/ / Language: Русский / Genre:prose_military / Series: Секретный фарватер

Альпийская крепость

Богдан Сушинский

Новый военно-приключенческий роман известного писателя Богдана Сушинского посвящен событиям, связанным с одной из тайн Третьего рейха — попыткой создания в Альпах мощного укрепленного района, именуемого в секретных документах «Альпийской крепостью». Предполагалось, что Гитлер перенесет туда, в свою ставку «Бергхоф», рейхсканцелярию, чтобы возглавить последний рубеж обороны. Естественно, что ходом создания «Альпийской крепости» немедленно заинтересовались разведки противника, в частности США, чьи войска как раз и были нацелены на район Альп. Германская разведслужба СД во главе с бригадефюрером СС Шелленбергом развернула мощную дезинформационную кампанию, умышленно преувеличивая масштабы и темпы создания укрепрайона…

Тематически роман «Альпийская крепость» связан с романом «Воскресший гарнизон».


Альпийская крепость

Богдан Сушинский

Часть первая. У КАРТЫ ПРОИГРАННЫХ СРАЖЕНИЙ

Великие нации существуют лишь до тех пор, пока существуют великие вожди, которых сами же эти нации и сотворяют.

Богдан Сушинский

1

На фоне заснеженного хребта черные шпили замка Шварц-бург смотрелись как-то по-особому неприветливо и мрачно. Плато, на котором он высился, было затеряно посреди извилистой горной долины и, словно мощной крепостной стеной, подковообразно окаймлялось лесистыми отрогами Баварских Альп.

Пилот с трудом сумел посадить машину в десяти километрах от замка, на полосу, которая еще только создавалась специально для «Альпийской крепости». Причем руководитель стройки обер-лейтенант Зонбах, «специалист по секретным аэродромам», как высокопарно отрекомендовал его перед вылетом Отто Скор-цени, прямо предупредил пилота по рации: работы не завершены, садиться крайне опасно. Но когда летчик передал его слова командиру группы барону фон Штуберу, тот язвительно заявил:

— Передай своему Зонбаху, что на его аэродроме мы садимся по личному приказу Скорцени[1]. И мы сделаем это, даже если ему придется выстилать посадочную полосу телами своих поднебесных гробокопателей.

— Оно, конечно, так… Но разбиваться-то нам, а не Зонбаху, — проворчал явно подрастерявшийся пилот.

— Только поэтому не стоит завидовать обер-лейтенанту, еще вчера умудрившемуся заверить первого диверсанта рейха, что будто бы секретная авиабаза «Альпийской крепости» готова, — невозмутимо «успокоил» его барон. — А пока что сделай еще пару кругов над замком. Хочу понять, что он собой представляет и прикинуть, как его получше укреплять.

Пилот взглянул на Штубера, как на человека, который знает что-то такое, что не ведомо ему самому, и только поэтому, предельно низко пройдясь над опоясывающим замок небольшим крепостным двором, на крутом вираже вошел в окутанный легкой дымкой каньон, в конце которого и создавалась «полоса Зонбаха».

Шварцбург оказался классическим средневековым бургом[2], в центре его возвышался замок, напоминающий готический собор с тремя небольшими пристройками, а высокие крепостные стены были укреплены круглыми башнями, под красными черепичными крышами. И сам замок, и крепостной двор представали в форме неровного треугольника, одна из плоскостей которого упиралась в неприступную отвесную скалу, а другая буквально зависала над ущельем, западная часть которого завершалась черной, неприветливой чашей озера.

Третья сторона показалась обладателю этого горного пристанища слишком доступной, а значит, уязвимой, поэтому строители специально обрубили склон плато, расчленив его единственной крутой дорогой на два карьера, из камня которых и создавалась мрачная твердыня местного владетеля.

Человек, возводивший свое родовое гнездо в этом горном ущелье, должен был обладать таким же крутым и нелюдимым характером, как и здешние скалы. Он отдавал себе отчет в том, что его бург восстает в глубине огромной горной страны, охватывавшей обширные районы Верхней Баварии, Австрии и Швабии. А потому, чувствуя себя защитником целого региона, он в то же время ощущал себя его полноправным, лишь номинально подчинявшимся кому-то из королей, феодальным правителем.

«Именно таким правителем будете чувствовать себя в этом замке и вы, барон фон Штубер, — сказал себе штурмбаннфюрер, окидывая прощальным взглядом небольшой водопад, ниспадавший у западной стены бурга. — Если только пилоту в самом деле удастся посадить этот самолет по телам поднебесных гробокопателей Зонбаха».

Пилот оказался настоящим асом. Он приземлялся, лавируя не только между какими-то временным постройками и выбоинами, но и между группами строителей, выскакивавших буквально из-под фюзеляжа его трофейного самолетика. И первым, кто по-настоящему высоко, в бутылку венского коньяка, оценил его мастерство, был сам Зонбах — коренастый сорокалетний крепыш, с лицом рыбака, безжалостно обожженным полярными ветрами, на котором очки казались бутафорским излишеством.

Недавно обер-лейтенант действительно поторопился доложить нетерпеливому, нахрапистому Скорцени, что секретный аэродром «Люфтальпен-1» готов, не предполагая при этом, что обер-диверсант сразу же устроит ему проверку таким вот, нежданным и воинственным десантом «фридентальских коршунов». Узнав, что Штубер назначен комендантом «Национального редута»,[3] скромняга Зонбах тут же выразил уверенность, что теперь-то уж точно именно его, как создателя, и назначат комендантом «Люфтальпена-1». И уже под эту должность вызвался лично доставить штурмбаннфюрера к стенам крепости на горноегерской танкетке, а для его группы выделил грузовик.

— И кто же хозяин этой обители? — поинтересовался Штубер, когда на очередном изгибе дороги, точь-в-точь повторяющей изгибы горной речушки, вдали проявились очертания Шварц-бурга.

— Граф Эдвард фон Ленц, — ответил Зонбах. — Семидесяти пяти лет от роду. Неисправимый баварский сепаратист.

— Кто-кто… сепаратист?!

— Вы не ослышались, штурмбаннфюрер. Как это ни странно, баварский.

— Только из уважения, не заставляю повторять еще раз. Предпочитаю предаваться слуховым галлюцинациям.

— Не вы один предаетесь им в наши дни. Такие уж настали времена.

— Да, но… баварский сепаратист! Уму не постижимо! Нет, из истории я, конечно, помню, что в свое время Бавария тоже была независимым государством…

— И даже холила свою древнюю королевскую династию.

— Неужели до сих пор существуют люди, которые рассчитывают восстановить баварский трон?

— Как истинный баварец в двадцатом поколении, скажу, что с каждым днем их становится все больше.

Услышав это, Штубер отшатнулся, словно наткнулся на острие дуэльного клинка.

— Я не стану уточнять, принадлежите ли к этому кругу вы сами, обер-лейтенант.

— …Что же касается графа фон Ленца, — тоже не стал касаться этой висельничной темы Зонбах, — то он принадлежит к тому же роду, из которого происходит последний король Баварии Людвиг III. То есть документально засвидетельствовано, что он принадлежит к одной из ветвей баварской королевской династии Виттельсбахов[4], древней и славной, как сама Бавария. Никто не сомневается, что после гибели Третьего рейха русские, англичане и американцы сделают все возможное, чтобы Австрия вновь обрела независимость. Не потому, что хотят возвысить Австрию, а потому, что хотят окончательно ослабить и унизить Германию.

— Страшные события вы предвещаете, Зонбах. А для Германии даже апокалипсические.

— Правдивые, а потому роковые, — ответствовал командир поднебесных гробокопателей.

— Уже вижу лавины сепаратистских войск, волнами накатывающихся на последний оплот укрепрайона «Альпийская крепость»[5] замок Шварцбург.

— Ни штурмующих «лавин», ни баварских королевских флагов под барабанную дробь не будет.

— Еще бы! — подергал левой щекой Штубер. Его добровольный адъютант фельдфебель Зебольд первым заметил, что привычка эта «благодарно позаимствована» у Скорцени. — Уже сейчас ясно, что всю военно-кровавую работу сепаратисты решили переложить на своих западных союзников.

— Прелесть ситуации в том и заключается, что они сами впряглись в эту работу, — с трудом искривил свои толстые, до крови потрескавшиеся губы Зонбах. Эту неприветливую улыбку на почерневшем от ветров и морозов лице Вилли Штубер называл про себя «эскимосской». — И в самой Вене, и в эмиграции формируется мощное ядро политиков, военных и промышленников, которые хоть завтра готовы объявить аншлюс формой оккупации независимой Австрии и вновь провозгласить ее независимость. Это ли не шанс для соседней Баварии вернуть себе статус монархического государства? Это ли не прецедент для не так уж давно потерявшего корону Мюнхена, чья элита давно мечтает одеть баварцев в мундиры своей национальной, баварской армии?

Штубер нервно повел подбородком, однако задумчиво промолчал. Веяния, которые раскрывал перед ним Зонбах, буквально выбивали барона из той военно-политической колеи, в которой он до сих пор пребывал. Какое возрождение баварского трона?!

Какая оккупация Австрии?! И вообще, что здесь, черт возьми, происходит?! Рейх на грани гибели, со всех сторон враги. А здесь, в сердце «Альпийской крепости», вовсю созревают весенние гроздья сепаратизма. Действует ли здесь служба СД? А чем занимается в этих краях гестапо? Неужели и в этих службах все дружно бросились примерять «баварские мундиры»?!

Впрочем, возмущаться он мог, сколько угодно. Вот только есть ли смысл хвататься за пистолет? Что это даст? Вот почему, придерживаясь им же сформулированного разведывательнодиверсионного постулата: «Научись вести диалог с собственным молчанием!», Вилли спокойно, почти заискивающе поинтересо-валс;

— Уж не видится ли им среди претендентов на трон фельдмаршал Рупрехт?

— Оказывается, даже для вас это не такая уж неожиданность, — просияло лицо Зонбаха. Если только это коричневатое лицо «эскимоса» способно было просиять. — Ведь даже вы вспомнили, что фельдмаршал Рупрехт носит титул кронпринца Баварии, а значит, обладает реальными правами на трон[6].

— Признаться, мне и в голову не приходило, что, благословляя нас на создание в Баварии «Альпийской крепости», фюрер не догадывается, что на самом деле пытается сотворить ее не на родине национал-социализма, а в самой вотчине баварских сепаратистов.

— Надеюсь, вы понимаете, что я просто обязан информировать вас как коменданта крепости о реальном положении вещей, — решил подстраховаться обер-лейтенант.

— Оперируя подобного рода информацией, я никогда не ссылаюсь на источники. Особенно в обществе старших офицеров СД и гестапо, — успокоил его штурмбаннфюрер.

2

Приглашая Скорцени на совещание, личный адъютант фюрера обергруппенфюрер СС Шауб по-дружески предупредил его, что речь пойдет об «Альпийской крепости». Гитлер не любил заранее извещать подчиненных о вопросах, которые будут затрагиваться в его монологах на собрании «рыцарей Вебельсберга», как он в последнее время предпочитал называть высших чинов СС. Возможно, потому и не извещал, что это развеивало бы эффект внезапности, на который фюрер всегда так уповал.

Вот почему, садясь в машину, которая должна была доставить его из «секретной квартиры СД», где он отсыпался после возвращения с плацдарма под Шведтом-на-Одере, обер-диверсант задавался вопросом: почему вдруг Шауб допустил эту утечку информации? Только ли из уважения к нему, как «к лучшему диверсанту мира», как любил преподносить подобные «снисхождения» адъютант фюрера? Или же по просьбе самого Гитлера, который таким образом хотел подготовить своего личного агента по особым поручениям к тому, чтобы он мог поддержать идею «Национального редута».

Но тогда возникает вопрос: а кто позволит себе, кто посмеет эту идею не поддержать? Кто решится возражать фюреру?

Никогда не страдавший особым вольномыслием Кальтен-бруннер как-то в сердцах обронил: «После покушения на него 20 июля, фюрер начал видеть заговоры даже там, где их никто и никогда не замышлял». Очевидно, с такой же предопределенностью Гитлер узревает теперь и оппозицию по любому из затрагиваемых им на переговорах вопросов. Но это уже из области эмоций, а что по существу?

Отдельные фортификационные работы на той территории, которая тогда еще называлась «Областью фюрера», велись еще с начала сорок четвертого года, а возможно, даже и с конца сорок третьего. Но тогда они воспринимались лишь как превентивные меры по укреплению района альпийской ставки фюрера «Берг-хоф».

О превращении в неприступный укрепленный район «Альпийская крепость» огромных горных территорий речь тогда не шла. Впервые официально Гитлер заговорил о ней на тайном собрании Высших Посвященных СС в ритуальном замке СС Вебельсберг. Скорцени тогда впервые оказался в числе высших чинов СС, в числе не по чину избранных, которым позволено было участвовать в подобном собрании, и хорошо помнит, что прежде чем перейти к идее «Альпийской крепости», фюрер заговорил о другой несбывшейся мечте адептов СС — «Стране СС Франконии»[7].

— … В прошлый раз под сводами этого же зала мы говорили о Франконии. — Голос фюрера звучал с заунывной будничностью, но Скорцени уже знал, что на многих адептов СС гипнотически воздействует именно монотонность его речи. — Времени прошло немного, но оно оказалось безжалостным по отношению к нам и нашим идеям.

Гитлер выдержал натужную, томительную паузу, и когда всем уже казалось, что он попросту потерял нить мысли, вдруг ударил ребрами ладоней по столу, почти так же, как это обычно делал Эрнст Кальтенбруннер. Только у начальника Главного управления имперской безопасности рейха это всегда означало, что тема исчерпана или, наоборот, его собеседник слишком удалился от нее. А что означал этот жест решительности в сотворении фюрера?

«Очевидно, оно настало — то самое время “собирания камней”, когда каждый желает знать, какой из ранее коллективно разбросанных достанется теперь персонально ему, — попытался мысленно истолковать его Скорцени. — Франкония, страна романтиков СС, как раз и является одним из таких камней».

— То, что вы сейчас услышите, не подлежит разглашению. Каждый из вас получит список присутствовавших, дабы вы помнили, что мной информирован именно этот круг людей. Сейчас нам уже не стоит рассчитывать на то, что идея создания Франконии может быть воплощена в жизнь на территории исторической земли Бургундии, как мы ранее планировали.

Даже Скорцени слышно было, как фюрер тяжело вздохнул. Мысленно он наверняка представил себе карту, которая всегда у него на рабочем столе и на которую только сегодня утром адъютант от вермахта[8] нанес последние очертания линии фронта. Скорцени тоже помнил эти очертания по карте, имевшейся у него в кабинете, и понимал что там есть от чего прийти в уныние.

— Тем не менее, — все еще не унывал фюрер, — настало время, когда мы должны концентрировать наши лучшие силы СС, чтобы готовить к новому, решающему этапу борьбы. Намечено два пункта такого сбора. Первый из них — «Альпийская крепость». Да-да, вы не ослышались, именно так: «Альпийская крепость».

Словно бы по мановению факира, появился шеф-адъютант Буркдорф, развернул перед фюрером небольшую карту и, неслышно ступая, удалился. Прежде чем развить свою мысль, фюрер несколько минут сидел, молча уставившись в карту, словно видел ее впервые, затем медленно, по-школярски прошелся пальцем по очертаниям Альпийской Франконии.

— В общих чертах идея «Альпийского редута» нами уже обсуждалась. И даже предприняты усилия по созданию некоторых узловых пунктов его обороны, базирования и жизнеобеспечения. Но теперь настало время заняться им вплотную.

— Хотя можно смело утверждать, что лучшее время для этого давно упущено, — едва слышно прокомментировал Гиммлер.

«Кажется, идея уже обретает влиятельных противников», — мысленно ухмыльнулся обер-диверсант рейха. Только теперь он обратил внимание, что рейхсфюрер СС сидит не по правую руку от фюрера, как во время прошлого, обычного совещания, а в явном отдалении. Правда, он успел сместиться таким образом, что теперь располагался как раз напротив вождя. Лицом к лицу. В этом перемещении, очевидно, следовало усматривать некую кадрово-политическую символику. Однако «первому диверсанту рейха» некогда было заниматься ее толкованием.

— Задумывая создание «Альпийской крепости», — уже более вдохновенно вещал Гитлер, — мы исходили из нескольких факторов. Во-первых, она будет располагаться в самом центре Западной Европы, что позволит нам в трудные минуты поддерживать нужные связи с представителями многих стран, а также нашими сторонниками и агентами. Во-вторых, по площади этот огромный укрепрайон составит несколько десятков тысяч квадратных километров, а значит, довольно быстро может определиться, как новое, пусть даже временное естественно-государственное образование.

«Новое государственное образование?! — все так же, мысленно, воскликнул Скорцени. — Это он о чем? Мы слышим это от фюрера, который еще вчера готов был разжаловать и отправить на виселицу любого, кто поставит под сомнение непобедимость Третьего рейха?!»

Приблизительно так же отреагировали на этот пассаж фюрера и все остальные Высшие Посвященные СС. Тем не менее в зале воцарилась такая же напряженная тишина, как во время недавнего, уже здесь, в замке, произведенного медиумического сеанса вождя. Только сидевший чуть впереди Розенберга командир дивизии СС «Адольф Гитлер» бригадефюрер Вильгельм Монке[9]нервно поерзал на своем стуле. Один из немногих генералов, удостоенных Золотого Креста, командир ударного отряда СС, он имел право демонстрировать особую встревоженность и ответственность за судьбу черного легиона Германии. Правда, сейчас его полкам, сражающимся против англо-американцев на Западном фронте было нелегко. Но ведь и бросали-то их всегда на те участки, где приходилось особенно туго.

— «Альпийская крепость», — вознесся фюрер на вершину своей вдохновенности, — создается нами с учетом того, что ее естественными границами станут мощные горные массивы. На востоке — это горная система Нидер Тауерн; с запада, за небольшой грядой, мы получаем естественного союзника в лице нейтральной Швейцарии; на севере определились по горной системе Баварских, на юге — Карнийских и Далматинских Альп. Таким образом наша Альпийская Франкония будет включать в себя части исторических территорий Германии, Австрии и Италии. Столицей этого СС-рейха станет Берхтесгаден, штаб-квартирой штаба Верховного главнокомандования сухопутных войск — замок Орлиное Гнездо с его мощными подземными сооружениями, который к тому времени будет расширен, укреплен и усилен средствами противовоздушной обороны.

***

Присутствующие молчали. Однако Скорцени показалось, что в душе каждому из них вдруг захотелось поскорее оказаться за валами этого редута, как ополченцам, сражающимся на подступах к «своей» крепости, — за ее стенами. Вот только открывать перед ними ворота никто не собирался. Слишком уж зыбким и недолговечным оказывался каждый новый рубеж, на котором пытались удерживаться редеющие германские дивизии.

— Мною уже отдан приказ о создании на территории Альпийской Франконии запасов продовольствия. Началось строительство подземных ангаров для авиации. Целые горы будут превращены нами в естественные доты. Пещеры и штольни станут идеальными укрытиями и бомбоубежищами. Туда же будут перенесены лаборатории и конструкторские бюро, занимающиеся созданием сверхсекретного и сверхмощного оружия, способного истреблять врагов целыми корпусами и даже полевыми армиями.

«Что весьма перспективно, — мрачно согласился с ним Скорцени, — если, конечно, забыть, что истреблять их придется уже на территории Германии».

Обер-диверсант знал, что речь идет о «Фау», которые будут начинены зарядами, взрывная сила коих основывается на мощи ядерных реакций. Его агентура, сумевшая проникнуть в круг людей, близких к конструктору «Фау» Вернеру фон Брауну, — увы, подобным шпионским способом приходится добывать сведения не только о противнике! — уже доносила, что при создании этого оружия планируется использовать новейшие разработки «отца ракетчиков», соединяя их со сверхсекретными разработками профессора фон Гейзенберга и нескольких его учеников, вплотную занимающихся проблемой расщепления атома.

Но знал Скорцени и то, что такие же исследования ведутся сейчас в Соединенных Штатах, Англии и наверняка в России. Способна ли будет Альпийская Франкония с ее ограниченными запасами сырья, научно-технических и людских ресурсов, соревноваться с Америкой и Россией? Достаточно ли точно взвесил фюрер возможности столь усеченного рейха?

— При должной подготовке, — упорствовал в своих убеждениях фюрер, — «Альпийская крепость» способна в течение достаточно долгого времени оставаться неприступной. Действия танковых групп противника будут крайне ограничены, налеты авиации — малоэффективными, поскольку мы будем обладать недоступными для ее ударов горными бункерами, да к тому же — мощной противотанковой обороной.

Гитлер вдруг сорвал голос, засипел и, прокашливаясь, потянулся к стакану воды, разбавленной содой. Поправляясь после простуды, он пил только содовую, «постепенно при этом, — как пошутил кто-то из приближенных, — американизируясь».

— Возможно, возможно… — проворчал бригадефюрер Монке, воспользовавшись этой заминкой. — Все зависит от того, как эта оборона будет построена и вообще успеют ли ее возвести.

— В обычных же, наземных, боях враг станет нести огромные потери, — проигнорировал его комментарии Гитлер. — Но главное заключается не в нашей мощи, а в слабости врага. Соприкоснувшись на территории Германии, бывшие временные союзники мигом окажутся теми, кем они являются на самом деле — непримиримыми врагами.

«А ведь фюрер впервые столь откровенно заговорил о возможном поражении Германии, — отметил про себя Скорцени. — Мало того, он говорит о поражении рейха почти как о свершившемся факте».

— …И тогда англо-американцы наконец поймут, что у них есть только одна сила, способная по-настоящему противостоять русско-азиатским ордам, — это Германия. Кстати, на нашем совещании присутствует гаулейтер Тироля, ветеран национал-социалистического движения Франц Гофер…

3

Добротно выстроенный, «семейный», как его называли, пансионат «Горный приют» всегда казался настолько удаленным от мирских забот и таким идиллически умиротворенным, что поначалу резидент Управления стратегических служб США в Швейцарии Ален Даллес[10] всерьез задумывался: а не приобрести ли сразу же после войны этот пансионат в частное владение? Или хотя бы на год-второй поселиться в его «нагорном» крыле, чтобы основательно отдохнуть от всего этого безумного, войной и кровью зараженного мира.

Возведенный на просторном взгорье, трехэтажный «Горный приют» был спроектирован как бы в трех уровнях, при которых только центральная часть его заложена была на плато и с тыльной стороны которой разместились все хозяйственные пристройки, в то время как низинное, «луговое», крыло покоилось на высоком фундаменте посреди луга, и буквально зависало над ущельем, а «нагорное» пристроилось на искусственно расширенном горном уступе, на изгибе хребта. Так что из окон люкса, на круглый год, на подставное лицо, арендованного советником американского посольства Алленом Даллесом, открывался прекрасный вид на усеянную аккуратными особнячками горную долину, рассекаемую пастельно запечатленной кистью природы медлительной речушкой.

Хозяин пансионата «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста», как он обычно называл себя, заслужил уважение тем, что принципиально не желал ничего знать о происхождении и роде занятий своих постояльцев. Любого, кто поселялся у него во второй и последующие разы, воспринимал как члена своей семьи, номера сдавал не менее чем на месяц, делая при этом скидки за каждые последующие три месяца. Причем цены были вполне приемлемыми, а хозяин даже не скрывал, что благополучием своим обязан чему угодно, только не этому скромному заведению.

По существу, лишь Даллес знал, что на самом деле «Горный приют», точнее, его, имеющее отдельный вход, «нагорное» крыло, является центральной европейской базой Управления стратегических служб США, где любой пробравшийся в Швейцарию агент — «подкрышный» или нелегал — мог отдышаться, сменить документы и имидж, получить билет в США или, вместе с очередной легендой, — в последующую страну обитания.

«Да, вокруг все еще полыхает война, — лично встречал каждого солидного поселенца Бош, — но ведь освященная всеми религиями мира Швейцария, слава богу, не воюет. Поэтому, где всяк ищущий покоя может обрести его, как не в Швейцарии? А куда всяк добравшемуся до вожделенной Швейцарии податься, как не в “Горный приют” старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста?».

