицки подмигнула Мария, приложив пальчик к пухлым губкам. Выглядело это у нее очень забавно и пикантно. — Но если я вам помогу, это станет известно в кагэбэ. И тогда мой отец не сможет работать.

— Где работает ваш папа?

— Это тайна, — кокетливо помахала она своим изящным пальчиком.

— Но вы нам поможете? — спросил Борис.

— Не знаю, но, может быть, помогу, — пообещала девушка, невольно любуясь своеобразным типом лица Узбека.

В это время подошел официант.

— О, вы не одна? — произнес он удивленно. Бегемот, сузив глаза, исподлобья посмотрел на официанта и, полуобернувшись к нему, вполголоса пробасил:

— Слушай, шеф, ты особенно не дергайся, хорошо организуй стол, «воздух» будешь иметь приличный. Действуй.

— Понял, все будет абгемахт, — закивал головой довольный официант.

Буквально через десять-двенадцать минут стол был заставлен бутылками шампанского и коньяка, всевозможными деликатесами и фруктами.

При виде такого изобилия у полячки буквально округлились глаза.

Вскоре прибыли музыканты, и зазвучали песни о любви, печали и тоске.

Борис не выдержал, подошел к оркестрантам, о чем-то с ними пошептался, по-свойски сунув в карман руководителя оркестра «красненькую», подошел к микрофону.

— А сейчас я спою вам песню в честь нашей дорогой гостьи Марии:

Там далеко на Севере далеком
Я был влюблен в пацаночку одну, —

запел Узбек неожиданно приятным баритоном.

Я был влюблен, я был влюблен глубоко,
Тебя, пацаночка, забыть я не могу…

Песня, до этого ни разу не исполнявшаяся в ресторане, произвела на присутствующих большое впечатление.

Но больше всего она понравилась Марии, хотя ей не совсем был понятен смысл слова «пацаночка».

Когда Борис подошел к столу, Мария радостно пожала ему руку:

— Прекрасно, прекрасно! Вы, Борис, действительно артист.

Но с еще большим восторгом она приняла от Узбека букет роз, который он купил у цветочницы, обходившей столики.

Марию покорила щедрость молодого человека. Он раз десять заказывал оркестрантам танцы и песни, щедро расплачиваясь с музыкантами.

В ресторане больше всего почему-то заказывали лезгинку — этот буйный эмоциональный танец, во время его исполнения молодцеватые джигиты щедро швыряли в круг денежные купюры различного достоинства, причем каждый танцующий стремился отличиться друг перед другом — показать свою удаль, молодость, задор и темперамент.

— Асса, асса! — пылко и с каким-то диким азартом восклицали кавказцы.

Расходились поздно. И Мария, совсем опьянев, неожиданно для себя предложила Узбеку зайти в свой номер — попить чай.

Перед лифтом стоял швейцар, который мог испортить Узбеку весь вечер. Не долго думая, он всунул ему в карман лиловую бумажку и поднялся с Марией на пятый этаж в ее одноместный номер.

Мария, никого не стесняясь, вцепилась в руку Узбека и заплетающимся языком прощебетала:

— Я не знала, что вы такой добрый и интересный. Вы мне очень нравитесь.

Едва войдя в номер, она впилась в его губы затяжным и страстным поцелуем.

Раздеваться они не стали и, как были в одежде, повалились на постель.

На следующее утро Бегемот дожидался около гостиницы Узбека, и когда он увидел приятеля, первым его вопросом было;

— Ну что, забрал баксы?.

— Не стал брать, там всего сто пятьдесят зеленых было.

— Ну и что? Почему не взял? — зло вытаращился Бегемот.

— А зачем мелочиться? Мы больше возьмем, — спокойно и твердо произнес Борис.

Глава четырнадцатая

И снова Осинин остался не удел. Надо было что-то предпринимать. Фантазией Бог его не обидел, и у Виктора созрел новый план, надо было лишь претворить его в жизнь.

Для начала он решил придать своей внешности респектабельный вид какого-нибудь преуспевающего нувориша.

Для этой цели он взял напрокат дорогостоящий креповый костюм в ателье проката, купил на рынке у цыган за несколько рублей перстень из желтого металла, так называемого самоварного. Усердно надраил его, так что тот заблестел, словно всамделишный, и одел его на средний палец левой руки.

Облачившись в шикарный костюм, белоснежную рубашку с шелковым галстуком, в лакированные штиблеты, он глянул на себя в трюмо и сам себя не узнал — на него смотрел респектабельный солидный мужчина.

В таком виде он пришел на прием к директору сантехмонтажного треста Скорняку Ивану Васильевичу, где, как слышал, была свободная единица начальника снабжения.

Директор, убеленный сединами, грузный и плотный мужчина, с приятным разрезом слегка монголовидных глаз, встретил его на удивление радушно и участливо.

«Клюнул», — пронеслось у Виктора в голове, и он вошел в роль.

Вальяжно развалившись в кресле и постукивая пальцами левой руки, на которой сверкал «золотой» перстень, он чуть небрежно спросил:

— Я слышал, вам требуется начальник ОМТС?

— Да, — обрадованно отозвался Иван Васильевич, косясь на массивный «перстак». «Дорогая вещица», — подумал про себя Иван Васильевич. — Хороший у вас перстень, — проговорил с почтением директор.

— Если хотите, я вам тоже достану по госцене.

— Ладно, это потом, — улыбнувшись, ответил Скорняк. — Мне вот на зубы надо было бы несколько граммов.

— О чем разговор, — солидно проговорил Виктор. — Достанем.

— — А вы где-нибудь раньше работали? — спросил Иван Васильевич.

— Да, конечно, — с достоинством ответил Виктор, — на заводе сантехзаготовок начальником ОМТС на правах замдиректора.

Осинин скорее почувствовал, чем понял, что его ответ произвел большое впечатление на директора, и решил усилить эффект.

— В снабжении самое главное, как вы знаете, уметь договориться, достать, завязать полезное знакомство, не так ли?

— Да, да, вы правы, конечно, главное — это иметь хорошие деловые связи, — закивал головой директор завода, завороженный не столько словами, сколько тоном и интонацией, с какой Осинин произносил их, и Виктор, почувствовав, что его внимательно слушают, продолжал вдохновенно «заливать».

— Порой, знаете, смотришь, перед тобой на товаре сидит неприступный чиновник, словно собака на сене. Сам не гам и другим не дам, никому ничего не отпускает. Но ведь все равно можно даже к такому «пеньку» найти верный психологический подход, разузнать все его слабости, положение в обществе — и отсюда танцевать. В конце концов, нет такого человека, чтобы у него не было какой-нибудь слабости, не так ли? — Виктор произносил все эти избитые слова таким тоном, что Скорняку казалось, что перед ним сидит умудренный жизнью неординарный человек.

— Конечно, конечно, — поддакивал директор, а про себя думал. «Вот бы себе такого снабженца заполучить, беды бы не знал».

Осинин, увидев, что его внимательно и с восторгом слушают, полностью вошел в роль. Его понесло.

Он еще долго говорил бы о великом предназначении снабженца, о его роли в развитии индустрии и в достижении огромных успехов, в выполнении пятилетнего плана и т. д. и т. п., но директору позвонили из горкома партии и пригласили на заседание бюро, членом которого он являлся.

— Извините, — вежливо прервал его директор, — но, к сожалению, мне нужно на бюро. Приходите завтра, если хотите у меня работать. Я с удовольствием возьму вас. Надеюсь, вы согласны?

— А оклад какой у вас?

— Оклад? А разве это имеет значение? — искренне удивился Скорняк. — Ведь вы же знаете избитый анекдот: «Не важно, какой оклад, а важно, какой склад». Все будет хорошо, для вас я что-нибудь придумаю, — словно лучшему другу подмигнул Скорняк.

— Хорошо, я подумаю, — солидно и глубокомысленно произнес Виктор, хотя в душе несказанно обрадовался по поводу сделанного ему предложения.

— Приходите к девяти часам. Я вас завтра буду ждать. Можете даже с завтрашнего дня приступать к работе, — и директор крепко пожал ему на прощание руку. — Очень приятно было познакомиться.

Глава пятнадцатая

Работа на новом месте оказалась для Осинина не особенно изнурительной, скорее — «не бей лежачего». С утра его новый шеф, Иван Васильевич, давал ему задание, а он в свою очередь перепоручал его двум своим снабженцам — бородатому Жоре, предприимчивому и расчетливому парню, и толстой, с виду неповоротливой Антонине Степановне — настоящей «бой-бабе», которая могла достать что угодно и где угодно, лишь бы у нее была заинтересованность или желание, в особенности если представлялась возможность что-либо упереть или взять на халяву.

Сам же Осинин усаживался за телефон, кое-куда звонил, кое с кем договаривался, устанавливал контакты.

В основном же Виктор мотался по командировкам. Вначале это ему и Антонине, находившейся на пятом месяце беременности, не очень нравилось.

Приходилось на неделю или две расставаться, жить в разлуке и тосковать друг по другу, но потом, как и ко всему в жизни, привыкли.

Тоню в ее положении от чересчур страстного мужа спасали командировки, да и Виктору они стали даже нравиться. Что греха таить, в чужих городах ему проще было познакомиться с какой-нибудь девушкой, чтобы не испытывать физиологического неудобства.

Но все это были случайные знакомства, чреватые венерическими заболеваниями, поэтому Осинин завел роман с одной очень красивой и модной молодой дамой, у которой, правда, был сынишка девяти лет. Заниматься любовью со Светой, которая жила в однокомнатной квартире, ему удавалось после изрядного угощения шоколадными конфетами смышленого мальчугана, который почему-то среди ночи несколько раз то ли нарочно, то ли от бессонницы просыпался и зыркал глазами, где его мамочка, которая в это время почему-то тихо стонала.

— Мама, что с тобой, тебе больно? — спрашивал испуганно мальчишка.

— Да нет, сынок, спи, это тебе просто показалось во сне.

Испуганный Осинин скатывался тут же к стене и усиленно «храпел». «Негодный мальчишка, — со злостью, смешанной со смехом, думал про себя Виктор, — весь кайф испортил».

Были случаи, когда этот зловредный мальчуган притворялся спящим, а сам с удивлением наблюдал за ними.

Он вставал с постели и, уставившись на них, спрашивал:

— Что с вами, вы мне мешаете спать!

Несколько раз приезжал Осинин в командировку в город Л. и каждый раз встречался со Светой. Она ему определенно нравилась. Статная, с правильными красивыми чертами лица, она притягивала его к себе. С ней ему было легко и приятно. И если бы не Тоня, он мог бы жить вместе со Светой. Ему даже было по-человечески ее жалко. Но жена не замечала остывшего пыла и некоторой холодности супруга.

Глава шестнадцатая

Перед отъездом в очередную командировку директор треста Скорняк Иван Васильевич вызвал к себе Осинина, который всеми правдами и неправдами отбрыкивался от поездки.

— Послушай, Виктор, я тебя очень прошу, просто умоляю, съезди, пожалуйста, в Темир-тау, сделай доброе дело, — уговаривал его Иван Васильевич.

— Но ведь у меня жена в положении, что, кроме меня некому поехать?

— Некому, Витек, некому, я знаю, что, если ты только захочешь, ты всего добьешься, — устало произнес директор, — а вернешься с победой, Я тебе орден повешу.

— Какой орден? Орден Сутулова? — пошутил Виктор.

— Нет, трудовой орден и премию большую выпишу. — И еще, — в заключение сказал Скорняк, — без карбида не возвращайся. Сиди месяц, два, измором их бери, понял? Игра стоит свеч. Ну, ни пуха!

Темиртау, что в переводе на русский язык означало железная вершина или железная гора, располагался в нескольких десятках километров от Караганды, областного казахского шахтерского города. В этом городе все было компактно и близко — вокзал, рынок, хорошие магазины, первоклассные гостиницы «Караганда», «Казахстан», ресторан «Орбита», выстроенный в восточном стиле.

Невдалеке от интуристовской гостиницы «Казахстан», в которой поселился Виктор, располагался великолепный фонтан с разноцветными огнями.

Осинину предстояла тяжелая баталия с руководством завода, а посему, пораскинув мозгами, он решил выбрать своей «резиденцией» именно город Караганду, так как, во-первых, здесь рядом располагался обком партии, «Карагандаснабсбыт» и редакции газет.

Прежде чем приступить к взятию штурмом завода, он решил прозондировать почву в Управлении снабжения и сбыта Карагандинской области, которому подчинялся отдел сбыта темиртауского завода по производству карбида кальция. Но все же, немного поразмыслив, решил сначала наведаться на завод — ведь ему надо было отметить дату прибытия в своем командировочном удостоверении, в котором говорилось, что он является замдиректора треста. На такую небольшую хитрость пошло руководство треста, чтобы Виктор выглядел авторитетнее и весомее. Так что необходимо было разыграть небольшое комедийное действо.

О том, что на заводе сразу же или в течение недели могут решить его вопрос, не могло быть и речи, но с чего-то надо было начинать.

В отделе сбыта завода его встретили прохладно, командировочное удостоверение отметили, а о поставке карбида, да еще 120 тонн, не могло быть и речи.

— Мы не восполняем недогруз, — корректно и сухо произнес замдиректора Фабрикантов Петр Семенович, — тем более что второй квартал уже прошел.

Это был низенький розовощекий мужичок с живыми хитрющими глазками.

— Почему? — наивно удивился Осинин, — раз должны — значит отдайте.

— Пожалуйста, мы уплатим вашему тресту штраф. Нам легче штраф уплатить, чем поставить вам карбид кальция. Не вы первые, не вы последние. Вон к нам со всего Союза толпами прибывают «толкачи», но все бесполезно, — ханжески развел руками Фабрикантов.

«Нет, не бесполезно, — подумал про себя Виктор, — отдашь ты мне карбид! Куда ты денешься, родимый?! Через горло достану!»

А вслух сказал вежливо, но очень твердо, чеканя почти каждое слово, решив сразу же взять быка за рога:

— Вы знаете, как меня прозвали на работе? Та-ран! Так вот, Петр Семенович, я вам как замдиректора треста авторитетно заявляю: в любом случае постарайтесь, пожалуйста, изыскать возможность поставить нам карбид кальция. Я думаю, при желании вы сможете (слово «сможете» он произнес с особой жесткостью, словно брал на гоп-стоп[26]) восполнить недогруз.

«Ну и мужик, — подумал про себя Фабрикантов, — из твердокаменных, за горло прямо берет. Черт побери, от него так просто не отделаешься. Бульдожья хватка. Что-то надо предпринимать», — с опаской подумал Петр Семенович.

— Я постараюсь что-нибудь придумать, Виктор Александрович, но не сразу. Так просто ничего не делается.

И тут Виктора осенило: мздоимец! Но осторожничает, не сразу раскрывает свои карты, пронеслось у него в голове, но каков волчуга, хитер! И он решил поиграть с ним в кошки-мышки, ибо знал — в достижении цели против таких чиновников все средства хороши.

— Я вам предлагаю, дорогой Петр Семенович, такой вариант. Вы нам помогаете отгрузить карбид кальция, а мы вам, в свою очередь, поставим сантехмонтажные изделия. Годится?

Немного поразмыслив, Фабрикантов решил принять игру и с облегчением сказал, чтобы отделаться от настырного гостя:

— Годится.

— Тогда пишите спецификацию на интересующие вас изделия, и мы вам поставим их контейнером.

— Хорошо, я дам указание своим людям.

И они попрощались, каждый с затаенной мыслью наколоть[27] друг друга.

Но на этом Осинин не успокоился, он решил «бомбить» завод со всех сторон, применяя все дозволенные и недозволенные методы.

Прежде всего против отдела сбыта ему нужна была зацепка, компромат, а каким образом ее найти?

При этом все надо было делать дипломатично, не наживая при этом себе врагов.

И опять Осинину повезло, именно в момент его пребывания в отделе сбыта появился работник Карагандинского Упрснабсбыта. Это Осинин понял сразу, но говорить с ним в присутствии начальника отдела сбыта, экстравагантной казашки, не решился. Он подождал его у выхода из отдела сбыта.

— Простите? Вы сотрудник Упрснабсбыта?

— Да, я заместитель начальника Карагандаупрснабсбыта, Виноградов Алексей Сергеевич.

Осинин, в свою очередь, также представился.

— Понимаете, — мягко и вкрадчиво улыбаясь, начал говорить Осинин, — я лично буду вам очень признателен и благодарен, если вы поможете нам отгрузить карбид кальция.

— В принципе можно, но это очень и очень сложно. Но я вам дам несколько советов, в каком направлении действовать.

— Ну что же, — проявил инициативу Осинин, — давайте встретимся. Может быть, завтра утром, а где?

— Я с утра, к сожалению, занят, а вот к обеду, к тринадцати часам постараюсь освободиться.

— Вот и чудесно, — обрадовался Виктор, — я вас приглашаю на обед в ресторан. Мы пообедаем, а заодно и обсудим все наши вопросы.

В ресторане, где они встретились, кормили очень вкусно и сравнительно недорого. Можно было заказать блюда из национальной казахской кухни — лангман, плов, манты, бастурма. Виктор заказал два лангмана, манты и бутылку коньяка.

— Вот что, молодой человек, — с профессорским видом обратился к нему Виноградов, когда они выпили за знакомство, поправляя очки в дорогой импортной оправе. — Вам очень повезло, что вы встретили меня. Я вам объясню суть всего механизма деятельности завода по сбыту, а вы уж думайте сами, что предпринимать. Завод практически наполовину выполняет заказы, не хватает кокса — старые печи и т. д. Потребуйте у них журнал выполнения заказов и увидите полную картину. Управление снабжения и сбыта Узбекистана, например, полностью получило карбид кальция. Почему? Во-первых, рядом. Могли самовывозом выбрать фонды. Несколько машин с бахчевыми сюда, а отсюда уже с карбидом… Неплохо, да? Улавливаете? А вы только приехали и требуете: давайте! Отдайте! Знаете, здесь сколько таких приезжает? Полсоюза, месяцами живут. Покричат, покричат, да и уезжают несолоно хлебавши восвояси.

— А что же делать? — озадаченно спросил Виктор, впервые поняв, что может опростоволоситься.

— Ну, — выразительно выкинул пальцы левой руки и вытянул губы трубочкой Алексей Сергеевич. — Можно, например, написать жалобу в комитет по химии, обратиться в газету 'Карагандинский рабочий" и т. д. Пойдите на прием к секретарю обкома партии. Но главное — теребите их постоянно, не оставляйте в покое.

— Алексей Сергеевич, а вы лично не смогли бы чем-нибудь помочь? Ну, поговорить, например, с директором. Я бы в долгу не остался, сколько бы это ни стоило.

— К сожалению, нет, Виктор Александрович, я инспектирую их деятельность и, сами понимаете, если попрошу или заставлю их отгрузить карбид в ваш адрес, что они могут подумать? Я могу только подсказать вам, указать направление.

— Я вам очень благодарен за это, Алексей Сергеевич. А теперь давайте выпьем, а то манты остынут. Никогда не ел таких блюд, — произнес Виктор, разливая в стаканы темно-янтарный коньяк.

— А вы лангман поешьте. Вообще объедение. Ну ладно, давайте выпьем за ваши успехи. Главное — не пасуйте. Я думаю, у вас получится.

Глава семнадцатая

— Ну что, толкуйте, — накинулся с расспросами Людоед на Узбека и Бегемота. — Валюту, достали?

— Да, кое-что наклевывается, — с достоинством ответил Узбек, — надыбали мы в интуристовском кабаке одну полячку, ну и причесали ей, что мы, мол, музыканты…

— На кажаной флейте играет, — громко заржал Бегемот, хватаясь за живот, пальцем показывая на Узбека. — А, хах!

— Упади в повидло, кретин! — оборвал его Котенкин. — Продолжай, — обратился он снова к Узбеку.

— Короче, пригласила меня эта фифочка к себе в нумер, а в дурке[28] у нее, когда я ее ночью прошмонал, всего сто пятьдесят баксов оказалось. Но я подумал, что это погоды не сделает.

— А что погоду сделает? — мрачно спросил Людоед, глаза которого медленно наливались кровью. — Нам уже давно пора свалить за кордон.

Заметив, как нарастает гнев у Котенкина, Узбек поспешил его успокоить.

— Все о'кей, Игорек! Я с нею добазарился обменять десять тысяч гринов[29]. Тем более что она сама не прочь подзаработать.

— По какому курсу?

— Один к десяти.

— Ты что?! Стибанулся? Я вон сколько хочешь наберу по восемь рэ.

— Так это для заманухи. Я уже дохрюкался с нею на завтра, на одиннадцать утра.

— Может, есть понт ее грохнуть?

— Зачем? Лишняя мокруха нам ни к чему. Мы можем их просто так забрать, — высказал свое мнение Узбек.

— Ладно, посмотрим. Но тебе ехать не стоит, — благоразумно заметил Людоед.

— Почему?

— По кочану. Ты уже достаточно засветился. С тебя хватит. Мы ей скажем, что, мол, ты позже подъедешь. Короче, это не твои проблемы, ты останешься с дядей Ваней. Поучишься у него, как изготавливать печати и поддельные справки-счета. Нам нужно будет три новых тачки переоформить, усек? А то «штрик», не дай Бог, крякнет, и тогда пиши — пропало, вся наша дел юга может гавкнуть, дошло?

— Не совсем. А Лютый для чего? Ведь он же в курсах, — робко заметил Узбек. — Разве этого не достаточно?

— Делай, что тебе говорят, — жестко проговорил Котенкин. — Лютый охамел или мандражит[30]. Крови боится. Ты разве не обратил внимания, что он всю дорогу дурит нас? То у него дела какие-то, то мать болеет.

— Да на нем ни одного жмурика[31]. Все за счет нас хочет прокатиться, тварь, — вставил свое слово Бегемот. — Как что-нибудь серьезное, так он находит причину и сваливает.

— Да, хитер бобер, но у него это не прокатит. Я уже давно об этом думаю. Его надо обязательно повязать кровью или убрать на крайняк, — сделал свой вывод Людоед.

— Добро, я остаюсь, — согласился Узбек. Ровно в одиннадцать часов утра к гостинице «Интурист» подъехала шикарная черная «Волга», из которой вышли двое мужчин и галантно пригласили в машину девушку, по ее внешности можно было сказать, что она иностранка, как пояснил впоследствии работникам КГБ дежуривший у дверей швейцар.

— А где Борья?

— Боря в ресторане «Замка коварства и любви». Он заказал стол. Там не всегда бывают свободные места.

Это далеко? — заволновалась девушка.

— Нет, Мария, это совсем близко.

— Вы даже имя мое знаете? — кокетливо спросила полячка.

— Боря мне сказал, — ответил парень с квадратной челюстью, — он рассказывал о вас с восторгом.

— Не может быть, — удивилась девушка. Она была польщена. — А вас как зовут?

— Меня? — отозвался Игорь. — Анатолием.

— Какие чудесные места, Анатоль, — восхищалась Мария, когда они подъезжали к «Замку коварства и любви», — такие горы интересные!

«Замок коварства и любви», в котором располагался экзотический ресторан, венчали зубчатые крепостные башенки с четырех сторон по углам. Он поразил воображение Марии. Швейцары и официанты здесь были разодеты под старину. На боку у швейцаров, одетых в «черкески», висели бутафорные ножи в ножнах. На официантках были длинные национальные платья горянок. Все они были с длинными тугосплетенными косами, а на их головках красиво сидели расшитые шапочки.

Все это было ново и экзотично для Марии, и она беспрестанно всем восхищалась.

За роскошным столом, уставленным всевозможными кавказскими острыми кушаньями, она вначале даже не заметила отсутствия Узбека, но потом вдруг удивленно спросила:

— А что с Борей? Почему его так долго нет?

— Нам только сейчас позвонили, сказали, что у него сломалась машина, — спокойно, с улыбкой на лице ответил Бегемот.

— Так давайте поедем к нему, — воскликнула Мария. — Может быть, мы ему чем-нибудь поможем.

— Да, вы правы, — солидно ответил Людоед, — надо ехать, но давайте хотя бы отведаем славные восточные блюда, пока они не остыли, и немного выпьем грузинского вина, кстати, оно двадцатилетней выдержки.

— С удовольствием! — воскликнула Мария. — Это надо сделать обязательно!

Вино было бесподобным: оно было густым, как мед, и таило в себе неповторимый вкус горных трав и сочного винограда. Казалось, что с годами оно вобрало в себя весь аромат и букет целебных и душистых трав высокогорья и… зной солнца. Ни один дегустатор не в состоянии был бы описать тонкий запах и медовую тягучесть этого божественного напитка!

После нескольких рюмок Мария почти опьянела. Этого только и ждал Людоед. Теперь она согласна была ехать хоть на край света.

Через некоторое время вся компания уселась в машину, которая помчалась в горы.

Свежий ветер отрезвил Марию, и она встревоженно спросила:

— Куда мы едем, пан Анатоль?

— Туда, где нас ждет Борис.

— Ну почему так далеко?

— Скоро доберемся, прекрасная Мария, — ответил Людоед, хамовато обнимая ее, но это ей не понравилось, и она резко сказала:

— Вы что делаете? Перестаньте!

— Но, Мария, — нагло схватив ее за плечо, ответил Людоед, — ты так мне нравишься.

— Вы для этого повезли меня в горы?

— Нет, нет, Мария, милая, все будет хорошо. Бегемот, тормози тачку!

Тот послушно остановил машину и вышел из нее.

Котенкин был сыт, пьян и нагл, его грубая физиологическая похоть насильника требовала немедленного удовлетворения, без которого он готов был сойти с ума.

«Моей энергии требуется выход!» — таким образом он всегда находил оправдания своим необузданным поступкам насильника.

Марии сопротивляться долго не пришлось. То ли она почувствовала, что попала в руки зверя, страшного и сексуального чудовища, то ли сама возбудилась, ощутив на себе воздействие грубой физиологической страсти, которая так нравится, как ни странно, некоторым женщинам.

Что греха таить, некоторым женщинам, то ли порочным от природы, то ли пресытившимся изнеженными пижонами, нравятся грубые и сильные мужчины. В них они видят идеал настоящих мужчин-самцов, а развязность и наглая сила расценивается ими как мужество.

Таковы уж женские натуры, которые порой бывают такими непредсказуемыми, такими своенравными.

Мария была страстной женщиной, она уважала грубую силу, а этот мужчина ей чем-то нравился, и она с легкостью отдалась ему, страстно вонзившись ногтями в его спину, от чего Людоед дико заорал и наотмашь ударил ее по лицу.

— Ты что делаешь, стерва?!

Мария лежала в изнеможении, она даже не почувствовала боли.

— Ну что, Бегемот, теперь твоя очередь, — проговорил Людоед, облизываясь, словно кот.

— Нет, я не буду.

— Иди, дурило, она кайфует.

— А баксы ты забрал?

— Не спеши, всему свое время, ну, иди.

— Ты сам знаешь, я предпочитаю попки.

— Ха-ха-ха, — похабно рассмеялся Людоед, — ишь, чего захотел! А вазелин прихватил?

— Он у меня всегда с собой.

— Ну надо же, ты прямо у нас врач-гузнопатолог. Ну, иди, все равно ее надо будет кончать, — мрачно добавил он.

У Бегемота волосы медленно поползли вверх.

— А может, не стоит, а? — робко спросил он. — Выкинем ее здесь — и вся недолга.

— Чтобы нас связали, да? Ведь ты же первый до задницы расколешься.

— Да ты что? Чтобы я раскололся? — возмутился Бегемот.

— Глохни, — грубо рявкнул Котенкин. — Иди трахни ее, а потом придуши.

— Игорь, умоляю тебя, не подымутся у меня на нее руки. Давай что-нибудь придумаем.

— Ну надо же, смотри, какой ты сердобольный стал, пошел, говорю! — заорал Людоед.

Бегемот открыл машину. Мария лежала почти отрешенная. Соски ее торчащих в разные стороны грудей дразняще манили, а ноги, нежные и белые, свели Бегемота просто с ума.

— Это ты, Анатоль? — протянула Мария руки.

— Да, это я, — хрипло проговорил Бегемот, сглатывая слюну.

Мария не смогла в полутемноте разглядеть его силуэт.

Неожиданно она вскрикнула от боли и в то же время вонзилась своими длинными ногтями в глаза Бегемота.

Крик Бегемота, пронзительно взвывшего от боли, из глаз которого потекла кровь, слился с возмущенным возгласом Марии.

Котенкин резко рванул на себя дверь, рывком выкинул Бегемота и в следующее мгновенье сжал правой рукой горло Марии. Первое время она извивалась, царапала его руки, но подскочивший Бегемот со всей силы нанес удар по незащищенному животу девушки. Затем, прижавшись к ее выпуклой упругой попке, по-звериному засопел…

Через некоторое время он в изнеможении упал на траву, зажимая глаз окровавленной рукой.

Людоед с отвращением посмотрел на него и процедил сквозь зубы:

— Ну что, скотина, удовлетворился?

