/ / Language: Русский / Genre:det_political

Миссия выполнима

Брайан Гарфилд

"Первоклассный, захватывающий, один из лучших романов на протяжении ряда лет..."- так откликнулась американская пресса на появление романа Б.Гарфилда "Line of succession" ...Страшные новости обрушивались на Вашингтон одна за другой: бомбы террористов разрушили Капитолий... погибли десятки конгрессменов... похищен новоизбранный президент... Роман "Line of succession"- это драматическая история напряженного расследования преступления и поиска исчезнувшего первого государственного лица.

Брайан Гарфилд

Миссия выполнима

Книга первая

Пять бомб

Воскресенье, 2 января

22.45, восточное стандартное время.

Тело девушки было найдено человеком в плаще. Это случилось в аллее на пересечении Эвклидовой и Четырнадцатой, в Северо-Западном районе, где шумный город переходит в тихие предместья.

Поначалу он отшатнулся от тела – прислонился спиной к стене, мигая и тяжело дыша, но потом все-таки опустился на колени рядом с девушкой и стал обшаривать труп и рядом с ним. Надежды было мало – если девушку убили ради ограбления, унесли с собой и сумочку.

Сзади медленно подъехала машина. Человек в плаще не обратил на нее внимания, пока она не остановилась, а потом стало уже слишком поздно. Мощный свет фар ударил ему в лицо и пригвоздил к стене.

Он заслонил рукой глаза и услышал, как в машине хлопнула дверца. Потом раздался голос:

– Повернись спиной. Руки на стену.

Человек в плаще повиновался. Он знал правила. Встав в ярде от стены и расставив ноги, он оперся ладонями о стену. Патрульный обыскал его, ничего не нашел и, скрипя ботинками, направился к телу девушки.

Второй коп вышел из полицейской машины. Первый коп сказал:

– Убийство. Звони в отдел, пусть пришлют фургон.

Человек в плаще услышал, как первый коп выпрямился и сделал два шага назад. Его голос изменился: прежде он был усталым, а теперь стал напряженным и рассерженным.

– Какого дьявола ты тут натворил?

– Я ничего не делал.

Он почувствовал, как его грубо схватили за плечо, и коп, развернув его к себе лицом, щелкнул на руках наручниками.

– Ну-ка, сядь.

Он скользнул по кирпичной стене на землю. Дождик начал моросить за воротник плаща, и он поерзал, чтобы вытянуть из-под себя плащ и подтянуть его повыше. Фары били ему в глаза, заставляя почти полностью закрыть веки.

– Чертов ублюдок, – спокойно сказал полицейский. Когда ботинок вонзился ему в ребра, человек в плаще этого уже ожидал и успел собраться, мягко упав на бок; удар причинил боль, но ничего не сломал. Он остался лежать на боку, упершись щекой в щебенку. Он прекрасно знал, как надо вести себя в таких ситуациях. Если будет хотя бы намек на сопротивление, они вытрясут из тебя всю душу.

Коп снова занес ногу, и он приготовился к новому удару, но в этот момент от машины отделился второй коп.

– Полегче, Пит.

– Ты еще не видел, что этот сукин сын сотворил с девушкой. Поди взгляни.

– Ладно, только не горячись. Потом какой-нибудь адвокат заявит, что он весь в ссадинах и синяках, и его выпустят, а мы с тобой получим взыскание.

– Кто заметит синяки на этом ниггере?

Но больше он его бить не стал.

Второй коп подошел к мертвой девушке. Он слегка присвистнул:

– Господи Иисусе.

– Вот видишь.

– Чем он это сделал?

– Откуда я знаю. Наверно, поработал ножом.

– Да нет, одним ножом тут не обошлось.

– Я поищу вокруг.

Пока первый коп отправился прочесывать аллею, второй подошел к человеку в плаще:

– Сядь прямо.

Он повиновался. Коп стоял над ним, и когда он поднял голову, то увидел в резком свете фар его белое мясистое лицо.

– Есть какие-нибудь документы? Только без резких движений.

Человек медленно сунул руку в плащ и достал небольшой пластиковый бумажник. Коп взял его и стал рассматривать, повернувшись к свету. В бумажнике находились карточка социальной помощи, бланк социального страхования и банкнот в один доллар.

– Франклин Делано Грэхем, – прочитал коп. – Господи Иисусе.

23.20.

– Думаю, что он говорит правду, – сказал лейтенант.

Сержант стоял, прислонившись к низкой перегородке, отделявшей уголок лейтенанта от остальной комнаты.

– Какого черта, он же наркоман. Он не поймет, что такое правда, даже если сунуть ее ему под нос.

– Хорошо, и что я должен думать? Что он искромсал девушку, взял у нее сумочку, спрятал с инструментами вместе где-нибудь в укромном местечке, а потом вернулся и стал бродить поблизости, дожидаясь, пока мы его сцапаем? Звучит не слишком правдоподобно, верно?

Сержант рассеянно оглядел отдел. В комнате стоял десяток столов, за некоторыми сидели люди. Франклин Делано Грэхем примостился на лавочке у дальней стены под охраной полицейского, который его сюда привез. На черном лице Грэхема было написано безнадежное уныние наркомана, который знает, что не получит вовремя свою следующую дозу.

Сержант сказал:

– Все правильно. Но все-таки я бы взял его на крючок.

– Отправь его в наркологическую клинику.

– Зачем?

Сержант пожал плечами, но все-таки уселся за свой стол и начал заполнять соответствующую форму. Лейтенант уже разговаривал по телефону.

– Так что, выяснили что-нибудь насчет убитой девушки?

23.35.

Элвин стоял у окна и смотрел на улицу. На подоконнике лежал толстый слой пыли, а с наружной стороны стекла был нарисован жирный белый крест. Сквозь него в окно были видны ступеньки крыльца и тротуар, где под уличным фонарем стояли Линк и Дарлин, оба разряженные в пух и прах и на вид слишком тощие и легкомысленные, чтобы походить на часовых.

Бомбы лежали на столе в ряд, и Стурка сосредоточенно над ними работал. Пятеро из Калифорнии сидели в дальнем конце комнаты на перевернутых ящиках, сдвинутых в кружок. Пегги и Сезар находились возле стола, наблюдая, как Стурка трудится над бомбами; Марио Мецетти сидел в углу комнаты, погрузившись в чтение дневника Че.

Элвин снова взглянул в окно. В воздухе все еще висела дымка, хотя дождь уже перестал. Ветер развеивал белые облачка газов, вырывавшиеся из выхлопных труб проезжавших мимо машин. Вдоль улицы шли несколько чернокожих парней, и Элвин разглядывал их лица. Может быть, завтрашний день никак не отразится на их жизни. Но попробовать все-таки стоит.

Стурка сгорбился над длинным и узким обеденным столом. В комнате никто не разговаривал: это было молчание, выработанное дисциплиной и опытом.

Помещение было почти голым – ничего, кроме потрескавшейся штукатурки и занозистых половых досок. Марио приколол к двери портрет Мао и прикрепил под ним один из своих безвкусных плакатов: «Да здравствует победа в Народной войне». Чемоданы калифорнийцев аккуратно стояли возле стола, и Пегги сидела на одном из них, куря «Мальборо» и глядя, как Стурка собирает бомбы. На столе стояла мощная лампа на гибкой шее и с длинным проводом, которую Стурка по мере надобности передвигал от механизма к механизму. Кроме этого, в комнате имелись кучка раздутых рюкзаков, полосы грязи вперемежку с пеплом, пустые чашки и затхлый запах запустения: дом предназначался на слом, отсюда и белые кресты на окнах.

На столе все лежало с профессиональной аккуратностью, словно на выставке: пять «дипломатов» и портфелей внутренностями наружу; пластиковое вещество, провода, батарейки, детонаторы и часовые механизмы.

Пегги было не по себе; она подошла к окну и посмотрела через плечо Элвина на Линка и Дарлин, стоявших на краю тротуара.

– Что-нибудь не так, Элви?

– Нет, все в порядке. Почему ты спрашиваешь?

– У тебя напряженный вид.

– А с чего бы мне расслабляться?

– Они ведь не пара сосунков.

– Я знаю.

Они говорили тихо, но Стурка поднял голову и бросил на Элвина сосредоточенный взгляд. Он повел плечом в сторону комнаты, и Пегги вернулась обратно к чемодану, закурив очередную сигарету. Пегги была мрачноватой девушкой с твердым характером, и Элвину она немного нравилась. Три года назад в Чикаго она участвовала в демонстрации против войны: просто стояла в толпе, ничего не делая, даже без плаката, но копы накинулись на них, и какая-то свинья проволокла Пегги за ноги по бордюру тротуара, так что голова у нее билась о бетон; потом они грубо затолкали ее в фургон и посадили в камеру, и все это называлось «сопротивлением офицеру». Теперь, в свои двадцать три, она была одинокой, ожесточенной и целеустремленной девушкой, а кроме того, хорошей медсестрой. Стурка окружал себя только профессионалами.

Элвин прибыл из Нью-Йорка в понедельник ночью вместе со Стуркой, Пегги и четырьмя другими после того, как состоялась частная встреча Стурки с Раулем Ривой. Пятеро добровольцев, вызвавшихся нести бомбы, прилетели в Вашингтон в четверг с Западного побережья. Элвин никогда не видел их раньше, они вели себя замкнуто, и он до сих пор почти ничего о них не знал, кроме имен и лиц. Это была обычная манера работы для Ривы и Стурки: чем меньше знаешь, тем меньше у тебя проблем.

Пятеро добровольцев сидели и пили кофе: двое мужчин и три женщины. Мужчины были коротко подстрижены, чисто выбриты и хорошо одеты; женщины, судя по их виду, принадлежали к среднему классу: девушка в шерстяном платье с длинными рукавами, толстая девушка в свитере и юбке и маленькая чернокожая женщина в твидовом костюме. Все они очень мало походили на террористов, что и требовалось для дела. Маленькая негритянка была средних лет; она потеряла двух сыновей в Индокитае. Раньше она преподавала в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, но потом с ней разорвали контракт из-за ее участия в организациях радикального толка. Ее третий сын жил в Канаде, а четвертый состоял в рядах «пантер» в Нью-Йорке.

Их завербовал Сезар. Он отправился на Западное побережье и какое-то время болтался в среде радикалов, пока не нашел людей, подходивших для задания Ривы. В роли вербовщика Сезар был очень убедителен – это он привел в группу Элвина. «Революция делается профессионалами, а не школьниками, – говорил он. – Протесты и демонстрации никогда ни к чему не приведут. Не больше проку и в разрозненных вспышках насилия, к которым склонны многие горячие головы. У вас есть боевой опыт, Корби, вы знаете тактику и вооружение, вы профессионал – вам нужно вступить в организацию, которая знает, как вас использовать».

У участников группы не было ни имен, ни инициалов; даже Стурка скрывался под вымышленным именем – он был Страттеном для всех, кому не очень доверял, а таких было большинство.

С Раулем Ривой никто из них на деле не сотрудничал, но он всегда оставался где-то на периферии как один из контактов Стурки, хотя и не был членом ячейки. Возможно, Рива возглавлял собственную ячейку; Элвин ничего об этом не знал – он видел кубинца только один раз, и то издалека. У них была своя спаянная группа, и вопрос о союзниках в ней не обсуждался. Рива существовал где-то в отдалении, как старый боевой товарищ Стурки, загадочная фигура, смутная тень, лишенная плоти и крови.

Стурка редко разговаривал с ними на эту и другие темы, он вообще не был выдающимся оратором. Идеологией занимался Сезар. Стурка держался в стороне от учебной группы; он часто отсутствовал, когда Сезар растолковывал им учение Маригелы, Мао или Че. Поначалу безразличие Стурки раздражало Элвина: каждый революционер должен помнить, за что сражается. Но вскоре он понял, что Стурка никогда ничего не забывал, – у него была абсолютная память, и он не нуждался в учебных курсах, чтобы помнить основные постулаты философии свободы.

Стурка не обладал личным обаянием, с ним было легко повздорить. У него не было ни внушительной внешности, ни умения ладить с людьми, и он не заботился о том, какое впечатление производит на товарищей. Элвин не помнил, чтобы он когда-нибудь жаловался на социальную несправедливость или неприязненно высказывался о властях. Его лидерство в группе основывалось исключительно на его компетентности: он всегда понимал, что нужно делать, и хорошо знал как.

Ему было где-то между сорока и пятьюдесятью, хотя на вид он выглядел моложе; грудь его казалась впалой, потому что он привык сутулить плечи. У него было костлявое лицо с длинной челюстью и следами какой-то старой кожной болезни на щеках. Для европейца он выглядел, пожалуй, слишком смуглым; волосы у него были черные и прямые, а в речи слышался слабый акцент, который Элвину так и не удалось определить. По сведениям Сезара, который знал его дольше других, Стурка сражался вместе с Че и палестинскими повстанцами, был в Бьяфре и Гвиане и несколько лет назад участвовал в боях в рядах Освободительной армии в Алжире. Кое-какие мелкие факты и обмолвки наводили Элвина на мысль, что Стурка заработал свой профессионализм, когда служил наемником в Конго и Индокитае.

К взрывчатым веществам Стурка относился с той презрительной небрежностью, которую может позволит себе только эксперт. Он досконально знал науку разрушения и в работе был сосредоточен, как монах. Сейчас он сутулился над столом, придавая бомбам правильную форму. Пластиковую взрывчатку произвели в Соединенных Штатах, но Марио слетал за ней в Сингапур и купил на черном рынке; ему сказали, что ее украли с армейского склада вблизи Дананга. Вещество было пластичным, как глина для лепки, и Стурка распределял его по листам свинцовой фольги внутри потайных полостей в трех «дипломатах» и двух портфелях. Детонаторы и батарейки он вминал прямо в пластик напротив секундомеров, которые приводили в действие взрыватели. Стурка сконструировал небольшую систему рычагов, соединявшую внешние замки портфелей со стартовыми кнопками секундомеров. Свинцовая фольга должна была скрыть детали бомбы от детекторов металла, а секундомеры использовались для того, чтобы обмануть прослушивающие аппараты, которые засекли бы тиканье обычного часового механизма.

Подготовка часов была деликатной процедурой, и Элвин следил за ней с интересом. Каждый механизм сначала нужно было развинтить; кончики стрелок загибались вверх, а к корпусу прикреплялся металлический штырек, так что стрелка, совершая полный оборот, задевала за штырек, и тот замыкал электрическую цепь, активизировавшую взрыватель. Секундомеры были привинчены к стенкам, но все остальное погружалось в мягкую глинистую массу, так что весь механизм выглядел плоским и напоминал электронную плату. Аккуратно распластанная по свинцовому дну «дипломата», бомба имела не больше полдюйма в толщину, но в каждом кейсе помещалось восемнадцать унций пластиковой взрывчатки, и этого должно было хватить.

Поверх двойного дна портфели и «дипломаты» были набиты всякой всячиной, какую обычно носят журналисты: карандашами, ручками, блокнотами на пружинках, бумагой на железных скрепках, точилками для карандашей, чернильницами, карманными расческами, косметикой, ключами, сигаретами, зажигалками и пачками визитных карточек. Стурка выбрал эти предметы, чтобы создать при взрыве эффект шрапнели. Острая скрепка может выколоть глаз; тяжелая зажигалка способна убить насмерть.

Стурка уже обкладывал свинцовой фольгой верхние части вылепленных бомб – он почти закончил. Оставалось только спрятать двойное дно.

Сезар встал, уперся кулаками в поясницу и потянулся, с хрустом выгибая спину. Разминая затекшие руки, он подошел к окну, постоял, посмотрел на Элвина, перевел взгляд на стоявших снаружи Дарлин и Линка и задрал рукав, чтобы взглянуть на часы. Элвин проследил за его взглядом – почти полночь. День операции настал. Элвин оглядел комнату и после паузы спросил:

– А где Барбара?

– Я дал ей одно задание, – небрежно ответил Сезар.

Его слова встревожили Элвина. Стурка и Сезар ушли вместе с Барбарой три часа назад и через двадцать минут вернулись без нее. Элвин понизил голос, чтобы не беспокоить Стурку:

– Разве она не должна уже прийти?

– Нет. А что?

– Время близко. Плохо, если наши люди будут слоняться в эти часы по улицам, где они могут проболтаться или попасть в руки полиции.

– Она не скажет никому ни слова, – ответил Сезар и вернулся к столу.

Элвин посмотрел на свои руки и повертел их перед собой, как будто видел в первый раз. Он был обеспокоен, что они все еще недостаточно ему доверяют и считают нужным от него что-то скрывать.

Понедельник, 3 января

02.10, восточное стандартное время.

Помощник судебно-медицинского эксперта только успел удобно устроиться в кресле, как зазвонил телефон.

– Судебная медэкспертиза, Чарлтон слушает.

– Это Эд Эйнсворт, док.

– Здравствуйте, лейтенант.

Помощник судебно-медицинского эксперта положил ноги на стол.

– Док, я насчет той девушки, которую убили в Северо-Западном районе. Сержант привез мне из вашего офиса не совсем понятный отчет. Мне бы хотелось его с вами обсудить.

– Не совсем понятный?

– Да. По его словам, вы сказали ему, что девушке вырезали язык с помощью плоскогубцев.

– Совершенно верно. Так я и сказал.

– С помощью плоскогубцев?

– На челюсти и остатке языка видны отчетливые следы, лейтенант. Может быть, я выразился не совсем точно. Правильней было бы сказать не «вырезали», а «вырвали».

– Господи помилуй.

После паузы лейтенант продолжил:

– Вы сами делали вскрытие?

– К несчастью, да.

– Есть ли какие-нибудь признаки, что она была подвергнута сексуальному насилию?

– Никаких. Конечно, я не могу говорить на все сто, но я не нашел ни раздражения вагины, ни следов спермы, ни других обычных признаков…

– Понятно. Теперь о причине смерти. Вы написали – «удаление сердца». Объясните, ради Бога, что значит…

– Прочтите весь документ целиком, лейтенант.

– Я уже это сделал. Да поможет мне Бог.

– Удаление сердца произведено, вероятно, с помощью обычных домашних инструментов.

– Вот-вот. Вы имеете в виду что-то вроде кухонного ножа?

– Я не говорил «посуда». Я сказал «инструменты». Скорей всего, они использовали молоток и долото, хотя я и не могу это доказать.

Некоторое время лейтенант молчал. Когда он снова заговорил, его голос звучал немного хрипло.

– Ладно, док, тогда объясните мне вот что. Если причиной смерти послужило вскрытие грудной клетки с помощью молотка и долота, то как им удалось удерживать ее на месте?

– Меня там не было, лейтенант. Откуда мне знать? Возможно, кто-нибудь из них ее держал, пока другие занимались делом.

– И она не кричала?

– Да может, она горло себе сорвала от крика. Вы же знаете этот район – там вас могут раздеть средь бела дня, никто и пальцем не пошевелит.

Еще одна пауза.

– Док, по-моему, это здорово смахивает на ритуальное убийство. Всякое там вуду-муду и тому подобное.

– Она что, родом с Гаити?

– Не знаю. Пока у нас нет на нее никакой информации.

Помощник судебно-медицинского эксперта вспомнил ее лицо. При жизни оно было, наверно, довольно привлекательным. Молодая – он дал бы ей не больше двадцати одного или двадцати двух. Красивые африканские волосы, отличные длинные ноги. Он поудобнее приладил к уху телефон.

– Честно говоря, раньше я никогда с таким не сталкивался, – признался он.

– Надеюсь, больше не столкнетесь. И вот еще что. Если нам удастся найти плоскогубцы, вы сможете определить, что именно они использовались преступниками?

– Вряд ли. Если только на них остались частички ткани. Тогда мы сможем провести сравнительный анализ, например, по группе крови.

– Понятно. Нет ли еще чего-нибудь, что вы не включили в отчет? Каких-нибудь деталей, которые могут навести на след?

– В Нью-Йорке и Чикаго было несколько банд, которые особенно зверским образом убивали тех, кто жаловался на них в полицию. Они заклеивали им рты клейкой лентой, выплескивали в лицо серную кислоту и все в таком роде. Это было предупреждением другим: вот, мол, что вас ждет, если вздумаете на нас донести…

– Сицилийское правосудие.

– Да. Но девушка точно была не сицилийкой.

– Может быть, сицилийцем был убийца.

– Возможно.

Лейтенант глубоко вздохнул:

– С плоскогубцами, молотком и долотом? Не очень похоже.

– Я бы рад помочь, лейтенант. Я бы с удовольствием разложил вам все по полочкам. Но мне не за что зацепиться.

– Все в порядке. Простите, что побеспокоил вас, док. Доброй ночи.

03.05.

Сведения об убитой девушке поступили в отдел по расследованию убийств по факсу из базы данных ФБР. Сержант вынул лист из аппарата и положил на стол лейтенанту. Тот прочитал его до середины, остановился и начал читать снова.

– Федеральный агент.

– Из министерства юстиции?

– Это номер Федеральной службы снабжения. Она работала в Секретной службе.

Лейтенант откинулся на спинку и некоторое время тер глаза костяшками пальцев. Потом он опустил руки на колени, но глаз по-прежнему не открывал.

– Так. Кажется, дело начинает проясняться.

– Вы считаете?

– Да. Она следила за мафией, внедрилась в какую-то банду, и ее там раскусили. И тогда главарь послал к ней своих ребят, чтобы они с ней разобрались. А это значит, что все обстоит гораздо хуже, чем я думал.

Сержант сказал:

– Я думаю, нам лучше позвонить в ФБР.

03.40.

Зазвонивший телефон разбудил Дэвида Лайма. Он продолжал лежать, прислушиваясь к зуммеру. Славу Богу, он еще не дошел до того, чтобы судорожно бросаться на каждый звонок в пределах его слуха; к тому же это был не его дом, не его телефон и не его кровать; тем не менее звонок его разбудил.

Он лежал на спине и слушал сигналы, пока спавшая рядом хозяйка дома не пошевелилась и не приподнялась, упершись мягкими ягодицами ему в ноги. Телефон звякнул в последний раз, и в темноте раздался голос Бев:

– Кто это, черт возьми?… Да, сейчас, подождите минуту. – Она ткнула его кулаком под ребра: – Дэвид?

Он сел, опершись на локоть, и взял трубку:

– Да?

– Мистер Лайм? Это Чэд Хилл. Ради Бога, простите, что беспокою вас в такое время…

– Который сейчас час?

– Приблизительно без четверти четыре, сэр.

– Без четверти четыре, – саркастически повторил Дэвид Лайм. – Без четверти четыре.

– Да, сэр. Но я…

– И вы позвонили мне, чтобы сказать, что сейчас без четверти четыре?

– Сэр, я не стал бы звонить, если бы это не было важно.

– Как вы узнали, где меня найти?

Он понимал, что у Хилла есть для него новости, но сначала хотел немного оправиться от сна.

– Мистер Дефорд дал мне ваш номер, сэр.

Бев вылезла из кровати и с шумом направилась в ванную. Лайм поскреб щеку.

– Черт побери мистера Дефорда. Черт побери этого сукиного сына.

Дверь в ванную захлопнулась, и без особенного грохота. Внизу появилась полоска света.

– Сэр, один из наших агентов убит.

Лайм поморщился и прикрыл глаза. Вот так. Не «Смит мертв». И не «Джона застрелили». А «Один из наших агентов убит». Словно четырнадцатилетний подросток, пересказывающий сюжет второсортного голливудского боевика с глубоким пафосом: «Один из наших самолетов потерян, сэр!» С какой целлулоидной фабрики они берут этих детишек?

– Ладно, Чэд. Один из наших агентов потерян. Дальше…

– Не потерян, сэр. Убит. Я сейчас звоню из…

– Кто из наших агентов убит?

– Барбара Норрис, сэр. Я был на ночном дежурстве, когда в офис позвонили из полиции. Я сообщил мистеру Дефорду, и он сказал, что мне лучше связаться с вами.

– Да уж представляю себе.

Мистер Не-тронь-меня Дефорд. Лайм выпрямился на кровати, изо всех сил зажмурил глаза и открыл их как можно шире.

– Ладно. Где вы теперь и что сейчас происходит?

– Я нахожусь в полицейском офисе, сэр. Лучше я передам трубку лейтенанту Эйнсворту, он расскажет вам, что они нашли.

В телефоне раздался новый голос:

– Это мистер Лайм?

– Совершенно верно.

– Эд Эйнсворт, детектив из отдела по расследованию убийств. В этот вечер была убита девушка, молодая негритянка. В ФБР ее идентифицировали как Барбару Норрис, они дали нам ее номер в Федеральной службе, и я позвонил в офис. Если я не ошибаюсь, вы возглавляете отдел, где она работала?

– Я помощник заместителя директора. – Он постарался, чтобы это прозвучало не слишком внушительно. – А мистер Дефорд – исполняющий обязанности заместителя главного директора Секретной службы.

– Ага. В общем, мистер Дефорд сказал, что она была вашим агентом. Вы хотите услышать подробности по телефону или приедете сюда сами, чтобы посмотреть все на месте? Должен вас предупредить, с ней обошлись очень жестоко.

– Значит, вы уверены, что это убийство?

– Можно и так сказать. Сначала они вырвали ей плоскогубцами язык, а потом вытащили сердце с помощью молотка и долота.

Ванная открылась, и Бев нагишом прошла через комнату. Она села в кресло, закурила сигарету и дохнула дымом на спичку. В его сторону она не глядела – она смотрела в пол.

Лайм сказал:

– Господи помилуй.

– Да, сэр. Ужасная история.

– Где это случилось, лейтенант?

– В аллее на Эвклидовой улице. Недалеко от Четырнадцатой.

– Когда?

– Около шести часов назад.

– Удалось что-нибудь найти?

– Почти ничего. Ни сумочки, ни следов преступления, если не считать самого тела. Никаких признаков сексуального насилия. Рядом с трупом обнаружили какого-то наркомана, но он утверждает, что нашел девушку уже убитой, и это похоже на правду. Мои люди порасспрашивали соседей, но вы знаете, как бывает в таких районах: ничего не видел, ничего не слышал.

– Может, ее убили в другом месте, а потом притащили туда?

– Нет, не похоже. Слишком много крови в аллее.

Бев встала и подошла к кровати. Она протянула ему раскуренную сигарету, поставила на постель пепельницу и вернулась в свое кресло. Лайм с жадностью затянулся, закашлялся, через секунду оправился и сказал:

– Я вам нужен для опознания? Кажется, у нее не было близких родственников.

– Мистер Хилл уже опознал ее. В вашем приезде нет необходимости. Но если бы вы могли дать мне наводящую информацию, например, если бы я знал, над чем она работала…

Лайм сразу ответил:

– Она была на секретном задании, и я не могу об этом говорить. Но если у нас появится что-нибудь полезное для вашего расследования, мы немедленно вам сообщим.

– Разумеется. Спасибо, сэр.

В голосе лейтенанта звучало облегчение: он знал ответ раньше, чем задал вопрос. Но правила есть правила, подумал Лайм, все должны их соблюдать.

– Передайте Чэду Хиллу, что я приеду в офис, как только оденусь.

– Хорошо. Всего доброго, сэр.

Лайм перевалился на бок, чтобы повесить трубку. Света в комнате было мало – только тот, что лился из открытой двери ванной. Он подумал о мертвой девушке и попытался вспомнить, как она выглядела живой, потом погасил сигарету и вылез из постели.

Бев произнесла:

– Не знаю, что говорил другой парень, но твой монолог звучал, как сцена из «Спрута».

– Кое-кого убили.

– Это я поняла. – Ее мягкое контральто звучало немного ниже под действием раннего часа и сигареты. – Я ее знаю? Или знала?

– Нет.

– Так, теперь ты сильный и молчаливый.

– Просто молчаливый, – ответил он, натягивая трусы. Потом сел, чтобы надеть носки.

Она вернулась в кровать и натянула на себя одеяло.

– Забавно. Все мужчины одеваются по-разному. Мой бывший всегда начинал облачаться сверху. Майка, рубашка, галстук и потом уже штаны, носки и обувь. Я знавала парня, который отказывался покупать узкие брюки, потому что первым делом надевал ботинки, и обувь не пролезала в штанины.

– Чушь собачья.

Он прошел в ванную и плеснул в лицо холодной воды. Взял ее зубную щетку и покосился на лежавшую на полочке дамскую электробритву, но передумал: в офисе у него была своя бритва. В зеркале отражалось его лицо с висевшими под глазами мешками. «Мужчине столько лет, на сколько он выглядит, но я не могу быть таким старым». В зеркале он казался вялым и опухшим и на вид напоминал большую, слегка побитую морозом брюкву. Отросший животик, белизна рыбьего брюха у покатых плеч и рук. Слетать бы на пару недель в отпуск, позагорать на пляже где-нибудь на Виргинских островах.

Лайм прополоскал рот, вернулся в спальню и стал надевать рубашку.

Бев как будто спала, но вдруг он почувствовал ее пристальный взгляд.

– Ты вроде бы говорил, что больше не занимаешься опасными делами и перешел на работу в офисе.

– Так и есть. Все, что я делаю, – это перекладываю бумаги.

– Понятно. Ты посылаешь девушек, чтобы их убивали вместо тебя.

Он затянул ремень на брюках и взялся за галстук. Она села в кровати, расправив плечи, ее красивые груди смотрели немного в стороны.

– Думаю, тебе не мешает позавтракать. Нехорошо иметь дело с трупами на пустой желудок.

– Согласен на кофе и тосты.

Она была небольшого роста, но прекрасно сложена: длинноногая, с прямой осанкой, высокими крепкими бедрами и чуть лукавым выражением лица. Игривая, смуглая, со сдержанным характером.

Она была женщиной, которую он полюбил бы, если бы вообще умел любить.

Она отправилась на кухню, обмотав бедра махровым одеялом. Ей хотелось быть ему полезной; это составляло часть ее натуры: она была дочерью вдовца.

Он облачился в свою спортивную коричневую куртку с ворсом, надел легкие туфли из кордовской кожи и последовал за ней на кухню. Поцеловал сзади в шею:

– Спасибо.

10.35, континентальное европейское время.

В дверь постучали, и Клиффорд Фэрли оторвал взгляд от газеты. Его глазам потребовалось некоторое время, чтобы сфокусироваться на комнате, словно он забыл, где сейчас находится. Гостиная в многокомнатном номере была выполнена в элегантном стиле fin de siecle:[1] гарнитур эпохи королевы Анны, картины Сезанна, стол Булля, дорогой персидский ковер, застилавший пол вплоть до массивных двустворчатых дверей. Вновь избранный, но еще не вступивший в должность президент Фэрли редко принимал журналистов в подобной обстановке: он считал, что большинство из них с неприязнью относятся к тем политикам, кто способен определить, в каком веке изготовлена мебель, которой обставлены их комнаты.

Стук повторился; Фэрли, шаркая, направился к двери. Он предпочитал все делать сам, включая открывание дверей.

Это был его главный помощник, Лиэм Макнили, худощавый мужчина в костюме от «Данхилл». Человек из Секретной службы, сидевший в передней, поднял голову, кивнул и отвернулся. Макнили вошел в комнату и затворил за собой дверь.

– Доброе утро, мистер президент.

– Пока еще нет.

– Я просто практикуюсь.

Вместе с Макнили в гостиную вошел запах дорогого одеколона. Клиффорд Фэрли опустился на кушетку и жестом указал на кресло. Макнили сел в него так, словно в его теле не было ни одной кости: опершись на спинку затылком и скрестив длинные ноги наподобие кузнечика.

– Ну и погодка сегодня.

– Как-то раз я провел в Париже целую зиму, это было довольно давно. Так вот, за все пять месяцев, с октября по март, солнце не выглянуло ни разу.

Это было в тот год, когда он проиграл повторные выборы в сенат от штата Пенсильвания. Президент на время убрал его со сцены, послав на переговоры в Париж.

Макнили переменил положение своих ног с деловым видом, говорившим о его готовности приступить к работе. Он достал из кармана блокнот.

– Сейчас без четверти одиннадцать. В полдень у вас будут люди из Общего рынка. Обед с Брейчером назначен в этом отеле на час сорок пять.

– Времени еще достаточно.

– Да, сэр. Я просто напоминаю. Наверно, вы не захотите пойти на встречу в такой одежде.

На локтях пиджака Фэрли были кожаные накладки. Он улыбнулся.

– Почему бы и нет. Я ведь эмиссар Брюстера.

Макнили посмеялся шутке.

– Пресс-конференция в четыре. Речь пойдет в основном о запланированной поездке в Испанию.

Поездка в Испанию – в ней-то и заключалась вся суть. Остальное представляло собой второстепенный антураж. По-настоящему важны были только испанские базы.

Макнили сказал:

– Пресса также захочет узнать вашу реакцию насчет вчерашнего недержания речи у Брюстера.

– Какая тут может быть реакция? Для Брюстера это было вполне приличное выступление.

– Вы так и собираетесь сказать? Жаль. Мы могли бы воспользоваться этим шансом.

– Я не хочу понапрасну раздувать огонь. В мире и без того полно проблем.

– Частью из них мы обязаны этому ублюдочному Наполеону из Белого дома.

Макнили учился в Оксфорде, имел степень доктора философии в Йеле, написал восемь книг по анализу современной политики, работал в двух администрациях и всегда настаивал на том, чтобы называть экс-президента не иначе как «недоделанным фюрером» и «проходимцем с Пенсильвания-авеню».

Такая оценка не лишена была справедливости. Президент Говард Брюстер представлял собой тип человека, который специализируется на ответах, а не на вопросах. Брюстер, не блиставший абстрактным мышлением, был склонен к оптимистичным упрощениям; можно сказать, что он идеально воплощал в себе наивные иллюзии многих своих соотечественников, которые, страстно желая выиграть войну, даже не подозревали о том, что на самом деле она уже давно проиграна. Будучи человеком эмоциональных взрывов и политического солипсизма, он противопоставлял изощренным интригам политиков неандертальскую грубость и простодушие девятнадцатого века; его взгляды на мир не продвинулись дальше того времени, когда союзники победили во Второй мировой войне, а в век рекламы и телевидения, когда кандидат мог победить на выборах лишь потому, что хорошо сидел на лошади, его святая неозабоченность собственным имиджем превращала его в настоящий анахронизм.

Но подобный взгляд на Говарда Брюстера грешил неполнотой, ибо он упускал из виду тот факт, что Брюстер был политиком в той же мере, в какой тигр является порождением джунглей. Восхождение к президентству заняло у него почти тридцать лет жизни, в течение которых он упрямо карабкался по партийной лестнице, посещая благотворительные обеды во всевозможных фондах и годами обхаживая людей в сенате, где успел просидеть подряд четыре срока. Безответственная администрация при безответственном правительстве, над которой с таким сарказмом издевался Макнили, в действительности не являлась детищем Брюстера, поскольку он в меньшей степени был ее архитектором, чем неизбежным и естественным продуктом.

Поэтому вовсе не стоило спускать на Брюстера всех собак. Он не был худшим президентом в истории Америки, что подтверждали и результаты выборов: победа Фэрли граничила с поражением, отрыв был минимальным и составлял всего 35 129 484 голоса против 35 088 756 у Брюстера. После выборов многие требовали пересчета голосов; кое-кто из сторонников Брюстера по-прежнему утверждал, что в Лос-Анджелесе результаты были подтасованы в пользу Фэрли, хотя никаких реальных доказательств приведено не было. Эти обвинения вряд ли соответствовали действительности, если учесть, что сам мэр Лос-Анджелеса был не в особенном восторге от нового президента.

По окончательным результатам Фэрли собрал 296 голосов против 242 у своего соперника, победив с маленьким отрывом в крупных штатах и проиграв с большим отрывом в мелких. Брюстера поддержали в основном Юг и сельская Америка. Некоторая неразбериха в рядах партии стоила ему выборов, поскольку, будучи закоренелым демократом, в своей предвыборной программе он оказался правее своего республиканского противника.

– Задумались, господин президент?

Голос Макнили вернул его к действительности.

– Черт, сегодня я неважно выспался. Что у нас запланировано на завтрашнее утро?

– Адмирал Джеймс и генерал Тесворт. Из штаб-квартиры НАТО в Неаполе.

– Нельзя ли их передвинуть куда-нибудь на вторую половину дня?

– Боюсь, что нет.

– Мне нужен небольшой отдых.

– Продержитесь еще недельку, господин президент. Вы сможете отдохнуть в Пиренеях.

– Лиэм, я уже говорил со множеством адмиралов и генералов. В конце концов, я приехал сюда не для того, чтобы инспектировать американские базы.

– Но кое-какие из них вы могли бы посетить. В правой прессе сейчас много говорят о том, что вы самый левый из капиталистических лидеров и подлинной целью вашей поездки является налаживание отношений со всеми красными и розовыми в мире.

Лондон. Бонн. Париж. Рим. Мадрид. Красные и розовые? Эта шутка его не развеселила. Проблемой американской политики всегда было изобилие людей с чересчур прямолинейными взглядами: они не видели особой разницы между английским социализмом и коммунистами в Албании.

Макнили продолжал:

– В Лос-Анджелесе газеты пишут, что вы летите в Мадрид, чтобы сдать красным наши военные базы в Испании.

– Очень мило, – криво улыбнулся Фэрли.

– Нам следовало бы прояснить свою позицию в печати. Но вы настаиваете на том, чтобы не делать никаких комментариев в средствах массовой информации.

– Не мое дело давать комментарии. По крайней мере, не сейчас. Я здесь неофициально.

– Как посланник доброй воли от крикуна Брюстера. Забавная ситуация, ничего не скажешь.

В этом и заключалась вся проблема. Результаты выборов в Соединенных Штатах повергли континентальную Европу в состояние, близкое к панике. Положение дел было таково, что малейшие сдвиги в американской внешней политике могли нарушить весь баланс сил в мире, повлиять на экономику стран Общего рынка или, например, изменить статус русского Средиземноморского флота по отношению к американскому Шестому. Идея поездки появилась три недели назад на одном из брифингов в Белом доме, где Говард Брюстер консультировал Фэрли. Чтобы успокоить «наших доблестных союзников», сказал он в своем напыщенном и старомодном стиле, и убедить их в преемственности политического курса и доброй воле американского правительства, было бы замечательно, если бы вновь избранный президент от республиканцев отправился в Европу и провел там неформальные встречи с руководителями нескольких государств в качестве личного представителя президента от демократов.

Как и следовало ожидать от Говарда Брюстера, эта идея отдавала излишней театральностью. Но Фэрли согласился на нее по собственным соображениям: он предпочитал еще до инаугурации увидеться с главами европейских государств лицом к лицу в серии неформальных встреч и пообщаться с ними в более естественной и непринужденной обстановке, чем это было бы возможно при официальном визите. Отсутствие рутинных церемоний оставляло ему больше времени и свободы для маневра.

Но испанский сюрприз опрокинул все его планы. Бескровный переворот перед Рождеством – Перес-Бласко вырвал Испанию из рук нерешительных последователей Франко, и Говард Брюстер проворчал Фэрли: «Черт возьми, нам придется начать всю игру заново». Чернила еще не успели просохнуть на расклеенных повсюду прокламациях сторонников хунты, а Перес-Бласко уже осторожно прощупывал почву, пытаясь сформировать первое за сорок лет демократическое правительство. Испания по-прежнему оставалась ключом к Средиземному морю, стартовой площадкой для американских ядерных сил в Европе. Тем временем спикер Переса-Бласко запустил в испанской прессе пробный шар: должен ли Мадрид национализировать ядерные базы и избавиться от американцев? Но ничего еще не было решено – никто не знал, в какую сторону качнется Перес-Бласко.

«Попытайтесь очаровать этого ублюдка, Клифф, – говорил Брюстер, перекатывая во рту сигару. – Используйте все разумные аргументы, но не забудьте и припугнуть сукиного сына. Объясните ему, что вы такой же либерал, как он, но если что-нибудь пойдет не так, то Москва заполнит своими лодками все Средиземноморье. Как ему понравится, если Средиземное море превратится в Русское озеро?»

Все-таки было здорово, что Брюстер уходил со сцены. Его ядерная дипломатия наверняка привела бы к потере баз. Конечно, его исходные предпосылки были правильными – мы соперничали с Москвой, с этим никто не спорил. Но это не было тем соперничеством, которое можно выиграть, запугивая участников игры. Перес-Бласко искал варианты; он уже получил дипломатическое признание Советского Союза, и даже Макнили понимал, что Испания может легко пойти по стопам Египта. Перес-Бласко ни в коей мере не был ультралевым; тем не менее он был гораздо левее франкистского режима. Он был гордым человеком, начавшим свою карьеру из низов, а вы не можете просто так размахивать оружием перед тем, кто имеет чувство собственного достоинства. Устрашение – не самый полезный инструмент в современных международных отношениях, по крайней мере, если партнер может вспылить, повернуться к вам спиной и уйти к конкуренту.

Надо сохранять спокойствие. Надо прийти к нему, но без спешки и не в качестве просителя.

Клиффорд Фэрли встал, напомнив своей высокой, чуть ссутуленной фигурой Авраама Линкольна. Тридцать один год назад он выиграл свои первые выборы в местный городской совет. Меньше чем через три недели он станет президентом Соединенных Штатов.

07.00, восточное стандартное время.

Дэвид Лайм, сидя за своим столом в Центральном офисе, заканчивал второй завтрак. Его взгляд устало скользил по бумагам из досье Барбары Норрис.

Документы и фотографии были разбросаны по всему столу. Чэд Хилл, приятный молодой человек в синем костюме и полосатой рубашке, стоял рядом и бегло просматривал бумаги.

– Вот этот. Страттен. Судя по ее донесениям, он ведет все шоу.

Расплывчатое фото изображало худощавого мужчину с глубоко посаженными глазами, над которыми нависли темные брови: лицо европейского типа, возраст где-то между сорока и пятьюдесятью.

Просто Страттен – ни имени, ни инициалов. В информационной базе Службы содержалось около четверти миллиона досье, но ни в одном из них, судя по данным компьютера, не упоминалось ни о ком, кто носил бы фамилию Страттен или когда-либо использовал такой псевдоним.

Типичный случай, время от времени такое неизбежно происходит. Барбара Норрис внедрилась в группу, узнала что-то, чего не должна была знать, и ее убили, чтобы заставить молчать.

На крупном плане лицо Страттена выражало скрытую угрозу. Норрис сделала этот снимок неделю назад с помощью маленькой «Минолты», спрятанной в складках ее кожаной дамской сумочки.

Дэвид Лайм снял трубку с телефона:

– Дайте мне кого-нибудь из Управления национальной безопасности. Лучше всего Эймса, если он на месте. – Он покатал на ладони мундштук и взглянул на Чэда Хилла. – Позвоните в нью-йоркский офис и скажите, чтобы послали людей в тот дом на Уэст-Энд-авеню, где обитала вся компания. Пусть как следует обыщут их квартирку.

Хилл направился к своему столу, а у Лайма зазвонил телефон. Он поднес трубку к уху:

– Эймс?

– Нет, это Кайзер. Эймс будет не раньше девяти. Я могу вам чем-нибудь помочь, мистер Лайм?

Еще один бесстрастный голос, ровный и лишенный всяких модуляций, как электрическая машина, имитирующая человеческую речь. Лайм прикрыл глаза и откинулся на спинку своего кресла.

– Я хотел бы получить информацию на одного типа через ваши поисковые системы.

– Можно узнать о характере дела?

Вопрос был задан чисто механически. Их агентства не оказывали друг другу никаких услуг, если для этого не было достаточно веских причин.

– Речь идет о покушении. Возможно, политическом убийстве. Один из наших людей работал над этим, и, видимо, его убрали.

– Значит, на этот раз все серьезно.

Замечание Кайзера не было лишено резона: отдел Лайма рассматривал тысячи подобных случаев, и практически во всех из них угроза оказывалась ложной.

– А в ФБР на него ничего нет?

– В национальных архивах ничего. Мы проверили всю базу.

– Какая исходная информация?

– Отпечатки пальцев и плохонький снимок.