Теперь уже для Даллеса не было тайной, что на самом деле пятидесятипятилетний добряк Бош «держал» торговлю оружием и наркотиками во всех балканских странах и регионах, но и это «торговое ремесло» представало всего лишь невинным прикрытием, поскольку основным его занятием было «умиротворение Балкан», которого он достигал, создавая в каждом из краев этого региона команды профессиональных наемников — убийц и шантажистов, — основная часть которых была выкуплена помощниками Боша у полиции, мафии или повстанцев буквально из-под виселицы, расстрела или ножа в спину.

Но это теперь данные сведения никакой тайны для Аллена не составляли. А полтора года назад, обосновываясь в своем Нагорном крыле, он понятия не имел о корнях благополучия Боша из Триеста. Когда же стали всплывать подробности, хозяин приюта каким-то образом сразу же учуял недоброе и поспешил успокоить своего постояльца:

«Да, господин Даллес, да! Каждый устраивает свой мир, как может и как его, мир этот, понимает. Так вот, Ангел Бош, — он всегда говорил о себе в третьем лице, — понимает его так, как понимает. Зато в любое время вы можете обратиться к добряку Бошу за помощью и советом, а возможно, и за спасением. Да, и спасением — тоже. Помня при этом, что более надежного человека у вас нет. А чтобы вы не сомневались в этом, вот ключ от тайной двери, ведущей из подвала вашего крыла в подземелье, а оттуда — в подземный ход, который приводит к Пастушьему гроту на той стороне горы. Да-да, туда, где на выкупленной Ангелом Бошем земле расположена его овечья ферма. Ваш радист может выдавать себя за одного из моих пастухов, а рацию прятать в тайнике подземелья. Об оплате за эти услуги договоримся отдельно».

Даллеса так и прорывало артистически воскликнуть: «Какой радист?! Какая рация?! Вы о чем это, господин Бош?!», однако у него хватило благоразумия не устраивать этот спектакль.

«Когда возникнет такая необходимость, я вспомню о вашей любезности, господин Кровавый Божич», — впервые употребил он прозвище Божича, каковой была настоящая фамилия Боша, известное лишь очень узкому кругу его друзей и недругов.

«Она возникнет, можете не сомневаться», — спокойно, с неизменной улыбкой доброго, щедрого дядюшки отреагировал Бош на это разоблачение. Но Даллес уже знал свойство натуры Кровавого Божича: чем жестче и неотвратимее становились его намерения, тем мягче и успокоительнее казалась его улыбка.

Всегда старательно выбритый, затянутый в корсетный жилет, который с трудом, но все же придавал его гороподобному телу хоть какие-то более или менее приемлемые очертания, этот Гаргантюа всегда хранил улыбку добряка, как раз и навсегда сросшуюся с его лицом ритуальную маску. Теперь уже Даллес не сомневался, что приговаривал и казнил своих жертв Ангел Бош, он же Кровавый Божич или Кровавый Ангел, с этой же ангельской улыбкой старого добряка.

А ведь до того разговора Даллес был уверен, что Бош представления не имеет о том, кто прижился в Нагорном крыле его пансионата. Как постепенно выяснялось, в мелких, «уличных», разборках Бош участия не принимал, он выдерживал уровень клиентуры; у его империи была своя разведка и контрразведка, о мощи которой можно было судить хотя бы по частной охране самого пансионата. К тому же все эти сведения о Ангеле Боше ни Аллен, ни кто-либо из осведомленных проверять не собирался, все спасительно полагались на данные местной полиции, из досье которой «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста» представал безобидным, добропорядочным гражданином Швейцарии.

Если же кто-либо из полицейских или офицеров швейцарской контрразведки пытался усомниться в этом, то сразу же «разочаровывался в жизни и, находясь в стадии сильнейшего возбуждения», как писали потом в своих заключениях медики и коллеги безвременно ушедшего, кончал жизнь самоубийством. Причем, как это ни странно, всегда одним и тем же способом — бросался с моста на окраине пригородного поселка, на каменистый порог реки. Не зря же после третьего такого броска за мостом прочно закрепилось прозвище «Полицай-Голгофа».

Испанского подданного, пытавшегося общаться с приветливым хозяином на языке Сервантеса, облагороженном неискоренимым американским акцентом, Бош тоже встретил весьма приветливо, но, проговаривая свою коронную фразу на чистом испанском, буквально просверливал пришельца взглядом.

— Вы правильно сделали, что решили прийти к старому Ангелу Бошу из Триеста, дон Чигарро. Где еще в этой стране вы будете чувствовать себя столь уютно и защищенно, как в «Горном приюте», под отцовской опекой старого Боша? А главное, где еще вы провели бы столько времени в непринужденных беседах с моим лучшим другом мистером Даллесом.

— Разве я упоминал имя вашего друга? — вскинул брови дон Чигарро.

— Достаточно того, что я вежливо упомянул имя вашего подчиненного, сэр, — великосветски склонил голову Бош, лично подавая новоявленному идальго ключ от одного из номеров в Нагорном крыле.

4

При въезде на плато Штубер приказал Зебольду и прибывшим вместе с ним на самолете десяти выпускникам «Фриден-тальской школы» оставить машину и, рассыпавшись строем, повести на замок Шварцбург учебную атаку.

Зебольд уже дважды повторил приказ командира, тем не менее «фридентальские коршуны» продолжали топтаться у дороги, с недоверием и опаской поглядывая на слегка присыпанные снегом каменистые склоны возвышенности, словно бы не понимали, чего от них хотят. Впрочем, они действительно не понимали, считая, что этот офицер из диверсионного отдела СД всего лишь пытается проэкзаменовать их навыки скалолазания.

— Рассредоточьтесь и постарайтесь подняться к стенам замка, — объяснил свой замысел штурмбаннфюрер. — Все пути, по которым несложно пробиться наверх, обозначьте каменными пирамидками, чтобы затем их можно было заминировать. Раз прошли вы, пройдут и враги.

Только теперь до молодых «фридентальских коршунов», каждый из которых, по традиции, получил во Фридентале чин унтер-офицера (если только до этого он не имел офицерского чина), дошла суть замысла коменданта крепости, и они, выкриками подбадривая друг друга, словно выпущенные на волю рысаки, ринулись на склоны.

Оставив Вечного Фельдфебеля созерцать их карабканье, Штубер вернулся в танкетку и приказал водителю двигаться дальше, к воротам замка. Они уже были открыты. Весь гарнизон, состоявший из пятнадцати альпийских стрелков во главе с лейтенантом Торнартом, построился на предвратной площади замка с такой торжественностью, словно удостоился чести приветствовать фельдмаршала

Прервав на полуслове доклад лейтенанта, Штубер скептически осмотрел его воинство. Все как один худощавые, чтобы не сказать тощие, в возрасте под пятьдесят и лишенные какой-либо военной выправки, они производили грустное впечатление. Не нужно было заглядывать в их послужные карточки, чтобы убедиться, что на самом деле все эти «альпийские стрелки» еще недавно были заурядными альпийскими пастухами. Исключение составлял разве что сам Торнарт — моложавый, холеный, с не в меру располневшими плечами. Будь он чуть повыше ростом и поаккуратнее в талии — вполне мог бы сойти за бывшего циркового борца.

Лишь освободив гарнизон от инспекции, Штубер заметил в сторонке, на смотровой площадке полукруглой замковой башни, рослого, костлявого старика, облаченного, как это ни странно, в офицерский мундир вермахта.

— А вот и сам комендант Шварцбурга, — потянулся Зонбах к плечу Вилли. — Граф Эдвард фон Ленц.

— Разве комендантом здесь является не лейтенант Торнарт?

— Во время встречи с гаулейтером Хофером, командующим войсками безопасности в приграничных районах Баварии, граф настоял, чтобы комендантом официально был назначен он сам, как полковник в отставке. Хофер согласился, памятуя, что весь этот гарнизон «альпийских стрелков», набранных из непригодных к военной службе работников всех шести поместий графа, он, по существу, содержит за свой счет. В том числе и лейтенанта горно-стрелковых войск Торнарта, прикомандированного сюда самим гаулейтером в роли начальника гарнизона.

— Не догадывался, что в рейхе все еще существуют частные войска. Почему бы графу не сформировать свой полк придворной гвардии?

— В реальности все не так. Все эти горцы, как и сам граф, числятся служащими благословенной армии резерва.

— То, что комендантом бурга назначен сам граф, явно усложнит нашу с вами задачу, — признал Штубер. — Но не настолько, чтобы она стала невыполнимой. Даже если при этом полковника фон Ленца придется разжаловать до рядового, — иронично взглянул на стоявшего в двух шагах от них Торнарта.

— Граф достаточно воспитан, чтобы не вмешиваться в дела гарнизона, — поспешил заверить его лейтенант.

— В этом его спасение.

Штубер приблизился к графу, отдав честь, представился как комендант «Альпийской крепости» и спросил, не возражает ли господин полковник, как комендант замка, против того, чтобы штаб коменданта временно расположился «во вверенном ему бурге».

— Думаю, обер-лейтенант объяснил вам, с кем вы имеете дело в действительности, господин э-э… — замялся он, затрудняясь определить эсэсовский чин Штубера.

— Объяснил, — не стал подсказывать ему Вилли. — В то же время Скорцени сообщил, что вы предупреждены о моем визите.

— Можно лишь сожалеть, что не прибыл сам обер-диверсант рейха. Как всякий истинный австриец, он обожает Альпы.

— В том числе и Баварские?

— Мой дед когда-то мечтал о том дне, когда под одной короной будут собраны все альпийские земли.

— Похвальные мечты. Тем не менее не сожалейте. В рейхе это не принято. Так уж повелось, что сожалеть начинают после того, как обер-диверсант рейха совершает свой визит, который для многих врагов рейха заканчивается арестом и виселицей тюрьмы Плетцензее, — мягко, с предельной вежливостью объяснил граф. — Достаточно вспомнить о разгроме гнезда заговорщиков в штабе армии резерва, под крылом генералов Фромма и Ольбрихта.

Метнув взгляд в сторону обер-лейтенанта, граф вычитал в его глазах: «А вот это уж лишнее!». И Зонбах был прав. Но, переведя взгляд на графа, обратил внимание, что беспардонный намек на то, что центр заговора 20 июля находился в штабе «родной» ему армии резерва, никаких особых эмоций у того не вызвал. Наоборот, реакция его оказалась неожиданной:

— Я догадываюсь, о чем вы думали, отмахиваясь от доклада лейтенанта Торнарта. Что англо-американцы, движущиеся в направлении Альп со стороны Франции, просто дураки. Им достаточно было выбросить на плато роту своих коммандос, чтобы захватить Шварцбург, превратив его в мощный плацдарм для развертывания своих диверсионных отрядов в тылу наших войск.

— Теперь я понимаю, что думал явно не о том, о чем обязан был думать комендант альпийского укрепрайона. Вы правы, полковник. К счастью, русским сюда пока что не дотянуться. Что же касается наших западных противников, то они явно недооценивают диверсионно-партизанские методы войны, иначе давно создали бы в этих горах десятки горных разведывательно-диверсионных плацдармов. Учитывая при этом сепаратистские настроения некоторой части баварских «запасников» и дезертиров. Словом, сегодня же извещу Скорцени, что включаю вас в свой штаб.

При упоминании о сепаратистски настроенных «запасниках» и дезертирах, граф высокомерно взглянул на Зонбаха, только теперь заподозрив что-то неладное, однако обер-лейтенант сделал вид, что внимательно осматривает прилегающие к стенам замка заледенелые скалы. С ответом он не торопился только потому, что определялся с формой реакции. И опять она оказалась неожиданной:

— Мне не хотелось бы дожить до того дня, когда бои пойдут под стенами Шварцбурга, — явно взгрустнул граф, опять избегая темы сепаратизма.

— А напрасно. Должно же наступить время, когда замок графа фон Ленца наконец-то по-настоящему заявит о себе как альпийская твердыня. К тому же находящаяся под командованием его наследственного владетеля. Кстати, приходилось ли когда-либо его обитателям выдерживать настоящую осаду?

— Два штурма местных бунтовщиков и несколько атак горных разбойников, которые так и не сумели ворваться в замок. Когда в долине появился один из полков Бонапарта, мой предок приказал пушкарям замка зачехлить свои орудия и лично вышел на переговоры с полковником, только вместо ключей от ворот в руках у него была бутылка «Бордо». Для офицеров он устроил прием, а солдатам позволил спокойно развести костры на берегу озера.

— Любопытная тактика, — по-крестьянски почесал подбородок Штубер. — Оч-чень любопытная.

Он хотел добавить еще что-то, но в это время рядом появился фельдфебель Зебольд. Он доложил, что его «фридентальские скалолазы» прощупали склоны и обнаружили три условных тропы, которые Штубер тут же приказал заминировать, а на вершине каждой из них выстроить каменные гнезда с бойницами для стрелков. Два таких же дзота он приказал сотворить на плато по обе стороны дороги.

— От казни за предательство, — вернулся он к милой беседе с графом, — вашего предка, очевидно, спасло только то, что он принадлежал к королевской семье?

— От казни?! С какой стати, барон?! Наоборот, он был награжден за то, что своим гостеприимством и дипломатией на трое суток задержал полк, которого французский генерал безнадежно дожидался под стенами настоящей крепости в пятидесяти километрах отсюда, но в другой долине.

Смех, которым разразился после этих слов Штубер, вызвал у графа искреннее недоразумение, дескать, что в этом смешного?

— И я так понял, что опыт своего предка вы намерены использовать и во время появления здесь заблудившего полка американцев?

Граф снисходительно, сверху вниз, осмотрел офицера службы безопасности и процедил:

— Не исключено.

— Смелый ответ.

— Мы, Ленцы, всегда руководствовались суровыми обстоятельствами, а не высокопарными эмоциями.

«Что ж, — в том же тоне, только уже про себя, процедил Штубер, — будем считать, что с комендантом нам явно “повезло”. А в слух произнес:

— Позволю себе, на всякий случай, напомнить, граф фон Ленц, что с представлениями к наградам у «гестаповского Мюллера» всегда было туговато. К виселице представить — это пожалуйста!

5

Их любовные встречи в мастерской Ореста напоминали свидания не ко времени впавших в библейский грех подростков. Софи никогда так, сразу, не входила в это святилище иконописца[11], а какое-то время наблюдала за его работой, стоя у двери, как бы прячась за незавершенной статуей «Святой Девы Марии Подольской», затем подходила все ближе, а заканчивалось тем, что, захватив ее в плен, словно половец зазевавшуюся пастушку-славянку, Гораш — эта, не ведающая предела сил своих гора мышц. — брал ее, терзал, безжалостно насиловал прямо на своем «эскизном» столе, среди несовершенных ликов будущих святых великомучеников и бренных телес прекрасных блудниц.

Но даже в эти минуты сексуального блаженства мерцающее сознание Софи выхватывало из растворяющейся в эротическом бреду реальности одно из последних полотен Ореста: «Распятие пленника перед каменным “Распятием Христа”, «Могильную жатву», при которой босой, без ремня, в расстегнутой, распущенной гимнастерке солдат выкашивает поле колосящихся армейских крестов с напяленных на них касками; «Непорочное зачатие обреченной» — в которой отделение солдат жизнерадостно насилует девчушку-партизанку под наброшенной на сук цветущей вишни петлей…

— Вы божественно талантливы, Огест! — как всегда в моменты сильного волнения Софи начинала «гаркавить» и говорить с четко улавливаемым прононсом, на французский манер великосветских одесских «барышень». — Вы неподражаемо мудры и талантливы, мой непостижимо возвышенный… — томно произносила она в такт движениям тела мужчины, при которых вся она двигалась вместе с кипой набросков и зарисовок, вместе со столом и, казалось, со всем флигелем замка Штубербург, родового ристалища баронов фон Штуберов. — О нет, XX столетие уже не породит более одаренного мастера кисти и резца, нежели вы, мой неподражаемый творец, мой Огест!

Этого мужчину, дарящего ей в минуты экстаза какую-то завораживающую, сугубо женскую боль, она обожала куда меньше, нежели его непостижимые по своему сюжету и психологизму образов полотна; а его лошадиной неутомимостью и бычьей грубостью восхищалась куда меньше, нежели утонченностью лика его «Девы Марии Подольской», сотворенной им почти в трех десятках вариантов. Так уж получалось, что его от природы безмерная и бесформенная фигура привлекала Софи куда меньше, нежели утонченность линий тех Иисусов, которых он так щедро и безжалостно, но в то же время так мастерски распинал на своих «распятиях»…

Но Софи, как никто в этом вечно воюющем, залитом кровью мире, отдавала себе отчет в том, с каким воистину гениальным человеком свела ее судьба. И чем бы она сама ни занималась на выжженных и предельно очерствевших полях войны, высшее призвание ее на земле этой грешной — спасти блистательнейшего из мастеров; поддержать, возвысить, разбередить его все еще дремлющий талант, восславить и увековечить его скульптуры, иконы и полотна.

Ему нужна была женщина, поэтому Софи, отбрасывая какое бы то ни было сентиментальное копание в своих чувствах, становилась его женщиной, его наложницей, воплощением его самых развратных фантазий. Ему нужна была заступница, и Софи использовала все свое желание, все свои возможности, чтобы спасти его, вырвать из подземелий «Регенвурмлагеря», перехватить на пороге газовой камеры или «Лаборатории призраков», плодящей зомби-рабов и зомби-воинов. Ему нужен был меценат и толкователь его творений, поэтому Софи добилась, чтобы отставной генерал фон Штубер приютил Ореста Гордаша со всеми его статуями и набросками, выделил под мастерскую один из флигелей замка, наделил едой, защитой и крышей над головой…

— Эти ваши полотна, Огест!. Они стоят кисти выдающихся мастеров Средневековья… Поскорее бы закончилась война, и самые лучшие музеи мира, самые известные картинные галереи, аукционы и выставочные залы почтут за честь…

С трудом ублажив свою неукротимую страсть и какую-то необъяснимую, инстинктивную ярость, Орест, так и не проронив ни слова, оставлял растерзанную женщину посреди стола и, как ни в чем не бывало, возвращался к мольберту.

Любую другую женщину это холодное безразличие повергло бы в уныние, но только не Софи. Да и появилась она в мастерской мэтра не в поисках нежных слов и мужских ласк. Для утонченных плотских утех существуют столь же чувственноутонченные, истосковавшиеся по женским ласкам мужчины. Она же пришла сюда ради нового полотна, которое еще только зарождается. Солдат возвращается домой по дороге, выходящей на склон горы, уводящей куда-то в поднебесье, при этом в каждой придорожной иве видится ему образ бегущей навстречу матери, жены, дочери или сестренки… — и так до подпирающих небо черных дымарей пожарищ, оставшихся на месте сожженного карателями села.

Софи обратила внимание, что теперь уже в полотнах Ореста почти отсутствовали национальные определения. Солдат — это просто… солдат, человек войны; Мать — просто мать каждого из тех солдат, которых обстоятельства разбросали по полям войны… Общечеловеческое видение, вселенское понимание людского горя как высшей морально-этической, христианской субстанции — вот то, что определяло тематическую канву большинства произведений этого периода творчества талантливейшего мастера…

При взгляде на любое полотно Ореста она тотчас же принималась мысленно толковать его сюжет, его зрительный ряд, его смысловые подтексты, причем делала это с таким вдохновением, словно стояла посреди Лувра, перед ведущими искусствоведами мира. «Перед вами, господа, еще одно полотно мастера Ореста, созданное в подземельях “Регенвурмлагеря” кистью человека, прошедшего через все круги войны и рождавшего свои сюжеты между пылающей печью крематория и вакантным гробом зомби-морга сатанинской “Лаборатории призраков”»…

— Обер-лейтенант Софи, — не отрывая взгляда от одного из уже завершенных полотен, она по голосу узнала медлительного, престарелого капитана Ферна, ординарца генерала фон Шту-бера. — Вас просят к телефону. Полковник Ведлинг. Как всегда взволнован.

— Когда мужчины просят меня, капитан, они всегда жутко волнуются, — мило улыбнулась Софи.

У капитана была странная привычка: он преднамеренно оставался на пути Софи, пока она буквально не натыкалась на него, и только потом чуть отступал в сторону. В его коренастой фигуре еще улавливались отзвуки былой лихости, но, катастрофически быстро стареющий, теряющий свой облик в густом плетении морщин и несуразно лысеющий, он уже не способен был производить какого-либо впечатления на женщин. Единственным, что еще хоть как-то определяло его статус, оставался мундир вермахта со знаками различия капитана, которым он гордился, как своим последним мужским атрибутом.

Поначалу Софи несколько раз пыталась приучить его к обращению «герр Ферн», однако ординарец барона-генерала всякий раз вежливо поправлял ее: «Капитан Ферн», обер-лейтенант Софи; впредь только так: «капитан Ферн». При этом он всегда обращался к ней, присоединяя к чину не фамилию, а имя: «обер-лейтенант Софи».

Как бы там ни было, а Софи все еще деликатно флиртовала с Ферном, всегда помня о том, что впечатление о ней генерала Штубера прежде всего будет зависеть от мнения капитана, который был для него и ординарцем, и денщиком, и дворецким, и просто сослуживцем, при том, что в любой из этих ипостасей относился к генералу, как к своему случайно «дослужившемуся» воспитаннику.

И флирт этот постепенно оправдывал себя. Капитан уже дважды заставал ее «сексуально распятой» на эскизном столе мастера Ореста, однако, деликатно ретируясь, скрывал это разоблачение от генерала. Софи улавливала это по поведению барона Карла фон Штубера: скрывал! И это спасало Софи. Дело в том, что с самого начала генерал воспринял ее, как невесту Вилли. В этом он убедил себя еще во время ее первого посещения замка Штубербург. Поэтому, когда Софи прибыла сюда вместе с художником Орестом Гордашем, генерал воспринял это со вполне понятной отцовской ревностью и подозрительностью. Софи даже стала замечать, что генерал начинает исподволь следить за ней.

Все это так, но в то же время барон Карл фон Штубер и сам несколько раз страстно порывался обнимать ее за талию. Жерницки понимала, что сексуальный сумбур, возникающий в голове несостоявшегося свекра, но вполне состоявшегося и довольно состоятельного владельца родового замка, крайне опасен для их сосуществования под одной крышей, и ждала момента, чтобы как-то упредить назревающий конфликт. А пока что была признательна капитану за его умение тактично умалчивать то, что разглашению в стенах замка никак не подлежало.

— Так чего жаждет полковник Ведлинг, капитан?

— Сказал, что вас ждет приятная командировка.

— И больше ничего? Никаких иных слов? Ничего не просил передать мне, пусть даже полушутя?

— Ничего больше, — не понятна была капитану настойчивость ее вопросов. — Очевидно, для того и сказал, чтобы я охотнее разыскивал вас, обер-лейтенант Софи, в недрах замка.

— Коварность всех полковников мира общеизвестна.

Как-то Софи сказала Ведлингу: «Жизнь разведчика полна вселенских курьезов, господин полковник, об этом можно судить хотя бы по судьбе моего бывшего шефа адмирала Канариса».

«До сих пор не верю в то, что адмирал Канарис — сам адмирал Канарис! — мог предпринять что-либо такое…», — начал было изощряться Ведлинг, однако Софи прервала его: «В отношении адмирала мы с вами такие же единомышленники, как и во всех остальных взглядах на судьбы рейха. Поэтому не сочтите за труд: если вдруг почувствуете, что кому-то захочется отправить старую абверовку Софи Жерницки в тюремную камеру к адмиралу, намекните ей об этом фразой: “Вы по-прежнему дороги мне, обер-лейтенант Жерницки”. Как угодно: по телефону, если от вас потребуют вызвать меня для ареста, или в присутствии нашей с вами общей любимицы Инги, но обязательно намекните. На ту же фразу, вместе с воздушным поцелуем, обещаю расщедриться в трудную для вас минуту и я, господин полковник».

Теперь всякий раз, когда ей сообщали о звонке Ведлинга, она прежде всего пыталась выяснить, не произнесена ли была именно эта безобидная фраза.

6

Не дожидаясь, пока фюрер предоставит ему слово или хотя бы закончит представление, гаулейтер Тироля Франц Гофер поднялся и, нервно одернув полы френча, неожиданно высоким, фальцетным голосом произнес:

— Да, мои товарищи по партии, я предложил фюреру создать в горах Тироля неприступный редут. И считаю, что поступил правильно, как велят обычаи и традиции воинственных тирольцев

Седой, сутулый, Гофер напоминал не ко времени состарившегося тирольского пастуха, которому чуждо было само понятие армейской службы и на которого только сегодня утром напялили эсэсовскую форму. Чувствовал себя в ней Франц, как сельский пастор — в костюме Отелло на подмостках бродячего театра.