Бегемот ничего не ответил. Он разорвал марочку[32] и перевязал свой глаз, который не успела выцарапать полячка, а потом спросил:

— Она еще жива?

— Аут! — мрачно изрек Людоед.

— Что же теперь будем делать? Ведь она же иностранка, да еще отец ее важная персона.

— Раньше надо было думать об этом, осел! Почему ты мне об этом сразу не сказал, ишак?! — в бешенстве заорал Людоед, вытаскивая выкидной, красиво инкрустированный нож, медленно приближаясь к Бегемоту.

— Игорь, Игорек, ты что? Ты что?! — заорал он, — не спеши меня убивать. Мы что-нибудь придумаем. Пойми, ведь моя смерть тебе ничего не даст.

«Пожалуй, верно», — подумал Котенкин. Но, чтобы как-то разрядить себя, он с силой воткнул нож в бедро Бегемота, из которого струей хлынула кровь, и швырнул его на траву. Тот дико заорал.

— Будешь поумней в следующий раз, уродина, — успокоившись, прохрипел Людоед. — А теперь давай выкладывай, что ты хочешь придумать, — когда тот перевязал порванной рубашкой свою ногу.

— Мы посадим ее за руль и столкнем машину в пропасть. Она взорвется, и никаких следов не останется.

— А номера?

— Мы их запросто поменяем, — произнес Бегемот, обрадовавшись своему избавлению от смерти, — у меня в загашнике есть другие номера.

— Твое счастье, — угрюмо произнес Котенкин, — но прежде забери дурку из машины.

Людоед нетерпеливо вырвал ее из рук Бегемота и раскрыл: на землю высылалась целая куча стодолларовых ассигнаций…

Глава восемнадцатая

Виноградов был прав. Отдел сбыта завода химичил и химичил «по-черному». Когда Осинин вежливо попросил сотрудницу отдела сбыта показать ему кондуит по реализации готовой продукции, та, занятая подкрашиванием своих толстых губ, жеманно ответила, что подобные документы, мол, не положено показывать всяким приезжим.

— Покажите мне, пожалуйста, вашу фондовую книгу по карбиду кальция, — обратился он требовательно к начальнику отдела сбыта.

— Вы здесь все равно ничего интересного не найдете, пожалуйста, если хотите, — протянула ему журнал начальница.

В кондуите этом был полный ералаш, все зачеркнуто, перечеркнуто, некоторые предприятия вроде бы ничего не получали, а на поверку оказывалось, что получали. Но одно было ясно, что Туркменснабсбыт и Узбекснабсбыт полностью получили продукцию, а другие организации, в том числе трест Осинина, оказались в роли докучливых пасынков.

— Так почему же им можно? А нам нет? — ткнул пальцем в журнал Осинин.

— А вы сами за себя отвечайте, — зло брякнула начальница. — Они вовремя получили, а вы ушами прохлопали.

— Так что, у вас здесь все на шап-шарап? Кто раньше встал, того и сапог, что ли?

— Чего-чего? — не поняла начальница. Виктор понял, что спорить и что-то доказывать здесь было бесполезно, и он резко сказал:

— Разберемся. В обкоме партии вам разъяснят! — И ушел, хлопнув дверью.

В отделе сбыта он выведал домашний телефон начальницы и решил применить к ней все дозволенные и недозволенные методы.

Из номера своей гостиницы на следующий день ровно в шесть часов утра он позвонил заведующей отдела сбыта в городе Темиртау и как ни в чем не бывало невинным голосом проговорил:

— Доброе утро! Гюльнара Абдурахмановна, вы уже проснулись?

— Да, а кто это? — недовольно проурчали в трубке.

— Это Осинин, замдиректора треста. Простите, я не понял вчера, почему вы нам не хотите отгрузить карбид кальция? Мы ведь вам тоже что-нибудь пришлем. Правда, у нас нет арбузов и дынь, как в Туркмении или Узбекистане.

— Вы почему звоните домой? Вы почему звоните в такую рань? — возмутилась женщина. — Прямо хулиганство настоящее.

— Извините, всю ночь не спал, все думаю, как бы «выбить» у вас свою законную продукцию. Больше не буду так рано звонить. Уж извините, пожалуйста.

— У вас все равно ничего не получится, — зло рявкнула начальница и бросила трубку.

На следующий день в двенадцать часов ночи Осинин снова набрал номер телефона начальника отдела сбыта и вежливо спросил:

— Простите, как у нас успехи, я не рано вас побеспокоил?

— Это опять вы? — снова возмутилась Гюльнара Абдурахмановна, — почему так поздно звоните?

— Но вы же не велели рано звонить, — кротко отвечал Осинин, косматя[33] под дурачка. — Вот я и звоню вам, как вы просили. Что там по отгрузке карбида?

— Больше мне домой не звоните, у меня есть рабочий телефон.

— Да, но рабочий у вас постоянно занят, и к вам не так-то просто дозвониться даже домой, это не моя прихоть, поверьте мне.

Несколько дней подряд Осинин «терроризировал» по телефону начальницу отдела сбыта, а заодно и замдиректора Фабрикантова.

В справочном бюро он узнал также его домашний телефон и даже место его проживания. Когда Фабрикантов перестал брать дома трубку, Осинин подъехал к нему прямо домой вечером, но дома оказалась лишь его жена, молодая, добрая, очень приятная женщина.

— Простите, здесь живет Фабрикантов?

— Да, да, проходите пожалуйста. Чай будете?

— Да, не против.

— А может, покушаете что-нибудь?

— Вообще бы не отказался.

— Вы — приятель Петра Семеновича? — приятно улыбнулась женщина, и на ее гладкой ухоженной щечке обозначилась очаровательная ямочка.

— Не совсем. Я приехал сюда в командировку.

— Понятно. Относительно карбида кальция?

— А вы откуда знаете? — удивленно-наигранно спросил Виктор.

— Так я же ведь работаю старшим инженером в ОТИЗе в заводоуправлении, — ответила Фабрикантова, поправляя свои красивые каштановые волосы, уложенные в модную прическу. — Меня, между прочим, зовут Наталья Васильевна, — она улыбнулась, показав ровные красивые зубы. — Вы знаете, муж так сильно устает! Эти снабженцы-"толкачи" буквально его атакуют.

Виктор почти украдкой оглядел квартиру, обстановка в ней была великолепная, поражало обилие антиквариата и многочисленных безделушек, половина из которых, видимо, презентовалась «благодарными» клиентами.

— Может быть, вы мне чем-нибудь поможете, Наталья Васильевна? А я бы для ваших сотрудников организовал путевки в санаторий; а хотите, я вам достану золотую цепочку? — вдруг пришла ему в голову шальная мысль.

— О, это было бы неплохо, сейчас так тяжело все достать, а у вас что, связи с ювелирторгом?

— Да, — соврал Осинин.

Золото и красивые ювелирные изделия были большим дефицитом. Очереди за ними были страшными. Люди записывались с ночи, в очереди устраивались даже драки.

— Я могу вам еще дубленку достать, если хотите, — предложил осмелевший Виктор.

— Да, вы знаете, мне лично не надо, а вот дочери бы не помешала.

— А какой у нее размер?

— 44 — 46. Она учится в Ленинграде. Только знаете, чтобы не очень дорогой была.

— Конечно, конечно, — старался солидно говорить Осинин, — у меня на базе есть связи.

В это время послышались шаги, и на пороге появился хозяин.

— А я к вам на минутку, Петр Семенович, — радушно улыбаясь и вставая, протянул ему руку Осинин.

Чувствовалось, что замдиректора не совсем был доволен непрошенным гостем, но вида не подал.

— Вы уж извините, Петр Семенович, к вам так тяжело попасть на прием, такая очередь, так я вот решил к вам домой.

— А вы когда уезжаете? — почти грубо спросил Фабрикантов.

— Я?! Не скоро, Петр Семенович. Не уеду, пока не получу карбид кальция, — сделал наивные глаза Осинин.

— Да вы что?! — с удивлением, смешанным с возмущением, воскликнул Фабрикантов. — Вот я вам составил спецификацию на сантехмонтажные изделия, — и он протянул Виктору листок бумаги. — Как только мы получим контейнер, так тут же вам отгрузим. Вам нет смысла здесь торчать! — почти истерично проговорил он.

«Нет, голубчик, у тебя с этим номер не прокатит; небось, про свою супругу уже волнуешься», — подумал про себя Виктор, а вслух произнес:

— Хорошо, договорились, я сегодня же позвоню директору треста.

Но на этом Осинин не остановился. Он начал почти ежедневно наносить визиты директору завода.

Тот вначале с ним любезно разговаривал, обещал помочь, но ничего конкретного не сказал, а потом, когда Осинин напрочь и окончательно надоел ему своими назойливыми посещениями, приказал вообще не впускать его к себе. В заводоуправление впускали строго по пропускам, и Осинину пришлось, несолоно хлебавши, ретироваться.

Тогда, отчаявшись, он направил свои стопы в Карагандинский обком партии.

Серо-белое величественное здание впечатляло и давило. В него входили с трепетом и почти со страхом. При входе бесстрастный милиционер потребовал у Осинина предъявить партбилет.

— Я член обкома, — в упор глядя в глаза старшине, произнес Осинин твердо и уверенно. — Вы разве меня не знаете? — И потянулся в боковой карман, доставая красное удостоверение дружинника пожарной охраны, которое подобрал в сквере.

Увидев мельком красный цвет книжки, милиционер сказал:

— Проходите, проходите, пожалуйста. К первому секретарю обкома, конечно, этому областному Богу, попасть сразу, вот так, за здорово живешь, какому-то «толкачу» даже высокого ранга было не совсем просто.

Делопроизводитель секретаря обкома, полноватая женщина с благообразным выражением лица, посоветовала ему пойти на прием ко второму секретарю Иванову Сергею Владимировичу.

Второй бог оказался не таким уж величественным и недоступным, каким Осинин представлял себе. Это был простой, скромный, худощавый мужчина, энергичный и быстрый в решениях.

Владимир Сергеевич очень внимательно выслушал Осинина и решил помочь молодому «зам. директора треста».

— Вот вам записка, передайте ее директору завода. Всех вам благ и успехов, — и он покровительственно похлопал Виктора по плечу и крепко пожал руку.

Виктор от счастья буквально вылетел из здания обкома. Его обуяла жажда деятельности. В голове у него возникло множество прожектов.

Но пыл Осинина сразу же остыл, когда ему преградили дорогу к директору. Охранники попались добросовестные и несмотря на веские доводы не пропускали.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы на шум не выскочил сам Фабрикантов.

— Так это опять вы? Я вам уже популярно объяснил, молодой человек, — гневно прошипел он, и его выразительные крупные черты лица приобрели зловещий вид, а вены на шее готовы были лопнуть от бешенства.

— Я по записке от секретаря обкома! — глядя ему в глаза, твердо произнес Виктор.

— Ну, в таком случае проходите, — тут же смягчился директор. — Я вас слушаю.

— Вот прочитайте.

— Да, — многозначительно изрек Фабрикантов, растягивая слово «да» с философским видом. — Легко писать, легко давать указания. Почему он мне не позвонил?

— А разве этого вам недостаточно?

— Нет, молодой человек, — для меня его записка ничего не значит. Пусть позвонит, я ему все объясню. Ведь у нас, Виктор Александрович, катастрофическое положение. Печь взорвалась и рухнула, люди погибли, нам не поставляют кокс, — трагическим шепотом произнес директор. — А вы нас за горло берете.

— Я понимаю все, но вы поймите нас тоже. Нам тоже несладко.

— Хорошо, забирайте свой карбид самовывозом. Присылайте машины и забирайте.

— За тридевять земель гнать машины? Вы что, смеетесь?

— Как хотите, больше ничем помочь вам я не смогу. У нас нет вагонов.

Глава девятнадцатая

В Караганду Осинин приехал поздно, выпил с горя две таблетки элениума и завалился спать, не раздеваясь.

«Власть имущие — непробиваемы», — с горечью подумал он, засыпая.

А утром он позвонил секретарю обкома.

— Доброе утро, Владимир Сергеевич. Это Осинин. Я у вас вчера был на приеме.

— Ну как, съездили вчера к директору?

— Да, но он сказал, — решил пойти на хитрость Виктор, чтобы отомстить директору, — что не нуждается в ваших записках. Он хотел, чтобы вы ему позвонили.

— Так и сказал? — удивился партийный босс.

— Да, — в голосе Осинина была горечь, — он заявил, что на заводе он сам решает все дела.

— Ну, ладно, — медленно и задумчиво произнес с обидой Владимир Сергеевич. — Позвоните мне завтра.

«Что же я наделал, — схватился за голову Осинин. — Ведь это же скандал!»

Наскоро перекусив, Виктор пошел в ювелирный магазин «Изумруд», где еще со вчерашнего дня занял очередь, чтобы купить обещанную Наталье Васильевне золотую цепочку. Но очередь его пропала. Надо было, как объяснили ему, еще вчера в двенадцать часов ночи явиться к магазину, пройти пофамильно перекличку и на ладони записать номер.

— В крайнем случае утречком пораньше надо было задницу поднять, тогда смогли бы чего-нибудь приобрести, — наставительно заявила ему энергичная старушка.

Осинин раздраженно промолчал. «Кругом одни неувязки», — мрачно подумал он.

— Номерок нужен? — хрипло спросил у него мужчина с опухшим от запоев лицом. Глаза его слезились, изо рта неприятно несло сивушным перегаром.

— Что за номерок?

— Очередь.

— И сколько?

— Червонец.

— А ты какой по счету?

— Двадцать третий.

— Но это же далеко, может не хватить.

— Слушай, не хочешь — не надо, другие возьмут, — небрежно бросил алкаш.

— Ладно, давай рискнем.

Но, как и ожидал Осинин, он прождал в очереди до одиннадцати часов совершенно напрасно. Золотые цепочки закончились за три человека до него. На двадцать человек хватило.

"Опять невезуха, день какой-то немастевый.

Что за дела, — подумал Осинин, — неужели фабрики не могут наштамповать этих цепочек побольше? Кругом один дефицит".

Невдалеке от магазина стояла кучка женщин. Они чем-то торговали.

— Цепочек случайно нет? — спросил он у них.

— Нет, родненький, вот перстенечки только есть!

— Мне срочно цепочка нужна. Хорошо заплачу.

— Есть одна, молодой человек, но я сама переплатила.

— Согласен, я вам тоже переплачу. — И он купил у полногрудой женщины цепочку за двойную цену.

Было знойное лето, жара стояла нестерпимая, и пары раскаленного асфальта ударяли по вискам. Осинин решил отправиться на озеро. В конце концов он сам себе хозяин, все равно еще не одну неделю придется здесь торчать и маяться.

На озере, хотя и был будничный день, народу было предостаточно, но это даже нравилось Виктору. Прожив почти десять лет на маленьком клочке земли за колючей проволокой, он отвык от праздного яркого общества. И теперь с наслаждением оглядывал отдыхающих, оценивая женские фигурки на лежаках.

Иногда он настолько увлекался лицезрением женского тела, что его владелица смущенно переворачивалась.

Виктор понимал, что ведет себя неприлично, что он уподобляется дикарю, но ничего с собой не мог поделать.

Так он медленно брел по пляжу и вдруг увидел очень изящную женщину с каштановыми волосами. Каково же было его изумление, когда он узнал в ней молодую супругу Фабрикантова. Рядом с ней лежало совсем юное существо лет восемнадцати или двадцати. Фигура у девушки была не хуже: пышные бедра и роскошное упругое тело совсем свели с ума Виктора.

— Это вы? — заикаясь, спросил он у Натальи Васильевны.

— А разве вы не видите? — весело и звонко рассмеялась женщина.

— Знакомьтесь, — указала она на девушку, — это моя кузина.

— Ира, — подала девушка узкую ладошку и, ничуть не смущаясь своей неприкрытой груди, спросила: — Вас как величают?

— Виктор Александрович.

— Зачем же так официально?

— Ну, ладно, просто Виктор.

Виктор смущенно переминался с ноги на ногу.

— Да вы садитесь, — обратилась к нему Наталья Васильевна.

— А я вам как раз цепочку достал.

— Да вы что? — удивилась женщина. — Ну как? — обратилась она к Ире, когда надела цепочку на свою красивую шею.

— Бесподобно! — отозвалась девушка. — А мне тоже нельзя было бы достать? — прищурила она свои раскосые глаза.

— Посмотрим на ваше поведение, — ответил Виктор, украдкой посматривая на нее.

— Сколько я вам должна? — вывела его из приятного сладострастного созерцания Наталья Васильевна.

— Нисколько. Это подарок.

— Ну, знаете, мы с вами так не договаривались, — произнесла женщина. — Иначе я не приму ее. — Она открыла сумочку, но денег для оплаты было недостаточно. — В общем, привезете мне ее завтра на работу, а я прихвачу деньги из дома.

— Но цепочку-то возьмите, а деньги отдадите потом.

— Нет-нет, все завтра, — почти строго проговорила Наталья Васильевна.

— А мне когда достанете? — спросила дразняще Ирочка.

Приходите завтра к пяти вечера к магазину «Изумруд».

— А сегодня нельзя? — спросила девушка, — а то я завтра на несколько дней уезжаю в Алма-Ату.

— Нет, только завтра, у меня дела. Или лучше встретимся у гостиницы «Казахстан» в шесть часов, — взволнованно проговорил Виктор, еще раз горящими глазами взглянув на нее.

Хорошо, я обязательно приду. Придется ради вас отложить поездку, — многозначительно улыбнулась девушка.

Глава двадцатая

В 18 часов 20 минут в Кисловодском горотделе раздался телефонный звонок.

— Дежурный горотдела Миронов слушает, — басом произнес майор милиции.

— В речку сва-а-ли-лась «Волга», — заикаясь проговорил молодой постовой.

— В какую речку? — энергично проговорил майор. — Это вы, сержант Гриценко? Возьмите себя в руки и спокойно доложите обстановку.

— Труп выпал из машины, женщина почти сго-рела, — сбивчиво говорил сержант.

— Успокойтесь, сержант! Где это произошло?

— В районе «Замка коварства и любви».

— Машина сгорела?

— Нет, не совсем, она свалилась с горы, я все это видел.

— Хорошо, будьте на месте. Я высылаю оперативно-следственную группу.

Буквально через десять минут, казавшимися целой вечностью для сержанта, примчалась оперативно-следственная группа. В нее каким-то образом сумел затесаться журналист местной газеты.

— Где женщина? — спросил руководитель опергруппы капитан Монахов у сержанта.

— Вон она на траве, я прикрыл ее мешком, невозможно на нее глядеть, — с содроганием произнес Гриценко, все еще не пришедший в себя от увиденного.

«Ну, и молодежь пошла, — подумал Монахов, — словно институтки какие-то».

Но когда Монахов сдернул мешок с трупа, то сам невольно зажмурился. Тело наполовину обгорело, но лицо погибшей осталось невредимым, и эта контрастность изуродованного тела и юного лица больше всего ужасала.

Криминалист тут же профессионально отщелкал снимки трупа несчастной и некоторые детали места происшествия.

— Это несчастный случай, — поспешил высказаться журналист, — не смогла, видимо, справиться с управлением, бедняжка, или тормоза подвели.

Монахов внимательно осмотрел гору, выступ скалы, с которого рикошетом свалилась в речку «Волга», и понял — это была именно марка машины Горьковского автозавода, судя по разбросанным на берегу скатам, бамперу и полусгоревшему кузову, и все понял.

— Без комментариев, — мрачным тоном негромко сказал он журналисту. — Мы сами разберемся, что к чему.

— Неужели убийство?

— Скорее всего да! Эксперты и криминалисты все определят. Машину пытались, видимо, намеренно сжечь, сбросив ее в пропасть, но вот этот выступ скалы, — показал капитан пальцем вверх, — изменил ее траекторию, и она свалилась прямо в речку, которая погасила полное самовозгорание, иначе мы не нашли бы никаких улик. А, впрочем, кто знает. Кстати, я тоже спешу с выводами. Следствие все определит.

Так, — распорядился капитан, обращаясь к судмедэксперту. — Вы останетесь с сержантом. Сообщите по рации дежурному по ОВД, чтобы прислали машину для отправки трупа в морг, а мы попробуем взобраться на гору.

Лейтенант Дорошенко останется также здесь и соберет все обломки машины в одно место для технической криминальной экспертизы.

Путь в гору на площадку оказался нелегким, так как там никаких тропинок не было.

Через некоторое время Монахов отказался от этой затеи. Он приказал членам опергруппы садиться в «уазик», чтобы найти именно ту дорогу, по которой «Волга» взобралась на такую высоту.

На небольшой площадке, где произошла трагедия, а это члены опергруппы поняли сразу, так как преступники здесь наследили прилично, овчарка Пальма сразу же взяла след, и вместе с кинологом они спустились вниз по дороге на автотрассу, на которой собака беспомощно заметалась из стороны в сторону. От досады она злостно залаяла и готова была продолжать поиски, но капитан успокоил ее, погладив по шее.

— Бесполезно, — произнес устало Монахов. — Они уехали, видимо, на какой-нибудь попутной машине. Давайте лучше вернемся на площадку и все как следует там исследуем.

— Ножик! Смотрите! — выкрикнул оперативник Самойлов.

— Не трогать! — закричал Монахов. — Эксперт! Изымите нож.

Тот аккуратно положил оригинально инкрустированный выкидной нож со следами крови в целлофановый пакет.

— Может быть, мы еще что-нибудь найдем, — произнес Монахов.

Но кроме тюбика вазелина и окровавленного платка ничего найдено не было.

— Достаточно, — произнес горько Монахов.

— Товарищ майор, — подошел к нему журналист. — Так что же все-таки произошло?

— Преступление, — изрек Монахов.

— Какое же? — забегали близорукие глаза у журналиста.

— Сразу сказать невозможно. Я, к сожалению, не Шерлок Холмс. Вот если бы еще доктор Ватсон здесь присутствовал, то они сразу бы вам все рассказали благодаря своему дедуктивному методу.

Глава двадцать первая

На следующий день Осинин проснулся рано. Первое, о чем он сразу же подумал, так это о свидании с Ириной. Как бы не опоздать. А вдруг она не придет? — забеспокоился Виктор, которому очень хотелось завязать с ней роман.

После пребывания на пляже ему всю ночь снились эротические сны. Спал он поэтому очень беспокойно, несколько раз просыпался.

«Как жаль, что нет брома или какого-нибудь транквилизатора», — с сожалением подумал он.

Под самое утро ему приснилась Ирина, совершенно голенькая. Она лежала на пляже для нудистов, подставив свое бронзовое тело солнцу, в окружении нескольких очень красивых блондинов, и о чем-то оживленно с ними беседовала. Чувствовалось, что все они были ее поклонниками. На пляже было много красивых девушек, но мужчин почти не было. Виктор все это отчетливо видел, так как пролетел над пляжем в вертолете и завис прямо над тем самым местом, где нежилась в солнечных лучах его Ириночка в окружении молодых парней.

Осинина пронзила дикая, безумная ревность. Первой его мыслью было перестрелять всех семерых блондинов, очень похожих друг на друга, по-видимому близнецов, благо в вертолете был пулемет. Он прицелился и нажал на гашетку, но выстрелов почему-то не послышалось, гашетка оказалась заклиненной, а может, не было патронов.

— Проклятье! — выкрикнул в бессильной ярости Виктор и проснулся.

«Да, природа требует своего, — подумал он. — Быстрее бы домой к Тонечке под теплый бочок. Вот уже месяц живу, словно монах. Надо быстрее кончать с этим карбидом! Хватит цацкаться», — твердо решил он. Сначала Виктор написал жалобу в комитет по химии, а потом сочинил заметку в местную газету «Карагандинский рабочий».

Жалобу он отправил заказным письмом с уведомлением, чтобы все было четко и стопроцентно, а заметку отдал лично в руки заместителю главного редактора, оказавшемуся его земляком.

Журналист решил помочь своему земляку и уверил его, что в ближайших номерах выйдет его статья под рубрикой «Острый сигнал».

Выйдя из редакции, Виктор посмотрел на часы. Был уже шестой час, а он все еще не привел себя в порядок, даже не побрился и не погладил костюм.

Может, не стоит спешить, подумаешь, опоздает на 15 — 20 минут. Многим женщинам и девушкам это, как ни странно, нравилось. Мужчина, который намеренно или случайно запаздывал, казался им не совсем досягаемым.

В свои молодые годы, когда он вел образ жизни повесы, он практиковал это, и такая небрежность по отношению к прелестному полу зачастую срабатывала безотказно.

Были случаи, правда, когда некоторые девушки, прождав ровно пять или десять минут от силы, гордо уходили, задрав свой носик кверху, но наблюдавший из-за угла какого-нибудь здания Виктор тут же догонял их и, извинившись за опоздание, галантно брал под руку строптивую гордячку и менял тактику.

Но это было в молодости, а сейчас ему было уже под сорок и привередничать, и рисковать не было смысла, да и ни к чему.

Ровно в шесть вечера он подошел к фонтану, где увидел нафуфыренную Ирину, которую не сразу узнал, и преподнес ей огромный букет алых роз, в который был воткнут белый листочек.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула Ирочка, увидев розы. — А это что?

— Прочти, — смущенно сказал Виктор, — это стихи. Они посвящены тебе.

Ирочка взяла листок и прочитала:

Свою любовь к тебе
Я выразить хочу стихами и цветами,
Хоть поистратил все с годами,
Но розы алые с шипами
Ты нежно поцелуй губами.

— Ой! Как здорово! Вы что, поэт?

— Да так, балуюсь немного, — скромно потупившись, произнес он. — Иу, куда пойдем? — спросил Виктор.

— Куда хотите.

— Ты что это со мной на «вы»? Будь попроще.

— Да вроде неудобно. Вы такой большой начальник, да еще поэт.

«Надо же, — подумал Виктор, — на пляже лежала почти обнаженная, а здесь ведет себя, словно целомудренная деревенская девушка».

— Давай лучше пойдем ко мне в номер, я кое-что приготовил на ужин.

— Я не против, — томно ответила Ира.

И Виктор понял, что он сможет овладеть этой девушкой, она сама готова к этому. И снова Виктор почувствовал необычный прилив сил и энергии, и вновь он понял, что весь смысл жизни настоящего мужчины заключается в обладании такими вот прелестными созданиями, как эта миловидная Ирочка с чуть толстыми ногами и плотно сбитым задом.

— Пошли, — проговорил он с волнением в голосе.

В номере, где он жил, на столе уже стояла бутылка коньяка, килограммовая банка свежей черной зернистой икры, которую он достал «по блату» в одном магазине, и розовые крупные помидоры.

Выпив коньяк, икру стали есть столовыми ложками. Это забавляло Ирочку.

Ирочка не ломалась как некоторые, которые могли прийти в номер, напиться до умопомрачения, нажраться до пуза, а потом внаглую уходить, да еще устроить дикую сцену на прощанье.

Ирочка сама хотела Виктора, и он это понял. Она оказалась очень искусной и страстной любовницей.

Через несколько дней Виктор, к великой радости, узнал от Фабрикантова, что ему собираются отгрузить карбид кальция, причем все 120 тонн — 2 вагона. Однако задержка в отгрузке была из-за отсутствия порожних вагонов, но Виктор быстро устранил это препятствие.

«Странно, — подумал он, — что же сработало? Указание обкома партии об отгрузке карбида кальция или четырехграммовая золотая цепочка? А может, жалоба в комитет по химии? Или все вместе? А что же делать со статьей в газете?» Она уже была не нужна. И Виктор поехал в редакцию с просьбой не публиковать заметку.

Через несколько дней карбид кальция был отгружен. Осинин записал номера вагонов и отправил победоносную телеграмму в свой трест.

Виктор еще несколько раз встречался с Ириной, и всякий раз она томно и приглушенно стонала в его объятиях.

Их прощание было тяжелым. Они привязались друг к другу, можно сказать, привыкли.

Ирочка плакала, словно маленькая девочка, горько и жалостно. Ему было по-человечески жаль ее.

Около года они еще переписывались, но больше уже никогда не виделись…

Глава двадцать вторая

Сообщение дежурного по ОВД г. Кисловодска о чрезвычайном происшествии в районе «Замка коварства и любви» не то чтобы поразило Понтиякова Германа Владимировича своей звериной жестокостью (за многие годы работы ему пришлось перевидеть немало), оно его сильно озадачило.

В том, что это было запланированным преступлением, а не несчастным случаем или самоубийством, не было сомнения. Но кто эта девушка и кому принадлежала автомашина — все это предстояло тщательнейшим образом проанализировать и скрупулезно исследовать.

Главное — не суетиться и не паниковать, как это делают некоторые оперативники, теряя голову при ЧП.

Прежде всего надо было созвать экстренное оперативное совещание и дать задание оперативникам повнимательнее обследовать дно горной речки, куда свалилась машина, потому как любая деталь или безделушка могли бы пролить свет на это очень серьезное и сложное по своей раскрываемости преступление, а то, что это было именно преступление, не подлежало никакому сомнению.