Барбара Норрис сняла отпечатки с бумажного стаканчика, который использовал Страттен: она припудрила их тальком, перевела на клеящую ленту и вымыла стакан.

– Тогда это будет несложно. Пришлите их нам.

– Я пошлю вам курьера. Благодарю.

Он повесил трубку и, нажимая кнопку вызова, опять взглянул на фото. Черные прямые волосы, слегка всклокоченные на затылке, стрижка самая обычная. Интересно, почему он так уверен, что Страттен иностранец? Возможно, в этом виновата форма рта и легкий изгиб у правой брови. Но было еще что-то помимо этого, и он так и не понял, в чем дело, когда его отвлек курьер, явившийся за отпечатками и фото.

Потом он нашел запись в донесении Норрис от 28 декабря:

«Легкий акцент, не поддается определению, возможно балканский».

Эта фраза находилась в середине абзаца, и, хотя за последние пять часов он несколько раз читал отчет, она только сейчас бросилась ему в глаза.

Несомненно, речь шла о политическом убийстве, скорей всего, о бомбе. Бомбы всегда надежнее, чем пули. Некто по имени Марио – они знали Барбару недостаточно долго, чтобы доверить ей свои полные имена, – полагал, что они собираются устроить взрыв в Белом доме. Но все это было очень туманно, и Лайм относился к таким вещам с большим скепсисом, особенно учитывая расположение Белого дома и его охрану, при которой для эффективной атаки потребовался бы целый дивизион. Служба охраны Белого дома была предупреждена, а Норрис получила инструкции оставаться в группе Страттена, чтобы выяснить, представляют ли ее намерения реальную угрозу или это просто еще один блеф безмозглых радикалов, замешанный в основном на пустой браваде и наркотиках.

Но теперь пришло время взяться за них всерьез. Три часа назад Лайм отдал приказ арестовать их: Страттена, Элвина Корби и всех прочих, кто был опознан компьютером ФБР на основе данных, доставленных в офис Лайма Барбарой Норрис.

Первую подсказку они получили через ФБР от одного из своих тайных сотрудников, члена нью-йоркских «пантер», которому мать туманно намекнула, что собирается принять участие в каком-то покушении, готовящемся в Вашингтоне. Он попытался отговорить ее от этой затеи, но они беседовали по телефону по междугородной связи, так что приходилось изъясняться обиняками; отговорить ее ему не удалось, и тогда он позвонил в ФБР, чтобы защитить свою мать хотя бы от последствий этого безумного поступка. ФБР передало эти сведения директору Секретной службы Б.Л. Хойту, а Хойт спустил их по внутренним каналам Лайму. Политическими покушениями в Службе занимался он.

Официально Секретная служба являлась подотделом министерства финансов. В ее компетенцию входили две различные функции, связь между которыми прослеживалась, мягко говоря, очень отдаленно. Задачей Б.Л. Хойта было ловить фальшивомонетчиков и защищать политиков. Логика такого тандема была вполне в духе вашингтонской логики вообще, и Лайм раз и навсегда зарекся ломать над этим голову.

Так или иначе, мяч был на его поле, и он должен был вступить в игру. У него были данные на пятерых: Элвин Корби, двадцать шесть лет, черный, ветеран Индокитая, в прошлом член нескольких черных радикальных группировок; Сезар Ринальдо, тридцать один, родился в Нью-Йорке, родители пуэрториканцы, дважды арестовывался за хранение гашиша и один раз – за нападение на полисмена во время антивоенной демонстрации; Роберт и Сандра Уолберг, брат и сестра, близнецы, оба бывшие работники метеорологической службы, несколько арестов за хранение марихуаны и антиобщественное поведение при захвате студентами городка Университета Южной Каролины (шесть месяцев условно), и Бейла Мурхед, сорок один год, мать человека из нью-йоркских «пантер».

Была кое-какая информация и на некоторых других, но очень мало. Черная чета Линк и Дарлин. Человек по имени Марио, о котором Барбара Норрис сообщала: «Кажется, он у них банкир». Двое недавно прибывших с Западного побережья – некто Клод и Бриджет. И Страттен.

Последнее донесение от Норрис пришло три дня назад. К нему прилагались негативы шестнадцатимиллиметровых фотоснимков Страттена, Корби, Ринальдо и пятерки, прибывшей в этот день из Калифорнии. Там же были отпечатки пальцев Корби, Уолбергов и Страттена, но последние не пригодились, потому что на них не было никаких сведений ни в Вашингтоне, ни в Сент-Луисе. Отпечатки пальцев Ринальдо Барбаре Норрис взять не удалось, но его опознали по фотографии в нью-йоркской полиции.

Близнецы Уолберг имели длинный список арестов за хранение марихуаны; Ринальдо и Корби также были связаны с наркотиками. Возможно, все они были наркоманами. Возможно, поутру они проснутся и поймут, что натворили: убили Барбару Норрис. Они испугаются, попытаются убежать, рассеяться, спрятаться поодиночке. В поисках безопасного убежища они позабудут все свои грандиозные планы насчет взрывов и убийств.

Это было очень удобное предположение, но не слишком правдоподобное. То заброшенное здание на Эр-стрит, которое они использовали, теперь пустовало: они оставили его голым и чистым. Настолько чистым, что не могло быть и речи о кучке напуганных наркоманов, мечтавших просто сделать ноги. Кто-то четко и хладнокровно управлял всей операцией.

Что она раскопала? О чем ей удалось узнать? Лайм давно избавился от иллюзии, что можно хоть сколько-нибудь полагаться на так называемую «интуицию» или смутные предчувствия; но это дело, что ни говори, имело все признаки подготовки к хорошо спланированному и профессиональному теракту.

11.20, восточное стандартное время.

Автомобиль подвез Декстера Этриджа и его телохранителей из Секретной службы к западному крылу Капитолия, и Этридж взглянул поверх толпы на купол, где по флагштоку поднимался государственный флаг, свидетельствуя о том, что первое заседание девяносто пятого конгресса вот-вот откроется.

Он узнавал лица многих из тех, кто сейчас устремился к дверям Капитолия. Большинство пришли пешком из офисов в сенате и Белом доме, хотя кое-кто, подобно Этриджу, предпочел создать впечатление, что прибыл издалека. В архитектурном смысле здание было неудачным, а местами выглядело просто катастрофически, как будто в любую минуту готово было обвалиться, – кое-где фундамент подпирали грубые кирпичные сваи и нелепые столбы; но политики часто склонны к сентиментальности в том, что касается атрибутов власти, и сам Этридж не мог без почтительного уважения взирать на огромный купол этого дома.

Декстер Этридж тысячи раз сидел, слушал, говорил и подавал свой голос в его стенах: он вошел в это здание двадцать четыре года назад, оставался в нем два срока подряд, баллотировался в сенат и проиграл, два года спустя баллотировался снова и выиграл, а потом еще три срока – то есть восемнадцать лет – пробыл в нем сенатором от штата Мичиган. За эти годы он много раз голосовал за успешные законопроекты и не меньше – за те, которые не были приняты; но еще ни разу, насколько ему было известно, его голос не был решающим. Однако, начиная с сегодняшнего дня, каждый раз его голос может быть только решающим: Декстер Д. Этридж, вновь избранный вице-президент, будет привлекаться к голосованию в сенате лишь в случае равенства всех прочих голосов.

Он начал взбираться по лестнице, чувствуя обычную неловкость от присутствия вездесущих телохранителей, которые, не проявляя особой суеты и спешки, всегда ухитрялись находиться на расстоянии вытянутой руки. Постоянно меняясь, эти люди защищали Этриджа и его семью со дня съезда республиканской партии в Денвере, и, хотя с тех пор прошло уже пять месяцев, он так и не приобрел удобной привычки не обращать на них никакого внимания – главным образом потому, что тратил уйму времени на разговоры с ними. Он давно знал за собой эту слабость. Общительность отличала его с детства, он готов был прицепиться с разговором к первому встречному. Впрочем, среди политиков такой порок не редкость.

На вершине лестницы он остановился и наполовину развернулся, чтобы взглянуть на площадь. Внизу копошилась небольшая демонстрация – кучка радикалов с плакатами, девушки в грязных джинсах и длинноволосые парни с неуверенными лицами. Издалека он не видел, что написано на плакатах, но их содержание не вызывало у него никаких сомнений: они хотели Свободы с большой буквы, они хотели урезать расходы на оборону практически до нуля, они хотели закрыть программу строительства автострад и выделить сотню миллиардов на социальные пособия, экологию и здравоохранение.

Что ж, может быть, Клиффорд Фэрли и удовлетворит кое-какие из этих требований, хотя это поднимет волну всяких оговорок и крючкотворства, поскольку ни один демократический конгресс не может одобрить программу республиканского президента без того, чтобы сначала не подвергнуть ее уничтожающей критике; однако в конце концов программа будет принята с чисто косметическими исправлениями, которые успокоят совесть демократов. Самое забавное, что избрание Фэрли должно заставить демократов сдвинуться еще сильнее влево, иначе они уже не смогут критиковать республиканцев как реакционеров и обструкционистов.

Фэрли предложил Декстеру Этриджу избираться с ним в вице-президенты, поскольку Этридж был сенатором от большого индустриального штата (либералы даже пытались приклеить на него ярлык «сенатора от „Дженерал моторс“»); Этридж мог привлечь поддержку крупных бизнесменов, а в фермерских штатах за него голосовали бы как за сторонника консервативных взглядов. Правда, сам он ни разу в своей жизни не называл себя консерватором. «Умеренный» – это слово нравилось ему гораздо больше, и лишь на фоне левого Фэрли он мог показаться правым прессе и некоторым избирателям. Но все это касалось только политики и предвыборной гонки.

Фэрли говорил об этом с полной откровенностью: «Я слишком либерален, чтобы устроить партийное большинство. Если я хочу получить полную поддержку партии, мне нужно показать свою лояльность, взяв в кандидаты на пост вице-президента человека, которого они одобрят. В идеале мне нужно было бы взять кого-нибудь вроде Фицроя Гранта или Вуди Гэста, но эти ребята свяжут мне руки; мне нужен партнер, который выглядит консервативнее, чем он есть на самом деле. Правое крыло ассоциирует вас с индустрией Детройта, поэтому они вас одобрят… Что думаю я? Я считаю, что у вас бездна здравого смысла и незапятнанная совесть. Так что вы скажете?»

Наверно, дело было в том, что Клифф Фэрли ему просто нравился. Если бы не это, он, возможно, отказался бы от выборов на пост вице-президента. Такая должность обещала массу неблагодарной работы и казалась мало соблазнительной для человека, склонного к реальной политической активности: сенатор с восемнадцатилетним стажем от партии большинства имел куда больше веса на Холме, чем вице-президент от партии меньшинства. Но Этридж верил, что Фэрли может выиграть, и позволил убедить себя в том, что он сумеет помочь ему одержать эту победу.

Теперь, стоя на верху лестницы и оглядывая площадь, он с некоторым удивлением обнаружил, что сейчас об этом ничуть не сожалеет. Он прекрасно помнил, какое волнение в свое время вызвал приход к власти Кеннеди, – в те годы Этридж был уже сенатором, – и в это утро ему казалось, что избрание Клиффорда Фэрли может оказать на Вашингтон такое же магическое действие. Это было значительным, может быть, даже жизненно важным событием в истории страны. На деле Кеннеди оказался плохим администратором, он вообще был плохим политиком, и в работе с конгрессом, например, ему было далеко до Линдона Джонсона, а некоторые его шаги имели едва ли не катастрофические последствия. Но и в Кеннеди, и в Фэрли самым важным было то, что они имели облик истинного лидера. Со времен Кеннеди у Соединенных Штатов не было руководителя, который обладал бы таким личным обаянием, который вызывал бы восхищение у американцев и иностранцев, у кого была бы такая мощная харизма, позволявшая забывать о допущенных ошибках и дававшая нации надежду. И теперь такую же надежду в ней пробуждал Фэрли.

Небо над Капитолием хмурилось и обещало снег. Этридж стоял на ветру в своем плаще, его щеки слегка раскраснелись, но он привык к мичиганским зимам, и холодами его было не испугать. Туристы и журналисты глазели на него и подходили ближе, чтобы запечатлеть момент ритуального входа в Капитолий в день открытия конгресса. Кучка демонстрантов внизу оставалась почти не замеченной, как они ни старались поднимать свои транспаранты, топча на газонах побуревшую траву. Этридж кивал, улыбался и заговаривал с друзьями, с коллегами и новыми знакомыми, которые проходили мимо; но в глубине души он продолжал хранить приподнятое чувство этого момента, когда надежда и многообещающее будущее на его глазах превращались в реальность. До инаугурации оставалось еще семнадцать дней, но именно сегодня, в этот полдень, начинался истинный отсчет эпохи Фэрли, и первое заседание нового конгресса будет проходить под знаком Фэрли, и все, что они будут делать в эти семнадцать дней, будет связано только с его именем, – невзирая на тот анахроничный факт, что президентом в Белом доме пока еще был Брюстер.

11.40, восточное стандартное время.

Дэвид Лайм, терзая свою манжету и то и дело поглядывая на часы, шел по коридору Центрального офиса в направлении выхода на Семнадцатую улицу. Чэд Хилл поспевал за ним с атлетической непринужденностью, которая была бы достойна всяческой похвалы, если бы не его очевидное преимущество молодости: он был лет на двадцать моложе Лайма.

– Может быть, лучше остаться в офисе?

– Для чего?

– Ну, хотя бы для того, чтобы использовать его как штаб-квартиру. Отсюда лучше все координировать.

– Нечего тут координировать, – ответил Лайм. – В машине есть связь.

Они вышли через стеклянные двери. Лайм поднял воротник пальто. Ветер пронизывал насквозь, он дул со стороны Потомака, температура падала с каждым часом. «Вот-вот пойдет снег», – подумал он и проскользнул на заднее сиденье заурядного темно-зеленого четырехдверного «шевроле», который въехал передними колесами на бордюр тротуара. Хилл сел рядом с ним. Лайм сказал водителю:

– Поезжайте прямо на Холм, к западному крылу, и побыстрее.

Водитель посмотрел в зеркальце, подождал, пока мимо проедут автомобили, и плавно вырулил на шоссе. Чэд Хилл сказал шоферу:

– Поторопитесь, пожалуйста. И включите сирену.

– Нет, – возразил Лайм. – Время у нас есть. Я не хочу устраивать на улицах пробки из-за «мигалки».

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и подумал о том, выглядит ли он снаружи так же мрачно, как чувствует себя внутри.

Чэд Хилл сказал:

– Будем надеяться, что вы не ошибаетесь.

Да, возможно, он не ошибался. Но только возможно.

Все говорило как раз об обратном. Группа Страттена прибыла в Вашингтон около недели назад, подкрепление из Лос-Анджелеса – несколькими днями позже. Если вы приезжаете на место и планируете акт насилия, то не останетесь там дольше, чем необходимо для его подготовки. То, что они задумали совершить, должно было быть совершено очень быстро.

Убийство Барбары Норрис свидетельствовало об их отчаянии – если бы у них было время, они обставили бы это более драматично или менее вызывающе. Одно из двух. То, как они убили Норрис, говорило о том, что у них не было времени сделать это лучше. Зверская жестокость преступления могла иметь характер демонстрации, но в таком случае они явно торопились: будь у них хоть какой-то запас времени, они подбросили бы тело в такое место, где оно привлекло бы больше внимания. Например, к подъезду редакции известной газеты, дверям полицейского участка или подножию мемориала Линкольна.

Значит, они очень спешили. Это могло означать, что операция была назначена на сегодня.

У них явная склонность к драматическим эффектам. Это видно даже по надменному лицу Страттена, не говоря уже о том, что они сотворили с Норрис. Можно не сомневаться, что их главный план предполагает большое стечение публики – нечто грандиозное, не просто ужасное, а катастрофическое. Но что? Покушение на президента маловероятно. Ему оставалось пробыть на посту всего семнадцать дней, он вряд ли мог служить достойной целью.

Вновь избранный президент улетел в Европу. Они не стали бы затевать всю эту историю только для того, чтобы подложить бомбу в Пентагон или Библиотеку конгресса; Страттен не похож на человека, который может удовлетвориться анонимным взрывом с символическими последствиями.

Оставался один-единственный правдоподобный вариант: они заложат бомбы в Капитолий, чтобы устроить взрыв на первом заседании нового конгресса.

11.50, восточное стандартное время.

Вице-президент уже собрался развернуться и войти в здание Капитолия, когда почувствовал возле себя чье-то присутствие: оглянувшись, он увидел рядом сенатора Фицроя Гранта. Грант благословил его взмахом своей сигары и протянул ладонь; они пожали друг другу руки, ни на минуту не забывая, что находятся на публике. Лидер сенатского меньшинства сказал:

– Эти молодые люди со своими плакатами сегодня ужасно некстати. Портят все удовольствие от праздника, не правда ли?

– Ну что вы, Фиц, ничего подобного. Если бы их там не было, нам бы их стало не хватать. Мы к ним так привыкли.

У Фицроя Гранта было брюзгливое лицо с глазами бассета в складках обвисшей кожи, неуклюжая фигура, преисполненная яда и старомодной галантности, обаятельная улыбка, сверкающие ботинки и ухоженные руки. Здороваясь с проходившими мимо коллегами, он учтиво приподнимал свою белую сенаторскую шляпу. Проследив за его взглядом, Этридж обнаружил, что одним из этих коллег был сенатор Уэнделл Холландер из Кентукки, старый и кривоногий, который карабкался вверх по лестнице, словно краб. Холландер отдувался, он выглядел неважно; правда, точно такой же вид у него был все последние восемнадцать лет, которые знал его Этридж. Холландер являлся воплощением болезненного, ревматичного, плутоватого и хитрого политика с Юга, хотя в действительности это был всего лишь поверхностный стереотип, муссируемый прессой: копнув глубже, вы обнаруживали перед собой человека воздержанного, как судья из Джерси-Сити, и мягкого, как стая пираний.

Холландер приблизился к ним с видимым трудом, изобразив на лице нечто похожее на удовольствие. Он был немного глуховат и говорил очень громко.

– Приветствую, господин вице-президент! Господин сенатор!

– Привет, Уэнди.

Этриджу почти удалось придать своему голосу сердечный тон. Последовал неизбежный ритуал рукопожатия. Этридж ненавидел Уэнделла Холландера и был уверен, что Холландер ненавидит его, хотя никогда не признается в этом. Их враждебность прикрывало внешнее дружеское расположение, причем и то и другое грозило только усилиться после выборов, в результате которых они стали представлять не только соперничающие партии, но и разные ветви власти. Холландер являлся председателем Комитета по ассигнованиям конгресса и временным главой сената; не было никаких сомнений, что сегодня его переизберут на оба эти поста. Что касалось его присутствия в сенате, то оно выглядело просто неизбежным – он сидел в нем уже с тридцать седьмого года.

Холландер потянул за золотую цепочку, вынув из жилетного кармашка золотые часы, громко заявил, что не хочет опаздывать, и потащился дальше. Фицрой Грант поднял брови, провожая его взглядом, и Этридж сказал:

– Если на свете существует неопровержимый аргумент против сенатской избирательной системы, то это, безусловно, Уэнди.

– Он настоящая реликвия, – ответил Грант. – Я провел двадцать лет, пытаясь с ним спорить, и обнаружил, что это невозможно. Он просто повышает голос и продолжает твердить свое, не обращая внимания на собеседника. Уэнди – чемпион по пустопорожней болтовне, полуправде и откровенному абсурду. Пару раз я ловил его на явном вранье, и тогда он принимал невозмутимый вид и с чувством собственного достоинства выходил из комнаты.

– Он опасный человек, Фиц. Мы не можем мириться с присутствием в сенате этих примитивных древних ископаемых, которые видят коммунистов в каждой телефонной будке и мечтают о том, чтобы превратить Азию в пустыню.

– Возможно. Но от него трудно избавиться. Этот человек считается героем в районах, где местные жители со дня на день ждут коммунистического переворота.

– Забавно, – пробормотал Этридж. – Насколько я помню, вам тоже приходилось с ностальгией отзываться о временах Джо Маккарти.

Сенатор Грант улыбнулся:

– Я думал, компания уже закончилась, господин вице-президент. Или вы хотите пересчитать голоса?

– Господин сенатор, – ответил Этридж, внутренне чувствуя себя на редкость приятно и комфортно, – я думаю, что сейчас самое время покончить с формальностями и пройти внутрь.

Два старых друга развернулись, чтобы проследовать в Капитолий.

В этот момент большой светловолосый мужчина в пальто кофейного цвета подошел к телохранителям Этриджа и начал что-то быстро говорить на ухо агенту Пикетту.

Этридж проходил мимо разговаривавших мужчин, и агент Пикетт посторонился, чтобы уступить ему дорогу.

– Простите, сэр. Это мистер Лайм из нашей штаб-квартиры.

Высокий блондин кивнул:

– Господин вице-президент.

В уголке широкого подвижного рта Лайма торчала сигарета. У него была дружелюбная бульдожья физиономия, дешевая стрижка и большие, сильные, почти устрашающие руки.

Лайм сказал:

– Не хочу вас беспокоить…

– Но именно это вы и делаете, – возразил Этридж, улыбкой смягчая свои слова. – Обычно если человек начинает с такой фразы, значит, дальше последует что-то ужасное.

Лайм слегка улыбнулся и сказал:

– Такие вещи почти всегда кончаются ничем. Но все-таки я должен вас предупредить: мы опасаемся, что одна из радикальных групп планирует взорвать бомбу в Капитолии.

– Когда?

Глаза Лайма сузились в знак невольного уважения. Этридж обошелся без обычной в таких случаях естественной реакции: «Что? Заложить бомбу в Капитолий? Какая чепуха! Да это просто невозможно! Откуда вы это взяли? Как такое может быть?» Нет, просто: «Когда?»

Лайм ответил:

– У нас нет точной информации. Но если они вообще это сделают, то в тот момент, когда обе палаты конгресса соберутся вместе.

– Другими словами – прямо сейчас?

– Скорее всего, да, – согласился Лайм.

– Вы хотите эвакуировать здание? – И, увидев, что Лайм колеблется, Этридж добавил: – Разумеется, я не могу вам ничего советовать – мне не известно, насколько серьезна угроза.

– В том-то и дело, – вздохнул Лайм. – Мы не уверены, существует ли вообще какая-то угроза.

– Ваши люди ведут наблюдение внутри здания?

– Конечно.

– Полагаю, вы не подозреваете кого-либо из членов конгресса?

– Нет. Речь идет о небольшой группе радикалов.

– Значит, они не смогут попасть в залы заседаний. Они могут проникнуть только в помещения для посетителей, верно?

– Да.

– И ваши люди ведут там наблюдение? Следят за тем, чтобы никто не проносил и не оставлял подозрительных вещей?

– Насколько это возможно.

– В таком случае я думаю, что нам лучше не отступать от графика, – сказал Этридж. Он посмотрел на часы: одиннадцать пятьдесят семь. – Не хочу показаться самонадеянным, но нас уже взрывали раньше. Серьезных разрушений и вреда при этом не было. Конституция требует, чтобы заседание конгресса состоялось сегодня в полдень, и, если у вас нет для этого очень веских оснований, я считаю, что мы не должны эвакуировать людей из Капитолия.

Агент Пикетт, всегда добросовестный и безупречный, промолвил, по-алабамски растягивая слова:

– Именно это и говорил мне мистер Лайм, однако я думаю, сэр, что ради вашей безопасности вам не следует входить внутрь здания, пока мы все там не проверим.

– Это может занять целый час, – возразил Этридж. – А процедура открытия начнется через две минуты.

– Да, сэр, – сказал Пикетт. – Но я все-таки считаю, что будет лучше, если вы подождете, сэр.

Лайм сказал:

– Я вынужден вас оставить. Вы сами должны принять решение. – Развернувшись, он торопливо вошел в здание.

Этридж огляделся по сторонам. Фицрой Грант, с кем-то разговаривая, уже исчезал внутри. Этридж прикоснулся к рукаву Теда Пикетта:

– Идемте, я не собираюсь опаздывать.

Они двинулись к большим дверям.

12.05, восточное стандартное время.

Корпус вашингтонской прессы насчитывал более двух тысяч аккредитованных корреспондентов из Соединенных Штатов и тридцати зарубежных стран. Вооружившись журналистскими удостоверениями, добытыми Страттеном из неизвестного источника, о котором он предпочел умолчать, Боб Уолберг, его сестра и трое других полчаса назад вошли в Капитолий, в два его зала, предназначенных для прессы. Как и предсказывал Страттен, все прошло гладко. Накануне Уолберг и другие сбрили бороды, подстриглись и надели приличную одежду, подходившую для корреспондентов; Страттен наполнил их бумажники всевозможными удостоверениями личности.

Напоследок Страттен кратко их проинструктировал. В Капитолии уже дважды взрывали бомбы. В 1915 году немецкий преподаватель из Корнеллского университета, протестуя против продажи американского оружия союзникам, заложил взрывное устройство в приемной комнате в сенате; она не причинила большого вреда. В 1970-м радикалы взорвали бомбу в сенатской части Капитолия – эта была мощная машина, установленная в мужском туалете на первом этаже. Всего одна бомба, но она разрушила семь комнат: обвалились стены, выбило окна, двери сорвало с петель. Пластиковая взрывчатка, которую нес Боб Уолберг, была гораздо мощнее, и еще четыре таких же были у его товарищей. К тому же теперь для них имелась достойная цель: взрыв в 70-м году произошел утром, когда в здании почти никого не было. Сегодня весь конгресс был в сборе, и Страттен позаботился об обоих крыльях здания: три в палате представителей, две в сенате. Горячий денек будет для власть имущих.

«Не дергайся», – сказал себе Боб Уолберг. Репортеры кружили вокруг него, садились и вставали с мест, без конца сновали между проходами в галерее для прессы. Среди толпы легко было заметить агентов Секретной службы, одетых в деловые костюмы и внимательно разглядывавших посетителей. Он с невозмутимым видом поставил кейс на колени и откинул крышку. Он знал, что охрана следит за его движениями, но его чемоданчик уже проверили, прежде чем впустить в комнату, никакой бомбы не обнаружили и не станут повторять обыск. Никто не найдет ее, а потом будет слишком поздно.

У задней стены помещения стояли несколько человек в форме, но Страттен предупредил, что о них можно не беспокоиться. Это была капитолийская полиция, куда брали по протекции всяких зеленых новичков – студентов, работников с неполной занятостью.

Он вытащил блокнот и карандаш и захлопнул кейс. Взглянул на часы: десять минут первого. Церемония открытия запаздывала, но так происходило каждый раз. Поставив кейс под сиденье и зажав его между ног, он одновременно надавил на кнопку под металлической ручкой, которая запускала часовой механизм. Его всегда можно было остановить – в этом было преимущество использования секундомеров. Но машина начала тикать, и Боб Уолберг знал, что у него осталось всего тридцать минут, поэтому ноздри у него сразу расширились, а спина покрылась потом.

Журналисты расселись по местам. В другом конце галереи он увидел Сандру, со стороны выглядевшую очень профессионально с блокнотом в руках и готовым к записям карандашом.

В нижней части зала появились конгрессмены и стали рассаживаться на расставленных полукругом креслах. Спикер палаты представителей, Милтон Люк, появился из двери, расположенной за трибуной докладчика. Привратник сопровождал сановных лиц и показывал им их места. Кресло Боба Уолберга было в третьем ряду над трибуной и немного левее; он прикинул расстояние и пришел к выводу, что его бомба заденет большую часть мест в левом крыле палаты представителей.

Кто-то постучал по микрофону, проверяя звук; по залу разлетелось эхо. Капеллан нижней палаты взошел на трибуну, и Боб Уолберг услышал его старческий голос, разнесшийся через громкоговорители: «Да благословит Господь…» Боб Уолберг автоматически вспомнил Тридцать третий псалом, и на мгновение перед ним предстала субботняя школа при храме в Кулвер-Сити, старый раввин, говоривший мудрые и благочестивые слова о подобии Бога и человека. Он вспомнил свое бармицвэ[2] и велосипед, который подарил ему отец. Глуповатых обывателей, притворявшихся либералами, резкий запах в гастрономической лавке, Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения, всеобщее лицемерие.

– Всемогущий Господь, – говорил священник, – перед открытием девяносто пятого конгресса мы благодарим Тебя за Твое милосердие и попечение о нас…

В лето его бармицвэ произошли волнения в Уотсе, и Боб Уолберг помнил, как отец зарядил свое ружье, говоря: «Пусть эти ублюдки только попробуют сунуться на нашу улицу». У отца, несмотря на то, что он называл себя социалистом, был первый в округе цветной телевизор, и он нанимал рабов, мексиканцев и черных, чтобы они стригли его лужайки, убирали в магазине и содержали в порядке дом, пока чета Уолбергов проводила уик-энд в Лас-Вегасе. Боба и Сандру отправляли в летние лагеря и привилегированные школы для детей из зажиточных семей.

– Да пребудет милость Твоя и мудрость Твоя на участниках этого конгресса, дабы преисполнились те, кто взошел на этот священный Холм ради блага нации, благой волей и благородством духа. Именем Господа нашего Спасителя. Аминь.

Священник сошел с трибуны, и его место занял секретарь палаты представителей. Боб Уолберг посмотрел на часы.

– Уважаемые члены палаты представителей, избранные в девяносто пятый конгресс! В соответствии с Двенадцатой поправкой к Конституции и положением девять-четыре-тире-шесть-четыре-три, принятым девяносто четвертым конгрессом, мы собрались сегодня на первое совместное заседание девяносто пятого конгресса Соединенных Штатов. Согласно закону, секретарь подготовил официальный список вновь избранных представителей. В девяносто пятом конгрессе представлены мандаты четырехсот тридцати пяти избирательных округов…

Было бесполезно говорить отцу, что он старый лицемерный идиот. Он не признал бы правды, даже если бы ее ткнули ему в глаза. Он посылал пожертвования в Израиль и держал деньги в банке, имевшем дела с Южной Африкой, и ему ничего невозможно было доказать.

– А теперь второй секретарь огласит список.

– Штат Алабама. Мистер Прайс…

Шестнадцать минут первого. Еще восемь или десять минут, и надо уходить. Главное, не подать виду, что ты торопишься. Спросить охранника у выхода, где находится мужской туалет.

– Штат Миссисипи. Мистер Бэйли…

Он почти чувствовал, как бомба тикает у него в ногах. Время двенадцать девятнадцать. Механизм поставлен на двенадцать сорок, так же как и все остальные. Надо встать в двадцать пять минут первого, подумал он. Останется еще пятнадцать минут, чтобы убраться. Линк будет ждать в машине на углу нового здания сената, а Дарлин припарковала «олдсмобил» на Теннеси-авеню, так что есть резерв: если какой-нибудь идиот придерется к одной из машин, можно будет уехать на второй. К тому времени, как они начнут оцеплять квартал, мы будем уже ехать через Балтимор, по главной магистрали к Джерси.

«Мученичество – ерунда, – вбивал им в голову Страттен. – Любой идиот может стать мучеником. Мы должны доказать им, что можем сделать это и спокойно уйти. В этом весь фокус. Не только в том, что мы можем нанести удар истеблишменту, но и в том, что он бессилен против нас».

Какая-то девица по соседству с Бобом Уолбергом стала бросать на него странные взгляды. Он изобразил на своем лице внимание и сделал вид, что пишет что-то в своем блокноте.

– Оглашением списка засвидетельствовано, что в зале присутствует четыреста двадцать семь представителей. Кворум есть. Следующим пунктом в повестке дня стоит избрание спикера палаты представителей девяносто пятого конгресса. Прошу вносить предложения… Мистер Брекениер из Луизианы.

– Господин секретарь, как председатель фракционного совета демократов, я предлагаю вновь избрать на пост спикера палаты представителей девяносто пятого конгресса достопочтенного Милтона С. Люка, представителя от штата Коннектикут.

– Мистер Вуд из Калифорнии.

– Господин секретарь, как председатель консультативной комиссии от республиканцев, по поручению этой комиссии и в соответствии с предоставленными мне полномочиями, предлагаю избрать на пост спикера палаты представителей девяносто пятого конгресса достопочтенного Филиппа Крэйла, представителя от штата Нью-Йорк.

– Достопочтенный Милтон С. Люк, представитель от штата Коннектикут, достопочтенный Филипп Крэйл, представитель от штата Нью-Йорк, внесены в список кандидатов. Будут еще какие-нибудь предложения?… Предложений больше не поступило, и я назначаю счетчиков голосов. Мистер Блок из Огайо, мистер Уэстлейк из Иллинойса, мистер Ладлэм из Калифорнии и мистер Моррисон из Вермонта. Займите свои места у трибуны. Вы будете оглашать имена представителей, и каждый из них должен назвать фамилию кандидата, за которого он отдает свой голос, – соответственно, Люка или Крэйла. Итак, начинаем оглашение списка.

– Штат Алабама. Мистер Прайс…

Боб Уолберг бросил взгляд на часы, потом – на другой конец галереи. Сандра смотрела в его сторону.

Пора. Он встал, тихо извинившись перед соседкой, положил на кресло свой кейс, как бы для того, чтобы занять место, пробрался через весь ряд к выходу и подошел к дверям. Боб Уолберг прошептал несколько слов на ухо охраннику, тот показал направление и тоже прошептал что-то в ответ. Боб Уолберг не разобрал ответа, но понимающе кивнул, поблагодарил за помощь и двинулся по коридору.

12.30, восточное стандартное время.

Из Капитолия было лучше всего выходить через восточное крыло, поскольку здесь вы оказывались на сравнительно тихих авеню Пенсильвания и Мэриленд. Учитывая это, Дэвид Лайм занял наблюдательный пост возле своей машины на улице Ист-Кэпитол, расположенной чуть ниже левого портала, откуда он мог видеть всех выходивших из здания. Правда, отсюда он видел только общий план; от такого наблюдения немного толку, как, впрочем, и от всего остального.

Он все время боролся с желанием забраться в машину, схватить микрофон и прорычать в него: «Что-нибудь нашли?» Но будь у них новости, они дали бы ему знать.

Он еще раз огляделся по сторонам, сделав полный круг на каблуках, и его внимание привлек зелено-голубой «плимут», стоявший на обочине дороги возле нового здания сената. За рулем сидел молодой самоуверенный негр, из выхлопной трубы вылетал белый дымок. Лайм автоматически занес номер машины в записную книжку и на этот раз уступил искушению взяться за микрофон.

– Центральный, на связи Лайм.

– Слушаю вас, Лайм.

– У нас есть кто-нибудь на Мэриленд-авеню между мной и Стэнтон-сквер?

– Подождите… Машина пятьдесят девять, вы стоите на Мэриленд? Где именно? Ладно, оставайтесь на связи… Лайм?

– Я здесь.

– Ваш запрос подтверждаю.

– Держите машину на Мэриленд, пока не получите от меня дальнейших указаний.

Он услышал, как Центральный переслал сообщение машине пятьдесят девять и почувствовал знакомое раздражение, которое испытывал всегда, когда имел дело с автопатрулями: общаться можно только с Центральным, остальные машины недоступны, все указания дублируются Центральным, и на переговоры уходит масса времени. Он понимал целесообразность такой системы связи, но все равно это выводило его из себя.

Лайм сказал в микрофон:

– Передайте это машине пятьдесят девять, пожалуйста. Четырехдверный «плимут» семьдесят второго года, цвет морской волны, номер штата Нью-Джерси: эс, би, ди, три, три, четыре. Если эта машина появится на Мэриленд и в ней будет сидеть еще кто-нибудь, кроме водителя, вы должны ее остановить.

– Подтверждаю, Лайм… Машина пятьдесят девять…

Лайм отдал микрофон шоферу и вернулся к разглядыванию подъезда Капитолия. На лестнице появился Чэд Хилл, он перепрыгивал через две ступеньки – не потому, что очень спешил, это была его обычная манера ходить по лестницам. Когда Лайм ушел из Управления национальной безопасности в Секретную службу, он не смог взять с собой своих людей, и ему пришлось работать с чужими. До сих пор у него не было никаких разумных оснований для увольнения Чэда Хилла, но этот парень имел удивительную способность выводить его из себя. Все, что Лайму оставалось, это повторять: «Господи, избавь меня от этого живчика».

Чэд Хилл подошел к машине и бросил на Лайма страдальческий взгляд:

– Мы просмотрели каждого на балконах для посетителей, а потом парни в униформе по второму разу проверили все вещи.

– Ничего?

– Ничего.

– А как насчет балкона для прессы?

Хилл дернул головой:

– Господи, мне это не пришло в голову.

«И мне тоже – до этой минуты». Лайм мягко сказал:

– Займитесь этим.

– Да, сэр.

Чэд Хилл развернулся, чтобы бежать назад по лестнице. Лайм прикинул взглядом путь, который ему предстояло преодолеть.

– Не берите в голову, Чэд, – сказал он.

– Что? – Хилл развернулся на бегу.

У выхода появилась черная женщина средних лет, и Лайм сразу вспомнил про Бейлу Мурхед из Лос-Анджелеса. Когда следом за ней появились близнецы Уолберги, его подозрение превратилось в уверенность.

Лайм быстро сказал:

– Возвращайтесь. Пусть кто-нибудь из наших людей пойдет в диспетчерскую и объявит по громкой связи, чтобы немедленно освободили здание. Я вызываю группу обезвреживания. Живее, мигом.

Лайм протянул руку к окну машины, и шофер просунул в него микрофон. Из портала появились еще двое и стали быстро спускаться по лестнице позади Мурхед и Уолбергов. Сбегая по широким ступеням, они все больше смещались к северу, очевидно направляясь в сторону зеленого «плимута». Лайм рявкнул в микрофон:

– Группа обезвреживания, Центральный! Нужна помощь. Вижу пятерых подозреваемых, выходящих из здания. Группе обезвреживания – обыскать балконы для прессы в обоих залах. Я приказал очистить здание. Машине пятьдесят девять – задержать зеленый «плимут», если он ускользнет от меня. Конец связи.

Он швырнул микрофон мимо шофера и рывком открыл дверь:

– Идем со мной.

– Как, пешком?

– А что, ваш профсоюз это запрещает? Держите руки поближе к оружию.

Лайм уже стремительно шагал по сухой траве с незажженной сигаретой в зубах. Шофер пыхтел следом. Пятеро людей спустились с лестницы и шли теперь прямо к «плимуту», двигаясь очень быстро. Лайм перешел на бег, распахивая на ходу полу пальто, под которым был спрятан револьвер. Он поднял над головой руку; она описала быстрый полукруг, и люди из Секретной службы бросились к нему со всех сторон.

Пятеро уже садились в «плимут», все еще не зная, что их заметили. Агент, стоявший у дверей здания сенатской канцелярии, подошел к машине и наставил на пассажиров пистолет. Лайм, бежавший изо всех сил, ничего не слышал из-за свистевшего в ушах ветра, но увидел, как агент что-то говорил сидевшим в машине; потом из выхлопной трубы вырвался большой клуб дыма и автомобиль рванул с места. От резкого толчка агента развернуло, он упал.

Лайм был ярдах в сорока; он опустился на одно колено, вскинул револьвер, сжав его в левой ладони, и начал стрелять по шинам; выпустив шесть пуль подряд, он вскочил на ноги и побежал дальше, нашаривая в кармане новые патроны.

Ему удалось пробить заднее колесо, но «плимут» продолжал ехать, виляя по дороге. Скорость была не больше тридцати миль в час, Лайм и его люди бежали сзади. Впереди показался перекресток, и в это время на шоссе выскочили полицейские машины, мигая красно-синими сиренами; они быстро перекрыли движение в обе стороны и отрезали путь «плимуту».

Лайм продолжал бежать в своем распахнувшемся пальто, на ходу заталкивая патроны в барабан «смит-и-вессона», а позади «плимута» из патрульной машины вываливались копы, хватаясь за свои пушки 38-го калибра: у них не было полной уверенности, что «плимут» не сможет пробить заграждение. Улицу наполнили толчея и шум: перекрыв движение, полиция вызвала аварию на другом конце авеню, оттуда доносились громкие крики и гудки. «Плимут» резко свернул на обочину, и Лайм, поняв, что они пытаются объехать патруль по тротуару, снова опустился на колено и начал стрелять, целясь как можно тщательнее. Полицейские последовали его примеру, в следующий момент чья-то пуля пробила переднюю шину, и «плимут» врезался в дом, едва не задавив перепуганного пешехода. Автомобиль расплющил о стену угол бампера и застыл на месте. Все четыре дверцы распахнулись, но копы были уже на месте, и Лайм успел только к самому концу: все шестеро выходили из машины, задрав над головой руки, как пассажиры ограбленного дилижанса в фильме Джона Форда.

Лайм протолкнулся сквозь людей в форме. Он тяжело отдувался и злился на себя за это, пробежал-то всего полквартала. В колледже ему без труда давались куда более длинные дистанции. Он окинул быстрым взглядом шестерых, чтобы выделить среди них лидера, однако трудно найти хорошего оратора, если он молчит; поэтому он поступил по-другому – нашел самого слабого и взялся за Роберта Уолберга.

Толпа возле попавших в аварию машин на авеню галдела так, что он едва мог слышать самого себя. Он махнул двум копам, чтобы они утихомирили разбушевавшихся людей, и обратился к парню. На щеке Уолберга нервно подергивался мускул. Лайм начал повторять ему как заведенный:

– Где сейчас бомбы, парень? Где вы их оставили? Давай, паренек, расскажи мне все. Где бомба, Бобби?

Если ты знаешь имя, надо его использовать, это помогает расколоть противника, показывая ему, что он у тебя в руках. Может быть, они звали его Робби или Бобо, но Бобби было обычным и самым вероятным вариантом. «Давай, Бобби». Изо рта у Лайма торчала сигарета; он чиркнул спичкой, продолжая при этом говорить, и кончик сигареты ходил вверх-вниз, пока он пытался прикурить; ничего не добившись, он погасил спичку и зажег новую.

В глазах Уолберга стоял страх, и Лайм не давал ему времени ответить; он упомянул Страттена и Элвина Корби, показывая, что знает все, гораздо больше того, что сказал и что знал на самом деле; потом он замолчал и стал ждать ответа.

Это должно было сработать, но тут в разговор вмешался один из черных – ни у кого из копов не хватило ума его остановить:

– Ничего не говори этой свинье, парень. А ты пошел в задницу, козел. Ты ничего от нас не услышишь.

Лайм сделал сердитый жест, его шофер выступил вперед и оттащил негра в сторону. Наверное, было уже слишком поздно, но Лайм продолжал давить на Уолберга: «Давай, Бобби. Где бомбы? Когда они взорвутся? Давай, Бобби». В руках у него был пистолет, он придал своему взгляду свирепость, его тело нависло над Уолбергом, он дышал ему дымом прямо в лицо, видя, как подбородок парня начинает дрожать от страха.

Потом Лайм услышал приглушенный звук первого взрыва, похожий на тупой удар, которым разбивают бильярдные шары, и лицо его вмиг погасло. Он понял, что задавать вопросы уже слишком поздно.

12.40, восточное стандартное время.

Две бомбы взорвались с интервалом в семь секунд.

Декстер Этридж смотрел, как Гарднер, его преемник, спускался в центральный проход, чтобы принести присягу, а потом занял место в старом кресле Этриджа в том крыле зала, где сидели республиканцы.

Прежде чем Этридж двинулся с места, прежде чем он вообще успел как-то отреагировать, стена позади трибуны начала крениться и выгибаться, и ударная волна накрыла его и вжала в спинку кресла. Он увидел, как рушится перегородка под балконом и как часть журналистских кресел с правой стороны падает вместе с кричавшими и цеплявшимися за что попало репортерами. В воздухе летали куски кирпичной кладки и деревянная обшивка, зал наполнился удушливой пылью и грохотом, который гулким эхом отдавался от стен. Чей-то ботинок, совершенно целый, ударился о ножку кресла, где сидел Этридж, и отскочил назад. Этриджу казалось, что он остался невредим, только немного оцарапал кожу. Он глубоко вобрал в себя воздух, стараясь не поддаваться панике. Вместо людей он видел вокруг одни тела, человеческие тела в одежде, которые наскакивали друг на друга и отлетали в стороны, как реактивные снаряды. С потолка падали ошметки штукатурки. Пыль так густо стояла в воздухе, что нечем было дышать.