Услышав это заявление, Гитлер откинулся на спинку кресла и нервно забарабанил пальцами по столу. Гофер допустил серьезную ошибку, о которой пока что даже не догадывался — он помешал фюреру выдать идею Альпийской Франконии за свою собственную. Тем более что идея создания «Альпийской крепости» как таковой Гоферу тоже не принадлежит. По опыту совещаний у фюрера Скорцени знал, что подобной оплошности тот не прощает.

— Горцы будут сражаться до конца, — вдохновенно продолжал тем временем гаулейтер. — Тирольцы и баварцы станут теми германскими племенами, с союза которых начнется новое возрождение рейха. Так что ждем ваших приказаний, мой фюрер!

Выступление гаулейтера Тироля вместило в себя одну-единственную важную информацию, которая хотя ничего и не меняла в отношении к идее «Альпийской крепости», зато удовлетворяла неизысканное любопытство присутствующих: замысел-то, оказывается, созревал далеко от Берлина, вдали от кабинетов рейхсканцелярии. При этом обсуждение могло бы и завершиться, но фюрер упорно подбадривал высших руководителей черной гвардии рейха. Возможно, только поэтому Гиммлер неохотно поднялся и предложил:

— То, что в состав Альпийской Франконии войдут горные регионы Германии и Австрии — совершенно естественно. Аншлюс является следствием вполне понятного стремления некогда раздробленного германского народа к единству, — произнося все это, Гиммлер мрачно изучал стол перед собой, не демонстрируя при этом никакого энтузиазма. — Уверен, что, с точки зрения дипломатии, а также исходя из международных правовых основ, этот факт не может давать никаких серьезных оснований для протеста.

— Вы говорите сейчас не как рейхсфюрер СС, а как сицилийский адвокат, — не удержался Гитлер.

Присутствующие замерли: так обращаться с рейхсфюрером СС! Такого не должен был позволять себе даже Гитлер. Однако же в последнее время он позволял себе подтрунивать не только над Герингом, но и над Гиммлером. Поражения на фронтах вызывали у него разочарования во многих старых соратниках.

Гиммлер замялся. То, о чем он должен был сейчас говорить, очень неудачно накладывалось на «сицилийского адвоката». И потом, почему именно «сицилийского»? Разве он пытается защищать мафию?!

— Но совершенно иную реакцию вызовет включение в состав этого государства части Италии, — все же набрался он мужества продолжать. — Невообразимый шум поднимется сразу же, как только разведке союзников станут известны планы создания Альпийской Франконии. Первыми возмутятся король и премьер Италии. Их сразу же поддержат англо-американцы, Швейцария, Испания, Португалия… И вместо Италии-союзника мы получим Италию-противника, воинство которой станут усердно подогревать патриотическими призывами «восстановить историческую справедливость», «быть верными воинственному духу предков…».

Только сейчас Гиммлер поднял голову, и свет неярких люстр осветил голубовато-свинцовые воронки его очков. Скорцени вдруг почувствовал, что между фюрером и Гиммлером назревает нечто ранее пригашенное. Вполне вероятно, что магистру ордена С С надоело вести затяжные поединки за право быть вторым в рейхе, с переменным успехом оттесняя от фюрера его официального преемника рейхсмаршала Геринга. Имея за собой столь мощную, организованную и влиятельную силу, как войска СС, и такую административную государственную власть, какой наделен сейчас Гиммлер, поневоле задумаешься: «А почему, собственно, я должен бороться за право быть вторым, а не первым?».

— Кроме наших войск в этой части Альпийской Франконии будут базироваться и дивизии союзника — Муссолини — с вальяжной раздраженностью объяснил Гитлер. — Основная масса которых, наряду с отрядами местных сил сопротивления, станут активно действовать заранее подготовленные диверсионные отряды СС, вермахта и гитлерюгенда…

При этом фюрер отыскал Скорцени и надолго задержал на нем свой взгляд. От всех дальнейших слов фюрер спокойно мог воздержаться. Задача обер-диверсанту была ясна.

Только сейчас Гиммлер сел. Он никак не реагировал на возражения фюрера — поскольку никогда никак не реагировал на них, — однако по всему чувствовалось, что магистр СС ими явно неудовлетворен.

— Всю войну мы терпели поражение именно на тех участках, на которых доверяли оборону макаронникам, — довольно громко, так, чтобы и фюрер тоже мог слышать его, проворчал Монке. Ему это позволялось.

— И все же от включения в состав Альпийской Франконии какой-либо части итальянской территории я бы отказался, — вполголоса, к тому же слишком запоздало возразил Гиммлер. — Пусть лучше итальянцы пытались бы какое-то время удерживаться в горах в качестве наших союзников, переходя при этом к партизанским методам ведения войны.

— Не следует забывать, однако, что речь идет о «германской» части Италии, — напомнил ему Скорцени, заставив рейхсфюрера покряхтеть также недовольно, как еще недавно кряхтел сам фюрер.

— Именно это и учитывается, — как можно любезнее уточнил Гиммлер.

Тем временем совещание шло своим вялотекущим чередом. В поддержку Альп-Франконии высказались доселе молчавшие Борман, Кальтенбруннер и даже Розенберг. Все трое были подчеркнуто лаконичными и столь же подчеркнуто приверженными идее фюрера, авторство которой делить между фюрером и гаулейтером Тироля так и не захотели.

— Мы должны быть готовыми сражаться до конца. Лучших редутов, чем те, которые предоставляет горная Альп-Франкония, нам не сыскать. Я, старый солдат, понимаю это так, — четко завершил эту рыцарскую меланхолию группенфюрер Пауль Хауссер, бывший командир дивизии СС «Дас Рейх». — Германия там, где мы, германцы! Наши альпийские редуты станут символом мужества народа, которому противостоит почти весь остальной мир. Я, старый солдат, понимаю это так…

И вновь, уже в который раз, Скорцени вспомнилась речь, с которой Пауль Хауссер обратился к ним в полночь с 21 на 22 июня сорок первого года, стоя на штабной бронемашине: «Через несколько недель мы проведем парад победы на улицах Москвы, я, старый солдат, понимаю это так!».

И как же они, в большинстве своем молодые необстрелянные эсэсманны, верили ему![12] Какой романтической казалась им эта первая ночь войны, на исходе которой пока еще ничто этой самой войны не предвещало; какими воинственными и бессмертными казались сами себе окружавшие Хауссера парни, многим из которых суждено было погибнуть еще до рассвета; каким провидческим представлялось им первое утро Второй мировой..

Сегодня речь «старого солдата» тоже явно импонировала и Скорцени, и фюреру. Воодушевленный его словами, Гитлер вновь заговорил о неистребимости германского духа, о необходимости мобилизовать все людские и технические ресурсы для окончательной победы над бесчисленными врагами. Правда, не уточнив при этом, что сам же он, своей политикой, своими действиями, этих врагов и породил.

***

… Да, это совещание у фюрера, с которого зарождалась идея создания «Альпийской крепости», уже было в прошлом, однако Скорцени понимал, что без подобных воспоминаний об истоках идеи «страны СС» Альпийской Франконии, он не был бы по-настоящему готов к сегодняшнему разговору у фюрера о давних, но все еще неосуществленных планах сотворения мощного укрепрайона «Альпийская крепость».

7

Телефон находился в гостиной замка, но именно там генерал фон Штубер обосновал свою штаб-квартиру. Когда Софи вошла, генерал стоял над развернутой на столе картой, широко упираясь в нее руками, с таким видом, словно перед ним была карта будущего поля битвы.

«Ореста бы сюда, — подумалось Жерницки. — Десять минут подобного позирования — и набросок для будущего полотна “Отставной генерал у карты проигранных сражений” готов. А что, неплохое название: “… у карты проигранных сражений”! Правда, Орест терпеть не может позирования, поскольку привык все сюжеты своих полотен зарождать в собственных фантазиях, тем не менее…»

Лишь мельком взглянув на женщину, барон движением руки указал ей на высокий журнальный столик у камина, на котором покоилась снятая трубка, и вновь решительно склонился над картой. «Рано штаб Верховного командования сухопутный войск списал этого генерала, рано, — подумалось Софи. — Душой и мыслями он все еще там, в штабе одной из дивизий, а то и армий; он все еще мыслил логикой тактических ударов и стратегических направлений».

— Здесь обер-лейтенант Жерницки, — произнесла она, прежде чем успела донести трубку до уха.

— Уже «гауптман Жерницки», — донесся до нее резкий, фаль-цетный голос Ведлинга. — Я всегда знал, что Геринг благоговолит к вам, но не думал, что настолько. Лишь недавно пообещал повысить вас в чине — и вот…

— Клятвенно обещаю не дослуживаться до генерала раньше вас, Ведлинг.

— Не оправдывайтесь. Марка моего любимого коньяка вам известна.

— Но ведь потревожили вы меня не ради воспоминаний о своей любимом коньяке?

Софи метнула взгляд на генерала. Тот все еще стоял, опираясь руками о карту, но исподлобья наблюдал за ней; скорее даже не наблюдал, а прислушивался к ее разговору с полковником.

— Завтра же вылетаете в Вену, а оттуда — в Швейцарию, — как-то слишком буднично проговорил полковник, чтобы можно было столь же буднично воспринять сказанное им.

— Уж не поспешили ли вы с опробованием любимого коньяка, полковник?

— Увы, Инга следит за моим поведением строже любого фельдфебеля.

— Эта полушведка-полугерманка умудряется следить за моральным обликом каждого из нас, — «успокоила» его Софи, мысленно добавив при этом: «И не только за моральным обликом она следит — вот в чем проблема!.». — Но вам достается больше остальных. А что вы хотите: сотрудница международного Красного Креста[13]. Однако мы не о том говорим. Кто это там желает отослать меня в Вену? Неужто рейхсмаршал Геринг?

— Да нет, похоже, что Скорцени.

— Кто?! Скорцени? — насторожилась Софи. — С какой стати обер-диверсант рейха вдруг начал устраивать судьбу бедной, беззащитной женщины?

— …И даже не в Вену, — все еще не способен был погасить Ведлинг чувство восторга, — а в Швейцарию. Где, кроме всего прочего, вы сможете защитить свою диссертационную работу по искусствоведению, которую, если помните…

— Помню, полковник, помню… Только причем здесь Скорцени? И вообще не отвлекайтесь.

— Если уж вас решил взять под свое крыло сам обер-диверсант рейха, это, Софи, знаете ли…

— Подробности, как я понимаю, в личной беседе?

— В Вену мы отбываем вместе. Но у вас свое задание, у меня — свое, и беседовать с вами будет офицер СД.

— Уж не Штубер ли его фамилия? — оживилась Софи. — Штурмбаннфюрер Вилли фон Штубер?

— Я понимаю, что речь идет о сыне хозяина замка. Нет, это не он. Этого зовут Арнольд Гредер. Полковник войск СС, то есть штандартенфюрер[14].

— В роли посыльных в СД теперь выступают полковники? — она спросила об этом, только чтобы получить хоть какие-то дополнительные сведения о «гонце» Скорцени.

— Все зависит от важности миссии. И потом, в свое время Гредер был знаком с Вилли Штубером. Судьба сводила их в начале войны, в Украине, где-то на берегах Днестра. Однако в родовом замке Штуберов бывать ему не приходилось. Да и вообще война развела их с молодым бароном. Конечно, он мог послать к вам своего подчиненного или же вызвать вас к себе, но, как видите…

— Тогда кое-что проясняется. Итак, мне следует ждать в гости штандартенфюрера Арнольда Гредера?

— Он возглавляет местное отделение службы безопасности, — слегка приглушил голос Ведлинг, как бы предупреждая, что Софи должна быть с ним повежливее. — Только неделю назад назначен. Через час он будет в замке.

Положив трубку, Софи опустилась в стоявшее рядом кресло и уставилась на генерала.

— Я не ослышался: к нам в гости следует ждать штандартенфюрера Арнольда Гредера? — спросил фон Штубер, все еще не отрывая взгляда от карты.

— Ведлинг утверждает, что с вашим сыном он познакомился еще в начале войны с Советами, где-то на Днестре.

— Везет же нам с Вилли на этого проходимца, — покачал головой барон, заинтригованно как-то глядя в окно. — Я с Гредером тоже был знаком.

— Причем произошло это при каких-то не очень приятных для вас обстоятельствах?

— Зачем вам знать такие подробности, обер-лейтенант?

— Уже гауптман, — как бы вскользь заметила Софи.

— Вас повысили в чине?

— Только что мне сообщили, что соответствующий приказ о присвоении чина издан. Однако вернемся к знакомству с Гредером. Возможно, ваши сведения помогут лучше понять, с кем придется иметь дело. Ведь Гредер назначен начальником местного отделения СД.

— Даже так?! Не самая приятная новость.

— Как я и предполагала. Мне нужно знать, как вести себя с этим человеком, тем более, что встреча должна произойти в вашем доме. Или, может, попросить полковника Ведлинга, чтобы он перенес встречу в свой кабинет?

— Наша встреча не была настолько конфликтной, чтобы мне пришлось изгонять его из родового замка Штуберов.

— Как я и предполагала, — повторилась Софи. — Вежливость и снисходительность — герб любого истинно аристократического рода.

— Прекрасно сказано, Софи. Так вот, о нашем знакомстве с Гредером… В мае 1937 года при посадке в нью-йоркском аэропорту Лейкхерст загорелся, а затем и взорвался наш огромный дирижабль «Гинденбург», который Гитлер и Геринг рассматривали в качестве флагмана германского воздушного флота. Корпус этого гиганта был на восемь метров длиннее, нежели корпус известного вам судна «Титаник». Если бы вместо очень взрывоопасного газа водорода, которым были наполнены все пятнадцать отсеков-баллонов этого дирижабля, мы закачали туда гелий, Германия сейчас лидировала бы в этом виде воздухоплавания, которое составило бы победную конкуренцию обычной авиации, мореплаванию и всему наземному транспорту.

— Почему же этого не произошло?

— Потому что, узнав о закладке в рейхе огромных дирижаблей, еврейское лобби (еврейских авиа-автомобиле, и прочих концернов, финансируемых еврейскими банками) в американском конгрессе немедленно добилось того, чтобы в США был принят закон, запрещающий продажу Германии негорючего газа гелия, единственное в мире месторождение которого было открыто к тому времени только в США, в штате Техас. Есть все основания считать, что и катастрофа красавца «Гинденбурга», названного одним из поэтов «Гордым ангелом», причины которой, к слову, до сих пор так и не выяснены, тоже результат антигерманского еврейского заговора. Причем следует признать, что евреи добились своего: Германия, а вслед за ней и Англия, тотчас же свернули свое дирижаблестроение, что, на мой взгляд, было в корне неправильным. Повторяю, — постучал карандашом по карте генерал, — в корне… неправильным. Из-за одной катастрофы погубить целое направление авиастроения и воздухоплавания! Какой в этом смысл?!

— И какое же отношение к гибели «Гордого ангела» имел Гре-дер?

— Он отвечал за безопасность дирижабля, этого красавца с двухэтажной пассажирской палубой, с шикарными каютами и роскошным рестораном, а также с ванной, читальным залом, обзорными галереями, двумя лифтами… К счастью, после того как пассажирская гондола переломилась, большая часть пассажиров, более шестидесяти человек, спаслась[15].

— Но вы, следует полагать, не были в их числе?

— Я был в комиссии по расследованию катастрофы. Причем подключили меня в тот момент, когда расследование уже зашло в тупик. Гредера спас от суда, а возможно, и от казни, сам Гитлер, не желавший, чтобы этого офицера представили ему и всему миру в виде козла отпущения.

— И чем же руководствовался фюрер? Какими-то особыми заслугами Гредера?

— Ни о каких былых заслугах речи не велось. Их попросту не было. Здесь дело в ином. Гитлер желал знать имена настоящих виновников взрыва на дирижабле, знать его политическую, экономическую, национал-сионистскую и прочие подоплеки.

— Следует понимать так, что фюрер спасал Гредера вопреки вашему стремлению во что бы то ни стало предать его суду?

— К сожалению, меня подключили к расследованию уже после того, как фюрер отказался от этого ритуального жертвоприношения.

Софи молча кивнула головой, давая понять, что теперь кое-что прояснилось.

Посидев еще с минуту в кресле, она поднялась и пошла к себе на второй этаж, попросив ординарца позвать ее, когда появится штандартенфюрер Гредер.

8

Это был тот редкий случай, когда, собрав у себя в рейхсканцелярии нескольких высших руководителей империи, Гитлер не стремился сходу завести себя, завладеть вниманием и душами подчиненных, довести их и себя до некоего ораторско-философского исступления. Он медленно, с неуверенностью человека, лишь недавно оправившегося после тяжелейшего инсульта, прохаживался у своего стола, и, казалось, занят был только тем, что прислушивался к старческому шарканью своих шагов.

— Ситуация складывается таким образом, — наконец заговорил он, не отрывая взгляда от пола и не останавливаясь, — что в конце концов мы все же будем побеждены. Да, как бы мы ни старались скрыть эту правду жизни от самих себя, в этой войне мы потерпим поражение. Теперь это уже очевидно.

«Хорошо, что фюрер не пригласил на это совещание Геббельса, — с грустью подумал Скорцени, — тот наверняка бросился бы уверять его, что доблестные германские войска остановят вражеские полчища у стен столицы, а бывшие западные союзники русских согласятся на сепаратные переговоры, и все такое прочее…».

Как и все присутствовавшие, обер-диверсант рейха понимал, что наконец-то он настал, этот «день великого прозрения», когда фюрер, прежде всего сам фюрер, вынужден взглянуть в глаза правде жизни и принять решение: как быть дальше.

— Вы уже знаете, вести переговоры о перемирии Черчилль отказался, — голос Гитлера был по-старчески ворчливым и неровным, при том, что говорил он в нос, по-гайморитному гундося. — Да, теперь мы уже окончательно можем сказать себе и всему миру, что именно Англия, ее руководство, будут нести перед миром всю ответственность перед будущими поколениями за разгром Западной Европы, за гибель западноевропейской цивилизации[16]. Запомните мои слова: в грядущей войне Европа будет уничтожена в течение одного дня. Вы не ослышались: именно так, в течение всего лишь одного дня.

Обычно подобные слова фюрер восклицал, глядя в потолок, потрясая поднятыми вверх руками и всячески вводя себя в транс. Однако ничего подобного сейчас не происходило. Скорцени вдруг почувствовал, что это уже не тот фюрер. Совершенно не тот.

Скорцени вдруг панически поймал себя на том, что Гитлер теряет в его глазах тот ореол величия и мудрости, тот образец для подражания, тот символ связи с Высшими Посвященными, символ непререкаемости авторитета, благодаря которым, собственно, и формировался в былые времена его культ. Тот величественный культ «фюрера Великогерманской нации», благодаря которому германская нация сумела возродиться после Первой мировой войны и стала такой, какой она встретила Вторую мировую, то есть воистину великой.

— Если наш народ… Если какая-то часть нашего народа в той, следующей, войне уцелеет, ей нужно будет не только возродить Германию, но и восстановить основу западной цивилизации, объединив при этом элиту западноевропейского мира против русского жидо-коммунизма и азиатчины.

«Но ведь собрал-то он нас не для того, чтобы напичкивать подобной банальщиной, — хотелось верить Скорцени. — Раньше он, конечно, мог сколько угодно впадать в такие разглагольствования, поскольку фронтовые успехи позволяли ему предаваться любым бредовым фантазиям. Но время-то и в самом деле другое»

— Не те времена сейчас, не те! Даже фюрер теперь уже понимает это, — проворчал сидевший слева от Скорцени обергруппенфюрер и генерал-полковник войск СС Зепп Дитрих, не очень-то и заботясь о том, чтобы сам фюрер слова его не расслышал.

— Важно постичь глубину этого понимания, — едва слышно, почти не шевеля губами, ответил Скорцени.

— Я помню, как мужественно вы действовали в Арденнах, оберштурмбаннфюрер[17], — воспользовался Дитрих тем, что Гитлер вновь на какое-то время впал в полузабытье, в какую-то вневременную интеллектуальную прострацию. — Если бы тогда нам подбросили подкрепления, мы могли бы очистить все нидерландское побережье. Это я вам говорю, Зепп Дитрих.

— В целом мы все-таки действовали неплохо, — едва слышно проворчал Скорцени. — Военные историки вынуждены будут признать это.

— Военные историки — это всего лишь армейское дерьмо. Что они могут смыслить во всем том, что происходило в Арденнах? Попомните мое слово, что этого наступления англо-американцы нам никогда не простят[18].

— Стоит предположить…

— Вспомните, как они зверствовали, хватая в своем тылу ваших провалившихся парней. Припоминаю, как…

Предаваясь каким-то своим воспоминаниям, Дитрих уже был готов окончательно игнорировать чувственные экзальтации фюрера, но в это время Гиммлер осуждающе взглянул на некстати разболтавшихся подчиненных, и они вынуждены были приумолкнуть. Тем более что и фюрер тоже вдруг словно бы очнулся и заинтересованно взглянул на генерал-танкиста от СС.

Пока что оставалось загадкой, почему среди приглашенной на совещание правящей элиты вдруг затесался этот, один-единственный, вояка-фронтовик — коренастый, «простаковатый на вид и грубоватый на слово», как охарактеризовал его однажды рейхсляйтер Борман, генерал. И добро бы кто-нибудь из фельдмаршалов, командующих группой армий, а то ведь всего лишь командующий 6-й танковой армией СС, да к тому же расквартированной сейчас где-то в Австрии.

— Однако я призвал вас сюда, в эти освященные вечностью стены, вовсе не для того, чтобы оплакивать исход нынешней войны, гибель нынешнего, Третьего рейха германцев. — Теперь Гитлер стоял, опираясь растопыренными ладонями о стол. Скорцени видел, что ноги его подогнуты, он уже как бы и не стоит, а пребывает в каком-то полуприсесте, словно бегун, безнадежно засидевшийся на стартовой линии после второго фальстарта. — Нам следует подумать над созданием Четвертого рейха, позаботиться о том, чтобы его творцы начинали свою деятельность, имея достаточный запас драгоценностей и валюты. Должен вам прямо сказать: я хочу оставить творцам последующего великого рейха богатое наследство. Настолько богатое, чтобы оно оказалось достойным возрождаемой Великогерманской идеи. У тебя, Борман, будет особое задание.

— Как всегда готов, мой фюрер, — медленно как-то выходил из состояния своей партийной полудремы рейхсляйтер. Все это время он сидел откинувшись на спинку кресла, но при этом массивная голова его покоилась на груди, упираясь подбородком в лацкан френча армейского образца.

В последнее время Борман предпочитал ходить в таком вот, грязно-песочного цвета френче без каких-либо знаков различия, но тем самым отличаясь от всех остальных приближенных фюрера, обычно присутствовавших на подобных совещаниях.

— Я хочу, чтобы ты сейчас же отбыл в Берхтесгаден, а затем в Оберзальцберг и в Штирию, в Мертвые горы. Мы должны срочно наметить все те тайники — в ставке «Орлиное гнездо», в шахтных штреках, горных пещерах и озерах, в стенах и подземельях местных замков и храмов, наконец, под хозяйственными постройками надежных крестьянских усадеб, — в которых будут сосредоточены государственные и наши с вами личные сокровища.

Улавливая суть задания, которое фюрер давал своему заместителю по партии[19], Геринг все более нервно подергивал не в меру разжиревшим затылком, свисающим за ворот неуместно белого для подобной «похоронной церемонии» и непростительно парадного кителя. Скорцени хорошо помнил, что именно Геринг первым всерьез задумался над спасением своих сокровищ от варваров. Вот только место для собственного «острова сокровищ» стал искать неподалеку от ставки фюрера «Бергхоф» и своей собственной бункер-виллы, именуемой в народе «Герингхаузом». Но из этого не следовало, что именно он первым зародил идею «Альпийской крепости», просто дальше уходить некуда: горы — последняя надежда всяк терпящих поражение.