Затем нужно опросить всех работников ресторанов, гостиниц, кафе, вокзалов, забегаловок и прочих злачных мест, а также дать указания контролировать в течение недели все дороги, ведущие из города, которые были тут же перекрыты после того, как сержант Гриценко позвонил в Кисловодский ОВД.

Понтияков встал, набил трубку хорошим душистым табаком и закурил, не вдыхая в себя дым, а потом медленно и задумчиво начал расхаживать по кабинету, разглаживая свои густые темно-каштановые усы.

Настроение у него было препаршивейшее. Понтияков знал, что если сейчас он не успокоит свои разбушевавшиеся нервы, которые были у него на пределе, у него может произойти срыв.

На оперативке Герман Владимирович спокойно и четко изложил суть дела относительно ЧП в районе «Замка коварства и любви», напомнил о «висячках» и призвал своих сотрудников полностью проявить божий дар сыщика, которым природа наградила их.

Через несколько дней труп несчастной девушки был опознан.

И когда Понтияков узнал, что погибшей оказалась полячка, он тут же позвонил в КГБ, и расследование ЧП начали вести параллельно, как говорится, «в два смычка».

Чекистам повезло первым. В их ведении находился «Интурист».

Вначале швейцар, а затем официант, обслуживавший в тот злосчастный вечер Марию, дали ценные показания и более или менее подробно обрисовали внешность Узбека и Бегемота. Внешность Людоеда была описана вскользь.

В Управлении внутренних дел была проведена дактилоскопическая экспертиза смазанных отпечатков пальцев, которые были найдены на рукоятке ножа, но их владельца установить не представлялось возможным.

А преступники, как говорится, ушли на дно, и, видимо, надолго, а, может быть, даже сдернули за кордон.

Понтияков срочно вызвал к себе Попова. — Ну, чем обрадуешь? — спросил Понтияков Попова просто по привычке, не надеясь услышать ничего утешительного, но каково же было его удивление, когда тот выпалил на одном дыхании:

— Нашлась машина Арутюнова! Около «Замка коварства и любви».

— Где она?

— Вернее, не машина, а остатки от его машины, — запальчиво продолжал говорить Попов.

— Капитан, успокойтесь. Расскажите, пожалуйста, поподробнее.

— Узнали по двигателю, номер был перебит. Установила техническая экспертиза. Кроме того, была перекрашена в другой цвет. Была белая — стала черная.

— А номера?

— Номера, само собой, поменяли несколько раз…

— А какие номера были до этого, вернее, после того как угнали машину Арутюнова? — нетерпеливо перебил его Геннадий Владимирович.

— Точно не знаю, но какие-то номера нашли еще в речке, ниже по течению, в двухстах метрах от происшествия.

— Какие?

— Ю 21-03 СТ.

Понтияков тут же набрал номер телефона начальника ГАИ.

— Владимир Иванович, здравствуйте, Понтияков. Слушай, будь другом, дай срочно задание твоим архаровцам установить владельца автомашины черной «Волги» за номером Ю 21-03 СТ.

— Подожди у телефона пару минут, Геннадий Владимирович, сам-то как?

— Да вот как. Пятые сутки без сна.

— А как по делу полячки? Там ведь КГБ занимается.

— И мы тоже, иначе в крае у многих звезды послетают.

— Понятно. Минутку. Вот, кстати, поступила информация. Автомашина марки «Волга» номер Ю 21-03 СТ оформлена на Котенкина Игоря Михайловича.

— Людоед?! — воскликнул Понтияков и запальчиво стукнул рукой по столу, — я так и подумал.

— Какой Людоед? — ошарашенно воззрился на своего шефа Попов. — Каннибализмом занимается?

— Да нет, — с каким-то надрывом вздохнул Понтияков. — Бандюга один. Шестнадцать лет тому назад его банда разгуливала по Союзу, промышляла «разгоном»[34]. Его делом тогда занимался Зотов, знаменитый сыщик из П.

— У-у, — задумчиво произнес Попов. — Теперь припоминаю. Ведь он тогда под вышаком находился.

— Выкрутился, гад. За ним числилось убийство одного миллионера, но врачи при вскрытии установили у него сердечный приступ с летальным исходом. Это и спасло Котенкина.

— Так его Людоед убил?

— От пыток людоедовской банды он умер.

— Кто этот миллионер был?

— Цеховик один, грузин по национальности. Его впору тоже было к стенке ставить. Подпольный завод в Чечне организовал. Чтобы только стать совладельцем завода, он внес сто тысяч (!) еще теми деньгами, когда наш рубль был дороже американского доллара.

— Интересное дело было. Я помню, какой шум оно наделало.

— Заводиком, на котором официально изготавливались дешевые сита для муки, которые так охотно раскупали горянки, заправляло трое компаньонов. Фактически же на заводе изготавливались модные трикотажные изделия, целлофановые пакеты и майки с изображением знаменитых певичек, кожаные сумки и всевозможная бижутерия. На широкую ногу было поставлено дело.

— А кто был настоящий директор?

— Чечен один. Он получал оклад пять тысяч рубликов ежемесячно. За молчание и негласную аренду помещения.

— Понятно, в общем, бутафорный директор был, — усмехнулся Попов. — А третий директор кто был?

— Саркисянц. Много тогда нашли у него золота и всяких драгоценностей. Громкое дело было. Так вот, мы отвлеклись. Я тебе, Попов, даю задание. Изучи в архиве дело Людоеда, все его связи, всех подельников[35]. И как можно быстрее. Послезавтра доложишь мне.

Глава двадцать третья

Осинин вернулся домой, словно триумфатор на коне. Все поздравляли его, благодарили, а вот денег ему в виде премии или хотя бы компенсации, которую ему клятвенно обещал шеф и руководство Главка, никто и не думал выдавать. А ведь своих личных бабулек[36] он вышвырнул так много ради выполнения ответственного задания. Деньги нужны ему были позарез. «Мои финансы поют романсы», — с мрачным юмором подумал Виктор. Не сегодня-завтра должна была родить Тоня, и ему очень хотелось подарить ей что-нибудь в честь их первенца.

Словом, он начал наседать на своего шефа и требовать от него премии.

— Иван Васильевич! Ты мне обещал все мои расходы компенсировать?

— Обещал, Виктор Александрович. Обязательно тебе выдадим, потерпи немного. Ты лучше расскажи, как ты карбид выбивал, — говорил он, лукаво прищуриваясь и задорно смеясь.

И Виктор пересказывал в который уже раз свою забавную одиссею. Чаще всего директор просил Осинина поведать о его злоключениях в Караганде и Темиртау в присутствии местных директоров или высокопоставленного начальства из края.

— Вы мне, Иван Васильевич, баки не заливайте, — сказал однажды с шутливой грубоватостью в конце своего повествования Виктор, — «Соловья баснями не кормят». Гоните мне копейку, не сегодня-завтра у меня должен короедик на свет появиться.

— Так что ж ты молчал, идрить твою мать! — по-мужицки искренне возмутился шеф. — Езжай немедленно в центр, зайдешь к самому начальнику Главка, и он тебе выпишет премию. Я уже с ним договорился.

— А если не дадут?

— Дадут! — в благородном возмущении выкрикнул Скорняк.

Наконец, деньги ему выдали, всего каких-то триста рублей. Но и этому Виктор был бесконечно рад. Правда, получил он их после изматывающих бюрократических проволочек.

Получив деньги, Осинин тут же начал рыскать по магазинам и накупил всякой всячины. Он хотел отнести Тоне что-нибудь вкусное. Потом он помчался в роддом, находившийся на территории огромного лесопарка.

— Вам к кому? — спросила его дородная русоволосая женщина, то ли нянечка, то ли медсестра.

— Мне к Осининой, передачу надо отдать, да и поговорить бы не мешало.

— К Осининой? К ней нельзя.

— Почему это нельзя? — возмутился Виктор.

— А вы кто?

— Я ее муж!

— Родила ваша женушка.

— Как родила? — ошарашенно уставился на нее Осинин.

— Так и родила, только что.

— Кого?

— Сына, сыночка, молодой человек, с вас магарыч полагается.

Обычно молодые отцы, услышав такую новость, мгновенно преображаются — кто начинает бешено орать, а кто плясать или ошалело восклицать: у меня родился сы-н! сы-ын!

Виктор же впал в оцепенение. Он вдруг почувствовал себя совершенно другим человеком.

«Свершилось, — подумал он радостно и в то же время озабоченно. — Я стал наконец отцом. Теперь я ответственен за судьбу маленького человечка, своего сына». И его сердце наполнилось гордостью и сдержанным ликованием.

— Вы что, молодой человек, не рады, чем-то недовольны, наверное, дочку хотели? — нарушила его философские размышления женщина.

— Все нормально, — вздохнул Осинин. «Почему я не радуюсь, как другие, словно ребенок? — подумал он. — Неужели жизнь настолько ожесточила меня, что я разучился радоваться искренне и задорно? Значит, судьба наложила все же на меня отпечаток суровости».

— Когда же мне прийти?

— Через два-три дня, а передачку можете оставить и записочку напишите. Я ей все передам.

Виктор вытащил блокнот, вырвал страничку и быстро нацарапал:

"Тонечка, безмерно рад, что у нас родился сын. Ты просто молодец!

Целую, целую, целую…

Виктор"

— Возьмите, — передал он женщине записку. — И вот еще, — сунул он ей червонец.

— Ну, молодой человек! Вы даете, — улыбнулась она невольно.

Глава двадцать четвертая

Лютый однозначно понял: Людоед положил на него глаз и постарается прибрать его к рукам или ликвидировать, но не сегодня-завтра менты могут всех повязать, — почуял он своим звериным нутром. В любом случае надо сваливать, решил он.

В панике он остановил первую же попавшуюся тачку.

— Вам куда? — спросил его пожилой водитель с обвислыми усами.

— До вокзала, пожалуйста, — просительно сказал Михайлов.

— Я в таксопарк, — слукавил таксист, поняв, что человек опаздывает на поезд и сможет отвалить ему кучу денег.

— Шеф, — плюхнулся на сиденье Лютый. — Плачу втройне.

— Но я действительно закончил уже работу. И мне за опоздание вкатят выговор. Нет, не могу, выходите, молодой человек, — продолжал блефовать таксист.

— Езжай, сука, а то продырявлю! — вытащил пистолет и приставил его водителю в правый бок рассвирепевший Михайлов.

Таксист не на шутку перепугался и молча включил зажигание.

Когда такси подкатило к привокзальной площади, Лютый вытащил банкноту в 50 рублей и, небрежно кинув ее на сиденье, процедил сквозь зубы:

— Смотри, ментам не цинкани, а то кенты мои враз тебя достанут.

— Все будет нормально, молодой человек, — растерянно пробормотал таксист, но в глубине души он был доволен — дневной план его составлял 38 рублей.

Заходить в зал ожидания вокзала Лютый не стал, а предусмотрительно спрятался за забором. На его счастье, через несколько минут к платформе подкатил поезд на Москву.

Михайлов долго мешкать не стал. Как только поезд тронулся, он модным прыжком махнул через забор и в мгновенье ока оказался на платформе, но поезд неожиданно слишком быстро развил скорость, а проводники, видя бегущего человека, в панике стали закрывать двери.

Лишь в последний момент пожилая проводница предпоследнего вагона сжалилась над ним и помогла впрыгнуть в вагон.

Через несколько остановок Лютый вышел из поезда, щедро расплатившись с проводницей, и пересел на поезд, следовавший в Баку.

В самом центре города, в романтической его части (называвшейся «девичьей крепостью» в честь отважной и гордой девушки, не пожелавшей выйти замуж за дряхлого старика и прыгнувшей в день свадьбы с крепости), у него жила тетка — жена его дяди по отцу, скупая, расчетливая женщина. Она очень любила подарки и, если Михайлов приезжал к ней без презентов, надувала свои тонкие, как лезвия, губы и сухо с ним разговаривала, а о проживании в ее доме не могло быть и речи. Поэтому Лютый купил в Баку шоколадных конфет и бутылку полусладкого шампанского. Он долго бродил по очень узким вымощенным старинным улочкам девичьей крепости, настолько узким, что с балкона дома можно было протянуть руку и достать балкончик, расположенный напротив, прежде чем нашел ее домик.

Тетя Мотя, увидев подарки племянника, расцвела и позволила ему остаться.

Несколько дней Лютый бесцельно бродил по знойным улицам. Баку, как и все старинные южные города, был своеобразен своей, только ему присущей архитектурой и национальным колоритом. Но главное — здесь почти на каждом шагу можно было встретить ресторан, кафе, шашлычную или чайную. А для Михайлова, любившего вкусно пожрать и выпить, это было важно. Больше всего ему понравились люлякебаб, долма и севрюга на вертеле. У него буквально текли слюнки при виде такой вкуснятины, и он, дорвавшись до таких шикарных блюд, просто объедался. Потом с трудом передвигая ноги, едва добравшись домой, он тут же заваливался спать.

«Недурственно здесь можно жить, — думал Лютый, — вот только если бы не эта жара за сорок градусов, от которой пот катит ручьями».

Чтобы спастись от чудовищной жары, Михайлов с утра отправлялся на пляж в Мардакены или Бузовны и пропадал там на берегу почти дотемна. Море, разомлевшее от жары, лениво накатывало свои теплые, словно парное молоко, волны на берег, приятно холодя ноги. Но и после заката жара держалась еще сравнительно долго.

По вечерам он обычно включал телевизор и смотрел «Новости». Вот и сегодня, удобно устроившись на диване, он наблюдал, что творится в России. Но в первую очередь, Михайлов с удовольствием смотрел криминальную хронику или передачу «Человек и закон».

После «Новостей» диктор объявил вдруг, что милиция разыскивает двух очень опасных преступников, изнасиловавших и убивших иностранку.

Первое время он ошарашенно взирал на фотороботы. На него смотрели искаженные лица Узбека и Бегемота.

«Теперь мне крышка, меня может выдать мой шрам на щеке, он такой заметный. Надо как-то его загримировать, что ли, — подумал Михайлов. — Из-за этих кретинов меня стопудово повяжут. — И на его лбу от страха выступила испарина. — Если их свяжут, они расколются и сдадут Людоеда, а я фигурирую в его деле, как подельник. Подымут дело и объявят розыск. Надо срочно рвать когти отсюда».

— Что с тобой, на тебе лица нет, — удивилась тетя Мотя. — Ты что, их знаешь?

— Да нет, — находчиво ответил Лютый. — Мне просто показалось, что один из этих гадов похож на одного человека.

— Ой, душегубы, — запричитала она, — креста на них нет. У нас вон в Баку такое творится, что на улицу страшно выйти после восьми.

Глава двадцать пятая

Еще несколько дней Михайлов прожил у тетки. Финансы его катастрофически таяли. Город был дорогой. Сдачу не всегда давали. Считалось западло принимать мелочь. А если кто и просил сдачи, то в зависимости от услуги или продаваемой вещи ему или просто возвращали деньги, а если и давали сдачу, то небрежно, с презрением.

Один раз, когда Михайлов, совсем немного проехав на такси, подал шоферу три рубля и попросил сдачу, таксист гневно кинул ему трешник.

— На, забери, ничего от тебя не надо, — сказал водитель с таким негодованием в голосе, что Лютому стало даже неловко, и как не пытался он всучить ему обратно трешник, тот так его и не взял.

Презрительно фыркнув, таксист зло хлопнул дверцей и стремительно рванул с места.

Как-то, шляясь по рынку, где оглушала многоголосица темпераментных выкриков зазывал торговцев, хвалящих свой товар на все лады с той неповторимой жестикуляцией, манерой и пафосом, какие присущи только истинным асам восточных базаров, он встретил русского парнишку, умевшего говорить по-азербайджански. Это очень понравилось Лютому, не знавшему ни одного слова по-азербайджански, и он решил приголубить парня, которого звали Сережа.

Тот, как понял Лютый, был «в бегах»[37]. Они разговорились, и парнишка поведал ему свою беду. Пацан был дерзким, но глупым. Вместе с дружками он ограбил одного таксиста, трахнув того кастетом по башке, но у водителя в кармане оказалось всего 25 рублей. Само собой, его повязали и кинули в тюрьму. Из-за такой мизерной суммы Сережке корячился приличный срок — от шести до пятнадцати лет.

Тогда он закосматил[38]. Не разговаривал, не спал, по нескольку суток не ел, кидался на людей, и его перевели в «дуркамеру»[39]. Однажды он не спал всю ночь, а ходил по камере взад и вперед, зная, что за ним наблюдают надзиратели и записывают в журнал наблюдений, утром загрохотали засовы, с лязгом отворилась массивная, опоясанная железом дверь, зашли двое надзирателей и начали делать проверку. Сережка стоял в стороне, полусонный, со свирепым лицом. Надзиратель грубо схватил его за рукав куртки и, подтолкнув, решил поставить в строй. Тогда Сережка резко ударил обидчика в челюсть. Подскочившему второму надзирателю Сережка также, не долго мешкая, нанес удар по лицу.

— Ну, ладно, — потерев щеку, мстительно произнес первый контролер, придя в себя. Он быстро вышел из камеры вместе со вторым надзирателем.

Через несколько секунд влетели «веселые ребята»[40], человек семь или восемь в синих халатах.

— Выходи! — заорал один из них Сережке. Но он не растерялся. Схватив в руку щетку, как боевое оружие, Сергей приготовился к обороне.

Тогда главарь «веселых ребят» велел всем обитателям огромной камеры, а их было человек тридцать, перейти в другую «хату»[41] напротив.

Те безропотно, словно стадо баранов, выполнили приказание, и Сережка остался один.

Он даже не успел применить свое орудие, как его руку перехватили, вывернули как кукле назад, вверх и начали избивать кулаками, стараясь нанести удары по почкам, животу и печени ногами, обутыми в кованые сапоги.

— Мрази! — заорал от боли пацан. — Я вас всех поубиваю!

— Ах так, он еще и грозит! — И они еще сильнее замолотили ногами и руками по его беззащитному телу.

Сергей сильно кричал от нестерпимой боли и бессилия. Ему казалось, что его избивают уже несколько часов подряд.

Потом его бросили в «резинку»[42]. Сережка весь был истерзан, одежда свисала с него клочками, все тело нестерпимо болело и ныло от многочисленных гематом, ребра в нескольких местах имели, видимо, трещины или переломы, так как в течение месяца, когда он находился в психизоляторе, куда его перевели из «резинки», он с трудом приподнимался с постели. Резкая, острая боль пронзала, словно нож. Но, как известно, цель оправдывает средства, Сережа задался целью во что бы то ни стало вырваться на свободу, а за битого двух небитых дают. Тюремный психиатр это отлично понимал и решил сломить его. Он назначил ему инъекции так называемой «серы», или сульфазина. После каждого такого укола к вечеру у него поднималась температура до 39 — 40 градусов, а нога нестерпимо ныла. В туалет он ходил, опираясь на стенку. После каждой такой экзэкуции врач приходил к нему на следующий день и ехидно интересовался:

— Ну что, легче стало? Чего молчишь?

И видя, как Сергей отворачивался к стенке, уходил, бормоча что-то себе под нос.

— Не сдавайся. Продолжай «держать стойку»[43]. Долго делать не будут, — подходил к нему сосед из Калуги. У него были голоса[44], а может быть, гнал дуру.

По вечерам или ночью он ходил по камере с помутневшими глазами и разговаривал с разными людьми, которые сидели, как ему казалось, рядом с ним.

Находиться рядом с таким человеком было не совсем уютно. Ведь голоса бывают разные — добрые и злые — и могут приказать убить кого-нибудь или повеситься. Был случай, когда один больной умудрился сбежать с принудки[45] и повеситься на венке, который сам же сплел из полевых цветов.

Но Сережа и без него знал, что таким изощренным пыткам подвергали почти всех подозреваемых в симуляции или буйных сумасшедших.

После пяти или шести таких уколов, которые делали через два или три дня в зависимости от температуры, его вызвал на прием врач и то ли искренне, то ли провокационно заявил:

— Молодец! Ты прошел испытания, завтра поедешь в институт Сербского, но неизвестно, сможешь ли ты там прокосматить или нет. Желаю успеха.

Глава двадцать шестая

В институте судебно-медицинской психиатрической экспертизы имени Сербского Сережка успешно прошел «приемные экзамены». Ему ориентировочно установили диагноз: «реактивное состояние психопатической личности», но он не успокоился на достигнутом. Решив «закрепить диагноз» и зная о том, что нянечки круглосуточно по сменам наблюдают за ним и подробно все записывают, что касается его персоны, в специальный кондуит — журнал наблюдений, он решил не спать по ночам. Сережка много ходил по палате, ни с кем не разговаривал, ни с кем не вступал в какие-либо контакты, а когда ему сильно хотелось спать, он ложился на кровать и разговаривал сам с собой. Веки были словно намазаны клеем, они невольно слипались от бессонницы, но он стоически продолжал симулировать сумасшествие, а когда уже было совсем нестерпимо и он чувствовал, что может полностью отрубиться, больно щипал себя за ногу или живот. Так продолжалось несколько дней. Он умышленно добивался назначения уколов и достиг, наконец, своей цели. Ему назначили инъекции аминазина по схеме; сразу же в первый день 12 кубиков! Это была ужасная доза, его возбуждение спало, но Сережка продолжал по инерции упрямствовать, так как решил во что бы то ни стало вырваться на волю.

Однажды после бессонной ночи он до того «загнался», что впал по-настоящему в реактивное состояние. Подсознательно он понял это, так как начал что-то цветисто и быстро говорить. Слова вылетали, словно пули из пулемета. Прибежали старшая сестра и дежурный врач, они успокоили его, сделали укол и уложили спать, словно малого ребенка. В этот день он убедил профессоров, что он по-настоящему чокнутый. Проснувшись через несколько часов, он с Ужасом понял, что находился на грани сумасшествия, и решил особенно не усердствовать. Через два месяца была назначена комиссия, которая признала его невменяемым, но не в Момент совершения преступления, и рекомендовала суду назначить ему принудительное лечение в психиатрической больнице под Москвой до полного излечения, после чего ему снова предстояло держать ответ перед судом. Это не вполне устраивало его, и он попросил своего брата, когда тот приехал к нему на свидание, устроить ему побег из дурдома.

— Зачем тебе это надо? — пытался отговорить его брат. — Полежишь год-другой, а потом я дам кому-нибудь из врачей на лапу, и тебя комиссуют. По-моему, лежать на нарах не лучше.

— Не могу, понимаешь, Шурик. Я здесь гнию, сухостой замучил меня, — конфузливо сознался Сережка брату. — Так что давай выручай. Я как-нибудь пробегаю до Ленинской амнистии[46], а потом вообще завяжу, пора браться за ум.

— Лады, — многозначительно произнес брат. — Жди в воскресенье. Перед обедом обязательно выходи на прогулку. Как увидишь, что подъехала тачка, так сразу же прыгай через забор и ломись в машину.

Все произошло по запланированному сценарию. На следующее воскресенье, когда больных вывели на прогулку, подъехало такси. Рядом с шофером сидел человек в черных очках.

Сережка, не долго мешкая, с размаху перескочил через забор, рывком открыл дверцу машины и плюхнулся на сиденье. Его бил нервный озноб, а всполошившиеся санитары бежали вслед за машиной и просили Сергея вернуться. Они думали, что это какое-то недоразумение, ведь Сережка был таким послушным и спокойным, помогая даже им мыть посуду.

— На, успокойся, — протянул ему брат начатую бутылку вина.

Он отхлебнул несколько глотков, но долго еще не мог прийти в себя.

Лишь когда машина выехала на трассу, по обе стороны которой возвышался сосновый лес, он немного очухался, не веря, что находится на свободе.

Проехав несколько километров, таксист остановил машину.

Его размышления прервал таксист.

— Ну что, все в ажуре? — спросил он, солидарно-угодливо ухмыляясь.

— Все о'кей!

— Еще будешь?

— Не мешало бы.

Но на этом Сережка не угомонился. Затем он отправился на плешку[47]. К нему подошел молодой симпатичный парень с припудренным лицом, голубыми намалеванными глазами и с грустной поволокой в глазах.

— Чего ты хочешь? — грубо спросил у него Сергей.

— Скучно, — томно произнес он.

— Пошел… — бросил ему Сергей.

Он нашел молодую проститутку, работавшую на свой страх и риск в одиночку. Они зашли в ближайший троллейбусный парк, он зашел в первый попавшийся троллейбус, и они расположились прямо на сиденье.

В тот же вечер он спутался с одной воровкой, которую звали Ниной по кличке Волчица, и снял с ней комнату около Останкинской башни.

Воровка плакала от безысходного горя — ее хахаля, кошелечника[48], недавно повязали и вмазали «пятеру». Сережка, как мог, успокаивал ее и заодно рассказывал про свою беду — про то, что он в бегах и без ксивы.

Утром с ее помощью он насадил солидный лопатник[49] у одного слегка подвыпившего москвича. Волчица отвлекала разговорами фраерюгу, а Сережка, подтолкнув мизинцем снизу бумажник, хотя и не совсем ловко, умудрился выудить его. Лопатник был очень толстым. Сережка не смог сдержать охватившего его волнения и быстро перебежал улицу. Через несколько минут он увидел подбежавшую Нинку.

— Ну, что там? — с нетерпением спросила, задыхаясь, Нинка. — Много лавья[50]?

— Сейчас посмотрим.

Каково же было его удивление и разочарование, когда он увидел там одни документы — паспорт, военный билет и трудовую книжку.

— Ну, чего кисляк? Как раз то, что тебе надо, — деловито заметила Нинка. — Наклей на ксиву свою фотку, и будет все нормально.

Он так и поступил. У терпилы[51] была московская проколка[52], да и возраст почти подходил.

— А с остальной ксиватурой как поступил? — спросил Лютый, прервав повествование молодого повесы-балбеса.

— Я их просто выкинул.

— Так не положено. Надо было вложить остальные документы в конверт и бросить в почтовый ящик, — нравоучительно заметил ему Михайлов.

Глава двадцать седьмая

— А, это опять вы пришли? — доброжелательно приветствовала Осинина дородная женщина в вестибюле, когда через несколько дней он снова явился в роддом с горячим желанием увидеть свое крошечное творение и родную Тонечку.

— Пойдемте, — ласково сказала она и повела его на второй этаж. — Я сейчас ее позову.

Через несколько минут вышла бледная Тоня. Она слабо улыбнулась и трогательно прижалась щекой к Виктору.

Он бережно и нежно поцеловал ее в глаза и сухие губы.

— Прости меня, дорогой. Я так ругала тебя, последними словами.

— За что?!

— Когда рожала, больно было очень, я была почти без памяти, мне соседка по койке потом рассказала. Говорят, что все женщины ругают мужей и проклинают их на чем свет стоит.

— Все бывает, родненькая. Теперь ты у нас мамуля. А где же наш сынок? Почему не вынесла?

— Нельзя пока, — с сожалением произнесла Антонина.

— А все же. Давай, мать, я очень хочу его увидеть.

— Да он такой страшненький. Ну ладно, я попробую уговорить врача.

— На, надень, — всучила ему белый халат вернувшаяся Тоня. — Еле уговорила.

Он с нетерпением подбежал к кроватке и с жадностью стал рассматривать запеленатого спящего ребенка.

Первым его желанием было узнать, похож ли он на него. В кроватке находилось крошечное забавное существо со сморщенным личиком. Точно с такими же мордочками лежали в кроватках и другие человечки. «Как цыплятки, все на одно лицо», — подумал он.

— Смотри, не разбуди, он спит, — заботливо засуетилась, словно квочка, Тоня.

«Неужели этот человечек мой сын, — подумал Виктор, — и из него вырастет здоровый и крепкий мужик, мое второе Я?»

Хотелось, чтобы он быстрее вырос, чтобы узнать, на кого он похож, ведь в нем заложены его гены, его клетки, его кровь, может быть, даже сынок будет его подобием, ведь как обидно, когда дети становятся духовно чужими, не похожими на тебя несмотря на внешнее сходство.

Почему же принято думать, что если человек умер, то навсегда, ведь он просто отмирает, переходя из одного состояния в другое. Душа покидает его и вселяется в другую, молодую и крепкую плоть. Человек, как дерево, пускает свои ростки. И когда он умирает, его ростки являются его продолжением.

Неужели люди не понимают этого? Что заставляет убивать брата, сестру или отца, ведь они уничтожают самих себя. Странные какие-то эти люди, просто безумцы, ведь даже волк или тигр редко уничтожает себе подобного. В природе все вечно. «Ничто из ничего не возникает и ничто не исчезает», — вспомнил он закон сохранения материи.

— А как там мама, Маринка?

— Все нормально. Маринка рвалась сегодня к тебе.

Что ж ты ее не прихватил, я ведь соскучилась по ней.

— В следующий раз, Тонечка. Я ее обязательно приведу. Вот, возьми, тут тебе передача.

— Ой, куда столько? И курицу целую положили, я же ведь столько не съем.

— Ешь, наедай животик, женщин угости, — добродушно улыбнулся Виктор.