Этридж наконец начал двигаться: он соскользнул с кресла, инстинктивно ища укрытия, как человек, который не понаслышке знал, что такое обстрел семидесятисемимиллиметровыми снарядами, и помнил, что надо делать в таких случаях. Лицом вниз. Он спрятал голову под сиденьем кресла, закрыв ее обеими руками, и как раз вовремя – прогремел второй взрыв. Пол подпрыгнул, ударив его в грудь; обломки посыпались на его ноги и открытую часть спины. Он поймал себя на мысли, что теперь весь будет в синяках и, наверно, придется недельку похромать…

Рядом с ним кто-то безостановочно кричал, так громко, что почти перекрывал весь остальной шум. Мебель, которую швырнуло взрывом о стену, рассыпалась на куски, и посреди этого адского грохота что-то рухнуло на его кресло; оно треснуло, и он почувствовал резкий удар, пришедшийся по затылку и верхней части головы, и в то же мгновение начал извиваться, отталкиваясь руками и ногами, чтобы высвободиться из-под придавившей его тяжести.

«Интересное положение для вице-президента США». У него вырвался смешок, он все пятился из своей ловушки, задрав кверху зад, опершись на грудь и на колени, пятился и продолжал посмеиваться… Он попытался высвободить голову и обнаружил, что кресло сломалось только с одной стороны: оно накренилось, но не развалилось, оставив под сиденьем небольшой треугольный просвет, благодаря которому его голова осталась целой под едва не размозжившим его пластом тяжелой штукатурки.

Голова тем не менее раскалывалась от боли, и он опять лег лицом вниз, упершись ногами в соседнее кресло. Боль заставила его закрыть глаза. Облако пыли и обломков начинало постепенно оседать; что-то еще трещало, ломалось и сыпалось сверху, но теперь этот шум заглушали человеческие голоса – вопли, полные ужаса и боли, крики агонии. Человек, сидевший рядом, без конца повторял: «Господи Боже. Господи Боже. Господи Боже».

Послышался громкий треск и после недолгой паузы оглушительный грохот: падала стена или еще одна секция балкона. Кто-то тихо заскулил, как собака, мужской голос все еще повторял: «Господи Боже. Господи Боже», и Этридж, несмотря на невыносимую боль в голове, невольно скосил на него глаза. В отдалении послышался пронзительный крик – такой же он слышал раньше от человека, которому на поле боя шрапнель разорвала кишки; но здесь не было боя, здесь был сенат, и то, что случилось, казалось невозможным, невообразимым.

Когда он снова открыл глаза, вокруг было темно. Кругом слышались стоны и вопли, и на всякий случай он прислушался к себе – не издает ли он сам каких-нибудь звуков. Потом он медленно поднялся на колени, цепляясь за остатки мебели, но его рука наткнулась на чье-то тело, и он отшатнулся.

От резкого движения голова у него словно оторвалась, и на секунду он ослеп от боли; сжав ладонями виски, он скользнул пальцами к макушке, почти ожидая нащупать мягкую массу вместо черепа, однако все оказалось на месте: кость, волосы и крошки штукатурки. Он не нашел на голове ни ран, ни вмятин, не было даже крови. Тогда он медленно и осторожно повернул голову и огляделся по сторонам, видя кругом только какую-то взвесь из пыли и дыма, клубившуюся в почти полной темноте.

Он стоял на коленях, пока не появилось несколько лучей света, пробивавшихся сквозь густой туман, и он не услышал голоса людей, которые ходили по залу с фонарями. Где-то в другой стороне зала начало пробиваться пламя. В слабом и неверном свете Этридж различил очертания фигуры, распростертой у обломков кресла: он подполз поближе и узнал Алана Наджента, старшего сенатора из Индианы.

Он обполз тело Наджента и начал осторожно пробираться в сторону наибольших разрушений, ища людей, которым могла понадобиться его помощь. Он был оглушен, раздавлен, ушиблен взрывом, но еще мог стоять на ногах и передвигаться, а в армии, если офицер способен двигаться, он должен помогать.

Плотная завеса пыли постепенно оседала, и в зале появлялись все новые фонари; по мере того, как становилось больше света, он начал различать людей, которые поодиночке и парами двигались к выходу, чаще всего без посторонней помощи; некоторые из них с трудом тащились сами, другие помогали идти соседям. Один человек пытался бежать, пока кто-то его не остановил, схватив за руку. Криков больше не было, но из-под обломков раздавались стоны.

Он нашел Алана Форрестера, младшего сенатора из Аризоны, который сидел, прислонившись спиной к опрокинутому столу, и протирал обоими кулаками глаза, словно не совсем проснувшийся ребенок. Этридж опустился рядом с ним на колени и отнял руки от его лица.

– С вами все в порядке?

– Я… а…

– С вами все в порядке, Алан?

Он открыл глаза и замигал, сильно жмурясь. Глаза были налиты кровью, но в целом он выглядел здоровым и невредимым. Этридж взял его за руку:

– Идемте.

Форрестер позволил Этриджу поднять себя на ноги.

– Декс? Декс?

– Да, это я.

– Господи, Декс.

– Идите на свет, Алан. Вы сможете сами найти дорогу?

Форрестер с силой потряс головой, словно стараясь вытряхнуть из нее какой-то хлам:

– Не волнуйтесь за меня. Я в порядке, только расслабился на минутку. Я вам помогу.

– Молодчина.

Вдвоем они стали ходить среди кошмарных разрушений. Почти сразу они наткнулись на кучу обломков и стали ее разгребать, потому что оттуда торчала чья-то рука, но когда они раскидали мусор, то увидели, что рука оторвана от тела. Молодой аризонец, подняв глаза на Этриджа, сказал тихим, почти беззвучным голосом: «О Боже, Декс».

Этридж сделал над собой усилие, чтобы не смотреть на руку и на ткань рукава. Он стал искать дальше, пока не увидел человека, который лежал лицом на столе, подложив одну руку под подбородок, а другую отбросив в сторону. Взяв его за плечи, он откинул человека назад в кресло и узнал в нем молодого Гарднера, своего преемника в сенате. В первый момент ему показалось, что он тоже мертв, но потом его веки затрепетали, и Гарднер, открыв глаза, повел по сторонам невидящим взглядом.

– Кажется, у него контузия, – сказал Этридж. – Вы сможете его отсюда вынести, Алан? А я пока продолжу поиски.

Фонари были уже близко, их лучи плясали повсюду; с разных сторон доносились голоса. Форрестер взвалил Гарднера на свою широкую спину, как это делают пожарники, и потащил его к выходу, бросив через плечо:

– Будьте осторожны, Декс.

Этридж кивнул. Если он упадет и сломает себе лодыжку, лучше от этого никому не станет. Он на ощупь двинулся дальше и наткнулся на чье-то исковерканное тело, наполовину погребенное под деревянными обломками. Этого человека он не знал, возможно, он был репортером; дальше он стал встречать все больше трупов, по большей части изуродованных, но порой выглядевших так живо и опрятно, словно они только прилегли немного отдохнуть. Из шести или семи, у кого он проверил дыхание и пульс, он узнал только одного – сенатора Марча из штата Айдахо.

Большая куча впереди него зашевелилась, кто-то пытался выбраться из-под обломков; из щели появилась рука, и Этридж стал торопливо разбрасывать куски камней и штукатурки, пока не отрыл что-то вроде тоннеля, образованного двумя соседними столами, – тоннеля, который по странной игре случая остался совершенно невредимым и спас его обитателя от обрушившейся сверху опоры галереи.

Это был Фицрой Грант, совершенно целый и бодрый, как всегда.

Снизу послышался его мощный голос:

– Какого дьявола, черт вас всех дери, тут происходит?

– Вы целы? – спросил Этридж, с удивлением глядя на него.

Грант обратил на него печальные глаза пьяницы и медленно сосредоточил на нем свое внимание. Потом он ответил в полную силу своего великолепного густого голоса:

– Когда я произведу инвентаризацию своих костей, то извещу вас об этом, господин вице-президент. А пока вы не могли бы мне объяснить, как мы сюда попали и какого черта тут происходит? Неужели я уже в Лимбе? Или – о Господи! – в самом девятом круге? Мой добрый Фауст, вытащи меня отсюда!

20.10, континентальное европейское время.

Четыре агента Секретной службы ходили по гостиной в номере Фэрли, выражая своим видом подозрительность, раздражение и беспокойство, а его помощник Лиэм Макнили первый раз в своей жизни сидел в кресле прямо, демонстративно обратив свое худое лицо к радиоприемнику, из которого бубнил голос диктора Би-би-си.

Клиффорд Фэрли прошел через комнату и стал опускать шторы, чтобы задернуть окна, за которыми стояла туманная и холодная парижская ночь. Глаза его ничего не видели, так напряженно он прислушивался к невнятному радио, которое периодически заглушали телефонные звонки.

Прошаркав к высокому комоду, он плеснул немного виски в хрустальный бокал для аперитивов, на котором стояла монограмма отеля. Потом подошел к радио, подкрутил настройку, но лучше от этого не стало: фон по-прежнему гудел, потрескивая атмосферными помехами. На французской волне слышимость была отличная, но Фэрли не хотел отвлекаться на перевод.

Он стал бродить по комнате, не в силах усидеть на месте и прикладываясь к бокалу, пока тот не опустел, после чего продолжал ходить с пустым бокалом, машинально вертя его в руках. Макнили сопровождал поворотом головы все движения президента, но ни он, ни агенты Службы не проронили ни слова: не то еще не опомнились от ужасных новостей, не то ждали, когда первым заговорит Фэрли.

«…Полный список пострадавших не опубликован, поскольку еще не расчищены завалы в двух законодательных палатах американского конгресса, где менее полутора часов назад прогремело несколько взрывов. Вновь избранного президента, мистера Фэрли, в Вашингтоне в это время не было, а вице-президент, мистер Этридж, по последним сообщениям, не получил серьезных повреждений, хотя и находился в момент взрыва в сенате».

Фэрли понимал, как ведет программу английский диктор: он заполнял время второстепенной информацией, пока не было ничего более существенного, затем давал несколько свежих сообщений, полученных по каналам международных новостей, и снова возвращался к повторению рассказа, который уже не раз слышал весь мир.

«Мистер Хэрн, пресс-секретарь Белого дома, официально объявил, что благодаря оперативным действиям Секретной службы Соединенных Штатов шестеро человек, подозреваемых в проведении террористического акта, были задержаны практически сразу после взрывов в Капитолии. По словам мистера Хэрна, пятеро из них непосредственно участвовали в закладке взрывных устройств, а шестой являлся шофером автомобиля, на котором собирались скрыться террористы. Фамилии и описания этих шестерых не приводятся, но мистер Хэрн сообщил, что это были три женщины и трое мужчин. Правительство предполагает, что, кроме задержанных, в подготовке теракта участвовали другие…

Простите, мы только что получили новое сообщение. Директор ФБР, на которого возложено расследование взрывов в Вашингтоне, предоставил журналистам предварительный список пострадавших. Мы предполагаем, что список будет зачитан пресс-секретарем президента, мистером Хэрном, в ближайшие несколько минут. Би-би-си будет вести прямую трансляцию брифинга мистера Хэрна из Вашингтона».

В дверь негромко постучали. Макнили встревоженно встал с места и в сопровождении двух агентов пошел открывать. Это оказался управляющий отелем, который притащил большущий телевизор. Фэрли с раздражением подумал, что отелю понадобилось три четверти часа, чтобы наладить в его номере телевизионную связь, причем аппаратура, похоже, была та же самая, которую он приказал вынести отсюда в день своего приезда: он вообще не любил телевизор, а французские программы считал просто отвратительными.

Управляющий отелем вышел из комнаты, прошептав что-то на ухо Макнили. Агенты уставились на экран телевизора, а Макнили сказал Фэрли:

– Он говорит, что гостиницу осаждают репортеры и ходят слухи, что вы сделаете заявление.

– Не сейчас.

– Надеюсь, они не станут использовать таран. – Макнили сказал это без улыбки; затем он вернулся в свое кресло и сосредоточился на экране телевизора.

Телефон.

Макнили подскочил на месте, и Фэрли озабоченно взглянул на него. Он дал инструкции не соединять его ни с кем, кроме президента Брюстера, который позвонил ему около часа назад и попросил оставаться на связи.

Макнили прикрыл ладонью телефонную трубку и бросил на Фэрли вопросительный взгляд.

– Это телефонистка. Она говорит, что кто-то пытается дозвониться к вам из Харрисберга.

– Джанет?

– Да. Она старается пробиться к вам уже больше часа. Похоже, телефонистке пришлось туго.

В это нетрудно было поверить. Фэрли направился к телефону, не отводя глаз от телевизора. Программа была, конечно, французская, поэтому они приглушили звук; он слышал голос диктора из Би-би-си и в то же время видел на экране картинку со спутникового телевидения: лужайка перед Белым домом, сероватый и несколько туманный холодный полдень, застывшая в ожидании большая толпа, густое дыхание, клубами вырывающееся у людей изо рта.

– Джанет?

– Одну минуточку. – Голос оператора в Америке.

– Клифф, дорогой?

– Здравствуй, милая.

– Господи, как к тебе трудно дозвониться. Мне пришлось использовать свое звание – звонит жена президента, я им так и сказала. А я этого терпеть не могу.

– Как там дела?

– Тут все просто обезумели, Клифф. Ты себе не представляешь. Весь город прилип к телевизорам, словно всех поголовно сразила смертельная болезнь, а в экране – их единственное спасение.

– Как обстановка, есть какие-нибудь проблемы?

– Ты имеешь в виду – за пределами Холма? Нет. Не думаю, что кому-нибудь может прийти в голову создавать какие-то проблемы. Мы все здесь просто оцепенели.

Связь была отличная, но она все-таки напрягала голос, как будто пыталась докричаться через океан.

В телевизоре крупным планом показали мягкое и доброжелательное лицо Перри Хэрна, и из радиоприемника донесся его голос. С синхронностью изображения и звука было что-то не в порядке, поэтому голос Хэрна на полсекунды опережал движения его губ.

«К этому времени судьба тринадцати сенаторов и двадцати восьми конгрессменов все еще неизвестна…»

– Как ты себя чувствуешь, милая?

Он заслонил плечом телефон и понизил голос, чтобы не мешать людям в комнате.

– Со мной все хорошо. Только немного перевозбудилась. Маленький бьет внутри ножкой – наверно, чувствует мое волнение.

– Но с тобой все нормально?

– Да, я прекрасно себя чувствую. Правда, милый.

– Тогда все в порядке.

«…Список жертв включает в себя десять сенаторов Соединенных Штатов и двадцать семь членов палаты представителей, чьи тела были опознаны…»

– Я пыталась тебе дозвониться, потому что просто не знала, что еще делать. Мне хотелось услышать твой голос, Клифф.

– С тобой кто-нибудь есть?

– Да, конечно, тут целая толпа. Мэри пришла, как только услышала новости, и дети тоже здесь. Все обо мне замечательно заботятся.

«…Спикер палаты представителей Милтон Люк не получил серьезных повреждений и в настоящий момент находится вместе с президентом. Лидер сенатского большинства Уинстон Дьеркс получил травму ноги, но в Центральном госпитале федерального округа Колумбия заявляют, что его состояние вполне удовлетворительно. Лидер сенатского меньшинства Фицрой Грант, судя по всему, в течение ближайшего времени покинет военный госпиталь в Уолтер-Рид…»

– Если бы не беременность, Клифф, я была бы сейчас рядом с тобой.

Два года назад она потеряла ребенка, и они решили, что на этот раз она останется дома, а он отправится в поездку один.

– Хотела бы увидеть меня дома? – спросил Фэрли и тут же выругал себя за этот вопрос, потому что отлично знал, что его действия никак не зависят от ее желаний.

– Конечно, Клифф, – ответила она с нежностью, смягчившей неловкость его вопроса: ей не хуже его было известно, что он не может бросить все дела и примчаться домой только из-за ее прихоти.

«…кстер Этридж все еще остается в госпитале в Уолтер-Рид, но, по словам врачей, он получил только небольшую контузию и в остальном находится в добром здравии. Его преподобие Джон Мосли, капеллан палаты представителей, в критическом состоянии…»

– …Но я даже не просила ее об этом.

– Что?

– Милый, ты меня совсем не слушаешь. Ну ладно. Я только хотела сказать, что Мэри предложила перебраться ко мне на несколько дней, чтобы помочь присматривать за детьми.

– Неплохая идея, по-моему.

– Мне сейчас лучше бы побыть одной, Клифф. Знаешь, мы потеряли сегодня стольких друзей…

– Да, – сказал он.

– Да.

«…приносит свои соболезнования семьям погибших журналистов. В настоящее время этот список насчитывает семьдесят два человека, которые в момент трагедии находились…»

Он спросил:

– У тебя работает телевизор?

– Да, я смотрю на него время от времени.

– Не правда ли, Перри Хэрн выглядит ужасно?

– Верно. Мидж Люк звонила мне недавно и сообщила, что Милт не пострадал и она очень рада, что там не было тебя. Милт ей сказал, что у президента такой вид, словно он последний оставшийся в живых солдат, засевший где-нибудь в окопе. Господи, Клифф, как такое могло случиться?

«…здание Капитолия. Спасательные команды под руководством архитектора Джеймса Делэйни начинают восстанавливать разрушенные помещения, однако до тех пор, пока не будет проведен более тщательный осмотр, все здание считается опасным, поэтому его обитатели временно эвакуированы…»

Голос Джанет продолжал звучать в трубке, и, хотя он почти не вслушивался в слова, он продолжал слушать ее голос, ее интонации, ее теплую успокоительную речь, которой она так легко умела обволакивать собеседника. Ему пришло в голову, что истинной причиной ее звонка было не желание успокоить саму себя, а, наоборот, стремление помочь ему, дать ему на что-то опереться, и он почувствовал, как ему вдруг перехватило горло от прилива благодарности и любви.

«…Президент выступит с обращением к нации в семь часов вечера по восточному стандартному времени…»

– Пожалуй, нам пора заканчивать, милая. Президент Брюстер может позвонить в любую минуту.

«…приспущены флаги до следующего…»

– Ты думаешь, он попросит тебя вернуться домой?

– Не знаю. Мы уже говорили об этом, и он сказал, что перезвонит.

– А как ты сам считаешь, что тебе надо делать, Клифф?

– Если бы Декстер Этридж пострадал, то, конечно, мне пришлось бы срочно возвращаться. Но, похоже, с ним все в порядке, и, поскольку они поймали злоумышленников, я сомневаюсь, что в моем присутствии есть какая-то необходимость. Ты слушаешь?

– Я тебя потеряла на минутку. Кажется, связь прервалась. Наверно, нам действительно пора заканчивать. Позвони, когда станет ясно, что ты будешь делать дальше. Ты меня любишь?

– Я люблю тебя, – сказал он тихо, прикрывая трубку плечом. Он услышал щелчок и шумовые помехи трансатлантического кабеля.

«…Список погибших включает сенаторов Адамсона, Гейсса, Хантера, Марча, Наджента…»

Он продолжал стоять, не отнимая руки от трубки, как будто еще удерживая последнюю ниточку связи с Джанет. Потом поднял голову.

«…Ордвэя, Оксфорда, Скоби, Тачмэна…»

Рот Перри Хэрна, шевелившийся на экране не синхронно с доносившимся из радиоприемника голосом, казался каким-то самостоятельным злобным существом, и Фэрли, отведя глаза от телевизора, понес свой бокал к бутылке виски.

Джанет: мягкие губы и зачесанные кверху волосы. Такой она была много лет назад, когда он начинал за ней ухаживать, потому что в те незапамятные времена было еще принято ухаживать за девушками. Она училась в колледже Вассара, носила юбку в складку и двухцветные кожаные туфли. В течение шести месяцев она возвращала нераспечатанными его еженедельные приглашения на уик-энд, потому что, когда девушка из Вассара получала конверт с почтовой маркой Уорсестера, она была уверена, что его прислали из колледжа Святого Креста, а девушки из Вассара не ходили на свидания с парнями из Святого Креста. И тут кто-то из одноклассников рассказал об этом Фэрли; у него хватило ума отправиться в Кембридж и послать очередное приглашение оттуда. Вероятно, она его прочла – по крайней мере, на этот раз оно не было отослано обратно. Но ответа по-прежнему не последовало. Летом он отправил еще два приглашения из своего дома в Чейни, штат Пенсильвания. В ответ получил маленькую записку с вежливым отказом. В конце концов, уже осенью, он подключил к делу профессора ботаники, который собирался ехать в экспедицию. Профессор принял от него запечатанный конверт и согласился его отослать. Через неделю Фэрли победил – раздался телефонный звонок из Вассара: «Объясните, ради Бога, что вы делали на Аляске?»

После первого курса в Йеле она согласилась выйти за него замуж. После второго курса они поженились. Сдав выпускные экзамены, он отвез ее в Чейни, и она сразу влюбилась в это место с огромными деревьями, крутыми холмами, негритянским колледжем с его трудновоспитуемыми, вечно бунтующими студентами.

Молодая и еще бездетная, она была помешана на аккуратности и пунктуальности. Она составляла подробные перечни того, что ей нужно сделать, и того, что должен сделать Фэрли, и наклеивала их на дверцу холодильника – длинные листы, сверху донизу исчерканные ее размашистым почерком. В конце концов он излечил ее от этого, как-то раз добавив к ее перечню новый пункт: «9) Изучить вероятность возникновения маниакальной склонности к составлению распорядка дня у второй жены».

Они были идиллически и неправдоподобно счастливы. Потом пошли дети – Лиз теперь было четырнадцать, Клею шел десятый год, на деле это означало, что ему было больше, чем девять с половиной, – и давление двадцатичетырехчасового рабочего дня политика начало сказываться на их отношениях, но неизменное уважение к индивидуальности друг друга и особенно чувство юмора уберегли их от охлаждения. Прошлой осенью он как-то поднялся пораньше, чтобы ехать на завтрак, связанный с предвыборной кампанией, и был уже готов уйти из номера, но вместо этого осторожно пробрался назад в спальню к полудремавшей жене, нежно покусал ее за мочку уха, поласкал ей грудь, и, когда она стала издавать сквозь сон довольное урчание, прошептал ей на ухо: «А где Клифф?»; она подскочила на месте с диким визгом. Она упрекала его за это в течение нескольких недель, но при этом всегда смеялась.

– Президент Брюстер.

Он поднял голову. Это был Макнили, протягивавший ему телефон. Фэрли не слышал, как он звонил. Хоть на этот раз Макнили не назвал президента «ублюдочным Наполеоном».

Он взял у Макнили телефон и сказал в трубку:

– Фэрли слушает.

– Оставайтесь на связи, мистер Фэрли. – Это был голос секретарши Брюстера.

Потом он услышал самого президента.

– Клифф.

– Здравствуйте, господин президент.

– Спасибо, что подождали.

Формальная любезность – куда Фэрли мог бы деться? Голос Говарда Брюстера, говорившего с характерным орегонским акцентом, был очень усталым.

– Билл Саттертуэйт только что говорил с ребятами из Уолтер-Рид. Старина Декс Этридж в порядке, он жив и здоров.

– Значит, они его выпишут?

– Нет, они хотят продержать его еще день или два, какие-то там обследования. – Фэрли почти видел, как Брюстер пожимает плечами на другом конце линии в шести тысячах миль от него. – Но с Дексом все в порядке, он в хорошей форме. Я всегда говорил, что нужно нечто большее, чем удар по кумполу, чтобы вывести из строя республиканца.

Фэрли сказал:

– Это благодаря слоновьей коже, которую мы носим на себе.

В трубке послышался энергичный лающий смешок Брюстера, потом ритуальное прочищение горла, после чего он продолжал уже деловым тоном:

– Клифф, сегодня вечером я собираюсь выступить перед народом. Я знаю, у вас в это время уже будет очень поздно, но я был бы вам очень признателен, если бы вы не делали никаких заявлений раньше, чем я сделаю свое.

– Разумеется, господин президент.

– Я был бы также очень признателен, если бы вы на какое-то время забыли наши разногласия и оказали мне поддержку. Сейчас нам надо продемонстрировать нашу солидарность.

– Понимаю, – осторожно ответил Фэрли, не желая давать необдуманных обещаний. – Не могли бы вы сказать, о чем собираетесь говорить в вашем выступлении?

– Конечно, могу. – В голосе Брюстера появились доверительные нотки. – Я собираюсь говорить жестко, Клифф. Очень жестко. Вокруг полно всяких полоумных горлопанов, и мы не можем позволить им бить в колокола и выливать на нас ушаты грязи, как это было после убийства Кеннеди. Есть риск, что может начаться паника, и я собираюсь это предотвратить.

– Но каким образом, господин президент? – спросил Фэрли, чувствуя, что у него начинают шевелиться волосы на голове.

– Только что закончилось внеочередное заседание Совета государственной безопасности, которое мы провели совместно с некоторыми важными представителями партии – спикером и кое с кем еще. Я объявлю в стране чрезвычайное положение, Клифф.

После некоторого молчания Фэрли сказал:

– Я думал, вы поймали террористов.

– Да, у нас есть несколько быстрых и сообразительных агентов, за которых мы можем возблагодарить Господа. Они схватили этих дикарей меньше чем в двух кварталах от Холма.

– Тогда о каком чрезвычайном положении мы говорим?

– Есть другие люди, замешанные в этом деле, еще человек пять или шесть, которых мы пока не нашли.

– Вы это точно знаете?

– Да. Точно. У нас есть информация, что в подготовке взрывов участвовало больше людей, чем появилось на сцене.

– И вы собираетесь объявить чрезвычайное положение, чтобы поймать кучку их подельников?

– Во-первых, мы не знаем, сколько их на самом деле, да и потом, не это главное, Клифф. Суть в том, что нас атаковали. В Вашингтоне все перевернуто вверх дном. Один Бог знает, сколько еще таких группировок расплодилось у нас в стране: представьте себе, что будет, если они решат, что настало время поднять ту самую большую революцию, о которой они так много говорили? Что, если они примутся поднимать волну насилия, пока в каждом городе и штате не начнут гореть дома, взрываться бомбы и стрелять снайперы? Мы должны это предупредить, Клифф, мы должны продемонстрировать, что правительство все еще достаточно сильно, чтобы действовать быстро и решительно. Мы должны обезвредить этих дикарей, надо показать им нашу силу.

– Господин президент, – медленно проговорил Фэрли, – у меня складывается впечатление, что вы хотите начать облаву на неблагонадежных граждан, притом в общенациональном масштабе. Вы это имеете в виду, когда говорите о введении чрезвычайного положения? Что вы под ним подразумеваете – чрезвычайные полномочия?

– Клифф, – голос президента стал глубже и преисполнился особой доверительности, – я думаю, что сейчас мы все хотим одного и того же. Либералы, умеренные и консерваторы, народ – мы все едины. Мы сыты по горло этим дьявольским насилием. Мы скорбим и возмущаемся чудовищной трагедией. Пришло время, Клифф, объединить наши силы, чтобы избавиться от экстремистов, от этих злобных тварей. И если мы этого не сделаем, то да поможет Бог этой стране. Потому что если мы не остановим их прямо сейчас, они поймут, что их уже никто не остановит.

– Понятно.

– Кроме этого, – быстро продолжал президент, – я хочу устроить показательный процесс для тех бомбометателей, которых мы уже поймали, как пример быстрого и решительного правосудия. Мы должны предостеречь других ублюдков, которым вздумается делать такие вещи, что возмездие будет мгновенным и неотвратимым. Конечно, мы не станем показывать процесс по телевидению, но я собираюсь продемонстрировать людям, что у них нет никаких причин для паники, что мы уже предприняли все необходимые шаги, убийцы схвачены и им не поздоровится. Я буду говорить очень жестко, Клифф, потому что, думаю, именно это люди хотят сейчас от нас услышать. И я должен действовать быстро, пока тела еще кровоточат и наши газетчики не начали лить крокодиловы слезы об этих бедных, несчастных, непонятых детишках и кричать, что если они виноваты, то мы все в этом виноваты, что ответственность несет все общество, и тому подобную чепуху. – Президент перевел дыхание и продолжал: – Прежде чем они все это начнут, я собираюсь публично засудить этих ублюдков, и притом так быстро, чтобы никто и глазом не успел моргнуть.

– Не представляю, как вы собираетесь это осуществить. Они должны получить справедливый суд, у них должны быть защитники – все это займет много времени.

– Я знаю, Клифф, но я хочу, чтобы мы ни одной минуты не потеряли зря. Думаю, что вам надо поговорить с генеральным прокурором, чтобы он не затягивал это дело и действовал порешительней.

– Я поговорю с ним, – сказал Фэрли. – Но мне хотелось бы вернуться к вопросу о чрезвычайном положении. Меня интересует, в каких пределах вы намерены его осуществлять.

– Что ж, Клифф, вы сами назвали слово. Облава.

Фэрли почувствовал, что у него перехватило дыхание. Какое-то время он молчал.

– Господин президент, я не думаю, что это разумное решение. Мне оно кажется преждевременным.

– Преждевременным? Боже, Клифф, они убили десятки людей в американском правительстве. Преждевременным?!

– Но вы не можете обвинить в этом убийстве каждого человека, на которого в ФБР заведено досье.

– Мы всего лишь хотим, чтобы они не воспользовались сложившейся ситуацией. Мы приберем их к рукам, пока не закончится суд и убийцы не будут приговорены. – Поскольку Фэрли упрямо молчал, Брюстер добавил: – Вы знаете, я не люблю смертной казни, но будет еще хуже, если мы оставим их в живых.

– Я не обсуждаю этот вопрос, господин президент.

– Клифф, мне нужна ваша поддержка. Вы это знаете. – Президент с силой дышал в трубку. – Государственная власть защищает нас, Клифф, и мы обязаны защитить ее.

– Я считаю, что политические преследования будут иметь самые ужасные последствия для страны. Это могут понять, как слишком нервную реакцию впавшего в панику правительства.

– Вовсе нет. Это только продемонстрирует наше самоуважение. Нам самим и остальному миру. Сейчас это важнее всего. Никакое общество не может существовать без самоуважения. Надо поиграть мускулами, Клифф, как бы нам ни хотелось обойтись без этого.

– Да, но только в самом крайнем случае. Мне кажется, что введение чрезвычайного положения даст радикалам тот провоцирующий толчок, которого они хотят. Конечно, следует установить слежку за действительно опасными людьми, но делать это надо на расстоянии. Господин президент, радикалы уже многие годы пытаются спровоцировать правительство на акты насилия. Если мы сейчас начнем бросать их в тюрьмы, это будет как раз то, что им нужно: поднимутся крики о полицейском государстве, фашистских методах правления, а нам это все ни к чему.

– Клифф, похоже, вы больше думаете об их криках, чем об их бомбах.

– После Капитолия я больше не слышал ни о каких бомбах, господин президент. Цепной реакции, похоже, не последовало.

– Но у них было еще слишком мало времени, не правда ли?

В тоне президента появилась грубоватая отрывистость; он пробыл у власти слишком долго и успел отвыкнуть от неуступчивых собеседников.

– Я бы дал им еще немного времени, господин президент. Если мы увидим, что началась цепная реакция, если начнут, как вы говорите, стрелять снайперы и взрываться бомбы, тогда вы получите мою полную поддержку. Но если ничего подобного не произойдет, боюсь, я буду вынужден вступить с вами в конфронтацию по этому вопросу.

Последовало продолжительное молчание, и Фэрли снова легко представил себе перекошенное лицо Брюстера. Наконец президент сказал более низким, чем прежде, тоном:

– Я позвоню вам еще раз, Клифф. Мне надо проконсультироваться со своими людьми. Если я не свяжусь с вами до начала трансляции, значит, вы получите ответ из моего выступления. Если мы все-таки решим выполнить ту программу, которую я вам обрисовал, то вы, конечно, можете поступать, как сочтете нужным, но я хочу еще раз напомнить, что сейчас мы все переживаем чертовски трудную ситуацию и нам, как никогда, важно выступить единым фронтом.

– Я отдаю себе в этом полный отчет, господин президент.

Вежливое прощание прозвучало холодно и отчужденно. Фэрли еще немного посидел, уставившись на телефон. Он думал о том, что, будь он сегодня в Вашингтоне, ему было бы гораздо труднее сопротивляться поднявшейся волне страха и взрыву эмоций, требовавших немедленного отмщения.

Все было бы гладко, если бы он согласился поддержать Брюстера, но после его отказа их роли поменялись. Брюстер был главой исполнительной власти и имел право принимать окончательные решения, но только в ближайшие шестнадцать дней, после чего это право переходило к Фэрли. Брюстеру следовало заранее позаботиться об этом: дела такого рода нельзя передать преемнику просто как свершившийся факт. Если Брюстер арестует тысячи людей, а Фэрли тут же выпустит их на свободу, это может очень больно ударить по репутации Брюстера и его партии; в то же время это придаст администрации Фэрли ореол либеральности и свободолюбия, который если не примирит с ним радикалов, то, по крайней мере, на время заставит их утихомириться и подождать, что он будет делать дальше.

Все эти соображения должны были проноситься сейчас в голове Говарда Брюстера, сидевшего в Белом доме, и ему не так-то просто будет выкинуть их из головы. Фэрли знал, что он очень заботился о том месте, которое займет в истории, и, если дать ему время поразмыслить, – а Фэрли дал ему это время, – он, возможно, все-таки предпочтет отступить, сознавая, что один последний неудачный шаг может испортить всю его карьеру.

Разумеется, предсказать поступки Брюстера было невозможно, но Фэрли показал ему выход, и Брюстер, будучи политиком до мозга костей, вероятно, захочет им воспользоваться.

Времени на возвращение в Вашингтон уже не было. Телевизионное выступление президента прозвучит раньше, чем он успеет долететь до берегов Ирландии. Если Брюстер все-таки начнет «облаву», Фэрли придется немедленно возвратиться в Штаты. Но если Брюстер смягчит свою позицию, тогда не будет никаких причин прерывать намеченные визиты в Рим и Мадрид. Сообщение, что Перес-Бласко получил дипломатическое признание Пекина, делало еще более настоятельной необходимость визитов и решения вопроса об испанских базах. Так что в ближайшие несколько часов ему остается только готовить свое заявление и ждать.

18.35, восточное стандартное время.

Холодный дождь превратился в мешанину из измороси и тумана. Он образовал дымчатые круги вокруг уличных фонарей и фар автомашин, которые с шипящим звуком проносились по мокрой мостовой. Полицейская охрана у здания Исполнительного управления стояла в желтых непромокаемых плащах с надвинутыми капюшонами.

Дэвид Лайм пересек улицу и прошел вдоль ограды Белого дома до ворот. Сквозь прутья решетки он видел расплывчатые силуэты охранников – они работали в Службе охраны администрации президента, которая раньше называлась полицией Белого дома, и в отделе Секретной службы при Белом доме; первые охраняли здание и территорию, вторые – президента и других персон.

Перед главными воротами под ночным дождем стояла кучка встревоженных людей. Лайм проложил сквозь них дорогу и представился охранникам; его пропустили.

Он попал во владения Брюстера с низкого бокового хода и едва успел войти в приемную для прессы, заполненную репортерами, которые стояли вдоль стен под огромными картинами, как Хэлройд, специальный агент и руководитель отдела Службы при Белом доме, увлек его обратно в коридор.

– Мистер Саттертуэйт сказал, что хочет с вами поговорить, сэр.

Лайм вопросительно поднял брови, и Хэлройд повел его на цокольный этаж, где находились офисы Саттертуэйта и других советников президента.

Комната оказалась очень маленькой и доверху заваленной бумагами. Саттертуэйт, признанный интеллектуал Белого дома, не заботился о том, как выглядит его кабинет, а разбросанные в беспорядке документы отражали нетерпение его ума. Из пяти или шести стульев только два не были заняты бумагами; Лайм, последовав приглашающему жесту Саттертуэйта, выбрал один из них и сел.

– Благодарю вас, Хэлройд, – произнес Саттертуэйт высоким резким голосом, и специальный агент вышел; прикрытая им дверь приглушила шум голосов, печатных машинок и телеграфных аппаратов.

– Президент спрашивал у меня, не могу ли я получить от вас предварительный отчет до его выступления. Ведь это вы их поймали? Чертовски ловкая работа, должен сказать. Президент не устает говорить об «этом гении» из Секретной службы, который спас наши шкуры.

– Будь я гением, – сказал Лайм, – я бы соображал быстрее, и тогда мы смогли бы обезвредить бомбы раньше, чем они взорвались.

– Насколько я понимаю, имея те крохи информации, которые у вас были, только один человек из десяти тысяч мог бы догадаться, что вообще должно что-то произойти.

Лайм пожал плечами. Его немного удивлял тот факт, что хвалебные слова Саттертуэйта явно расходились с выражением его лица. На этом лице была написана несокрушимая надменность, холодное высокомерие мощного, но бестактного ума, презирающего умы менее блестящие. Саттертуэйт был интеллектуальным автоматом сорока с лишним лет, который носил очки с толстыми стеклами, увеличивавшими его глаза до неестественных размеров, и одевался с подчеркнутой небрежностью, даже с намеренным отсутствием какого бы то ни было изящества. Его черные волосы находились в таком же беспорядке, как его документы; короткие белые пальцы постоянно двигались. В его маленькой подвижной фигуре было что-то агрессивное.

– Хорошо, – сказал он. – Что у вас есть?

– От задержанных узнали пока мало. Продолжаем с ними работать.

– С помощью резиновых шлангов, полагаю?

Это было чисто риторическое замечание, и Лайм пропустил его мимо ушей.

Саттертуэйт сказал:

– В Управлении национальной безопасности идентифицировали лидера вашей группы – того, кто стоял за этими шестерыми. Вы должны его знать. Это Юлиус Стурка.

Лайм не успел убрать злобное выражение со своего лица, и Саттертуэйт встрепенулся, поняв, что угадал правильно, но Лайм не дал ему заговорить:

– Я никогда не встречался с этим человеком. Пятнадцать лет назад он работал в той же части света, что и я, вот и все.

– Он служил офицером в алжирском Фронте национального освобождения. Вы тоже были в Алжире во время той заварушки. – Однако Саттертуэйт не стал продолжать эту тему. – Кто такой этот Стурка?

– Думаю, армянин, а может быть, и серб. Точно не известно. Это не настоящее его имя.

– Что-то балканское и неопределенное. Похоже на Эрика Эмблера.

– Наверно, он сам считает себя чем-то в этом роде. Солдат удачи, который пытается в одиночку перевернуть весь мир.

– Но он не молод.

– Я уже говорил, что никогда его не видел. Сейчас ему должно быть где-то под пятьдесят. У нас есть только один плохой снимок, другие фотографии мне не известны. Он не любит фотографироваться. Но назовите любую освободительную войну за последние десять лет, и наверняка окажется, что он там засветился. Не в самых верхах, конечно, но и не в качестве мелкой сошки.

– Наемник?

– Иногда. Хотя и не часто. Возможно, его наняли на это дело, но у нас нет никаких свидетельств на этот счет. Скорей всего, это была его собственная затея. Несколько лет назад он работал с одним кубинцем по имени Рива, но следов Ривы в этом деле мы не обнаружили. По крайней мере, пока.

– У него много последователей? Если да, то странно, почему я раньше ничего о нем не слышал.

– Он работает по-другому. Он собирает небольшую группу людей, «ячейку», и ставит перед ней одну конкретную задачу. В Алжире у него вряд ли было больше двадцати солдат, но все они были хорошими профессионалами. Эта группа стоила целого полка.

– Для человека, который никогда с ним не встречался, вы знаете его очень хорошо.

– Я должен был его поймать. Но у меня не получилось.

Саттертуэйт облизал языком верхнюю губу, словно умывающийся кот. Он поправил свои очки, без всякого выражения наблюдая, как Лайм закуривает сигарету.

– Как вы считаете, на этот раз вам удастся его поймать?

– Не знаю. Все его ищут.

– Вы предупредили другие службы? Другие страны?

– Да. Возможно, он все еще не уехал из страны; во всяком случае, у нас есть причины думать, что прошлой ночью он был здесь.

– Здесь, в Вашингтоне, вы хотите сказать?

– Он оставил нам визитную карточку.

– Вы имеете в виду вашего агента, которого убили?

– Да.

– Почему вы думаете, что это была его визитная карточка?

– Насколько мне известно, он был одним из тех людей, кто поднял мятеж на Цейлоне несколько лет назад. Правительство тогда круто с ними обошлось: прочесывали целые деревни, выявляли мятежников и расстреливали без суда. Цейлонским повстанцам пришлось принять меры, чтобы защитить себя. По данным Управления национальной безопасности, именно Стурка расправлялся с информаторами, сотрудничавшими с правительством: он убивал их очень драматичным способом, подбрасывая в публичные места с отрезанным языком и вырванным сердцем. Это было предупреждение: так будет со всеми, кто посмеет на нас донести.

– Теперь я понимаю, что вы подразумевали под визитной карточкой. – Саттертуэйт покачал головой. – Господи, эти люди как будто с другой планеты.

Он снял очки, протер их салфеткой и, прищурившись, поднес стекла к свету. Лайм с удивлением заметил, что у него совсем маленькие глаза, близко посаженные друг к другу. Оправа очков оставила красные вмятины на его переносице.

Бросив страдальческий взгляд на свои очки, Саттертуэйт посадил их на место и заправил дужки за уши. Это был первый раз, когда Лайм с ним разговаривал, и один из немногих, когда он вообще его видел: Саттертуэйт был не из тех людей, которые часто мелькают на экранах телевизоров или появляются в общественных местах. Он был главным советником президента и отбрасывал за собой большую тень, являясь в то же время одной из тех невидимых фигур, которых в прессе именуют «высокопоставленным источником в Белом доме».

– Хорошо. – Саттертуэйт раздумывал. – Что нам еще остается, кроме как выражать свое благородное возмущение? Это была кошмарная история, не правда ли? Самое сильное в мире государство, и они так легко нас нокаутировали. Маленькие группки могут терроризировать целую страну, если им удастся найти в ней слабое место. Эти террористы используют любое оружие, какое попадается им в руки, берут в дело каждого дурака, который согласен пожертвовать своей жизнью ради туманных лозунгов; и они знают, что у нас связаны руки, потому что мы имеем право только на ответный выстрел.

– Это и отпугивает большинство профессионалов, – заметил Лайм. – Профессионалы не любят, когда их ловят. Обычно терроризмом занимаются любители – их часто берут на месте преступления, они готовы изображать из себя мучеников, это идеальный материал для исполнителей. Им все равно, последует ли ответный выстрел; все равно, даже если он разорвет их на куски.

– А теперь мы имеем и тех и других в самом худшем варианте – с группой самоотверженных исполнителей под командованием и управлением профессионалов, которые за сценой дергают за ниточки. Говоря по правде, – заметил Саттертуэйт, – я думаю, что мы по уши в дерьме.

Во время всего разговора Саттертуэйт занимался тем, что разглядывал узел на галстуке Лайма, но теперь его увеличенные стеклами глаза уставились прямо в его лицо, резкий голос затвердел, а челюсть выдвинулась вперед.

– Лайм, вы профессионал.

Лайму меньше всего хотелось услышать то, что должно было за этим последовать.

– Я далеко не первый человек в списке.

– Сейчас не самое подходящее время для выяснения рангов и чинов. Нам нужен профессиональный охотник – человек, относительно которого мы можем быть уверены, что он сделает свою работу быстро и без лишнего шума.

– И эта работа – Стурка?

– Да. Я буду с вами откровенен: мы планировали провести широкую серию арестов и посадить всех, на кого у нас имеется досье, но по некоторым причинам этот план пришлось отменить. Как вы понимаете, информация эта строго конфиденциальна и не должна покинуть пределов этой комнаты.

– Разумеется.