— Вы не ослышались, господа, и личные тоже, — понемногу оживал фюрер, пытаясь придать своему голосу надлежащие твердость и решительность, — поскольку большая их часть отныне должна служить идее будущего рейха. Запасы золота и серебра, изделия и полотна древних мастеров, наиболее ценная храмовая утварь — все это мы обязаны спасти от варваров, от разграбления; спасти ради наших последователей, ради идеи национал-социализма.

Произнося все это, Гитлер вновь обращался исключительно к Борману, вызывая тем самым ревнивое негодование у рейхсмаршала.

— Мы должны вернуться к идее «Альпийской крепости», — высказался он, как только фюрер завершил очередную часть своего монолога. — Создавая вокруг ставки «Бергхоф» мощный укрепрайон, который бы охватил западные районы Австрии и весь юг Германии, мы получим прекрасный горный редут, в котором отборные войска смогут держаться достаточно долго, чтобы диктовать врагам свою волю. Это позволит не только превратить Альпы в неприступную крепость, но и в надежную, тайную сокровищницу. Мы должны вернуться к этой идее, потому что пора, мой фюрер, давно пора!

9

Из шифрограммы Даллес знал, что в Швейцарию под именем дона Чигарро должен прибыть генерал-майор Уильям Донован[20], но до последней минуты не верил, что подобный визит вообще в принципе возможен. Начальник Управления стратегических служб США — и вдруг столь неожиданный, рисковый вояж!

Конечно, благополучная нейтральная Швейцария — это не объятая войной Германия, и уж тем более — не Россия, так что опасаться ему здесь особо нечего. Тем не менее должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы сам шеф разведки Соединенных Штатов оставил свой офис на Чепел-Хилл в Бэрр-вилле и подался на армейском самолете в Италию, дабы оттуда прилететь в Берн.

— Не трудно догадаться, что, исходя из принципов безопасности, в Вашингтоне были против моей поездки сюда, — выкладывал свою «домашнюю заготовку» Донован, сидя за массивным обеденным столом в номере Аллена. — Но я принадлежу к тем немногим руководителям разведки, которые предпочитают лично инспектировать свои наиболее важные резидентуры.

— К тому же у вас произошла довольно… — Даллес замялся, подыскивая самое безобидное слово, — основательная, что ли, беседа с генералом Дуайтом Эйзенхауэром.

Шеф управления разведки с такой грустью осмотрел бокалы с пивом и огромные «альпийские» отбивные, исходящие паром на еще более огромных мисках и присыпанные тонко нарезанным жареным картофелем — словно все это благополучие у него бездушно отбирают, и угрюмо, с виноватым видом спросил:

— Значит, об этом разговоре вам тоже известно?

«Причем с куда более пикантными подробностями, чем вы способны представить себе, генерал», — мысленно ответил Даллес. Но при этом сочувственно пожал плечами и щадяще произнес:

— Лишь в самых общих чертах, как вы понимаете, сэр.

В своих стычках с людьми в мундирах Главнокомандующий союзными силами в Европе генерал Эйзенхауэр вообще никогда особой деликатностью не отличался. А уж в беседе с начальником управления разведки он попросту рассвирепел. И было от чего свирепеть.

В течение нескольких месяцев агентура Донована уверяла его и Президента США, что фюрер готовится перенести свою канцелярию и штаб Верховного командования вермахта в подземелья некоего подземного города СС «Регенвурмлагеря», он же «СС-Франкония». При том, что никто ему, Главнокомандующему союзными войсками в Европе, не способен был толком объяснить, что собой представляет эта «подземная страна СС». Да, чуть ли не каждый день поступали все новые сведения о том, что будто бы немцы переносят туда, в подземелья, заводы по производству ракет «Фау» и ядерной бомбы, создают запасы урановой руды, строят подземные аэродромы, а также лаборатории по созданию непобедимых «солнечных дисков»[21] и бессмертных, не ведающих ни боли ни страха зомби-воинов; а еще — создают мощные склады с оружием и продовольствием, разводят подземные огороды, животноводческие фермы и все такое прочее.

И поскольку в последние месяцы Гитлер все равно не появлялся в Берлине, предпочитая отсиживаться в своей далекой восточно-прусской ставке «Вольфшанце», почти под носом у русских, а тут еще маршал Жуков на несколько месяцев остановил продвижение своих войск в Польше и почему-то стал окапываться на правом берегу Вислы, — то вроде бы все сходилось.

Получалось так, что русские благородно позволяли англо-американцам увязать в многомесячных боях, теряя сотни тысяч своих парней на фронтах Германии, на всем пространстве уже даже не вплоть до Берлина, а вплоть до Эльбы. А сами ждали, пока Гитлер вместе со всей верхушкой рейха пожалует в эту подземную мышеловку, «Регенвурмлагерь», чтобы взять их там вместе со специалистами, технологиями и заводами по производству «Фау», «солнечных дисков» и даже такой вожделенной для Сталина атомной бомбы!

Причем все яснее становилось, что, чем сильнее оказывался напор вверенных Эйзенхауэру союзных экспедиционных сил, тем ближе были к заветной цели войска Жукова, до поры отсиживавшиеся на берегах Вислы. К тому же русские генералы готовились в первых рядах бросить на доты «СС-Франконии» поляков из лихорадочно формирующейся Армии Людовой, чтобы ворваться в подземелья на их спинах, а точнее, по их трупам.

Не успели еще агенты Объединенного комитета по разведке Верховного командования союзных экспедиционных сил в Европе[22] развеять и части мифов, сотворенных германцами вместе со сказочниками Донована, как по каналам подведомственного тому же Доновану УСС начала массированно поступать информация о создании какого-то сверхмощного укрепрайона в Альпах, в одних донесениях именуемого «Альпийском редутом», в других — «Альпийской крепостью» или «Национальным редутом». При том, что ни в одном из них не подавалось четких очертаний этого укрепрайона, а воздушная разведка, находящаяся под личным патронатом главкома Эйзенхауэра, вообще не обнаруживала каких-либо фортификационных работ ни на одном из участков предполагаемого укрепрайона, от горных массивов Шварцвальда на западе Южной Германии, до Баварских Альп на востоке[23].

Уже сама чехарда с названиями способна была взбесить Эйзенхауэра; во всяком случае, она порождала сомнения в достоверности всех этих пугающих воображение сведений. Но самое ужасное, что, базируясь на них, Эйзенхауэру какое-то время приходилось докладывать Президенту Трумэну о том, что одни и те же сверхсекретные конструкторские бюро, лаборатории и заводы руководство Германии одновременно эвакуирует и в «Регенвурм-лагерь», и в «Альпийскую крепость», и, что уж совсем представлялось бредом, куда-то в подземелья Антарктиды.

В сведениях, поставляемых Донованом штабу экспедиционного корпуса, указывалось на переброску неких отборных дивизий рейха в сердцевину «Альпийской крепости», в то время как на поверку оказывалось, что эти дивизии истекают кровью на Восточном, а некоторые даже на Западном фронтах, то есть буквально под носом у генералов объединенных сил. Что неопровержимо подтверждалось показаниями пленных офицеров из этих дивизий, а также имеющимися при них документами.

Так вот, подноготная появления шефа Даллеса в Европе в том и заключалась, что Эйзенхауэру осточертели фантазии «сказочников и баснописцев» из УСС. После очередного недоумения высказанного Трумэном по поводу его доклада в связи с перспективами развития событий в Германии, главком объединенных сил буквально озверел. Он через окружение Президента потребовал Донована к себе, и тогда уж высказал все, что думает по поводу ценности и достоверности донесений агентов внешней разведки США. Причем сделал это с солдатской прямотой и в самой грубой форме.

А поскольку главным источником всей этой массированной дезинформации выступал, как оказалось, резидент УСС в Швейцарии, то его шефу не оставалось ничего иного, как последовать настоятельному совету главкома Эйзенхауэра: «Так вот, лети к этому своему засидевшемуся в Берне баснописцу Даллесу и вытряхни из него душу! Только обязательно сделай это, пока то же самое не сделал я». О чем и успел сообщить Даллесу один из проверенных людей из штаба Эйзенхауэра.

Вот почему, встречая сейчас начальника внешней разведки США, резидент в Швейцарии как никогда явственно чувствовал, что он находится на грани провала. Не перед швейцарской контрразведкой, которой по большому счету было наплевать на его деятельность, и не перед контрразведкой рейха, которая чувствовала себя в этой стране вольготно и вела себя крайне нагло, а, что самое страшное, — перед своим руководством.

Едва они сделали по несколько глотков пива, как Донован, — смертельно уставший, с бледновато серым лицом стареющего коммивояжера, — достал из внутреннего кармана и положил перед Даллесом несколько листиков бумаги.

— Простите? — вопросительно уставился на них резидент в Берне.

— Там наиболее важные сведения, относящиеся к созданию по приказу фюрера на Юге Германии некоей «неприступной Альпийской крепости».

— Вы находите, сэр, что?.

— Лично я уже ничего не пытаюсь там найти. Всего лишь настаиваю, чтобы вы прочли этот сводный материал. Сейчас, в моем присутствии и., обязательно вслух.

Донован произнес это с максимально возможным в данной ситуации тактом, но Даллес почувствовал: в эти минуты шеф УСС очень сожалеет, что не может позволить себе взъяриться, взорваться, осатанеть, как это делал при встрече с ним самим главком Объединенных союзных сил Эйзенхауэр.

10

«…Потому что пора, мой фюрер, давно пора!» — именно так, совершенно неожиданно для всех присутствующих завершил свое обращение в Гитлеру рейхсмаршал люфтваффе.

А ведь Скорцени помнил, что тогда, в октябре прошлого года, Гитлеру сразу же донесли из Австрии, что рейхсмаршал занят не планированием боевых операций люфтваффе, а спасением своих фамильных ценностей.

Группа офицеров по особым поручениям во главе с полковником Ведлингом еще только рыскала по старым штольням и заброшенным пещерам, а рейхсмаршал уже стоял перед Гитлером, пытаясь оправдаться за свою военно-стратегическую бездарность и пораженческие настроения. «Почему я должен узнавать от товарищей по партии, что в то время когда доктор Геббельс пытается убедить нацию в победе германского оружия, командующий люфтваффе уже ищет спасения в Альпах?! — взвинчивал фюрер себя и Геринга. — Как произошло, что ты создаешь свои собственные тайники, прячась даже от фюрера?!».

Вот тогда-то, отвергая версию о тайниках для фамильных сокровищ как дезинформацию, Геринг и запустил версию о поисках плацдарма для создания «последнего бастиона Третьего рейха». Вряд ли фюрер поверил, что «верный Герман» всерьез мог заняться созданием этого бастиона, не поставив в известность ни его, ни Бормана. Не тем человеком был их «люфтваффовский боров»[24], чтобы демонстрировать самозабвенную жертвенность в трюме тонущего корабля, в образе которого представал сейчас рейх.

Тем не менее идея возникла своевременно, а фюрер всегда умудрялся верить тому, во что верить попросту не следовало, если только это позволяло ему хоть на какое-то время уйти от реальности и предаться очередному наплыву иллюзий. К тому же в данном случае речь шла даже не об иллюзии — о надвигающейся суровой реальности, на фоне которой уличать Геринга в мелком вранье не имело никакого смысла.

В самом деле нужно было подумать о каких-то хорошо укрепленных очагах сопротивления на территории самого рейха. «Если уж русские сумели создать такие мощные укрепленные районы-крепости в лесных болотах под Ленинградом и на степных равнинах Сталинграда, то кто помешает нам превратить в неприступную цитадель наши Альпы — с их заснеженными перевалами, крутыми склонами, горными реками и озерами?» — убеждал тогда своего кумира Герман Геринг.

Прибегнуть к подобным аргументам еще раз бывший бесстрашный пилот не решился, однако все понимали, что он имел в виду. Это хрипло, зычным командирским голосом высказанное рейхсмаршалом: «Потому что пора, мой фюрер, давно пора!» — прозвучало, как унтер-офицерский казарменный рев: «Тревога!! Подъем! Выходи строиться!». При этом все вспомнили, что в прошлый раз — по принципу: «Идея должна быть наказуема» — ответственность за создание «Альпийской крепости» была возложена на самого Геринга.

Странно, что теперь фюрер не вспомнил об этом и не потребовал доложить об исполнении приказа. Вместо этого Адольф всего лишь устало взглянул на Геринга, оттолкнулся от стола, возле которого все еще стоял, упираясь в столешницу растопыренными пальцами, и, слегка пошатываясь, добрел до своего кресла.

— Мне известно, Герман, что ты сумел нащипать по своим тыловым частям, погибшим эскадрильям и аэродромам что-то около 30 тысяч служащих люфтваффе[25] и перебросить их в поближе к «Герингхаузу», — ухмылка, которая едва заметно очертилась в уголках бледных губ фюрера, тотчас же погасла в кончиках неподстриженных усиков, но все же должна была символизировать шутку повелителя. Опасную, следует сказать, шутку

Переброска Геринговских «отлетавшихся» в Альпы кое-кем была воспринята очень болезненно. И Гиммлер, и Борман понимали, что появление в Альпах еще трех десятков тысяч подчиненных рейхсмаршала вдобавок к тем, которые уже находились в пределах «редута», опасно усиливало позиции командующего люфтваффе и преемника Гитлера. С особой выразительностью это может проявляться в последние недели войны, когда высшее руководство рейха окажется в Альпах и когда встанет вопрос о реальном преемнике руководителя страны, способном представлять ее на переговорах в любой из вражеских столиц. С другой стороны, всем было ясно, что тыловики Геринга — не то войско, которое способно защищать «Альпийскую крепость» до последней возможности, да к тому же эти тридцать тысяч сейчас очень нужны на фронте, хотя бы в качестве «пушечного мяса», которого тоже катастрофически не хватает.

— Это было сделано, исходя из вашего приказа, мой фюрер, — заметно побледнели отвисшие щеки «верного Германа». — С самого начала было ясно, что переброска в тыловые горы боеспособных фронтовых частей невозможна. Поэтому я счел неудобным обращаться к командующим группами армий, а тем более — к начальнику штаба Верховного командования вермахта, и пытался обеспечить охрану «Альпийской крепости», в частности, стратегически важного района: Зальцбург — Обер-зальцберг — «Бергхоф» — от возможных воздушных десантов противника.

— От воздушных десантов? — не удержался доселе отсут-ственно дремавший Кальтенбруннер. И по тому, как он заерзал в кресле, было видно, что наконец хоть что-то на этом совещании заинтересовало и его, начальника Главного управления имперской безопасности (РСХА). — В Альпы? В глубокий тыл? А что? Может быть, да…

— Особенно от десантов русских, — поспешил уточнить Геринг, — у которых вся партизанская борьба в наших тылах была построена на воздушно-десантной поддержке со стороны армии.

Аргумент оказался довольно сильным. Русские десанты в Альпах?! В районе ставки фюрера?! Только не это! А тут еще — как всегда некстати оживший Кальтенбруннер.

Однако на дальнейшие объяснения Геринга начальник РСХА никак не отреагировал. Фюрер тоже угрюмо помолчал, а затем объявил, что, конечно, в рейхе не осталось сейчас ни одной не занятой в боях горно-стрелковой части, которая очень нужна будет в «Альпийской крепости». А вот перебрасывать из Австрии к Берлину 6-ю танковую армию СС Зеппа Дитриха, создавая таким образом костяк будущего СС-гарнизона последнего редута, он не станет. Хотя ранее такая переброска планировалась.

«Танковая армия, пусть даже и лучшая — в горах? — мысленно пожал плечами обер-диверсант рейха. — Какой от нее прок на склонах гор, в узких горных долинах, а тем более — в ущельях?! Там действительно нужны егерские и горно-стрелковые части, нужны отряды истребителей танков, а главное, подразделения диверсантов, каждое из которых имело бы свою базу и свой хорошо изученный район действий. Потому что с самого начала бои в крепости в самом деле будут развиваться по законам партизанской войны».

После этого Гитлер в течение почти получаса говорил о своей ответственности перед нацией, о необходимости сконцентрировать волю каждого из руководителей на укреплении обороны рейха, а затем, прервав себя буквально на полуслове, всех отпустил, оставив лишь Бормана и Скорцени.

Не обнаружив себя в числе оставленных, рейхсмаршал Геринг умышленно замешкался, понимая, что самое важное будет сказано именно в этом, предельно узком кругу, но фюрер жестко повторил: «Остаются только Борман и Скорцени…».

11

Увы, осмотра замка, а значит, и будущих оборонительных позиций гарнизона, в сопровождении самого графа не получилось. Вилли Штубер попросил фон Ленца провести его по территории внутренних двориков и помещениям замка, однако сославшись на усталость, тот перепоручив роль гида лейтенанту Торнарту, язвительно заметив при этом:

— Добиваясь руки графини Альберты, наш лейтенант уже давно видит себя владельцем замка Шварцбург. Так что пусть изучает его.

— Никогда не вынашивал такой мысли, граф, — скромно потупил взор будущий зять.

— Вынашивали, — резко осадил его Ленц, — и, невзирая ни на что, продолжаете вынашивать. Так не будем же лишать нашего лейтенанта хоть каких-то иллюзий. Я прав, как считаете, барон фон Штубер?

Вилли понял, что за этим выпадом скрывается какая-то «замково-родовая» интрига, познавать которую ему попросту не стоит, а что касается нежелания графа побыть в роли гида, то барон решил для себя: «Ничего, так даже лучше. Появилась возможность оценить узловые точки обороны замка основательно, без суетного кряхтения над ухом престарелого коменданта».

— Не огорчайтесь, лейтенант, — шутливо подбодрил он явно приунывшего лейтенанта Торнарта. — Прежде чем оборонять замки, их сначала завоевывают. Так было во все времена.

Оказалось, что оборонять замок было бы в принципе несложно. Архитектор, трудившийся над его проектом, по самому призванию своему был фортификатором. И хотя исходил он из канонов той поры, когда в боевых схватках владельцы кремниевых ружей и пистолетов еще откровенно завидовали лучникам, тем не менее узкие бойницы полностью «простреливали» все три закрытых, изолированных друг от друга пристройками дворика, в то время как узкие переходы, колоннады галерей и смотровые балкончики позволили защитникам «Шварцбурга» чувствовать себя в его стенах защищеннее, чем в любых других укреплениях этой войны.

— Только вряд ли его станут штурмовать, — иронично хмыкнул Зонбах.

— Рассчитываете, что у ворот Шварцбурга граф умиротворит наших врагов-американцев бутылкой техасского виски?

— Ну, этого мы ему не позволим. А вот того, что стая бомбардировщиков попросту разнесет замок, превратив его в руины местного акрополя, — не избежать.

— Многим казалось, что Брестскую крепость, выстроенную на равнине взять будет еще проще. А скольких солдат там пришлось положить. При том, что к обороне ее русские готовились со свойственной им безалаберностью.

— Значит, мы всерьез будем рассматривать замок, как крепость?

— Как центр обширного укрепрайона, обустроенного между этими двумя хребтами, в который войдут два селения, несколько горных хуторов и городок Рейншток. Здесь же будет расположен, аэродром «Люфтальпен-1», госпиталь, склады с оружием и боеприпасами. Что касается самого замка, то два зенитных орудия установим в двориках, еще два — у подножия плато; и зенитный пулемет — на вон том перевале. Кстати, зенитные орудия — те, что у подножия, и то, которое будет установлено напротив ворот, можно будет использовать и как скорострельные полевые пушки.

— Это и будет наша «Альпийская крепость»?

— Шварцбург превратится всего лишь в один из десятка подобных укрепрайонов. Причем некоторые из них будут соединены подземными переходами, ведущими из одного горного пещерного комплекса в другой.

Появился обер-ефрейтор Кляйн, который исполнял в замке обязанности дворецкого, а теперь еще и адъютанта полковника Ленца, и пригласил господ офицеров в Каминный зал на обед.

— Мы осмотрели только замок, — доложил лейтенант Тор-нарт, воспользовавшись присутствием сведущего старожила Шварцбурга. — Но под ним есть еще два просторных подземелья, из которых начинаются подземные ходы. Вот только я никогда не спускался туда. В отличие от обер-ефрейтора Кляйна.

Штубер ожидающе уставился на адъютанта-дворецкого.

— Я не могу вести вас в подземелья без разрешения графа, — нервно замахал тот своими вечно трясущимися, по-обезьяньи волосатыми руками. Кляйну уже было хорошо за пятьдесят. Перед бароном представал рослый человек, с удивительно узкими плечами и багрово-синюшным лицом закоренелого алкоголика.

— Не скромничайте, обер-ефрейтор, — осадил его Штубер. — Так уж и не можете! Куда уводят эти два хода? Ответ должен быть четким и ясным. И не вздумайте лгать офицеру СД.

— Собственно, их три.

— Даже так? «Божественно», как любил выражаться в подобных ситуациях один мой русский коллега, лейтенант Беркут. И куда же они тянутся?

— Один соединяется с пещерами, которые выводят к озеру. Причем к гроту, которым эти подземелья завершаются, по берегу подойти практически невозможно. С озера его тоже можно заметить, только если войти на лодке в узкий залив, который мы называем фиордом. Второй ведет к пустотам в хребте Альпеншорт. Там множество боковых ответвлений и пещер, настоящий подземный город, с выходами к нескольким гротам и тайным лазам на западной стороне хребта. Кто и когда их прокладывал, теперь уже никому не ведомо. Возможно, этого не знали даже основатели бурга.

— Но карты этих подземелий все же существуют? — с надеждой взглянул барон на обер-ефрейтора.

— Откуда им взяться? В последние сто лет графы воспринимали Шварцбург лишь в качестве охотничьего замка, предпочитая обитать в Граце, Вене, а то и в швейцарской Лозанне. Граф Эдвард тоже появился здесь лишь прошлой осенью, рассчитывая отсидеться вдали от фронтов и бомбежек. Слава богу, что хоть к замку подведены подземные телефонный и электрический кабели.

— Даже так?!

— Кстати, оба они уходят в подземелья, ведущие к противоположному склону хребта.

— То есть не так уж тут все и запущенно, как может казаться случайному путнику?

— Гаулейтер Хофер, как и его предшественник, явно благо-говолит к графу и почитает за честь при первой же возможности денек-другой отдохнуть в замке и на озере, неподалеку от которого у него стоит охотничий домик.

— Один из тех четырех, которыми мне выпало любоваться во время облета долины?

— Эти четыре расположены на береіу. Еще два построены на острове, в сосновой роще между скалами. Один из них граф отдал гаулейтеру, другой оставил за собой. Всё, господин барон и вы, господа офицеры… Граф Эдвард фон Ленц ждет вас за пиршеским столом.

— Что значит «всё»? — вдруг остепенил его Штубер. — Вы же сами утверждали, что существует еще и третий ход?

— Считайте, что его уже не существует, — попробовал отмахнуться дворецкий.

— Вы не на допросе, Кляйн, — сурово напомнил ему Штубер. — Пока еще не на допросе. Поэтому не заставляйте вытягивать из вас по слову.

Дворецкий обиженно поджал іубьі и передернул своими тощими, угловатыми плечиками. В эти мгновения он напоминал мальчишку, который всем своим видом говорил: «Ну что ж, если вы так хотите, я скажу… Но только пеняйте потом на себя!»

— Этот, третий, уходит глубоко под землю.

— Они все уходят под землю.

— Этот — очень глубоко. Настолько, что никто не знает, на какую именно глубину, а главное, где и чем завершается.

«Значит, сказания местных горцев о бездонных ходах, уходящих куда-то в глубь планеты, и многокилометровых штольнях, ведущих от горы к горе, от перевала к перевалу — все-таки не мифы, — сказал себе барон. — Хотя и смахивают на них».

— Неужели не нашлось желающих исследовать этот ход?

— Это невозможно. Никто дальше чем на двести метров, то есть к Пещере Дьявола, не спускался, это я знаю точно. А не спускался потому, что за пещерой как раз и начинается эта дьявольская бездна, — когда Кляйн крестился, рука его почему-то дрожать переставала, возможно, из-за усердия своего хозяина. — Мало того, что она изрыгает серный смрад преисподней, так из нее еще время от времени доносятся какие-то странные и страшные звуки.

— Ну, с дьяволом мы как-нибудь общий язык найдем, — умиротворил его Штубер.

— Если он того пожелает, — вновь набожно осенил себя крестом-спасителем адъютант коменданта.

— Зато теперь становится понятно, почему для временного штаба «Альпийской крепости» Скорцени избрал именно этот замок.