Через несколько дней Тоню выписали. На радостях Осинин снова накупил цветов и с десяток бутылок шампанского, половину из которых отвез на работу и пораздавал сотрудникам и рабочим, чтобы они отметили появление нового человека в этом взбалмошном мире.

Глава двадцать восьмая

Сварганив себе ксиву, Сережка почувствовал себя увереннее. Воровать хорошо он не мог, да и боялся к тому же. Богатая фантазия подсказала ему воспользоваться чужим паспортом. Он прилично приоделся и отправился в первое попавшееся ателье проката.

— Мне надо взять у вас печатную машинку, — чтобы не внушать подозрений, зная о том, что печатные машинки не всегда бывают, а если и бывают, то всегда можно отказаться, сославшись на плохое качество шрифта.

Как он и предполагал, машинок не оказалось.

— Тогда дайте мне магнитофон для изучения английского языка.

— На сколько вам?

— На месяц.

— На месяц можно, — обрадовалась заведующая пунктом. — А ну-ка, снимите шляпу, — голосисто попросила она, подозрительно посмотрев на Сережку.

«Неужели выкупила? — подумал он. — Надо сваливать», — но вида не подал и спокойно снял головной убор.

Во! — обрадовалась чиновница, — совсем другое дело. А то в шляпе вы на гангстера смахиваете, — полушутливо-полуподозрительно произнесла она.

Сережка забрал магнитофон и в тот же день продал его за полцены.

На следующий день он объехал несколько пунктов проката столицы и понабирал несколько магнитофонов и аккордеонов. Шляпу он больше не надевал, и все проходило без сучка и задоринки, как по маслу.

Вот только со сбытом было тяжело и опасно. Около каждого комка[53] крутилось по нескольку барыг[54], работавших нелегально на милицию. Он это знал по рассказам и интуитивно чувствовал это. Так и получилось. На пятом магнитофоне его чуть было не сцапали.

Хорошо, что он на стрелку[55] с барыгой послал одного невменяемого, у которого ночевал. Менты немного поколотили дурачка, который, однако, не раскололся, и с большим удовольствием забрали радиоприбор себе.

Заимев деньги, он решил «разбежаться» с карманницей, потому как у нее снова начались запои.

Волчица решила отомстить ему за «поруганную любовь» и подговорила трех ребят, чтобы те его прессанули. Ему подпасли Сережку, когда он проходил по бану. Окружив его, они попытались отоварить Сережку. Ему, конечно, было бы несдобровать, если бы они не были бухими, словно сонные мухи. Они попадали, словно спиленные деревья, от его ударов; но больше всего досталось Нинке, он вложил в удар всю ненависть за то, что она так подло подставила его. Нинка, как тумба, шмякнулась на землю.

Но вдруг, откуда ни возьмись, появился еще один ханыга, здоровый «бычара»[56] с налитыми бицепсами.

Тогда он вытащил отвертку и, когда ханыга попытался нанести ему удар, словчился и воткнул ему отвертку в лицо, пробив верхнюю губу. Кровь густо потекла по его лицу. Но «бык» продолжал наседать.

Несдобровать бы Сережке, забили бы его шарамыги насмерть ногами, если бы не блюстители порядка, подскочившие к нему сзади и отнявшие его хилое оружие.

Бычара тут же растворился в толпе. У Сережки потребовали документы. Он показал старшине поддельный паспорт. Тот внимательно посмотрел на него и вернул его Сережке.

«Кажись, прокатило», — с облегчением подумал он.

— Почему деремся? — строго спросил милиционер.

— Да у них здесь целая банда, пытались меня избить, — состроив невинное лицо, кротко проговорил Сережка.

— Ну ладно, мотай отсюда, да побыстрей.

И он сдернул со столицы, выбрав на первый случай Баку.

— Ну, ты, брат, совсем сдурел, — прервал Сережкино повествование Лютый.

— А что?! Ведь они сами на меня поперли.

— Все равно, бакланить[57] нельзя. Все надо делать по уму. Ты вот что. Я смотрю, ты на мели. Давай лучше что-нибудь придумаем.

Они отправились в универмаг, чтобы купить костюм для Сережки, так как ему надо было иметь приличный вид. В универмаге была суета.

Продавщицы бегали, никому ничего не желая отпускать, на всех кричали, нервно жестикулируя. Им было не до покупателей, они принимали новый товар.

— Разрешите примерить костюм, — попросил Сережка продавщицу, издерганную азербайджанку, указав на дорогой креповый костюм-тройку.

— На, — почти швырнула она ему костюм. Зайдя в кабину, он, с молчаливого согласия Лютого, стянул с вешалки брюки и быстро сунул их в портфель. Затем снова застегнул пуговицы и, выйдя из кабины, с невинным видом подал пиджак прибежавшей продавщице.

— Не подходит, — с деланным сожалением проговорил он. — Большой.

— Я же говорила, что для вас нет ничего подходящего, — раздраженно проговорила продавщица, с презрением взглянув на Сережку, и, не проверив костюм, повесила его на место.

Брюки оказались действительно очень большого размера.

Лютый с Сережкой взяли такси и поехали на «Кубинку», злачный базарчик, где продавались из-под полы все и вся — от пистолета до танка.

Высунув из окна такси брюки, Сережка бросил клич по-азербайджански:

— Шалвар кимя лазымды? Кому брюки?

К нему подбежало несколько барыг, и он быстро с ними сторговался, продав одному пройдошливому парню со шрамом на лице брюки по дешевке — за 25 рублей.

— Только ты приволоки мне на червонец путевой дурцы[58], смотри, чтобы не туфта была, — попросил его Сережка.

Через пять — десять минут парень принес им наркотик, головку анаши размером с детский кулачок. Анаша была темно-зеленого цвета и издавала одурманивающий запах. Даже непосвященному Лютому стало ясно, что анаша настоящая, без примеси. Отпустив машину, Сережка туг же «забил косяк»[59].

— На, пошаби, — передал он папиросу Лютому, сделав из нее две-три глубокие затяжки.

— Хороша! — показал он на папиросу, верхняя часть которой покрылась конопляным маслом, верный признак доброкачественного зелья.

Глава двадцать девятая

Оставаться в Баку больше не было смысла, и Лютый решил вместе с Сережкой отправиться в турне по России, куда глаза глядят.

По дороге они познакомились с двумя русскими проститутками, которые возвращались из путешествия по Армении. Решили путешествовать вместе. Остановились они в небольшом городке на Украине, у родственников Сережки. Люба, разбитная черноволосая девчонка, с полными грудями и вертким задом, пришлась Сережке по душе.

Лютый всю дорогу подтрунивал над ним. Ему досталась белокурая тамбовчанка Таня: скромная и послушная девушка. Правда, первое время она для вида поломалась, но Лютый пригрозил ей. К его удивлению, в постели с ней было приятно и хорошо. После этого Михайлов «зауважал» Танечку и даже подарил ей золотое колечко с изумрудом.

Правда, он потом сожалел об этом и даже хотел забрать его обратно, но девушка была так мила и нежна к нему, что Лютый, проскрипев зубами, пересилил себя.

Но… «любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда», и он на следующий же день организовал разбой, ограбив одного мужика. Для этой цели он дал задание Любе познакомиться в кафе или ресторане с каким-нибудь богатым мужиком и завести в темный переулок. Любка без колебаний согласилась. Ей даже понравилось это предложение. Она зашла в центральное кафе и через каких-то полчаса вывела полупьяного мужика.

Лютый в сердцах выругался. Он понял, что с такого «тощего гуся» навара будет мало, и оказался прав.

Как только Любка усадила мужика на скамейку, к нему тотчас же подошли Михайлов и Сережка. Они вытащили ножи и приставили их к бочине мужика, а Сергей грозно заорал:

— Где деньги?

У него появилось опьяняющее чувство власти над жертвой.

Мужик растерянно молчал.

— Где день-ги?! — раздельно и твердо проговорил он и с силой ударил мужика, хотя мог бы этого и не делать.

— Ребята, берите все, что хотите, — неожиданно предложил мужик.

Порывшись в его карманах, они нашли немного денег. Лютый со злостью сорвал позолоченные часы с мужика, подумав, что они золотые. Туфли с жертвы забирать не стали, благородно решив, что еще весна и мужик, не дай Бог, начнет хлюпать носом.

Потом все четверо дружно побежали к троллейбусной остановке.

На следующий день Лютый, трезво поразмыслив, решил отделаться от ненужных свидетелей, тем более что предельный срок по статье 146 УК РСФСР был внушительной цифрой: до 15 лет!

Он заявил погрустневшим девчатам, что им надо расстаться, что девочкам надо немедленно ехать к родным мамам и папам, и у них, мол, есть неотложные дела.

И вообще Лютый решил рвать когти один, куда-нибудь подальше на Север, где обычно на прошлое не обращают внимания. Главное, чтобы были какие-нибудь ксивы и хорошо пахать[60], а искать преступников — дело милиции.

Через несколько дней, когда Лютый и Сережка остановились на одной хате у старухи, Михайлов, забрав у спящего пацана почти все деньги и даже часы, сел на проходящий поезд Москва — Петрозаводск и был таков.

Глава тридцатая

Ребенка нарекли Данилом в честь его дедушки.

Уже с первых дней новый квартирантик громогласно давал о себе знать звонким и пронзительным плачем.

Виктора это вначале забавляло, но потом он стал к его реву равнодушен и спокоен, а через некоторое время ему это стало даже надоедать и раздражать, особенно когда очень хотелось спать.

Тщетно пытался он затыкать уши ватой или пальцами.

Детский крик, пронзительный и настойчивый, проникал во все уголки маленького дома.

Но все же присутствие в доме этого маленького человечка, его сына, приятно согревало душу и радовало.

Антонина усиленно кормила его грудью, стараясь умиротворить своего сынишку, а тот ненасытно впивался в ее еще полные, но уже начинающие обвисать груди, и сосал, сосал столь желанное материнское молоко.

Иногда его даже с силой приходилось отрывать от груди. Антонина часто жаловалась на это Виктору с вымученной горестно-радостной улыбкой, мол, что поделаешь, свой, хваткий малец.

Теперь Тоня почти целые сутки уделяла внимание младенцу, а о Викторе забыла, и, если он приходил к ней ночью, она его холодно встречала и только шептала: «Смотри, не разбуди нашего сыночка».

Бывали случаи, что, когда они нежились в постели, ребенок начинал безудержно орать, и Антонина, не обращая внимания на ласки мужа, кидалась к малышу.

«Нет, это не дело, — с горечью размышлял про себя Виктор, — сынишка отнял у меня жену!»

Он с удовольствием вспоминал те счастливые деньки, когда им никто не мешал и они нежились и наслаждались телами друг друга.

Но таковы уж законы природы: человек должен оставлять после себя наследство, поросль, а за все ведь надо платить…

Поразмыслив над этой истиной основательно, Виктор решил «взяться за ум» и начал помогать Антонине: стирать пеленки, гулять с малышом, а когда она изнемогала от бессонных ночей, сам укачивал в кроватке своего первенца; и Тоня прониклась глубоким уважением к своему «идеальному» мужу.

Скоро снова возобновились командировки, и как Виктор ни пытался от них отмахнуться, все равно ему изредка приходилось покидать свою семью.

Как ни странно, уезжал он в командировки с облегчением. В самолете или в двухместном купе СВ он расслаблялся и душевно отдыхал от всех передряг и домашней суеты, но уже через неколько дней с грустинкой вспоминал о своем крошечном, таком беззащитном Данильчике, Тоне, Маринке и даже о теще. Своим родителям он давно уже не писал, тем более что они сами не особенно горели желанием поддерживать с ним взаимоотношения.

На этот раз предстояла командировка в город С. Осинин еще никогда не был там. Поразил его этот городок большим количеством девчат. Не успел Осинин подойти к ресторану, как к нему тут же подбежало двое девушек 20 — 25 лет и предложили ему поужинать с ними, разумеется, за его счет.

Виктора это очень удивило и в то же время польстило, но, поразмыслив трезво, он решил, что они хотят, видимо, «прокрутить ему динамо», выпить и покушать на дармовщину, а потом под любым благовидным предлогом ускакать. Такая перспектива не особенно его прельщала, тем более, что он был в определенной степени стеснен в финансах. Он решил не связываться с ними.

— А почему вы не хотите пойти с нами? Посидим хорошо, — задорно предложила узколицая миловидная девушка. Была она смуглая от загара.

— А потом?

— А потом продолжим веселье у нас дома, — потупившись, ответила девушка, невольно смущаясь от твердого проникающего взгляда Осинина.

— Как вас зовут?

— Меня? Рая.

— А меня Зоя, — жеманно ответила вторая, высокая худощавая блондинка.

«Каланча», — окрестил ее про себя Виктор.

Поразмыслив немного, Виктор согласился. Ну, подумаешь, выкинет он какой-нибудь полтинник, зато интересно проведет вечер с приятными девушками. Динамо ему прокрутят? — Ну и пускай крутят. Не такой уж он похотливый, чтобы кидаться на первую попавшуюся. Главное — умудриться пристроить или сплавить кому-нибудь Каланчу.

Ждать долго не пришлось. К их столику, который уже украшала бутылка запотевшей «Столичной», три лангета и три порции красной икры, подсел разбитной малый из местного оркестра — саксофонист.

Виктор с большим удовольствием познакомил Зою с музыкантом.

Одного пузыря оказалось мало, заказали еще. Саксофонист прилично вмазал, он так и сыпал шутками и прибаутками, громко рассказывал анекдоты и смешные случаи.

Его круглое, как футбольный мяч, лицо излучало благодушие и доброжелательность.

В общем, вечер прошел недурственно. Потом отправились к Рае на квартиру.

Это была большая четырехкомнатная квартира, довольно неуютная и почти без мебели — родители Раи уехали на Север за длинным рублем, а девушка осталась сама себе хозяйкой.

Музыкант, у которого была жена и дети, долго задерживаться с белокурой девицей не стал. Он в первом часу ночи покинул квартиру.

С Раей Виктор оказался в спальне. Она как-то быстро и обыденно, как будто так и полагалось, разделась догола. От неожиданности Виктор растерялся.

— Ну, чего не раздеваешься?

— А куда спешить? — Виктор ошарашенно смотрел на ее выточенное тело. «Ей бы на конкурс красоты, — подумал он, — она бы королевой была».

— Как куда спешить? Вы же все мужики на один лад, — засмеялась она. — Вам только этого и надо.

Дважды Виктору повторять не надо было.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать.

«Боже! Ведь она же мне годится в дочки. Что я делаю?»

Почти всю ночь он не сомкнул глаз. У Раи было юное, стройное тело, но оно не излучало радости. Возбуждала ее молодость и эластичная кожа.

Рая отдавалась как-то очень спокойно.

«Неужели фригидная? — думал Виктор. — Неужели никто не может разбудить в ней женщину?» — Но все его попытки и усилия были тщетны. Легкое разочарование не покидало его. «Уж лучше спать со страшненькой, но страстненькой», — подумал он.

Несколько дней Виктор встречался с Раей, и каждый раз их встречи начинались с ресторана. Можно было подумать, что она не могла жить без водки и сигарет.

«А ведь довольно неглупая девушка, — мрачно размышлял Виктор. — Зачем она так живет?»

Почему не было огня в этом юном теле — ему было непонятно.

Потом Осинин узнал: отчим изнасиловал ее, когда ей не было еще и четырнадцати, с этих пор она испытывала отвращение к сексу и мужчинам.

Мать, боясь потерять своего хахаля, не стала заявлять в органы, а отчиму это понравилось. Он, войдя во вкус, часто наведывался к своей «дочери» и с жадностью набрасывался на нее, а потом задаривал ее всякими подарками.

И, странное дело, девочка привыкла к этому и со временем стала отдаваться почти всем, кто мог хорошо заплатить.

Глава тридцать первая

Виктор не хотел больше встречаться с Раей, он пресытился ею, но когда случайно встретил ее около своей гостиницы, животный инстинкт заявил о себе настойчиво и требовательно.

«Ну ладно, в последний раз», — подумал он.

— Сегодня я хочу лишь одно шампанское, — капризно заявила она, почувствовав страсть во взгляде Виктора, значит, он готов выполнить любую ее прихоть.

— Сколько угодно.

Он заказал четыре бутылки шампанского, закуски и горячие блюда.

Стол был шикарный, а Рая все пила и пила, с какой-то жадностью и ненасытностью. Потом она, охмелев, стала кидаться на молодых парней и приглашала их танцевать, обнимала их, целовала, неся всякую околесицу.

Виктору было противно, больно и стыдно смотреть на все это. С помощью нескольких парней он решил увести ее домой, чтобы Рая пришла в себя, а не попала в какую-нибудь глупую историю, но получилось все наоборот. Когда ребята подвели ее к троллейбусной остановке и распрощались с Виктором, который поблагодарил их и дал им на бутылку, Рая начала вырываться от него и кричать что-то несуразное. В это время подошли какие-то двое рослых, атлетического сложения парней, которым Рая стала жаловаться на свою судьбу и однозначно кивала в сторону Осинина, как на какого-то злодея, который якобы приставал к ней.

Ребята были в изрядном подпитии, и их энергии требовался выход, в «благородном» негодовании двинулись они на Осинина.

— Ребята, я вам сейчас все объясню, — спокойно заявил Виктор, но те не захотели ждать его исповеди.

Широкоплечий малец, что был пониже ростом, не долго думая, врезал ему по лицу. Второй, высокий и поджарый, решил в стороне не оставаться. Он двинул увесистым кулаком по голове Виктора.

Машинально Осинин ударил высокого в сплетение, тот от неожиданности и боли согнулся, а широкоплечий на долю секунды опешил, не ожидая от интеллигента такой прыти.

Воспользовавшись этим замешательством и поняв, что его могут изрядно поколотить, а то и забить насмерть ногами, Виктор быстро вытащил нож — «лису» и что было силы воткнул в живот широкоплечему, а потом развернулся и нанес удар ножом высокому, попав ему в правое плечо.

Но странное дело — то ли нож не причинил широкоплечему большой боли, то ли он был в горячке, но он с сумасшедшим блеском в глазах схватил урну и попытался ударить ею Осинина. Тогда Виктор ударил его ножом в грудь.

— А-а-а! — дико заорал широкоплечий, согнувшись и медленно оседая на землю.

Виктору стало жутко. Он подумал, что убил парня.

Тут подбежало двое милиционеров и Виктора, а заодно и высокого мальца, у которого правая рука висела как плеть, отправили в ближайшее отделение милиции.

Нож попал в сухожилие и сделал «гладиатора» неспособным продолжать дальше битву.

«Иначе, — сознался впоследствии Виктору высокий парень, — я бы тебя вырубил».

Приехавшая через несколько минут «скорая» забрала почти безжизненное тело баклана.

Глава тридцать вторая

Бегемота и Узбека взяли на следующий же день после того, как показали по телевидению их фотороботы.

То ли фотороботы были исполнены классически, то ли уголовный розыск проявил расторопность и смекалку, но результаты были налицо.

Взяли бандитов порознь, без всякого шума.

Узбека, по документам Погорелова Бориса Аликперовича, арестовали еще «тепленьким», в постели на. квартире его любовницы в шесть утра.

Бегемота, по фамилии Бегемонтов Андрей Петрович, — чуть позже, в 10 часов утра, когда он усаживался в «свою» новенькую «шестерку» светло-кофейного цвета.

Эту машину угнали из гаража преподавателя автошколы Моисея Абрамовича, суетливого, прижимистого и очень хитрого человечка.

Чтобы предотвратить угон своей автомашины, по совету друзей он врезал в двери гаража два сложнейших французских замка, на ночь вынимал ротор из стартера и перепутывал все провода зажигания, словом, применял массу всяческих ухищрений, как талантливый на выдумки автомеханик, но похитители оказались очень ушлыми и смекалистыми ребятами. Они не стали утруждать себя исследовательским трудом для отмыкания сложнейших импортных устройств, а быстренько вырезали автогеном замочки и угнали его новый автомобиль, номера которого даже не стали перебивать и перекрашивать.

Бедный Моисей Абрамович осунулся за несколько дней от свалившегося на него горя, и, каждый раз встречая своих друзей, посоветовавших ему врезать французские замки, просто терроризировал их причитаниями с одесским акцентом: «И зачем, я умный еврей, послушал вас, русских дураков?»

Когда же его машина была найдена, он стал шумно выражать свое ликование. Потом он внимательно изучил все причиндалы своей машины и обратил внимание на отсутствие «запаски» — основного запасного ската! Путем логических умозаключений он пришел к выводу, что его колесо должно находиться не у кого-нибудь, а именно у прокурора автономной республики, у которого тоже угнали автомашину, но потом отыскали. Аналитически поразмыслив, Моисей Абрамович, который дотошно переписал все номера своих колес, пришел к выводу, что его скат должен находиться не у кого-нибудь, а именно у титулованного собрата по несчастью, который авторитетом своей власти мог присвоить его имущество.

Так оно и оказалось. Работники милиции конфисковали скат у прокурора города и торжественно вручили его сияющему Моисею Абрамовичу.

Операцию по захвату опасных бандитов возглавил лично Понтияков Герман Владимирович, но их допрос, как и следовало ожидать, ничего не дал.

"Необходимо было выждать, пока они не «сварятся», — подумал Понтияков и дал указание посадить разбойников порознь в одиночки, находящиеся далеко друг от друга.

Погорелов и Бегемонтов, согласно данным с Петровки, 38, ранее не были судимы и к уголовной ответственности не привлекались. Поэтому, когда их поместили в одиночные камеры, они восприняли эти склепы, как моральную пытку. Эти жесткие нары с оголенными досками, эта могильная тишина камеры, отсутствие курева и нормального человеческого питания, заменявшегося каким-то пойлом, которое не стали бы жрать даже свиньи, — все это неимоверно давило на психику и моральный настрой их обитателей.

На Бегемота в принципе одиночка не оказала такого удручающего впечатления, как на эмоционального Узбека. Бегемот был довольно толстокож, он не курил и мог дрыхнуть целыми суткам и.

Узбек же вообще не мог прожить без сигарет ни одного дня. Он выклянчил у дежурных контролеров бычки и был безмерно рад, когда ему удавалось сделать две-три затяжки из обслюнявленного замусоленного остатка сигареты.

Понтияков внимательно следил за поведением арестованных. Наконец он вызвал на прием Погорелова. Узбека привели к замначальнику по уголовному розыску УВД края в наручниках.

— Снимите с него «браслеты», — коротко бросил Герман Владимирович сержанту милиции.

Тот недоуменно посмотрел на «шефа».

— Снимите, снимите, — властно проговорил Герман Владимирович и мимолетно в упор посмотрел на милиционера.

Узбек затравленно и в то же время почти с благодарностью посмотрел на Понтиякова, потирая отекшие запястья рук.

— Вы свободны, — заявил шеф сержанту. Несколько секунд в кабинете царило глубокое молчание.

Погорелов недоуменно озирался по сторонам, мельком взглянул на портрет Дзержинского, потом остановил взгляд на Понтиякове, который словно и не замечал его, а что-то сосредоточенно записывал в журнал.

— Ну что? — многозначительно спросил Герман Владимирович, глубоко затянувшись сигаретой, от чего Погорелову стало не по себе. — Курить хочешь? Бери, — подвинул он Узбеку пачку сигарет «Мальборо».

Тот трясущимися руками выудил сигарету из пачки и с жадностью сделал несколько затяжек. У него вдруг закружилась голова, и это не ускользнуло от внимания Понтиякова.

— Что, кайф поймал?

— Да, — смущенно проговорил Погорелов.

— Борис, не будем играть в кошки-мышки, — после недолгого молчания произнес Понтияков. — Ваша песенка спета, ты это понял? — и незаметно включил кнопку магнитофона, закамуфлированного в столе.

— " Да, — кивнул головой Узбек.

— Я не собираюсь от тебя выпытывать, что, где, как было, тебе это придется в любом случае рассказать следователю.

— Ни за что! — вдруг набрался решимости Погорелов. — Вы думаете меня расколоть? Я никого и ничего не боюсь. Я никого не убивал.

— А если тебе докажут? — мрачно спросил его Герман Владимирович. — Тогда тебе хуже будет. На тебе уже висит один труп. Шофера кто около банка убил? Тебе нужны свидетели? Я могу их сейчас вызвать. Хочешь?

Погорелов на миг сник. Несколько минут он молчал, переваривая сказанное, не ведая о том, что шофера еле выходили в реанимации.

— Можно закурить? — спросил вдруг Узбек.

— Закуривай.

— Я бы вам все рассказал, но я боюсь Людоеда, его мести, да и Бегемот по головке не погладит.

— Тебе плохо? Может, уколоться хочешь?

— Нет, я не шировой.

— Мы ничего с тобой записывать не будем. Разговор останется между нами, понял? Никто никогда ни о чем не узнает, это я тебе говорю по-мужски. Слово офицера.

— Хорошо, я вам верю. Я вам все расскажу, только переведите меня из одиночки в общую, я не могу находиться без людей, я не могу быть без сигарет. Дайте еще закурить.

— Возьми эту пачку себе. Все твои просьбы будут выполнены. Если хочешь — можешь получить передачку.

— У меня никого нет.

— Но деньги-то есть?

— Да, У дежурного.

— Хорошо, я дам указание, чтобы тебе купили все необходимое на твои деньги. А теперь рассказывай.

— А что рассказывать? — понуро склонил голову Узбек. — Я «замочил»[61] водителя «Жигулей». Оскорбил он меня. На… послал.

Понтияков молчал. Сидел он расслабившись и ничего не выражающим взглядом смотрел в одну точку поверх головы Погорелова.

— А полячку я не убивал. Не было меня там. У меня алиби есть. Это, наверное, Людоед.

— А Арутюнова кто?

— Бегемот. Я здесь не при делах.

— Ты не рассказал еще про семь трупов.

— Я в этих эпизодах не участвовал, болел. Это, наверное, Бегемот с Людоедом и Лютым, они мне об этом не докладывали. Ну что, расстреляют меня? — спросил он понуро.

— Если все расскажешь подробно, обещаю пятнашку, а может, даже меньше. Но я ничего не записываю. Для формальности надо будет кое-что потом записать.

— А Людоед с Бегемотом не узнают?

— Нет, нет, я же тебе сказал. Все равно им вышак. Ты теперь с ними на суде только встретишься. Я тебе даже очных ставок с ними устраивать не буду, но ты мне должен все рассказать, все подробности и детали, понял?

— Понял, понял, товарищ начальник!

— Смотри, — жестко проговорил Понтияков. — Где живет Котенкин?

— Последнее время он часто менял хаты. Бывает иногда в поселке Александровка на улице Кабардинской, 3.

— Кто у него там?

— Сожительница.

— Ладно, на сегодня все. Я тебя еще вызову.

— А как насчет одиночки?

— Я же сказал: я дам указание перевести тебя. Может, завтра отправлю тебя в тюрьму, там веселей будет.

Глава тридцать третья

И вот он, Осинин Виктор Александрович, 1947 года рождения, уроженец Ростовской области, русский, образование незаконченное высшее, снова арестован.

Что это? Рок? Судьба-злодейка или демоническая закономерность, когда человека, познавшего вкус тюремной похлебки и запах вонючих нар и параши, снова невольно тянет на дно жизни благодаря порочному желанию окунуться в грязь, познать грех и низменность своих ближних, обнажить свои язвы и лицезреть их у своих сокамерников и друзей по несчастью с чувством облегчения, что ты не один такой прокаженный, ты — частица огромной массы отверженных, и тебе с ними хорошо, потому что тебе, покрытому душевными язвами, было плохо среди обычных людей и ты себя чувствовал с ними неловко, так как тебя незримо отвергали и утонченно унижали, начиная от обывателя и кончая закоснелым чиновником.

А если и находится человек в нашем бесправном варварско-анархическом государстве, который захочет вырваться из тюремного болота и очистить себя от скверны, ему этого никогда не позволят, ему никто не протянет руку, чтобы вытянуть на другой берег Свободы. Незримые кандалы все равно потянут его на дно жизни. За этим строго следят государственные чиновники.

Если ты родился порочным, то и должен умереть порочным! Если ты родился непорочным, а жизнь тебя сделала порочным, то ты тоже прописан на всю жизнь за тюрьмой.

Таковы неписаные законы прокоммунистического государства.

Так размышлял Осинин, расхаживая по камере с четками, которые как-то успокаивали его распалившиеся нервы и настраивали на философское мышление и восприятие мира. Четки были крупными, черного цвета, из-за них его иногда принимали за мусульманина, но это был подарок, и он к ним привык.

Камера предварительного следствия была набита по отказа. Воздух в ней был пропитан потом, мочой, никотином.

Виктора снова подвергли унизительному обыску, а в середине дня его вызвали в спецкомнату, где стали «обкатывать пальчики»[62], — процедура, которая тоже унижала человеческое достоинство. Долго и нудно окунали его пальцы и ладонь в черную грязную жидкость, а затем прижимали и прокручивали каждый палец по нескольку раз для большей четкости, потому как с первого раза папиллярные узоры не всегда получались.