– Поэтому все должно быть сделано очень тихо и аккуратно. Быстро и без следов. Вы найдете Стурку, узнаете, стоит ли за ним кто-нибудь еще, и выясните, кто или что это такое.

– А если окажется, что это правительство другого государства?

– Нет. Я в это не верю.

Лайм тоже в это не верил, но на свете бывает всякое.

– Можно мне задать вам один вопрос? Вы хотите, чтобы я сделал визитную карточку из Стурки?

Саттертуэйт отрицательно покачал головой:

– Это означало бы, что мы играем в их игру. Нет, я не хочу, чтобы вы разрезали его по кусочкам. Наоборот, мы должны проделать все очень корректно, без шума: просто взять этого сукина сына и осудить его в назидание другим. Арест, суд, приговор, исполнение. Довольно эти свиньи действовали нам на нервы, пришло время поменяться с ними местами. Но мы не будем поступать так же, как они, потому что мы не можем игнорировать собственные правила. Они напали на истеблишмент, и истеблишмент должен поставить их на место, причем так, как это предписывает закон.

– Все это звучит замечательно, – сказал Лайм, – но вам нужен человек покрупней меня.

– Мне нравится ваш размер.

Лайм затянулся сигаретой и выпустил дым:

– Я на покое. Передвигаю бумажки, вот и все. Еще несколько лет, и я уйду на пенсию.

Саттертуэйт улыбнулся и с сомнением покачал головой:

– Неужели вы не понимаете? Все, кто стоит выше вас, – политические фигуры. Они не годятся.

– На самом деле вам лучше обратиться в ФБР. Почему вы не поручите это им?

– Потому что для многих ФБР – символ полицейского государства.

– Вот дерьмо. Только у них есть средства, чтобы вести такое дело.

Саттертуэйт поднялся из-за стола. Он действительно был коротышкой – не больше пяти футов и пяти дюймов вместе с ботинками. Он сказал:

– Пожалуй, нам пора присоединиться к остальным. Спасибо, что удовлетворили мою просьбу.

Они миновали довольно оживленный подземный коридор и прибыли на пресс-конференцию как раз перед президентом. По крайней мере, это было очень похоже на пресс-конференцию: фотографы неустанно сновали взад-вперед по залу, репортеры с микрофонами ловили людей, а телевизионщики настраивали свою громоздкую аппаратуру. Свет был резким и болезненно бил в глаза. Технари отпускали громкие замечания по поводу уровня звука в микрофоне. Оператор орал: «Уберите свою чертову ногу с моего кабеля!» – и размахивал длинным проводом, как хлыстом. Кто-то стоял на президентской трибуне с изображением большой государственной печати, чтобы телеоператоры могли настроить свои камеры по его фигуре, нацеливая их под правильным углом.

На одном из экранов в зале шла прямая трансляция кабельного телевидения. Звука не было, но Лайм не нуждался в комментариях, настолько выразительным был сам видеоряд. Сначала на экране показывали схематический план Капитолия с помеченными местами взрывов, видимо объясняя, что более сильных разрушений удалось избежать благодаря прочности нижних помещений, расположенных под залами палаты представителей и сената, и опорных арок, пронизывающих структуру всего здания. Затем на мониторе появился общий вид Капитолия, освещенного установленными полицией прожекторами; вокруг мелькали представители власти и люди в форме, а перед камерой стояли репортеры и что-то говорили. Потом сцена снова поменялась – камера следовала за людьми, входившими в разрушенное здание. Между колоннами все еще клубился дым. Люди разбирали и просеивали обломки, от которых поднимались облака пыли. К этому времени все тела, живые и мертвые, были найдены и извлечены из-под обломков; искали только осколки бомб.

Кучка журналистов обступила Лайма.

– Вы один из тех, кто поймал преступников?

– Что будет дальше, мистер Лайм?

– Вы можете рассказать нам что-нибудь о террористах, которых вы арестовали?

– Простите, пока никаких комментариев.

В другом конце зала Перри Хэрн разговаривал по телефону; он положил трубку и заговорил, требуя внимания, потом подал сигнал, и все стали занимать места на расставленных амфитеатром стульях.

Громкий говор утих до уровня гула, затем легкого ропота и наконец совсем умолк. Саттертуэйт поймал взгляд Лайма и кивнул; Лайм продвинулся вперед и занял место, которое ему указал Саттертуэйт, позади и чуть ниже президентской трибуны. Вице-президент, генеральный прокурор и несколько других высокопоставленных лиц вошли в зал и заняли места по обе стороны от Лайма. Генеральный прокурор Роберт Акерт, узнав Лайма, коротко ему улыбнулся; он выглядел напряженным и настороженным, как кулачный боец, которого слишком сильно и слишком часто били в голову.

Теперь они все сидели в один ряд позади трибуны, лицом к журналистам. Лайм чувствовал себя не в своей тарелке. Он все время скрещивал и разводил ноги.

На экране появился известный журналист, что-то говоривший в камеру с очень серьезным выражением лица. Потом план перешел на пустую президентскую трибуну, и Лайм увидел собственное лицо. Оно показалось ему чужим.

– Дамы и господа, президент Соединенных Штатов Америки.

Ботинки президента Брюстера застучали по твердому полу. Он появился сбоку и сразу наполнил собой зал; взгляды и внимание всех устремились к человеку, который, кивнув с серьезным видом журналистам, занял свое место и начал поправлять правой рукой один из микрофонов, одновременно раскладывая несколько листочков на покатой поверхности трибуны вровень с животом.

Некоторое время президент молча смотрел в камеру. Он был очень высокого роста, поджарый, загорелый, с довольно привлекательным лицом – крупным и внушительным, с глубокими складками, отчетливо обрисовывавшими квадратную челюсть. У него были густые волосы, все еще темно-каштановые, но, скорей всего, крашеные, судя по вздутым венам и веснушчатой коже на руках, которые выдавали его настоящий возраст. Тело под массивной челюстью выглядело тяжеловатым, хотя он двигался энергичной и спортивной походкой человека, много времени проводившего в бассейне и сауне Белого дома, – это было тело, требовавшее дорогостоящих забот. У него был крючковатый нос и маленькие, хорошо посаженные уши; глаза выглядели бледнее, чем остальная часть лица. Одевался он всегда безупречно. Когда он молчал, как теперь, то источал тепло, искренность и интеллигентность; но если начинал говорить, его речь, всегда имевшая легкий налет какого-то диалекта, звучала несколько невнятно. В ней слышался какой-то простонародный оттенок, что-то смутно ассоциируемое с рабочей спецовкой или кепкой фермера, брошенной на выжженный солнцем плетень рядом с бутылью кукурузной водки и дремлющей в тени собакой.

Все это было притворством – и отполированная внешность, и «свойский» задушевный голос. Складывалось впечатление, что по-настоящему Говард Брюстер может существовать только на публике. После последних выборов лицо Брюстера стало несколько более застывшим и приобрело привкус затаенной горечи – как внешний знак его недовольства и разочарования по поводу прискорбного выбора, сделанного нацией.

Президент начал с ожидаемого всеми выражения соболезнования семьям погибших, «выдающихся сынов Америки, о которых мы сегодня все скорбим», и чувства возмущения и гнева, которое он разделяет вместе со всем народом. Лайм сидел в состоянии хмурой отстраненности, прислушиваясь не столько к словам президента, сколько к перепадам его голоса. Брюстер не был мастером риторики, и составители его речи подделывались под его стиль: в ней не встречалось ни резких выражений, ни жестких афоризмов, которые могли бы сконцентрировать суть момента в одной фразе. Выступление гладко текло в русле общепринятых банальностей, специально рассчитанных на то, чтобы успокоить и расслабить поверженных в шок и отчаяние людей; это были слова, преисполненные теплого сожаления, мягкой печали и обещания того, что, несмотря на происшедшую трагедию, в будущем все будет хорошо. В них звучала нотка благородной скорби, но не тревоги, жажда справедливости, но не яростного возмездия. Давайте не будем терять голову, говорил он. Спокойствие, друзья, и торжество закона. Преступники схвачены благодаря бдительности и активным действиям, предпринятым помощником заместителя директора Секретной службы Дэвидом Лаймом…

Моментально все огни сфокусировались на Лайме; он замигал и закивал в камеры. Президент одарил его грустной отеческой улыбкой, прежде чем вернуться к своей речи, и тут же вновь все огни и объективы переместились на него, – и ради этого момента Лайм должен был сидеть в своем кресле на протяжении всего выступления президента.

В наши дни так легко создавать героев, подумал он. Вы сажаете человека в кресло, запускаете его на Луну, и он уже герой. Или усаживаете его на лошадь перед камерами. Или нанимаете дюжину ловких борзописцев, чтобы они писали для него речи. Героизм стал хорошо упакованным массовым товаром, замешанным на крайнем цинизме.

Людям нужны мифы, нужны герои, а когда под рукой нет ничего настоящего, приходится изготавливать подделки. Теперь уже неоткуда взять новых Линдбергов, технология ушла далеко за пределы возможностей отдельного человека. Те, кто пытаются бросать вызов опасностям, – в одиночку пересекают Атлантику, карабкаются по горам, – выглядят всего лишь как безвредные чудаки, в действиях которых нет никакого смысла, ведь достижения техники сводят его на нет: вы всегда можете перелететь через Атлантику за три часа или попасть на вершину горы с помощью вертолета, ничем при этом не рискуя.

В речи президента появились теперь жесткие нотки, он заговорил более сурово. Преступники в наших руках, они будут преданы строгому суду, что послужит хорошим уроком тем, кто мечтает ввергнуть в анархию и насилие самую свободную страну в мире. Справедливость и закон должны восторжествовать. Пусть наше самообладание не принимают за нерешительность, наше спокойствие – за слабость, а наше хладнокровие – за пассивность. Терпение Америки находится на пределе, оно почти исчерпано.

– Пусть все наши враги, как внутренние, так и внешние, держатся настороже.

Президент закончил речь и вышел из зала, не отвечая на вопросы журналистов. Лайм ускользнул от репортеров и направился обратно в административный корпус. На улицах было тихо, дождь продолжал моросить, противный и холодный, тени под расквашенными фонарями казались еще гуще. Точь-в-точь как улица в картине Сидни Гринстрита, подумал он и вошел в подъезд.

Вторник, 4 января

05.15, восточное стандартное время.

Марио улыбался:

– Люди, слушайте, мы заполнили весь «Нью-Йорк таймс» от первой до последней строчки!

Газета затрещала, как мелкокалиберный пулемет, когда Марио начал разворачивать страницы.

– На этот раз мы им показали. Слушайте:

«К полуночи общий список убитых составил 143 человека, из них 15 сенаторов, 51 конгрессмен и не менее 70 журналистов. Более 500 человек обратились в больницы и пункты скорой помощи, из них почти 300 получили только незначительные повреждения и были сразу выписаны. В настоящий момент госпитализировано 217 мужчин и женщин, а также 4 ребенка. 27 находятся в критическом состоянии».

Ну что, получили, свиньи!

– Кончай болтать.

Стурка сидел в углу номера и слушал приглушенное радио. Рядом с ним стоял телефон, он ждал звонка. Элвин устало смотрел по сторонам; он чувствовал себя скверно – между ушами стучала боль, живот вздулся и урчал.

Стурка выглядел как телевизионный гангстер – без пиджака и в наплечной кобуре, обтягивавшей грудь. Сезар Ринальдо спал в одежде на кушетке, Пегги лежала поперек кровати, куря «Мальборо» и потягивая кофе из пластикового стаканчика, который взяла в ванной мотеля.

Снаружи рокотали грузовики; время от времени какой-нибудь из них со скрежетом подкатывал к дорожному кафе, расположенному перед мотелем. Пегги посмотрела на Стурку:

– Ты не устал?

– Когда я устаю, то вспоминаю слова Мао, что революция – это не вечеринка с чаем.

Элвин откинулся на спинку кресла и попытался расслабиться, полузакрыв глаза. Сезар проснулся и устремил на Пегги томный плотоядный взгляд. Он смотрел на нее слишком долго; это заставило ее повернуть голову, взглянуть на него, медленно встать и удалиться в уборную. Дверь громко хлопнула, и Сезар лениво улыбнулся. Он начал крутить роман с Пегги две недели назад, но им пришлось это прекратить по распоряжению Стурки. Установление каких-то частных связей внутри ячейки подрывало принцип общего коллективизма. Это было контрреволюционно. Такие отношения основаны на угнетении и деспотизме, они ведут назад к тому, против чего мы боремся, – к капиталистической ориентации на буржуазную индивидуальность, гнусной философии, которая отделяет одну личность от другой, побуждая ее к самоутверждению за счет своих собратьев.

Со всем этим надо бороться. Вы как черная колония под гнетом колонизаторов. Вы на горьком опыте познали никчемность ненасильственного сопротивления, сидячих демонстраций, мирных акций протеста – всех этих буржуазных игр, придуманных истеблишментом для детишек, желающих поиграть в революцию. Добровольно обречь себя на заключение – преждевременный и контрпродуктивный шаг. Он не поможет нам уничтожить капитализм.

Страны третьего мира ведут борьбу с империализмом, против тирании расистов, и наша задача – оказать им помощь здесь. Надо прижать этих свиней к стене, надо открыть фронт в тылу врага, надо разрушать государство изнутри и согнать весь скот на бойню, чтобы пробудить, наконец, массы от той пропаганды, которой одурачивают их фашиствующие демагоги. Разум людей, как высохший цемент – твердый, неподатливый и жесткий; чтобы заставить себя услышать, надо взорвать все здание.

Телефон. Стурка поднял трубку:

– Да?

Элвин перевел взгляд на сгорбившегося Стурку.

– Ты где, в телефонной будке? Скажи мне номер.

Стурка записал цифры на форзаце Библии, которая лежала в номере, и вырвал страницу.

– Я найду телефон и позвоню тебе.

Стурка положил трубку и стал надевать пиджак.

– Из номера никому не выходить.

Он открыл дверь и ушел. Возможно, это звонил Рауль Рива.

Пегги зажгла новую сигарету от окурка старой; она встала у открытой двери ванной, помедлила и перешла через всю комнату к окну. Отодвинула штору и выглянула наружу.

– Странно.

Элвин спросил:

– Ты о чем?

Пегги села на пол и прислонилась затылком к подоконнику.

– Отступление было очень неудачным.

Сезар повернул голову:

– И что?

– Они взяли шестерых из наших людей. Надо быть дураком, чтобы думать, что все они станут держать язык за зубами. Могу поспорить, что прямо сейчас они нас всех сдают.

Сезар повторил:

– И что?

– Так чего мы здесь сидим? Ждем, когда нас заметут?

– Успокойся. – Сезар вытянулся на кушетке. – Пока нам не о чем волноваться.

Пегги мрачно усмехнулась.

– Тише! – крикнул Марио, наклонившись к радио. Диктор говорил:

«…Была арестована меньше часа назад полицией, которая следила за домом в Гарлеме. Ее опознали как Дарлин Уорнер, и ФБР считает, что она является членом группировки, устроившей взрывы в Капитолии. Произведенный арест увеличил число участников этой акции до семи человек…»

– Вот так сенсация. – Пегги закрыла глаза.

– Хватит, – сказал Сезар. – Ты начинаешь действовать на нервы.

Элвин тупо смотрел на обоих. Он не хотел никаких ссор, он слишком устал. Они провели много дней, занимаясь самокритикой, Стурка и Сезар проводили групповую терапию, стараясь вытравить из них буржуазные предрассудки и болезненный индивидуализм. Они работали изо всех сил, чтобы научиться жить в постоянной готовности к борьбе и жесткой самодисциплине; и вот теперь Пегги скатывалась обратно, и притом в самый неподходящий момент.

«Заткнись», – подумал он.

Похоже, его мысль чудом дошла до Пегги, потому что она закрыла рот и не произнесла больше ни слова. Радио слегка гудело, за окном проезжали грузовики, Марио углубился в «Таймс», Пегги курила, Сезар дремал.

Стурка вернулся так тихо, что испугал Элвина. Он оказался в комнате раньше, чем Элвин понял, что он здесь.

– Мы уезжаем вечером. Все подготовлено.

Стурка стал ходить по комнате, раздавая документы. Элвин посмотрел на свои. Поддельные бумаги на какого-то моряка, венесуэльский паспорт, въездные визы в Испанию, Францию и три североафриканские страны. Вот зачем Стурке нужны были фотографии.

Стурка стоял, зацепив большие пальцы за ремень своих брюк.

– Сегодня вечером мы сядем на корабль в Порт-Элизабет – вчетвером, без Марио. Это грузовое судно, зарегистрированное под флагом Либерии, оно идет в Лиссабон. – Его глаза, твердые и бесцветные, как стекло, обратились к Марио. – Ты полетишь на самолете в Марсель. Мы уже об этом говорили. Ты не передумал?

– Честно говоря, у меня немного трясутся поджилки.

– Не думаю, что они тебя вычислили. Но мы должны это проверить.

– А что, если мы ошиблись? Тогда они схватят меня в аэропорту. Сцапают почем зря.

– Это неизбежный риск, Марио.

Марио вздохнул:

– Что ж, значит, надо попробовать.

С самого начала Марио должен был держаться в стороне от ячейки и осуществлять ее связь с остальным миром. В «Мецетти индастриз» полагали, что он занят какими-то маркетинговыми исследованиями среди людей своей возрастной группы. Так Марио объяснил отцу, и тот предоставил в его распоряжение ресурсы своей компании. Каждую неделю Марио появлялся дома, ходил в разные места и совершенствовал свое психологическое алиби. Но сейчас им надо было убедиться, что он по-прежнему вне подозрения. Группа нуждалась в человеке, который мог действовать легально.

Стурка все еще говорил с Марио:

– Сегодня ты должен пойти в банк.

– Сколько вам нужно?

– Очень много.

– Как? Только для того, чтобы посадить четверых людей на это грузовое судно? Вы что, хотите его купить?

– Нет, деньги нужны для другой цели.

За холодной улыбкой Стурки скрывалось недовольство: возражения Марио были грубым нарушением дисциплины.

Скрестив руки на груди, Стурка заговорил с сонным выражением лица, которое обычно появлялось у него во время лекций Сезара:

– Наши товарищи в тюрьме. Их будут судить в понедельник утром. Политики начнут кричать о порядке и законе, по стране прокатятся волны праведного гнева. Если у них не будет достаточно доказательств, чтобы приговорить наших людей, то их сфабрикуют; они не могут позволить себе оставить их в живых. Несколько подпольных газет сделают из них героев-мучеников, хотя список жертв капиталистической власти и без того стал слишком длинным. Мученичество больше ничего не значит.

Элвин слушал напряженно, потому что Стурка никогда не ограничивался философскими рассуждениями – он всегда говорил о деле.

– Возможно, мы должны им напомнить, что эта операция планировалась вовсе не для того, чтобы создать еще нескольких мучеников. – Стурка обвел лица членов ячейки медленным взглядом, и Элвин почувствовал холодок в спине. – У нас была цель. Я надеюсь, мы все здесь помним, в чем она заключалась.

На такую фразу следовало отвечать, и Марио отозвался:

– Чтобы показать всему миру, как много может сделать даже маленькая группа, если она преисполнена решимости отомстить фашистским свиньям.

– Но мы не закончили это дело, – продолжал Стурка. – Задача заключалось не просто в том, чтобы на время вывести конгресс из строя, а в том, чтобы разрушить всю систему. Люди должны были увидеть, что настало время с ней покончить.

– Это не сработало, – сказал Сезар. У него был натужный и гнусавый голос, потому что в этот момент он ковырял во рту зубочисткой. – И причина заключается в том…

– Люди сидят на месте. – Стурка словно не слышал Сезара. – Они ждут, они еще не пришли в движение. Им нужен знак. Их нужно подстегнуть. Революционеры в этой стране ждут, когда мы докажем им, что настало время для революции.

Пегги выпустила сквозь ноздри сигаретный дым:

– Я думала, мы уже доказали это, когда взорвали Капитолий.

– Мы бы сделали это, если бы наши люди ушли невредимыми. – Стурка изобразил из своей ладони арку. – Они наблюдают. Если они увидят, что вагон идет в тупик, то не станут в него прыгать. Понимаете? – Стурка выражался по-английски несколько странно; он провел много времени с американцами, но в основном в других частях света. – Поэтому все, что нам остается сделать, это вытащить наших товарищей.

– С помощью гигантского крюка. – Голос Пегги прозвучал бесстрастно.

– У нас нет времени для твоих сарказмов, – ответил ей Стурка. – Мы вытащим наших людей и увезем за границу. Пристроим их в надежное убежище и будем смотреть, как весь мир потешается над Вашингтоном. Вот в чем наша основная цель. Показать слабость Вашингтона. – Он окинул взглядом Пегги, Сезара, Элвина и Марио, и на его губах появилась слабая улыбка. – Это будет все равно что поднести спичку к высокооктановому бензину.

Пегги спросила, ритмично покачиваясь взад-вперед:

– И что мы должны делать? Покупать телевизионное время, писать на стенах «Свободу вашингтонской семерке»? Или брать штурмом тюрьму, которую охраняет целый полк? Я не представляю себе, каким образом…

– Семерке? – переспросил Стурка. – Семерке?

Сезар среагировал на секунду раньше Элвина, он пояснил:

– Они взяли Дарлин.

Стурка принял это сразу и без видимой реакции:

– Когда?

– Передали по радио, когда тебя не было. Они взяли ее на нашем месте в Гарлеме.

– Ей не следовало туда возвращаться.

Сезар сел на кушетке:

– Копы ждали ее там.

– Барбара, – рассеянно сказал Стурка. Он раздумывал.

– Может быть. А может быть, они узнали об этом от других.

– Нет. Никто из них не знал про Гарлем.

Сезар решил расставить все точки:

– Линк знал.

– Черт, – промолвил Элвин. – Линка не так просто расколоть. У них не было времени, чтобы вытрясти из него что-нибудь.

– Я не говорил, что они его раскололи. Может быть, Линк тоже был подсадкой – не зря же они взяли шестерых наших чуть ли не на ступеньках Капитолия, – сказал Сезар. – Тогда это все объясняет.

– Только не Линк. – Элвин покачал головой. – Я в это не верю.

Стурка бросил на него пронизывающий взгляд. Он говорил очень спокойно.

– Почему? Потому что Линк того же цвета, что и ты?

Элвин открыл было рот и снова его закрыл. Сезар сказал:

– Барбара не знала времени, она даже не знала места. Мы никогда не говорили ей про Капитолий. Линк был единственный, кто знал и о программе, и о том месте в Гарлеме.

Пегги произнесла:

– Барбара знала про Гарлем. Она была там, помните? – Внезапно ее голова откинулась назад. Она смотрела прямо на Стурку. – Ведь это вы, ребята, убили Барбару. Верно?

– Разумеется. – Сезар медленно протянул это слово и повернул голову к Элвину. – Твоя черная сестра нас заложила.

Но Элвин не стал лезть в бутылку:

– Понятно.

Сезар только покачал головой. Он высказал, что хотел, и не собирался давить на мозоль. Элвин добавил:

– Я думаю, вы знали, что делали.

– Она была подсадкой, – сказал Стурка, как будто закончив этим тему.

Сезар молча изучал лицо Элвина. Наконец он счел нужным пояснить:

– У нее была маленькая камера в сумочке, и я застукал ее, когда она в ванной посыпала тальком стакан, чтобы снять отпечатки Марио. Мы ее не просто убили, мы ее изуродовали, а потом подбросили копам – пусть разбираются. Может быть, это их научит, как посылать к нам подсадок. Может быть, в следующий раз они подумают, чем это для них чревато.

Ладно, подумал Элвин отрешенно. Если она их предала, значит, получила по заслугам. Ему надо спасать свою голову. Сезар снова обратился к Стурке:

– Ясно, что нас кто-то заложил. Вот почему их взяли.

– Барбара рассказала им о месте в Гарлеме, – негромко ответил Стурка. – И никто не рассказал им о бомбах. Линк чист.

Элвин почувствовал прилив благодарности; он готов был даже улыбнуться Стурке, но тот не смотрел в его сторону, а спокойно объяснял Сезару то, что они должны были понять и сами:

– Если бы Линк заранее рассказал им про бомбы, неужели вы думаете, они стали бы просто стоять и ждать, когда они взорвутся? Или начали бы эвакуировать здание и вызывать группу обезвреживания? Наши люди чем-то выдали себя, когда уходили, в последнюю минуту они сделали ошибку.

Сезар нахмурился, но не стал возражать; потом он кивнул, поняв, что именно так, видимо, все и произошло.

– Но Барбара-то уж точно много им про нас порассказала. Теперь они знают, кто мы.

– Поэтому мы и уезжаем из страны сегодня вечером.

Пегги погасила сигарету. Она продолжала давить ее в стеклянной пепельнице еще долгое время после того, как она потухла.

– Итак, наши фотографии расклеены на каждом углу, мы уезжаем на грузовом судне в Лиссабон, а ты говоришь о том, что мы должны вызволить из тюряги Линка и остальных. Прости, но я чего-то не улавливаю.

– Дисциплина этого и не требует.

Стурка взял матерчатый чемодан Марио, опрокинул его над кроватью, и разноцветные акции дождем посыпались на измятую постель.

– Мы достанем их с помощью этих штук. Как раз то, что нужно. Ты их пересчитывал?

– Нет, а что?

Марио подошел к кровати, с недоверием глядя на бумаги:

– Я пересчитал.

Стурка дотронулся до одной из акций. Она была очень большой и красивой, размером с журнал «Лайф», а цветом и стилем напоминала долларовую купюру. Ее стоимость составляла одну тысячу долевых паев всего капитала «Мецетти индастриз». Каждый такой пай «Мецетти» котировался на бирже в тридцать восемь долларов.

Марио владел двумястами акциями NCI, которые в общей сумме стоили около восьми тысяч долларов. Ему принадлежала также тысяча двести акций нефтяной компании CNO стоимостью чуть меньше шестидесяти тысяч долларов. Его четыре тысячи акций «Уайтсайд авиэйшн» оценивались в восемнадцать тысяч долларов. Кроме того, у него было тридцать пять тысяч акций «Мецетти индастриз». Все это досталось ему от его патриархального деда, который в свое время нещадно эксплуатировал пролетариев на строительстве железных дорог. Всего в чемодане имелось ценных бумаг на сумму более миллиона двухсот тысяч долларов, и в течение месяца они таскали их с собой по улицам, потому что Стурка сказал, что они могут понадобиться им в любой момент.

– Значит, время пришло.

Стурка начал собирать бумаги и аккуратно складывать их обратно в чемодан.

– Да, пришло.

Марио испытывал сомнения.

– Нельзя передать такое большое количество акций какому-нибудь банку или биржевому брокеру и попросить продать их. Это может вызвать панику на бирже. Никто не согласится.

– Не надо их продавать, – сказал Стурка. – Просто заложи.

– За сколько?

– А сколько ты сможешь получить? Полмиллиона?

– Наверно.

– Возьмешь банковский чек. Отнесешь его в другой банк и разобьешь на несколько более мелких чеков. Потом пойдешь в другие банки и обналичишь часть из них.

– Сколько нужно наличными?

– Не меньше половины суммы. Остальное оставишь в банковских чеках или переведешь в международные гарантированные чеки со свободным обращением.

Когда речь заходила о финансах, ум Марио становился острым как бритва. Он вырос в семье финансистов и получил в наследство не только деньги, но и умение с ними обращаться.

Он сразу уловил суть дела:

– Значит, купюры должны быть крупными.

– Да, иначе выйдет слишком громоздко. Купи нам поясные ремни для денег. Из самой простой ткани.

– Это денежки свиней, верно? – Марио усмехнулся. – И мы используем их, чтобы расправиться со свиньями.

– Но сперва загляни в парикмахерскую, – посоветовал Стурка. – И купи себе хороший костюм. Ты должен выглядеть представительным.

– Само собой.

– Пегги пойдет с тобой. Можешь взять машину. Поезжай в Нью-Йорк и оставь ее в платном гараже – нам надо от нее избавиться. Возможно, у полиции есть ее описание, которое дала им Барбара.

Чего полиция наверняка не могла знать, так это ее номер – они поменяли его прошлой ночью.

– Шансы, что вас заметят на оживленных улицах, невелики, так что можно ими пренебречь. Вы затеряетесь в уличном движении. Но в банке вам надо будет привести достаточно вескую причину, чтобы не вызвать подозрений по поводу крупного залога.

– Верно. Я скажу, что мы с Пегги поженились и хотим купить яхту, чтобы отправиться в медовый месяц.

– Нет. Это звучит слишком несерьезно.

Марио нахмурился; Стурка прикоснулся к его рукаву:

– Крупная операция с недвижимостью. Очень серьезная. Намекни об этом в банке, но не будь слишком многословен. Ты должен дать большую взятку земельному совету, чтобы они приняли твое предложение. Это краткосрочный проект, и ты окупишь расходы в течение трех месяцев.

Элвин с удивлением посмотрел на Стурку. Этот человек разбирался в самых разных вещах. Марио кивнул:

– Сработает.

Сезар негромко вставил:

– Надо позаботиться и о ней.

– Господи, – пробормотала Пегги. Палец Стурки ткнулся в нее.

– Твой отец профессор в колледже, и ты знаешь, как себя вести.

– Мой отец – алкаш, корчащий из себя либерала. Чертов лицемер.

– Ты будешь секретаршей Марио. А секретарша очень состоятельного человека должна выглядеть, как женщина из общества.

– Общества свиней.

– Пегги. – Голос Стурки казался очень ровным и спокойным, но от него пробирал мороз по коже. – Пока Марио будет в парикмахерской, ты купишь себе приличное платье и сделаешь прическу. – Поскольку возражений от Пегги больше не последовало, Стурка повернулся к Марио: – В банке ты должен произвести впечатление полной конфиденциальности. Никому ни слова, иначе сделка будет сорвана.

– Ясно. Значит, ни обмен акций, ни обналичивание чеков не должны быть зарегистрированы в Комиссии по ценным бумагам и на бирже.

– А твоя семья ни о чем не подозревает?

– Ага.

Стурка повернулся к Пегги:

– Когда закончишь дела в городе, отправляйся в Ньюарк и возьми такси до отеля «Вашингтон». Ты должна быть там между шестью тридцатью и семью часами. Жди у входа.

– Снаружи или внутри?

– Снаружи. Мы будем наблюдать. Если я увижу, что за тобой нет слежки, мы тебя подберем.

– А если по каким-то причинам встреча не состоится?

– Тогда оставь мне обычное сообщение, и мы что-нибудь придумаем.

Стурка использовал службу телефонных сообщений под именем Чарльза Верника; оставляя для него послание, надо было переставить цифры номера в обратном порядке: например, если вы звонили с телефона 691-6243, то просили перезвонить по номеру 342-6196.

Элвин зевнул. Сезар сказал:

– Просыпайся, парень.

– Я не спал уже два дня.

– На корабле сможешь дрыхнуть хоть целую неделю.

Сезар достал из кармана пачку таблеток:

– Прими вот это.

– Что это, амфетамин?

– Бензедрин. Возьми одну штуку.

– Лучше не стоит.

В армии Элвин с трудом отвык от героина и с тех пор не притрагивался к наркотикам ни в каком виде, они вызывали у него страх – он боялся вернуться к старому.

Стурка проводил Марио и Пегги до двери. Элвин услышал, как хлопнули дверцы, завелся мотор и машина отъехала от мотеля.

Сезар вытащил гримерный набор, который они купили на прошлой неделе в Нью-Йорке. Здесь были мягкие подщечные подушечки, изменявшие форму челюстей и скул, фальшивые пряди и парики, краска для волос и бровей. Несколько подкладок, усы щеточкой и парик цвета перца с солью состарили Элвина лет на двадцать. Сезар сказал:

– Не забывай сутулиться при ходьбе.

Специальная шапочка укоротила прическу Сезара, а нанесенный грим и очки превратили его из свирепого разбойника в бизнесмена средних лет. Стурка выглядел как худощавый аскет с вьющимися каштановыми волосами под аккуратной эспаньолкой.

– Уходим.

Воздух снаружи был мутным и тяжелым от множества машин, несшихся по Двадцать второму шоссе в сторону города и аэропорта Ньюарка. На стоянке у мотеля хлопали дверцы автомобилей, люди забрасывали в багажники сумки, дети бесились, коммивояжеры выезжали на перегруженную движением дорогу. Небо было грязновато-бурого цвета; здесь, в густом смоге к северо-востоку от Нью-Джерси, это означало ясную погоду.

Среда, 5 января

14.15, восточное стандартное время.

Лайм в хмуром настроении покинул кабинет Саттертуэйта в Белом доме и поймал на улице такси.

– Главное управление полиции.

Деловой обед в кабинете главного советника президента навел на него скуку своими холодными бутербродами и пространными рассуждениями Саттертуэйта по поводу политических требований момента. В такси Лайм сидел, откинув голову на валик сиденья, закрыв глаза, зажав в зубах незажженную сигарету и заполняя время сонными эротическими мечтаниями с участием Бев Роланд.

– Эй, мистер. Приехали.

Он расплатился с таксистом и вышел. День был солнечный и не такой холодный, как вчера. Закинув голову, он проследил за самолетным следом в небе, думая о своих недавних фантазиях. Бев всегда умела вести свои дела без особого шума, ей было тридцать четыре, разведена, женственна, административный помощник спикера палаты представителей Милтона Люка. Он посмотрел на часы. Сейчас она составляет ответы корреспондентам Люка. «Дорогой мистер Смит, спасибо Вам за Ваше письмо от второго января. На ваш запрос отвечаем…» Работоспособная днем, любвеобильная ночью, она легко раскладывала свою жизнь по полочкам, и Лайм испытывал к ней некоторую зависть.

Он стал известен репортерам. Они устроили ему засаду в коридоре, ожидая его, похоже, уже не первый час. Лайм махнул рукой, расчищая себе путь; когда они расступились, забрасывая его вопросами, он громко сказал: «Никаких комментариев, и можете меня цитировать» – и прошел на лестницу сквозь двери, охраняемые двумя полицейскими.

Наверху человек из ФБР проводил допрос Сандры Уолберг. Молодой адвокат из конторы Хардинга сидел в углу и откровенно скучал. Он выглядел так же, как все воспитанники Хардинга, – лохматый парень с лицом недовольного миром праведника. Хардинг славился тем, что подстрекал своих клиентов к нарушению порядка в зале суда.

Лайм пересек комнату и сел по правую руку от агента ФБР так, чтобы было удобно смотреть на девушку, не щурясь на свет из окна. Когда он отодвигал стул и садился, агент ФБР поприветствовал его кивком; адвокат не обратил на него внимания, а Сандра покосилась в его сторону. Это была хрупкая девушка с мелкими чертами лица, на котором застыло выражение мрачного вызова.

Сотрудник ФБР был молодой человек, неприятный на вид, но хорошо знавший свое дело. Он задавал логичные и жесткие вопросы. В его сдержанном тоне звучала скрытая угроза. И разумеется, все это было без толку: Сандра продолжала молчать. Никто из них не говорил. За все это время они услышали от заключенных только несколько коротких фраз – в основном от Боба Уолберга, который нервничал больше остальных. «Небольшая перестройка Капитолия». Потом усмешка и вскинутый вверх кулак: «Вперед!» Но молодой адвокат быстро пресекал эти выступления: «Все в порядке, парень. Не дергайся».

Подопечных Хардинга в любом случае должны были казнить, и государство не собиралось рассматривать всерьез ни оправдательный приговор, ни просьбу о помиловании.

Ведя это дело, Хардинг прекрасно понимал, что ничто на свете не сможет спасти его клиентов от смертной казни. Единственным человеком, способным извлечь выгоду из этой ситуации, был сам Хардинг: защищая террористов, он укреплял свою репутацию глашатая левых радикалов. По окончании процесса он будет считать себя вправе заявить своим людям, что приложил все мыслимые усилия, но его победили жестокость и коррупция властей; значит, остаются только насильственные методы борьбы, ибо он только что еще раз доказал, что все другие средства бесполезны. Лайм презирал Хардинга и его людей, он знал, что они готовы сражаться до последней капли чужой крови.

А тем временем надо было продолжать ломать эту комедию. Следствие представляло собой смесь притворства и абсурда, об этом знали все, включая Хардинга. Но заключенных продолжали поодиночке приводить из камер и в течение всего дня вежливо допрашивать в присутствии адвоката, не забывая при этом напоминать, что они имеют право не отвечать на задаваемые им вопросы.

Вечером узников возвращали в их одиночные камеры, и адвокаты уезжали домой. А после ужина заключенных снова поднимали и вели в специальные помещения, где допрашивали уже без адвокатов и упоминания о гражданских правах. Так поступали потому, что этого требовала ситуация: не проследив дело до самых корней, невозможно было определить хотя бы масштабы самой угрозы. Необходимо было найти Стурку и того, кто за ним стоял, а сделать этого было нельзя, не выбив соответствующей информации из заключенных.

Все обычные способы давления были уже использованы, поэтому в последние время перешли на психотропные средства. До сих пор результаты были незначительными, но сегодня вечером, возможно, ситуация изменится. Заключенные каждое утро жаловались своим адвокатам на ночные допросы, а следователи неизменно заявляли, что это либо выдумка, либо намеренная клевета. Власти могли предоставить любое количество надежных свидетелей, готовых подтвердить, что заключенные всю ночь мирно спали в своих камерах; они могли предоставить и сколько угодно врачей, которые подтвердили бы под присягой, что в организм их пациентов не вводили никаких наркотиков. Иногда Лайму приходило в голову, что радикалы, выдумавшие себе полицейско-фашистское государство, в конце концов сами же его и сотворили.

Когда начнется суд, министерству юстиции придется позаботиться о том, чтобы все заключенные добровольно признали свою вину. Ситуация была слишком неустойчивой и взрывоопасной, и лишь публичное признание террористов могло удовлетворить взволнованную общественность. И такое признание будет получено.

Эта задача не входила в обязанности Лайма и его отдела, чему он был очень рад, однако он нисколько не сомневался, что, раз уж правительству нужна такая развязка, оно обязательно найдет способ результативного воздействия на заключенных и в конечном счете добьется своего.

Минут десять он слушал, как агент ФБР допрашивает заключенную. Сандра Уолберг сказала очень мало, по существу вопроса – ничего. Юный адвокат в углу зевал, не закрывая рта. Обменявшись с агентом усталыми взглядами, Лайм вылез из-за стола и покинул комнату.

В холле административного корпуса он увидел своего босса Дефорда и генерального прокурора Акерта, которые беседовали с журналистами. Акерт, как и положено политику, был многословен, но не говорил ничего конкретного. У него это здорово получалось: речь выходила четкой и лишенной индивидуальности, как распечатка компьютерного принтера, и по тону напоминала свидетельские показания, даваемые в суде полицейским. Все вместе создавало впечатление профессионализма и компетентности; и хотя в общем это впечатление не было ложным, в данном случае он намеренно морочил журналистам голову. Дефорд, наоборот, был полный кретин, но на публике умел выглядеть информированным специалистом: он упаковывал свое неведение в оболочку секретности и всем своим видом как будто говорил: «Разумеется, мне многое известно, но я не могу разглашать эти сведения по соображениям безопасности». Он отвечал сухо и лаконично.

Последовали новые вопросы, и генеральный прокурор Акерт бесстрастно отвечал:

– Естественно. В присутствии адвокатов их проинформировали о том, что они имеют право сохранять молчание, что все, что они скажут, может быть использовано против них в суде и что во время допросов они могут советоваться со своими адвокатами.

Лайм и Дефорд оставили журналистов и направились в рабочий кабинет Дефорда.

Взявшись за ручку двери, Дефорд сказал:

– Раз уж эти репортеры все равно здесь, надо бы отдать им на растерзание адвоката.

Они вошли в приемную, и женщина, сидевшая за столом, одарила обоих одинаково неприветливой улыбкой. Лайм последовал за Дефордом в его кабинет.

Дефорд занял свое место и расслабленно обмяк в кресле:

– Несколько часов назад я говорил по телефону с джентльменом по фамилии Уолберг. Это отец близнецов. Он только прилетел в Вашингтон. Насколько я понял, он хочет увидеться с детьми, но никто не желает говорить с ним на эту тему.

Лайм кивнул.

– Он никак не может поверить, что его дети как-то связаны с этим делом, – сказал он. – Говорит, что это какая-то ошибка, что их заставили или обманули. Что они попали под дурное влияние. Но сами они ни в чем не виноваты.

– Значит, ты с ним тоже уже поговорил?

– Нет.

– Ага. Ну ладно. Впрочем, на его месте я, наверно, чувствовал бы то же самое.

– Не сомневаюсь.

Лайм подумал о Сандре Уолберг. Достаточно было на нее взглянуть, чтобы убедиться, что она виновна; у него не было никаких иллюзий на этот счет.

– Дэвид, извини, но я сказал ему, что ты ему все объяснишь.

– Ты ему так сказал?

– Да, и он ждет тебя в твоем кабинете. Я подумал, что надо тебя предупредить… – Дефорд сделал извиняющийся жест рукой.

– Черт бы тебя побрал. – В устах Лайма эта избитая фраза прозвучала с неподдельной искренностью.

Он вышел из кабинета и, вместо того чтобы хлопнуть дверью, прикрыл ее с преувеличенной аккуратностью.

Уолберг имел скорбное лицо профессионального плакальщика. Его руки и щеки были покрыты веснушками, скудные рыжеватые волосы аккуратно зачесаны на лысину. Он выглядел скорее унылым, чем возмущенным. Мягкий, как пастельный карандаш, подумал Лайм.

– Мистер Лайм, я Хаим Уолберг. Я отец…

– Я знаю, кто вы, мистер Уолберг.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной.

– У меня не было выбора.

Лайм обошел вокруг стола, выдвинул кресло, сел.

– Что конкретно вы хотите у меня узнать?

Уолберг глубоко вздохнул. Если бы у него была шляпа, он начал бы вертеть ее в руках.

– Мне не разрешают увидеться с детьми.

– Боюсь, что ваши дети больше вам не принадлежат, мистер Уолберг. Речь идет о государственной тайне.

– Да-да, я понимаю. Они говорят, что к заключенным не допускают посетителей, потому что они могут передать какую-нибудь информацию. Так мне и сказали. Как будто я какой-то анархист или убийца. Господи, мистер Лайм, я клянусь…

Уолберг замолчал; его жалобы уступили место чувству собственного достоинства.

– Произошла ошибка, мистер Лайм. Мои дети не…

– Мистер Уолберг, у меня нет времени, чтобы изображать для вас Стену Плача.

Уолберг выглядел шокированным.

– Мне говорили, что вы холодный человек, но люди считают вас честным и справедливым. Однако я вижу, что это не так.

Лайм покачал головой:

– Я всего лишь рядовой чиновник, работающий на других чиновников, мистер Уолберг. Вас послали ко мне только для того, чтобы от вас избавиться. Я ничего не могу сделать для вас. Моя работа заключается главным образом в том, чтобы составлять отчеты на основании отчетов, предоставленных другими людьми. Я не полицейский, не прокурор и не судья.

– Но вы тот человек, который арестовал моих детей, верно?

– Я ответствен за их арест, если вы это хотите услышать.

– Тогда объясните мне почему.

– Почему я решил задержать ваших детей?

– Да. Почему вы подумали, что они в чем-то виновны? Потому что они убегали от вас? Знаете, у моих детей бывали неприятности с полицией, они вообще боятся полицейских – так бывает с молодыми людьми. Но если кто-то убегает от человека в форме и с оружием, разве это доказывает…

– Мистер Уолберг, вы начинаете вдаваться в подробности, а я не уполномочен беседовать с вами о деле государственной важности. Вам следует обратиться к генеральному прокурору, хотя я сомневаюсь, что он вам скажет больше меня. Мне очень жаль.

– Достаточно ли вы стары, мистер Лайм, чтобы помнить времена, когда люди еще отличали добро от зла?

– Боюсь, я очень занят, мистер Уолберг.