12

Генерал Донован велел резиденту читать свои собственные донесения, и тому не оставалось ничего иного, как подчиниться.

Аллен безинтонационно читал о том, что в район «Альпийской крепости» перебрасывается пять лучших дивизий рейха и среди них — две дивизии СС. Он, поражаясь собственной наивности, вновь уведомлял Донована, что интендантские команды снабженца войск С С бригадефюрера Поля завезли в подземные склады «Национального редута» столько продовольствия, что его хватит, чтобы в течение двух лет прокормить десять миллионов солдат и гражданского населения[26]. Хотя ко дню встречи в «Горном приюте» уже точно знал, что разыскать этого самого генерала Поля людям Скорцени так до сих пор и не удалось.

Да, они знали, что плутоватый Поль направился в Южную Германию вместе с несколькими своими тыловыми подразделениями. Но, обнаруживая этих тыловиков в разных районах, вдали от баз снабжения и вконец дезориентированных, фридентальские коршуны так до сих пор и не смогли выяснить, куда, собственно, направил стопы свои и чем занимается сам обер-интендант СС.

Кстати, в районе предполагаемой Альпийской крепости действительно скапливается огромное количество всевозможных раздробленных тыловых подразделений различного подчинения, но все это части, которые способны сотворить неразбериху и хаос, но совершенно не способны к действенной обороне укрепрайона.

В одном из донесений Даллес уведомлял шефа, что в крепости построено несколько оружейных и прочих подземных заводов, причем все они соединяются теперь системой подземных ходов, многие из которых выходят на подземелья средневековых замков. При этом сейчас, в тиши «Горного приюта», Даллес вновь апатично уточнял, что точно такие же подземно-наземные укрепрайоны создаются германцами в горах земли Шлезвиг-Гольштейн и в северных районах Норвегии, где используются уже имеющиеся горные тоннели, пустоты и фиорды. Хотя и для этих утверждений никаких реальных доказательств у него пока что не было.

К моменту, когда швейцарский резидент закончил свое словесное самобичевание, Донован отрешенно расправлялся с остатками «альпийской отбивной», задумчиво посматривая при этом в окно, за которым далеко внизу изгиб медлительной речушки аркой окаймлял мост «Полицай-Голгофа». «Интересно, знает ли генерал о судьбе, предначертанной этому мосту фантазией сербо-итальянца Боша из Триеста?» — подумал Даллес с такой мрачностью, словно его самого уже тащили к перилам «моста самоубийц».

— Эти сведения поступали в разное время, сэр, и только теперь становится очевидным, что некоторые из них оказались недостаточно обоснованными.

Еще до завершения этой фразы Даллесу уже было стыдно за нее. Он с ужасом представил себя на месте шефа УСС. Как бы он сам реагировал, если бы кто-либо из подчиненных решился на подобное блеяние?

— Почему бы вам не выразиться проще, полковник? — старательно пережевывал недожаренное кровянистое мясо Донован. — Там не содержится ни одного сколько-нибудь достоверного сообщения.

— Простите, сэр, но мне очень трудно с этим согласиться, некоторые факты мы перепроверяли…

К счастью Даллеса, генерал не стал выяснять, какие именно факты они перепроверяли, поскольку резидент вряд ли так, сгоряча, сумел бы ответить по этому поводу что-либо внятное. Вместо этого генерал нахраписто объявил:

— Ни одного вы не перепроверяли. Ни одного! Начиная с самого факта существования укрепрайона «Альпийская крепость» как такового и заканчивая совершенно бредовыми утверждениями относительно некоего подземного аналога этой крепости в Норвегии.

Несколько минут они молча сидели друг против друга, глядя в одно и то же окно, за которым крутой склон заснеженного хребта стремительно уходил вниз, в уже освободившуюся из-под снега долину.

— Что вы намерены предпринять, сэр? — спросил Даллес, когда весь лимит времени, отведенный для подобных пауз, оказался исчерпанным.

— Но ведь руководители рейха действительно намерены бежать из Берлина туда, в Баварские, Австрийские или еще какие-то там Альпы?

— Многие уже прибывают туда, сэр.

— Нас интересует высшее звено.

— Одни настаивают, чтобы Гитлер уже сейчас, немедленно, покинул рейхсканцелярию в Берлине и, собственно, перенес ее в Альпы, превратив в последний оплот свою ставку «Бергхоф» в центр огромного укрепрайона. На карте, — полез он в стол, — это выглядит…

— Не утруждайтесь, — остановил его Донован. — Я прекрасно помню, как это может выглядеть на карте.

— Уже в течение многих лет рядом с наземным строением «Бергхофа», в толщине горы, создается огромный бункер, общая протяженность штолен которого, как утверждают, достигает двадцати километров, и где уже имеются бункер-апартаменты не только фюрера, но и Бормана, а также Геринга и Геббельса. Возможно, еще Мюллера. Кстати, этот подземный город, в соединении с хорошо укрепленным Берхтесгаденом и высокогорным поселком Оберзальцбергом, составит некий административный комплекс «Альпийской крепости»

— Значит, еще один подземный город, — безнадежно, апатично как-то кивал головой Донован, потягивая пиво и безутешно созерцая холодный альпийский пейзаж.

— Причем приспособленный для длительного автономного существования, — стоял на своем Даллес, понимая, что дальше ему отступать некуда. Как и Гитлеру. — И мифом этот подземный город никак не назовешь, — прибег он к явному выпаду в сторону шефа. — Известно, что с августа 1943 года его усиленно создают тысячи рабочих, в основном чехов и поляков. По некоторым сведениям, работы не прекращаются до сих пор, хотя значительная часть строителей эсэсовцами уже истреблена, как отработанный материал. Добавлю также, что еще до войны в Оберзальцберге появились дома Геринга, Гесса, Шпеера и других деятелей рейха.

Рядом с «Горным приютом» пролетел швейцарский военный самолет. Воздушные силы этой страны представали до наивности незначительными, тем не менее пилоты ее регулярно демонстрировали свое присутствие, облетая приграничные горные районы, в которых время от времени появлялись группы беглецов, каким-то чудом пробивавшихся сюда из Германии, Италии или Югославии.

— Никто и не сомневается в том, что ставку свою фюрер построил именно в этом своем Оберзальцберге, — поморщился Донован, перечеркивая все усилия резидента. — Но речь идет о создании огромного укрепрайона под названием «Альпийская крепость». Кто для вашего агента был основным источником информации в рейхе?

— Считаю этот источник более чем авторитетным. Речь идет об оберштурмбаннфюрере Вильгельме Хёттле. Начальнике отдела службы внешней разведки РСХА в Австрии, личном представителе бригадефюрера Вальтера Шелленберга в Вене. Но мне не хотелось бы, чтобы это имя каким-то образом всплывало в окружении генерала Эйзенхауэра, поскольку есть опасение, что мы можем потерять…

— Оставьте при себе ваши опасения, Даллес, — голос начальника разведки США становился все более категоричным и резким. — Не до них сейчас. Не знаю, возникнет ли это имя в штабе Главнокомандующего объединенными силами в Европе, но хотелось бы верить, что уже завтра оно возникнет здесь, в Берне.

— Но это… невозможно.

— Невозможно верить в появление бесчисленного множества подземных крепостей фюрера, на всем пространстве от преисподней Антарктиды до фиордов Норвегии. Со всем остальным как-нибудь свыкнемся.

— Хотите, чтобы я срочно вызвал Хёттля в Берн? Если учитывать все меры предосторожности, то сделать это будет очень сложно.

Донован впервые улыбнулся. На лице его вырисовалась грустная улыбка крестьянина, который, присев на корочки в конце грядки, обнаружил, что взрастил совершенно не тот овощ, который рассчитывал увидеть, высеивая весной семена.

— Не настолько сложно, как вам кажется, Даллес. Вы опять все усложняете. Мы его уже вызвали.

— Как-ким образом? — запинаясь спросил Даллес.

— Через наши каналы в Мадриде, естественно.

«Как и следовало предположить, — произнес про себя Даллес. — Через Мадрид, через мою голову, и даже не посоветовавшись со мной, не поставив в известность, хотя речь идет о моем давнишнем источнике. Несправедливо!». Не приходилось сомневаться, что его умышленно обходят, а значит, акции его в европейском отделе внешней разведки в самом деле падают. Причем стремительно.

— Если все пойдет по плану, завтра оберштурмбаннфюрер Хёттль уже будет в Швейцарии, — игнорировал его амбиции шеф УСС. — Добираться сюда из Вены несложно. Тем более что благодаря счастливому стечению обстоятельств он прибудет под самым благовидным предлогом. Правда, под чужим именем, зато — сопровождая рейхсмедика СС, профессора Карла Гебхардта[27], на конгресс по проблемам эпидемиологии, организованный Международным Красным Крестом и Международным советом врачей-эпидемиологов.

— Удачный ход, — пробормотал Даллес, поймав себя на том, что понятия не имеет о предстоящем Международном конгрессе медиков, хотя обязан был бы. Разве что само же руководство УСС и организовывает его в убийственно спешном порядке.

— Собрание медицинских светил, правда, начнется лишь через три дня после их прибытия. Но почему бы известному профессору Гебхардту не воспользоваться случаем, чтобы пообщаться со своими коллегами в Берне?

— Логично, — хрипловато проворчал Аллен.

Услышав о визите профессора Гебхардта, он заметно успокоился: лучшего прикрытия для Хёттля не придумаешь. Этого рейхсмедика СС многие врачи Европы знали в лицо, его работы изучали, они вызывали заинтересованные споры. Как серьезному ученому, ему прощалась служба в СС, а представители Красного Креста ценили его за протекции, к которым он время от времени прибегал, облегчая деятельность представителей этой организации и в самой Германии и, что особенно было важно, в контролируемых СС концлагерях и на оккупированных территориях.

Несколько раз он даже вступался за медиков, попавшихся в сети СД или гестапо. Иное дело, что прибегал Гебхардт к этим реверансам с тайного согласия Главного управления имперской безопасности. Даллес даже не сомневался в том, что некоторых ученых-медиков специально загоняли на какое-то время в подвалы тайной полиции рейха, чтобы затем предоставить возможность Гебхардту мужественно вступаться за них, как за своих коллег. После чего он появлялся на очередном международном конгрессе в роли благодетеля, а вот в каких ролях оказывались в дальнейшем освобожденные им из гестапо медики — это еще подлежало расследованию. Но ведь времена такие, что выбирать не приходилось. Тем более, когда речь шла о подвалах гестапо и концлагерях.

Гебхардта прекрасно знали в американском посольстве в Мадриде, там его ценили, как человека, благодаря которому можно было свободно выходить на Скорцени, а через него — на Кальтен-бруннера и даже Гиммлера. И если до сих его курьерские усилия не привели к каким-то осязаемым результатам, то лишь потому, что основные политические решения принимаются не в стенах посольства и не на явочных квартирах разведывательных резидентур, а в высших эшелонах власти.

13

Когда Мюллер, уходивший последним, закрыл за собой дверь, фюрер как-то заметно оживился, в кресло сел свободно — почти в профиль, облокотись правой рукой о стол и забросив ногу за ногу. Подбородок при этом он попытался уложить на плечо.

— То, о чем мы сейчас поведем разговор, известно будет только нам троим. — Скорцени и Борман сидел по разные стороны стола, однако Гитлеру это не мешало, взгляд его был нацелен в пространство между окнами. Это был взгляд в себя, в никуда. — Вы, Скорцени, находитесь здесь как мой специальный секретный агент по особым поручениям[28]. Вы еще помните об этой вашей должности?

— Помню, мой фюрер.

— Я давненько не напоминал вам о ней.

— В последний раз во время переворота в Венгрии, когда надлежало арестовать и доставить в Берлин правителя этой страны адмирала Хорти[29] и нескольких людей из его ближайшего окружения.

Фюрер загадочно улыбнулся и нетерпеливо, нервно постучал худыми, дрожащими пальцами по столу.

— Это была прекрасная операция. Что скажешь, Борман?

— Благодаря тому, что нам удалось убрать Хорти и поставить на его место Салаши, Венгрия до сих пор с нами, а не поставляет свои полки русским, как это делает румынский король Михай.

Вновь улыбка, теперь еще более романтическая, нежели предыдущая, и вновь постукивание пальцами и приплясывающее какое-то подергивание ноги, все еще остающейся навесу.

— Дело даже не в этом, Борман. Она прекрасна сама по себе.

Мартин хитровато взглянул на Скорцени, «дескать, радуйся, фюрер все еще не забывает о тебе».

Для болезненно-щепетильного в отношениях с Гитлером рейхсляйтера Мартина это всегда было важно: что фюрер все еще помнит о нем, о ком-то из своего окружения. Саму мысль фюрера о любом из своих подчиненных он воспринимал, как мироточивую благодать отца нации.

Правда, Скорцени не мог понять, насколько правдива эта трепетность Бормана. Насколько приемлемо это понятие по отношению к человеку, не раз позволявшему себе в узком кругу называть фюрера не только Гитлером, но и… Шикльгрубером, напоминая присутствующим о давно забытой истинной фамилии вождя и тем самым явственно приземляя его.

Вот и сейчас обер-диверсант уловил некую завистливую хитринку во взгляде заместителя фюрера по партии, но сам в это время внимательно следил за каждым движением Гитлера, за почти счастливым выражением лица. Он понимал, что не так уж и часто приходится фюреру в последние дни переживать такие вот счастливые минуты. «Нет, не счастливые, — поправил себя Скорцени. — Это неточное выражение. Скорее — минуты светлых переживаний. Именно так, — остался доволен своими филологическими изысканиями — светлых переживаний».

— Я часто вспоминаю эти прекрасные операции, когда Скорцени доставлял мне сюда спасенного Муссолини, которого раньше все почему-то считали моим учителем; или усмиренного дунайского адмирала Хорти… Когда впавший в панику папа римский готов был куда угодно бежать из Ватикана[30], только бы не попасться в руки Отто.

— Жаль только, что буквально в последний день эту операцию… пришлось отменить, — слегка замялся Скорцени, не решившись прямо упрекнуть Гитлера в том, что срыв операции «Черный кардинал» полностью лежит на его собственной совести.

Фюрер догадывался, что Скорцени вряд ли сможет когда-либо простить ему отмену операции, которую он так тщательно готовил. Будучи на месте Отто, он и сам не простил бы. Еще бы: отнять у диверсанта такой слиток славы! Но и деликатность обер-диверсанта рейха тоже не осталась им не замеченной. Впрочем, какие уж тут могут быть оправдания? Так складывалась политическая ситуация. Нельзя было окончательно восстанавливать против себя весь католический, да что там, весь христианский мир. Поэтому, выслушав своего агента по особым поручениям, Гитлер лишь многозначительно взмахнул рукой: «Дескать, что уж тут?.», и, не теряя прекрасного расположения духа, продолжил:

— А как наш любимчик богов Черчилль унизительно просил Сталина усилить натиск на всех своих фронтах, потому что боялся, как бы, после наступления в Арденнах, наши «фриденталь-ские коршуны» не сошвырнули его вояк назад в Ла-Манш? Мало мы проводили таких операций, признаю: мало. Хотя каждая из них стоила любой из выигранных нами битв на полях сражений. Эти операции будут изучать, Скорцени. По ним станут определять нашу мощь и сочинять легенды о нас. На их примерах в разведывательно-диверсионных школах всех европейских стран будут готовить будущую диверсионную элиту.

— Благодарю, мой фюрер, — едва слышно проворчал обер-диверсант, прекрасно понимая, что оставил-то его Гитлер не ради подобных воспоминаний. Просто на какое-то время его повело. — Если я верно понял, ожидается какая-то не менее важная операция?

Гитлер воспринял вопрос, как подстегивание со стороны Скорцени: «Ближе к сути задания», но этому парню он готов был простить любую вольность. Скорцени оставался одним из немногих в рейхе, на кого он все еще по-настоящему мог рассчитывать, помня при этом о мужестве и воинской удаче этого бойца.

— Как я уже сказал, ты, Борман, обязан слетать в Альпы и окончательно наметить места наших тайников. Таких мест должно появиться не менее двух десятков. Причем некоторые должны оказаться подставными. Чтобы тот, кто очень напористо будет искать «золото рейха», наподобие того, как ищут золото инков, нашел их и успокоился.

— Их будет не менее двадцати, — покорно склонил свою массивную голову Мартин.

— Но даже эти тайники должны даваться кладоискателям трудно, с кровью и под постоянной угрозой. Те, кто зарится на наши клады, наше наследство для потомков, должны постоянно ощущать, что сокровища рейха находятся под контролем и надежной защитой. Сколько бы лет не прошло после войны.

— Я так понимаю, что эту задачу мы как раз и возложим на «фридентальских коршунов» Скорцени, — поспешил отнести себя к сонму руководителей Борман.

— Да, оберштурмбаннфюрер, — согласился Гитлер, — на вас возлагается задача создать организацию, которая после завершения войны ушла бы в подполье и занялась охраной сокровищ. Всякий, кто выскажет хоть какую-то заинтересованность в поисках сокровищ, тут же должен быть строжайше предупрежден, а в случае неповиновения, наказан.

— При том, что самим этим бойцам будут известны лишь районы размещения имперских кладов, — предостерег и Скорцени, и фюрера Мартин Борман. — Истинными же хранителями кладов станут лишь несколько наиболее доверенных лиц, которые смогут изъять ценности только по приказу высшего руководства рейха, которое тоже будет действовать в подполье.

— По численности эта организация должна быть небольшой, — вновь перенял инициативу фюрер, — зато решительной и действенной. В частности, она должна обладать своей разведкой и контрразведкой, своей сетью информаторов, а главное, в ее подчинении должны находиться подвижные отряды, способные реагировать на любую попытку проникновения в тот или иной тайник.

— К тому же в нее должна входить часть людей, которых просто невозможно заподозрить в связях с неким армейско-диверсионным подпольем, — развил его мысль теперь уже сам

Скорцени, — а тем более — в связях с подпольными хранителями сокровищ Третьего рейха. Причем этим людям придется засвидетельствовать перед новыми властями свою лояльность.

— Вы правильно понимаете задачу. Кстати, будет предусмотрено, что какую-то часть сокровищ мы умышленно будем открывать, но только государственным кладоискателям и только в том случае, когда убедимся, что к власти в Германии пришли ее истинные патриоты[31], нацеленные на возрождение Германии, но без участия в ее жизни евреев и коммунистов.

— Однако сама эта охрана потребует определенного финансирования, в том числе — для скупки жилья, изготовления документов, содержания агентурной сети.

— Финансовыми вопросами займется человек, который будет находиться под контролем Бормана. Причем девизом его деятельности должен стать мой приказ: «Не скупиться!».

Борман и Скорцени вопросительно переглянулись. Отто, конечно, предпочел бы уже сейчас услышать имя этого человека, по опыту зная, насколько сложно утрясать подобные нюансы, когда речь идет о решении кого-то из высшего руководства. Однако изменить уже ничего нельзя было.

— Такой человек у меня на примете есть, — кивнул Мартин, по-своему истолковав его озабоченность. — Завтра же он предстанет перед вами.

14

Название свое «Каминный» этот зал получил из-за двух, малахитовым кафелем украшенных, каминов, между которыми располагались Т-образно скомпонованные дубовые столы, обставленные черными, грубо сработанными дубовыми креслами. Почти все остальное пространство было заставлено статуями облаченных в бычью кожу и сталь рыцарей разных армий и эпох, а также завешано всевозможным оружием.

Несмотря на то, что старый граф уже сидел во главе стола — в высоком, поистине королевском кресле, установленном на специальной возвышенности, — штурмбаннфюрер не занял своего места, пока не осмотрел всю коллекцию. В его родовом замке Штубербурге такого набора оружия и стальных манекенов не было.

Однажды Вилли поинтересовался у отца, почему их предки сторонились традиции собирательства мечей и щитов, но отец, ни минуты не раздумывая, ответил: «Оружием следует блистать в бою, а не во время домашних пиршеств». И по тому, сколь уверенно Штубер-старший произнес эти слова, можно было догадаться, что заключается в них не просто «мысль под настроение», а выверенное убеждение. Возможно, Вилли решился бы нарушить эту традицию и еще до войны сформировал по-настоящему богатое собрание старинного оружия. Но случилось так, что «коллекционировать» пришлось оружие вполне современное, да к тому же в разведывательно-диверсионной школе.

— Поскольку вы, барон, уже не раз заводили речь о баварских сепаратистах, — проговорил граф, наблюдая, как дворецкий наполняет вином стоявшие перед ним и гостями кубки, — то сразу же должен изложить взгляды членов королевской династии Виттельсбахов и породненных с ней родов, к коим относится и славный рыцарский род Ленцов. — Мы, естественно, будем настаивать на возрождении независимого королевства Баварии, иначе само существование королевского совета, к коему я тоже имею честь принадлежать, стало бы бессмысленным.

«Интересно, знает ли о существовании некоего “королевского совета баварских сепаратистов” шеф гестапо? — язвительно спросил себя барон. — Хотелось бы видеть выражение его лица во время политической исповеди этого графа»

— Однако вопрос о судьбе Баварии, — продолжил свою мысль фон Ленц уже после того, как, по его же предложению, офицеры выпили «за здоровье великого австрийца Адольфа Гитлера», — мы будем поднимать перед монархами и правительствами Европы лишь после того, как окончательно будет решена судьба нынешнего рейха. Судя по настроениям представителей других германских монархических династий, тогда же будет поставлен вопрос о независимости Австрии, а, возможно, и Саксонии.

— Затем последуют Пруссия, Померания, Швабия… Бедный рейх, несчастная Германия.

— Не кажется ли вам, барон, что все ее несчастья происходят от нереализованности имперских амбиций? Но это уже спор философский, поэтому остановимся на том, что мы не желаем, чтобы потомки списывали поражение войск фюрера на предательство баварских, австрийских или саксонских сепаратистов.

— Откровенно и достаточно храбро, — признал фон Штубер, учтиво склонив голову.

— Само понятие «предательство» несовместимо с традициями нашего рода, который всегда отличался тем, что в одинаковой степени постигал искусство и войны, и дипломатии. Поэтому, барон, вы вполне можете располагать замком и мной в тех целях, с которыми прибыли сюда.

— В том числе, надеюсь, подземельями замка и хребта Альпеншорт?

— Не знаю, есть ли в этом смысл, — пожал плечами граф.

Вместе с ним барон проследил за тем, как обер-ефрейтор в очередной раз наполняет небольшие кубки вином и лишь после завершения этой процедуры сказал:

— Считаете, что эти подземные лабиринты слишком ненадежны?

— Во-первых, их очень легко блокировать, заживо замуровав тысячи людей вместе с арсеналом и запасами продовольствия. Но дело даже не в этом. Их, как и все пространство вокруг замка, следовало готовить к обороне давно, бросая сюда тысячи рабочих, технику, оборудование для подземных предприятий, запасы оружия и продовольствия.

История повторяется, подумалось Штуберу. Монументальность и кажущаяся неприступность подземелий мгновенно развеивается перед практикой их блокады. И все же что-то привлекает нас в этих подземельях. Неужели стремление как можно глубже уйти в призрачный мир грез и привидений, спрятаться от всего того военного кошмара, который сами же и сотворили на поверхности Земли?

— Очевидно, в рейхсканцелярии полагают, что у нас все еще есть время, чтобы соорудить большой, полноценный укрепрайон.

— Допускаю, что людям из рейхсканцелярии очень хочется верить в это. На самом же деле времени у вас нет, — резко подытожил граф. И Штубер не мог не заметить, что фон Ленц сказал «у вас», уже отмежевываясь от всего, что побуждает фюрера и его окружение искать последнего пристанища в Альпах. — Ни сил, ни желания.

— И желания? — проворчал Штубер, задумчиво рассматривая содержимое массивного хрустального кубка.

— А что вас удивляет, барон? Все настолько устали, что мечтают только об одном: поскорее бы все это закончилось. Как угодно, лишь бы… закончилось. Кстати, вы не первый, кто пытается создать здесь цитадель «Альпийской крепости». Еще в сентябре эту долину, прилегающие горы и хребты обшарили солдаты особого горно-егерского отряда, прибывшего сюда по личному приказу рейхсмаршала Геринга.

— Вот как? Хотите сказать, что Геринг значительно опередил Скорцени?