После этой процедуры было тяжело отмывать руки, они становились черными, как у негра.

После скудной еды — жидких щей и каши с мясной котлетой, больше напоминавшей хлебную, Виктор прилег на голые нары, подложив под голову пиджак, и задремал.

— Осинин, на выход, — услышал он голос надзирателя сквозь полудрему.

«Что бы это могло быть?» — подумал Виктор. В любом случае какое-то разнообразие, время быстрее пройдет.

Его повели наверх по крутым ступенькам, а затем по длинному скучному коридору в самый его конец, где располагался кабинет следователя.

— Проходите, — вежливо проговорил, вставая из-за стола, молодой белобрысый, сухощавый парень в очках. — Присаживайтесь.

"Такой молодой, а уже следователь, — подумал с уважением Осинин, — по всему видно, что еще не скурвился[63], из порядочных".

— Как же так все произошло? — участливо спросил следователь. В его голосе чувствовалась обида, горечь и недоумение. — Они на вас напали? Расскажите все поподробнее.

— Да, они начали избивать меня. Если бы сбили на землю, забили бы ногами. А я не хочу глупо погибать, тем более у меня семья — сынишка родился недавно, и жена снова в положении.

— А что за женщина с вами была?

— Я ее не знаю, — слукавил Виктор.

— Она была с вами и убежала, нам все рассказали. Вы просто не хотите, видимо, впутывать ее в эту историю, а жаль: подумайте над этим. Джентльменство сейчас ни к чему, но мы ее найдем и без вашей помощи.

Виктор промолчал. Он не знал как быть, а впрочем, пусть решает сама. Неплохо, конечно, было бы, если бы она явилась к следователю и сама рассказала всю правду, чтобы прояснить картину происшествия, а вообще-то зачем ее впутывать, обливать грязью? Несолидно. В конце концов, у него самооборона.

— Молчите? Подумайте.

— По какой статье вы меня привлекаете?

— По ст. 114 УК РСФСР. Превышение пределов необходимой самообороны. В деле есть показания милиционера, который видел, как хулиганы напали на вас. Так что, если Харитонов выживет, может все обойтись. Годик-другой дадут, а, может быть, и условно.

— А Харитонов в тяжелом состоянии?

— В очень тяжелом, он под капельницей сейчас находится. Так что до суда вам придется побыть в СИЗО[64].

Осинин задумчиво подпер голову. В душе он надеялся, что его до суда отпустят под подписку и он увидится с Тоней и маленьким сыном.

— А как же мне жене сообщить? Ведь она сильно переживает, что от меня так долго нет никаких вестей.

Следователь несколько мгновений молчал, задумчиво потирая подбородок, потом решительно выбросил:

— Пишите, вот вам ручка и бумага. Я отправлю, пусть ваша жена приезжает на свидание.

Глава тридцать четвертая

— Комитет Госбезопасности? Это полковник Понтияков из УВД. Мы установили местонахождение главаря банды Котенкина.

— Сейчас я генерала приглашу, одну минуточку, — вежливо проговорили в трубке.

— Алло! Это Герман Владимирович? Здравствуйте, товарищ полковник. Генерал Мясников Анатолий Петрович слушает.

— Анатолий Петрович! Нам стало известно, где может находиться Людоед. Мои люди ведут наблюдение за домом в поселке Александровка.

— Спасибо, товарищ полковник! Вы сможете сейчас приехать ко мне и подробно все рассказать? Мы с вами здесь все обсудим. Я жду вас.

— Хорошо, через десять минут я буду.

… А Котенкин всем своим звериным нутром почувствовал смертельную опасность особенно после того, когда понял, что Узбека и Бегемота «повязали». Он весь подобрался и готов был отчаянно сопротивляться.

Вооружен он был до зубов, предусмотрел почти все. И тем не менее кагэбэшники застали его врасплох, когда он спал.

Они сумели проникнуть в его жилище и, вытащив бесшумно пистолет из-под его подушки, разбудили.

— Вставайте, Котенкин. Приехали, — саркастично проговорил майор КГБ Селезнев, когда на Людоеда во сне надели и защелкнули наручники.

— А, что? — выпучив глаза, заорал Людоед, когда понял, что его песенка спета.

Изловчившись, он лежа попытался нанести удар ногой в челюсть одному из оперативников, но промахнулся. Кагэбэшники (а их было семь человек!) налегли на него и, применив болевые приемы, «успокоили».

— Не дергайтесь, Игорь Александрович, бесполезно.

— Да, да, вы правы, — мрачно проговорил Людоед. — Но дайте мне одеться, ведь на улице зима.

— Оденьте его, — распорядился майор. — Но без фокусов! — грозно предупредил он, когда Котенкин, одетый, стоял перед ним в наручниках.

— Да нет, что вы, — неожиданно добродушно улыбнулся Людоед. — Я знаю, что такое КГБ и, с одной стороны, даже уважаю вас за интеллект и профессионализм.

«Ну и ну, что только не приходится слышать», — подумал про себя майор Селезнев.

Когда Котенкин был одет и обут почти полностью, он вежливо спросил: «Но шапку-то мне можно надеть, надеюсь?»

— Да, да, конечно, — произнес Селезнев, рассматривая знатную коллекцию книг на стеллажах.

Котенкин, сунув руки в наручниках под шапку, быстро выхватил пистолет. Никто не ожидал такого сюрприза.

Первым делом он выстрелил в лампочку, а потом в кромешной тьме начал стрелять по оперативникам.

— Стрелять только по ногам! — закричал Селезнев своим оперативникам. — Его надо взять живым!

Дико заорав, Людоед в зверином прыжке пробил стекло и выпрыгнул на улицу.

Началась беспорядочная стрельба и погоня. Людоед бежал быстро, но не панически, а осмысленно, по системе «маятника», то влево, то вправо. Ни одна из пуль не задела его.

И когда ему оставались до лесополосы считанные метры, молодой оперативник, перворазрядник по бегу, начал настигать его.

Людоед резко повернулся и почти в упор выстрелил в лейтенанта.

Тот, неловко взмахнув руками, словно балансировал на канате, рухнул на землю.

Котенкин нажал еще раз на курок, но выстрела не послышалось.

«Все, — пронеслось у него в голове, — теперь мнe крышка!»

Но хатэоэшники, увидев упавшего парня, больше не стали преследовать Людоеда, тем более что ему удалось-таки нырнуть в спасительный для него зеленый океан.

— Он жив?! — спросил задыхаясь и обливаясь потом подбежавший Селезнев. Ему было жалко парня, к которому он питал отцовские чувства, но больше всего он опасался генеральского гнева, так как за срыв операции по всей строгости будут спрашивать с него.

— Славик, сынок, ты жив?! — с надрывом проговорил майор.

— Ой, — простонал лейтенант, — плохо, плохо. — Он зажимал рукой рану в правом боку.

«Только бы не печень, только бы не печень», — пульсировала мысль в голове майора, когда парня на носилках заталкивали в машину «скорой помощи»…

Глава тридцать пятая

На следующий день после скудного завтрака с чудовищным скрежетом лязгнула массивная дверь, и в камеру, где сидел Виктор, вошел поджарый бледнолицый милиционер с острым выпирающим кадыком и зачитал фамилии кандидатов для отправки в СИЗО, среди которых значился и Осинин.

Надо заметить, что процесс транспортировки арестантов в тюрягу в России очень долгий и утомительный. Многие подследственные встречают кретинские мероприятия администрации тюрьмы в штыки и с ненавистью. Каждый выражает свой протест по-своему, в силу характера или темперамента, а ведь недовольство и протест, слившиеся воедино, превращаются в конце концов иногда в бунт или мятеж.

Многие хозяева[65] не хотят понять этого или просто по хамской своей привычке пренебрегают здравым смыслом и предостережениями кумовок[66] о назревающем бунте.

Прежде чем попасть в тюрьму на вожделенную шконку[67] или нары с матрацем, подушкой и серо-белой прохлорированной в желтых подтеках, а то и порванной в нескольких местах, дышащей на ладан простынею, надо отсидеть два или три часа в нескольких холодных и сырых боксах[68] без воды и туалета, и сидеть тихо и без писка, словно мышка, иначе, не ровен час, какой-нибудь вертухай может выдернуть возмущенного клиента и надавать по ребрам длинным (почти двадцатисантиметровым) и толстым тюремным ключом.

Затем, после подобной психологической экзекуции, арестантов выводили по одному и грубо зашвыривали, словно мешки с картошкой, в машину (в так называемый «воронок») с решетками, чем-то напоминавшую огромную собачью конуру, так что ни вздохнуть, ни охнуть было невозможно.

Обычно «воронок» забивали до отказа, так что переполненный автобус казался полупустым по сравнению с тюремным фургоном.

Очень тяжело находиться в подобных «комфортабельных» кутузках-кибитках летом в сорокаградусную жару — от неимоверной жары и спертого воздуха в раскаленном от солнца железном ящике «разрывало» голову и часто происходили тепловые удары, а если, не дай боже, сердечник попадал в подобный фургон, то шансов выйти живым из него было не так уж много.

Но на этом злоключения бедолаг не кончались — в тюрьме могли еще промарьяжить[69] несколько часов в боксиках, а потом водить на комиссию и засовывать стеклянные трубочки в анальные отверстия на предмет обнаружения Дизентерии, затем наголо стричь машинкой голову, лобок, а потом этой же машинкой состричь усы.

Затем арестантов вели в прожарку и баню. В прожарке всю одежду подследственных изымали и закладывали в огромные барабаны с высокой температурой (администрация панически боялась вшей, тараканов, блох и всякой прочей нечисти, которую заносили на своем теле бичи — эти распространители всякой заразы и, конечно же, чумы, холеры и СПИДа).

В бане долго замываться не давали — пять-десять минут, и пошел. На очереди — следующая ватага, жаждавшая очищения.

Лишь к утру заключенные попадали в камеры измотанные и голодные.

Осинин, зная по своему горькому опыту о всех злоключениях и кознях, которым подвергались заключенные во время этапирования в тюрьму, приготовился ко всему худшему, и, странное дело, благодаря своей психологической подготовленности он легко и с юмором преодолел весь конвейер этих пренеприятных процедур.

Привычка — вторая натура!

«Значит, я, как рецидивист, ко всему привык и все сношу безропотно? — сделал мрачное умозаключение Виктор. — До чего же я опустился?»

Осинин оказался прав. Его действительно снова опустили на дно жизни — в прямом и переносном смысле — поместили почему-то в огромную сырую камеру в подвальном помещении, хотя на других этажах камеры были сухие и теплые. В ней собрался весьма своеобразный сброд — сексуальные гангстеры, штопорилы и дебоширы.

Один южанин, бывший солдат — «дед», У которого кончался срок службы в армии, изнасиловал молодого солдата и привлекался теперь по ст. 121 УК РСФСР. Второй, московский студент, наоборот, был застигнут врасплох, когда сам отдавался добровольно темнокожему сокурснику.

Но больше всего вызывал омерзение забитый, небритый мужчина в засаленной одежде. Он изнасиловал двенадцатилетнюю дочь своей сожительницы.

Находиться в камере ему было несладко. Все смотрели на него с презрением, словно на грязную собаку, никто с ним не общался. Само собой, с молчаливого решения всей камеры он сидел около толчка, убирал его, подметал и мыл полы, то есть дежурил за всех.

— Ты чего, сука, разоспался? — орал обычно на него один хулиганистый малый. — Я тебе сейчас метелку в задницу воткну.

Камера ржала, то ли из подхалимства и страха, то ли над трагикомизмом положения, потому как мужичишка вскакивал, словно ошпаренный, хватался то за метлу, то за тряпку и «вылизывал» и без того чистый кафельный пол.

Осинина встретили настороженно, хмуро и с опаской, а когда узнали, что он изрезал их земляков, то многие смотрели на него с ненавистью. Таким образом он оказался первое время в своеобразном вакууме, но через некоторое время в камеру кинули двоих кавказцев — одного за убийство, другого за разбой, и Виктор, чтобы упрочить свое положение, вынужден был взять их к себе в кенты, как-никак земляки. Через некоторое время в камере был наведен порядок — никого не обижали, ни у кого ничего не отбирали, а местные бакланы[70] стали теперь заискивать перед Виктором.

Прошло уже более двух недель, а Виктора никто никуда не вызывал. Всем ясно, что хуже неизвестности и неопределенности для человека нет ничего.

И вообще, пожалуй, самое трудное время для зэка — это период следствия до суда.

— Быстрее бы зона, быстрее бы дали срок! — одно и то же желание западает в душу почти каждого подследственного, за исключением, конечно, бывалых рецидивистов, которые с точностью до месяца вычисляют сами себе или соседу по шконке срок по соответствующей статье уголовного кодекса, который знают назубок. Они, эти лагерные волки, ничуть не печалятся, ни о чем не думают и веселятся словно дети. Никто их, как правило, не интересует и не беспокоит. Обычно это люди без семьи и крова, от которых отказались родители и жены.

Виктор это наблюдал не раз и поражался тому, как мог человек приспособиться к этим человеческим джунглям, в которых чувствовал себя, словно зверь в лесу, словно зоновский барак являлся вовсе и не лагерем, а самой обычной общагой.

"Что бы это могло значить? — мучительно ломал голову Виктор, когда бил тусовки[71] по камере. — Ведь мой следователь, такой доброжелательный и порядочный, пообещал устроить мне свиданку с Тоней и уже давно должен был меня вызвать. Тут что-то не так".

Тогда он сел и написал заявление своему следователю, чтобы тот немедленно вызвал его на прием.

Глава тридцать шестая

Через несколько дней, когда Осинин, измученный безысходностью положения и неизвестностью, завалился спать на шконку прямо в одежде, он услышал сквозь полудрему:

— Осинин!

— Виктор Александрович! — вскочил он быстро с койки.

— На выход.

Его провели по нескольким однообразным коридорам и, наконец, привели в пустой кабинет, в котором стол и стулья были наглухо привинчены к полу.

— Следователь скоро придет, — заявил ему пупкарь.

Через несколько минут вошел смуглый мужчина с грубо вытесанными чертами лица.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — удивился Виктор.

— Я ваш новый следователь.

Осинина словно обухом ударило. Он сразу понял, что его дела плохи.

— А где мой прежний следователь?

— Перевели, — черство проговорил смуглолицый.

— Почему?

— Так надо. Вы какой раз привлекаетесь к уголовной ответственности, молодой человек? — враждебно посмотрел следователь на Виктора.

«Из идейных», — пронеслась в голове мысль у Осинина.

— Второй раз.

— Нет, третий, — ядовито произнес чиновник, — а «крытку» забыли? Так почему вы скрыли это от следователя?

— А какое это имеет значение? Ведь для следствия важен сам факт события, вещественные доказательства и показания свидетелей.

— А вы грамотный. Прямо юрист. В нашем деле все имеет значение. Прежде всего, мы учитываем личность человека, обстоятельства, при которых совершено преступление, и его мотивы.

Следователь еще долго бы изрекал Осинину прописные юридические истины, но зазвонил телефон.

— Да, так точно, Игорь Петрович, скоро закончу. Вы не сможете дать санкцию? Почему? А, а, понятно, понятно, — угодливо заулыбался следователь. — Борис Семенович звонил? Хорошо, я скоро буду. Итак, Осинин, мне с вами некогда церемониться, я принес постановление о возбуждении против вас уголовного дела по ст. 108 ч. II и 206 ч. III УК РСФСР. Распишитесь.

— Что? На каком основании?

— На том основании, что прежний следователь неправильно квалифицировал ваши действия и инкриминировал вам не ту статью, какая полагается. Вы что, не могли без ножа обойтись?

— А что, меня должны убивать, а я должен стоять, сложа руки? Ведь в деле есть показания милиционера, который видел, как на меня нападали хулиганы.

— Это вы хулиган, Осинин, и к тому же рецидивист! Я буду добиваться для вас 24-й[72] статьи. Все, мне некогда. Подписываете?! Еще раз спрашиваю.

— Нет, — твердо проговорил Осинин.

— Хорошо. Так и запишем: от подписи отказался, — крепко сжав зубы, процедил следователь. — Увести!

«Как переменчива судьба, — тягостно размышлял Осинин, когда шел назад в камеру, заложив руки за спину, как это полагалось по тюремному уставу. — Главное не сломаться, не распускать нюни, мы еще пободаемся».

И поэтому, когда он вошел в камеру, он не стал плакаться на неудачу и никому ничего объяснять.

Глава тридцать седьмая

Людоеда спас лес. Так во всяком случае ему казалось.

Было уже за полночь. Светила луна. Но в лесной чащобе было темно. Пробираться сквозь густой пахучий лес было тяжело, но Котенкин пер напрямик, словно буйвол, куда кривая выведет. Пистолет он выронил, но не стал искать, тем более что в нем не было маслят[73]. Животный страх подстегивал его, и он шел и шел, пока в изнеможении не свалился на землю и тут же захрапел.

Проснулся он от солнечного луча, который, пробившись сквозь густую листву, больно ударил ему прямо в глаза. Страшно ныли руки и ноги. Он был в наручниках! Поняв всю нелепость своего положения, Людоед в дикой ярости вскочил, подбежал к высокому пеньку и что есть силы ударил по нему наручниками, но они не поддавались, а запястья сильно заныли от боли. Тогда он, сжав зубы, вторично, взмахнув над головой сцепленными руками, резко опустил их на пенек. Наручники согнулись, но не сломались, лишь в хомутике одного браслета появилась небольшая трещина.

— Черт! — дико заорал от злости Котенкин и, размахнувшись, что есть мочи стукнул оковами об пень.

К великой радости Котенкина, руки стали на сей раз свободными, но только не запястья — на каждой руке красовалось по металлическому изогнутому браслету.

Сбить их было невозможно.

Но все равно Людоед остался доволен. В конце концов он попробует спрятать наручники под рукава, хотя это было трудно.

Котенкин огляделся. К его удивлению, лес в том месте, где он стоял, оказался редким. Присмотревшись повнимательнее, он, к своему ужасу, заметил невдалеке людей… Там, всего в двухстах метрах от него, была поляна, а чуть далее шоссе!

Женщина-блондинка с крупным задом и модным бюстом дико хохотала, видимо, над анекдотом, который рассказывал пожилой усатый горец. Двое кавказцев жарили шашлык, а третий, видимо шофер, ковырялся в двигателе.

«Наверное, отдохнуть решили, а может быть, начнут девку по очереди трахать, — подумал Людоед, — надо сваливать отсюда». И он, пошатываясь, медленно пошел по лесу, испытывая жажду и голод, в сторону горного села, где жил его приятель-кузнец, с которым вместе отбывал меру наказания в Коми, на «Княжпогосте». О нем Котенкин вспомнил только сейчас.

К вечеру, когда немного стемнело, Котенкин осмелился выйти на шоссе и остановил грузовую машину, которая подвезла его до перекрестка, откуда было рукой подать до нужного поселка.

Людоед подошел к окну кузнеца и тихо постучал браслетом в окно.

— Кто там? — послышался тонкий женский голос.

— Костю позовите.

— Игорь?! Какими судьбами? Чего так долго не показывался?

Вышедший кузнец сразу не узнал Людоеда и обнял его, прижавшись щекой к щеке по кавказскому обычаю.

— Да все дела, дела, по командировкам мотаюсь, я ведь снабженец.

— Понятно, а ко мне чего пожаловал? Просто так или дела?

— Да вот, по нужде, — простецки улыбнулся Игорь. — Поддатый был, нахулиганил малость, а мент один прицепился, пришлось ему рожу набить.

— Ничтяк, их бить через одного надо, чтобы грабки не распускали, — с восхищением проговорил кузнец. — Беспределом и рэкетом занимаются, твари, вместо того, чтобы закон блюсти.

— Короче, — показал Людоед свои оковы кузнецу, — это по твоей части.

— Ты их разбил? — поразился Костя.

— Да, но не совсем.

— Я их сейчас быстро раскоцаю. Заходи.

— Смотри, чтобы никто не видел.

Через двадцать минут кузнец быстро распилил наручники. Запястья Людоеда распухли и напоминали взбухшее тесто.

— Ты бы поел чего-нибудь, — предложил Костя.

— Да не мешало бы, с утра маковой росинки во рту не было.

Черезнесколько минут кузнец принес огромную бутылку чачи, соус и помидоры.

— Ну, давай, за встречу, — возбужденно проговорил кузнец. Ему льстило выпивать с Людоедом, который был одним из авторитетов в зоне.

Глава тридцать восьмая

После шоковой встречи с новым следователем Осинин замкнулся — почти ни с кем не разговаривал, был мрачным и скованным, целыми часами расхаживал по камере, когда все спали и исчезал едкий табачный дым, или отлеживался на кровати, укрывшись одеялом, обдумывая и анализируя свое поведение.

— Ты чего, погнал, Витек? — участливо спрашивали его сокамерники, — плюй ты на все. Что будет — то будет.

«Зачем мне, семейному человеку, понадобилось связываться с непутевой девкой? Как я теперь посмотрю в глаза Тоне? Чем объяснить ей свое поведение? Я виноват во всем».

Так казнил он самого себя, не находя оправдания. И теперь, если парень умрет до суда от тяжелых ран, ему могут, согласно новой статье, которую решил применить к нему следователь, вмазать не меньше червонца. На справедливость он не рассчитывал. Разве можно в нашем государстве добиться какой-либо справедливости?

Подумать только, что судьбу человека решает какая-то троица людей — судья и двое заседателей! Последние, как правило, никогда не перечат судье в принимаемых им решениях. А если найдутся строптивые, умные и справедливые заседатели, то их тут же отзывают под любым благовидным предлогом, как несправляющихся со своими обязанностями.

Так уж устроена наша судебная система. А о том, чтобы вести судебное расследование с привлечением двенадцати присяжных заседателей, дабы все решалось правильно и «по уму», как у нормальных людей, нет, об этом и разговора не может быть. Ведь у нас же «диктатура… пролетариата?!», или, правильнее сказать, «диктатура партократа».

Но в любом случае Осинин не думал сдаваться, тем более что не в его правилах было складывать оружие без боя.

Надо было прежде всего создать стройную систему защиты, отказаться от второго следователя ввиду его предвзятости и вызвать толкового адвоката.

Глава тридцать девятая

Махачкала с ее колоритными базарами и великолепными горами, гордо возвышающимися над городом, поразила даже такого циника, как Людоед. Но ему было не до лирики. За несколько недель скитаний он оброс, осунулся и поизносился.

Поэтому, добравшись до ближайшей бани, он побрился, оставив усы и небольшую бородку, вымылся и облачился в новенький костюм и белоснежную рубашку. Взглянув в зеркало, Людоед не узнал самого себя. Он преобразился. «Ничтяк, — подумал он довольно. — Как только меня менты не заграбастали? Они же ведь только бичей и хапают», — подумал Котенкин, хотя в принципе он ошибался.

Бичей как раз таки на Кавказе не трогали. Грязные, замызганные, с длинными черными ногтями и нечесанными патлами, они бесцельно шлялись по городу, никому не было до них дела. В милицию забирали в основном молодых бичевок, чтобы использовать их для мытья полов в отделении милиции.

Фруктов и овощей здесь было навалом, «ешь даром — не хочу». Вместо бани по вечерам теплое, как парное молоко, море, а что еще надо бродяге?

Поздно вечером Котенкин нашел на окраине города улицу, где проживал бывший летчик, которому он по дешевке продал почти новую автомашину, которую отобрал у частного таксиста в аэропорту, задушив удавкой.

Людоед знал, что летчик Сафронов, которого за пьянство уволили из авиации, был убежденным холостяком, и он надеялся остановиться у него на ночь или на несколько дней.

Звонить пришлось долго.

— Кто это? — послышался хриплый недовольный голос.

— Свои. Славик, это я, Игорь.

— Какой еще Игорь? — открыл дверь летчик. Он был в стельку пьяным и еле держался на ногах. — Входи. А-а. Да тебя не узнать. Смотри ты, вырядился.

— Ну как тачка? Гоняешь?

— Какой гоняешь — раскокал давно уже.

— Как же это так?

— Ты знаешь, дал одной шалаве покататься. Прицепилась, как репей, научи да научи. Ей экзамены, видите ли, надо было на вождение сдавать, а практики не было. Вот вдвоем в глубоком овраге и очутились.

— И живы остались?!

— Я почти невредим, а она два месяца в больнице провалялась. Бог наказал. Хорошо, что еще в овраге грязь была с водой, а так бы взорвались. В багажнике у меня четыре канистры бензина было!

— Да, в рубашке родились.

— Ой, не говори, и смех, и грех. Машина в лепешку, а она лежит вся в грязи, одни белки блестят только и стонет…

— Короче, — оборвал его болтовню Котенкин, — я к тебе на пару дней. Можно?

— Давай распрягайся[74]. У меня здесь небольшой бардачок, но ты не обращай внимания.

— Развлекаешься?

— Да были у меня здесь две телки-молодячки.

— Мне бы сделать хоть одну.

— Какой базар, запросто. Только с ними опасно, заразу с ходу можно подцепить. Я с ними только через гандон[75]. Хочешь, сейчас позвоню?

— Не стоит, давай лучше завтра организуем маленький сабантуйчик.

— Годится.

На следующий день вечером, когда спала жара, Людоед предложил летчику отправиться на пляж, который был в трехстах метрах от его дома.

Но как только взгляд его натыкался на жирные туши толстых дам, он быстро отводил глаза, брезгливо морщась. И вдруг он остолбенел. Прямо в двадцати метрах от него молодая женщина медленно сняла бюстгальтер, обнажив свои буйные титьки, а потом так же спокойно сняла плавки и как ни в чем не бывало медленно погрузилась в воду.

Тело ее было бронзовым.

Котенкин смотрел на все это как загипнотизированный. От возбуждения у него пересохло в горле.

"Ничтяк, — подумал он, — сейчас я ее зафалую[76]".

Поплавав немного, она вышла из воды и начала вяло растираться.

Котенкин не вытерпел.

— Здравствуйте, — нагло произнес он, подойдя к ней почти вплотную. — Меня зовут Игорь. Как море? Теплое? — Голос его от волнения дрожал, но женщина не реагировала. Она отрешенно смотрела сквозь него. Не слышала и не видела его. Она молча растиралась, закрыв глаза и подставив свое узкое лицо лучам заходящего солнца, а потом все так же спокойно оделась и ушла. — Что за дела? — удивился Людоед.

— Да это же чокнутая, — сказал Славик. — Она каждый день приходит сюда в это время на пляж. Милиция уже не обращает на нее внимания. Недавно из дурдома выписалась.

— А я подумал, что она нудистка.

— Нет, здесь это не принято.

Под ногами шуршала галька. Людоед почти не ощущал своего мощного тела, после морской ванны он чувствовал какую-то невесомость и легкость. Летчик шагал рядом бодро и уверенно.

— Что значит море! — восторгался он. Людоед молчал, он думал о том, как побыстрее отсюда свалить.

Вечером приехали девчата, которых летчик заказал в каком-то борделе. Людоеду досталась худенькая блондинка с детским личиком.

Вначале он хотел отказаться от нее, но когда она разделась, то ее юное тело приятно взбесило его. Оно было горячим и темпераментным.

— Сколько тебе лет? — спросил он у нее.

— Девятнадцать, — пропищала блондиночка.

За время побега Людоед изголодался по юному девичьему телу. Всю ночь он не мог насытиться ею. «Коль уж я плачу звонкую монету, то должен вовсю разрядиться», — плотоядно думал Котенкин. Но худенькая ничуть не устала.

— Ну как девочка? — спросил на следующее утро Сафронов, когда Людоед расплатился с проститутками и посадил их в такси.

— В порядке, — довольно проговорил Котенкин, — я твой должник.

Вечером, в тот же день, выпив с летчиком по стакану коньяка, Людоед решил раскрыть ему свои карты, но не полностью, полагая, что Славик уже «сварился» и согласится с его предложением.

Он вытащил из кармана пригоршню старинных золотых монет и сунул их под нос летчику.

— Видишь?!

— Вот это да! — с восхищением протянул Славик, — антиквариат! А чьи это?

— Царские. Вот видишь, червонец. Это «Николашка», а это монета — пятнадцатирублевка — раритет! А вот эта монета с изображением Екатерины II и Александра I — вообще большая редкость. Половину всего этого я дам тебе, если ты полетишь со мной в Стамбул!

— ?!

— Да, в Турцию.

— А как? Ничего не пойму.

— Да так, очень просто. Ты летчик, мы едем в аэропорт, проникаем в самолет с оружием и отправляемся в Стамбул.

— Да, не мешало бы, но надо подумать… — Хватился за голову в смятении и ужасе летчик.

Глава сороковая

Новый следователь, третий по счету, который был назначен взамен второго по заявлению Осинина, почти ничем не отличался oт последнего, разве только что был повежливей, но зато поехидней.

— Так вы просили заменить следователя? — проговорил он, сладко улыбаясь в предвкушении триумфа над своей жертвой, но ошибся. Виктор приготовился к худшему. — Так его заменили. Я теперь буду вашим следователем. А что это вам даст? Статью я вам все равно не| изменю. Наоборот, я решил закрыть ваше дело по ст. 108, ч. И, 206, ч. III и 218, ч. I УК РСФСР.