«Простите, номера, который вы набрали, не существует…» Лайм подошел к двери и распахнул ее настежь. Уолберг встал:

– Я буду бороться за них.

– Да. Так вам и следует поступить.

– Неужели морали больше не существует, мистер Лайм?

– Но мы же все еще едим мясо.

– Я вас не понимаю.

– Мне очень жаль, мистер Уолберг.

Когда Уолберг ушел, Лайм принялся за работу. Еще полчаса он периодически возвращался мыслями к Уолбергу и его непостижимой наивности: его близняшки из кожи вон лезли, чтобы привлечь к себе внимание, они ведь не превратились в преступников за одну ночь, но их старания замечали все, кто угодно, кроме него. «Мои дети не могли так поступить».

Сыну Лайма в этом месяце исполнилось восемь, он был Водолей, и Лайм питал смутную надежду, что Биллу удастся достигнуть зрелости в полном здравии и без убежденности в том, что необходимо взрывать дома и людей. Еще два года назад Лайм предавался фантазиям на тему, что он будет делать вместе с сыном, когда тот вырастет; тогда это еще имело смысл, но теперь мальчик жил в Денвере с Анной и ее новым мужем, и отцовские права Лайма были сильно ограничены не только судом, но и расстоянием от Денвера до Вашингтона.

В последний раз он был у них накануне Рождества. В самолете он дремал, прислонившись головой к окну, а в аэропорту его встретили все трое – Билл, Анна и болван Данди, который не нашел ничего лучшего, как притащиться вместе с ними; дружелюбный здоровяк с Запада, который зарабатывал деньги на горючем сланце, без конца повторял одни и те же шутки и, похоже, решил не спускать глаз с Анны, пока она будет со своим бывшим мужем. Нелепый уик-энд, Анна, без конца оправляющая юбку и избегающая смотреть в глаза обоим, Данди, помпезно проявляющий отеческую заботу о Билле и называющий его «коротышкой», их бросаемые исподтишка взгляды – понимает ли он все, как надо: что «теперь у мальчика есть настоящий дом», что «сейчас, с полноценным отцом, ему гораздо лучше, Дэвид».

Билл, окруженный десятью тысячами акров травы и табуном мустангов, остался довольно безучастным к тем игрушкам, которые Лайм купил для него в последнюю минуту по пути в аэропорт. В прошлый раз, когда он навестил Билла в кемпинге, у них возникло что-то похожее на взаимопонимание, но теперь, в мороз и снег, он мог пойти с мальчиком только на каток или на диснеевский мультфильм в Ист-Колфакс.

В воскресенье вечером в аэропорту он прижался щекой к сыну и вскинул голову так резко, что оцарапал усами Билла; мальчик вырвался из рук, и в глазах Анны появился холодный упрек. Она тоже подставила щеку для ритуального поцелуя, а Данди стоял рядом и глазел, от нее пахло кольдкремом и шампунем. Анна прошептала ему на ухо: «Будь умницей, Дэвид, будь умницей».

Он был нежелательной помехой в жизни, и она хотела держаться от него подальше, но не соглашалась отпускать к нему Билла, Лайм должен был приезжать к ней, если хотел видеть Билла. Таким способом она держала его на поводке. Ей всегда нравилось чувство власти.

Она была высокой блондинкой с ясными ореховыми глазами и прямыми волосами, скорее приятная, чем возбуждавшая страсть; они поженились, потому что у них не было достаточно убедительных причин этого не делать. Но очень скоро обоим стало ужасно скучно оттого, что каждый из них заранее знал, что скажет другой. Со временем это превратилось в помеху для их брака, они кончили тем, что вообще перестали друг с другом говорить.

В конце концов обоим это надоело, и она ушла, покачиваясь на высоких каблуках и ведя за руку сынишку.

Они жили в одном из тех городишек, которые обычно обозначаются через количество миль, отделяющих их от Александрии. Полгода он держал дом, а потом переехал в город, в двухкомнатную квартиру.

Теперь здание администрации опустело, и ему не хотелось возвращаться в эту холостяцкую квартиру. Правда, всегда можно было пойти к Бев. Но он отправился в бар Военно-морского клуба.

Водка и сухой мартини. Было время, когда ему пришлись по вкусу бары, эти полутемные безликие залы, где велись разговоры о футболе и старых фильмах.

У Лайма развилась настоящая страсть к старым кинолентам, он мог назвать имена актеров, которые уже лет двадцать как были мертвы, и все, что ему требовалось, чтобы убить очередной вечер, это какой-нибудь парень, разбирающийся в кино.

«Юджин Палетт в фильме „Мистер Дидс едет в город“».

«Нет, он назывался „Мистер Смит едет в Вашингтон“».

«Я думал, там снимался Клод Рэйнс».

«Так оно и есть. Они оба играли в этой картине».

«А помните ту красивую мелодраму, „Маску Димитрия“, с Гринстритом и Лорром? Не было ли там и Рэйнса? Он играл с ними в „Касабланке“, но как насчет „Димитрия“?»

«Не знаю, хотя фильм недавно показывали по каналу UHF, я видел анонс в „Телекурьере“…»

Жуткая тоска. Иногда в нем поднималась вялая волна негодования против той молодой пары, мужчины и женщины, которые когда-то между делом произвели его на свет. Во время войны он был слишком юн, чтобы интересоваться чем-то, кроме романов Дэйва Доусона, радиомелодрам, бейсбола и соревнований по стрельбе. Потом он стал слишком стар, чтобы разделять интересы нового поколения; колледж он закончил, так и не узнав политических взглядов своего соседа по комнате.

Пожалуй, он посещал слишком много баров. Они стали ему чересчур знакомы. Он вышел из клуба.

В пятидесятых «холодная война» была в разгаре, и он гордился тем, что имел дело с лучшими из тех, кто сражался на другой стороне. «Достаточно ли вы стары, мистер Лайм, чтобы помнить времена, когда люди еще отличали добро от зла?»

В те дни американская служба разведки была миниатюрным слепком с британского оригинала, и дела в ней велись в несколько церемонном английском стиле, как будто иметь дело с ядерными супердержавами было то же самое, что управляться в двадцатых годах с внутрибалканским конфликтом. Но постепенно все стало выглядеть куда более циничным. Смелость попала под подозрение. Сделалось модным изображать из себя труса. Если вы сталкивались с опасностью для собственного удовольствия, вас обвиняли в мазохизме. Никто не должен был стремиться к риску. Храбрость стала нежелательна: совершая что-нибудь опасное, в качестве оправдания следовало приводить корыстный интерес или производственную необходимость. И ни в коем случае не говорить, что вам это просто нравится. Малодушие считалось нормальным свойством. Смелость объявили вне закона. Единственной отдушиной для любителей риска оставались уголовные преступления и быстрая езда на автомобиле.

Лайм имел дар к иностранным языкам, и в течение пятнадцати лет его использовали на этом поприще, главным образом в Северной Африке; только однажды восемнадцать месяцев он прожил в Финляндии. Постепенно он начал питать отвращение к людям одного с ним сорта, не важно, находились ли они по ту или эту сторону границы. Это были недалекие люди, занимавшиеся бессмысленной игрой, главную роль в которой исполняли компьютеры. Какой смысл был рисковать своей жизнью?

В конце концов Лайм приложил все усилия, чтобы перевестись в офис, где от него, по крайней мере, ничего не требовали и где он порой забывал, чем вообще занимается в своем кабинете.

У него был номер GS-11, он зарабатывал четырнадцать тысяч в год, тратя при этом гораздо меньше, ежедневно наведывался в офис, где каждый месяц рассматривались тысячи угроз в адрес президента, из которых только три оказывались чем-то более или менее серьезным, и где ленивая безответственность могла сойти за чувство долга, и уже начинал подумывать об отставке – с перспективой стать главой секретной службы в какой-нибудь корпорации, после чего ему оставалось только умереть.

Это было все, чего он заслужил. Когда вы доходите до точки, где служба превращается просто в работу, которая заканчивается в пять вечера и в ценность которой вы больше не верите, – значит, вы пробыли в деле слишком долго. Вы продолжаете вести себя так же, как и раньше, но при этом как будто повторяете без конца одно и то же слово, пока оно не теряет свой смысл.

Вечерние сумерки были хмуры и промозглы. Он шел домой вдоль закопченных викторианских зданий с выступами и башенками, цветом похожих на имбирный пряник. С улицы к его квартире вела наружная лестница. От батарей шло густое тепло, воздух казался затхлым и несвежим, как будто его не проветривали много дней. Перегоревшая лампочка уменьшала размеры комнаты, погружая ее в серый сумрак, и уже с порога на него дохнуло знакомой тоской. Он резко снял с телефона трубку и набрал номер.

– Алло?

– Привет.

– Саго mio.[3] Как ты сегодня?

– Неважно, – ответил он. – Ты уже поужинала?

– Боюсь, что да.

Повисло тяжелое молчание. Наконец она сказала:

– Я пыталась дозвониться, но ты не отвечал.

– Я заходил в бар.

– Но ты не пьян?

– Нет.

– Тогда приходи, и я тебе что-нибудь приготовлю.

– Не стоит, если ты так на это смотришь.

Она сказала:

– Не валяй дурака, Дэвид.

– Я не был первым и не буду последним. Я в хорошей компании.

– Ладно, можешь строить из себя дурака, если тебе нравится. Только приходи. – В ее голосе появились низкие густые нотки, которые задели в нем чувственную струнку. – Приходи, Дэвид, я этого хочу.

Размышляя о том, кто из них больший дурак, он спустился вниз и направился к машине. Может быть, ему и не следовало ей звонить. Он хотел ее видеть, но в прошлом году у него был неудачный роман с одной глуповатой женщиной из Сент-Луиса, и ему не улыбалось снова впутываться в подобную историю, хотя бы и с Бев; правда, на этот раз это он был тем, кому нечего было ей предложить.

Тем не менее он выехал из гаража и позволил авеню всосать его в свой поток. Шоссе вело в фешенебельную часть города – красивые дома, откормленные собаки, стройные женщины и толстые детишки.

Здесь жили сенаторы и члены кабинета, здесь регулярно устраивались официальные званые обеды. Сегодня вечером их отменили из-за взрывов, но можно не сомневаться, что вскоре они начнутся снова. Все будут выражать сдержанный гнев и ходить в трауре, однако обеды должны возобновиться, потому что правительству надо работать, а существенная часть его работы протекает на подобных вечеринках.

Он проехал мимо дома Декстера Этриджа. В окнах мирно горел свет, в одном из них отражался отблеск цветного телевизора. Лайм был рад увидеть, что здесь все в порядке. После разговора с новым вице-президентом на ступеньках Капитолия он ощущал что-то вроде родственной связи с ним – какую-то личную ответственность и чувство долга.

Апартаменты Бев представляли собой ультрасовременную башню из бетона и стекла. В качестве административного помощника спикера она зарабатывала неплохие деньги и умела тратить их со вкусом. Гостиная была просторна: белые стены, рисунки Бери Ротшильда, немного прочной и солидной мебели. Лайм постучал, открыл дверь своим ключом, бросил пальто на кресло и позвал Бев.

Она не ответила. Он прошелся по дому – никого нет; зашел на кухню, смешал два коктейля и понес их в гостиную, и тут она вошла в дверь – в плаще и с большой коричневой сумкой.

– Привет.

Взгляд у нее был веселый. Он взял у нее нагруженную сумку, она подставила губы, и он почувствовал вкус ее дыхания.

Он отнес покупки на кухню. Бев сдернула с рук перчатки, выскользнула из плаща, размотала шарф и встряхнула волосами. Они волной упали ей на плечи и кудряшками рассыпались по спине.

Она заметила приготовленные коктейли и сделала большой глоток, прежде чем пойти на кухню. Здесь она бесцеремонно отодвинула его в сторону и принялась сама разгружать сумку. Лайм прислонился плечом к дверному косяку.

– С меня хватило бы и остатков ужина.

– Да, если бы они у меня были.

Она привстала на цыпочки, чтобы положить что-то в холодильник, мускулы на ее длинных икрах напряглись, платье туго обтянуло грудь и бедра. Почувствовав его взгляд, она обернулась и посмотрела на него сверху вниз.

– Убирайся отсюда, – сказала она, смеясь, и он, хлопнув ее по ягодицам, вернулся на диван и взялся за бокал.

Несколько минут она чем-то энергично двигала и гремела; потом появилась в комнате со скатертью и столовым серебром.

– Я думал, ты уже поела.

– Это будет десерт. Мне сегодня хочется чего-то особенного.

Она стала накрывать на стол.

– Шницель по-венски с яйцом. Сойдет?

– Замечательно.

Она подошла к кофейному столику и наклонилась, прикуривая сигарету; он проследил изгиб ее горла вплоть до смутно раздваивавшихся под одеждой грудей. Она смотрела на него, полузакрыв глаза, тепло и томно улыбаясь. Потом выпрямилась и выдохнула дым в потолок, одновременно поднося к губам напиток; льдинки звякнули о ее зубы.

– Отлично.

Он медленно прикрыл глаза, оставив тоненькую щелочку, пока ее фигура не расплылась в какую-то сюрреалистическую субстанцию в красных тонах. Когда она прошла на кухню, он совсем сомкнул веки и услышал, как она щелкнула дверцей холодильника и чем-то зазвенела.

– Вставай, Рип Ван Винкль.

Он открыл глаза. В комнате было полутемно: она выключила электричество и зажгла две свечи на столе. Он вздохнул, с усилием заставив себя подняться, и услышал ее звонкий безудержный смех; этот смех его взволновал. Она взяла его за руку и подвела к столу.

– Выглядит как «Уорнер бразерс» тысяча девятьсот сорок седьмого года, но у меня как раз такое настроение.

– Ты это о вине?

– О сервировке, дурачок. Вино – это «Моро».

– Шабли к телятине?

– Почему бы и нет? У меня есть сардины.

– Сардины на десерт.

– Я же говорю, сегодня мне хочется чудить.

Он попробовал телятину:

– Чертовски вкусно.

– Еще бы. Так и должно быть.

– У тебя что ни слово, то загадка. Что я должен разгадать?

– Ничего. Я тебя просто дразню.

Она наклонилась вперед, держа в каждой руке по бокалу. Ее глаза и тело источали нежное тепло.

– Что случилось с твоим непревзойденным чувством юмора? Помнишь, как ты заполнял формуляр на Дефорда: день рождения – 29 июня 1930 года; вес – семь фунтов две унции; рост – двадцать один дюйм?

– Это было до того, как я с ним познакомился.

– А как насчет тех подписных бланков, которые ты посылал от его имени? Теперь к нему каждый день приходит, наверно, не меньше двухсот журналов и брошюр.

– Я подумал, что ему следует быть более информированным.

– Ты уже год не делал ничего такого.

– Мне казалось, тебе это надоело.

– А мне ты говорил, что уже вырос из таких вещей.

– Просто мне стало скучно.

– Просто тебе стало скучно.

– Точно.

Он отставил пустую тарелку и потянулся за вином, чтобы снова наполнить бокалы.

– Хорошо, хоть аппетит у тебя остался.

Она подняла бокал приветственным жестом, который вышел из употребления с тех пор, как Чарльз Бойер перестал играть свои романтические роли: глаза слегка прищурены, губы влажны и полуоткрыты. Неожиданно она засмеялась.

– Я чувствую себя немного напряженной. Или чопорной – никогда не могла понять, в чем разница. Я вчера видела по телевизору один фильм и решила, что смогу поставить тебя в тупик. Он назывался «Восстание великих сиу». Знаешь, кто написал сценарий?

– Помилуй Бог, откуда же мне знать.

– Это был жуткий фильм. Кто бы его ни написал, у него, по крайней мере, хватило ума взять себе псевдоним. В титрах было указано большими красными буквами: Фред С. Доббс.

Он задумался на пару секунд и рассмеялся. Она выглядела недовольной и разочарованной. Лайм сказал с интонацией Хамфри Богарта:

– Черт возьми, никто не смеет трогать Фреда С. Доббса!

– Надо же, ты вспомнил. Я была уверена, что не вспомнишь.

– И что, кто-то правда использовал имя Фреда С. Доббса как псевдоним?

– Честное слово скаута.

Он снова рассмеялся. Доббс был персонаж Богарта в фильме «Сокровище Сьерра-Мадре» – жуткий скряга, готовый на что угодно ради золота.

Они отнесли тарелки в раковину. Лайм прижал ее возле шкафчика. Они перешли в спальню, оставив гореть свечи в гостиной.

Лайм сел на кровать и стал развязывать ботинки, глядя на нее. Поскольку она не любила нижнего белья, то разделась быстрей него; она расстегнула на нем рубашку и потянула в постель.

Он занимался с ней любовью медленно и со вкусом. Они закурили одну сигарету на двоих.

– Так лучше?

– Куда уж лучше.

– Скажи это так, чтобы я поверила, милый.

Ее глаза сверкнули в полутьме. Он с силой втянул в себя дым, и у него закружилась голова.

– О да! – прорычал он голосом, в котором слышалось раздражение.

– А что теперь не так?

– Не знаю. Не важно.

Ее ноги запутались в одеяле, и она оттолкнула его ногами.

– Посиди-ка здесь, парень.

Она исчезла в уборной. Лайм лежал на спине, глядя, как вместе с дыханием поднимается и опускается его живот, окутанный сигаретным дымом.

Вернувшись, она присела на край кровати и провела рукой по его волосам. Он сказал:

– Извини.

– За что?

– За мой унылый вид. Я не хотел весь вечер изображать из себя Гамлета.

– У тебя был тяжелый день, вот и все. И еще эти взрывы.

– Что верно, то верно. Они здорово нас всех встряхнули.

– И что вы собираетесь делать?

Он помотал головой на подушке:

– Было бы наивно думать, что у каждой проблемы есть свое решение. Что касается этой, то я не представляю, как ее решить: разве что убрать поголовно всех, кого можно заподозрить в терроризме.

– Ну, это было бы уж чересчур.

– Вовсе нет. В большинстве стран так и поступают. А мы считаем, что это тоталитаризм и неприемлемые для демократического государства методы. Впрочем, взгляды со временем меняются. – Он рассеянно улыбнулся. – Революция не разваливается сама по себе. Ее надо уничтожить.

– Может быть, лучше этого не делать.

– Несколько лет назад я запомнил одну фразу. Это цитата. Звучит буквально так:

«Земля в упадке, и налицо все признаки, что цивилизация близится к своему концу. Процветают взяточничество и коррупция, насилие уже повсюду. Дети больше не уважают и не слушают своих родителей».

– Кто это написал? Какой-нибудь русский?

– Не угадала. Это древняя ассирийская надпись, которой уже пять тысяч лет.

Она забралась в постель и прижалась к нему, упершись кулачками ему в грудь и перекинув ногу через его поясницу. Ее бедро поднялось высоко над ним, а волосы рассыпались по подушке.

– Мой милый Обломов.

– Со мной все в порядке.

– Ты слишком напряженно ко всему относишься. Ты большой трагический медведь, но твоя трагедия не в том, от чего ты страдаешь, а в том, чего ты не можешь принять.

– Тогда я тебе должен подходить.

– Ты родился с верой в определенные вещи, а потом оказалось, что все, чему ты научился, на самом деле ничего не стоит.

– Да, доктор, – пробормотал Лайм.

– На самом деле все это не важно, верно?

– Нет проблем, доктор.

– Я об этом и говорю, – сказала она. – Твоя проблема в том, что у тебя нет проблем. Это рубеж, Дэвид, это начало.

Книга вторая

Похищение

Понедельник, 10 января

10.15, континентальное европейское время.

Небо было бледно-лимонного цвета, а вокруг пика Пердидо, сиявшего над гостиницей, стояли снежные облака. Одиннадцать тысяч футов горы и ничего, кроме неба. Гостиница представляла собой огромное внушительное здание, начисто лишенное той безыскусной простоты, которая подразумевалась архитектором. В прошлом году его возвели немцы, которые строили в Испании буквально все; они проложили на гору шоссе и соорудили отель «Пердидо Спа» из крупповской стали и хилтонского пластика, постаравшись придать всему этому старомодное изящество необработанной древесины. В результате получилось что-то ужасное.

Лиэм Макнили стоял возле гостиницы на широком деревянном настиле размером с футбольное поле, который раскинулся под открытым небом. Обычно сюда выставляли столики, где обедали многочисленные лыжники, но сегодня в гостинице не было ни одного туриста. Премьер Перес-Бласко проявил щедрость и снял отель «Пердидо Спа» на все время, пока Фэрли собирался заниматься лыжным спортом. Столики убрали, вместо них посреди настила одиноко высился военный вертолет Фэрли с уныло опущенными лопастями.

Поначалу у Фэрли действительно была идея покататься на горных лыжах, но после взрывов в Вашингтоне он потерял к ней всякий интерес. Однако испанскую программу уже нельзя было изменить. Поэтому он сидел здесь, выжидая, отдыхая и готовясь к будущим встречам.

В этот день ранним утром на черном лимузине из Мадрида прибыл министр иностранных дел Торрес. Макнили, как главый помощник и доверенное лицо Фэрли, встретил гостей на парковочной площадке и проводил их в банкетный зал, который администрация отеля предоставила для проведения переговоров.

Вместе с Торресом приехали его переводчик, два секретаря и некто по имени Домингес – похожий на бандита коротышка, который на деле оказался директором Гуардиа сивил.[4] Сторону Фэрли представляли Макнили и Майер Рифкинд, глава секции Секретной службы, которая отвечала за охрану Фэрли. Вся их маленькая группка заняла только один угол в огромном зале, где они чувствовали себя неловко и натянуто, как последние гости, засидевшиеся за столом после окончания многолюдного банкета.

Но работать с Торресом было приятно, и они быстро составили график визита Фэрли в Мадрид. Домингес уже проделал большую часть предварительной работы, оставалось только скоординировать действия испанской и американской служб.

Подобные визиты всегда требовали долгих и сложных приготовлений. Точное время прибытия, точное место приземления вертолета, который должен встретить Перес-Бласко, расстановка охраны, маршрут следования кортежа во дворец. Домингес и Майер Рифкинд провели больше часа, вместе рассматривая карту. Здесь – толстый палец стучит по карте – Перес-Бласко и Фэрли сделают «незапланированную» остановку, чтобы выйти из машины и пообщаться с народом. Телохранители предварительно проверят квартал, обследуют все окна, крыши и витрины и займут места вдоль следования кортежа.

Здесь будут установлены видеокамеры, чтобы заснять проезд автомобилей. Тут должна хорошо получиться еще одна «неожиданная» остановка, когда Фэрли и Перес-Бласко выйдут, чтобы попробовать жареных орешков у уличного торговца.

Все это были обычные средства и приемы так называемой «личной дипломатии».

Испанский гуардиано будет вести машину, а его американский коллега из Секретной службы – сидеть рядом на переднем сиденье. Еще одна такая же пара должна занять откидные сиденья лимузина, расположившись лицом к высокопоставленным персонам. Гуардианос в своей узкой форме и жестких треуголках обеспечат боковое прикрытие на мотоциклах. В переднем и заднем автомобилях разместится дополнительная охрана.

В три пятнадцать кортеж прибудет в королевский дворец; Фэрли и Перес-Бласко выйдут из лимузина, гуардианос образуют вокруг них живую стену, и оба руководителя проследуют во дворец, сопровождаемые сзади агентами из секретных служб.

В середине дня запланирован обед. Перес-Бласко и Фэрли будут сидеть на отдельном возвышении. Устроит ли это Макнили? Перес-Бласко представит высоких гостей, вот копия его краткой речи. Фэрли также скажет в ответ несколько слов. Нельзя ли Торресу сейчас получить текст его выступления? Затем высокопоставленные гости пообщаются с репортерами и покинут зал; Фэрли и премьер вместе со своими помощниками уединятся для приватной беседы…

Тем временем на широкой лестнице, сияя радушной улыбкой, появился Клиффорд Фэрли. На нем был домашний пиджак с кожаными накладками на локтях; тепло пожав руки всем присутствующим, он присоединился к беседе.

Когда все вопросы протокола были решены, Торрес собрался уезжать. Вся группа вышла из отеля на площадку, и Макнили слегка улыбнулся пилоту вертолета, проходя мимо него к стояночной площадке. Люди из Секретной службы внимательно оглядывали углы, тени, склоны гор и даже небо, им платили за то, чтобы они делали одно-единственное дело, но зато делали его профессионально.

Фэрли и Торрес вместе с сопровождающими спустились к дороге. Подъехал лимузин, и гуардианос усилили свою бдительность. Позже, пытаясь восстановить последовательность событий, Макнили никак не мог вспомнить, в каком порядке все это происходило. За лимузином Торреса подъехала машина прессы; помощники и телохранители залезли в салон, пока Торрес и Домингес прощались с Фэрли, это было после того, как они сделали обычные заявления для прессы: дискуссия была очень плодотворной, все идет по плану, мы ожидаем откровенного обмена мнениями в Мадриде…

Несколько служащих отеля подошли к краю площадки, чтобы посмотреть на происходящее. Там же были пилот вертолета и его помощник, они курили, посматривали на часы и скучающе поглядывали по сторонам. Торрес и его люди были уже внутри длинного автомобиля. Это было вполне современное транспортное средство: двухдиапазонное радио, пуленепробиваемое стекло, дверные замки, которые открывались только изнутри. В эпоху политических похищений технология безопасности развивалась семимильными шагами. Толстый стеклянный экран выполз из спинки передних сидений и, поднявшись до потолка, закрепился с легким щелчком. Торрес, выглядывая с заднего сиденья, все еще махал рукой, улыбался и говорил в открытую дверь; потом дверца захлопнулась, и автомобиль мягко покатился к горному шоссе.

Пилоты уже вернулись обратно к вертолету, когда Макнили и Фэрли подошли к площадке; Макнили это отчетливо запомнил. Кучка журналистов рассеялась после безуспешной попытки взять интервью у нового президента.

Фэрли направился к лестнице внутри гостиницы, и агенты из Секретной службы обступили его, как овчарки охраняемое стадо. «Нет, – подумал Макнили, – скорее как рыбы-прилипалы». Фэрли приходилось проявлять терпение: он любил открытое пространство и большое количество свободного места и терпеть не мог, если кто-нибудь вертелся у него под ногами. Для человека его типа было очень важно иногда побыть наедине с собой. Что ж, ему придется научиться.

Макнили остановился на площадке рядом с вертолетом. «А что, если…» – подумал он и машинально оглядел окрестности в поисках стрелка с длинной снайперской винтовкой, оснащенной оптическим прицелом, который спрятался где-нибудь в одной из этих зеленых рощиц… Убийство всегда было довольно легким делом. Если человек действительно хочет вас убить, есть только один способ его остановить – убить его первым. Если же вы не знаете, кто он такой, и даже не знаете, существует ли он вообще, тогда у вас просто нет шансов.

Мрачные фантазии. Само это место наводило на такие мысли: мавзолейная атмосфера огромной пустой гостиницы, желтовато-серое небо с едва пробивавшимся солнцем, сухой холодный ветер, отчужденное молчание гор.

Потом он спрашивал себя, не было ли это чем-то вроде предчувствия, легкого приступа ясновидения или прилива повышенной чувствительности в предверии дурного дня. Но он никогда не верил таким вещам; да и снайпера нигде не оказалось.

Он подошел к двери, ежась от прохлады и подумывая о часе или двух работы в своей комнате. Однако одиночество не вдохновляло его на труд – он предпочитал работать среди шума и суеты. Пустынные залы наводили на него тоску и выталкивали за дверь; и в конце концов он решил, что ему лучше вообще не возвращаться в гостиницу.

Вместо этого он решил немного поболтать с пилотами. Это были морские офицеры, оба легкие в общении и приятные на вид, за это качество их выбрали в не меньшей степени, чем за летное мастерство. Сам Макнили с девятилетнего возраста увлекался сборкой моделей аэропланов и до сих пор вспоминал об этом с удовольствием.

– …Несущий винт в сорок пять футов. Мощность? Легко идет на ста тридцати. Сегодня днем, как нечего делать, долетели до Мадрида за тридцать пять минут, при сорокапятиминутном запасе топлива.

– Насколько я знаю, обычно на такие вещи ставят «13-Джэй».

– Обычно да. Но там масштаб помельче, им никогда не достать такого потолка, как наша птичка.

В голосе Андерсона звучала гордость.

Вертолет был «Ирокез» модели HU-1J, специально доработанный как VIP-машина, способная с комфортом принять на борт шесть пассажиров. Он был выкрашен в цвета военно-морского флота США и имел опознавательные знаки Шестого флота. Макнили удавалось успешно игнорировать уколы совести, призывающей его к работе, пока он не провел почти час, беседуя с Андерсоном и Кордом о вертолетных атаках и сравнительных достоинствах машин.

Оба пилота были ветеранами Вьетнама и имели несколько боевых наград, которые носили на своих потертых кожаных куртках. Они говорили «ложить» вместо «класть» и «чего» вместо «что» и через слово сыпали техническими жаргонизмами, сильно затруднявшими разговор для непосвященных. По взглядам и складу ума их можно было отнести к тем людям, которых Макнили обычно презирал, – что называется, средним американцам, – но при этом они были отличными парнями, и Макнили не собирался портить удовольствие от человеческого общения в угоду своим философским принципам.

Чувство вины в конце концов принудило его отправиться в номер к своим бумагам. Он оставил пилотов на площадке, где они пили из термосов горячий кофе.

Он внес последние поправки, отшлифовав речь Фэрли, которую тот должен был произнести сегодня днем; потом принял душ, переоделся в серый костюм от «Данхилл» и спустился в бельэтаж к Фэрли.

Фэрли разговаривал по телефону с Джанет; он жестом предложил Макнили сесть.

Когда Фэрли положил трубку, Макнили сказал:

– Бог мой, это ужасно.

– Что?

– Все это щебетание и воркование в вашем возрасте.

Фэрли усмехнулся. Он сидел в кресле возле телефона в полосатом халате; потом он начал подниматься, и казалось, что пройдет очень много времени, прежде чем эта длинная многоступенчатая фигура сумеет выпрямить себя сустав за суставом.

Пока он переодевался, они разговаривали – о Пересе-Бласко, о Брюстере, о взрывах в Капитолии, об авиационных базах в Торрехоне и морских базах в Роте.

Перес-Бласко был одновременно Мессией и Иудой, обожаемым спасителем и ненавистным деспотом, свободолюбивым гением и тупым тираном, неподкупным защитником и корыстным гангстером, гнусным коммунистом и мерзким фашистом. Он мог поднять уровень жизни нации, а мог, наоборот, опустошить казну, потратив все деньги на яхты и дворцы и на увеличение личного счета в швейцарском банке.

– Мы просто ничего не знаем, вот и все. Его поведение невозможно предугадать. Жаль, что он так мало был в политике.

– То же самое он мог бы сказать и о вас.

Фэрли рассмеялся.

Макнили подождал, пока он завяжет галстук, и протянул ему приготовленную речь:

– Ничего особенного. Обычные вариации на тему дружбы и сотрудничества.

– Это нам и нужно.

Фэрли внимательно прочитал документ, запоминая его абзац за абзацем, чтобы потом не приходилось говорить, не отрывая глаз от текста. Он предпочитал смотреть на аудиторию. Хотя в данном случае это было не так уж важно: речь была короткой и на английском языке, так что больше половины зала вряд ли поймет хотя бы одно слово из десяти.

– Иногда мне приходит в голову, – заметил Макнили, – а нужны ли нам вообще эти чертовы базы. Они как занозы на земле, как гноящиеся раны.

– У каждого на совести есть какое-нибудь пятно. Это расплата за идею глобального владычества. Мы все предпочли бы вернуться к патриархальным временам и сбросить со своих плеч груз этой ответственности.

– Но может быть, на самом деле никто и не накладывал на нас эту ответственность?

Фэрли покачал головой:

– Я тоже так думал одно время, но потом понял, что на таком коне далеко не уедешь. В конце концов это приведет к эмоциональному изоляционизму. Мы были бы рады демилитаризировать свою страну, если бы наша военная мощь не служила своего рода балансом в мире, допускаю, что весьма несовершенным, но, по крайней мере, позволяющим нам вести с китайцами и русскими более или менее успешные переговоры. Мы являемся стабилизирующим фактором, мы даем чувствовать свою силу, и мне представляется, что в целом это позволяет скорее избегать конфликтов, нежели их провоцировать.

Макнили в ответ невнятно хмыкнул, чтобы продемонстрировать, что он слушает Фэрли и следит за ходом его мысли.

– Мне кажется, что загнивает не сама власть. Все дело в ее непоследовательном использовании. Невозможно эффективно вести международные дела, не имея каких-то общих философских принципов, – иначе ваши действия будут непредсказуемыми, а противной стороне придется все время играть мускулами.

Раздался стук в дверь: это был Рифкинд.

– Что-нибудь случилось, Майер?

– Небольшая проблема, сэр. Похоже, у нас сломался вертолет.

Макнили привстал:

– А что с ним?

– Корд объяснял мне, сэр, но я мало что понял.

Макнили быстро накинул пальто и выскочил на площадку.

Корд и Андерсон залезли на фюзеляж и копались в двигателе. Они все были выпачканы в масле.

– Что случилось?

Голос Макнили звучал жестко – время поджимало.

– Еще этого тут не хватало, – пробормотал себе под нос Андерсон. Потом он оглянулся через плечо и узнал Макнили. – Мы начали ее прогревать и собирались наполнить баки, и тут она ни с того ни с сего начала чудить. Господи, какой шум. Вы слышите?

Макнили стоял со стороны хвоста и ничего не слышал. Он спросил:

– На что это похоже?

– Пока не ясно. Давление в порядке, но такое впечатление, что масло совсем не поступает. Тут все прямо скрежещет, как будто песок попал.

– Вы не можете установить причину?

– Нет, сэр.

– Когда здесь может быть другая машина?

Шестой флот находился недалеко от Барселоны, больше сотни миль отсюда. Андерсон прикинул:

– Думаю, примерно через час.

– Пусть высылают.

Макнили вернулся в номер и рассказал обо всем Фэрли. Рифкинд, стоявший рядом, прибавил:

– Разумеется, есть вероятность диверсии, но пока мы даже не знаем, почему сломался вертолет.

– Постарайтесь выяснить, что произошло.

– Слушаю, сэр.

Пришел Корд и доложил, что они вызвали по радио вертолет и он находится уже в пути. Фэрли посмотрел на часы и сказал Рифкинду:

– Похоже, надо позвонить в Мадрид.

– Да, сэр. Если они выслали вертолет сразу, мы опоздаем не больше, чем на полчаса.

Рифкинд и Корд ушли; Макнили сказал:

– В Мадриде будут здорово смеяться. Еще один случай с хваленой американской техникой.

– Поломка уже произошла. Мы ничего не можем сделать.

Фэрли положил свою речь во внутренний карман.

Из окна в его номере открывался эффектный вид: пустынные равнины, нагромождение голых скал, сверкающие снегом горы. Макнили подумал, что лицо Фэрли чем-то похоже на этот дикий пейзаж.

Фэрли вдруг заговорил:

– Лиэм, вы помните, что Энди Би говорил про желание президента переизбираться на второй срок?

– Что это связывает ему руки? Да, помню. А что?

Эндрю Би, прежде сенатор, а теперь конгрессмен от округа Лос-Анджелес, был самым сильным соперником Фэрли на праймериз[5] у республиканцев и проиграл ему только в последнюю минуту, уже в Денвере. Он был большой парень, этот Энди Би с фигурой лесоруба, и большая интеллектуальная сила в американской политике.

Фэрли сказал:

– Я не собираюсь переизбираться на второй срок, Лиэм.

– Что, уже устали от работы?

– Би был прав. Это связывает руки. Невозможно быть одновременно и президентом, и политиком.

– Черт побери. Таковы правила игры.

– Нет. Я собираюсь объявить об этом прямо сейчас. Я хочу, чтобы вы включили это в план моей инаугурационной речи.

– При всем моем уважении, вы спятили. Зачем заранее себя обязывать?

– Потому что это развяжет мне руки.

– Для чего?

Фэрли улыбнулся с выражением того мягкого самоуничижения, которое иногда – неожиданно и без всякой связи с разговором – появлялось на его лице. Как будто он напоминал себе, что не следует отождествлять свою персону с той властью, которую он олицетворял.

– Я и Энди Би о многом говорили. У него есть очень важные идеи.

– Знаю. Когда он в следующий раз вступит в предвыборную гонку, у него, возможно, появится шанс осуществить их на практике.

– Но зачем ждать?

– Ждать чего? – снова спросил Макнили.

– Главным образом возможности избавиться от комитетов.

– Это пустые грезы.

Макнили знал про план, который Энди Би проповедовал все последние годы, как идею крестового похода: уничтожить архаичную систему комитетов в конгрессе, который управлялся по принципу не большинства, а старшинства. Внутри конгресса процветала тирания стариков, большинство которых были из сельских областей, многие коррумпированны, а некоторые – просто дураки. Ни один закон не мог пройти без их поддержки, хотя Конституция не утверждала ничего подобного; уже многие годы молодая часть парламента во главе с Энди Би требовала проведения реформ.

– Это не пустые грезы, Лиэм.

– Если вы захотите провести такой закон, вам потребуется поддержка комитетов. Если вы нападете на их глав, они вас уничтожат.

– Но если я не буду переизбираться на второй срок, тогда что мне терять?

– Все остальные ваши программы.

– Я не потеряю их, если сначала выполню эту, – сказал Фэрли. – Не забывайте, что тех старичков тоже надо переизбирать. И я думаю, что они чувствуют веяние времени. Посмотрите, какую поддержку Энди Би имеет у избирателей. Он уже много лет твердо стоит на своем, и люди за него горой.

– Однако президентом избрали вас, а не Энди Би.

Фэрли молча улыбнулся; он повернулся и взял пальто:

– Давайте пройдемся, мне нужен свежий воздух.

– Вы знаете, какая там холодина?

– Ладно, Лиэм, идемте.

Макнили позвонил по телефону и отдал распоряжения помощникам, чтобы они подготовили для Фэрли все необходимое и выходили на площадку. Когда он повесил трубку, Фэрли был уже у двери. Макнили спросил:

– Вы действительно хотите, чтобы я включил это в вашу инаугурационную речь?

– Да.

– Ну что ж, может, вы и правы. Большого вреда не будет. Потом всегда можно передумать.

Фэрли рассмеялся и вышел из комнаты. Макнили догнал его уже в коридоре и присоединился к группе агентов из Секретной службы, которые окружили его со всех сторон.

Корд все еще колдовал над открытым двигателем; Андерсон, стоявший на площадке, потирал руки и дышал на них паром. Макнили взглянул на часы, застегнулся на все пуговицы и поднял воротник пальто. Фэрли, жмурясь и мигая, мечтательно смотрел на гору.

Макнили подошел к Андерсону:

– Что-нибудь нашли?

– Ничего не понимаю. Все вроде бы работает нормально. Но как только мы ее заводим, она начинает верещать.

– Может быть, проблема с горючим? Вы проверили насос?

– Первым делом. – Андерсон в недоумении развел руками. – На вертолете прилетит механик с новым насосом. Заодно проверит этот.

Макнили кивнул. Вертолет не был таким уж хрупким механизмом, как могло показаться на первый взгляд. Внешне он выглядел менее устойчивым, чем самолет с широкими крыльями, но это впечатление было обманчиво: если у реактивного самолета в воздухе откажет двигатель, то он рухнет на землю, как чугунная болванка; а если двигатель откажет у вертолета, тот еще может спланировать на землю за счет инерционного вращения лопастей, и ему нужно очень мало места для посадки. Макнили с уважением относился к этим ловким маневренным машинам.

Он похлопал вертолет по металлической обшивке и огляделся по сторонам. Андерсон шел к дальнему углу гостиницы, видимо направляясь в мастерскую за дополнительным инструментом.

Когда пилот скрылся из виду, Макнили двинулся в сторону маленькой группы Фэрли. По дороге он размышлял о его решении не переизбираться на второй срок. Если это заявление было сделано сгоряча, оно ничего не значило; но если он высказал его хладнокровно и обдуманно, тогда оно значило все. Макнили чувствовал, что слова Фэрли застряли в нем, как кусок непереваренной пищи, который не может пройти ни вверх ни вниз. Политика на вершинах власти была захватывающей игрой, и Макнили, будучи одним из заядлых игроков, хотел бы продолжать ее и дальше. Однако в глубине души он понимал, что Фэрли совершенно прав и пришло время перестать играть в игры.

Порыв ветра донес до него какой-то звук; он поднял голову и посмотрел на небо. Через минуту между вершинами гор показался похожий на стрекозу вертолет с длинным хвостом: это был «Сиу» 13R, рабочая лошадка боевой авиации со времен войны в Корее, своего рода вертолетный аналог DC-3.

Макнили поспешил обратно к Корду, который продолжал возиться с двигателем.

– Ребята, вы вызывали «тринадцатый»? – спросил он громко, стараясь перекричать шум.

Корд взглянул на небо. Повернув голову, он проследил за приближающимся вертолетом, покачал головой и сложил ладони вокруг рта, чтобы прокричать в ответ:

– На борту только два больших вертолета. Может быть, второй сейчас занят.

Это могло создать проблему. «Сиу» был надежной машиной, но он мог перевозить только трех пассажиров. А при двух пилотах – только двух.

Макнили разорвал цепь агентов Секретной службы и подошел к Фэрли и Рифкинду.

– Это трехместный вертолет, – сказал он.

Машина медленно садилась, рассекая лопастями разреженный высокогорный воздух; она опустилась на дальнем конце площадки позади второго вертолета.

Пока вся группа двигалась в ту сторону, Фэрли говорил:

– Все в порядке, какого черта, я полечу вместе с Майером и Лиэмом. Остальные могут ехать в Мадрид на машине.

Рифкинд сказал:

– Нет, сэр. Кроме меня, вам нужны еще телохранители.

– Послушайте, Майер, как только я приземлюсь, меня будет охранять вся испанская армия.

– Простите, сэр. Вас должны постоянно сопровождать не меньше двух телохранителей. Лучше четыре.

– Вы что, даете мне приказы, Майер?

– Нет, сэр. Я выполняю свои обязанности, вот и все.

Они остановились на краю круга, который описывал медленно крутящийся винт. Пилот вылез из кабины и, нагнувшись под вертящимися лопастями, направился к ним. Это был чернокожий лейтенант в форме военно-морского офицера. Он весил фунтов на пятнадцать больше нормы, у него были аккуратно подстриженные усы, черные на черной коже, и слегка выступающие щеки, округлость которых подчеркивала перекатываемая во рту жвачка. Он подошел ближе, выпрямился и отдал честь.

– Господин президент.

Корд подошел к нему от своего испорченного «Ирокеза».

– А где механик, лейтенант?

– Летит на второй машине, – ответил черный лейтенант. Он снял форменную фуражку, обнажив свой голый череп, вытер рукавом вспотевший лоб и водрузил головной убор на место.

Макнили взглянул на небо.

– На какой второй машине?

Он окинул взглядом лицо пилота и увидел на его щеке длинный черный шрам.

Лейтенант жевал свою резинку с невозмутимым видом человека, который привык никогда не выпускать жвачки изо рта.

– У флота не было второго «Ирокеза», сэр, поэтому они послали два «тринадцатых». Второй прибудет через несколько минут – им пришлось ждать механика, пока тот погрузит свое оборудование. Капитан сказал, что вам, может быть, понадобится второй вертолет для джентльменов из Секретной службы.

Фэрли кивнул и взял свой кейс, который держал один из его помощников.

– Тогда все в порядке. Майер, возьмите второго человека, и мы втроем полетим на первом вертолете. А Лиэм с еще двумя парнями отправится на втором. Это соответствует вашим правилам, Майер?

Макнили оглядывался по сторонам:

– А где Андерсон?

Корд сказал:

– Он пошел искать торцовый ключ.

– Ему уже давно пора вернуться.

Фэрли уже шел к вертолету:

– Не волнуйтесь, я полечу с этим лейтенантом.