Граф сделал еще несколько глотков вина, закурил сигарету и, задумчиво глядя в пылающее зево камина, открывавшееся ему по ту сторону стола, произнес:

— Так ведь именно в мозгу рейхсмаршала, насколько я понимаю, и зарождалась сама идея «Альпийской крепости». И название это первым произнес он, сидя за этим вот столом. Хотя, если честно, почести, которые были оказаны ему, объяснялись не его нынешним положением, а тем восторгом, который он вызывает у меня как пилот.

— Геринг? Как пилот?

— Как лучший пилот Первой мировой, барон. Не случись этой войны, он так и вошел бы в историю Германии, как самый искусный пилот той, кстати, тоже безрадостной для нации, войны.

Едва граф произнес это, как появился прибывший вместе с ними на броневике радист, который успел развернуть свою рацию и наладить связь.

— Господин обер-лейтенант, — обратился он к своему командиру. — Полтора часа назад в Рейншток прибыл личный представитель Геринга полковник Ведлинг.

— Ведлинг?! — вырвалось у Штубера. — Он прибывает один?

Барону так и хотелось услышать вслед за именем полковника имя его подчиненной Софи Жерницки[32].

— Не могу знать. Названо было только его имя. Велено сообщить, что он движется сюда, чтобы встретиться с вами, господин обер-лейтенант, и штурмбаннфюрером Штубером.

— Так вы тоже знакомы с Ведлингом, барон? — приятно удивился фон Ленц.

— Скорее заочно.

— Мир и так слишком тесен, а войны, по-моему, сужают его до беспредела. Именно этот офицер, Ведлинг, тогда еще подполковник, и возглавлял горно-егерский отряд, изучавший пещеры и подземные ходы в окрестностях моего замка.

— Мне приходилось сталкиваться с ним еще на восточном берегу Одера. Тогда рядом с ним находилась обер-лейтенант Софи Жерницки, тоже личный представитель Геринга.

— Нет, под его командой находилось двенадцать солдат, четверо из которых были настоящими альпинистами. Единственной женщиной, привлекшей здесь внимание полковника, была моя племянница Альберта, в прошлом альпинистка, покорившая, как следует из имеющихся у нее бумаг, шесть известных в альпинистском мире вершин. Правда, к полковнику она потеряла интерес сразу же, как только обнаружила, что он страдает горной болезнью и вообще панически боится высоты.

— Летчик Ведлинг боится высоты?! Это следует воспринимать как шутку?

— Воспринимать это можно по-разному, но факт есть факт. Ведлинг действительно начинал как пилот, но вскоре был списан по состоянию здоровья и чины свои добывал уже во всяких вспомогательных службах люфтваффе. А что касается страха высоты… По заверению полковника, для него, экс-пилота, подобного рода страх тоже оказался полной неожиданностью, поскольку раньше этого за ним не замечалось.

— Стоит предположить, что графиня Альберта прекрасно знает окрестные горы? — осторожно поинтересовался Штубер.

Движением подбородка граф вновь приказал обер-ефрейтору Кляйну наполнить бокалы, предупредив, что на этом застолье будет завершено, и только тогда ответил:

— Сейчас она в Рейнштоке, присматривает за моей больной женой. Возможно, я приглашу ее сюда на пару дней, но с условием, что вы, лейтенант Торнарт, не станете подталкивать ее к тому, чтобы она вновь начала возиться со своим альпинистским снаряжением.

— Ни в коем случае, — покаянно произнес командир альпийских стрелков, однако граф решительно взмахнул рукой.

— Вы уже давали подобные обещания, лейтенант, поэтому позвольте вам не поверить.

— Что весьма опрометчиво с вашей стороны, граф. — Благородное, почти аристократическое лицо Торнарта по-прежнему оставалось снисходительно-невозмутимым. Тем не менее теперь Штубер понял, что связывает старого графа с этим, гвардейского вида красавцем. — Графиня Альберта рождена для гор, это очевидно.

— Кому… очевидно? — уставился граф на лейтенанта. — Вам, с вашим легкомысленным отношением ко всему, что имеет отношение к суровой реальности жизни?

— Впервые слышу о таком недостатке, барон? — решил апеллировать лейтенант в Штуберу, не столько для того, чтобы найти у него поддержку, сколько для того, чтобы как-то выйти из неловкой ситуации. — Мы, альпийские стрелки, суровые люди гор… Нам ли слышать о таких слабостях?

— О возрасте дам распространяться не принято, — апеллировал к Штуберу теперь уже граф фон Ленц, — но, увы… Альберте под сорок, для женщины — это возраст. Почему она по-прежнему рвется в горы — для меня остается загадкой. Но она в самом деле рвется.

— Знакомый всем альпинистам «зов гор», — попытался подсказать ответ обер-лейтенант Зонбах. — Психология «человека гор», как любит выражаться лейтенант Торнарт.

— Легкомысленное объяснение, Зонбах, — парировал граф, — убийственно легкомысленное. Порой у меня складывается впечатление, что наша альпинистка решила умереть задолго до наступления старости, причем обязательно — на склонах одной из вершин. Надеюсь, вы не это имели в виду, когда говорили о «зове гор», обер-лейтенант?

— Что вы?! Боже упаси! — отшатнулся специалист по секретным посадочным полосам. — Мое отношение к графине Альберте общеизвестно. Я всегда старался…

— Не посвящайте нас в свои чувства, Зонбах. Лично меня они совершенно не интересуют. Но из-за этого вашего «зова гор», я редко позволяю ей наведываться в Шварцбург.

— Этот упрек все еще адресован мне, случайно подключившемуся к вашему разговору, — ехидно поинтересовался создатель секретных аэродромов, — или уже-настоящему «виновнику сего торжества» лейтенанту Торнарту?

«“А вот вам, господа актеры, и драматический треугольник”, — воскликнул Шекспир, воинственно врубаясь пером в пергамент, — мысленно продекламировал самого себя Штубер. — Информация для тебя совершенно излишняя, тем не менее владеть кое-какими подробностями местного бытия никогда не помешает. Особенно если осаду “Альпийской крепости” в самом деле придется переживать в стенах этого замка».

— Кстати, графиня Альберта является фанатичной поклонницей фюрера, — вдруг хмельно улыбнулся Торнарт, вновь обращаясь к Штуберу. Предвзятое отношение к себе графа он воспринимал со стоической невозмутимостью. — Настолько фанатичной, что было время, когда графиня Альберта, из самых благородных побуждений, мечтала родить от него сына. Однажды даже…

— Хватит, Торнарт! — вдруг грохнул ладонью по краю стола фон Ленц. — Я сказал: хватит об этом! Не первый случай, когда вы затеваете разговор о девичьих грезах и порывах графини, хотя знаете, насколько мне неприятно слышать об этом ее увлечении.

Возможно, потому и затеваете, что Альберта не только отказалась стать вашей женой, но и решительно запретила ухаживать за ней.

Штубер понял, что оказался в центре какой-то давней родовой драмы графского дома фон Ленцев и, решительно поднявшись, поблагодарил хозяина бурга за гостеприимство. Но решил, что с ретивой альпинисткой Альбертой стоило бы познакомиться поближе. Уж кто-кто, а покорители горных высот и всевозможных глубин нужны теперь службе безопасности, как никогда. Особенно такие вот фанатичные, готовые рожать… даже от самого фюрера.

15

И Скорцени, и Борман уже уперлись руками о стол, будучи уверенными, что на этом разговор завершен. Каковым же оказалось их удивление, когда, загадочно улыбнувшись, фюрер неожиданно произнес:

— Итак, несколько второстепенных вопросов мы с вами, господа, обсудили. Теперь пришла пора заняться самым важным. Да, на территории рейха мы заложим несколько тайников с золотом и прочими ценностями. Мало того, наши службы станут распространять слухи о несметных богатствах этих кладов, организовав при этом их охрану. Чего мы достигнем, создав весь этот ажиотаж? Того, что на многие десятилетия будет отвлечено внимание от главного нашего тайника — «Базы-211» в Антарктиде.

— Этот вопрос действительно нельзя было не затронуть, — тяжело, по-медвежьи заворочался Мартин. — Хотя мне уже показалось…

— Потому что на самом деле, — проигнорировал его реплику фюрер, — именно туда, в подземелья «Рейх-Антарктиды», на земли «Райского сада[33]», как раз и должны уйти основные сокро-вища рейха, которые позволят создать там свой золотовалютный запас. Я не стану объяснять, что благодаря этим сокровищам на подставных лиц можно будет создать целевые банки в Латинской Америке и пооткрывать счета в ведущих банках мира, чтобы опять же на подставных лиц приобретать все то, что может понадобиться рейх-антарктам. Это понятно. Куда важнее для нас с вами понять, что финансовая, территориальная и продовольственная независимость — всего лишь вершина создаваемого нами айсберга. В основании же его — все те образцы военной и прочей техники, которые мы должны немедленно перебросить в Антарктиду вместе с секретными цехами заводов, технической документацией и ведущими специалистами[34]. Именно там мы должны производить свои боевые и галактические «солнечные диски», там строить новые типы ракеты «Фау» и создавать свою сверхмощную атомную бомбу; там совершенствовать методики сотворения зомби, познания возможностей «снежного человека» и всех прочих тайнозна-ний как основы появления новой расы землян.

Тут фюрер явно увлекся, впадая в одно из тех эйфорических течений своей фантазии, вырывать из которого его всегда было крайне сложно, опасно, а главное, бессмысленно. Он говорил о связях с Шамбалой, о решении Высших Посвященных перенести эксперимент по созданию новой арийской расы в подземелья Антарктиды, дабы таким образом спасти наследников нынешнего рейха от гнева и неблагодарности остальных землян, а также от ожидающих в недавнем будущем планету «климатических катастроф».

Размечтавшись, Гитлер проигнорировал объявленную в рейхсканцелярии воздушную тревогу, отказавшись, по настоятельной просьбе адъютанта, спуститься в бункер. Он уже весь был поглощен своим духовным исходом в Рейх-Атлантиду, он вновь чувствовал себя под защитой Шамбалы и «властительных теней предков», вновь мысленно перевоплощался в мудрого и повелительного вождя-наставника рейхатлантов.

— Простите, мой фюрер, — обратился Скорцени к итогам антарктических экзальтаций Гитлера, — но, как диверсант, я всегда люблю предельную ясность в мыслях и целях. Следует ли понимать вас так, что и создание тайников, и создание самой «Альпийской крепости» — всего лишь большой военно-политический блеф, позволяющий нам не привлекать внимания к созданию нового рейха в Антарктиде?

— Ясности, ясности!. — пробубнил Гитлер поднимаясь из-за стола и прохаживаясь по кабинету. Борман и Скорцени тоже подхватились, но движением руки фюрер заставил их вернуться в свои кресла. — Все требуют полной и окончательной ясности, которой в данной ситуации нет и быть не может. Только вчера, — остановился Гитлер по ту сторону приставного конференц-стола, напротив обер-диверсанта рейха, — Борман настаивал, чтобы уже сейчас я оставил Берлин и перенес свою рейхсканцелярию в «Бергхоф», превратив в новую столицу рейха известный вам городок Берхтесгаден.

Скорцени это признание фюрера удивило. Во-первых, он был убежден, что Борман как раз выступает противником переезда фюрера в альпийскую ставку «Бергхоф». От ведь сам был свидетелем того, как накануне недавнего совещания в замке Ве-бельсберг, в окрестностях Падерборна[35], заместитель фюрера по партии и его личный секретарь, с кем-то полемизируя, высказывал недовольство тем, что Гитлер почти безвыездно сидит в своей ставке «Фольфшанце» в Восточной Пруссии. Борман тогда говорил: «Фюрер при любых обстоятельствах должен оставаться в Берлине. Особенно сейчас, когда решается судьба рейха. Ни о каком переезде в “Бергхоф” тоже не может быть и речи. Фюрер всегда должен оставаться символом и олицетворением, а при создавшихся обстоятельствах он способен оставаться таковым, только находясь в Берлине!». Но что поделаешь, очевидно, даже Борман порой способен менять свое мнение.

А во-вторых, Гитлер явно апеллировал к нему в стремлении противостоять натиску Бормана. Это наталкивало на мысль, что в стремлении во что бы то ни стало выманить его из столицы Гитлер уже узревал некую попытку отстранения от реальной власти. К длительному пребыванию фюрера в «Вольфшанце» мир давно привык, а вот как ему объяснить отъезд в «Бергхоф» в момент, когда враги рвутся к столице?.

— Я и сейчас настаиваю на отъезде, — неожиданно твердо объявил Мартин. — Вы должны оставить столицу, пока это еще возможно, пока она не оказалась в окружении. А главное, пока у нас еще есть время полноценно развернуть деятельность рейхсканцелярии и правительства в Альпах. Кроме всего прочего, это позволило бы приступить к созданию «Альпийской крепости», наделило бы ее создание высшим, государственным смыслом.

Фюрер загадочно ухмыльнулся.

— Вы сами все слышали, Скорцени. Я хочу, чтобы вы, Мартин, как можно чаще высказывали это мнение в обществе самых различных людей, а вы, Скорцени, с помощью своих коммандос, должны развернуть грандиозную кампанию по дезинформации англо-американцев относительно «Альпийской крепости». Я не зря оставил в Альпах 6-ю танковую армию СС Дитриха, начальника моей личной охраны. Это аргумент. Как и тридцать тысяч отлетавшихся бездельников Геринга, — это сильный аргумент.

— Собственно, такая кампания уже начата, мы… — попытался было информировать его Скорцени, однако договорить ему Гитлер не позволил. Да и Борман вполголоса, сквозь сжатые губы процедил:

— Слушайте, оберштурмбаннфюрер, слушайте. Говорить будете, когда разрешат.

— Пусть ваши агенты, — взвинчивал свой голос, свои жесты, сами нервы свои Гитлер, — сообщают западным коллегам о переброске в Альпы все новых и новых дивизий, заводов, фабрик и всевозможных лабораторий. Пусть они подбрасывают им совершенно секретные сведения о строительстве аэродромов, дотов и огромного количества всевозможных подземных складов.

— Мы немедленно развернем эту кампанию, — все же не удержался от словесной реакции Скорцени, как только уловил, что фюрер пытается выдержать небольшую паузу.

— Пусть, по их словам, все население Альп и всех беженцев мы вооружаем и обучаем ведению партизанской войны; пусть тысячи наших солдат-зомби денно и нощно прокладывают в горах новые штреки и ходы соединения между уже существующими пещерами и карстовыми пустотами, создают минные поля и налаживают глубоко под землей новейшие виды оружия возмездия. Американцы, которые стратегически нацелены на этот район, должны жить в ожидании мощнейшего многомесячного сопротивления их войскам, в то время как наши дипломаты будут вести секретные переговоры с русскими. Регулярно сообщайте им о подготовке многотысячных отрядов смертников-зомби, снайперов и диверсантов, которые не знают страха смерти, не чувствуют боли при ранениях и ни при каких обстоятельствах не оставляют поле боя без приказа своего специального инструктора. Пусть американцы снимают свои войска с берлинского направления и нацеливают на Альпы. А мы в это время будем тайно создавать нашу Рейх-Атлантиду. У вас есть специалист, который конкретно занялся бы этой дезинформационной кампанией? — обратился он к Скорцени.

— Есть. Оберштурмбаннфюрер Вильгельм Хёттль. Начальник службы безопасности района Балкан и Италии, чье управление находится в Вене.

— Тот самый, который принимал участие в подготовке свержения адмирала Хорти? — оживился Гитлер.

— Тот самый, которого мы вплотную привлекали к венгерским событиям. Я признателен вам, фюрер, что вы дали согласие на проведение масштабной дезинформационной операции, которую мы уже начали. Не далее как завтра Хёттль, под чужими документами и под благовидным предлогом, будет в Швейцарии и встретится с одним из высоких, очень высоких чинов американской разведки. Возможно, даже с самым генералом Донованом, руководителем Управления стратегических служб США, который тоже окажется там под каким-то благовидным предлогом и тоже под чужим именем.

Брови Гитлера поползли вверх, он улыбнулся так радостно, как уже давно-давно не улыбался. Это было озарение человека, который вдруг ощутил прилив надежды.

— С самим генералом Донованом? — спросил он, возвращаясь в свое кресло.

— Мы попытаемся выйти на него через резидента УСС в Швейцарии. Трудно сказать, как развернутся события на самом деле, но Шелленберг, его агенты внешней разведки, тоже убеждены, что намечается прибытие Донована в Берн.

— Сведения надежные?

— Сразу несколько источников сообщило, что состоялась встреча Донована с генералом Эйзенхауэром, командующим объединенными силами союзников в Европе. Так вот Эйзенхауэр занервничал как раз в связи с событиями в Альпах. Он недоволен работой разведки. Генерал желает знать, что германцы в самом деле затевают в этих горах и насколько реальным выглядит создание там «Альпийской крепости». А еще их интересует: стоит ли рассчитывать на ваше, мой фюрер, прибытие туда.

— Вот видишь, Борман, американцы уже занервничали в связи с созданием «Альпийской крепости». Значит, мы все верно рассчитали. В Берн, — вновь обратился к Скорцени, — Донован прибывает по настоянию Эйзенхауэра?

— По его требованию. Говорят командующий силами в Европе отчитал Донована, назвал его людей дармоедами и потребовал точных сведений об «Альпийской крепости». В ожидании взбучки от своего шефа Даллес охотно принял подачку в виде Хёттля, который прибывает в Берн вместе с рейхсмедиком СС профессором Карлом Гебхардтом.

— Надежное прикрытие, — согласно кивнул фюрер.

Он был хорошо знаком с начальником СС санитатетсхауптам-та[36] Гебхардтом и знал, что, пользуясь своим именем в мире медицины, тот уже неоднажды оказывал услуги СД за рубежом, особенно в Испании и Португалии. Фюрер даже знал больше, чем известно было Скорцени, — например, что именно профессор Гебхардт, по его, фюрера, тайному поручению, собирал сведения, связанные с деятельностью в этой стране шефа абвера адмирала Канариса и его доверенных людей. Слишком уж подозрительной казалась фюреру привязанность Канариса к этой стране, слишком длительными и прочными связи с «навозными жуками», как их там называли, из испанской разведки, буквально кишевшей английской агентурой.

— Причем прибывают они в Берн, — продолжил Скорцени, — на конгресс медиков-эпидемиологов, который проводится под эгидой Красного Креста и еще каких-то международных организаций. Война, все медики озабочены возможностью эпидемий…

— Почему вы сразу же не доложили мне о контактах с Донованом? — с легким упреком в голосе спросил Гитлер.

— Пока что только с резидентом в Швейцарии, — вежливо уточнил Скорцени. — Не хотелось тревожить. Рутинная работа агентов службы безопасности. Но мы с Кальтенбруннером собирались доложить вам сразу же после установления первого контакта с ним. Чтобы в последующем действовать, строго исходя из ваших указаний.

Борман сразу же уловил, что Скорцени пытается оправдать свой несанкционированный выход на Донована и, на месте фюрера, устроил бы ему такую же взбучку, какую Эйзенхауэр устроил начальнику американской разведки. Но, увы, он, Борман, все еще не фюрер, а в рейхе мало найдется людей, желающих портить отношения с «самым страшным человеком Европы», как порой называют его в английских и испанских газетах.

— Однако определенная договоренность о встрече с Донованом уже есть?

В этом Скорцени уверен не был. Он вполне допускал, что шеф Управления стратегических служб США пожелает вести переговоры через Даллеса, дабы остаться не просто в тени, а что называется, во мраке.

— Во всяком случае, мы преподносим им Хёттля, как безупречного информатора по вопросам «Альпийской крепости». Уже хотя бы потому, что он является руководителем нашей службы в Австрии, на территории которой и расположена значительная часть будущего укрепрайона.

— Тоже убедительно, — признал Гитлер. — Если только Донован пойдет на контакт, мы подключим моего личного представителя, — произнося это, он смотрел куда-то в сторону, хотя Борман жадно ловил его взгляд, рассчитывая услышать, что этим представителем станет именно он. — А пока что сохраняйте переговоры с американцами в полной секретности.

— Несомненно. Докладываю также, что я направил в район «Альпийской крепости» известного вам по операциям и в Италии, и в Венгрии штурмбаннфюрера барона фон Штубера. Ему поручено выполнять обязанности временного коменданта крепости. В течение двух лет он возглавлял антипартизанский диверсионный отряд в России.

— Антипартизанский, диверсионный? — не удержался Борман, очевидно отметив для себя, что, оказывается, существовали и такие.

— Точнее, лжепартизанский. Специальный отряд коммандос, который выдавал себя за партизан, — разрушая таким образом систему партизанского движения.

— Такие специалисты нам теперь понадобятся, — подтвердил Гитлер.

— Так вот, оберштурмбаннфюрер фон Штубер уже изучает находящиеся в том районе замки и пещерные комплексы на предмет их использования, а также будет готовить базы для развертывания партизанской борьбы в тылу англо-американцев. Кстати, он специалист по замкам, у него у самого старинный родовой замок.

— Я знаком с его отцом, отставным генералом Карлом фон Штубером, — одобрил таким образом фюрер кандидатуру барона Штубера-младшего на должность коменданта крепости.

16

Уже после того, как они вышли из кабинета фюрера, рейхс-ляйтер попросил Скорцени зайти в его «скромную берлогу».

В приемной он велел адъютанту приготовить им кофе и бутерброды и обрадовался, когда тот сказал, что кипяток готов, а значит, через пару минут кофе будет на столе.

— Надолго я вас, оберштурмбаннфюрер, не задержу, но считаю, что разговор важен для нас обоих, — проговорил рейхсляй-тер, наполняя рюмки испанским коньяком. — Не стану скрывать: я не всегда согласен с какими-то положениями ваших начальников — Кальтенбруннера и Гиммлера, не всегда единодушен с ними в каких-то тактических — подчеркиваю, как правило, в сугубо тактических — вопросах.

— Это уже попросту невозможно скрывать, рейхсляйтер, — напомнил ему Отто. — Да и незачем, тем более от меня.

Кабинет Бормана оказался довольно просторным, но каким-то слишком уж неуютным, захламленным кипами бумаг, газет, старых листовок и плакатов, а еще — различными брошюрками, в одинаково безликих, коричневатых обложках. Он напоминал пристанище заговорщиков, которые, побросав все улики своего сговора, бежали из него, предательски оставив своего, обескураженного провалом, в конец растерявшегося, главаря.

— К вам, Скорцени, я отношусь с особым уважением, — заверял его тем временем «главарь» огромной, правящей в рейхе партии. — Еще с тех пор, когда вы были участником путча 89-го эсэсовского штандарта в Австрии, когда вы арестовали президента Вильгельма Микласа и федерального канцлера фон Шушнига[37]. Нам не выгодно было раздувать политические страсти вокруг этого венского переворота, и только поэтому вы, Скорцени, уже тогда не стали национальным героем, каковым стали после освобождения Муссолини.

— Это не так уж важно.

— Неправда, Скорцени, каждый такой поступок неминуемо должен оставаться в истории нашего национально-социалистического движения, в истории рейха. Кстати, в каком чине вы тогда пребывали?

— Гауптшарфюрера[38].

— Всего лишь! То есть тогда вы еще даже не были офицером СС!

По-крестьянски коренастый и неповоротливый, Борман почти после каждой фразы натужно подергивал шеей, словно пробовал вырваться из туго затянутого ворота коричневой рубашки. Задав какой-либо вопрос, он с трудом запрокидывал голову и, склоняя ее на правое плечо, пытался пристально всматриваться в глаза собеседника.

— Свой первый офицерский чин, унтерштурмфюрера, я получил уже в составе дивизии «Дас Рейх», где, под командованием бригадефюрера Пауля Хауссера, воевал в Бельгии, Франции, Голландии. Но и там службу начинал в чине унтершарфюрера[39], а командиром взвода был назначен перед отправкой дивизии в Югославию.

— На Москву вы шли уже в чине обер-лейтенанта войск СС, — как-то хмельно кивнул массивной-головой Борман. — Знаю, Скорцени, что вы всегда оставались истинным арийцем.

Они выпили за здоровье фюрера и тысячелетний рейх, которому, как оба прекрасно понимали, уже не суждено было состояться.

— Вы обратили внимание, что на заключительную беседу фюрер оставил только нас двоих. Только нас.

— Обратил, рейхсляйтер, — проворчал Скорцени.