— А 218 к чему? — удивился Осинин.

— Ножик, холодное оружие, «Лиса»!

— Так он же в магазине продается свободно.

— Мало ли что продается. Автоматы тоже продаются на складах, но не для вашего же брата.

Осинин усмехнулся. Он понял, что доказывать что-либо этому человеку совершенно бесполезно.

— Суд разберется, — изрек Виктор. И повернулся к выходу.

— А обвинительное заключение кто будет подписывать?

— Маяковский, но только не Пушкин, — язвительно усмехнулся Осинин.

— Как хотите, — в замешательстве проговорил следователь, — только себе хуже сделаете.

— Обвинительное получил? — дружно встретили его сокамерники, когда Осинина завели в камеру. — Ну-ка, покажи, — с нетерпением накинулись на него с любопытством ребята.

— Да я еще сам его не читал.

— Потом почитаешь, — улыбнулся его кент Надрик, — родителей надо было почитать, — и почти вырвал листок из его рук.

Обвинительные заключения были своего рода характеристикой и паспортом подследственного. Ведь любой подследственный мог «навешать лапши» на уши своим друзьям по несчастью, заявить для утверждения своего авторитета, что якобы он убил прокурора или ограбил банк, а на поверку выходило, когда читали его обвинительное заключение, что сей чернушник[77] где-то надебоширил и грабил банки, но только консервные… из овощных магазинов.

Обвинительное заключение Виктора произвело большое впечатление на сокамерников, так как в этом документе обычно отображалась вся биография и уголовное прошлое узника.

— Так ты в крытке был? — удивился Бадрик. — Что ж ты молчал?

— А зачем хлестаться?

— Я же ведь тоже в крытке был. В Златоусте.

— Знаю, к нам в Балашов приходили оттуда этапом бедолаги. Еле ноги волокли, настоящие доходяги.

Авторитет Осинина в камере значительно вырос. Даже местная шпана приглашала его теперь чифирить и угощала чем-нибудь вкусным из своих передач.

Через несколько дней снова вызвали на прием. На сей раз обошлось без шоковой терапии. Его встретил улыбающийся благообразный адвокат.

— Здравствуйте, молодой человек, — проговорил он с приятным одесским акцентом. — Моя фамилия Светленький Аркадий Сергеевич. Я буду вашим адвокатом. Вы меня заказывали? — иронически спросил он.

— Да, я написал заявление. Мне рекомендовали вас.

Имя Светленького было на устах шпаны. Он пользовался большим успехом среди уголовников, так как отличался большими организаторскими способностями и умением выигрывать громкие и запутанные дела, особенно если в них было достаточно всяких зацепок.

— Аркадий Сергеевич! — говорили обычно ему работники милиции. — Вам бы следователем работать, а не адвокатом. Цены бы вам не было. Такие дела раскручиваете, которые ни один Шерлок Холмс не смог бы.

Многие люди (от работников юстиции и журналистов до уголовников) знали и уважали его, но больше всего он вырос в глазах общественности после одного запутанного судебного процесса, на котором один бич обвинялся в убийстве водителя «Жигулей» путем нанесения удара ножницами в спину.

Суть дела вкратце была такова. Бомж Николаев накануне убийства подходил к водителю желтых «Жигулей» и просил его подвезти в город С. Но никто не видел, поехал ли он с этим водителем или нет, и тем не менее его сочли виновным, так как он был рецидивистом — неоднократно привлекался к уголовной ответственности за кражи квартир, просидев в общей сложности около двадцати лет в лагерях. Этого было Достаточно, чтобы состряпать против него дело и осудить. Таким образом, работники МВД избавлялись от «висячки» и имели шансы получить поощрение.

Во время следствия Николаев признался в совершении убийства, однако во время судебного расследования он наотрез отказался от своих показаний. Задрав рубашку, он показал следы побоев на своем теле и заявил, что никакого отношения к убийству шофера желтых «Жигулей» не имеет, но, к сожалению, предъявить какое-либо веское алиби он не смог.

Прокурор в своей страстной обличительной речи доказывал, что вина бомжа вне всякого сомнения. Правда, никаких веских доказательств страж законов предъявить не смог, а сослался только на его чудовищное уголовное прошлое и общественную опасность.

Прокурор требовал применения смертной казни!

Затем слово было предоставлено адвокату обвиняемого.

Светленький в своей речи не оставил камня на камне в обвинении прокурора. В качестве веских аргументов невинности бомжа Аркадий Сергеевич привел тот факт, что никаких отпечатков пальцев Николаева на орудии убийства — ножницах, которые так и остались торчать в спине водителя, найдено не было.

— Уважаемые граждане судьи, гражданин прокурор, — сказал в заключение Светленький. — Разве можно личность обвиняемого использовать в качестве улики в преступлении?! Ни по каким законам логики, ни в одном правовом государстве личность обвиняемого при расследовании, как правило, в расчет не принимается. Прошлое обвиняемого учитывается, если установлена его вина. Объективно и всесторонне полно расследовать преступление — наша задача, и привлекать к уголовной ответственности человека только за то, что он раньше был не в ладах с Законом, в высшей степени несправедливо. Я предлагаю отправить дело на доследование.

Речь адвоката была воспринята с глубоким пониманием и произвела большое впечатление на собравшихся и судей. В зале послышались аплодисменты и одобрительные возгласы.

Просьба Светленького была удовлетворена.

Адвокат сдержал свое слово. Он взял отпуск без содержания и на свои деньги отправился в район, где было совершено преступление, для расследования дела.

И ему повезло. Светленький нашел женщин, у которых жил преступник, шахтер из Донецка. Они видели, как тот грузил телевизор в желтые «Жигули».

Затем адвокат подключил к делу работников милиции, которые установили личность шахтера.

На новом судебном расследовании Светленький представил неопровержимые доказательства невиновности Николаева, и бомжа отпустили на все четыре стороны.

Осинину рассказал эту историю про Светленького один рецидивист, и Виктор во что бы то ни стало решил нанять для своего дела именно такого адвоката.

И вот Виктор стоял перед Аркадием Сергеевичем.

— Вы изучили мое дело? — спросил у него Осинин.

— Не совсем, но я все понял.

— А почему вы раньше не пришли, а лишь после того, как закрыли мое дело?

— Мне лишь вчера передали ваше заявление.

— Сколько это будет стоить, Аркадий Сергеевич?

— Ничего не надо. Напишите лучше адрес вашей супруги, чтобы она приехала.

— А что вам надо вообще? — смутился Виктор.

— Здоровья, — грустно улыбнулся Светленький. — Вы лучше расскажите, только честно, это между нами, как все произошло.

— … А девушка? Где та мифическая дева, которая убежала босиком, выпрыгнув из туфель? — иронично спросил Аркадий Сергеевич, когда Осинин вкратце изложил ему фабулу своей драмы.

— Не знаю я ее, просто случайно встретились.

— Темните, молодой человек, темните, это ведь для вас хуже. Джентльменство здесь ни к чему. Подумайте как следует, я к вам приду через несколько дней.

Глава сорок первая

Людоед понимал: его жизнь, за которую он готов был драться до последнего и уничтожить, если понадобится ради своей шкуры, десятки, а то и сотни тысяч людей, висит на волоске, и поэтому он приобрел за большие деньги импортный бронежилет, который можно было незаметно носить, прикрывшись летной курткой.

Славик долго не соглашался на участие в захвате самолета, но, когда он понял, что терять Людоеду нечего и он может со злости, из-за принципа запросто его «завалить»[78], согласился, скрипя зубами.

Они вместе два раза съездили в аэропорт, изучили расписание самолетов, их расположение и график вылета малолитражных аэропланов, летающих рейсами в сторону Турции. Для этой цели подходили такие города как Баку, Тбилиси, Ереван, Гянджа.

Людоед купил атлас, изучил географию Кавказа и понял, что для достижения своей цели более или менее подходит самолет ЯК-40, курсирующий рейсом Махачкала — Тбилиси.

— Ну, ты чего кисляк? — браво спросил Котенкин летчика, хлопнув его по плечу. — Все будет о'кей.

— Посмотрим, — угрюмо выдавил Славик.

К захвату самолета они подготовились основательно — достали два пистолета и переоделись в летную форму.

Рейс Махачкала — Тбилиси по расписанию был назначен на 14. 30, но ввиду погодных условий задерживался.

Был конец осени. И хотя осень на Северном Кавказе напоминает бабье лето, сегодня, по закону подлости, все было против Людоеда.

Наконец объявили посадку на самолет.

— Ты иди первым, покажешь удостоверение в случае чего, — проинструктировал Котенкин Славика. — Тебе надо познакомиться с летчиками. За штурвал сядешь сам, так надежней будет. Не разучился?

— Вроде нет. Но если идти, то лучше сейчас, пока нет пассажиров.

— А кто тебя пустит?

— Пустят. Меня многие знают.

— Значит, так. Никакого прокола быть не должно, — тяжело и веско проговорил Людоед, сдвинув к переносице брови. — Если я замечу какую-нибудь подставку[79], то зашмаляю тебя первым. Усек?

— Да ты что, Игорек, за кого ты меня принимаешь?

— Смотри, все должно быть четко. Первым по трапу самолета поднялся Славик.

Дежурная, находившаяся внизу, приняла его за члена экипажа и молча пропустила «летчика» наверх.

Так же молча, но с немым удивлением в глазах, пропустила она и Людоеда, полагая, что он из новеньких.

У Славика была надежда встретить кого-либо из своих знакомых среди членов экипажа, так как он прослужил в этом аэропорту более 17 лет, влезть к ним в доверие вместе с Котенкиным и спокойно, без кровопролития захватить самолет. Но никто из членов экипажа Славика не знал. Летчики настороженно и почти в штыки встретили его. Чем-то он им не понравился — то ли его одутловатое лицо, на котором бегающие глазки вызывали подозрение, то ли не первой свежести мятая летная форма, но летчики интуитивно почувствовали недоброе, а когда в самолет вошел Людоед, они вообще закрылись в кабине.

— Что делать? — недоуменно прошептал Славик.

— Ждать, — жестко ответил Котенкин. — Сиди и не дергайся.

Через несколько минут из летной кабины вышла обворожительно улыбающаяся стюардесса с белоснежными зубами и белокурыми пышными волосами.

— Здравствуйте, — нежным голосом пропела она, — руководитель полета велел узнать, кто вы такие?

— Мы — бывшие летчики, — заявил Котенкин, улыбаясь. — У нас неважно с финансами, поэтому мы хотели, чтобы нам разрешили долететь до Тбилиси.

— Хорошо, я поговорю с Виктором Степановичем, — проворковала стюардесса и, грациозно покачиваясь, направилась к кабине.

«Надо действовать», — решил Котенкин.

Людоеду, неисправимому бабнику, бросились в глаза пышные бедра бортпроводницы. «Черт подери, — в сердцах выругался он про себя. — Такой товар! Но не вовремя».

Он кошачьей походкой проследовал за ней и вытащил пистолет.

— Ой, — испуганно вскрикнула она, неожиданно обернувшись и увидев искаженное от злобы и напряжения лицо Котенкина перед самой кабиной.

— Спокойно, — шепотом произнес Людоед, приставив пистолет в бок стюардессе. — Если вякнешь — застрелю. Мне терять нечего. Открывай!

Хотя Людоед был хладнокровен, на лбу у него выступил пот.

— Ребята, откройте, это я, — хрипло произнесла девушка.

Когда дверь кабины открылась, Людоед скомандовал: «Всем сидеть тихо! Славик, ко мне!»

Стоявший за дверью летчик, которого Людоед не заметил, вдруг резко ударил Людоеда ребром ладони по шее. В то же время раздался выстрел, и стенкой двери его откинуло на несколько метров от кабины. Он упал на пол, но тут же вскочил.

Перепуганный Славик выскочил из самолета и, стремительно скатившись по трапу, кинулся бежать через поле в сторону припаркованной «Волги». За ним мчался Людоед с перебитой рукой. Вдруг он увидел, как наперерез им выбежало трое милиционеров с пистолетами в руках.

— Стой! — закричал один из них и выстрелил в сторону Славика, который, однако, не остановился, а еще больше прибавил скорости.

Второй милиционер спокойно прицелился в Славика и хладнокровно выстрелил в него несколько раз.

После третьего выстрела бывший летчик вдруг повернулся в сторону стрелявшего, сделал несколько пьяных шагов в левую сторону и тяжелым мешком свалился на землю.

К нему тут же подбежали милиционеры и, наклонившись над ним, начали обыскивать.

Этим обстоятельством воспользовался Котенкнн и побежал в сторону забора, где заранее было проделано отверстие.

— Стреляйте, — крикнул офицер. — Вон второй террорист!

В Людоеда выстрелили несколько раз, но он успел добежать до машины, машинально сунул ключ в дверцу и, не помня себя, завел ее, тут же бешено рванув с места.

Позади себя он услышал несколько выстрелов. Одна из пуль пробила заднее стекло и шлепнулась рядом с ним, но он ее не заметил…

Глава сорок вторая

После получения Осининым обвинительного заключения прошло более десяти дней, но в суд его все еще не вызывали.

По своему богатому тюремному опыту Виктор знал, что после закрытия уголовного дела, если, конечно, оно не было особенно сложным и запутанным и в нем не появлялись новые данные и факты в пользу обвиняемого, то через неделю-другую последнего везли на судебное разбирательство в «воронке» и, как правило, в первый же день выносили обвинительный приговор.

Жизнь в камере словно замерла. Вот уже несколько дней никого никуда не вызывали, в камеру никого не поселяли, хотя она и была наполовину пуста (явление для тюрьмы довольно странное).

Когда из камеры кого-то забирают на суд, вызывают к адвокату или следователю на допрос, в «хату» кидают новеньких, которые приносят с собой всякие новости и сплетни с воли, возникает какое-то оживление, появляется некий стимул к жизни, да и время проходит быстрее и интереснее, а так — страшная скукота. Арестанты, в преобладающей массе своей, — люди недалекие и ограниченные, их круг интересов замыкается на том, чтобы вдоволь наговориться, накуриться или от нечего делать поиграть в азартные игры, приедаются и изрядно надоедают друг другу.

Книг интересных было мало. Телевизор, конечно же, отсутствовал. Радио говорило, но тихо, а если в камере шумели или громко говорили, что было обычным явлением, или забивали козла, то вообще ничего невозможно было услышать.

Вот только когда передавали последние известия, все шикали друг на друга и внимательно прислушивались к новостям, хотя в сущности зэки народ аполитичный. «Любое государство — это насилие, — сказал однажды один зэк. — Мне один черт — хоть красные, хоть белые, лишь бы кормили хорошо».

Виктор решил уединиться, начал изучать английский, немецкий, а совсем недавно купил общую тетрадь и стал вести записи, что-то вроде дневника, или придумывал афоризмы и изречения. Он бережно их записывал в блокнот, в надежде написать в будущем книгу про свою непутевую жизнь, и, как ни странно, время теперь потекло для него быстро и незаметно. К тому же он настроил себя на философский лад: «Чему быть — того не миновать». И когда в камеру закинули один за одним нескольких мошенников, привлекавшихся за картежные игры, «куклу»[80] и другие аферы, Осинин не особенно возрадовался этому событию, хотя в другое время он сразу же вступил бы с ними в контакт, чтобы пообщаться, обменяться мнениями, новостями и впечатлениями с воли, которая теперь для многих казалась каким-то миражом.

Жизнь в тюрьме порой напоминала своеобразную барокамеру. Кругозор и деятельность людей были сужены и сокращены до микроскопических размеров.

Среди аферюг выделялся своей неординарностью и незаурядным умом один грузин по имени Валико, бывший актер и художник, привлекавшийся по ст. 147 ч. III за мошенничество в особо крупных размерах.

Ему удалось «наказать»[81] огромное количество людей, преимущественно бабаев[82], на преизрядную сумму денег.

Впоследствии Виктор сдружился с Валико, если вообще можно назвать дружбой временное приятельское общение двух арестантов с разными понятиями о жизни, и тот поведал ему по большому секрету, как ему удавалось объегоривать простодушных и доверчивых бабаев.

Приезжали узбеки в Россию и рыскали по универмагам и магазинам, чтобы накупить как можно больше платков с орнаментами, которые считались у них великим дефицитом. Их можно было потом вдвойне, а то и втройне сбагрить с хорошим наваром в Средней Азии. И вот прохаживается Валико в костюме, а не в пальто, если это была зима или осень, как другие, тщательно причесанный и выбритый, с папкой под мышкой, деловой походкой по универмагу, ГУМу или ЦУМу, и узбек сам подходит к нему и просит сделать по блату партию платков с хорошей переплатой. Словом, бабаи сами лезли ему в пасть.

Ну, Валико приличия ради мнется, сразу не соглашается, а потом говорит:

— Вот вам пакет, заверните в него деньги и принесите мне.

Доверчивый узбек приносит ему пакет денег, Валико спокойно берет его, кладет на папку, подписывает и говорит:

— Подойдите к этой кассе и выбейте чек. Когда возьмете платки, то подойдете рассчитаться со мной. Смотрите не обманите, а то некоторые убегают.

— Что вы, что вы, — сужает в улыбке свои и без того узкие глазки бабай. — Разве можно? Я кароший человек… Все карашо будет.

И вот подходит узбек к кассе, подает пакет кассирше и заговорщицки подмигивает.

Та разворачивает пакет, думая вначале, что это деньги, так как сверху приклеена денежная ассигнация, а потом возмущенно кидает его бабаю чуть ли не в лицо и вопит:

— Вы что мне даете?!

Пораженный узбек вылупляет свои шары и не может понять, каким это образом его кровные настоящие деньги за несколько минут превратились в простые бумажки?

Секрет метаморфозы, как пояснил Виктору Валико, был довольно прост.

Когда доверчивый бабай подавал на подпись «начальнику» пакет денег, тот, словно невзначай, ронял ручку или колпачок от нее, отвлекая таким образом внимание спекулянта, и, молниеносно перевернув свою папку, под которой держал заранее приготовленную «куклу», вручал ее узбеку.

Так он наколол многих простаков из Узбекистана. И вот теперь довольный своими подвигами, анализировал промахи, чтобы в дальнейшем не повторять их.

Не менее интересным аферистом был картежник Саша, еврей по национальности, мобильный общительный парень с живыми лукавыми глазами. Саша знал массу анекдотов и забавных историй, которые прикалывал[83] обитателям камеры. Вечно улыбающийся, доброжелательный, но умеющий вовремя урвать себе кусок получше, он стал душой камеры.

Саша организовал своеобразную артель игроков, сам знакомился в аэропорту с каким-нибудь приезжим с Севера, брал такси, водитель которого на него работал и был с ним в сговоре. Тут же крутился его кент, который делал вид, что никого не знает, и просился, чтобы его тоже подвезли до города. По дороге он, как бы между прочим, предлагал богатому пассажиру поиграть в картишки, в «секу», чтобы «убить время». Почти каждый пассажир соглашался, тем более что «сека» на первый взгляд казалась безобидной игрой. Играли по копеечке, но по правилам игры снижать ставку было нельзя, а только увеличивать, в противном случае это считалось проигрышем, а проигрывать, как известно, никому не охота. Так что сумма ставки в несколько копеек возрастала за сравнительно короткое время до нескольких десятков, а то и сотен тысяч рублей.

Через определенное расстояние водитель такси останавливал машину и подбирал еще одного «случайного» пассажира, который тоже являлся участником жульнического трио.

Бравая команда разыгрывала небольшое театральное действо, не отличающееся особым мастерством и искусством, и доверчивого пассажира «технично» облапошивали на изрядную сумму.

Посыпались многочисленные жалобы в милицию, и Сашу вместе с его кентами вычислили. Теперь он доказывал следователям, что никакого мошенничества фактически не было, что он жертва несправедливости и бесправия. Многие сокамерники сочувственно кивали ему головой, а про себя посмеивались и в душе возмущались его наглостью: «Заграбастать такие деньги — и считать себя невинным!»

Словом, жизнь в камере пошла веселая — шуляги знали много забавных историй и то и дело прикалывали их — благо имелись свободные уши. А когда в камеру закинули известного вора-карманника по кличке Макинтош, то стало еще веселей. По вечерам в камере стоял гомерический хохот, и время проходило быстро и незаметно, только смех этот отдавал какой-то искусственностью, деланностью, хотя некоторые смеялись от души, словно дети.

Смеялся до слез иногда и Виктор, на время забывая, где он находится, но когда приходил в себя, то снова ощущал чувство безысходности.

Макинтош тоже не всегда был весел. Он с досадой вспоминал иногда дурацкую историю, приключившуюся с ним несколько лет назад.

Когда Осинин любопытства ради поинтересовался у «кошелечника»[84], который «работал по мужикам»[85], какая у него была самая крупная «покупка»[86], то он поведал Виктору довольно интересную с психологической точки зрения историю.

Как-то Макинтош зашел на автовокзал, чтобы «подзаработать» немного деньжат, предварительно уколовшись морфушой[87]. (Тогда он работал четко, спокойно и уверенно, с большим самообладанием и виртуозностью, выуживая кошельки и лопатники[88] у фуцманюг[89]. Его профессионализму и искусству мог бы позавидовать сам Кио и Акопян. )

Вдруг Макинтош увидел упитанного «жирного гуся» (тот был прилично прикинут[90]) и сразу понял — это его жертва.

Он подошел к нему, накинув для фортецелы[91] пиджак на руку, и молниеносно прощупал все карманы своей жертвы, так что мужчина даже не повелся[92]. Фуцин был пуст как барабан, но краем глаза Макинтош устриг[93], что сиротливо стоявший в углу здания невзрачный саквояж с облезлой ручкой принадлежал фраерюге.

Улучив момент, он разбил[94] его саквояж, быстро просмотрел все его внутренности и, не найдя ничего толкового, решил прихватить от нечего делать какой-то сверток, еще не зная, что там находилось. Сунув его под мышку, Макинтош незаметно вышел на улицу, чтобы сесть в троллейбус. Пропустив транспорт, который шел не в его сторону, он от нечего делать остановился и решил узнать, что же было в том свертке.

Оторвав уголок, он с удивлением увидел в руках кусочек стольника и понял, что там была крупная сумма денег. Его словно пронзило электрическим током, но в это время кто-то похлопал его по плечу:

— Земляк, гони-ка сверток! Перед ним стоял бугай, его терпила[95]. Макинтошу ничего не оставалось делать, как вернуть его законному владельцу.

Через месяц он узнал от своих собратьев по ремеслу, что его фуцманом был крупный растратчик и что в свертке, который он у него насадил[96], было ни больше ни меньше — 250000 рублей.

Бедный Макинтош слег в больницу. Целый год он пил валерианку и почти ничего не ел, заглушая голод сигаретами. Воровать он уже больше не мог. У него появился какой-то страх и неуверенность — стали дрожать пальцы, и чувствовал он себя каким-то разбитым и подавленным.

Макинтош так бы и остался дисквалифицированным, если бы не его кенты — карманники.

Один из крадунов[97] догадался сунуть руку Макинтоша в сумку одной женщины и, придержав ее, заставил взять кошелек.

Только после этого Макинтош почувствовал в себе уверенность и через некоторое время начал успешно и профессионально обкрадывать «честной» народ.

Глава сорок третья

Котенкин выжимал из «Волжанки» последние соки. Ему надо было оторваться от ментов как можно дальше, но ехать в «засвеченной»[98] тачке было в высшей степени глупо и опасно.

Поэтому, выехав за город, он переоделся в цивильный костюм и сбрил бороду и усы.

Людоед знал, что на первом же посту ГАИ его тормознут, а отстреливаться ему нечем, и поэтому у него созрел план — достать другую машину, прорваться до ближайшего железнодорожного узла и оттуда махнуть на Север, в город С. Там проживала его любимая подруга Люся, с которой он прожил около двух лет после того, как покинул негостеприимное казенное заведение с названием ИТУ (исправительно-трудовое учреждение) — лагерь для зэков строгого режима.

Люся работала буфетчицей в местном ресторане, и Людоед познакомился с ней в первый же день после того, как откинулся по звонку[99]. Он забурился[100] в кабак, когда было уже поздно и официантки закончили работу. Людоед был голоден, как зверь, да и выпить ему страшно хотелось — надо было избавиться от напряжения хлопотного дня.

Когда он прорвался к буфету, то увидел женщину 30 — 35 нет, довольно дебелую, но не в такой мере, чтобы можно было отнести ее к разряду толстушек. Просто это была дородная русская женщина, довольно щирококостная, но не жирная, с крупными и правильными, если не красивыми чертами лица.

Буфетчица, увидев высокого изможденного парня с лимонным цветом лица, с квадратным подбородком, скорее догадалась, чем поняла, из какого места он вырвался, и встретила его радушной улыбкой, обнажив свои ровные, белые зубы. Не от хорошей жизни улыбнулась женщина, желая привлечь внимание к своей особе. Поубавились мужики в их округе — кто поизносился от запоев и пристрастного курения, кто был в армии или в тюремном узилище.

Больше всего Людоеду понравилась ее пикантная ямочка на правой щечке.

— У вас не найдется случайно чего-нибудь выпить и поесть? — И на его испитом лице промелькнуло хищное выражение.

— Чего-нибудь найдется, — доброжелательно ответила она.

В буфете у нее нашлась «последняя» бутылка «Пшеничной», немного сыра и даже такой деликатес, как буженина. Он с жадностью набросился на еду, громко чавкая и буквально проглатывая еду кусками. Тогда она подсела к нему и нежным, ласкающим слух голосом спросила:

— Можно с вами выпитъ за компанию?

— Угу, — с набитым ртом промычал Котенкин и, прожевав пищу, выбросил фразу: — За компанию, говорят, жид удавился.

— Что, действительно удавился?

— Да, в Одессе был один жид, чья компания разорилась, и он с горя вздернулся. С тех пор эта поговорка применяется в переносном смысле.

— Да, интересно.

— Ну, давайте выпьем, — грубовато предложил Людоед, разливая по граненым стаканам холодную, приятно пьющуюся водку.

— Ой, мне много не надо, — кокетливо замахала она своей белой пухлой ручкой.

В тот вечер Котенкину удалось пленить исстрадавшуюся по мужской ласке душу буфетчицы, и она пригласила его к себе.

Жила она одна в двухкомнатной квартире с сыном Сергеем, озорным и забавным мальчишкой, которого она иногда «сплавляла» на время к своим родителям, чтобы побыть одной и душевно отдохнуть, так как ужасно уставала от шалостей и капризов своего отпрыска.

… Людоед остановил машину на обочине, невдалеке от лесополосы, сиял бронежилет, в котором обнаружил две дырки от пуль, и закинул его подальше в густоту травы.

То, что в него попало две пули, он почувствовал, когда подбегал к машине, — два сильных удара-толчка в спину, где теперь красовались гематомы размером с голубиное яйцо.

Он открыл капот, сделав вид, что ковыряется в двигателе, а сам исподлобья высматривал автомашину, которую можно было «стопорнуть»[101]. Через каких-то двадцать минут позади него послышался визг тормозов, и Котенкин увидел молодого розовощекого мальчишку за рулем новехонького «газона», желавшего, видимо, подработать на ремонте.

— Что случилось, браток? — весело спросил он. — Может, чем помочь?

— Да вот что-то не заводится, помоги, хорошо заплачу.

— А пузырек не найдется?

— Какой базар, — многообещающе улыбнулся Людоед.

Когда мальчишка решил поковыряться в двигателе, Котенкин предложил ему взять свой хромомолибденовый инструмент из багажника.

Пацан, ничего не подозревая, подошел к багажнику и, нагнувшись, начал в нем рыться. Людоед, быстро оглядевшись по сторонам, резко ударил его своим излюбленным приемом по шее и тут же закинул в багажник. Забрав из его карманов все документы, он закрыл его на ключ и, прыгнув в машину, помчался в сторону города.

До города С. Людоед добрался благополучно, когда уже смеркалось и небо стало сизо-грязным.

Людоед, чувствуя, что может промокнуть до нитки, прибавил шагу и стремительно взлетел по лестнице на третий этаж знакомого пятиэтажного дома. Он хотел было позвонить, но что-то остановило его. Котенкин тихо надавил на дверь, и она поддалась. Тогда он бесшумно вошел в квартиру и ошалело уставился на вешалку в прихожей — на ней висела милицейская шинель с погонами, на которой блестело три крупных звезды. Людоеда обуяла дикая ревность. Нащупав в кармане выкидной нож, сработанный зоновскими мастерами, он бесшумно, на цыпочках сделал несколько шагов и остановился около неплотно прикрытой двери, из-за которой услышал приглушенный разговор.

— Ну что, Люся, я сделал все, что мог. Сестренку твою не посадят, но суд будет обязательно, для проформы.

— Славик, дорогой, может быть, можно без суда? А вдруг ее засудят?