– Но Андерсон лучше знает путь. Он знает время и место приземления…

– Он что, единственный на свете пилот? Господи, Лиэм, дайте лейтенанту всю нужную информацию, и давайте отчаливать. Мы опаздываем уже больше чем на полчаса.

Рифкинд повернулся к чернокожему лейтенанту:

– Я хотел бы посмотреть ваши документы.

– Разумеется.

Лейтенант вытащил свои бумаги, Рифкинд просмотрел их и вернул обратно. Он выполнил все свои обязанности вплоть до последней буквы.

Корд послал двух рядовых, чтобы они наполнили топливные баки в новом вертолете из передвижной канистры. Лейтенант отправился вместе с Кордом к «Ирокезу». В течение нескольких минут два офицера стояли, наклонившись над картами Корда; потом черный лейтенант сложил их и понес с собой обратно к «Сиу», по дороге коротко кивнув Рифкинду и затолкав в рот новую пластинку жевательной резинки.

Они вчетвером залезли в кабину – Фэрли, Рифкинд, второй агент и черный лейтенант; пилот пристегнулся ремнями, сказал что-то в микрофон и выслушал ответ в наушниках. Рядовые закончили дозаправку, отсоединили топливные шланги и закрыли баки; Фэрли нагнулся к окну и махнул рукой Макнили.

Макнили поднял вверх большой палец, и вертолет поднялся в воздух на несколько футов, повисел над землей, неуверенно покачиваясь из стороны в сторону, потом взмыл вверх и быстро набрал высоту.

Рокот двигателя стал понемногу затихать. Машина исчезла в дымке над горами.

Корд стоял рядом с ним, как будто погрузившись в размышления, потом резко развернулся и заорал двум рядовым, тащившим тележку с канистрой в сторону ангара:

– Эй, вы там! Посмотрите, куда запропастился лейтенант Андерсон.

Оставшиеся пять агентов Секретной службы начали обсуждать, кто из них полетит вместе с Макнили. Журналисты потянулись к парковочной площадке, где стояли их автомобили.

Через несколько минут Макнили услышал рокот второго вертолета и вскоре увидел, как тот показался в небе между островерхих скал.

– Забавно, – сказал Корд из-за его плеча. – Парень вроде бы сказал, что у них нет второго «Ирокеза».

В эту минуту на площадку выскочил один из рядовых, который бежал к ним и что-то выкрикивал на ходу. Макнили смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Добежав до середины площадки, рядовой остановился, перевел дыхание и закричал:

– …тенант Андерсон там, кажется, он мертв, сэр!

Макнили показалось, что его ударили кулаком. Агенты Секретной службы бросились к гостинице, но Макнили схватил за рукав Корда:

– Забудь о нем. Включай свое чертово радио и соедини меня с флотом. Быстро!

13.43, континентальное европейское время.

Хотя Фэрли не раз приходилось летать и раньше, его всегда заставало врасплох это необычное чувство, когда крыша дома вдруг оказывается на уровне твоих ног и под тобой нет ничего, кроме воздуха.

Шум мотора заглушал слова, поэтому они почти не разговаривали. Черный лейтенант уверенно управлял вертолетом, положив одну руку на рукоять штурвала, а вторую – на рычаг поменьше и мягко нажимая обеими ногами на педали. В кабине пахло машинным маслом и мятой – от жевательной резинки.

Фэрли смотрел на зубчатые нагромождения Пиренеев, проплывавшие под вертолетом. Памплона осталась где-то справа, она напомнила ему про бой быков: однажды он там побывал, это было на фиесте, летом шестьдесят четвертого. Тогда он в первый и последний раз посетил корриду, которая не пришлась ему по вкусу. Дело было даже не в том, что он не любил крови, – ему не понравился формальный характер самого убийства. В каком-то смысле испанские танцы и испанский бой быков имели много общего: из них выхолостили человеческую суть, оставив только голый маньеризм; ни коррида, ни фламенко не менялись уже нескольких веков, в течение которых они превратились в пустую форму, в застывший ритуал, лишенный даже легкого намека на творчество. Его это тревожило, потому что здесь он видел ключ к пониманию испанского характера, до сих пор остававшегося для него загадкой. Он вовсе не был уверен в своей способности убедить Переса-Бласко в чем бы то ни было, но надеялся, что этот человек хотя бы не был большим поклонником корриды или испанских танцев. Невозможно понять нацию, которой может нравиться мертвое искусство, переставшее развиваться со времен Веласкеса и Эль Греко.

Вертолет с балетной легкостью следовал всем изгибам горных ущелий и долин. Это создавало странное чувство абсолютной свободы в трехмерном пространстве; что-то подобное, наверно, испытывают люди под действием галлюциногенов. Он был слегка испуган, но это только увеличивало удовольствие; поймав на себе удивленный взгляд Рифкинда, он обнаружил, что улыбается, как школьник.

В шуме мотора что-то изменилось; кресло под ним сильно накренилось. Он схватился за ручку дверцы. У черного лейтенанта вырвался громкий возглас:

– О Боже!

Рифкинд с неестественно бледным лицом наклонился над плечом пилота:

– Что такое?

– Тяга падает, – пробормотал лейтенант.

– Да что случилось, черт возьми?

– Кажется, у нас проблемы.

Фэрли крепче сжал ручку дверцы.

– Мы теряем топливо… Двигатель глохнет.

Рука лейтенанта летала по всей приборной доске, он вертел головой, глядя на показания индикаторов.

– Где-то в системе подачи горючего вытекает топливо.

Фэрли почувствовал прилив детского раздражения: что сегодня творится с этими вертолетами?

Черный лейтенант что-то быстро забормотал в микрофон. Глаза у Рифкинда округлились, агент сидел, покусывая костяшки пальцев. Фэрли так сильно сжимал стальную ручку, что у него заныли пальцы. Лейтенант отбросил микрофон и снова кинулся к приборам; вертолет работал с перебоями и начал заметно шататься из стороны в сторону, лейтенант повторял себе под нос: «Господи, о Господи».

Рифкинд издал какой-то странный звук, похожий на приглушенный вскрик; лейтенант бросил на него быстрый взгляд.

– Сохраняйте спокойствие. Господи, о Господи… Слушайте, никакой опасности нет, не надо впадать в панику. Мы сейчас где-нибудь сядем. Я присматриваю ровное местечко. Господин президент, приношу вам свои извинения.

– Главное, устройте нам мягкую посадку. – В голосе Фэрли звучало мертвенное спокойствие.

Глаза у Рифкинда перестали быть круглыми; он слегка расслабился, и на его лице даже появилось подобие улыбки. Фэрли обнаружил, что ободряющим жестом сжимает его плечо.

Агент указал через голову лейтенанта:

– Вон там, кажется, есть ровное местечко.

Лейтенант взглянул в эту сторону:

– Не уверен. Эти снежные наносы – никогда не знаешь, есть ли под ними что-нибудь, кроме воздуха… Погодите, взгляните туда – там, кажется, какие-то дома?

В горной расщелине клубился легкий туман, поэтому было трудно различить какие-нибудь детали. Рифкинд сказал охрипшим голосом:

– Похоже на ферму, верно?

– Ферма и рядом ровная площадка, – сказал лейтенант. – Теперь все будет в порядке.

Он откинулся в кресле с видимым облегчением, и его челюсти снова стали методично пережевывать резинку.

– Ладно, джентльмены, теперь, пожалуйста, пристегните ваши ремни безопасности и как можно плотнее прижмитесь к спинкам кресел. Обещаю, что мы сядем аккуратно, как муха на мыльный пузырь. И сохраняйте спокойствие, у нас все под контролем, все нормально, никаких проблем…

Лейтенант продолжал говорить, повторяя одно и то же, словно всадник, успокаивающий встревоженную лошадь. В его словах было мало смысла, но Фэрли почувствовал, что уверенный голос лейтенанта оказывает на него гипнотическое действие, и ему пришло в голову, что этот пилот, наверное, очень хороший человек.

К ним медленно приближались три или четыре невзрачных домика на плоском пятачке снега, затерянном посреди гор. Двигатель работал очень неровно, но пилот больше не проявлял никаких признаков тревоги. Он уверенно управлял машиной, и Фэрли почувствовал, как кресло под ним сначала пошло вверх вместе с задравшим нос вертолетом, а потом опустилось так плавно, что у него появилось чувство невесомости.

Ферма выглядела заброшенной и безлюдной – окна без стекол, никаких следов животных, сами стены зданий, кажется, вот-вот обвалятся и рухнут. Но когда они подлетели ближе, Фэрли понял, что ошибся. В одном из домов из печной трубы поднималась тонкая струйка дыма, а снег во дворе рядом с домом и амбаром был истоптан и исчерчен следами шин. Дорожная колея двумя бледными лентами уходила в расщелину каньона.

Лейтенант посадил вертолет так мягко, что Фэрли даже не почувствовал толчка.

Он услышал рядом шумный вздох и понял, что это вздыхает Рифкинд. Агент внимательно разглядывал здания; в руке у него появился пистолет. Фэрли негромко сказал:

– Уберите, пожалуйста, эту штуку.

Лейтенант говорил в микрофон, одновременно считывая координаты с карты:

– Фокс ноль-девять, примерно в середине северо-западного квадрата. Здесь есть небольшая старая ферма, дома видно издалека, так что вы должны легко их обнаружить. Повторяю, координаты фокс ноль-девять…

Рифкинд задумчиво почесал щеку, а его агент заметил:

– Пора бы им уже выйти и полюбопытствовать, кто мы такие.

– Может быть, они принимают нас за привидения, – с усмешкой сказал лейтенант.

– Тут нет ничего смешного, – пробормотал Рифкинд. – Страна Басков – не самое спокойное место на земле. Мало того, что они занимаются контрабандой на французской границе, в этих горах полно баскских националистов, которые в тридцатых годах сражались с Франко и, похоже, воюют до сих пор.

Вертолетный винт наконец остановился и умолк. Лейтенант сказал:

– Кажется, никого нет дома. Но я схожу посмотрю. Не выходите из кабины.

Лейтенант открыл левую дверь и вылез наружу. Рифкинд и его агент пристально разглядывали ферму; Фэрли тоже наклонился вперед, чтобы лучше видеть, что там происходит.

Лейтенант стоял на снегу у открытой двери. Он медленно стягивал перчатки и смотрел в сторону фермы, не торопясь туда идти; потом закурил и повернул голову, внимательно оглядывая двор. Фэрли мог проследить за его взглядом только до определенного предела – из вертолета нельзя было увидеть, что происходит сзади.

Лейтенант закончил свой осмотр. Потом совершенно спокойно, как будто в его поступке не было ничего необычного, он бросил окурок в лицо Майеру Рифкинду.

У Фэрли не было времени понять, что происходит. Позади вертолета появились люди, правая дверь стала открываться, и лейтенант резко ударил Рифкинда в область диафрагмы; тот скорчился в кресле, ловя ртом воздух и хватаясь за свой служебный револьвер; от быстроты этих событий по спине Фэрли пробежал какой-то озноб, он стал поворачиваться в кресле, и в это время кто-то выстрелил справа от него.

Голова агента дернулась в сторону, с неправдоподобной четкостью, как при замедленной съемке, над его бровью появился черный диск, обрамленный красной пеной. Лейтенант выволок Рифкинда из вертолета. Чья-то рука протянулась мимо агента к Фэрли, тот заметил это уголком глаза. Последовал новый выстрел; Рифкинд выбросил вперед руку, чтобы опереться на нее, но уже в падении он умер, и рука его бессильно подвернулась.

Последнее, что увидел Фэрли, была вспышка газового пистолета.

10.20, восточное стандартное время.

В кармане Билла Саттертуэйта лежала вещь, которая лучше всего отражала его статус в Вашингтоне, – радиопеленг, который издавал сигналы всякий раз, когда требовалось его присутствие в Белом доме.

Эта вещица служила предметом зубоскальства в местной политической элите. Вашингтонские хозяйки острили: «Дорогая, когда у Билла прямо посреди званого обеда начинает звонить его будильник, я не знаю, что мне делать, – продолжать обед или вести гостей в подвал на случай третьей мировой войны». Необычное устройство раздражало его жену, восхищало сыновей и смущало дипломатов, приезжавших из стран, где не понимали, зачем вообще может понадобиться такая срочность.

Саттертуэйт был одним из немногих людей, которых пропускали в суд, не подвергая обыску, и это тоже являлось своего рода символом.

Зал суда был полон. Впереди сидели журналисты и художники, зарисовывавшие участников заседания. Саттертуэйт присел с краю, протирая стекла своих очков и приготовившись скучать.

Пока шла только предварительная работа. Большому жюри потребовалась неделя, чтобы сформулировать обвинительное заключение, поскольку в его тексте нельзя было допустить ни малейшей ошибки.

Но служба есть служба. Когда ровно в десять в зале появился окружной судья, подсудимые отказались встать. Губы у судьи Ирвина были строго сжаты; сев и расправив складки на своей мантии, он заявил о неуважении к суду и предупредил подсудимых, что, если они попытаются мешать своими действиями процессу судопроизводства, он прикажет их связать и заткнуть кляпом рот.

Никто из присутствовавших в зале не счел это излишней строгостью. Всем было ясно, что суд над вашингтонской семеркой грозит превратиться в большой спектакль. У Филиппа Хардинга и его подопечных не было никаких шансов избежать обвинительного приговора, они могли надеяться только на апелляцию. Если им удастся вывести из себя судей, то, возможно, в будущем у них появится повод для подачи апелляции или для объявления суда недействительным. Что касалось подсудимых, то, поскольку они обвинялись в покушении на систему, частью которой являлся сам этот суд, им не было никакого смысла подчиняться его правилам и этикету, и они собирались использовать любую возможность для вызова и провокаций.

Целью правительства было максимально ускорить все процедуры. Разумеется, всегда найдется повод перевести дело в Верховный суд, но генеральный прокурор ясно дал понять, что намерен приложить все усилия для быстрого завершения судебного процесса.

Чтение обвинительного заключения было чистой формальностью; зато присутствие в зале Акерта и Саттертуэйта свидетельствовало о личном участии в этом деле президента. Брюстер сказал им: «Вам надо просто показаться. Пусть вас увидят журналисты».

На соседних местах Саттертуэйт насчитал четверых сенаторов и шестерых представителей – все это были хорошо известные фигуры из обеих партий. Конгрессмен Молнар из Калифорнии, который по своим убеждениям стоял чуть правее Гитлера; конгрессмен Джетро, черный социалист из Гарлема; сенатор Алан Форрестер из Аризоны, твердо занимавший политический центр. Президент хотел продемонстрировать солидарность всего правительства, и самым рассерженным из его представителей казался левый Джетро, считавший, что взрывы в Капитолии отбросили его единомышленников лет на десять.

Для Саттертуэйта все эти политические течения и идеологии были скучнейшей вещью. Он смотрел на историю с точки зрения теории игр. События определялись не столько массовыми движениями и политической борьбой, сколько капризами королей, интригами женщин, несчастными случаями и счастливыми совпадениями. Те, кто стояли у власти, оценивали шансы, прикидывали возможности и делали правильные ставки на правильные номера; их долгосрочной целью было выиграть больше, чем проиграть, а методом анализа – рассматривать каждый поворот колеса как индивидуальный случай. «Долгосрочная политика» являлась бессмысленной фразой, потому что невозможно предугадать, как лягут карты в следующей игре и кто будет вашим очередным партнером – новый Гитлер или новый Ганди.

Монотонный голос генерального прокурора, читавшего документы, предназначенные больше для печати, чем для оглашения, усыпляюще действовал на Саттертуэйта. Подсудимые прерывали чтение громкими выкриками, зевками, вызывающей болтовней и смехом. Роберт Уолберг без конца подкидывал на ладони монету, всем своим видом выражая презрение к суду и правосудию вообще. Филипп Хардинг, засунув большие пальцы рук в проймы своего жилета, на протяжении всего чтения с оскорбительной усмешкой смотрел на Акерта.

Акерт как раз подошел к последнему абзацу и остановился, чтобы перевести дыхание, когда у Саттертуэйта зазвонило его электронное устройство.

Обычно эти звонки вызывали у него тревогу, но сейчас он был рад, что они дали ему удобный повод уйти. Он выбрался из ряда через чьи-то колени и быстро вышел в коридор.

Охранник открыл перед ним дверь, и Саттертуэйт приостановился, чтобы спросить, где находится ближайший телефон.

– В кабинете секретаря суда, сэр.

Он проследовал в направлении пальца охранника и вошел в кабинет, где за столами сидели несколько женщин. Саттертуэйт обратился к ним, и одна из женщин поставила перед ним телефон.

У секретарши президента был необычно сухой голос; она казалась чем-то подавленной.

– Президент срочно хочет вас видеть; мы послали за вами машину.

Значит, случилось нечто большее, чем мелкая проблема. Он торопливо вышел на улицу.

Патрульная машина уже подъехала к тротуару, на ее крыше мигали синие и желтые огоньки. Водитель открыл Саттертуэйту заднюю дверь, как только тот подошел к бордюру; едва он сел в салон, как в его ушах раздался рев сирены. Машина помчалась по бульварам, слегка притормаживая на красный свет и обгоняя уличный поток по встречной полосе; он чувствовал, как от скорости у него сосет под ложечкой.

В приемной секретарша президента сказала: «Они в зале Линкольна», и он поспешил дальше, стараясь как можно быстрее переступать своими короткими ногами.

Президент ходил взад-вперед по залу; он поприветствовал Саттертуэйта коротким кивком, и тот остановился недалеко от двери. Он быстро оглядел находившихся в комнате людей: Б.Л. Хойт, директор Секретной службы, секретарь Государственного казначейства Чэйни, директора ФБР, ЦРУ и Управления национальной безопасности, государственный секретарь Джон Уркхарт.

Президент направился к Саттертуэйту. По пути он обратился через плечо к сидевшим в комнате с вопросом, который, как это часто у него бывало, подразумевал приказ: «Ну что, ребята, пора двигаться?» Подойдя к двери, он коснулся локтя Саттертуэйта, чтобы тот следовал за ним, и прихватил с собой Хойта. Втроем они пошли по коридору, застеленному длинным ковром. Сигара президента оставляла позади них облако пепла и дыма, окутывая шедших за ним телохранителей; один из них отворил дверь, и все трое вошли в президентский кабинет.

Брюстер подошел к столу Линкольна и сел в кресло, четко вырисовываясь на фоне трех окон, в которые лился дневной свет. Саттертуэйт, догадавшись кое о чем по составу совета, собранного президентом, спросил:

– Что-то случилось с Клиффордом Фэрли?

В ответе президента прозвучали волнение и боль.

– Его похитили.

Б.Л. Хойт ткнул пальцем в большой глобус, стоявший рядом с флагом:

– В Пиренеях.

– Господи помилуй, – пробормотал Саттертуэйт.

Президент заговорил своим рыкающим голосом. Саттертуэйт слушал его только наполовину, и до него доходили отдельные куски рассказа: «…на пути в Мадрид для переговоров по базам с Пересом-Бласко… первым сообщил Макнили… ложный вертолет… пилот мертв… гора под названием Пердидо в семидесяти пяти милях к западу от Андорры…»

Президент хлопнул ладонью по столу, и кольцо на его пальце стукнуло о дерево. Саттертуэйт очнулся:

– Его взяли живым?

– По всей видимости, да, – сухо ответил Б.Л. Хойт. – По крайней мере, у нас нет доказательств обратного.

– Цель похищения известна?

Говард Брюстер сказал:

– Пока мы не знаем, кто и зачем его похитил. – Он вытащил изо рта сигару. Она была почти перекушена надвое. – Проклятье.

Саттертуэйт почувствовал слабость в ногах; он двинулся к ближайшему стулу:

– Господи Иисусе.

– Через два часа об этом узнает весь мир. Я запустил машину поиска на полную катушку, мы используем каждый самолет и вертолет, каждую пару глаз. Мадрид с нами сотрудничает.

Саттертуэйт достал из кармана платок, снял очки и начал протирать стекла.

– Простите, господин президент. Я не могу опомниться – все это так неожиданно.

– Понимаю, – сказал президент и заговорил в телефон: – Вы еще не связались с Макнили?… Соедините, как только он позвонит. – Он бросил трубку на рычаг телефона. – Макнили все сделал правильно. Как только он понял, что происходит, перекрыл выезд и отключил все телефоны, кроме служебных. Журналисты сидят у него в мешке, он говорит им, что Фэрли заболел и у него легкое недомогание.

Брюстер слегка улыбнулся:

– Макнили деревенский жулик, как и я. – Он стряхнул пепел с кончика сигары. – Нам надо придержать информацию на несколько часов. Может быть, за это время мы успеем заполучить назад Фэрли.

– Не очень в это верится, – сказал Саттертуэйт.

– Знаю, что шансов мало.

Саттертуэйт повернул голову к Б.Л. Хойту:

– Надо усилить охрану избранного вице-президента.

– Это уже сделано. Мы окружили Этриджа такой толпой, что через нее не пролетит и муха.

Хойт был похож на костлявый труп с зеленовато-бледным лицом и сморщенным черепом, в котором небесной голубизной сияли ясные и умные глаза.

Саттертуэйт выжидательно молчал. Он увидел, как брови президента сошлись на переносице.

– Билл, вполне вероятно, что они прячут где-то Фэрли. И вполне вероятно, что все это продлится гораздо дольше нескольких часов, – может быть, дни или недели.

– Не должны ли мы сначала просто подождать и узнать, что все это значит?

– Я не сомневаюсь, что очень скоро мы о них услышим. Они потребуют от нас какой-нибудь выкуп. Но мы подумаем об этом, когда они предъявят свои требования. А тем временем мы должны их выследить. У нас творится полная неразбериха, Билл. Мы не подготовлены к проведению такой операции. Распределение полномочий не проработано, нет единого командования, нет подлинного взаимодействия. Чисто технически это дело Мадрида, но мы не можем переложить все на их плечи. Сейчас мы связались с Парижем, и, если дело затянется, придется подключить Португалию, Рим, возможно, некоторые североафриканские страны. У нас есть морской флот, ЦРУ, Управление национальной безопасности, воздушные силы, но все они кивают друг на друга и в основном решают свои внутренние дела. Одна чертова бюрократия и никакой координации.

– Надо создать единый центр. И поставить кого-нибудь во главе.

– Вот-вот. – Президент вынул изо рта сигару и выдохнул дым. – Хойт рекомендует вас.

– Меня?

Саттертуэйт с удивлением посмотрел на Хойта. У того слегка расширились ноздри.

– С точки зрения юрисдикции, защита Фэрли – моя обязанность, – сказал он. – Но за океаном Секретная служба не имеет никакого веса. Мы можем поручить это морскому флоту или одной из разведывательных служб, однако потребуется много времени, чтобы утрясти все межведомственные разногласия. Если мы поставим во главе адмирала, ЦРУ встанет на дыбы. Если поставим человека из ЦРУ, люди из флота будут саботировать его приказы. Нам необходимо какое-то нейтральное лицо, которое обладает достаточной властью и авторитетом.

Президент сказал:

– Вы кабинетный работник, Билл, и не связаны ни с армией, ни с разведкой.

– Но у меня нет квалификации.

– У вас есть мозги, – изрек президент и воткнул сигару в рот.

– Это не очень хорошая идея, – возразил Саттертуэйт. – Если что-нибудь пойдет не так, мы все погорим, потому что у нас нет профессионала.

– Секрет хорошей администрации, – заметил президент, – в том, чтобы выбирать правильных людей. Вы можете взять себе в помощники любого профессионала, какого только пожелаете.

Хойт прибавил:

– У вас уже есть коммуникационная база в виде Совета безопасности. Мы распорядимся, чтобы все отчеты отправлялись туда. Я помогу вам держать связь с другими ведомствами. Вы получите всю необходимую поддержку.

– Давайте больше не будем это обсуждать, – сказал президент, – у нас очень мало времени.

– Слушаю, господин президент.

– Вот и отлично. Когда позвонит Макнили, я хочу, чтобы вы тоже его послушали. Он очень важен в этом деле. А пока Хойт расскажет вам подробности.

Брюстер раздавил сигару в стеклянной пепельнице, крутанул кресло, повернувшись к ним плечом, и заговорил по телефону.

Хойт обошел вокруг президентского флага и занял место перед Саттертуэйтом. Он говорил короткими фразами и рассказывал очень толково; Саттертуэйт быстро составил полную картину того, что произошло на Пердидо.

Операция была тщательно спланирована и организована настоящими профессионалами. Какой-то человек в гостинице открыл двигатель и подсыпал в машинную смазку мелко истолченное стекло. Тот же человек, судя по всему, выбрал время, когда пилот Андерсон оказался один, и убил его.

Диверсия была осуществлена незадолго до похищения, вероятно, в те минуты, когда все внимание было привлечено к приезду испанского министра. Момент был выбран с таким расчетом, чтобы у Фэрли уже не оставалось времени поехать в Мадрид на машине. Поэтому команде Фэрли пришлось обратиться за помощью к Шестому флоту, и преступники перехватили это сообщение; их вертолет появился на десять минут раньше вертолета Шестого флота, и, поскольку Андерсон отсутствовал, за штурвал сел человек похитителей. Все было спланировано до мельчайших деталей. Они оставили только одну зацепку.

– Пилотом ложного вертолета был черный, и он был либо настоящим американцем, либо чертовски ловкой под него подделкой.

– Ладно, хотя бы есть, с чего начать.

– Мы уже работаем с Шестым флотом. ФБР и другие службы проверяют по своим данным всех чернокожих вертолетчиков.

Президент закончил телефонный разговор:

– Теперь вы знаете столько же, сколько и мы. Есть какие-нибудь идеи?

– Пока только одна. Мне нужны самые лучшие люди.

– Конечно.

Саттертуэйт повернулся к Хойту:

– Для начала я хочу заполучить вашего Лайма.

– Я посмотрю, что можно сделать.

– Не просите его. Просто прикажите.

Хойт кивнул.

– В таком случае мне пора приниматься за дела. Господин президент?

Брюстер отпустил его взмахом руки.

Когда дверь за Хойтом закрылась, президент сказал:

– Придется пожертвовать его головой. Думаю, он об этом догадывается.

– Он не дурак.

За последние десять дней Секретная служба совершила два серьезных промаха, и кто-то должен был за это ответить. Хойту предстояло стать козлом отпущения и принять на себя удар. Он прекрасно это понимал, но за то время, пока находился в этой комнате, ничем не выдал своих чувств.

Президент сказал:

– Мы должны получить Фэрли обратно. Меня не волнует, чего это будет стоить нашим добрым соседям за океаном. Мы должны его получить, даже если для этого потребуется десант морской пехоты.

Он закурил новую сигару.

– В стране начнется жуткий раскол, Билл.

– Сэр?

– Все поделятся на либералов и ура-патриотов.

– Думаю, вы правы. Но сейчас у нас нет времени, чтобы обсуждать теоретические возможности защиты высокопоставленных лиц без ограничения их общественной деятельности.

– В любом случае, первым делом надо позаботиться о Фэрли. Я хочу, чтобы вы крепко за них взялись, Билл, и чтобы все агентства и службы в Вашингтоне вовсю работали над этим делом. Я хочу, чтобы все забыли про свои размолвки и претензии; я хочу полного и безусловного сотрудничества…

Зазвонил телефон.

– На линии. Да, Маргарет? Отлично. Как раз вовремя. Соединяйте. – Президент взглянул на Саттертуэйта. – Это Макнили. Возьмите вторую трубку.

17.50, континентальное европейское время.

Фэрли находился в какой-то машине. Он чувствовал толчки и вибрацию мотора; слабо пахло отработанным бензином.

Один раз он уже приходил в себя. Это было в плохо освещенной комнате; кто-то воткнул ему в руку иглу, и он снова потерял сознание.

Теперь он вспомнил все – вертолет, выстрелы, вспышку газового пистолета.

Голова была деревянной от снотворного. Он мигнул: глаза были открыты, но ничего не видели. Появилось ощущение cлепоты и паника; он попытался шевельнуть руками, но они были связаны или скованы наручниками; он попытался встать и наткнулся лбом на какую-то мягкую преграду. Машина стала делать поворот, и его опрокинуло набок; он снова ткнулся лбом обо что-то мягкое, а потом, когда дорога выпрямилась, опять опрокинулся на спину.

Он попытался крикнуть, но сквозь торчавший во рту кляп раздалось только глухое мычание.

Снова нахлынула паника: он начал биться в темноте, но все его тело было туго связано, и он начал терять сознание, задыхаясь от кляпа. Сообразив, что происходит, он перестал дергаться и постарался расслабить мускулы, сосредоточившись на дыхании. Кляп во рту щекотал основание языка; Фэрли почувствовал тошноту и желание кашлянуть, но не мог набрать воздуха для кашля, потому что кляп душил его; он с трудом заставил себя дышать часто и неглубоко, это был единственный способ не задохнуться. В темноте его глаза округлились и были широко раскрыты.

Мотор заревел громче. Его толкнуло вперед; он почувствовал, что они поднимаются куда-то вверх, описывая плавную кривую. Возможно, он лежал в багажнике машины; впрочем, нет, он мог вытянуться во весь рост, таких больших багажников в машинах не бывает. Может быть, он лежит на дне универсала? Или в кузове грузовика?

Свободного места вокруг него почти не было, оно практически совпадало с объемом его тела. Он чувствовал его границы лбом, локтями, кончиками ног. Внутри емкость была выложена толстым слоем какого-то мягкого материала. Обитая войлоком палата в психбольнице, подумал он: я так и думал, что все этим закончится. Рассмеяться он не мог, но эта мысль помогла ему немного успокоиться.

Они обили внутренность его узилища чем-то мягким, чтобы он не мог колотить в него локтями и ногами. Таким способом они лишили его возможности дать знать о себе тем, кто находился снаружи. Профессиональная работа, подумал он.

Теперь он начал задавать себе все вопросы, которые обычно приходят в голову людям, очнувшимся в неизвестном месте.

Где я нахожусь? Какое сейчас время дня? Какое число?

Это был наземный транспорт. Не самолет, не лодка; характер движения говорил о колесах, чувствовалось, что они едут по плохой дороге и с небольшой скоростью.

Как долго его везут? Он не представлял себе, в какой стране сейчас находится, даже на каком континенте.

Мысль о времени – и, вероятно, достаточно большом его отрезке – вызвала у него острое чувство голода и жажды.

Конечно, его будут искать. Весь мир бросится на его поиски. Он думал об этом довольно отрешенно.

Вокруг него стояла абсолютная тьма. Он был замкнут со всех сторон. Его снова кольнул страх – отсутствие света могло означать герметичность изоляции, а теснота вызывала ощущение удушья; насколько ему еще хватит воздуха? Он дышал осторожно, хотя воздух не казался ему затхлым и чрезмерно спертым, чувствовался только слабый запах выхлопных газов.

Спокойно. Выхлопные газы: они не могут появляться изнутри, они поступают сюда снаружи вместе с воздухом. Значит, есть какое-то отверстие для воздуха.

Машину сильно тряхнуло. Движение стало тряским и неровным – спустила шина? Но машина не останавливалась, даже не притормозила. Он не знал, что думать, пока его не осенило – это крупные камни.

Он лежал неподвижно, чувствуя, что стянутое тело сводит судорогой, как бы он ни старался вытянуться и расправить мышцы. Это было физиологической реакцией на страх, и он боролся с ним, пытаясь расслабить каждый мускул.

Машина остановилась.

Тело снова напряглось, его охватило беспокойство: они остановились, это новый повод для страха.

Его тюрьма покачнулась, как будто что-то тяжелое влезло в машину. Потом снова он почувствовал, что двигается. Шорох и постукивание; его мотали из стороны в сторону, один раз обо что-то сильно ударили, вслед за этим началось неровное покачивание.

Его куда-то несли – неуклюже, спотыкаясь и задевая за вещи. Затем опустили и поставили на место.

Резкий звук и негромкое ритмичное поскребывание. На секунду у него появилось жуткое чувство, что он окружен толпами крыс, грызущими его узилище. Чего только не представит себе разум, погруженный в полную тьму.

Возник свет. Вначале узкая полоска, тонкая трещина, появившаяся под крышкой его капсулы. Свет был очень слабым, но он заставил его зажмуриться. Он успел заметить, что внутренность ящика была украшена позолотой и позументами.

Гроб. Они поместили его в гроб.

Повизгивание и скрежет: они развинчивали крышку.

Как в плохих фильмах ужасов, подумал он. Все это выглядело диким и нелепым. Смех и страх накатывали на него по очереди. Ритм пульса резко участился.

Трое из них подняли крышку. Он мог различить их силуэты, но не больше того, – яркий свет его ослепил. Он попытался сесть. Чей-то голос, странно натуженный и приглушенный, спокойно произнес:

– Не спешите, Фэрли.

Двое других помогли ему сесть. Он почувствовал головокружение, и его глаза начали закатываться; ему пришлось бороться изо всех сил, чтобы не потерять сознание. Снова раздался голос, на этот раз обращенный не к нему:

– Выньте кляп и дайте ему чего-нибудь попить.

Потом голос прозвучал ближе.

– Фэрли, вы меня слышите? Если да, кивните.

Он поднял голову и снова уронил ее на грудь. Этот жест стоил ему больших усилий.

– Хорошо, послушайте, что я вам скажу. Здесь вы можете кричать до хрипоты, и никто вас не услышит. Но я хочу, чтобы вы не кричали. Понимаете? Вы будете молчать, пока вам не прикажут заговорить. Иначе мы причиним вам боль.

Он замигал, пытаясь что-нибудь разглядеть. Предметы покачивались в ярком свете, понемногу становясь отчетливей, набирая цвет и форму. Он увидел, что находится в каком-то гараже. Большое помещение, где могли бы поместиться несколько машин. Но их было только две: маленький европейский седан и черный автокатафалк.

Катафалк.

Это была старая модель, возможно «ситроен», со сношенными шинами. Вот на чем они его везли. Над капотами обеих машин поднимался пар.

Он увидел черного лейтенанта, переодетого в шоферскую форму. Тот все еще жевал резинку.

Кроме него, было четверо других. Все в арабской одежде, лица скрыты под бедуинскими чалмами, оставлявшими открытыми только глаза. Один из них подошел ближе и стал снимать с лица Фэрли липкую хирургическую ленту. Она отрывалась с болью, похожей на порезы острой бритвы.

Маленькие руки действовали проворно и умело; он понял, что это женщина, и очень удивился.

Женщина работала молча. Черный лейтенант принес оловянную чашку с водой.

– Пей маленькими глотками, парень. И глотай осторожней.

Он поднес чашку к губам Фэрли.

Тот начал жадно пить. У воды был металлический привкус; возможно, это был вкус его собственного страха.

Человек, которого он услышал первым, заговорил снова. Чувствовалось, что он намеренно искажал голос, но все-таки в нем слышался легкий славянский акцент.

– Развяжите ему ноги и вытащите наружу.

Он стоял в тени, и Фэрли его почти не видел.

Женщина развязала проволоку, которой были обмотаны его лодыжки.

– Руки тоже развязать?

– Пока не надо.

Женщина и черный лейтенант подняли его на ноги. Он стоял в открытом гробу на полу посреди гаража. Они поддерживали его за локти. Кровь резко отхлынула от головы, и он опять едва не потерял сознания; он стал усиленно бороться с обмороком, понимая, что скоро ему понадобятся все его бойцовские качества.

Он почти не чувствовал своих ног, лодыжки онемели, и он не мог их контролировать. Женщина сказала:

– Выходите. Только осторожно.

В ее речи слышался немецкий акцент, но, скорей всего, это была подделка. Он подумал, что, так или иначе, ей хорошо удается скрывать собственный голос. Он видел только ее руки, глаза и верхнюю часть скул. Она была дюймов на восемь ниже Фэрли.

Они медленно провели его по комнате. Он чувствовал себя, как марионетка с порванными нитками. Ноги были как чужие, и при каждом шаге он беспомощно шлепал ими об пол.

У задней стены стоял верстак. Инструменты и мусор были сдвинуты в сторону. На полу лежало несколько перевернутых ящиков, и человек со славянским акцентом произнес:

– Садитесь.

Локти у него были свободны, но руки стянуты в запястьях; он сел, нагнувшись вперед и поставив локти на верстак, глядя поверх костяшек пальцев, оказавшихся у его лица. Сейчас для него было очень важно узнать, где он находится, – жизненно важно, хотя он и сам не знал почему. Он попытался разглядеть номера машин, но они были нарочно залеплены грязью.

Славянин спросил:

– Вы можете говорить?

Он этого не знал – надо было попробовать. Он открыл рот и издал нечленораздельный хрип.

– Попробуйте еще раз. Кляп не так уж долго был у вас во рту.

– Недолго?

Теперь вышло лучше, хотя по-прежнему казалось, что в язык вкололи новокаин.

– Всего несколько часов. Сейчас начало вечера.

Значит, это тот же самый день. Понедельник, десятое января.

На верстаке стояла заржавленная лампа – из тех, что вешают при работе на стену, с крюком и зарешеченной лампочкой. Славянин поднял и включил лампу.

– Абдул.

– Да.

– Выключи свет.

Абдул, которого на самом деле наверняка звали по-другому, подошел к выключателю. Верхний свет погас, горела только лампа в руках славянина. Он направил ее на Фэрли.

– Вы помните, как вас зовут?

– Не смешите.

– Как вас зовут?

– Какого дьявола?

– Назовите ваше имя, пожалуйста.

Свет бил ему в лицо и заставлял отводить глаза. Он мигал, вертел головой и щурился на темные углы комнаты.

– Имя.

– Клиффорд Фэрли.

– Хорошо. Можете звать меня Селим.

Селим и Абдул. Все это выглядело неубедительно, но, может быть, они и не хотели заботиться о правдоподобии.

– Абдул. Магнитофон.

Шаги по бетону. Через секунду из темноты снова раздался голос Селима:

– Фэрли, поговорите со мной.

– О чем?

– У вас должны быть вопросы.

Имена, подумал Фэрли. Селим и Абдул. Они скрывали свои настоящие имена, они искажали голоса, они прятали от него свои лица. Значит, для них важно, чтобы он не понял, кто они. Внезапно он почувствовал прилив надежды. Они не стали бы предпринимать такие меры предосторожности, если бы собирались его убить.

Но он знал черного Абдула. Впрочем, его знало и еще с полдюжины людей на Пердидо. Нет никакого смысла убивать его за это.

Однако он не был ни в чем уверен, и его бил озноб. Селим продолжал:

– Наверно, вы хотите знать, что с вами произошло.

– Полагаю, что я похищен.

– Совершенно верно.

– С какой целью?

– А вы как думаете?

– Вероятно, с целью выкупа. Я угадал?

– Более или менее.

– Что это значит?

– Я думаю, вы хорошо знаете, для чего делаются такие вещи. Похищение политических лидеров всегда было очень эффективным оружием в освободительной войне, которую мы ведем с силами империализма.

– Я очень в этом сомневаюсь. Можно подумать, что вы хотите завоевать себе как можно больше врагов, а не друзей. – Фэрли вытер губы тыльной стороной руки. – Можно мне чего-нибудь поесть?

– Разумеется. Покормите его.

Фэрли услышал в темноте женские шаги.

– Мы все еще в Испании?

– Это имеет какое-то значение?

– Наверно, нет.

Между Фэрли и лампой внезапно появилась фигура Абдула. Он положил какой-то предмет на верстак рядом с рукой Селима. Это был небольшой кассетный магнитофон.

Селим к нему не притронулся. Фэрли посмотрел на вставленную в магнитофон кассету. Она не крутилась. Аппарат не был включен.

Селим сказал:

– Продолжим разговор.

– Что вам от меня нужно?

– Немного добровольного сотрудничества. Оно вам ничего не будет стоить.

– О чем конкретно идет речь?

– Не надо волноваться. Как вы думаете, чего мы от вас хотим?

Девушка – судя по ее рукам и глазам, это была девушка или молодая женщина – принесла ему еду, разложенную на большом лоскуте ткани. Черствая булка, разрезанная на две части, и ломтики холодной ветчины.

Селим вдруг протянул руки к Фэрли. Тот резко откинулся назад; Селим, ничего не сказав и лишь издав горлом какой-то звук, снова наклонился вперед и начал развязывать проволоку вокруг его запястий.

Когда руки стали свободны, Фэрли с силой растер затекшие запястья.

– Это все ваши люди? Все, кто у вас есть?

– Мы повсюду, Фэрли. Объединенные народы всего мира.

– Допускаю, что для вас и для ваших друзей-революционеров эти слова что-нибудь значат. Но для меня они звучат, как пустая тарабарщина. Впрочем, вряд ли вы притащили меня сюда только для того, чтобы вести нелепые дискуссии.

– Возможно, именно для этого.

– Чепуха.

– Вы отказываетесь нас слушать, пока мы вас к этому не принуждаем.

– Неправда, я говорю со всеми и выслушиваю всех. Но это не значит, что я обязан соглашаться с каждым, кого слушаю.

У хлеба и ветчины не было ни запаха, ни вкуса; он ел чисто механически. Селим спросил:

– Как долго мы с вами разговариваем?

– А что?

– Не задавайте мне вопросов. Просто отвечайте.

– Минуть пять, наверно. Или десять. Не знаю.

– Думаю, вы уже успели восстановить свой голос. По-моему, сейчас он звучит достаточно естественно.

Селим протянул руку к магнитофону и передвинул его ближе к свету. Он все еще не нажимал на клавишу.

– У нас к вам будет небольшая просьба. Я написал для вас маленькую речь. Вам это должно быть знакомо – вы ведь всегда читаете речи, написанные для вас кем-то другим.

Фэрли не стал на это отвечать; от страха у него сводило живот, и он не чувствовал никакого желания говорить на такие темы.

– Мы хотим, чтобы вы озвучили для нас эту маленькую речь. Мы запишем ее на магнитофон.

Фэрли молча продолжал есть. Селим был очень терпелив и снисходителен:

– Видите ли, мы считаем, что самая большая проблема, с которой сталкиваются люди во всем мире, заключается в том, что стоящие у власти люди не умеют слушать или, в лучшем случае, слышат лишь то, что хотят услышать.

– Что касается меня, то я вынужден вас слушать, – ответил Фэрли. – И если вы хотите осыпать меня бессмысленными обвинениями, я не могу вас остановить. Но я не вижу, какая польза в этом может быть для вас или кого-нибудь другого.

– Напротив, польза очевидна. Мы хотим, чтобы вы помогли нам перевоспитать весь мир.

– Благодарю, но я редко отдаю в чистку свои мозги.

– У вас превосходное чувство юмора. И вы смелый человек.

Селим сунул руку в складки своей одежды, достал сложенную бумагу и положил ее на свет. Фэрли взял листок. Речь была напечатана на пишущей машинке через один интервал.

– Вы должны прочитать ее в точности, как она написана, без каких-либо поправок или добавлений.

Фэрли прочитал бумагу. Его губы были плотно сжаты; он с силой дышал через ноздри.

– Понятно.

– Хорошо.

– И что будет после того, как я выполню ваши инструкции?

– Мы не собираемся вас убивать.

– В самом деле?

– Фэрли, вы не нужны нам мертвым. Я знаю, что не могу вам это доказать. Но это правда.

– И вы серьезно думаете, что Вашингтон согласится с этими требованиями?

– А почему бы нет? Это очень малая цена за ваше благополучное возвращение домой. – Селим наклонился вперед. – Поставьте себя на место Брюстера. Вы бы это сделали. Значит, сделает и он. Соглашайтесь, Фэрли, и не будем терять времени. У нас его очень мало.

Фэрли еще раз пробежался глазами по печатным строчкам:

– «Инструкции последуют в дальнейшем». Какие инструкции? Неужели вы не понимаете, что у вас ничего не выйдет?

– Однако до сих пор у нас все прекрасно получалось. – В его голосе звучала спокойная уверенность.

Фэрли попытался разглядеть его сквозь бьющий в глаза свет. Завернутая в чалму голова Селима смутно проступала в темноте. Фэрли положил бумагу на стол, придерживая ее пальцами; потом он оттолкнул ее прочь.

– Вы отказываетесь?

– Допустим, что так. И что тогда?