Он, конечно, не пропустил мимо своего внимания еще и то, с какой страстностью, с каким скрытым восторгом произнес это Борман, словно дворовый мальчишка, которому позволили почистить бутсы своего кумира-футболиста.

— А почему только нас? Да потому, что фюрер понимает: в трудные дни нужно сплачивать вокруг себя только самых надежных, самых преданных. Это знаковое решение, Скорцени.

— Я тоже так считаю, дьявол меня расстреляй.

— Нет-нет, — узрел рейхсляйтер в его интонациях некий налет легкомыслия. — Фюрер ничего не делает просто так, случайно, даже если действует при этом сугубо интуитивно. Все решения его — так или иначе знаковые. Ибо таков фюрер в самом своем провидении. Впрочем, об этом вам лучше поговорить с Геббельсом, — вдруг иронично поиграл он уголками губ.

— Поэтому не будем отвлекаться на публицистику, — согласился с ним Отто.

— Мне поручено организовывать тайники с сокровищами рейха, а вам приказано создать отряды, которые бы обеспечивали их безопасность, причем выполняли бы свое задание, даже спустя много лет после войны. Это еще один аргумент того, что нам следует держаться вместе, только вместе, используя при этом тех, кто нужен для нашего общего дела, и решительно отторгая тех, кто попытается нам мешать.

Он вновь наполнил рюмки, и как раз ко второму тосту появился адъютант с бутербродами, что оказалось весьма кстати, поскольку Скорцени зверски проголодался.

— Этот барон, которого вы назначили временным комендантом «Альпийской крепости»…

— Штурмбаннфюрер Вилли фон Штубер. Если вас интересует его надежность?.

— Исключительно его надежность, Скорцени. Ну а среди его пороков не приемлю только один — алчность, которая губительна для него самого и крайне опасна для всех, кто будет связан тайной «клада рейха».

— Это один из последних в этом мире истинных романтиков диверсионной службы и будущий великий психолог войны. Тема ученых трудов, над которыми он будет работать, посвящена различным характерам «человека войны». Пока мы с вами коллекционируем старинное столовое серебро, золотую церковную утварь и бесценные полотна каких-то там пока что безвестных мастеров, барон фон Штубер коллекционирует досье и личные знакомства с такими людьми, как известный вам полковник Курбатов, прошедший с группой диверсантов по тылам красных от Маньчжурии до границ рейха; как Фризское Чудовище из «Регенвурмлагеря», или пока еще мало кому известный украинский иконописец и творец «распятий» мастер Орест…

— Кстати, о мастере Оресте я уже наслышан, — ожил Борман. — О нем поговорим отдельно. Что же касается Штубера, то пока что я не услышал главного.

— Любой отданный мною приказ он выполнит, — решительно произнес Скорцени, считая, что большей гарантии надежности своего подчиненного дать не в состоянии. — При этом докладывать о выполнении будет только мне.

Бормана так и подмывало добавить: «Отныне — и мне тоже», но, встретившись с непоколебимым взглядом Скорцени, он воздержался от столь опрометчивого наскока, решив, что сначала следует познакомиться с этим коллекционером «заблудших душ войны».

— Мне бы хотелось, — сказал вслух, — чтобы этот штурмбанн-фюрер сопровождал меня при осмотре подземного бункера ставки «Бергхоф» и прочих потенциальных мест захоронения сокровищ рейха. Я хочу увидеть, понять, прочувствовать этого человека.

— Вполне объяснимое желание.

— Хотя я не такой уж великий психолог, как сам Штубер, но думаю, что все же смогу присмотреться к нему.

— Насколько мне известно, сейчас он находится в укрепленном замке Шварцбург графа фон Ленца.

— Этого старого баварского сепаратиста, — покачал головой Борман. — Которого давно следовало вздернуть.

— Поскольку значительная часть «Альпийской крепости» будет располагаться в дружественной нам Баварии, — поморщился Скорцени при словах «дружественной нам», то кто знает, возможно, его сепаратизм еще каким-то образом пригодится нам. Ведь не избавились же мы от кронпринца Баварии Рупрехта?

— Что действительно странно, — натужно, словно ломал сопротивление заржавевшей шестерни, повел подбородком Борман. — Ведь от руководителей Австрии Микласа и Шушнига избавлялись решительно и особо не задумываясь. Под девизом — «С врагами не панькаться! Патронов не жалеть!».

— Кто сейчас может предсказать, как обернутся события? — невозмутимо продолжил Скорцени. — Вдруг баварский, а вслед за ним и соседний, швабский, народы проснутся в своем яростном национализме как раз в тот момент, когда враги попытаются территориально и национально расчленить рейх? И тогда все будет вырисовываться достаточно четко: кронпринца Рупрехта — в президенты, графа фон Ленца — в премьеры… Правительство — исключительно из преданных нам людей.

— Значит, вы уже всерьез рассматриваете подобный вариант исхода?

— И не только этот. Однако продолжим: если же Рупрехт предаст, что совершенно не исключено, поскольку высоким понятием чести монархи никогда не отличались, то вместо него всегда можно короновать графа фон Ленца из того же баварского королевского рода Виттельсбахов, к которому принадлежал последний король Баварии Леопольд III.

— Рассуждать о каком-то там Баварском королевстве мне, понятное дело, тошно. Однако замечу, что ситуацию вы просматриваете глубинно. Не ожидал. Честно признаю. Считал: диверсант — он и есть диверсант. А тут анализ…

— Как вы уже поняли, — не стал умиляться его комплиментами Скорцени, — замок Шварцбург рассматривается нами, как центр одного из опорных укрепрайонов, входящих в «Альпийскую крепость». Именно поэтому Штубер тщательно изучает строение самого замка, окрестные пещеры и местность. В рейхе сейчас нет офицера, который обладал бы таким опытом ведения партизанской и антипартизанской войны, как Штубер. Так что пусть ваши люди свяжутся с ним и договорятся. Мои указания последуют сегодня же.

— Признайтесь: ведь это ему будет поручено командовать отрядами прикрытия, отрядами службы безопасности этих сокровищ? Под вашим общим руководством, естественно.

— Не исключено. Разве что сумеете убедить меня, что в рукаве у вас чудом завалялся некий трефовый валет, который способен побить все козыри Штубера.

— Увы, мой шулерский рукав пуст, — подыграл ему Мартин.

17

Они пропустили еще по рюмочке коньяку, допили кофе и Скорцени вопросительно взглянул на рейхсляйтера. Он нутром чувствовал, что шулерский рукав Бормана не так уж и пуст, некий «валетик» там все же завалялся.

— Вы правы, Скорцени, предчувствие вас не обманывает. Есть еще одно очень важное решение, которое мне придется принять в очень скором будущем. Подчеркиваю: очень важное. Хотел поговорить о нем сегодня же, но решил, что уместнее будет обсудить это решение уже после того, как вернусь из «Альпийской крепости».

— Если считаете, что поездка в Альпы способна каким-то образом подтолкнуть вас к этому разговору, — вежливо утвердил за ним это право Скорцени, хотя все его окружение знало: обер-диверсант терпеть не мог, когда с ним начинали говорить загадками.

Он всегда оставлял человеку право затевать или не затевать данный разговор, посвящать или не посвящать его в какие-то важные дела, но готов был пристрелить каждого, кто намекал на важность тайны, а затем отказывался говорить о ней, откладывая, передумывая и вообще самым наглым образом «торгуясь».

Очевидно, Борман принадлежал к тому же типу людей, потому что сразу же объяснил:

— Дело в том, что обсуждать нужно только тогда, когда сам я приму окончательное решение. А оно еще не принято. И приказа фюрера тоже не поступало. За те несколько дней, которые я проведу в Альпах, многое прояснится: и в Берлине, и в Баварии, и… в моей голове.

«Неужели намерен вообще больше не возвращаться в Берлин, а, перенеся свою партийную канцелярию в Берхтесгаден, или прямо в Оберзальцберг, попытается постепенно перенять на себя все функции главы державы? — взвесил его оценивающим взглядом Скорцени. — А заодно — и рейхсказначея, обладателя всех тайников с золотом СС. И дело здесь не в поручении фюрера, — рассуждал Отто, уже поднимаясь из-за стола. — Борман и сам жаждет как можно скорее побывать на своей вилле в Оберзальцберге, осмотреться в “Бергхофе”, прикинуть, какими помощниками и какими вооруженными силами он сможет располагать. Именно поэтому для него так важно наладить отношения и со мной, и с временным комендантом “крепости” Вилли Штубером. И тогда всех прочих, кто метнется в Альпы после него — Геринга, Гиммлера, Мюллера, Кальтенбруннера — рейхсляйтер уже будет принимать у себя в “Бергхофе”, как хозяин. Или вообще не принимать!».

— Как вы считаете, Скорцени, — угрюмо провожал его Борман до самой двери, — фюрер все же решится оставить Берлин, чтобы руководить обороной из «Бергхофа»?

Борман спросил об этом так, словно только что вычитал мысли обер-диверсанта рейха.

— Об этом я и хотел спросить у вас, рейхсляйтер. И не только я. Многие хотели бы спросить о дальнейшей судьбе фюрера именно у вас, хотя и понимают, насколько это некорректно и даже опасно.

— Он не согласится, Скорцени, — хрипловато пробубнил Мартин, наклонив голову так, что чуть ли не касался теменем подбородка обер-диверсанта рейха. Но при этом смотрел он куда-то в сторону. — А ведь от этого зависит многое: и сроки обороны рейха, и ее тактика, и отношение к нам западных союзников.

— Убедившись в том, что фюрер не согласится избрать своей последней ставкой «Альпийскую крепость», вы даже просили русскую актрису Ольгу Чехову убедить его оставить Берлин и перебраться в «Бергхоф», — не стал щадить Отто заместителя фюрера по партии.

Сам тот факт, что рейхсляйтер обратился к русской актрисе, любовнице фюрера, с просьбой уговорить главу государства сменить свою правительственно-командную ставку, оставив столицу и переехав далеко в горы, показался Скорцени кощунственным.

Это ж до какой стадии растерянности и нравственного падения следует дойти, чтобы такой важнейший государственный вопрос, по существу, судьбу страны, высшие ее руководители начали решать, используя в качестве посредников какую-то заблудшую актрису, любовницу, да к тому же из русских и наверняка подосланную или уже здесь, в рейхе, завербованную?!

— Она отказалась это делать, — сокрушенно покачал чуть ли не на грудь Скорцени склонной головой Борман, даже не понимая, как низко падает в глазах «самого страшного человека Европы». — Она, как и Ева, не стала уговаривать фюрера, чтобы он попытался спасти свою жизнь.

— По этому поводу вы обращались уже и к фрау Еве Браун? — не сумел, да и не захотел скрыть своего сарказма Скорцени.

Ева Браун, Ольга Чехова… Кого еще из любовниц привлекал Борман для того, чтобы решать: где, когда и каким образом Гитлер должен определяться со своей ставкой главнокомандующего и канцелярией фюрера?! Правда, при этом обер-диверсант рейха не исключал, что таким способом рейхсляйтер всего лишь зондировал почву: собирается фюрер перевозить свои чемоданы в «Бергхоф», или же можно занимать это «Орлиное гнездо» самому, пока не налетели остальные коршуны?

Впрочем, сути дела это не меняло. Скорцени прекрасно понимал, что вопрос о дальнейшей ставке фюрера, а значит, и штаб-квартире Верховного командования, следовало решать на каком-то государственного уровня совете высших должностных лиц, а не затевать дворцовые интриги с привлечением имперских наложниц.

— Я пытался использовать любые подходы к фюреру, — покаянно произнес Борман, грузной, неуверенной походкой возвращаясь к столу. Это была походка крестьянина, который, оставив плуг посреди поля, возвращается домой по свежей пахоте. — Мы теряем время, Скорцени. Мы его катастрофически теряем.

— Боюсь, что мы его уже окончательно потеряли, рейхсляйтер, — сказал обер-диверсант рейха и, вскинув руку в прощальном приветствии, оставил кабинет.

18

Генерал Штубер почему-то до последней минуты надеялся, что тот Арнольд Гредер, которого он «имел честь знать», давно сгинул где-то в гибельных водоворотах Восточного фронта; оказался в числе заговорщиков, казненных после 20 июля, или же попросту растворился в давних преданиях, как, в конечном итоге, растворяется всякое кошмарное видение.

Но вот Гредер появился — все такой же приземистый, немыслимо широкоплечий, с красновато-серым, цвета пережженного кирпича, лицом закоренелого гипертоника и короткими, по-монгольски кривыми ногами… Беззаботно наглый и целеустремленно-циничный. И стало ясно, что даже самые эфемерные призраки имеют обыкновение материализовываться и возвращаться.

— Когда меня назначали в этот регион, мне и в голову не приходило, что где-то в нем находится древняя обитель саксонского вольномыслия, именуемая «замком Штубербург»! — Барона всегда шокировала развязность его манеры общения, его феерическое многословие и полное пренебрежение к тому, как на его словесное невоздержание реагирует собеседник — независимо от его возраста, чина и статуса. — Кто бы мог предположить: тонут непотопляемые «Титаники», взрываются самые безопасные в мире дирижабли, рушатся доселе несокрушимые империи, и только символы аристократической саксонской гордыни по-прежнему высятся посреди руин рейха, совершенно безразличные к его судьбе!

— Ведете вы себя, полковник, как всегда, нагло, — без какого-либо раздражения комментировал его очередной «дикий монолог» генерал Карл фон Штубер. — И только потому, что в стенах замка вам предстоит встреча с моей гостьей, я великодушно прощаю вашу «пролетарскую», как любят выражаться по этому поводу германские коммунисты, простоту.

— Да, господин отставной генерал-майор, да, согласен! Эта мрачная история с гибелью дирижабля «Гинденбург» не придала нашему знакомству той почти венценосной изысканности, с которой вы привыкли встречать в залах замка своих высокородных гостей.

— Сегодня мы с вами не будем обсуждать нюансы гибели «Гинденбурга», — все еще довольно терпимо, но уже предельно сухо произнес барон.

— Странно, господин барон, странно. Расследование по этому делу то закрывали, то возобновляли; менялись версии, мнения и состав комиссии, но вы, именно вы, господин Штубер, всегда оставались ярым приверженцем того, что источником всех бед нашего «Гордого ангела» является падший ангел, именуемый Арнольдом Гредером. Но фюрер, мудрый фюрер!. Он, как всегда, не принял благого жертвоприношения недоброжелателей, а предпочел заглянуть в сущность явления…

— На то он и фюрер, — благоразумно пожал плечами барон.

О склонности Гредера к подобным «диким монологам» Штубера предупредили сразу же, как только он приступил к расследованию гибели дирижабля. Особенно развязными они стали после того, как фюрер лично вывел начальника службы безопасности «Гинденбурга» из-под секиры безжалостной фемиды. Но странно, что после первой волны невосприятия, к Штуберу пришло понимание того, что в случае с Гредером выражение «Вся жизнь — игра» в самом деле приобретает какой-то особый смысл, некое особое звучание и воплощение. Арнольд действительно всю свою жизнь играл, возможно, даже не подозревая, что играет, причем делает это великолепно, естественно, не впадая ни в излишнюю театральщину, ни в опошленную любительщину.

— Но позволю себе напомнить, господин генерал, при каких обстоятельствах это произошло. Однажды, в очередной раз выслушав доклад следственной комиссии, в которую входили и вы, фюрер сделал то же самое, что сделал бы на его месте я: он грохнул кулаком по столу и заорал: «Сейчас мне ясно только одно — что в катастрофе с дирижаблем мы опозорились в глазах не только наших потенциальных противников, Соединенных Штатов, но и в глазах всего мира! Если уж мы оказались в состоянии создать такой гигантский воздушный корабль, то надо было позаботиться о его охране!». И тогда Геринг, пытаясь отвести гнев от себя и своих подчиненных, заявил: «Но ведь охраной занималась СД, а расследованием занимается гестапо. Кстати, за его безопасность отвечал лично штурмбаннфюрер СС, он же сотрудник службы безопасности СС Арнольд Гредер». Ну а как отреагировал на это его обвинения фюрер, вам уже известно.

— Коль уж вы напомнили мне об этом расследовании, то могу заметить, что после такого проявления служебной халатности, допущенной вами в чине майора СС, у вас не должно было появиться никаких шансов стать полковником.

— Не поверите, генерал, но я только то и делаю, что брюзжу по поводу того, что засиделся в полковниках.

— Однако вершиной ваших мечтаний была должность командира дирижабля «Гинденбург». С того самого дня, когда вас как начальника службы безопасности ознакомили с фешенебельными каютами пассажирской гондолы, вы буквально заболели этой идеей. Мало того, у вас сложились откровенно натянутые, почти недружелюбные отношения с командиром дирижабля Марксом Пруссом, умершим затем от ожогов, полученных во время катастрофы «Гинденбурга». Причем натянутость появилась после того, как вы поняли, что сместить Прусса вам не удастся, поскольку это был человек Геринга.

— Мне понятно, к чему вы клоните, барон. Что у меня был мотив для того, чтобы в отношении дирижабля поступать по принципу: «Или мне, или никому!». Такой мотив у меня в самом деле появился, а вот дирижабль погиб, скорее всего, от возникшего на его борту электрического разряда. И достаточно об этом.

— Как хотите. Инициатором этих огненных воспоминаний были вы, Гредер.

— Но возникает нюанс: в сорок первом о гибели дирижабля мне напомнил некий оберштурмфюрер Вилли фон Штубер, который оказался вашим сыном. И было это уже в России, на берегах Днестра, где уже я сам вел расследование по поводу того, почему, проходя территории врага, наши войска оставляют после себя целые полчища окруженцев, дезертиров и партизан.

— Знаю, полковник, уже знаю..

Со временем барон лишь основательнее убеждался, что, предаваясь своим «диким монологам», Гредер способен был, талантливо, почти изысканно импровизируя, воплощаться в образе кого угодно: безжалостного садиста, непобедимого полководца, кровавого диктатора или избалованного философа-аристократа… Кто-то мог улавливать в этих его экзальтациях легкое пародирование дуче Муссолини; кто-то с ужасом обнаруживал в его выходках отзвуки программный речей фюрера, но при этом мало кто решался комментировать, а тем более — осуждать поведение этого человека.

— Так где эта ваша русская пленница, барон? — артистично осмотрелся Гредер, оказавшись посреди гостиной. — Я вижу, среди аристократов, особенно прусских, становится модным принимать у себя русских красавиц, и просто русских. Причем, чем ближе русские танки подходят к Берлину, тем традиция эта становится все более навязчивой.

— Вы конечно же прежде всего имеете в виду все более затягивающиеся встречи фюрера с русской актрисой Ольгой Чеховой… — иезуитски улыбнулся Карл фон Штубер. — Кстати, больше всего комплиментов эта русская удостоилась за исполнение роли какой-то казненной польской партизанки в одном из германских фильмов. Заметьте: польской партизанки[40]. Вы об этом разве не знали?

Действительно, для многих так и оставалось загадкой отношение фюрера к этому, ранее совершенно не знакомому офицеру. Всем было ясно: при любом выводе следственной комиссии, начальник службы безопасности дирижабля должен быть наказан. Хоть в каком-то виде. Ну, в крайнем случае его действия должны были вызвать раздражение у всех, вплоть до фюрера.

Каковым же было удивления всех, когда в присутствии всей свой придворной свиты и целого ряда других чинов фюрер резко предупредил Геринга, членов комиссии, представителей СД, гестапо и прочих служб: «Гредера, этого офицера СД, не трогать! Почему все расследование сводится к доказательствам нерадивости Гредера? Или, может, это он взорвал ваш дирижабль? Нет? Тогда в чем дело?! Я лично беседовал с Гредером и требую, чтобы этого офицера СД оставили в покое!».

Это требование самого фюрера: оставить в покое офицера службы безопасности СС, отвечавшего за безопасность дирижабля, повергла все его окружение в шок. Каждый задавался вопросом: «Что же такое должен был высказать, как повести себя, к каким формам убеждения прибегнуть этот выскочка Гредер во время своей «личной беседы с фюрером», чтобы теперь не только уйти от ответственности за гибель гордости рейха, но и до конца дней своих заручиться неприкосновенностью?

— Увлечение фюрера Ольгой Чеховой, как, впрочем, и самим Сталиным, — ввинчивался тем временем Гредер в очередной виток «диких монологов», — которому он старается подражать, это особая тема. Во время моей личной беседы с фюрером…

— О вашей личной беседе с фюрером, — неожиданно донесся ироничный голос Софи Жерницки, перед которой ординарец генерала открыл дверь в гостиную, — нам уже все известно. После надежной охраны невесть почему взорвавшегося дирижабля «Гинденбург», вам теперь поручили охранять меня, еще более взрывоопасный объект? Я верно поняла?

Сапожки с явно завышенными каблуками, точеная талия под тщательно подогнанным френчем, белозубая улыбка и золотистая прядь волос под пилоткой.

— Почти, обер-лейтенант, — слегка колеблясь, признал Гредер, не в состоянии оторвать взгляда от идущей к нему через зал приветливо улыбающейся женщины.

— Уже гауптман. Приказом по штабу Геринга. Не успела сменить знаки различия, но это существенно. Как видите, не вы один засиделись в своем прежнем чине.

— Очень приятно, гауптман.

Арнольд хотел сказать еще что-то, однако Софи не давала ему возможности перехватить инициативу.

— Если вы считаете, что намерены поведать мне что-то слишком секретное, можем пройти в соседнюю комнату. Если же ваша информация заключается в сообщении о моей поездке в Швейца-рию, то можете не утруждать себя: завтра я лечу в Вену, оттуда — в Берн. Конечно, многими Швейцария воспринимается сейчас, как ареал всемирного шпионажа, где все чувствуют себя на нейтральной территории, но люди науки и искусства, к коим я отныне принадлежу, шпионскими страстями обычно не интересуются.

Взирая на растерянное лицо Гредера, барон мстительно улыбался: Софи использовала против мастера «диких монологов» его же оружие.

— У меня есть поручение Скорцени. Нам нужно серьезно поговорить.

— Правда? Как мило. А то ведь, исходя из того словесного потока, который вы только что здесь выплеснули, у меня, господин штандартенфюрер, создалось впечатление, что вы пришли сюда с совершенно иными намерениями. И пожалуйста, впредь прошу не распространяться обо мне, как о русской пленнице, беженке и все такое прочее.

19

Едва Софи произнесла это свое: «Впредь прошу не распространяться обо мне, как о русской беженке», как вновь ожил телефон. Она вопросительно взглянула на барона и вежливо улыбнулась, но тот молча кивнул, разрешая поднять трубку.

— Здесь гауптштурмфюрер Родль, адъютант Скорцени, — услышала мягкий, слегка бархатистый голос, доносившийся из Берлина. — Кто у телефона?

— Гауптман Софи Жерницки.

— Даже так? Уже… гауптман?

— Вы радуетесь моему чину или мне?

— Я всегда радуюсь вашему чину, вашей талии и всему вашему обаянию, — протараторил Родль, давая понять, что сейчас не время для обмена комплиментами.

— Тогда слушаю вас, лучший из адъютантов рейха. Очевидно, вам нужен генерал фон Штубер?

Титулом «лучший адъютант рейха» она наделила Родля еще во время их первой встречи в замке Фриденталь. Тогда их знакомство чуть было не закончилось страстными объятиями в каком-то закутке, но им помешал невесть где зародившийся «тевтонский рык» Скорцени: «Адъютант, черт возьми! Куда запропастился мой адъютант?! Полцарства за пройдоху-адъютанта!». И каким же неадекватным был этот обмен: полцарства за потерянного в минуты высшего женского вожделения мужчину!

— Пусть простит нас отставной генерал, но мне как раз нужны вы, гауптман Жерницки.

— Не сомневаюсь в этом, — с томным придыханием произнесла Софи, покачивая русой головкой.

В конце концов не она ткала вокруг себя эту бесконечную, зыбкую паутину казарменного флирта; не она пыталась превратить каждую более или менее уединенную встречу с мужчиной — в походный вариант сексуальной близости. Другое дело, что она — «бедная, кроткая и почти беззащитная женщина» — всячески пыталась использовать и этот окопный флирт, и эти тыловые интимные заезды фронтовиков… Но тут уж пусть ей простится, как и должно прощаться воистину кроткой и беззащитной..