— Я тебе сказал, все будет нормально! Ты меня поняла, милая? — произнес мужчина и попытался, видимо, обнять женщину.

— Не надо, Славик, не надо. Я сегодня плохо себя чувствую.

— Ну, как хочешь. Я пошел, — с едва уловимой обидой произнес полковник.

Котенкина всего затрясло. Он еще крепче сжал рукоятку ножа и готов был ворваться в комнату, но в это время услышал голос полковника:

— Ну все, я пошел. Позвонишь мне домой дня через два или три. Таня будет в это время на дежурстве.

— Хорошо, Славик, я обязательно тебе позвоню, до свидания.

Людоед быстро, словно кошка, отпрянул на несколько метров и спрятался в туалете.

Через несколько секунд зло хлопнула дверь. На лбу у Котенкина проступила испарина и под мышками стало мокро.

Через несколько минут он открыл дверь туалета и прямо перед собой увидел Люсю. В испуге она дико вскрикнула и чуть не свалилась на пол.

Людоед подхватил ее, уложил на софу и похлопал по щекам.

Через несколько секунд Люся открыла свои красивые, словно уголь, глаза, чей притягивающий порочный блеск доводил его всегда до безумия.

Он в упор посмотрел на нее и медленно выдавил из себя:

— Завела любовника?!

— Ты что, Игорек? Это ему так хочется.

— А зачем пускаешь к себе мужчин?!

— Сестра моя в беду попала, растрату у нее обнаружили в кассе, а он является братом ее мужа, — медленно и слабым голосом произнесла женщина.

— Где он работает?

— В Управлении, какая-то важная шишка, обещает помочь, но все тянет резину, думает, что я с ним спать лягу. За нее тридцать тысяч в кассу внести надо, тогда можно дело закрыть!

— И ты его за этим пригласила?

— Да сам он пришел, Игорек, ты чего, не веришь мне, я его еле выпроводила.

— Смотри, красавица. Я ведь враз башку отвернуть могу.

— Не ревнуй, миленький. Я тебе верной была, — она медленно приподнялась, обхватила его воловью шею руками и впилась в его губы жадным исстрадавшимся по любви поцелуем.

Людоед немного отмяк, а когда она прижалась к нему своими крупными грудями, у него прошла вся обида, тем более что он за время своих бегов изрядно изголодался по такому чувственному женскому телу.

Котенкин жадно схватил Люсю, крепко прижал ее к себе и, быстро раздев, бросил на тахту.

Она застонала и, томно закрыв глаза, замурлыкала, словно кошка…

Людоед расслабился. Он был весь в поту, словно взмыленный конь. Почувствовав себя необыкновенно счастливым, облегченно вздохнул. Затем принял душ, с наслаждением смывая с себя выступивший пот и грязь, оделся и, вытащив из бумажника деньги, протянул их Люсе:

— Двадцать штук тебе хватит, чтобы закрыть дело?

— Вполне. Десять штук я где-нибудь наскребу в долг. Ой, спасибо, Игорек. Я безмерно тебе благодарна. Ты такой благородный, добрый. — И она горячо расцеловала его.

Глава сорок четвертая

— Осинин! Приготовиться на выход. — В открытую кормушку прозвучал сиплый голос высокого и худого, словно жердь, вертухая.

— Адвокат подландал[102], — резюмировал Макинтош, которого Виктор взял в свою семью кентом.

Осинин быстро оделся, и через минуту его выпустили из камеры. Он прошел тюремный коридор, вымощенный коричневой плиткой.

— Сто-ять! — скомандовал контролер. — Сюда, — показал он рукой в приоткрытую дверь.

За столом сидел Светленький и что-то сосредоточенно писал.

— А, Виктор? — добродушно улыбаясь, проговорил Аркадий Сергеевич. Он, чуть сгорбившись, вышел из-за стола и протянул ему свою пухлую руку. — Вы свободны, — вежливо, но строго бросил он надзирателю.

Виктор почтительно пожал ему руку и спросил:

— Чем меня порадуете?

— Судебная система — вещь каверзная. Никогда не узнаешь, где подстелить, чтобы упасть. Будем посмотреть, — имитируя кавказский акцент, произнес Аркадий Сергеевич. — Но я тебя тем не менее порадую. — И он вытащил из-под стола дипломат, а затем, когда замки дружно взлетели, взору Виктора предстала захватывающая для зэка картина: две палки холодного копчения сервилата, две банки красной и две паюсной икры, несколько лимонов и пять плиток шоколада. При виде такой снеди Виктор обалдел.

— А вот тебе записка, — протянул он Осинину вчетверо сложенный листок.

Виктор нетерпеливо развернул бумажку и прочел. «Милый Витек! Я приехала в С. вчера вечером с мамой, отыскала Аркадия Сергеевича, и обо всем договорились. Не падай духом, держись! Я верю в тебя, ты невиновен. Данильчик уже начал ходить, он очень забавно смеется, а мама и Мариночка передают тебе большой привет. Марина очень скучает по тебе, все спрашивает, где папа. Крепко тебя целуем и ждем. Твоя навеки Тоня».

Осинин еле проглотил подкативший к горлу ком.

— А почему она сигарет не передала? — постарался переключить он свое внимание, чтобы подавить чувства.

— Но ведь ты же не куришь?

— Да, но зато мои кенты курят.

— Вот возьми мои.

— Да вы что, Аркадий Сергеевич, ведь это же «Филипп Моррис».

— Бери, бери, говорю.

— А как же я всю эту хаванину пронесу? Меня же прошмонают.

— Не мне тебя учить, растасуй по карманам, а немного здесь поешь.

— У нас так не принято.

— Согласен. Напиши ответ Тоне. Она ждет меня у проходной. Завтра будет суд.

— Завтра? Я совершенно не подготовился.

— Извини, Виктор, так получилось. В следующем месяце я ложусь на операцию.

— А что с вами?

— Почки. Но это не твои проблемы, — мягко произнес Светленький. — Давай перейдем к твоему делу. Я изучил его внимательно и пришел к выводу, что дело твое выигрышное, но все будет зависеть от того, какого прокурора и судью сниспошлет нам судьба.

— Понятно. Се лявуха. Но ведь у меня же явная самозащита, пусть даже я допускаю превышение пределов необходимой самообороны.

— Дорогой Витек, — похлопал его по плечу Светленький, — не забывай, где мы живем. В общем, завтра ты должен говорить спокойно, без эмоций, постарайся хорошо выспаться, много не говори, судьи этого не любят. В последнем слове также будь как можно более краток. Да, вот еще неплохо было бы сообщить на суде все данные про ту деву, которая скрылась с места происшествия. Ведь она фактически спровоцировала драку. Может быть, ты сейчас мне все расскажешь?

— Не стоит, Аркадий Сергеевич. Я сам во всем виноват.

— Ну, смотри, — вздохнул Светленький, — хозяин-барин.

Не успел Осинин войти в камеру, как его обступили со всех сторон и с нетерпением закидали вопросами:

— Ну, как дела?

— Где был?

— Кто вызывал?

— Как там на свободе?

Виктор едва успевал отвечать. Он понимал нетерпеливость людей, лишенных свободы. Это было вполне объяснимо.

Каждый раз, когда кто-нибудь приходил после вызова в камеру, подвергался подобной «атаке».

Но когда он вытащил из-за пазухи гостинцы, камера взревела.

— Вот это да! — вскричал один босяк, — я даже на воле подобное не хавал.

Но больше всего восторга вызвали сигареты.

Осинин раздал всем по одной, а остальные отдал своим кентам.

До позднего вечера сидел он над записями по своему делу, которые вел после его закрытия.

Он детально расписал все варианты вопросов, которые могут ему задавать на процессе судья и прокурор.

«Что же будет завтра, как сложится моя судьба?»

До глубокой ночи Осинин ворочался в постели, вздыхал и прокручивал в голове все нюансы.

Отключился он неожиданно, а когда проснулся, было уже около восьми.

Ребята не стали его будить на подъем. На столе стоял завтрак, но он к нему не прикоснулся, а быстро собрал свои вещи и стал ждать вызова.

Глава сорок пятая

Наконец Узбек вздохнул свободно. Какое счастье лежать на шконке с пусть и ненакрахмаленными и ветхими простынями, слышать вокруг себя шум, гвалт, смех своих сокамерников, хотя и не совсем жизнерадостный, играть в шахматы, домино или читать книги.

Время здесь летит довольно быстро, не то что в одиночке или в КПЗ.

Чувствовал себя Узбек в тюремной камере уютно еще и потому, что ему льстили сокамерники.

Узнав о том, что его «повязали» за бандитизм и убийство, большинство подследственных, которые впервые привлекались к уголовной ответственности, то ли от испуга, то ли желая иметь сильного покровителя, заискивали перед ним и искали с ним дружбы.

Узбек это оценил мгновенно, тем более что он просидел на малолетке около девяти месяцев. Свою судимость от следствия он скрыл. Это прокатило, видимо, потому, что он попал под амнистию со снятием судимости и в картотеку МВД, таким образом, не был внесен.

Сокрытию судимости помогло еще и то обстоятельство, что Узбек предусмотрительно «потерял» паспорт и сменил местожительство. Об этом он, конечно, ни с кем не делился, так как знал, что в камеру могут закинуть «наседку»[103], которая может виртуозно выведать кое-что интересное у болтливого или наивного сокамерника, желающего похвастаться перед провокатором своими «подвигами».

Вычислить такого артиста Узбеку не составляло труда.

Однажды к нему в камеру закинули одного очень приблатненного черта. Он был весь на пантомимах[104], так и сыпал жаргонными словечками, лез почти внаглую в душу к Узбеку, все расспрашивал его, рассказывая про свои похождения, угощал чифиром (чифир, принятый в большом количестве, словно алкоголь, делает человека болтливым и несдержанным), желая что-либо выведать о его делах, но Узбек вовремя смекнул и замкнулся, однако «наседка» все не успокаивалась, тогда он не вытерпел и в бешенстве заорал:

— Пошел ты на… !

На следующий день «наседку» убрали.

Через некоторое время Узбек уже держал камеру в руках и вновь пришедших, иногда запуганных и робко взирающих на окружающих их обитателей, подвергал прописке — то есть заставлял пройти через все испытания: обливал водой, бил скрученными полотенцами, заставлял прыгать и т. д.

Однажды в камеру запустили худощавого, чернявого парня. Он держался уверенно и с достоинством.

— Откуда, земляк? — спросил его первым делом Узбек, который взял за правило на правах главшпана камеры расспрашивать новеньких.

— Какая разница, — хмуро ответил чернявый.

— Грубишь, землячок, — заметил ему нравоучительно Узбек, но больше расспрашивать не стал, почуяв в нем конкурента.

Он подозвал своих пацанов и велел им позаниматься строптивым парнем.

— Я ни в какие игры не играю! — заявил с достоинством новенький. — Здесь не детский сад.

Пацаны растерялись и молча отошли от него.

Тогда Узбек подошел к нему и, не говоря ни слова, изо всей силы хлестко ударил его в подбородок правым аперкотом снизу вверх.

Парень упал, но тут же вскочил и кинулся на Узбека. Узбек успел вторично нанести ему удар, но парень держался на ногах, и ему даже удалось разбить Узбеку лицо.

На новенького тут же налетела целая орава — человек пять или шесть, и начала его нещадно избивать. Били как попало и куда попало. Через некоторое время лицо парня напоминало кровавое месиво, но зэки, словно опьяненные видом крови, продолжали остервенело мутузить лежащего.

Вдруг двери с лязгом резко отворились, и в камеру вбежали контролеры. Избивавшие тут же разбежались по своим шконкам, словно мыши по норам.

Тогда контролеры начали наугад выдергивать из камеры подозреваемых и сажать их в отстойник[105]. Не минула эта участь и Узбека.

Через несколько часов его вывели из камеры и привели в кабинет.

— Герман Владимирович? — удивился Узбек.

— Да, садись. Ну что, загуливаешь? — улыбнулся Понтияков. — Мне тут вот Виктор Павлович, замначальника по режиму, заявил, что ты в хате за главного канаешь. Готовит тебе постановление на десять суток карцера. Он бы тебе пятнадцать выписал, да нельзя по закону, пока ты не осужден.

— Вот как, но ведь я невиновен, я не избивал его.

— Не надо ля-ля, — скептично посмотрел на него Понтияков. — Но я не за этим пришел. Это дело администрации изолятора. Я думаю, Виктор Павлович тебя простит, я с ним переговорю потом, а сейчас мне надо с тобой побеседовать по твоему делу.

— Так, я вас оставлю одних. Вы ведь зайдете ко мне потом? — спросил зам. начальника тюрьмы.

— Да, да, обязательно. В любом случае. — Объясни мне теперь, — обратился к Узбеку Понтияков. — Тебе Людоед случайно не рассказывал про своих знакомых или родственников? Может быть, ты знаешь, где живет его жена или какая-нибудь сожительница? А с карцером я утрясу, да и сроку тебе поменьше постараюсь сделать. На, держи, — и он протянул ему две пачки сигарет и пачку краснодарского чая.

— В принципе Людоед никому ничего не рассказывал. Жил он один, но где его родители живут, вы, конечно, должны знать.

— Это все понятно, но ты пораскинь мозгами, может, что-нибудь вспомнишь, а?

Узбек распечатал новую пачку «Астры». Жадно в несколько затяжек выкурил полсигареты, затем прикрыл глаза, напрягая память.

— Был такой момент, — проговорил он медленно через несколько минут, — это было года два тому назад, когда я только что познакомился с Котенкиным. Он пригласил меня к себе домой, угостил отменным коньяком, а затем куда-то вышел. От скуки я начал рассматривать оригинальную посуду и интересные книги в его «Хельге». Но я люблю читать зарубежную литературу, поэтому в первую очередь обратил внимание на свежие номера «Иностранки». Из одного из них, когда я перелистывал его, выпала небольшая фотография миловидной женщины. Я быстро поднял ее и на обратной стороне прочитал: "Любимому Игорьку от Люси. Город С. "

Я запомнил название этого города, потому что там живет мой дедушка, дядя моей матери.

— Город С, говоришь?

— Да. Я тут же вложил журнал на место и вернулся за стол.

— Ну ладно. Родина тебя не забудет, — иронично проговорил Понтияков. — А насчет карцера я решу. — И он энергичным шагом вышел из кабинета.

Глава сорок шестая

Осень в городе С. выдалась на редкость славной: можно было побродить по лесным рощам, которые были разбросаны по окраинам города, но Людоед твердо решил держать себя под домашним арестом…

Днем, чтобы убить время, он запоем читал всякие детективы и порнографические романы, отъедался и отсыпался, а поздно вечером, когда приходила с работы Люся, он, поужинав с нею и выпив пару стаканов чая с коньяком и медом, так называемый пунш, с жадностью и звериной страстью набрасывался на Люсю и почти до самого утра занимался с ней любовью.

Буфетчица удивлялась затворническому образу жизни своего любовника, но ни о чем не расспрашивала, боясь вызвать его гнев. Она оставила ему запасной ключ от своей квартиры, и он говорил ей, что якобы ходит днем по делам, а иногда, когда она его упрашивала, особенно в выходные дни, сходить с нею в кино или на какой-нибудь концерт, он сказывался больным или говорил, что ему просто неохота.

Так продолжалось несколько недель.

Котенкин не знал, что предпринять. Ему не было известно, повязали его кентов или нет, и где они вообще находятся — то ли в тюрьме, то ли в бегах. Кроме того, размышлял про себя Людоед: кентам своим он вроде бы про сожительницу в городе С. ничего не рассказывал.

В общем, он играл с жизнью в темную. В городе у него были друзья, но как найти их, не навлекая на себя подозрений, — ведь ему необходимо было затаиться, и чем дольше, тем лучше.

Чувствовал себя Котенкин очень неуютно, тем более что у него не было оружия, а отдавать свою жизнь ни за понюшку табака ему вовсе не хотелось. Котенкин старался, как мог, Изменить свою внешность: отращивал подлиннее бороду, изменял прическу, но как быть с лицом — с глазами, носом, с подбородком, который его особенно сильно выдавал, вот только если густая длинная борода его скроет немного. Лишь бы Люся не впрудила[106], вроде не должна, но догадывается, коза.

Можно было бы сделать пластическую операцию, но где найти такого врача, а если и найдешь, он все равно тебя вдудонит[107] ментам.

Потихоньку он начал делать вылазки в город, надо было создать новую банду, не будет же он вечно сидеть под Люсиной юбкой. Она и так начала давить на него косяка[108], хотя он периодически подкидывал ей деньжат на одежду, а недавно дал ей целых полторы тысячи на импортную стенку. На день рождения он подарил ей старинные бриллиантовые серьги, которые забрал у своей жертвы, богатой спекулянтки из Новороссийска. В розыске они, конечно (он это знал однозначно), давно уже не числились из-за срока давности.

— А почему это мы никуда не ходим? Хоть бы раз в кино сходили! — спросила его как-то Люся, капризно надув губки.

— Сходим, обязательно сходим, тем более что мне скоро опять в экспедицию идти надо, поэтому хочу отлежаться.

«Знаем, в какую экспедицию», — подумала про себя Люся, но вслух ничего не сказала.

Прошло еще несколько месяцев. Людоед почти успокоился.

— Как там твой мент? — прищурившись, спросил он ее однажды вечером, когда она, измочаленная, пришла с работы, таща с руках две пузатые сумки снеди, от которых ныли руки. — Помог твоей сестре?

— Все нормально, дело закрыли, но если бы ты не дал денег, он бы, я думаю, не помог.

— А в гости не напрашивается больше? — шутливым тоном спросил он, чтобы не вызвать подозрения.

— Ты что, Игорек, ревнуешь?! — она подсела к нему на софу, взъерошила его волосы руками и звонко поцеловала в губы. — Ведь я же так люблю тебя, котик.

Что-то шевельнулось в душе у Людоеда, какую-то долю секунды он расслабился и привлек ее к себе.

«А что, если жениться на этой милой женщине? Она такая теплая и добрая. Жить, как и все люди. Но ведь я — злодей, душегуб. — И тут же острой бритвой резанула мысль: — А трупы?! А менты? Нет, конченый я человек, нечего сентиментами заниматься. Что будет — то будет».

— Может, в кино сходим сегодня, а? Очень интересный фильм идет.

— Какой?

— «Калина красная» Шукшина.

— Мура, наверное, какая-нибудь?

— Да нет! Фильм что надо! Про тюремщика одного, как он на заочнице женился. Его потом бандюги убили.

«Не мешало бы посмотреть», — заинтригованно навострился Котенкин. Он подошел к зеркалу и довольно отметил про себя, что борода его отросла достаточно. Вечером не так будет заметно.

— А какие там сеансы?

— На семнадцать и девятнадцать часов.

— Бери на девятнадцать.

Фильм очень понравился Котенкину. Ему даже стало жалко главного героя.

— Ну, как фильм? — спросила его в толпе Люся, когда они вышли из кинотеатра.

— Что?! — Людей было очень много, и Котенкин не сразу расслышал ее. — Фильм хороший, но много надуманного и наивного. Например, взять хотя бы такой фрагмент, когда мужской хор исполняет в зоне особого режима песню «Вечерний звон».

— А что? Очень оригинально, — взяла его под руку Люся. — Просто бесподобно.

— Нет, в жизни так не бывает. «Полосатики» никогда не станут выступать на сцене.

— «Полосатики»? А кто это?

— Ну, заключенные особого режима, они носят полосатую форму, как в Освенциме, даже головной убор обшит полосатой материей — коричнево-белой.

— А откуда ты знаешь?

— Друзья рассказывали, — спохватился Котенкин.

— Молодой человек, у вас не найдется случайно прикурить?

«Приехали», — пронеслось в голове у Котенкина. Перед ним стояли двое рослых ребят с чекистской выправкой. Он хотел было сказать, что не курит, но вспомнил про кастет, который лежал у него в правом кармане костюма.

— Найдется, — выдавил он из себя улыбку и сунул руку в правый карман.

В ту же секунду, словно из-под земли, выросло еще трое плотно сбитых парней, один из которых сзади больно сдавил его горло, а двое схватили его правую руку, ловко вывернули ее и вырвали из его цепких пальцев кастет.

Еще через секунду он лежал, скрежеща зубами, на земле, с наручниками на руках, а потом его затолкали в черную «Волгу».

Люся дико заорала: «Помогите, бандиты», но один из молодых людей вытащил удостоверение КГБ и сунул его ей почти под нос.

— Это он бандит, а мы лишь задерживаем его. Вы его длительное время скрывали.

— Я?

— Да, вы! Вас тоже могут привлечь к уголовной ответственности.

— Я ничего не знала, — вдруг по-бабьи завыла женщина.

— Разберемся. А пока садитесь в машину.

Глава сорок седьмая

Из камеры Осинина выдернули почему-то поздно, ближе к одиннадцати. Накормили завтраком — картофельным пюре с большим куском мяса и сладким чаем. (Надо заметить, что подследственных в тюрьме перед судом хорошо и сытно кормили, видимо, из-за того, что судебный процесс мог затянуться до вечера).

«Как перед казнью в старину, поят и кормят до отвала, а потом отсекают голову, — подумал Виктор. — Жестокая гуманность или гуманная жестокость? Странно устроен мир».

Воронок был забит до отказа. Подследственных развозили по судам. Бывалые зэки ехали молча, некоторые даже шутили и смеялись. Ведь судебный процесс — это та же самая операция, только психологическая: пока ее дождешься — сто раз поседеешь и постареешь от неизвестности, а вот когда она закончится, пациенту становится легче, даже если и много вмазали, теперь-то он точно знает, сколько лет отсекли от его жизни и заставили заживо гнить в каменном гробу или в вольере с «колючкой»: после суда подсудимый облегченно вздыхал, так как определенно знал, что через энное количество лет он сможет свободно вздохнуть и делать все, что ему заблагорассудится, не выходя, конечно, за рамки закона. Теперь он чувствовал себя уверенно, так как знал, что ему делать. Осужденный смирялся над своей участью, и ему становилось, как ни странно, спокойнее на душе.

Когда Осинина в наручниках вывели из «воронка», он невольно замедлил шаг — около серой в дождевых разводах стены он увидел Тоню с ее матерью.

Тоню было не узнать — встревоженное лицо, а главное — волосы наполовину седые.

«Боже великий! Это она из-за меня так извелась, бедняжка. Хоть бы поменьше дали, ведь сколько времени буду сидеть, столько времени она будет страдать».

Он заставил себя улыбнуться и бодро кивнул ей головой, но это не помогло. Улыбка оказалась вымученной, и Тоня залилась слезами.

— Не останавливаться! — строго проговорила полноватая женщина-контролер. Ее розовое личико как-то не увязывалось с ее должностью.

Через полчаса Виктора ввели в зал суда, завели за барьер и сняли наручники. По обе стороны встало по милиционеру. Судей еще не было, но люди собрались. Это были потерпевшие, их родственники, знакомые. Тоня с матерью и несколько зевак.

Через несколько секунд к нему подошел Светленький, поздоровался и спросил:

— Ну что, орел, готов к бою?

— Да, я тут все написал. — И Осинин протянул ему свои записи.

Адвокат бегло прочитал их и сказал:

— Что ж, неплохо, только в последнем слове «водичку» постарайся убрать. Еще раз прочитай внимательно и вычеркни повторения.

Виктор углубился в чтение. Из размышлений его вывел голос судьи:

— Встать! Суд идет!

Судья была молодая симпатичная женщина с черными, как смоль, волосами и смуглым лицом.

«Испанский тип лица», — отметил про себя Осинин.

Она зачитала обвинительное заключение. Из него вытекало, что Осинин — матерый рецидивист, неоднократно привлекавшийся к уголовной ответственности, и душегуб, пожелавший убить двух невинных молодых парней.

Взоры всего зала обратились на Виктора. Всем интересно было рассмотреть как следует закоренелого преступника и злодея.

— Подсудимый Осинин! — размеренно-отработанным голосом обратилась к нему красивая судья. — Расскажите суду, как все произошло.

— Вечером 21 августа я вышел прогуляться перед сном из гостиницы «Центральная», в общем, решил совершить вечерний моцион, потому что было очень душно и назревал дождь.

— Подсудимый! Без лирики. Говорите покороче.

— Хорошо, я постараюсь, — извиняющимся тоном проговорил Виктор, а про себя подумал: чего это я распрегся, наверное, нервы…

— На автобусной остановке стояла миловидная девушка лет двадцати трех — двадцати пяти. Она была чем-то расстроена и удручена. На ней было красивое платье с крупными маками, что как-то не вязалось с ее кислым выражением лица…

— Подсудимый! Опять вы вдаетесь в ненужные подробности, — с насмешливым укором и снисходительной досадой произнесла «испанка».

Заседатели, круглолицый мужчина с густой черной шапкой волос, которая лихо набегала на его глаза и делала его похожим на чабана, и «химическая» блондинка с ярко накрашенными губами на неухоженном измятом лице молча переглянулись, иронично усмехнувшись.

— Понял, — постарался взять себя в руки Осинин. — В общем, я подошел к ней и спросил: «Девушка, вам чем-нибудь помочь?» Сказал я это безо всякой задней мысли. Понимаете, я действительно хотел ей чем-то посодействовать. В общем, все было благопристойно.

— Суд разберется, подсудимый! Говорите по существу.

— В общем, в это время подходят вот эти молодые люди, — и Осинин показал на потерпевших, — были они явно под шафе, в общем прилично вмазанные, и говорят мне грубо:

— Мужик! Ты чего это к девушке пристаешь?!

— Ребята, послушайте, давайте разберемся…

— Нечего разбираться, козел! Ты чего это к девушке пристаешь, а?! — с угрозой спросил меня Харитонов.

— Послушайте. Вы знаете Седого?

— Какого Седого? Мы никого не знаем и знать не хотим… Ты обидел девушку!

Я не успел ему ничего ответить, как он неожиданно размахнулся и ударил меня по лицу. Второй, Скалкин, тут же молниеносно нанес мне удар по голове. Я не стал ждать, пока они собьют меня на землю и забьют ногами. Отступил на шаг, быстро вытащил нож и закричал:

— У меня нож!

Но они, не обратив на это внимания, снова кинулись на меня. Тогда мне пришлось применить холодное оружие. Харитонов был ранен, но продолжал наседать на меня и схватил урну, чтобы нанести мне удар. Тогда я нанес ему ножом второй удар в живот, отчего он свалился на землю.

— А почему вы не убежали сразу же, а «загуляли» как заправский резака? — разгоряченно спросила судья.

— Так получилось. Как-то машинально, — растерянно проговорил Осинин.

Затем были опрошены потерпевшие Они в один голос заявляли, что Осинина. Они не били, а просто легко «толкнули», а он начал их убивать.

— Какие вопросы к подсудимому? — спросила судья.

— Скажите, подсудимый, а вы знали ту девушку, которая сбежала с поля брани? — плоско сострил прокурор.

— Нет, — понуро ответил Осинин.

— А зачем вы носили с собой нож, да еще так называемую «лису»?

— Этот нож я купил в обычном хозмагазине. Я командированный, а в дороге он просто необходим — мало ли что — порезать колбасу, хлеб…

— И людей? — съехидничал прокурор. Осинин был уверен в своей правоте, поэтому не обратил внимания на реплику прокурора. Он надеялся на одного-единственного свидетеля — милиционера, который согласно протоколу опроса на следствии заявил, что видел, как двое потерпевших нападали на Осинина.

— Прошу пригласить свидетеля Л., — попросила судья.

— Товарищ сержант, — обратилась судья к милиционеру, — расскажите подробно, что вы видели вечером 21 августа? Вам известна уголовная ответственность за дачу ложных показаний?

— Да, конечно, еще бы, — ухмыльнулся молодой человек. — Вот этот молодой человек, — и он с каким-то полупрезрением-полупревосходством воспитателя к нашалившему ребенку указал пальцем на Осинина, — порезал этих двух молодых ребят.

— Как? — не вытерпев, закричал Виктор. — Но ведь они же первыми напали на меня.

— Подсудимый! — ударила по столу кулачком судья. — Вы как ведете себя?!

— Простите, но ведь в деле есть его показания, совсем противоположные.

— Суд разберется, подсудимый, — уже более спокойным тоном властно произнесла судья. — Продолжайте, расскажите более подробно, как было дело, — вежливо обратилась она к блюстителю порядка.

— А чего рассказывать? Я направлялся в отделение милиции. Вдруг вижу, как этот молодой человек вытащил нож и начал наносить удары этим ребятам. У меня все.

— Какие вопросы будут к свидетелю? — спросила судья.

— Разрешите? — поднялся с места Светленький. — Свидетель, а почему вы раньше, на предварительном следствии показывали, что видели, как эти двое молодых людей напали на подсудимого и начали избивать его?

— Я не помню этого.

— Как не помните? — адвокат зачитал показания свидетеля Л.

— Видимо, мне так показалось, — нагло ответил милиционер.

— Все ясно, — поджал губы Светленький и сел на место.

Председательствующая «испанка» о чем-то пошушукалась с заседателями, потом объявила:

— Объявляется перерыв.