– Тогда мы сломаем вам один из пальцев и вернемся к нашей просьбе.

– Вам меня не удастся запугать.

– Вы думаете? Хорошо, оставим это на ваше усмотрение. Только вы можете назначить цену собственной жизни, я не стану делать это за вас. Сколько боли вы сможете вынести?

Фэрли закрыл ладонями лицо, чтобы защитить глаза от слепящего света лампы.

Он услышал невозмутимый голос Селима:

– Поодиночке мы не представляем никакого интереса ни для себя, ни для других. С другой стороны, вы являетесь очень важной фигурой в глазах очень многих людей. У вас есть обязательства и перед ними, и перед самим собой.

Фэрли его почти не слушал. Он сидел, сжавшись в комок и не шевелясь, он должен был принять решение, перед ним был выбор, который мог стоить ему жизни. Его давно не волновали детские вопросы личной храбрости; позиция – вот что было важно. Если у вас есть какие-нибудь убеждения, подразумевается, что вы должны уметь их защищать. А раз так, вы не можете позволить себе произносить слова, которые являются насмешкой над вашими принципами. Даже если те, кто их услышит, прекрасно понимают, что вы произнесли их не по своей воле.

Он снова взял листок и поднес его к лампе, щурясь на отраженный бумагой свет.

– «Они должны быть освобождены и помещены в безопасное убежище». Где вы найдете такое убежище? В какой стране?

– Это уже наша проблема. Разве вам не хватает своих?

Селим слегка отодвинул лампу. Фэрли покачал головой:

– «Фашисты», «белые либеральные свиньи», «расисты и империалисты». Это дешевые пропагандистские лозунги, которые ничего не значат. Они звучат, как радиопередача из Пекина.

– Я не просил вас интерпретировать наш текст. Вы должны его просто прочитать.

Фэрли уставился в темноту рядом с лампой:

– Давайте смотреть в глаза фактам. Я занимаю в мире определенное положение; живой или мертвый, я должен за него отвечать. Человек на моем месте не может говорить некоторые вещи.

– Даже если они соответствуют истине?

– Но они не соответствуют истине.

– Значит, вы отказываетесь.

Он предпочел бы смотреть в глаза Селиму, но бьющий в лицо свет делал это невозможным.

– Мы сможем вас заставить, это потребует только какого-то времени.

– Посмотрим. Думаю, я достаточно устойчив к нажиму.

– Существуют психотропные средства.

– Мой голос будет звучать неестественно.

Наступило продолжительное молчание. Фэрли было холодно и тоскливо. Возможно, этот отказ будет стоить ему жизни; он не мог думать об этом с абсолютным хладнокровием.

Селим очень мягко сказал:

– Чего вы хотите, Фэрли?

– Чего я хочу?

– Давайте выслушаем вашу сторону – возможно, мы сумеем достигнуть соглашения. Какова ваша цена?

– Меня нельзя купить, вы это прекрасно знаете. Человек в моем положении не может позволить себе роскошь торговаться.

– Восхищаюсь вашей храбростью. Но все-таки у нас должна быть какая-то основа для разговора.

– Разумеется. – Его охватило неожиданное легкомыслие. – Мы можем обсудить условия моего освобождения.

– А если я соглашусь вас освободить? – Селим поднял лампу повыше; теперь она била ему прямо в глаза. – Вы ведь знаете, чего мы потребуем взамен?

– Да, я прочитал ваши требования.

– И?

– Я понимаю, что с вашей точки зрения они выглядят вполне разумными. С вашей, но не с моей.

– Почему?

– Моя свобода в обмен на семерых террористов, которые находятся под судом. Неужели вы всерьез…

– Вот это уже лучше, – еле слышно пробормотал Селим.

– Что?

Его охватило внезапное подозрение; он нагнулся вперед и повернул лампу в руке Селима.

Свет упал на магнитофон. Кассета по-прежнему не крутилась. Селим вырвал лампу у него из рук.

– Я включу его, когда вы будете готовы.

– Я буду говорить лишь так, как считаю нужным.

– И как вы считаете нужным говорить, Фэрли?

– Своими словами и без принуждения.

– Вряд ли это нас устроит.

– Вы всегда можете стереть запись. Я скажу только, что меня похитили, что я жив и нахожусь в добром здравии. Этого будет достаточно, чтобы предоставить свидетельство моего похищения. Больше я ничего не могу вам предложить.

– Разумеется, вы согласны на такой вариант, потому что он соответствует вашим интересам. Вы хотите, чтобы они знали, что вы живы. Тогда они будут искать вас еще более настойчиво.

– Это все, что я могу вам предложить. Можете соглашаться или отказаться.

Селим резко поставил лампу обратно на верстак. Фэрли нагнулся и повернул ее лампочкой к стене. Селим не стал его останавливать; его компаньоны, вряд ли слышавшие большую часть их разговора, как молчаливые призраки, смотрели на него из темных углов.

Селим включил запись, расправил микрофонный шнур и сказал в микрофон: «Uno, dos, tres, quatro[6]…» Он перемотал назад кассету, включил проигрывание, и динамик послушно повторил: «Uno, dos, tres, quatro…»

Селим еще раз перемотал ленту, чтобы новая запись стерла его слова. Он протянул микрофон Фэрли:

– Ладно. Попробуем сделать по-вашему. Говорите, когда будете готовы.

Фэрли взял в руки микрофон и поднес его к губам. Он кивнул. Селим нажал своим длинным пальцем на запись.

– Говорит Клиффорд Фэрли. Я похищен, и меня держат в неизвестном месте люди, которые не показывают мне своих лиц и о которых я ничего не знаю, кроме их псевдонимов. Они не причинили мне никакого физического вреда, и я думаю, что они не собираются меня убить. – Он опустил микрофон. – Это все.

– Скажите, что вас освободят, если правительство согласится на наши требования.

Он отрицательно покачал головой. Повисла пауза. Наконец Селим что-то пробормотал и выключил запись.

– Абдул.

Зажегся верхний свет; Селим выключил свою лампу.

– Абдул, свяжи его.

Он устало наблюдал, как Абдул подходил к нему с проволокой и снова связывал руки.

– Ноги тоже?

– Пока нет.

Селим встал. Он поднял с верстака лампу и что-то вытащил из ее корпуса – маленький диск, опутанный проводами. Провода тянулись вдоль электрического шнура лампы к кучке мусора, лежавшего возле розетки. Селим подобрал ящик, на котором все это время сидел. Под ним оказался еще один магнитофон, точно такой же, как и тот, что стоял на верстаке. Селим поставил его на верстак.

– Думаю, нам хватит. – Он начал перематывать ленту, одновременно поясняя Фэрли: – Для хорошего монтажа, как вы понимаете, нужно два записывающих устройства.

Было слишком поздно возмущаться и протестовать. Фэрли закрыл глаза. Они вытянули из него то, что им было нужно; он позволил им себя провести. Все, что он говорил в последние полчаса, было записано на пленку.

– Спасибо за то, что пошли нам навстречу, – сказал Селим. – Мы очень ценим ваше сотрудничество. В самом деле ценим. – Он поставил два аппарата рядом. – Ахмед, твоя очередь.

Еще один человек подошел к ним из угла – коренастый, с темно-коричневыми руками. Он действительно походил на араба. Селим освободил ему место у верстака, и Ахмед надел наушники и начал возиться с проводами, соединявшими два магнитофона. Его руки двигались с профессиональной ловкостью.

Абдул вытащил изо рта резинку и прилепил ее снизу на верстак; повернувшись, он взял Фэрли за руку:

– Пойдемте, господин новоизбранный президент. Пора упаковать вас обратно.

Селим и Абдул отвели его к открытому гробу. Снаружи он выглядел довольно грубовато, вся его роскошь сводилась к золотистой внутренней подкладке. На крышке из дерева были вырезаны шесть свечей. Фэрли заметил, что в днище возле изголовья было просверлено небольшое отверстие, чтобы внутрь мог поступать свежий воздух.

Селим сказал:

– Ложитесь. Сейчас мы сделаем вам укол. Это анестезирующее средство, оно не токсично и вызывает только замедление дыхания. Вы останетесь живы, но впадете в кому. Всего на несколько часов. В течение этого времени вы будете похожи на мертвеца. Ваша кожа станет неестественно бледной, а дыхание – слишком слабым, чтобы его можно было различить. Однако потом вы вернетесь в обычное состояние и все быстро пройдет. Готовы?

Они снова положили его на спину, и он не пытался сопротивляться: со связанными руками это было бесполезно. Женщина подошла к нему со шприцем. Она подняла иглу вверх, брызнув небольшим фонтанчиком. По крайней мере, у нее есть опыт – она не убьет его, пустив в кровь несколько пузырьков воздуха.

Фэрли лежал с открытыми глазами, с отвращением глядя, как игла входит в вену на тыльной стороне руки.

Абдул поднял с пола крышку и посмотрел на него сверху вниз. Его челюсти шевелились; Фэрли почувствовал запах жевательной резинки. То ли этот запах, то ли сделанный укол вызвали у него слабую тошноту. Он услышал, как Селим кому-то говорит:

– Пусть этот Ортиц слушает, что ему говорят.

– Ты же знаешь этих чиновников. Стоит дать кому-нибудь из них на лапу, как он тут же превращается в живой счетчик.

У Фэрли начала кружиться голова. Ему казалось, что чавканье Абдула громко отдается по всему гаражу. Селим:

– Я встречусь с ним через двадцать минут.

Ахмед:

– В Паламосе?

– М-м-м.

– Время еще есть.

Фэрли закрыл глаза.

– Выключи свет, когда я открою дверь.

Темнота. Фэрли все еще боролся. Откуда-то издалека донесся скрежет и грохот гаражной двери; он попытался сосредоточиться на этом звуке, но голова кружилась все сильнее, словно он скользил по бесконечной спирали. Когда он терял сознание, его последней мыслью было, что он оказался глупцом и что это очень плохо, потому что миру не нужен лидер, который мог свалять такого дурака.

21.40, восточное стандартное время.

Головная боль, как острое лезвие, вонзилась в правый глаз Декстера Этриджа. Он пытался не обращать на нее внимания. Президент Брюстер говорил:

– Было бы большой ошибкой, если бы случившееся заставило нас позабыть про наши испанские дела. Значение этих баз трудно переоценить.

– Мы не собираемся откладывать этот вопрос навечно, – ответил Этридж.

– Некоторые проблемы нельзя решать с точки зрения вечности, Декс. О них нужно думать прямо сейчас. Сегодня, завтра, в ближайшие двенадцать месяцев.

Этридж знал эту манеру вести дела: она исходила от Билла Саттертуэйта и в последние несколько лет все больше проникала во все, что говорил и делал президент.

Президент продолжал:

– Повторяю: прямо сейчас, немедленно, иначе красные обставят нас по кораблям и пушкам и в результате будут доминировать во всем Средиземноморье. Единственное, что может установить равновесие, – это наши испанские базы.

– Я не думаю, что мы находимся на краю войны.

Этридж закрыл правый глаз, пытаясь унять сверлившую его боль.

– Декс, мы находимся на краю войны уже с тысяча девятьсот сорок седьмого года.

Президент выглядел усталым; его утомленный голос звучал шероховато и натужно, как плохо смазанные дверные петли. Но Этриджу даже нравилось слушать его голос – это было так же приятно, как вытираться грубым полотенцем после горячей ванны.

Их личная встреча проходила в зале Линкольна, беседа продолжалась уже два часа, прерываясь только появлением помощников, приносивших новости из министерства юстиции. Аноним, позвонивший в полицию Лос-Анджелеса, предупредил, что в здание федерального суда заложена пластиковая бомба, и пригрозил, что, если вашингтонскую семерку не освободят, волна взрывов прокатится по всей стране. Это звучало так, словно он говорил от имени какой-то большой подпольной организации национального масштаба. Однако никакой бомбы в здании суда не оказалось; кроме того, правительство уже неделю вело массовую слежку за всеми радикалами и не обнаружило в их среде никакой особенной активности. Наоборот, казалось, что трагедия в Капитолии остудила многие головы; даже ультралевые газеты призывали прекратить насилие.

Все это не помешало президенту отвлечься от основной темы встречи – похищения Фэрли, чтобы в течение получаса гневно обрушиваться на тех «предателей, которые ползают в ногах у радикальной швали». Этридж слушал его с вежливым интересом. Разошедшийся Брюстер обладал особым красноречием, но при этом частенько хватал через край. Сегодня он пребывал в настоящей ярости. Воздух в зале был отравлен дымом его сигары.

Президент не стеснялся в выражениях:

– Надо было сразу остановить этих ублюдков. Еще тогда, в шестидесятых. Но мы хотели выглядеть терпимыми и либеральными. И вот к чему это привело.

Брюстер говорил, обращаясь к собственным коленям. Голова его была опущена, он даже не шевелился, только время от времени быстро поднимал на Этриджа глаза, как будто хотел пронзить его своим взглядом.

– Ох уж эти их праведные речи о свободе и справедливости. Меня от них тошнит, Декс. Когда они говорят «освобождение», значит, скоро кто-нибудь взлетит на воздух. Когда они говорят об активном участии в управлении государством, то подразумевают передачу власти каким-нибудь отбросам общества, живущим на помойке. Они заставляют нас усваивать свои гнусные понятия и свой грязный язык – вспомните, когда вы в последний раз были шокированы, услышав о «фашистских свиньях»? Они вколачивают свою идеологию нам в мозги; настало время покончить с этим.

Этридж чувствовал, что головная боль сводит его с ума. Она не давала ему сосредоточиться на разговоре, хотя их диалог становился все более тревожным. Брюстер долго распинался по поводу либералов, но несколько минут назад неожиданно перешел на испанские базы. Этриджа это насторожило, поскольку он знал, что президент ни о чем не станет говорить просто так. Ярость Брюстера была вовсе не случайна – она служила преамбулой к следующему шагу, который Этридж, измученный своей головной болью, тщетно пытался предугадать.

– Как вы думаете, не одолжит ли мне кто-нибудь пару таблеток аспирина?

Брюстер быстро поднял голову, и на его лоб упала темная прядь.

– Вам плохо?

– Просто головная боль.

– Я позову доктора.

– Не стоит.

– Декс, вас накрыло взрывом, вы повредили голову, а теперь у вас появились головные боли. Вам надо показаться врачу.

– В этом нет необходимости. Я всю жизнь страдаю головными болями, время от времени они появляются, но потом всегда проходят.

Этридж слегка поднял руку, чтобы показать, что он оценил внимание президента.

– Беспокоиться тут не о чем, клянусь вам. Врачи уже провели надо мной все обследования, какие только знает медицина. Со мной все в порядке. Мне просто нужно выпить аспирин.

Президент потянулся к телефону. Этридж услышал, как он что-то говорит в трубку, и, уловив слово «аспирин», с облегчением откинулся на спинку кресла.

Ему вовсе не хотелось снова начинать весь круг обследований под присмотром целого отряда врачей, переводивших его от одного диагностического аппарата к другому, подвергавших его всевозможным тестам и анализам и следивших за каждым его шагом, как будто он попал в тюрьму. С ним было все в порядке; это всего лишь плохая погода и пазушные кости. Поначалу его беспокоила какая-то странная летаргия, огромное количество сна, которого требовал его организм; на следующее утро после взрыва он проснулся с раскалывающейся головой и чувством необычной слабости в правой части тела. Он честно рассказал об этом врачам – он вовсе не был гордым идиотом. За сим последовало несколько серьезных бесед о возможности инсульта или, может быть, «метаболических церебральных нарушений»; дополнительное просвечивание черепа, еще несколько электроэнцефалограмм. На третье утро Дик Кермод, его лечащий врач, вошел в палату с сияющим видом: «Какого черта, у вас ничего нет. Человек, которого стукнули по голове, имеет право на небольшую головную боль. Никаких внутренних повреждений, никакого инсульта. Голова сегодня не болит? Прекрасно, значит, мы вас выписываем – у нас не осталось ни одного теста, все дали отрицательные результаты. Но если появятся какие-нибудь проблемы, сразу же со мной свяжитесь, обещаете? А от головы пейте аспирин».

Говард Брюстер положил трубку на телефон:

– Вы должны мне кое-что пообещать, Декс. Завтра утром вы первым делом позвоните доктору и расскажете ему об этих болях.

– Но я…

– Пообещайте мне эту маленькую вещь, ладно?

Этридж наклонил голову:

– Обещаю.

– Вы очень важны для нас, Декс. Мы не хотим, чтобы у вас были какие-то проблемы со здоровьем. Если мы не вызволим Клиффорда Фэрли ко дню инаугурации, вам придется встать на его место, а для этого вы должны быть достаточно здоровым человеком.

– К этому времени он уже будет с нами, господин президент. Я в этом абсолютно уверен.

– Надо быть готовым к худшему, – ответил Брюстер, закурив новую сигару. – Поэтому вы сейчас здесь. У нас очень мало времени: я должен передать вам всю информацию, которой прежде уже нагрузил Фэрли. Мой предшественник инструктировал меня шесть недель, столько же я потратил на Клиффа. А у нас с вами осталось только девять дней. Разумеется, вам надо посетить Госдепартамент и министерство обороны, поговорить с людьми из моего кабинета и Совета безопасности, однако есть только один человек, который может провести вас от начала до конца через все эти джунгли, и этот человек – я. Поэтому в ближайшие девять дней, Декс, вам придется проводить со мной так много времени, что скоро вас начнет от меня тошнить, если этого уже не случилось.

Этридж не испытывал неприязни к Говарду Брюстеру. На самом деле он ему скорее нравился. Но его мнение о президенте долгое время оставалось неустойчивым, потому что было не так-то просто определить его политическую позицию. На первый взгляд он казался воплощением американских традиций: вырос в сельских районах Орегона, верил в необходимость тяжелого труда и патриотизм, в равные возможности для всех, в то, что Бог никого не любит так, как сильного и упорного бойца. Создавалось впечатление, что мировоззрение Брюстера сложилось под влиянием Авраама Линкольна, Горацио Элджера и Тома Микса. Он представлял собой смесь либеральных традиций, консервативного мышления и жизненных ценностей человека с улицы. Отсюда проистекали и его слабости: поверхностная набожность, отсутствие твердых принципов, слишком покладистая мораль.

В целом Этридж рассматривал Говарда Брюстера как достойный объект для оппозиции – не святой и не чудовище; но кто может сказать, что он полностью подходит для роли президента?

– Мы будем работать вместе долгие часы, – продолжал президент. – Вы должны усвоить массу разных вещей: текущие дела, секретную информацию и все остальное. Вот почему вы нужны мне здоровым.

Для большей убедительности президент слегка подался вперед. Его рука вместе с сигарой отлетела ото рта, оставив в воздухе дымящийся след.

– Вы не можете позволить себе головной боли. Понимаете, о чем я говорю?

Этридж улыбнулся:

– Все в порядке, господин президент.

Помощник принес аспирин и стакан холодной воды. Этридж проглотил таблетки.

– Моя сигара вас не беспокоит?

– Нисколько.

– Это правда или простая вежливость?

– Вы знаете, что я и сам иногда не прочь побаловаться сигарой.

– Да, но когда у человека болит голова, он становится чувствительным к некоторым вещам.

Помощник ушел, и Брюстер положил сигару в пепельницу рядом со своим локтем.

– Вы удивительно любезный парень, Декс. Помню, как в начале кампании вы все время опаздывали на собрания, и потом оказалось, что вы просто пропускали всех вперед и придерживали им двери. Где бы вы ни появлялись, ручки всех дверей оказывались у вас в руках.

– Меня от этого быстро излечили.

Президент улыбнулся, и его глаза превратились в щелочки. Но в следующий момент к нему вернулся серьезный вид.

– Как жаль, что я вас так мало знаю.

– Разве я кажусь вам такой уж большой загадкой?

– Декс, вы избранный вице-президент. Если Клифф не вернется живым и здоровым в эти девять дней, вы станете следующим президентом Соединенных Штатов. Будь это в моих силах, я хотел бы знать вас так же хорошо, как собственного сына. Тогда мне было бы гораздо легче.

– Похоже, все дело в том, что вы просто боитесь передать мне власть. Вы не уверены, смогу ли я с ней справиться.

– Я вам вполне доверяю, Декс.

– Но вы бы предпочли, чтобы я вас чем-то успокоил. Что вы хотите от меня услышать, господин президент?

Брюстер не дал прямого ответа. Он встал и прошелся по комнате с таким видом, словно видел ее в первый раз. Рассмотрел картины, окинул взглядом мебель; потом вернулся к столу и встал за креслом, наклонившись через него, чтобы взять сигару.

– Управлять страной из Белого дома, – медленно произнес он, – это то же самое, что пытаться прихлопнуть муху с помощью большой дубины. Я не подвергаю сомнению ваше сердце или ваш ум, Декс. И я не думаю, что ваши политические взгляды радикально отличаются от моих. Какие-то различия, конечно, есть, но они не слишком велики. Однако мы просидели с вами в сенате – сколько? Лет двенадцать, кажется? И у меня ни разу не было случая узнать вас как следует.

– Я сидел в другом крыле.

– Многих демократов я знаю гораздо хуже, чем некоторых из тех парней, которые сидели в другом крыле.

– Вы хотите сказать, что я не проявлял большой активности?

– Простите, если это кажется вам неделикатным, но именно это я хочу сказать. Конечно, вас нельзя было назвать отщепенцем или безмозглым крикуном, с которым ни о чем нельзя толком поговорить. Ничего похожего. Но вы были чертовски тихим сенатором, Декс. – Глаза президента уставились на него, как два ружейных дула. – Чертовски тихим сенатором.

– Не в моем стиле поднимать много шума, господин президент.

– Если через девять дней вы войдете в этот дом, то вам придется поднять очень большой шум, Декс. Иначе вас никто здесь не услышит.

– Что ж, раз так, я буду достаточно шумным.

– Вы думаете, вам это под силу?

– Я надеюсь, что мне не придется делать ничего подобного. Я надеюсь, что Клифф вернется. Но если дела будут обстоять так, как вы говорите, то мой ответ – да. Я думаю, что мне это под силу, господин президент.

– Хорошо. Прекрасно.

Брюстер уселся в кресло, сунув в рот сигару и скрестив ноги. На нем был спортивный твидовый пиджак от «Харрис», узел на его галстуке выглядел безупречно, брюки были отлично выглажены, ботинки сияли, но при всем этом он, как всегда, производил впечатление мешковатого и чуть неряшливого человека.

– Похоже, я вас не слишком убедил.

– Декс, многие люди в моей партии очень беспокоятся на ваш счет. Вы пробыли в Вашингтоне двадцать четыре года, и за это время никто не видел, чтобы вы занимались чем-нибудь другим, кроме проталкивания законопроектов, полезных для ваших избирателей в Детройте. Может быть, я говорю слишком резко, но ситуация этого требует. Последние восемь лет в сенате вы занимались юстицией, финансами и торговлей – все это очень теплые местечки. Насколько я знаю, вы никогда не выступали по вопросам международных отношений или обороны. Ваше голосование по этим вопросам всегда было очень сдержанным и разумным, однако, когда парни с Холма обращают свой взгляд на Пенсильвания-авеню, им нужно руководство, а не списки голосов.

– Боюсь, я не могу изменить свой послужной список в угоду сложившейся ситуации, господин президент.

– Я хочу лишь предупредить, с чем вам придется иметь дело. Ваша большая дубина – это конгресс Соединенных Штатов. И если вы хотите прихлопнуть ваших мух, вам нужно уметь с ней обращаться.

Сигара, описав плавную дугу, вернулась обратно в пепельницу.

– В конгрессе вам придется столкнуться со множеством разных правил и предрассудков. Большинство из них – чистейший анахронизм. Я знаю, что у Фэрли есть грандиозные планы по поводу расчистки этих завалов, но у него ничего не выйдет: такие попытки уже были и всегда кончались ничем. Вы должны научиться балансировать дубиной на кончике пальца, Декс, другого пути нет. Если вы попытаетесь ухватиться за нее с одного конца, она вывалится у вас из рук. Вы республиканец, а у демократов в конгрессе большинство.

Еще двенадцать часов назад мысль о возможности стать президентом США казалась Этриджу чем-то далеким и туманным. Хотя после выборов ему поневоле приходилось с ней считаться, до сих пор он смотрел на президентство, как на выигрыш в лотерее, когда в руках всего один билет. Конечно, такие выигрыши иногда случаются, но не стоит рассчитывать на них всерьез.

Потом он узнал о похищении Фэрли, и Секретная служба усилила его охрану. В первый раз он почувствовал значимость своего положения. То, что казалось далеким, стало очень близким. Он не хотел додумывать до конца и взвешивать свои шансы, это было бы некрасиво по отношению к Фэрли. Но похищенных часто убивают. Этридж вполне мог стать президентом Соединенных Штатов на следующие четыре года.

Впрочем, у него не было времени как следует прочувствовать эту перемену. Его срочно вызвали в Белый дом, президент приветствовал его теплыми словами, в которых озабоченность и горечь смешивались с покровительственной симпатией. За этим последовали ругань в сторону радикалов, настойчивые напоминания о важности испанских баз и, наконец, беспокойство о здоровье Этриджа и неприятные сомнения в его компетентности.

Он повернулся лицом к Брюстеру, стараясь двигаться не слишком резко.

– Господин президент, когда в Денвере я согласился баллотироваться на пост вице-президента, я принял на себя всю соответствующую ответственность.

– Но вы не очень-то боролись за этот пост.

– Пожалуй. Я был скорее темной лошадкой.

– Вы когда-нибудь боролись за что-нибудь по-настоящему, Декс?

– Думаю, что да. – Он медленно улыбнулся. – Мы изо всех сил боролись против вас.

Брюстер остался невозмутим:

– Кампанию вел Фэрли, а не вы.

– Мне казалось, что я тоже приложил к этому руку. Или я просто обольщаюсь?

– Вовсе нет. Вы помогли ему получить множество голосов – можно даже сказать, именно благодаря вам он победил на выборах. Но обращение с дубиной потребует от вас совсем других навыков. – Президент докурил свою сигару и достал из кармана новую. – Ладно, черт с этим. Мы должны как следует выложиться за эти девять дней, вот и все. По крайней мере, вы на Холме не новичок и у вас мало врагов. Когда сюда пришел Франклин Рузвельт, он был губернатором штата, те немногие люди, которых он знал, его ненавидели, и у него не было никакого представления о том, как руководить страной. Однако он справился – все справляются.

Этридж ясно понимал, что президент пытается убедить скорее самого себя и при этом чего-то недоговаривает. Это можно было прочитать в его глазах. «Но вы-то не Франклин Рузвельт, Декс. Вы не станете таким, как он, даже через миллион лет».

«Ну что ж, посмотрим», – подумал Этридж. Он принял свое решение и чувствовал, что его поднимает волна ликования и торжества.

Президент говорил по телефону.

– Билл? Расскажите мне о новостях. – Его большое лицо кивало, а глаза блуждали по комнате. Он слушал в течение нескольких минут, на протяжении которых на его лице, как у актера, сменялись разные эмоции. Изредка он бросал в ответ что-нибудь односложное; напоследок он сказал: – Держите меня в курсе, – и повесил трубку.

– Что нового?

– Испанская полиция нашла вертолет. Пустой.

– Где?

– На ферме в Пиренеях.

У Брюстера был хороший искусственный загар, но сейчас его лицо казалось старым. За последние два-три года он заметно постарел. «Так всегда и бывает», – подумал Этридж, чувствуя, что в эту мысль прокралось что-то слишком личное, он сам довольно болезненно относился к своему возрасту.

– Может быть, они найдут отпечатки пальцев, – прибавил президент без особой убежденности. – Или какие-нибудь улики.

– От Фэрли ничего?

– Нет. Ни от него, ни от людей, которые его похитили.

– Это ужасно.

– Все могло бы быть иначе, – заметил Брюстер, – если бы я тогда не позволил ему переубедить себя насчет расправы с этими ублюдками.

– Я так не думаю. Мы бы взялись за них здесь, а не в Европе.

Глаза президента сузились.

– Декс, я хочу покончить с этими ублюдками. Мне нужна ваша помощь.

– Неделю назад вы предлагали то же самое Фэрли.

– С тех пор ситуация стала гораздо хуже. Она выходит из-под контроля.

– Мы даже не знаем, кто за этим стоит, господин президент.

– Один из них американец. Черный. Нам это известно.

– Это еще не причина, чтобы устроить массовое линчевание.

– Никто не говорит о линчевании, Декс.

– В сети попадется много ни в чем не повинной рыбешки.

– Но это покажет им, что мы не собираемся отступать. – Он сделал широкий жест рукой, в которой обычно держал сигару. – Сейчас это очень важно – гораздо важнее, чем считает большинство.

Этридж понимал, что президент хочет начать атаку против радикалов не ради каких-то стратегических целей, а просто чтобы показать, что его администрация способна на твердые и эффективные шаги. Сейчас необходимо успокоить общественность. Он признавал мотивы президента, но прекрасно сознавал и то, что жесткие меры правительства могут спровоцировать в стране массовые беспорядки, которые потребуют от Вашингтона еще более суровых действий. Иными словами, придется использовать армию. Но если вы начинаете применять военную силу против части собственного населения, это ставит под удар всю демократическую структуру власти. Этридж меньше всего хотел идти на такой риск именно теперь, когда благодаря Фэрли у страны было больше шансов на реформы, перестройку и политическую стабильность, чем за все последние десятилетия.

Боль безжалостно резала ему правый глаз. Он мигнул.

– Господин президент, я против того, чтобы начинать широкомасштабную акцию прямо сейчас. Но я обещаю, что всесторонне обдумаю это.

Брюстер не без изящества откинулся ни спинку кресла.

– Хорошо, Декс. – Он взглянул на часы. – Постарайтесь как следует выспаться этой ночью, завтра утром у нас будет много работы. Я думаю, что вы… С вами все в порядке, Декс?

– Да, это просто головная боль.

Спазм немного утих, и он поднялся с места. Легкая слабость в правой ноге, но ходить она ему не мешала. Утром он позвонит Дику Кермоду.

Президент проводил его до двери:

– Позаботьтесь о своем здоровье, Декс. Вы знаете, что будет, если вы не выручите нас из беды. Следующим в списке стоит старина Милт Люк.

Это была странная и пугающая мысль. Спикер палаты представителей, конечно, еще не выжил из ума, но уже достиг того возраста, когда старики впадают в утомительное многословие и им требуются большие усилия, чтобы восстановить в памяти какой-нибудь недавний факт.

Президент сказал:

– Я говорю серьезно, Декс. До дня вашей инаугурации Милт Люк остается вторым человеком, который в случае чего должен взять бразды правления. Приняв присягу, вы можете назвать кандидатуру нового вице-президента, которую утвердит конгресс. Кстати, вы уже кого-нибудь приметили?

– Вы говорите так, как будто не верите в возвращение Фэрли.

– Я надеюсь, что он вернется. Но дела не всегда идут так, как нам хочется, Декс. Может быть, мы не сможем вызволить его вовремя; может быть, мы не вызволим его вообще. И тогда вы станете президентом. Подберите себе вице-президента, Декс, и сделайте это поскорее.

Агент Пикетт вместе с группой телохранителей встретил Этриджа в коридоре и проводил до машины. Теперь Этридж ездил на одном из президентских лимузинов. Откинувшись на спинку сиденья, он прислонился затылком к подголовнику, чувствуя, что боль начинает понемногу затихать.

Сэм Марч, подумал он. Марч будет хорошим вице-президентом. Хладнокровный, опытный сенатор, настоящий республиканец… Господи, но ведь Марч погиб.

Этридж выпрямился, глядя в окно. Многих из них уже не было в живых. В это трудно было поверить.

В салоне лимузина было тихо. Негромкий шорох шин, мягкое дуновение тепла от нагревателя. Ночь была холодной и туманной, окна машины запотели, щетки стеклоочистителей монотонно ездили взад и вперед. Затылок водителя выглядел широким и надежным. В эти дни агенты Секретной службы, обычно разговорчивые, хранили полное молчание.

Большой черный лимузин – похоже на катафалк, подумал он. Сколько он видел их за эту неделю. Бесконечные похороны. Он не мог попасть на все. Большинство из них проходили дома, в родных штатах, но некоторые – особенно почетные – перенесли на Арлингтонское кладбище. Он побывал на многих церемониях, и каждый раз они напоминали ему самые первые государственные похороны, которые ему довелось увидеть. Погода тогда стояла ненастная: было влажно и душно, и процессия медленно двигалась от Капитолия к Арлингтону под проливным дождем. Кортеж тянулся с величественной пышностью, в аллее перед Капитолием стояло много ветеранов, а в почетном карауле, сопровождавшем гроб Черного Джека Першинга, мелькали лица Эйзенхауэра, Хэра Арнольда и многих других, кого теперь уже нет в живых.

Связь поколений получалась просто поразительная: Этридж был современным конгрессменом, человеком семидесятых, может быть, восьмидесятых годов; Першинг сражался с индейцами на границе продвижения поселенцев…

Лимузин остановился. Люди из Секретной службы дежурили в автофургоне – это была их передвижная штаб-квартира. Этридж проскользнул в свой дом вслед за агентами, которые проверили каждую подозрительную тень. Теперь они держались очень напряженно, эти агенты. Они внимательно делали свою работу и не хотели допустить ни одной ошибки.

Дома ему сказали, что Джудит уже легла; он с удивлением посмотрел на настенные часы, висевшие в холле: половина двенадцатого.

«У президента длинные часы». Он повесил пальто на крючок в холле и положил шляпу на полку. Ужасно устал. Головная боль стихла, но он чувствовал себя полностью опустошенным: это был тяжелый день и невыносимая неделя.

«Он прав. Мне это не под силу». Президентские амбиции всегда казались ему чем-то вроде патологии, которой сам он, по счастью, не страдал.

Он прошел в свой кабинет. Дворецкий, как обычно, налил ему коньяку и бесшумно вышел из комнаты. Этридж погрузился в кресло, глядя на стоявший рядом телефон.

Он испытывал что-то вроде предсвадебной лихорадки. Разумеется, ты не думаешь всерьез сбежать, но временами нападает паника. Президентство – да, конечно, он его хотел. Разве это не мечта любого политика?

Ему пришлось посмотреть номер в книжке; он набрал несколько цифр, поглядывая на часы и напустив на себя небрежный вид. Хорошо, хоть головная боль прошла.

– Резиденция конгрессмена Би.

Это был голос Ширли Би, старавшейся говорить официальным тоном; он улыбнулся:

– Привет, Ширли, это Декс Этридж.

– А, сенатор!

– Как дела?

– Спасибо, хорошо.

Она говорила с сильным бирмингемским акцентом.

– Энди дома?

– Да, конечно, сейчас я его позову.

«Положение обязывает». Этридж откинулся в кресле, чувствуя, как в его руках напряглась нить власти.

– Алло? Сенатор?

– Да, Энди. Простите, что беспокою вас в такой поздний час.

– Ничего страшного. Я еще не ложился. Пишу письмо вдове сенатора Марча – пытаюсь подобрать слова.

В этом был весь Би. Сам пишет соболезнующие письма. Этридж почувствовал укол совести: он поручал это своему административному помощнику. Он хотел сказать: «Странно, я как раз думал о Марче», – но придержал язык.

– Энди, мне надо с вами поговорить.

– Прямо сейчас?

– Да.

– И не по телефону?

– Лично.

– Хорошо, я сейчас приеду. Оставьте мне немного бренди.

Повесив трубку, Этридж подумал о том, как легко он начал пользоваться преимуществами власти. Прежде он сам отправился бы домой к Би, хотя тот и был всего лишь конгрессменом. Правда, Би два срока просидел в сенате и считался там одним из самых популярных и влиятельных политиков. Потом, четыре года назад, как раз накануне перевыборов, произошла эта автомобильная авария. Общество проявило к нему сочувственную симпатию, но это не могло исправить двух вещей: госпитализации Би, которая лишила его возможности вести кампанию, и победы Брюстера, приведшей демократов на все руководящие посты.

Однако даже в этой ситуации Би не хватило всего нескольких голосов.

Два года спустя, попробовав себя в частной юридической практике, Би вернулся в большую политику. Он стал баллотироваться в конгрессмены от своего родного округа в Лос-Анджелесе и победил с преимуществом, которое побило все калифорнийские рекорды. Все считали, что Би решил использовать место в конгрессе как удобный плацдарм для следующих сенатских выборов, но прошлым летом он сделал неожиданный шаг – начал собственную президентскую кампанию.

Это было неслыханно – баллотироваться в президенты из палаты представителей, да еще в то время, когда его партия находилась в меньшинстве. Этридж так и не понял, на что рассчитывал Би. Было ли это просто пробным шаром, пущенным только для того, чтобы приучить всех к мысли о себе, как о кандидате в президенты? Собирался ли он участвовать в следующих выборах в сенат, чтобы потом сделать новую, более серьезную попытку получить президентское кресло? К тому времени он будет еще достаточно молод; сейчас ему только сорок семь.

Считалось само собой разумеющимся, что Брюстера переизберут на второй срок. Но Би начал кампанию и получил неожиданно сильную поддержку. Он выиграл праймериз в Нью-Гемпшире и лишь с минимальным отрывом проиграл во Флориде Фицрою Гранту. Однако потом избирательная машина Фэрли набрала ход, и тот без труда победил в Орегоне, Техасе и даже родном штате Би – Калифорнии; позже на съезде республиканцев Би великодушно отдал свои голоса Клиффорду Фэрли. Этридж не слышал, чтобы между ними заключались какие-нибудь соглашения, однако двое людей из кабинета Фэрли участвовали в избирательной кампании Би.

На перевыборы в конгресс Эндрю Би потратил вдвое меньше времени, чем на президентскую гонку, однако с подавляющим преимуществом победил обоих соперников и утвердился в мнении республиканцев как человек, пользующийся у избирателей большим успехом.

Иными словами, даже заседая в нижней палате, Эндрю Би оставался влиятельной силой в республиканской партии и во всей американской политике.

Этридж вышел в холл, чтобы предупредить охрану о приходе Би.

– Я забыл дать ему пароль, но буду признателен, если вы его ко мне пропустите.

Агент Пикетт, привычная мишень для беззлобных шуток Этриджа, мгновенно улыбнулся:

– Мы только обыщем его с ног до головы и слегка промоем мозги, а потом сразу же пропустим.

– Вот и отлично.

Би приехал через двадцать минут – высокий и крепкий мужчина с глубоко посаженными синими глазами, калифорнийским загаром и осанкой кинозвезды. После автомобильной аварии у него осталась легкая хромота – пришлось вынуть из ноги несколько костей; но его походка и сейчас выглядела атлетической, без намека на какую-либо ущербность. Было время, когда он работал лесорубом в Северной Калифорнии; по его фигуре это чувствовалось до сих пор.

– Я заинтригован, – сказал Би, принимая бокал с бренди. Этридж опустился в свое кресло.

– Полагаю, вы уже думали о последствиях похищения Клиффорда Фэрли?

– Какие именно последствия вы имеете в виду?

Би был слишком осторожен; это заставило Этриджа улыбнуться, и Би понимающе кивнул:

– Вы можете стать президентом – об этом речь?

– Энди, на последнем съезде вы имели большую поддержку. Вы вполне могли бы продолжать бороться за свою кандидатуру.

– Я решил уступить Фэрли. Его шансы были лучше моих.

– Вы поступили очень великодушно.

– Я сделал это не для того, чтобы получить чью-то благодарность, сенатор. И Клиффа и меня поддерживало умеренно-либеральное крыло, и, если бы мы раскололи голоса надвое, это привело бы к победе Фицроя Гранта. А я не думаю, что консервативный республиканец смог бы побить Брюстера.

– Значит, вы отдали голоса Фэрли ради блага партии?

– Я не думал именно в таких выражениях.

Иначе говоря, он заботился об этом не столько на благо партии, сколько на благо всей страны – каким его понимал сам Би, считавший, что Фэрли будет гораздо лучшим руководителем, чем Брюстер.

– Вы были первым, кого Клифф хотел сделать своим партнером по предвыборной гонке.

– Знаю. Но Макнили и другие его отговорили. Я бы слишком сильно перевесил кампанию на левый фланг, и он потерял бы много консервативно настроенных избирателей.

– И поэтому вместо вас они взяли меня. Как законченного консерватора.

– На многих людей вы производите именно такое впечатление, – сказал Би. – Но не на меня. Я знаю, как вы голосуете в сенате.

– Мы с вами хорошо сработались в сенате, Энди. Может быть, нам стоит продолжить сотрудничество и дальше?

– На что вы намекаете, сенатор?

– Я буду говорить без экивоков, – сказал Этридж. – Возможно, мы уже не увидим Клиффа Фэрли живым – надо быть готовым к худшему. Если я стану президентом, моей первой задачей будет назвать кандидатуру нового вице-президента.

– И вы хотите получить мой совет?

– Нет. Я прошу вас стать моим вице-президентом, если Клифф не вернется.

Наступило молчание. Би сидел, задумчиво склонившись над своим бокалом.

– Это очень лестное предложение, Декс.

– Честно говоря, я бы предпочел Сэма Марча, но он умер. Однако для меня очень важно, что вы были первым выбором Клиффа. Я чувствую себя обязанным уважать его желания – в конце концов, президентом избрали все-таки его.

– Да, выражаетесь вы прямолинейно. – Знаменитая улыбка Би.

– После Марча вы были моим следующим кандидатом. Это правда.

Би поднял голову и отхлебнул из бокала:

– Для меня совсем не зазорно оказаться в компании Сэма Марча.

– Мы могли бы составить с вами хорошую команду, как высчитаете?

Би развел ноги и скрестил их снова:

– Судя по всему, ответ вам нужен быстро.

– Боюсь, что да.

Калифорнийский великан поднялся с места:

– Дайте мне время до утра.

– Я позвоню вам завтра в офис.

– Договорились.

Они вместе направились к двери. Би спросил:

– Вам не кажется, что все это выглядит довольно бессердечно?

– Пожалуй. Как будто обыскиваешь карманы человека, который еще не совсем мертв.

– Иногда я ненавижу политику, – сказал Би. Он крепко пожал руку Этриджу и вышел.

Было уже далеко за полночь. Головная боль возвращалась снова. Этридж подумал, не позвонить ли доктору, но потом решил сначала поспать и посмотреть, не пройдет ли голова на следующий день.

Чувствуя себя странно виноватым и раздумывая о большом столе в Белом доме, он отправился в постель.

Вторник, 11 января

11.35, среднее время по Гринвичу.

Сигнал поступил на частоте пятьсот килогерц в диапазоне, выделенном для морской связи; он был несильным, но достаточно отчетливым. Наземный оператор зафиксировал время – 11.35. Текст послания отстукивали на азбуке Морзе поначалу довольно неуверенно. После расшифровки оно оказалось кратким:

«ФЭРЛИ БУДЕТ ГОВОРИТЬ НА ЭТОЙ ЧАСТОТЕ 12.00 ДЕРЖИТЕ КАНАЛ ОТКРЫТЫМ».

Связист переслал сообщение по наземной связи командующему флотом в Портсмуте.

Не было времени размышлять, насколько правдива эта информация. Командующий флотом немедленно отдал приказ всем станциям связи. К одиннадцати сорока восьми каждый радиоприемник на побережье Англии и Франции был включен и настроен на прием.

В одиннадцать пятьдесят послышался характерный для начала передачи шум и раздался голос: «Говорит Клиффорд Фэрли. Через… десять минут… я буду говорить… на этой… волне».

Командующий флотом связался с Адмиралтейством по телефону в 11.49. Его донесение передали на Даунинг-стрит, 10.

С Вашингтоном были установлены два прямых канала связи: «горячая линия» от премьер-министра к президенту Брюстеру и спутниковый канал, предназначенный для ведения радиопередач в живом эфире.

В одиннадцать пятьдесят пять на частоте пятьсот килогерц вновь раздался голос: «Говорит Клиффорд Фэрли. Через… пять минут… я буду говорить… на этой… волне».

На тех немногих станциях, где было хорошее качество приема, операторы отчетливо расслышали, что вторая фраза звучала точно так же, как первая, только слово «десять» было заменено на слово «пять».

Премьер-министр слушал второе сообщение в прямом эфире по телефону в Адмиралтействе; он сразу заметил странные паузы между словами. Голос был похож на голос Фэрли. Он обратился к первому лорду Адмиралтейства:

– Думаю, мы все это записываем?

– Разумеется.

– Хорошо… Уайтхолл предупредили?

– Да, конечно.

Премьер-министр взял телефон «горячей линии»:

– Господин президент?

– Я слушаю. – Гнусавый орегонский акцент.

– Мы будем транслировать вам прямую передачу.

– Ладно, послушаем, что нам скажут.

08.50, восточное стандартное время.

В Управлении национальной безопасности было огромное количество компьютеров, предназначенных для анализа шифров, кодов и различных электронных передач. Записи обращения Фэрли были загружены в машины IBM, а затем пропущены через них по второму разу, теперь уже в качестве чисто звуковых данных, пригодных для детальной оценки громкости и модуляций голоса. Мощные детекторы могли разложить каждый звук на элементы и собрать его снова, пропустив через специальные фильтры и отсеяв мельчайшие помехи и шумы.

Эймс, чиновник Управления, которому поручили исследовать запись обращения Фэрли, был давним знакомым и коллегой Лайма. В свое время он курировал его работу, когда тот находился за границей.

– Речевой анализ положительный. – сказал Эймс. – Мы сравнили запись со старыми выступлениями Фэрли. Это не подделка – это его собственный голос.

Саттертуэйт разглядывал ленту сквозь толстые линзы своих очков:

– Монтаж.

– И еще какой, – пробормотал Лайм.

Место, где они находились, всегда напоминало Лайму космический центр управления полетами: огромный зал с изогнутыми стенами и множеством безостановочно работавших компьютеров.

Лайм держал распечатку записи. Она была разделена на блоки, показывавшие, в каких местах слова Фэрли были вырезаны и затем склеены в другом порядке.

«Говорит Клиффорд Фэрли.

Я похищен

с целью выкупа.

Меня держат в неизвестном месте люди, которые не показывают мне своих лиц и о которых я ничего не знаю, кроме их псевдонимов. Они не причинили мне никакого физического вреда.

Их

требования

выглядят вполне разумными.

Я

полагаю

что Вашингтон согласится с этими требованиями.

Допускаю, что

можно подумать, что

я вынужден

говорить

эти слова.

Но

это

не соответствует истине.

Думаю, я достаточно устойчив к нажиму

и

меня не удастся запугать.

Они не причинили мне

вреда.

говорю

своими словами и без принуждения.

Человек в моем положении не может позволить себе роскошь торговаться.

Меня нельзя купить.

Я

говорю

то,

что

считаю нужным.

Давайте смотреть в глаза фактам. Я занимаю в мире определенное положение; живой или мертвый, я должен за него отвечать. Человек на моем месте не может говорить

вещи,

которые

не соответствуют истине.

Требования

революционеров

выглядят разумными.

Моя свобода в обмен на семерых террористов, которые находятся под судом.

Они должны быть освобождены и помещены в безопасное убежище.

Инструкции последуют в дальнейшем.

Говорит Клиффорд Фэрли».

Саттеруэйт сказал:

– Это похоже на работу профессионала?

Лайм покачал головой, а Эймс ответил:

– Скорее талантливого любителя. Звучит довольно естественно, но впечатление такое, что вся работа велась путем многократной перезаписи на двух портативных стереомагнитофонах. Слышен сильный шум пленки, какой бывает, когда на одно и то же место перезаписывают несколько раз. На склейках должен быть специфический звук, они затерли его чистыми кусками, это тоже видно. В общем, нельзя сказать, что работа проводилась в хорошо оборудованной студии.

У Саттеруэйта был такой вид, словно он проглотил какую-то гадость.

– Он знал, что его записывают. По крайней мере, какую-то часть. Я хочу сказать, что человек не станет произносить: «Говорит Клиффорд Фэрли», если перед ним не держат микрофон. Ему следовало вести себя осторожнее.

– С пистолетом, приставленным к виску?

Лайм зажал в зубах сигарету, откинул крышку зажигалки и чиркнул колесиком по кремнию. Вверх ударила высокая струя огня.

Принтер продолжал выдавливать длинную ленту с распечаткой, которая змеилась и скручивалась на полу, как волосы Медузы. Саттертуэйт сказал:

– Для их пропагандистов это просто клад.

В общем они зря теряли время. Локализация источника радиосигнала сузила зону поиска до сравнительно небольшого средиземноморского района на побережье к северу от Барселоны, и международные силы уже прочесывали местность. Оставалось только ждать, каким будет результат.

15.15, континентальное европейское время.

В лодке сильно пахло рыбой. Фэрли лежал в тесной каюте со связанными руками и ногами и смотрел на бесстрастное лицо Абдула, чувствуя себя беспомощной игрушкой морской качки. Вероятно, они находились где-то в Средиземном море. В голове стояла тупая боль – остаточное действие лекарственного препарата, который они вкололи ему прошлой ночью.

– Давай поговорим, Абдул.

– Нет.

– Жаль. Ты мог бы услышать что-нибудь полезное для себя.

– Только не надо говорить мне, что у нас ничего не выйдет.

– Ну почему же. Может быть, что-нибудь и выйдет. Только вы не сможете жить с этим дальше.

На лице Абдула появилось отвращение.

– Кончай это, парень.

– Ты знаешь, что они с вами сделают, когда поймают.

– Они нас не поймают. Они слишком глупы. А теперь немного помолчи.

Фэрли снова вытянулся на койке. Она была очень узкой, деревянные края врезались в локти, и их некуда было передвинуть. Он повернулся так, чтобы хотя бы один локоть висел в воздухе.

Память о прошлой ночи с трудом склеивалась из разрозненных кусков. Какое-то время он был без сознания, погруженный в кому; потом стал медленно выходить из забытья, чувствуя себя при этом как пьяный. Он все еще лежал в закрытом гробу и мягко покачивался на волнах в открытом море. Дальше последовательность событий становилась расплывчатой: он не помнил, как гроб вытащили из лодки; очнулся, когда уже отвинчивали крышку, и происходило это на суше, хотя чувствовался сильный запах моря. Стояла темная ночь, небо скрывали облака, холодный ветер гнал над песком клочья тумана. Сухие водоросли обвились вокруг его ноги. Кто-то – возможно, это был Селим – сказал, что лодку надо затащить подальше на берег, иначе ее унесет приливом. Быстрое движение, тени, мечущиеся в темноте; чей-то стон, глухой удар тела, падающего на песок. Голос Селима: «Абдул, воткни в него свой нож. Крепче». Черное застывшее лицо, почти не различимое при тусклом свете. Челюсти больше не пережевывают резинку. «Давай, Абдул. Это приказ». Абдул медленно двигается и исчезает в темноте. Раздается специфический звук – нож протыкает плоть и кости.

«Леди, теперь вы».

«Но я…»

«Вперед». – Очень мягкий голос.

Вспоминая об этом теперь, Фэрли догадался, что тогда произошло: похоже, Селим столкнулся с какими-то разногласиями в своей группе и добился нужной солидарности, принудив каждого из них к участию в зверском убийстве. Фэрли знал идеологию их Мао: жестокость – это инструмент политики.

Ночное происшествие лишало его последних сомнений в том, что он имеет дело с совершенно безжалостными людьми. Они убьют его тогда, когда сочтут нужным. Сейчас или позже, это только вопрос времени.

Потом они потащили его куда-то в дюны: Селим, Абдул, девушка и четвертый, имени которого он не слышал. Он не знал, кого они убили на берегу, и не понимал почему.

В дюнах их ждал грузовик – старый заржавленный фургон, в котором сидел Ахмед, человек, говоривший по-английски с испанским акцентом. В фургоне они накрыли его одеялом и сделали еще один укол, после чего он снова отключился.

Полной уверенности у него не было, но, кажется, в эту ночь они несколько раз переходили с берега на сушу.

Теперь он лежал в маленькой каюте и смотрел на невозмутимое лицо Абдула, медленно качаясь на морских волнах и думая о том, видит ли все это Бог.

10.10, восточное стандартное время.

В номере бостонской гостиницы, за окном которого падали снежные хлопья, трое мужчин работали над революцией. Каванах и молодой Харрисон занимались оружием, а Рауль Рива склонился над большой картой Вашингтона с фломастером в одной руке и адресной книгой в другой.

Они уже дважды нанесли удар властям, и можно было ожидать, что теперь истеблишмент будет держаться настороже, сильно ограничив их возможности. Однако американцы проявляли невероятную и самоубийственную некомпетентность: у них не было долгосрочных планов на случай продолжительной борьбы, и всю свою энергию они тратили на то, чтобы ответить на последнюю атаку, вместо того, чтобы всерьез готовиться к следующей.

Их Капитолий был взорван. Теперь его окружили вооруженной охраной, под присмотром которой рабочие разбирали внутренние завалы и готовились к реконструкции. Федеральные здания везде и всюду были оснащены дополнительными караулами и контрольными постами. Залы заседаний обеих палат, временно перенесенные в Арсенал, охраняли целые взводы солдат. Правительство имело глупость оцепить военными и полицейскими каждое государственное учреждение в крупных городах, начиная с почты и кончая городским судом.

А тем временем конгрессмены и сенаторы каждый вечер возвращались к себе домой и ночевали в никем не охраняемых домах и квартирах.

Они были так глупы, что порой ему приходило в голову, стоит ли вообще тратить силы на этих идиотов. Рива перевернул страницу справочника и пробежался пальцем по строчкам, пока не нашел домашний адрес сенатора Уэнделла Холландера.

10.45, восточное стандартное время.

Саттертуэйт устроил свой боевой штаб в зале заседаний Управления национальной безопасности, потому что здесь уже имелись все необходимые средства коммуникации. Длинный стол был заставлен телефонами, телексами и факсами. На стене висела карта боевых действий. Потоки информации стекались в комнату для машинисток, расположенную этажом ниже, откуда в бумажном виде перемещались наверх и распределялись в штабе между столами аналитиков. Главы и руководители всех силовых агентств рылись в испещренных данными бумагах, стараясь добыть из них не только ценную информацию, но и источник вдохновения.

Они сидели тут часами, отбирали данные, беседовали, жаловались друг другу. Саттертуэйт намеренно использовал такой громоздкий способ вести дела: ему требовалось мгновенное взаимодействие всех агентств, он настаивал на том, чтобы ему присылали самых компетентных и авторитетных людей, наделенных реальной властью, чтобы они могли принимать решения прямо на месте, без продолжительных консультаций и утряски вопросов за пределами его штаба.

Большое кресло в центре зала, которое обычно занимал президент, принадлежало теперь Саттеруэйту; он как раз сидел в нем, когда его вызвал президент. Он молча встал и со всей быстротой, какую позволяли его короткие ноги, направился к восточному выходу из здания.

От снегопада, выпавшего прошлой ночью, на асфальте осталась хрустящая корочка. Утро было ясным и холодным; журналисты в теплых ботинках и пальто осаждали оба здания, образовав самую многочисленную толпу, какую он только видел со времени президентских выборов. Чтобы расчистить путь сквозь это столпотворение, Саттертуэйту потребовались четверо полицейских и один агент Секретной службы.

В Белом доме пустовал даже зал для прессы – репортеров сюда больше не пускали. Заявления президента озвучивались через Перри Хэрна; это происходило на грязной и истоптанной лужайке перед Белым домом.

По пути в президентский кабинет он встретил Хэлройда, специального агента, возглавлявшего отдел Секретной службы при Белом доме. Саттертуэйт остановился, чтобы с ним поговорить.

– Вы нашли Дэвида Лайма? Попросите его зайти ко мне в зал заседаний. Возможно, он все еще в Управлении – поищите там в первую очередь.

– Да, сэр.

Хэлройд ушел, а Саттертуэйта пропустили к президенту.

У него уже были Этридж и пресс-секретарь. Хэрн собирался уходить; он кивнул Саттертуэйту, взял свой портфель и направился к двери.

– Боюсь, они захотят большего, – сказал он, обернувшись через плечо.

– Это все, что я могу им дать. Заставьте их удовольствоваться этим, Перри. Подсластите пилюлю, как можете, сделайте все, чтобы они это проглотили.

Хэрн приостановился у двери:

– Вряд ли их устроит что-то меньшее, чем живая информация, господин президент. «Мы делаем все, что можем», «мы ожидаем быстрых результатов» – все эти фразы они уже слышали и раньше, под каким бы соусом мы их ни подавали.

– А какого дьявола я еще могу сказать?

Лицо президента стало красным. Он выглядел переутомленным, его глаза были налиты кровью.

Перри Хэрн неспешно удалился. Этридж кивнул Саттертуэйту, не поднимаясь с кресла. Изможденное лицо, мешки под глазами – вид, как у поднятого с постели больного. Удивляться тут нечему, в Капитолии ему пришлось несладко.

Саттертуйэт устал не меньше других; по крайней мере, настолько, чтобы не думать о формальностях. Он обратился к президенту с интимной грубоватой резкостью, которую никогда не позволял себе на людях:

– Надеюсь, вы притащили меня сюда не для того, чтобы выслушать очередной отчет. Если появится что-нибудь важное, я сам вам сообщу.

– Не кипятитесь, Билл.

Этридж выглядел слегка шокированным; Саттертуэйт поморщился и наклонил голову в знак извинения. Президент сказал:

– Я должен принять важное политическое решение.

– О том, что сказать прессе?

– Нет. Не об этом.

Президент взял в рот сигару, но не закурил. Из-за этого его голос стал звучать более невнятно.

– Я об этой чертовой пресс-конференции, которую они устроили прошлой ночью.

– Какой пресс-конференции?

– Вы ничего не слышали?

– Вы знаете, господин президент, что я был очень занят.

Этридж заговорил со своего места:

– Прошлой ночью несколько лидеров конгресса устроили совместную пресс-конференцию. – Его голос звучал сухо и неодобрительно. – Вуди Гест, Фиц Грант, Уэнди Холландер и некоторые другие. Присутствовали представители обеих партий и палат.

Президент перебросил через стол экземпляр «Нью-Йорк таймс»:

– Прочтите это.

Саттертуэйт уже видел сегодняшнюю «Таймс», но у него не было времени ее пролистать. Заголовок на первой странице был набран, наверно, самыми крупными буквами, которые когда-либо использовали в газете: «ФЭРЛИ ПОХИЩЕН». Ближе к концу страницы, под большой фотографией, изображающей группу хорошо известных ему лиц, стояла подпись: «Лидеры конгресса требуют от правительства жестких действий – требования террористов должны быть отвергнуты».

Пока Саттертуэйт читал, президент сказал:

– Меня засыпали телефонными звонками. Плюс целые горы телеграмм.

– И как разделяются голоса?

– Примерно шесть к четырем.

– За или против жестких мер?

– За. – Президент произнес это слово веско, оставив его висеть в воздухе. Помолчав немного, он добавил: – Общественное мнение склоняется к тому, что пора перестать просто сидеть и ронять слезы. – Он вытащил изо рта сигару, его голос окреп. – Я слышу голоса людей, Билл. Они собираются там, снаружи, с факелами и кольями.

Саттертуэйт что-то пробурчал себе под нос, показывая, что он слышит, и перевернул страницу. Декстер Этридж сказал:

– Все уже было сказано сегодня утром, господин президент. Мы приняли решение.

– Я знаю, Декс. Но мы еще не огласили его публично.

– Вы хотите сказать, что мы можем передумать?

– Мы не ожидали, что последует такая бурная реакция.

– Господин президент, – сказал Этридж тоном, который заставил Саттертуэйта поднять голову. Этридж шевельнулся в своем кресле, сделал глубокий вдох и негромко произнес: – Вы никогда не были человеком, который принимает свои решения, основываясь на том, чье мнение он услышит последним. Вы не нуждались в общественном консенсусе, для того чтобы трезво взвешивать свои суждения. И я не могу поверить, что сейчас вы согласны пойти на поводу чужого мнения, поддавшись паническим настроениям толпы…

– Речь идет о том, что нация может быть расколота. – Голос президента прозвучал резко. – Я сейчас не играю в политические игры, черт возьми. Я пытаюсь сохранить целостность своей страны!

Этридж выпрямил спину. Это был первый раз, когда Саттертуэйт видел его рассерженным.

– Вы не сможете это сделать, встав на сторону уличных крикунов.

Президент ткнул сигарой в газету, которую держал Саттертуэйт:

– Некоторые из этих людей – уважаемые представители народа, Декс. Может быть, среди их избирателей и есть уличные крикуны, но о людях не всегда можно судить по их сторонникам.

Саттертуэйт отложил газету в сторону. Он сказал:

– Я понимаю ваши чувства. Сегодня утром мы все слышали голос Фэрли. Невозможно было оставаться равнодушным: мы цивилизованные люди, близкий нам человек попал в беду, и мы инстинктивно пришли к выводу, что требования преступников приемлемы и надо соглашаться на обмен. Нас заботила прежде всего безопасность Фэрли, но мы не думали о последствиях, к которым это может привести.

Этридж, нахмурившись, смотрел на Саттертуэйта. По его лицу ходили желваки.

Президент Брюстер сказал:

– Если мы сейчас уступим, каждый бандит в этой стране решит, что он может делать все, что заблагорассудится. Освободить убийц и отправить их в безопасное убежище – если, конечно, допустить, что найдется страна, которая согласится их принять? Это все равно что объявить всем революционерам и повстанцам в мире: идите, убивайте, взрывайте дома, крушите все на своем пути, вы останетесь безнаказанными.

Цвет лица Этриджа напоминал темную ветчину, вокруг глаз чернели нездоровые круги. Он почти умоляюще протянул руки:

– Господин президент, я могу только повторить то, что уже говорил сегодня утром. Похитители предлагают нам обмен, и мы все согласны, что жизнь Фэрли стоит гораздо больше, чем пресловутая семерка. Я не вижу, что теперь изменилось.

Саттертуэйт повернулся и встретился глазами с президентом; он ответил Этриджу:

– Если бы мы говорили о реальном qui pro quo,[7] вы были бы совершенно правы. Но выбор стоит не между жизнью Фэрли и свободой семерых преступников. Речь идет о том, можем ли мы себе позволить дать карт-бланш экстремистам.

Этридж сидел прямо, всем своим видом выражая упрямство и несогласие. Он стал протирать глаза большим и указательным пальцами; когда он закончил, ему потребовалось время, чтобы снова сфокусировать взгляд.

– Думаю, мы должны смириться с фактом, что, как бы мы ни поступили, наши действия не могут удовлетворить всех. Раскола избежать не удастся. Конечно, теоретически можно доказать все, что угодно. Я тоже могу привести вам массу аргументов, почему мы не должны придерживаться жесткой линии. Мы не можем просто отказаться отпустить преступников, за этим должна последовать широкомасштабная акция по поимке и преследованию радикалов. Дальше полицейская операция будет расходиться все более широкими кругами, что приведет к постоянному нарушению гражданских прав в стране. Только так мы сможем завинтить все гайки, и, на мой взгляд, это будет именно то, чего от нас хотят наши противники, – грубые репрессии, которые льют воду на мельницу их антиправительственной пропаганды.

Саттертуэйт сказал:

– Вас послушать, так мы уже проиграли.

– В этом раунде – да. И мы должны это признать.

– Нет, – сказал президент. – Никогда.

Он пошарил ладонью по столу, не отрывая глаз от Этриджа. Его пальцы сжали зажигалку, колесо чиркнуло, и президент поднес пламя к сигаре.

– Декс, вы хотите сделать это предметом публичного обсуждения? Вы хотите выступить против меня?

Этридж не ответил прямо:

– Господин президент, самая важная вещь – даже более важная, чем нынешняя трагедия, – заключается в том, чтобы разработать долгосрочную политику и построить такую общественную систему, которая будет обеспечивать безопасность граждан и создавать атмосферу надежности и доверия к правительству. Если у общества не будет поводов для беспокойства и тревоги, волна терроризма в конце концов сама сойдет на нет, лишившись своей питательной среды. Мне кажется…

– Долгосрочная политика, – перебил его Саттертуэйт, – это роскошь, на которую у нас уже нет времени.

– Могу я закончить?

– Простите. Продолжайте.

– Не хочу никого обидеть, но я уверен, что из всех нынешних политиков именно Клифф Фэрли является тем человеком, который способен построить в этой стране стабильное и процветающее общество. Я знаком с идеями его реформ и считаю их единственным реальным проектом, который дает нам шанс создать по-настоящему ответственное и эффективное правительство. И если мы спасем Фэрли, то волна общественной симпатии, которая поднимется после его освобождения, составит прекрасный фон и достаточную поддержку, чтобы он смог преодолеть сопротивление конгресса и осуществить свои программы, которые при других обстоятельствах могли бы не пройти.

Саттертуэйт был явно сбит с толку, хотя старался этого не показать. Этот изнуренный вице-президент, с его больными глазами и донкихотствующим идеализмом, неожиданно придал делу новый оборот. Конечно, Этридж наделял Фэрли гораздо большими достоинствами, чем тот имел на самом деле; планы его реформ были известны, и Саттертуэйт не видел в них ничего особенного. Но в одном Этридж был совершенно прав: если Фэрли будет освобожден, он действительно может получить в обществе беспрецедентную поддержку. На гребне этой волны, обладая даже минимальной политической сноровкой, Фэрли вполне будет способен протолкнуть через конгресс все необходимые ему реформы, пока законодатели еще не успели прийти в себя…

Взгляд Саттертуэйта соскользнул с Этриджа на президентский флаг и остановился на самом президенте. На морщинистом лице Брюстера он прочитал то же удивление, которое испытывал сам, – удивление и понимание огромной важности того, о чем говорил Этридж.

12.55, восточное стандартное время.

Терпение Лайма готово было лопнуть. Он прибыл в штаб почти час назад, принеся в бумажном пакете свой обед, который подмок от черного кофе, вылившегося из стаканчика с неплотной крышкой. Дешевая пища долго не переваривалась в его желудке.

Он поставил свободное кресло рядом с Фредом Кайзером, сотрудником Управления национальной безопасности, который своим видом походил на большого дружелюбного медведя-гризли. Лайм его знал, но не очень близко. Кайзер пытался говорить сразу по двум телефонам, зажав обе трубки между ухом и плечом и заткнув второе ухо пальцем.

Лайм бегло прочитал аккуратно распечатанные отчеты, посмотрел разные обрывки и черновики, но не нашел ничего интересного. Длинный стол был завален все увеличивавшимися кипами бумаг: докладами, полученными из зала машинисток, из Главного штаба обороны в Пентагоне и из архивов Секретной службы и УНБ, на которых уже успели осесть толстые слои пыли. На другом конце стола женщина с голубыми волосами печатала что-то на учетных карточках и в алфавитном порядке расставляла их по ящикам. Каретка ездила взад и вперед, из-под стеклянной крышки ползла длинная бумажная лента, и какой-то военный в форме генерал-майора отрывал от нее куски и читал, стоя рядом с грохочущей машинкой.

В помещении было шумно и многолюдно. В основном все занимались составлением списков и их последующим анализом. Начинали со списков известных радикальных активистов, за ними следовали списки людей, которые не попали в эти списки, – подозреваемых, чья вина не была доказана. Компьютерные базы данных выдавали на принтеры подробную информацию о деталях происшествия – modus operandi,[8] место действия, разные мелкие факты, касающиеся черного американского пилота и тех следов от шин на снегу, которые обнаружили на покинутой ферме в Пиренеях после того, как нашли брошенный вертолет.

В противоположном углу зала с наушниками на голове сидел Б.Л. Хойт и слушал какую-то запись – возможно, заявление Фэрли, – с идиотическим спокойствием уставив глаза в потолок. Конец ленты соскочил с пустой бобины и стал вращаться вместе с наматывающей катушкой, болтаясь в воздухе; Хойт продолжал сидеть в той же позе.

Фред Кайзер грохнул трубкой о телефон и, повернувшись к Лайму, прорычал:

– Проклятье.

– Что?

– Да нет, я так. Просто подумал, как все это ужасно.

– А…

Сигарета Лайма дымилась на краю стола и наращивала пепел, все ближе подбираясь к дереву. Он спас стол от возгорания, осторожно взяв окурок и переправив его в пепельницу.

– Моя жена думает, что она психоаналитик, – сказал Кайзер.

– Да ну?

– Да, представляешь, прихожу я домой завтракать, а она битых полчаса твердит мне про этих ублюдков, подвергая их психоанализу. Все, что мне нужно, это чашка кофе и яичница с беконом, но вместо этого я должен слушать, почему, по ее мнению, они вздумали похитить Фэрли.

– И почему же? – Лайм отложил прочитанную распечатку и взял другую.

– Я особенно не вслушивался. Ну, вроде того, что в детстве от них отказались родители и так далее. Все это дерьмо. Но я тебе скажу, почему они это сделали. Потому что кому-то это было нужно. Кто-то их завербовал, кто-то натренировал, кто-то запрограммировал. Кто-то взял кучку этих чертовых кретинов, запустил их, как заводных солдатиков, и направил на Клиффа Фэрли. Точно так же, как тех семерых придурков запустили в Капитолий с набитыми взрывчаткой чемоданами. А мы теперь должны узнать, кто это сделал и почему. Ты сам-то как думаешь, откуда ветер дует – из Москвы или Пекина?

– Не знаю. – Лайм не любил, когда всю историю человечества объясняли тайными заговорами.

– Ладно, разберемся. Настанет день, когда все эти проблемы будут решаться с помощью морской пехоты. Мы будем отправляться в любую точку мира со своими пушками и забирать с собой каждого паршивого американца, не говоря уже о президенте.

– Интересно, куда ты намерен отправить пехотинцев, Фред? И в кого они будут стрелять?

– О-о!

Телефон снова зазвонил, Кайзер рванулся к аппарату, схватил трубку, начал что-то говорить и слушать. Лайм вернулся к своим бумагам. В политике Кайзер был ребенком, но Лайма это не беспокоило: люди его сорта обитали в замкнутом мире технических устройств, им нужна была не реальность вообще, а голые факты.

Кайзер повесил трубку:

– Почему это был Фэрли?

Лайм взглянул на него.

– Я понимаю, что он был доступен и все такое. Но этот сукин сын – чертов либерал. А дело все в том, что им был нужен настоящий американец. Тот, кого они ненавидят.

– Сомневаюсь. В козлы отпущения обычно выбирают самых безобидных.

– Почему?

– Не знаю. Ацтеки использовали для жертвоприношений девственниц.

– Знаешь, иногда тебе совершенно отказывает здравый смысл.

– Верно, – сказал Лайм. – Товар поступает по мере необходимости.

– Что?

– Ничего.

– Нет, тебе точно надо провериться.

Лайм закрыл глаза и кивнул. Когда он опять их открыл, они смотрели на часы; и в этот момент, словно повинуясь его телепатическому сигналу, в комнате появился Саттертуэйт.

Он влетел в зал в длинном развевающемся пальто, как маленький вихрь, еще более хаотичный и разбросанный, чем обычно; резко остановился, обвел комнату близорукими глазами и громко сказал, стаскивая с себя пальто:

– У какого-нибудь есть важная информация? Нет? Но она должна быть очень важной, или оставьте ее на потом. Так есть или нет?

Тишина, как в школьном классе, где робеющие ученики не решаются поднять руку, чтобы дать правильный ответ. Саттертуэйт бросил в зал испытующий взгляд и быстро пробежал глазами по лицам. Увидев Лайма, он поднял руку, вытянул указательный палец и повелительным жестом поманил его к себе:

– Идемте.

Не дожидаясь ответа, он вылетел обратно в дверь. Лайм поднялся на ноги, коленом оттолкнув кресло, и почувствовал взгляды, направленные на него со всех сторон. Кайзер пробормотал:

– Держись начеку с этим сукиным сыном.

Лайм нашел Саттертуэйта в коридоре, где тот открывал один из кабинетов с надписью «Вход воспрещен». Они вошли в комнату. Это был небольшой конференц-зал, без окон, с голыми стенами и жужжавшими на потолке вентиляторами. Восемь тяжелых кресел, полированный стол из орехового дерева, в углу маленький столик для стенографистки. Лайм закрыл за собой дверь, поискал глазами пепельницу и направился к ней.

Саттертуэйт сказал:

– Полагаю, у вас есть гипотеза. – Ледяная вежливость.

– Гипотез хоть пруд пруди.

– Расскажите мне.

– У нас нет времени обсуждать каждую захудалую мысль, которая может прийти мне в голову.

– Дэвид, если я прошу вас высказать мне свои соображения, значит, у меня есть для этого причины.

Лайм бросил на него хмурый взгляд:

– Интересно, каким образом вы пришли к заключению, что я имею сообщить вам нечто ценное?

– Это не заключение, это предположение. И высказанное не мной, а Акертом. Он видел, как вы уставились на карту с таким видом, как будто читали на ней тайное сообщение, написанное симпатическими чернилами. Давайте выкладывайте, Дэвид, у меня действительно нет времени вытягивать из вас слово за словом.

– Если бы у меня действительно были ценные идеи, неужели вы думаете, что я стал бы их скрывать? Кто я, по-вашему, такой?

– Думаю, вы не хотите, чтобы я отвечал на этот вопрос. Ни к чему бросаться лишними словами.

– Ладно, я признаю, что у меня была идея, и я поиграл с ней какое-то время, пока не понял, что это пустой номер. Беда в том, что в ней чересчур много всяких «если». Это даже не теория, это облачный замок. Действуя в этом направлении, мы зря потратим время, которое нам нужно для реальных дел.

Саттертуэйт откинулся на спинку кресла, недвусмысленно демонстрируя недовольство и решимость продолжать беседу:

– Мне кажется, я догадываюсь, о каком направлении вы говорите. Значит, вы не хотите ввязываться в это дело? Послушайте, Дэвид, речь идет об одном из самых гнусных преступлений века. Они взяли не просто заложника – они взяли человека, который представляет огромную ценность для всего мира.

Лайм что-то невнятно пробурчал.

– Дэвид, мы говорим об экстремальной ситуации. Очень серьезной.

Лайм смотрел на свои ботинки, как будто стоял на подоконнике, разглядывая сквозь дым растянутое пожарными спасательное полотно.

– Знаю, – ответил он. – Но я терпеть не могу любителей, которые пытаются указывать профессионалам, как им нужно делать их работу.

– Ладно, кончайте это. Или вы думаете, что я сам напросился на это место? У меня и без того полно важных дел, Дэвид, и я здесь не для того, чтобы стяжать лавры. Просто я могу делать эту работу лучше, чем другие.

– Скромность всегда казалась мне переоцененной добродетелью, – пробормотал Лайм.

Саттертуэйт смерил его холодным взглядом:

– Вы появились на свет с нюхом прирожденной ищейки, который другие люди не могут развить в себе за годы тренировок. Когда речь идет об операциях в западном Средиземноморье, вы единственный живой эксперт, о котором стоит говорить. – Саттертуэйт на мгновение умолк, чтобы затем завершить удар: – А когда речь идет о Западной пустыне, обращаться к кому-нибудь другому просто не имеет смысла.

– Я не был там со времен Бен Беллы.[9]

– Но я попал в точку, верно?

– Допустим. И что дальше?

– Вы думаете, что Стурка замешан и в этом, так? Но почему? Интуиция?

– Просто я не верю в совпадения, – сказал Лайм. – Два хорошо организованных преступления, одинакового масштаба, с одинаковыми целями… Но фактов никаких. Одни только догадки. Они ничего не стоят.

Саттертуэйт ткнул пальцем в свободное кресло:

– Садитесь и давайте поговорим. Вы готовы приступить к работе?

– Это не мое поле деятельности.

– Чье место вы хотите? Хойта? Он все равно скоро слетит.

– Вы не можете увольнять государственных служащих.

– Но я могу переместить их туда, где от них будет минимум вреда. Или вы метите на кресло Акерта? Скажите, что вам нужно? Назовите вашу цену.

– Какая может быть цена за бессмысленную работу?

Он не сдвинулся с места. Сигарета торчала у него в углу рта и щипала дымом правый глаз.

– Хватит тянуть время. Вы ведь знаете, что я держу вас за жабры.

– У меня нет никаких фактов. Вы можете это понять? Никаких фактов! – Он сделал шаг вперед, теперь по-настоящему рассерженный. – Мне ничего не нужно, и я не нуждаюсь в одобрении, вашем или чьем-нибудь еще. Я не дурак и знаю, что если бы я был лучше всех, то получил бы работу и без вашей протекции. Так что перестаньте унижать меня и себя этими дурацкими торгами.

Саттертуэйт передвинул очки на лоб:

– Вы не супермен, Дэвид, вы просто лучший из тех немногих шансов, что у нас есть. Вы провели в этой части света десять лет. Вы работали в Управлении национальной безопасности еще до того, как оно превратилось в кучу бюрократического дерьма, облажавшегося с делом Пуэбло. А в наши дни воображение кое-чего стоит. Вы думаете, я не знаю ваших секретов? Я знаю о вас все: ваши способности, ваш послужной список, кто ваши друзья, чем вы занимаетесь на досуге, сколько вы пьете и когда. Вы были тем человеком, который наладил контакт между Бен Беллой и де Голлем. Черт, если бы они только догадались послать вас в Индокитай!

Лайм покачал головой:

– Все равно ничего не выйдет.

Нельзя было сказать, чтобы он совсем не хотел этой работы. Когда-то ему нравилось то, что он делал, но сейчас он мечтал только об одном – поскорей из всего этого вырваться. «Старая кляча», – подумал он с усмешкой, но не стал продолжать этой мысли, пока она не завела его слишком далеко.

– Поймите, времена меняются, и сейчас это уже не тот мир, в котором я привык работать. Теперь больше ценится не ум, а глазомер. А из меня плохой стрелок.

– Вы говорите полную чушь, и сами это знаете.

– Нет. Мозги ничего больше не стоят – подумайте хотя бы обо всех этих парнях, которые сидят у вас в штабе. Для шахматных игроков давно не осталось места, все решают взрывы и убийства.

– Хорошо. Тогда убейте их. Но сначала найдите. Отыщите и вызволите Фэрли.

Лайм сухо рассмеялся:

– Почему бы вам не использовать местных ребят? Испанских копов, бедуинов, пустынных крыс – в конце концов, это их территория.

– Я считаю важным, чтобы в операции участвовали американцы.

– Мы имеем дело не с берберскими пиратами. Пушки тут не помогут.

– Похищен американец, и я подозреваю, что сами похитители – тоже американцы. Допустим, испанская полиция подберется к ним вплотную, а потом что-нибудь сорвется, и все закончится провалом. Представляете, как это будет выглядеть со стороны и какие последствия это может иметь для отношений между Вашингтоном и Мадридом? Даже небольшой промах с нашей стороны способен бросить Переса-Бласко в объятия Москвы. Если уж в это дело замешана Америка, мы должны отвечать и за победу, и за поражение. В случае успеха наша репутация на международной арене вырастет еще на несколько пунктов, и мы немедленно этим воспользуемся.

– А в случае провала?

– Неудачи бывали у нас и раньше, – невозмутимо ответил Саттертуэйт. – Ничего нового не произойдет. Как вы думаете, почему я не хочу отправлять туда бравых ребят из ЦРУ? Потому что они делают работу топорно, и всех от них тошнит; никто не станет сотрудничать с ними так, как с вами.

Саттертуэйт встал. Он был слишком маленького роста, чтобы производить внушительное впечатление, но все-таки он сделал такую попытку.

Лайм отрицательно покачал головой – мягкий, но решительный отказ.

Саттертуэйт сказал:

– Мне наплевать, какие у вас мотивы, но вы совершаете ошибку. Для этой работы мы не сможем найти никого лучше вас. Я знаю, чего вы боитесь – ответственности. Боитесь, что возьметесь за это дело и проиграете, а Фэрли погибнет. Понимаю, вам не хочется иметь это на своей совести. Но вы подумали о том, что почувствую при этом я? И что станет со всеми остальными? Или вы единственный, кому придется бить себя в грудь и посыпать голову пеплом?

Лайм продолжал хранить молчание, означавшее вежливый отказ. Но Саттертуэйт все-таки достал его:

– Если мы потеряем Фэрли из-за вашего отказа, ваша вина будет несравненно больше.

В этом неожиданном повороте разговора была какая-то дьявольская красота. Саттертуэйт приготовил Лайму ловушку и захлопнул ее на его глазах.

– Если вы возьметесь за работу, – тихо прибавил Саттертуэйт, – вы будете хотя бы знать, что сделали все, что могли.

Ловко сработано. Лайм посмотрел на него с ненавистью. Саттертуэйт подошел к нему ближе и нахмурился сквозь свои очки; он сделал примиряющий жест рукой:

– Не надо меня так ненавидеть.

– Почему?

– Потому что я не хочу, чтобы вы основывали свой отказ на личных чувствах.

Лайм понял, что так действительно могло бы случиться. Он снова был прав. Демон, которому нужно повиноваться.

– Сейчас вы полетите в Барселону, – продолжал Саттертуэйт уже деловым тоном. – Вылет в половине шестого, я рассчитываю на спецрейс.

Быстрый наклон головы и взгляд на часы.

– У вас чуть больше четырех часов, чтобы собрать вещи и попрощаться с друзьями. Думаю, вам лучше поспешить.

Лайм, наклонив голову, молча смотрел на него. Саттертуэйт сказал:

– Я пока ничего не буду сообщать прессе. Чтобы не связывать вам руки. Что вам понадобится?

Продолжительное молчание; потом глубокий вздох побежденного:

– Дайте мне Чэда Хилла из моего офиса – он новичок, но умеет выполнять приказы.

– Договорились. Что еще?

Лайм пожал плечами:

– Карт-бланш.

– Это само собой.

Лайм пошел к выходу, но Саттертуэйт остановил его:

– Так как насчет вашей теории?

– Я уже сказал – в ней слишком много «если».

– Но я угадал правильно.

– И я это признал.

– Значит, мой вердикт, в конце концов, не так уж несправедлив. Верно?

Лайм не ответил даже тенью улыбки.

Саттертуэйт первым вышел в дверь, и Лайм последовал за ним. Напоследок он с недоумением оглядел комнату – несмотря на ограниченный доступ, в ней не было ничего необычного. Дверь захлопнулась. Вход запрещен.

Саттертуэйт направился в свой штаб. На пороге зала он остановился и бросил через плечо:

– Доброй охоты – так, наверно, мне следует с вами попрощаться. – Легкая ироническая усмешка растаяла на его губах. – Вытащите этого сукина сына живым, Дэвид. – И, опустив за собой воображаемый занавес, Саттертуэйт удалился в зал.

Некоторое время Лайм стоял, уставив взгляд в пол и от души презирая театральные замашки этого человека. Потом тронулся с места и пошел к выходу, наклонив голову, чтобы закурить сигарету.

Среда, 12 января

22.40, континентальное европейское время.

Марио с детства привык с презрением относиться к моторным катерам. Он учился морскому делу во время летних каникул на борту принадлежавшего семье Мецетти кеча, двухместного 64-футового судна с изящным корпусом гоночной яхты. О двигателях он ничего не знал – это была сфера Элвина, – но мог стоять за штурвалом и отвечал за навигацию с помощью бинокля и морских карт. Лодка – 39-футовый «Мэтьюз» с одним большим дизелем – была сделана в Америке и плавала, по меньшей мере, уже лет двадцать пять; сравнительно новым выглядел только мотор, изготовленный во Франции. Приземистая деревянная посудина с двумя трюмными каютами на корме и на носу и небольшой открытой палубой между транцем и трапом кормовой каюты была построена с обычной для «Мэтьюз» экономностью, так что человеку большого роста едва можно было разогнуться в рулевой рубке. Невысокий Марио не испытывал от этого неудобств, но, когда в рубку входили Стурка или Элвин, им приходилось сутулиться.

Не было здесь и обычного штурманского стола; карту западного Средиземноморья приходилось расстилать на деревянной панели, закрепив ее биноклем так, чтобы Марио мог на нее смотреть, не отрываясь от штурвала. Он использовал компас и карту, чтобы прокладывать маршрут от одного маяка к другому. За час до заката волнение на море усилилось, достигнув девятифутовой отметки, и больше уже не затихало; широкий круглодонный корпус лодки мало подходил для такой качки, и Марио приходилось каждые пять минут корректировать курс, беря против волны на четверть румба – на зюйд-вест к Кабо-де-Гата, потом вокруг мыса в сторону Альмерии. Ветер дул со стороны пролива, относя судно к берегу. Трудная ночь для плавания; лодок в море почти не было, горели только огоньки бакенов.

Самым плохим моряком оказался Сезар, что доставило Марио некоторое мстительное удовлетворение: он знал, что все они относились к нему свысока, но Сезар был самым высокомерным, и теперь он с удовольствием увидел, каким салагой тот показал себя в морском деле. Чуть меньше него от качки страдала Пегги; они оба пластом лежали на койках в кормовой каюте. Элвин и Стурка находились на носу вместе с Клиффордом Фэрли, практикуясь, очевидно, в искусстве диалектического спора. Глупое занятие – стоит всем этим типам попасть наверх, как с их мозгами уже ничего не сделаешь. Марио знал это по опыту своей семьи. «Мецетти индастриз» ежедневно разрушала окружающую среду с тупым и варварским упорством, достойным Чингисхана, но стоило ему сказать об этом отцу, как тот привел к нему целую кучу инженеров со лживыми отчетами, доказывавшими, что все это только коммунистическая пропаганда.

Марио знал, что остальные относятся к нему без уважения, потому что он не отличался сильным умом и его маоизм был больше декларативным, чем усвоенным на практике. Никто из них его не любил, особенно Стурка, но ему было все равно. Зато он был полезен. И не только своими деньгами, которыми он их снабжал, но и по разным другим причинам – например, как сейчас, когда потребовалось плыть на лодке. Будь на его месте плохой моряк, судно уже десять раз утонуло бы в море или было бы выброшено на берег.

Освобождение человечества – вот что было важней всего; и, если ты внес в это дело какой-то вклад, пусть самый незначительный, твоя жизнь уже оправданна. Благодаря тебе в стене появилась еще одна маленькая трещинка, подготавливая тот сокрушительный удар, которым будет разрушена старая Америка. Еще одна попытка развалить систему насилия и угнетения, созданную главарями правительственной шайки, чтобы поддерживать власть немногих.

Он увидел сигнал маяка по правому борту и посчитал интервал между вспышками. «Есть», – громко сказал он вслух, радуясь тому, как здорово у него все получается. Окинув взглядом море, он нашел его достаточно спокойным, чтобы закрепить штурвал с помощью ремня. Когда руль был блокирован, он надел свою карнавальную маску, спустился по пяти ступенькам трапа к двери носовой кабины и постучал в нее костяшками пальцев.

Стурка, слегка приоткрывший дверь, почти упирался головой в потолочную балку. Света в каюте было мало, позади Стурки горела одна тусклая лампочка.

Марио сказал:

– Альмерия.

Стурка посмотрел на время:

– Опаздываем.

– В такую погоду трудно выдерживать график.

– Нам нужно пройти Малагу до рассвета.

– Ничего не выйдет. Это сотня миль.

Стурка никак не отреагировал:

– Не будем терять время. Возвращайся наверх.

Позади Стурки он мельком увидел Элвина в его новом обличье – с животом и округленными щеками, в парике и гриме, превращавшем его в совершенно другого человека, с челюстями, без конца жующими жевательную резинку, которой раньше он никогда не употреблял. Фэрли не должен был узнать никого из них. Стурка сказал, что это вопрос безопасности – на случай, если ему удастся освободиться; но, похоже, Стурка действительно собирался его освободить, и Марио это совсем не нравилось.

На Стурке был бурнус, почти скрывавший его лицо; позади него сидел бледный Фэрли, вцепившись обеими руками в край качавшейся на волнах койки. Он выглядел испуганным, и Марио это доставило большое удовольствие.

Марио вернулся в рулевую рубку и сорвал с себя маску, под которой с него ручьями лился