Все трое дружно поднялись и ушли в свои кулуары.

В зале почти никого не осталось, кроме Тони, ее матери и конвойных.

— Возьми, — вдруг услышал Виктор конфузливый голос конвойного, молодого рязанского парнишки, на смазливом лице которого не было ни волосинки, кроме пушка. — Женка передала.

В свертке была добрая половина крупной вареной курицы, огурцы и несколько головок молодого кавказского чеснока, который называли почему-то молочным, видимо, потому, что в нем не было убийственной остроты, которая присуща старому овощу. Он был очень вкусным и есть его было одно удовольствие.

Глава сорок восьмая

После «раскладки», которую Узбек дал Понтиякову, его, конечно, в карцер не посадили, но перевели в другой корпус.

В новой «хате» было шумно и весело — внизу, прямо под ним, располагалась камера, где находились под следствием девчата и женщины. Почти целыми вечерами, до самого отбоя, а иногда, на свой страх и риск попасть в карцер или получить по бокам, до 12 часов ночи ребята метались по камере, переговаривались с женщинами и писали им записки, отправляя их с помощью коня в женскую хату. Иногда девочкам посылали еду и сигареты.

Узбеку это вначале показалось забавным. Он смотрел на все это, как на детские шалости, но, когда девчата заинтересовались его особой, Бориса обуял охотничий азарт самца-обольстителя.

Он заинтересовал одну девушку со странным именем Венера. Она послала ему записку и просила, в свою очередь, чтобы Борис написал поподробнее о себе.

«Меня зовут Венера, — писала она ему. — Моя голубая мечта — стать актрисой или эстрадной певицей. Меня обвинили за соучастие в разбое, но я совершенно невиновна, случайно оказалась в компании, которая занималась грабежами. Боря, у меня хорошая грудь, стройные ноги. Лицо, правда, не очень красивое. Почти похожа на Марлен Дитрих, если бы не курносый носик, но это исправимо, я сделаю пластическую операцию. По ночам вижу розовые сны, словно плыву по воздуху. Так хочется мужской ласки. Девочки мне сказали, что ты очень красивый, хотя и разбойник. Это правда? Разве так может быть? Напиши мне, я тебя очень прошу, Венера».

Письмо это несколько озадачило Погорелова. Ребята в камере прочитали его и «заловили ха-ха».

— Стибанутая какая-то, ха-ха-ха, — смеялся один парень родом из Тамбова. — В тюрьме — розовые сны видит!

Узбек промолчал и не обратил внимания на реплики сокамерника, полагая, что это так положено. «Почему не побалдеть, не расслабиться, ведь девчата-зечки — дело временное. Разве можно построить жизнь с такой подругой?»

Он написал ответное письмо Венере. Потом, когда снизу девчата постучали в пол, вылез на решку[109], так как вызывали именно его. Это была Венера, у нее был детский голосок, приятный, нежно ласкающий слух. Постепенно он привязался к ней. Целыми днями Узбек писал ей письма, а она ему. Кто знает, может, игра в любовь была выгодна обоим, чтобы забыться, отвлечься от черных мыслей наперекор всему и скоротать время? Так уж создан человек, всегда старается изобрести себе эрзац, когда чего-либо не хватает. «И жизнь теперь у меня эрзац», — мрачно подумал Погорелов.

Однажды, когда он получил снизу ксиву, он увидел в ней фотографию Венеры. На него глядела смазливая, забавная мордашка со вздернутым носиком.

— Хм, типичная вафлерша, — вывел его из лирического полузабытья главшпан хаты с чапаевскими усами.

— Слушай, какая тебе разница? — огрызнулся Борис. — Тебя это колышет?

Чапаев сморщился и резко наотмашь хлопнул его по щеке. Изо рта Погорелова тонкой струйкой потекла кровь.

Узбек в долгу не остался и резким ударом в челюсть чуть не свалил главшпана.

Добивать его ему не дали подскочившие ребята. Они тут же разняли дерущихся.

Менты ничего не заметили, но девчата все же прознали про драку и немного возгордились, особенно Венера, когда узнала, что из-за нее состоялась дуэль по-зэковски.

Чапаев признал свою ошибку и, подойдя вплотную к Узбеку, которого в душе побаивался (как бы по соннику не резанул его по глазам или сонной артерии этот разбойник), тэт-а-тэт, чтобы никто не слышал, сказал:

— Слушай, Борь, я в натуре не прав, ты уж извини, погорячился. Стоит ли из-за баб хипиш подымать? Нас же ведь с тобой просто засмеют.

— В принципе ты прав, но зачем грабки[110] распускать?

— Да ладно, забудем, — миролюбиво промычал Чапаев опухшими губами и протянул ему заварку цейлонского чая.

Это был шик. Узбек любил чифирнуть, в особенности из такого престижного чая.

— На, давай заварим. Все будет ничтяк. Через час они уже мирно чифирили. Спустя несколько дней Чапаева забрали на этап, на дальняк, в сторону Севера или Магадана, и власть в камере с молчаливого согласия сокамерников перешла к Узбеку.

Венера сильно привязалась к Узбеку. Их игра перешла в любовь, но как им встретиться? Он горел желанием увидеть Венеру, пообщаться с ней.

Узбека озарила сумасшедшая идея. У него был зашит в подкладке пиджака про запас николаевский золотой червонец, и он решил пожертвовать им ради любви.

Ночью, когда все спали, он тихо подозвал крюкового[111] надзирателя Мишку, показал ему червонец, отчего у вертухая глаза чуть не вылезли из орбит, и прошептал:

— Сделаешь мне свиху[112] с Венерой Виноградовой из женской хаты № 33, он — твой.

— Да ты что, Боря, это невозможно, хотя, впрочем, стой, я подумаю.

Через десять минут он тихо открыл кормушку и прошептал: «В следующее дежурство. Сегодня никак нельзя. Плохая смена в женском корпусе».

Все двое суток до следующего дежурства Миши Узбек не находил себе места: он буквально извелся от томления, охватившего все его сильное и темпераментное тело.

Целыми ночами он ворочался в постели. Воображение рисовало ему прекрасные телеса Венеры.

Элениум, который он стал принимать на ночь, не помогал. Тогда он засандалил несколько таблеток барбамила, которые ему услужливо дал выпить пожилой ростовский мужик с тремя рыжими фиксами и четырьмя ходками за плечами, и мгновенно провалился в темную яму морфия.

Глава сорок девятая

— Встать! Суд идет, — объявила «испанка». — Судебное заседание продолжается. Слово предоставляется адвокату Светленькому.

— Уважаемые граждане судьи, гражданин прокурор! Сегодня мы решаем судьбу молодого человека, чья жизнь не совсем по его вине, а в силу определенных обстоятельств длительное время протекала за колючей проволокой, но мой подзащитный Осинин, несмотря на выпавшие на его долю лишения и испытания, нашел все же в себе силы выстоять и переломить себя. Он начал новую жизнь, завел семью, работал начальником ОМТС, успешно выполнял ответственные производственные задания, и если бы не эти молодые люди, Харитонов и Скалкин, чей образ жизни оставляет желать много лучшего и которые попытались избить Осинина, а может, и ограбить, мой подзащитный в данное время не находился бы на скамье подсудимых.

У моего подзащитного развитое чувство достоинства. Он поступил, как подобает настоящему мужчине, превысив, конечно, пределы необходимой самообороны. Но ведь он защищал свою жизнь и достоинство, как сделал бы любой гражданин СССР, который имеет право на оборону. Он просто вынужден был это сделать, иначе бы его убили. Как мне сообщил Осинин, Скалкин заявил ему во время очной ставки, что его счастье, что у него оказалась пробитой рука, иначе бы он его вырубил, т. е. убил. Позволительно спросить, а как бы поступили вы на месте Осинина?

Задав такой риторический вопрос, Светленький сделал паузу и некоторое время помолчал. Потом он снова заговорил, но уже спокойным, уверенным, ровным и хорошо поставленным голосом. Осинин слушал его и завидовал: «Вот бы мне обладать таким ораторским искусством».

— Из материалов уголовного дела, в частности, из показаний милиционера Л., усматривается, хотя последний умышленно изменил свои показания, видимо, по чьей-то подсказке, что потерпевшие Харитонов и Скалкин беспричинно напали на моего подзащитного и начали избивать его. Вследствие этого я прошу суд переквалифицировать ст. 108, ч. II на ст. 114 УК РСФСР, а ст. 206 ч. II и ст. 218, ч. I исключить из дела, так как действия моего подзащитного не охватываются диспозициями вышеназванных статей, и вынести Осинину соответственно справедливую меру наказания.

Речь Светленького произвела довольно глубокое впечатление на собравшихся в зале и на судей, но только не на прокурора, высокого упитанного человека с правильными красивыми чертами лица, которое было несколько искажено скептической гримасой.

В течение всей речи адвоката он быстро делал какие-то пометки в своем блокноте, нервно обкусывая свои ногти. Он готовился к обличительной страстной речи, тем более что для этого имелась аудитория, перед которой он жаждал блеснуть своим неотразимым красноречием.

— Граждане судьи, все, что говорил здесь адвокат, он говорил вынужденно, по заказу, исполняя свои обязанности, хотя в глубине души он также понимает, что перед нами на скамье подсудимых находится закоренелый, ярый, дерзкий, насквозь испорченный человек, который не совсем желателен для нашего социалистического общества.

Последние слова прокурор произнес с нажимом, с каким-то озлоблением.

— Сидя десять с половиной лет в зоне строгого режима, он неоднократно привлекался к уголовной ответственности за резню, избиение осужденных, организацию группировок и т. д., но не сделал выводов из своего прошлого, а вновь совершил умышленное гнусное преступление, чуть не лишив жизни молодых ребят, чье будущее еще впереди.

Прокурор изрекал шаблонные, стандартные фразы с таким пафосом, с таким апломбом, словно перед ним находился знаменитый преступник века.

В заключение он сказал:

— Учитывая личность обвиняемого, его упорное нежелание встать на путь исправления, его умышленное намерение убить двух молодых людей, чье будущее еще впереди, я прошу суд квалифицировать действия подсудимого также и по ст. 15-102 УК РСФСР и приговорить его к 12-ти годам лишения свободы с отбыванием в ИТК особого режима, применив к нему ст. 24 УПК РСФСР, как к особо опасному рецидивисту. — У меня все, — государственный обвинитель уселся за стол с важным и горделивым видом триумфатора, задрав подбородок кверху.

— Подсудимый, вам предоставляется «последнее слово».

— Уважаемые граждане судьи, гражданин прокурор! Я постараюсь быть краток. Я понимаю, что виновен, и не собираюсь оправдывать себя, но если объективно разобраться, я имел право на самозащиту, как и любой гражданин СССР.

— Да, но вы не имели права убивать! — горячо выкрикнул прокурор. Он вытащил огромный носовой платок и вытер свое жирное, потное лицо, а затем обширную лысину.

Судьи, заседатели и адвокат переглянулись.

— Продолжайте, подсудимый, — произнесла спокойно судья, с едва уловимым укором взглянув на государственного обвинителя.

— Я не прошу у вас к себе снисхождения, хотя у меня недавно родился сын, и жене одной с двумя детьми будет далеко не сладко. Я прошу только вынести мне справедливый приговор. У меня все, — неожиданно закончил Виктор.

— Суд удаляется на совещание, — произнесла «испанка».

Осинин в раздумье тяжело оперся головой на левую ладонь, прижав слегка бровь.

«Интересно, сколько же мне дадут? Судя по выступлению прокурора и по тому, сколько он запросил, могут зафуганить до потолка. А что тогда делать? А может, все же справедливость восторжествует и мне вынесут условное наказание? Абсурд! Почему лезут в башку такие наивные мысли? Почему так создан человек, что всегда надеется на чудо? Потому что живет надеждой на удачу? Без надежды человек пропал бы, просто умер бы от горя и безысходности. А вот когда человек сам себе внушает оптимизм или веру во что-нибудь, то становится в одном лице и гипнотизером, и внушаемым».

Осинин не заметил, сколько времени он провел в тяжелом полубредовом раздумье, он даже не заметил, как невольно задремал, когда услышал знакомый голос судьи.

— Оглашается приговор суда. … Учитывая тяжесть содеянного и личность обвиняемого, его семейное положение, положительную характеристику с места работы и частичное раскаяние, суд решил не применять к подсудимому ст. 24 УПК РСФСР, а ограничиться мерой наказания в 9 лет строгого режима с отбыванием…

При этих словах Виктору показалось, что кто-то больно оглоушил его чем-то тупым по голове — В ушах послышался какой-то звон.

Очнулся он, когда ему вновь надели наручники и тронули за плечо.

— Осужденный Осинин, — подошел к нему начальник конвоя, — пройдемте в машину.

— Виктор! Вите-е-ек! — бежала следом Тоня, кусая свои пальцы; лицо ее жалко исказилось в гримасе плача. — Прошу тебя, береги себя, не вздумай сделать с собой чего-нибудь плохого. У нас сын, слышишь, сы-ы-н.

Долго еще в голове Виктора звучал голос Антонины «сы-н, сы-ы-н». В каком-то полуобморочном состоянии он повторял про себя: «Сы-ы-н, сынок».

— Может, в психиатричку его, — услышал он смутно, словно в конце туннеля, голос надзирателя.

— Зачем? — спросил грубоватый голос.

— Чего-то погнал, бедняга.

— Ерунда. Оклемается, не такое бывало. Наутро как огурчик будет, еще и смеяться начнет.

Он не помнил, как привезли его снова в тюрьму, в этот гадюшник, которую он с болью и гневом окрестил подобным словом, как завели его в осужденку[113], как, не раздевшись, плюхнулся на нижнюю шконку, которую услужливо предоставил ему молодой паренек, знавший Осинина по прежним камерам.

Глава пятидесятая

Узбек мучительно раздумывал, как правильнее поступить: то ли предупредить Венеру (а предупредить ее было необходимо в любом случае, чтобы она была наготове и не подвела контролеров), то ли положиться на волю случая. Ведь если «спалится» ксива или кто-либо из ее товарок прочтет письмо (а читают они записки, как правило, всем гамузом), то ведь затея может сорваться, так как среди зечек много кумовок, да и червонец последний гавкнет. А может, вообще не стоит рога мочить с этой «свихой», тем более что после приема барбамила и элениума у него пропала всякая охота к сексу, но вот Венера дюже уж запала ему в душу.

«Разве дело в сексе, — размышлял Борис. — Это все плотоядное. Но с другой стороны, как ни крути и ни верти, природа диктует свое, а платонические взаимоотношения и сентиментальные нюни описываются лишь поэтами или импотентами».

Поздно вечером Узбек принял решение. Он вызвал на решку Венеру и прокричал ей не очень громко, что пошлет ей ксиву, предназначенную строго для нее, и пусть она будет очень внимательна и тут же порвет ее или еще лучше сожжет, а в крайнем случае просто съест.

Борис написал две ксивы: в одной, которая предназначалась для отвода глаз, были общие, ничего не значащие любовные фразы, а вторую он свернул в шарик, чтобы Венера смогла ее незаметно спрятать и прочитать одна.

Во второй, секретной записке, Борис сообщал Венере, что в ближайшее время она должна быть наготове и не спать сегодня ночью или завтра. Ему пообещали «сделать» с ней нелегальную встречу. Она должна нарочно тасоваться[114] по камере, чтобы ее, как «нарушительницу», забрали из камеры для свидания с ним.

С ксивой все прошло наилучшим образом. Товарки Венеры слышали ее разговор с Борисом, и как только она получила послание, попытались вырвать его из рук, но Венера оказалась на высоте. Она проявила твердость и хватко зацапала письмо, заявив, что читать чужие ксивы неприлично. Ее поддержали другие, более порядочные зечки, и наглых женщин чуть не избили.

Затем она, чтобы не вызвать подозрений, незаметно спрятала записку между пальцев и отдала «на съедение» любопытным бабам первую.

Наконец в 12 часов ночи на смену заступил Мишка. Узбек был наготове. Он понимал, что менту надо «помочь», чтобы не навлечь на него подозрений и не подвести под монастырь, и он стал искать способа, как бы с понтом[115] невзначай «спалиться»[116].

Он начал ковыряться в своем барахле и вдруг увидел лезвие. Краем глаза он наблюдал за волчком[117]. Узбек светанул лезвие, словно хотел им распороть открытку.

Кормушка тут же открылась.

— Подследственный. Вы чем занимаетесь? — спросил надзиратель. Борис узнал наигранный голос Мишки. — Что это у вас там?

— У меня ничего нет, просто что-то не спится.

— Вы мне голову не морочьте. Что у вас там, немедленно отдайте. Не отдаете? Доложу ДНСИ.

— Понимаешь, командир, — обезьяной подскочил к «амбразуре» Узбек. — Не могу никак уснуть, всякие мысли лезут в голову. — А сам, высунув голову, быстрым шепотом, почти одними губами, чтобы никто из спящих в камере не расслышал, сказал: — Ну что?

— Готовься, вызову, — так же быстрым шепотом проговорил Мишка. — Давай червонец.

— Ты вначале сделай.

— Я тебе сказал, все будет о'кей.

— Ну как только выведешь, я тебе тут же отдам.

— Смотри, чтобы без…

— Все будет глухо, командир.

В этот день Узбек барбамил не заглотил. Его просто не было. Подобная лафа в тюряге считается роскошью, да он и не жалел. Снотворщина всякая ему не особенно нравилась. Слишком расслабляет и почти никакого кайфа. Уж лучше чего-нибудь поблагороднее — французского коньячку вмазать — вот это балдеж! Иностранцы же не дураки. Отпивают отборный коньяк маленькими глоточками и по-человечески балдеют.

Узбек тщательно побрился, почистил зубы, даже несколько капель одеколона нашел в опустевшем флаконе.

— Ты словно на свиданку готовишься, — услышал он вдруг голос «питерского» прошляк[118]. У него было изжеванное и измятое лицо благодаря чуть выпученным глазам, которые излучали мудрость и живость ума.

— Да вот от нечего делать решил марафет навести.

«Питерский» повернулся на бок, ничего не сказав, и уже через несколько секунд начал издавать тонкую трель с присвистом.

Борис долго еще тасовался по камере. Его начал уже одолевать сон, и он хотел подремать на шконке прямо одетым, как вдруг услышал строгий голос из открывшегося окошка в двери:

— Вы почему не спите?

Узбек подошел к дверям и увидел ДНСИ, полноватого майора с голубыми глазами и красивыми, отливающими золотом чуть рыжеватыми усами.

— Да сам не знаю почему.

— Так, — обратился он к Мишке. — В карцер его!

«Что бы это могло значить? — испугался Борис. — Может, действительно в трюм опустят?»

— За что, начальник? — без наигранного испуга спросил Узбек.

— Там разберемся! На выход.

Дверь шумно отворилась, но, как ни странно, в камере никто не проснулся. Лишь один цыган ошалело вскочил, протирая красные глаза, и тут же упал «на боковую».

Узбек увидел в коридоре Мишку и спросил:

— Что за дела?

— Все нормалек! — радостно возвестил Мишка. — Трахаться пойдешь, — и приглушенно заржал, прикрыв рот ладонью. — Гони «николашку».

Узбек осмотрелся по сторонам. Майор предусмотрительно отвернулся, Борис быстро вытащил из своей заначки в брюках золотую монету и сунул ее в руку Мишке.

— Пошли, — бодро проговорил он.

Но тревожное предчувствие не покидало его до тех пор, пока его не завели в карцер, где, съежившись от холода, уже сидела на откидной наре Венера.

— Пять минут, не больше, понял? — проговорил вполголоса Мишка.

— Наконец-то, — воскликнула она и бросилась к Борису в объятия.

Он целовал ее взахлеб, ненасытно и очень страстно.

— У нас мало времени, милый, — прошептала Венера, — давай ляжем, — но Узбек уже сжимал в своих руках податливый и гибкий стан девушки. Ее лицо светилось счастьем и радостью, тем девичьим, смущенным и целомудренным ликованием, которое делает бешеным почти любого мужчину. — Ой, мне больно, — вскрикнула она, но Борис не обратил внимания на ее вскрик. Он знал, что его любовным ласкам и утехам отмерено всего несколько мгновений, и поэтому спешил насладиться этим пышным и в то же время эластичным телом.

— Какой ты волосатенький. Я так люблю волосатых мужчин.

— А что, у тебя их было много?

— Ты у меня первый, — покраснев, произнесла она тихо.

— Как первый?

— Разве ты не понял?

И тут только до Узбека дошло, что Венера была девственницей. Это еще сильнее возбудило его. Он сильно, с каким-то садистским наслаждением, грубо провел рукой промеж ее ног и почувствовал что-то липкое — это была кровь. Но это не остановило его. Он вновь захотел ее.

— У нас будет ребенок? — наивно спросила она, когда они, расслабленные и умиротворенные, лежали на нарах.

— Откуда я знаю, может быть.

— Давай еще, — попросила она. — Я хочу ребенка.

В дверь уже барабанили.

— Погорелов, на выход.

— Все, любовь моя, — шептал Узбек, не в силах оторваться от этого дурманящего белого тела. — Все…

Когда он вернулся в камеру, все по-прежнему крепко спали, кроме Питерского. Он сидел на шконке и курил. Увидев изможденного, уставшего Узбека, но радостно улыбавшегося, он оторопело уставился на него, не в силах понять, что произошло.

— Тебя прессанули? — спросил он сочувственно.

— Обошлось.

Не раздеваясь, он плюхнулся на кровать и тут же заснул.

Через неделю Узбек получил письмо от Венеры. Она писала: "Милый Борис, я ужасно расстроена, что не забеременела, потому что| сегодня пришли месячные, а ведь я так хотела иметь от тебя ребенка, а вот Фрося каким-то образом забеременела. Я подлезла к ней, угощала маргарином и даже шоколадом, а она, стерва, смеется и говорит, мол, это все по воздуху, от Бога, мол. Ее теперь могут досрочно освободить, если родит, конечно, а то и под чистую освободят, но наша бандерша Моля Кобыла заявила, что ей подогнал сперму какой-то мужик из соседнего корпуса в презервативе. Он вы стрелил из трубки и попал в открытое окно нашей камеры, представляешь, вот чудеса! В общем, она каким-то образом умудрилась засунуть ее к себе и… зачала. Может, нам тоже попробовать, а? Только ты не обижайся, ведь если я рожу, меня наверняка освободят, тогда я смогу приезжать к тебе на свидания, да и пожениться сможем, мой прекрасненький. Как мне тебя хочется, если бы ты только знал, а тебе? Мо жет, еще как-нибудь встретимся, а? Подумай.

Письмо сразу же сожги. Целую тебя крепкокрепко, до умопомрачения. Твоя навеки Венера".

Погорелов, прочитав это письмо, сразу же, конечно, порвал его на мелкие кусочки и выбросил в унитаз. "Вот тебе и инопланетянка, вот тебе и наивное создание с розовыми снами, — думал он озабоченно.

Он не ответил на ее письмо, а весь ушел в себя, мрачно расхаживая по камере.

Питерский молча наблюдал за ним. По его ироничной улыбке Узбек понял, что он обо всем догадывается, и решил наполовину раскрыться ему.

— Ну, ты чего пригорюнился, — спросил както после ужина Питерский у Бориса, когда в камере стоял шум и гвалт от забиваемого доми но в 'козла" и от местного радио, наглухо вмонтированного высоко в стене над дверью.

— Да вот, моя любовь рожать надумала, так с горя ошалела, — просит меня ей сперму подогнать.

— В принципе ничего тут такого нет, — глубокомысленно, чуть помолчав, изрек прошляк. — Это вполне естественно. Алименты тебе не платить, на суд она не подаст, чего ты теряешь, — мрачно пошутил он. — Отгони ей, раз просит, сделай бабе доброе дело, может, она действительно тебя любит, а может, на волю вырваться хочет любым путем. Были случаи, когда молодые красавицы-зечки в лагерях любому надзирателю, чуть ли не Квазимодо готовы были дать, лишь бы родить.

Узбек так и поступил. Через полтора месяца, когда его осудили на 13 лет строгого режима, он узнал от девчат, с которыми ему случилось вместе ехать в «воронке» с суда, что Венера зачала…

Глава пятьдесят первая

Людоед напоминал теперь зверя, попавшего в мощный, очень цепкий капкан, из которого нельзя было вырваться, даже перегрызя себе лапу.

Этот капкан в виде одиночной сырой камеры с цементным полом, который по утрам специально заливался водой, чтобы на нем невозможно было спать, душил его мощную тушу.

Людоед задыхался в этой камере. В бессильной ярости и злобе он сжимал кулаки и дико бился головой о стену.

После возбужденного состояния наступала депрессия. Он целыми сутками валялся на отполированных нарах, а когда некоторые педантичные контролеры закрывали их на целый день на замок, то ложился прямо на мокрый пол.

— Котенкин! — громко кричал надзиратель. — Подъем! На полу спать не положено.

Но Людоед не реагировал на команды контролеров и, растянувшись на полу во весь рост, безучастно смотрел в потолок.

— У, душегуб проклятый! — ворчал про себя контролер, который был осведомлен о гадких подвигах Людоеда.

Если же контролер впервые заступал на смену и не ведал, какое опасное чудовище он стережет, то писал рапорт начальнику ИВС[119], который последний, ухмыляясь, как правило, кидал в пасть «генералу Корзинкину».

Когда Котенкина привели к следователю на закрытие дела, то наручники ему не сняли, как это обычно делается. Его остались караулить Двое дюжих контролера с оружием.

— Вы признаете себя виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями 102 "а", 771 и 117, ч. III УК РСФСР? — спросил его в упор следователь.

— Да, — вяло произнес Людоед, взглянув на следователя потухшими словно у мертвеца глазами.

— Подпишите, — сухо произнес следователь.

— Вы бы мне хоть «браслеты» сняли.

— Не положено.

Котенкин, ни слова не говоря, расписался и, молча повернувшись, направился к выходу.

Когда до суда оставалось несколько дней, Людоед вдруг преобразился. Куда девалась его сонливость и вялость. Взгляд его стал осмысленным и сосредоточенным. Глаза его живо зыркали по стенам, он пытался вступать в контакты с контролерами, но те, следуя строгому наставлению начальства, ограничивались односложными ответами.

Тюремные врачи-психиатры и администрация поразились метаморфозе, происшедшей с Людоедом, и не могли найти этому объяснения.

«Может, что-то затеял, паскудник», — обеспокоенно размышлял зам. начальника тюрьмы по режимной и оперативной работе.

Впереди и сзади «воронок» сопровождала усиленная охрана на нескольких машинах. На суд Котенкина и его подельника везли на разных машинах под усиленным конвоем. Боялись побега Людоеда, который по некоторым данным ему могли бы устроить его друзья.

Поглазеть на знаменитого монстра собралась огромная толпа зевак и обывателей, прослышавших о похождениях его банды.

Судебный зал был переполнен до отказа, было душно и напряженно. Здание суда было на всякий случай оцеплено крупным нарядом милиции и КГБ. Желающих пробиться в здание правопорядка было очень много, и милиции понадобилось много усилий, чтобы сдержать натиск неугомонной толпы, но люди не расходились. Среди них находились родственники и знакомые многочисленных потерпевших, которым очень хотелось присутствовать на процессе. Наиболее предприимчивые умудрялись подкупить охрану, чтобы проникнуть в судебный зал. Но толпа нарастала, так как ходили ужасные слухи о его банде, и всем хотелось быть свидетелями крупнейшего действа, официально называемого судебным разбирательством.

Котенкин увидел Узбека и Бегемота за барьером и мрачно кивнул им на их приветствия. «А где же Михайлов? — подумал Людоед. — Наверное, свинтил с кентами? А может, он, сука, меня и вложил, явившись с повинной? Кроме него никто не мог!»

Когда судья зачитал обвинительное заключение, в зале зашумели, заорали, вначале робко, а потом все сильнее, В адрес подсудимых камнями полетели слова: «Мрази! Душегубы! Креста на вас нет!»

Людоед сидел набычившись и в упор смотрел на разъяренную толпу, которая в ужасе взирала» в свою очередь, на него, но странное дело, многие, увидев его взгляд, моментально отводили свои глаза в сторону — настолько сильным и неприятным он был.

Он не слышал, как допрашивали многочисленных свидетелей по делу, как допрашивали Бегемота и Узбека, как выступали адвокаты и прокурор с искрометной обличительной речью. Он ничего не слышал. Он был в каком-то странном состоянии.

Суд длился несколько дней, и за все это время Котенкин не изрек ни слова. Когда у него пытались что-то расспросить, он нечленораздельно мычал.

Присутствовавший при этом медсудэкспсрт института судебно-медицинской психиатрической экспертизы констатировал у Котенкина агрессивное реактивное состояние и внес свое предложение о проведении Котенкину судебно-психиатрической экспертизы.

Суд, посовещавшись на месте, пришел к единому мнению о направлении Котенкина Игоря Александровича на судебно-психиатрическое медицинское обследование в институт им. Сербского.

Присутствовавшие неодобрительно встретили это р