— Сейчас с вами будет говорить Скорцени

— Как и следовало полагать, — сказала Софи и, взглянув на приблизившегося барона, объяснила: — Это меня, господин генерал. Как всегда: Берлин, Скорцени, словом, дела, дела..

Это свое «как всегда» она произнесла исключительно для Гредера, и барон понял ее правильно. В противостоянии любителю «диких монологов» они теперь выступали единым фронтом.

— Софи! — раздался в трубке такой камнедробильный тевтонский рык, что женщина поневоле отшатнулась. — Вы — та единственная женщина, которая мне сейчас нужна. Причем срочно.

— Наконец-то посреди всего этого варварства я слышу голос истинного мужчины.

— Штандартенфюрер Гредер с вами уже беседовал?

— Гредер? — коварно взглянула на штандартенфюрера, нервно поправлявшего портупею. — Давно здесь, но к разговору пока что не приступал. Предпочитает длительные предисловия и душещипательные воспоминания.

— Уж не о том ли, как по его милости был уничтожен лучший в мире дирижабль «Гинденбург»?! — взревел обер-диверсант.

— Как раз рассказами о дирижабле он нас и забавляет, — пошла ва-банк Софи, понимая, что непростительно зарывается, все же речь шла о штандартенфюрере. Единственное, что ее оправдывало, так это твердое решение: «Все равно этого наглеца следует убирать. Любым доступным способом». — Кстати, он находится рядом, дать ему трубку?

— Не надо! — вновь рявкнул Скорцени. — Передайте ему, пусть уже не теряет времени, а немедленно садит вас в машину и доставляет в Берлин, ко мне, в известный вам отдел известного управления. Срочно. И под охраной. Учтите, что после беседы сразу же улетаете в Вену.

— И лететь нужно вместе с господином Гредером? — тон, которым был произнесен этот вопрос, не оставлял сомнения в том, как она воспринимает перспективу совместной командировки куда-либо с этим служакой. Видно, Скорцени уловил это.

— Нет, — жестко отрубил он после секундной заминки. — Летите одна.

И Софи не усомнилась в том, — что это «нет» рождено было только что, под впечатлением разговора с ней.

Положив трубку, гауптман смерила штандартенфюрера сочувственным взглядом и победно ухмыльнулась. «А ведь он панически боится Скорцени, этот… болтун, — поняла Софи, даже не желая анализировать свое поведение во время разговора с обер-диверсантом рейха. — То, что его придется убирать отсюда, — уже несомненно. Вопрос лишь в том, когда, как и чьими руками следует это сделать?».

— Если я все верно понял, моя поездка в Вену отменяется? — натужно подвигал нижней челюстью Гредер.

— Естественно. СД не решается оставлять столь важный район без офицера, способного обеспечить его безопасность.

— Иронизируете, Софи…

— А я всегда так поступаю, когда разговор со мной начинают не с того, с чего следовало бы.

— Вы попросту не поняли меня, фрау Жерницки. Наша полемика с бароном по поводу гибели «Гинденбурга» — давнишняя история.

— Мне это известно.

— И никакого отношения к вам, к тому разговору, который намечался…

— Все, господин штандартенфюрер, все, — с лихостью, достойной очередного «дикого монолога», одернула она Гредера, — дипломатический раут завершен. Машину, охрану и… в Берлин. И не вздумайте утомлять меня в дороге своими «дикими монологами», которые рано или поздно погубят вас. Уж поверьте мне, как потомственной ведьме-гадалке: неминуемо погубят. С нетерпением жду, когда ваш «рыцарский конь» заржет у ворот замка Штубербург.

20

До Оберзальцберга Штубер добрался уже к тому времени, когда Борман находился в летней резиденции фюрера «Берг-хоф». Рейхсляйтер стоял на специально для него очищенной от снега видовой площадке и мрачно осматривал заледенелые после недавней оттепели окрестные горы, лишь время от времени бросая взгляд на расцвеченную зеленоватыми проталинами долину, словно коршун, предававшийся не столько охоте, сколько вольному парению над давно отвоеванной для себя территорией.

— Прибыл временный комендант «Альпийской крепости» штурмбаннфюрер Штубер, — решился наконец нарушить его созерцание лейтенант Гельмут фон Гиммель[41], исполнявший при Бормане должность не то адъютанта, не то личного секретаря.

Вот только сделал это Гельмут лишь минут пять спустя после того, как, пройдя через несколько постов, барон фон Штубер оказался у площадки, рядом с самой резиденцией фюрера.

— Временный комендант, временное убежище, временный рейх, — не оглядываясь, проговорил Борман, опираясь руками о каменные перила площадки. — Не то, не впечатляет. Все исключительно временное, и все — на обломках тысячелетней империи, которую мы так долго и упорно строили.

— Забыв при этом древнюю истину, согласно которой вечных империй не бывает, — заметил Штубер, которому уже надоело стоять позади рейхсляйтера, словно в свите творящего утреннюю молитву папы римского.

Борман и повел себя так, словно его и в самом деле оторвали от служения молебна. Массивный затылок его, лишь слегка прикрытый ободком фуражки, натужно побагровел, и он медленно, по-волчьи, всем туловищем развернулся в сторону Гиммеля и Штубера, с яростно застывшим на широком мясистом лице вопросе-окрике: «Это кто тут посмел?!».

— Но ведь во имя чего-то же мы все это создавали, — мрачно проговорил он, с такой тягостной гримасой, словно только что у него вскрылась язва желудка.

— Во имя того, чтобы многие поколения потомков наших задавались тем же недоуменным вопросом: «А ради чего все это было сотворено?!».

— Не то, не впечатляет, — грубовато возразил Борман. Голос у рейхсляйтера был хриплым, прерывистым. Он говорил с таким надрывом, словно каждое слово ему приходилось зарождать в глубинах своего взрывного, астматического дыхания. — Неужели это все, к чему мы в конечном итоге придем?

— «К лету сорок первого, — будут терзаться событиями нашей истории исследователи-потомки, — они уже обладали империей, которой не было равной по мощи за всю историю цивилизации — огромной, экономически процветающей, до зубов вооруженной. Чего им еще не хватало? Нет, действительно, — будут изумляться грядущие поколения германцев, пораженные утраченными нами возможностями, — зачем нужно было идти против России?».

— А как с идеей жизненного пространства? — исподлобья смерил его подозрительным взглядом Борман. — Нет, что-то вы не то говорите, Штубер. Не впечатляет.

«Если так пойдет и дальше, то через пару минут рейхсляйтер обвинит тебя в пораженчестве и предательстве», — сказал себе барон, вспоминая, что вообще-то он диверсант, а не университетский полемист. Тем не менее остановиться так и не смог.

— Тогда почему они так легкомысленно ринулись в гибельные предазийские степи, — зададутся вопросом наши с вами, господин рейхсляйтер, предки, — вместо того, чтобы постепенно, где силой оружия, а где хитростью дипломатов приращивать все новые и новые территории? Что они там искали? Еще год-полтора бурного развития рейха, и подневольные колхозные народы сами разнесли бы в клочья империю Кровавого Кобы. Одна Польша давала нам столько жизненного пространства, что его хватило бы на две империи.

Борман неопределенно как-то покряхтел, с тоской оглянулся на открывавшийся с площадки склон горы, словно кто-то прервал полет, и хрипло, не только Штуберу, но и самому себе, напомнил:

— Все мы в конечном итоге доверились провидческому гению фюрера. Но я помню, что сугубо философский диспут этот затеял я, а не вы, — решил подстраховаться опытный партработник. — Хотя, в общем — все не то, не впечатляет. А что вы бездельничаете, лейтенант Гиммель? — воззрился на него Борман, вспомнив, что адъютанту при подобных беседах присутствовать не положено. — Вы разыскали коменданта подземной части ставки?

— Он ждет нас у входа в охранную зону бункера.

— Тогда почему не докладываете? Вам приходилось когда-либо бывать в подземных апартаментах фюрера, Штубер?

— Никогда. В наземных тоже.

— В наземную ставку, в апартаменты фюрера, мы не пойдем. Только в присутствии фюрера. Он очень не любит, когда в его кабинет и в другие комнаты вторгаются в его отсутствие. Да и кому это понравится?

— К тому же сейчас там находится фрау Ева, — добавил еще один штрих адъютант.

— А вот наша альпийская Вальгалла — это впечатляет. Как никто другой, вы, Штубер, должны это видеть. Там целый подземный город, со всеми автономными службами обеспечения.

— Я прибыл сюда из известного вам «Регенвурмлагеря», господин рейхсляйтер, — напомнил ему барон, — из подземной «СС-Франконии», огромного подземного города.

— И все же «Регенвурмлагерь» — не то, — скептически покачал головой Борман. — Не впечатляет. И строить его следовало здесь, рядом с «Орлиным гнездом» фюрера. А вот, что мы все же успели создать в подземельях «Бергхофа» — вам, барон, еще только предстоит увидеть.

Штубер знал, что именно Борман занимался обустройством здесь летней резиденции фюрера, именно он осуществлял общее руководство всеми работами по созданию подземного «Орлиного гнезда» фюрера.

Усадив Штубера к себе в машину, рядом с Гиммелем, рейх-сляйтер для начала приказал водителю объехать всю «зону фюрера», то есть закрытую зону площадью более десяти квадратных километров, границы которой он сам когда-то определял и которые были обнесены теперь тройными рядами колючей проволоки и укреплены дотами.

— Дотов явно недостаточно, — признал Борман, когда они свернули с одной из двух шоссейных дорог, с разных концов проложенных в «зону фюрера», — это очевидно. Мы создавали эту зону в мирное время, когда ставка находилась в глубоком, надежном тылу. И теперь не то, не впечатляет. А вас, штурмбаннфюрер?

— Мы сформируем отдельный саперный полк специального назначения, который будет заниматься исключительно укреплением этой зоны, превращая ее в центральный укрепленный район всей «Альпийской крепости». Со временем этот полк вольется в состав гарнизона «фюрер-зоны» и будет использоваться, как для обороны, так и для ремонтных работ после вражеских бомбардировок.

— Предельно четко, — сдержанно похвалил его Борман. — Именно так и действуйте.

На одном из изгибов горного шоссе они вышли из машины. Внизу перед ними, на некогда просторном горном лугу, виднелись новые малоэтажные постройки — одинаково белые, невзрачные, какого-то полуказарменного типа.

— Вот это уж действительно не впечатляет, — проворчал Штубер, всегда остававшийся приверженцем старой, классической архитектуры.

— Зато здесь предусмотрено все: отели, многоквартирные дома для офицеров охраны, — бросился спасать ситуацию лейтенант Гиммель, опасаясь как бы прямолинейность штурмбаннфюрера не вывела рейхсляйтера из себя. Уж он-то хорошо знал, что, при всей своей кажущейся медлительности, порой даже переходящей в некую заторможенность, и столь же кажущемся добродушии, Борман способен взрываться порой совершенно из-за пустяка. И хотя затем он довольно быстро остывал и особой мстительностью не отличался, тем не менее в гневе он был страшен. — А вон там, в здании, слегка напоминающем кирху, разместился кинотеатр, рядом — почта, чуть ближе к горе — детский садик, а в противоположной стороне — офицерская столовая, которая по вечерам превращается в ресторан.

— Если уж мы принимаем решение сражаться до последней возможности, — осмотрел Штубер гарнизонный поселок взглядом полевого командира, которому уже завтра придется сражаться в нем в полном окружении, — то каждое здание должны превратить в опорный пункт: двери и окна переоборудовать в амбразуры. Некоторые здания следует сгруппировать и охватить окопами, а на отдельных участках — и противотанковыми рвами. Нужно немедленно отселить мирное населения, а всех способных держать в руках оружие поставить в строй, невзирая на вердикты медиков. Значительную часть территории превратить в минные поля.

— Предельно четко, — опять согласился Борман. — Это впечатляет.

21

Гредер с полминуты простоял посреди зала с оскорбленно поджатыми губами. Ему явно не нравилось развитие событий, особенно не нравилось то, что Скорцени не пожелал беседовать с ним, причем после того, как вспомнил о его, Гредера, причастности к катастрофе дирижабля. Ушел он тоже молча, даже не попрощавшись с генералом.

— Чувствуется, что человек этот мстительный, — первым нарушил молчание ординарец генерала Ферн.

— К чему поспешные выводы? — как можно миролюбивее возразила Софи.

— Капитан прав, — раздраженно заметил барон, чувствуя, что само посещение Гредера замка вызвало у него чувство какого-то дискомфорта.

Софи чуть было не произнесла: «Неужели мы не способны поставить его на место?», но вовремя воздержалась, зачем навлекать на себя подозрение?

— Уверена, что Скорцени способен защитить нас даже от происков этого тылового бродяги, — сказала. — Поднимусь к себе, надо положить в дорожный чемоданчик рукопись моей диссертации и вообще присесть на дорожку, — а выждав с минуту, пока Ферн оставит зал, добавила: — Кстати, господин генерал, мастер Орест остается под вашим высоким попечительством. Сделайте все возможное, чтобы Гредер и его люди не отвлекали художника от полотен. Слишком ценен каждый час работы этого гения.

— С Гредером все ясно. — Карл вернулся к своему месту за картой боевых действий и окинул взглядом последние пометки, лишь недавно сделанные для него ординарцем Ферном по последним сообщениям Берлинского радио. — Попытаюсь дать полковнику понять, что визиты его в замок нежелательны.

— Если он все еще не понял этого.

— Почему же, уверен, что понял. Но как-никак он — офицер СД, — пожал плечами генерал.

— Считаете, что это его оправдывает?

— Не оправдывает конечно же. Но, с другой стороны, законы военного времени, гауптман…

— Что-то вы темните, господин барон, — когда Софи решалась упрекнуть в чем-то обладателя замка Штубербург, то старалась не упоминать его высокого армейского чина. Как офицеру, ей так легче было разговаривать с генералом. — Почему о полномочиях Гредера как офицера СД вы вдруг вспомнили именно тогда, когда я заговорила о безопасности украинского мастера, бывшего советского пленного? Чье положение само по себе наиболее уязвимое? Вы же знаете, что вырвать Ореста из подземелий «Регенвурмлагеря» мне удалось только при помощи вашего сына. Что это Вилли помог доставить его сюда, это он намерен погреться после войны у костра славы этого мастера. Вместе со мной, ясное дело.

Генерал расстроенно постучал тыльной стороной карандаша по карте, непонятно только, что его расстроило больше: неутешительные вести с фронтов или выпад Софи.

— А почему вы, Софи, вспоминаете о Вилли, вообще о нас, Штуберах, только тогда, когда стремитесь обезопасить своего земляка, пленного Ореста?

— Мастера Ореста, господин барона, великого мастера.

— Это вы так решили, что великого?

— Как только кончится эта богом проклятая война и мир слегка очнется, так решат все, — спокойно, умиротворяюще произнесла Софи. — И вы, мой генерал, станете одним из первых свидетелей этому. Но и теперь уже мы имеем заключение нескольких ведущих европейских экспертов, которые утверждают, что мы столкнулись с феноменом от живописи, в том числе и с талантливым иконописцем.

— Я не знаток живописи, госпожа Жерницки. Извините, не дано. Однако не надо быть ценителем, чтобы заметить, что вы слишком увлекаетесь своим мастером Орестом и явно переоцениваете его талант. Причем непростительно, чисто по-женски… увлекаетесь.

Софи томно запрокинула голову и, глядя куда-то в потолок, рассмеялась.

— Давно замечала, что ревнуете, барон, однако до сих пор пытались мужественно не выдавать себя.

— Речь идет не о ревности, — нервно помахал своим штабным карандашом генерал. — О вопросах более принципиальных.

— О ревности, о ревности, — ехидно улыбнулась Софи. — Тут уж вновь-таки доверьтесь знатоку. — «Заклеймила» она генерала, уже поднимаясь по старинной винтовой лестнице на второй этаж. При этом сам барон, словно завороженный, вышел вслед за ней из зала, чтобы смотреть ей вслед.

— Вы не правы, Софи.

— Одного только не пойму: вы ревнуете меня, как будущую — но которая, скорее всего, не состоится — невестку, или же, как свою любимую женщину? Ведь вы еще не так стары, чтобььотрекаться от собственных амурных притязаний, а, барон Карл-Людвиг, извините, забыла, как там ваше третье имя, фон Штубер?

Поднявшись к себе, она осмотрела содержимое походного армейского чемоданчика, всегда стоявшего на приставном столике, с трудом втиснула в него два машинописных экземпляра диссертации (еще два находились в Женевском университете) и склонилась, чтобы закрыть его. В это время дверь открылась и уже в следующее мгновение Софи почувствовала себя в не очень крепких, но умелых мужских объятиях.

Первым желанием женщины, прекрасно обученной многим приемам самозащиты, было остановить генерала и самым решительным способом охладить, но она поняла, что это будет неразумно. Слишком многое значило для нее это пристанище за толстыми стенами замка, слишком много было поставлено на карту, когда она вытаскивала из подземного лагеря СС мастера Ореста, слишком не ко времени наживала она себе сразу двух врагов в лице двух баронов Штуберов. С ее-то метанием между тремя враждующими разведками! Сейчас у нее было только одно желание: во что бы то ни стало дотянуть до конца войны и выжить. Любой ценой выжить!

— Я должна воспринимать ваши казарменные нежности, как ответ на мой вопрос? — как можно спокойнее спросила Софи, стараясь не вызывать раздражения у барона и в то же время не спеша, призывно поигрывая бедрами, приближаясь к своей постели.

— Можете, — выдохнул барон.

— Но почему вы решились только теперь?.

— Только теперь, да, решился…

— Я хотела спросить, почему только теперь, когда в резерве у вас не осталось ничего, кроме «походного солдатского варианта»? Почему бы не дождаться моего возвращения.

— Его ведь можно и не дождаться.

— Вот она, сугубо мужская расчетливость! Чтобы не сказать — мудрость.

Когда барон уже безжалостно расправлялся с ее трусиками, Софи решительно перехватила его руку и, насколько это возможно было, запрокинув голову и по-кошачьи изогнувшись, будто бы для того, чтобы увидеть глаза своего «повелителя», жестко произнесла:

— Только вот что, Карл. Сейчас вы получите то, в ожидании чего приходите в бешенство самца, но с условием… Вы готовы выслушать условия?

— Готов, — буквально задохнулся он от волнения и страсти.

— Отныне мы конечно же время от времени будем предаваться таким вот походным оргиям, но с одним условием: вы никогда больше не будете следить за мной и мастером Орестом, никогда не будете ревновать к нему и никогда не станете причинять ему вреда.

— Я думал, что условие будет касаться Вилли, — сдавленным от волнения голосом проговорил барон, нервно и нерешительно как-то входя в ее тело.

— Вилли наши с вами отношения не касаются, — нежно потерлась Софи теменем о его лицо. — Разве не так?

— И только так.

— Не слышу того ответа, которого ждала.

— Мастера Ореста наши с вами отношения тоже не касаются.

— Забыли сказать: «Отныне…не касаются».

— Отныне не касаются, — послушно повторил фон Штубер.

— Вот видите: даже пребывая в таком взбесившемся состоянии, люди порой умудряются обо всем договариваться. Во всяком случае, о самом важном.

Прошло несколько минут. Ординарец несколько раз окликал Софи и генерала, но они попросту игнорировали его. Когда, поднявшись наверх, он подошел к приоткрытой двери, то увидел, что они сидят на прикроватном коврике, привалившись к дивану, вытянув и раскинув ноги и устало прислонившись голова к голове.

— Подите прочь, Ферн, — первой пришла в себя Софи, — сейчас не ваша очередь.

— Там приехал штандартенфюрер, — объяснился ординарец уже из-за двери. — Он ждет в машине, у ворот.

— И его тоже пошлите к черту, — ответил генерал.

— Не забудьте добавить, что уж ему-то здесь вообще ничего не светит, — напутствовала капитана Софи.

22

Поднявшись на площадку, расположенную на высоте более чем тысяча двести метров над уровнем моря, Штубер ощутил легкий приступ кислородного голодания и неуверенность горной болезни. Однако все эти ощущения как-то разом исчезли, когда барон вдруг увидел перед собой бригадефюрера фон Риттера. Он мог полагаться на встречу здесь с кем угодно, только не с бывшим комендантом «Регенвурмлагеря[42]», с которым, как еще недавно казалось Вилли, он распрощался навсегда.

— Да, барон, да, — произнес генерал-майор войск СС, выходя из наземного бетонного бункера, прикрывавшего вход в подземелье. — Оказывается, все мы действительно находимся под прицелами снайперов судьбы.

— Это выражение мне еще помнится.

— Слышал, что вас назначили временным комендантом «Альпийской крепости». А значит, я нахожусь в вашем подчинении.

— Оно будет временным, а главное, очень условным, — пообещал штурмбаннфюрер.

Фон Риттера это обещание явно приободрило. Меняться ролями со вчерашним подчиненным, да к тому же значительно ниже по чину, ему, самолюбивому генералу, явно не хотелось.

— Зато можете считать, что теперь мы наконец оказались в той, настоящей, альпийской «Франконии», о которой столько мечтали на правобережье Одера, посреди померанских болот и в гуще польских партизан.

Только высказав это, комендант «Альпийской Франконии», как и решил называть ее фон Штубер, по аналогии с «СС-Франконией», возникшей в свое время в подземельях «Регенвурмлагеря», обратил внимание на чуть поотставшего Бормана и представился.

— И каково же ваше впечатление от этого подземелья после всего, что вы видели в «Регенвурмлагере»? — сразу же поинтересовался рейхсляйтер.

— Там мы создавали настоящий подземный город — с железной дорогой, гидроэлектростанцией, электротеплицами и всем прочим, а здесь перед нами — один огромный, на двадцать километров растянувшийся бункер. Ни в какое сравнение. Но, что доверили, тем и командую.

— Неужели на двадцать километров? — усомнился Штубер.

— Общая длина штолен. Официально. Говорят, даже чуть побольше будет.

— Не то, не впечатляет, — запоздало отреагировал Борман, и бригадефюреру повезло, что отнес его слова к размерам подземелий.

Едва они вошли в наземный бункер, из которого в подземелье можно было спускаться на лифте, как фон Риттера пригласили к телефону.

— Какая еще колонна? — нервно вытирал безразмерным платком свою шлемоподобную лысину комендант. В караулке не было жарко, но фон Риттер обладал удивительной способностью потеть где угодно и при любых обстоятельствах. Штубер совершенно не удивился бы, если бы бригадефюрер так же остервенело избавлялся от пота, стоя посреди январской полыньи. — Из семнадцати автомашин? И с каким же грузом?. Ах, отказываются предъявлять документы, ссылаясь на секретность государственной важности?! Совсем озверели.

Бригадефюрер взглянул на Штубера. Тот многозначительно переглянулся с Борманом.

— Хотелось бы знать, кто стоит за этим грузом? — едва слышно, несмело пробормотал рейхсляйтер.

— Не говоря уже о характере самого груза, — в тон ему произнес штурмбаннфюрер.

— Поскольку колонна двигается мимо «запретной зоны фюрера», я не вправе контролировать ее движение, — нашелся фон Риттер, видя, что высокопоставленные гости проявлять свою властность пока что не решаются. — Но рядом со мной находится комендант «Альпийской крепости» штурмбаннфюрер фон Штубер.

— Спросите, какое подразделение охраняет эту колонну, — подсказал ему Вилли, все еще не изъявляя желания вступать в полемику с офицерами охраны непонятно кем снаряженной колонны, да к тому же — в присутствии заместителя фюрера по партии.

Фон Риттер спросил и тут же уведомил:

— Унтерштурмфюрер утверждает, что возле его бункерпоста находятся два офицера люфтваффе.

— Геринг! — дуэтом произнесли Борман и Штубер, вопросительно глядя друг на друга. — Вот оно в чем дело.

— Как всегда, торопится, — хищно оскалился Борман. — Хотя фюрер уже однажды поймал его на этом. Кстати, именно ему еще года полтора назад было поручено заниматься «Альпийской крепостью». Правда, тогда это задание фюрера воспринималось, как мера сугубо превентивная, да и сама «крепость» мыслилась лишь в пределах нынешней «Запретной зоны фюрера».

— Простите, рейхсляйтер, но начальник бункер-поста спрашивает, как ему поступать с этой колонной. Повторяю в зону она не въезжает. Ее задержал мотоциклетный патруль полевой жандармерии и заставил начальника охраны колонны гауптмана Бернгарда обратиться на бункер-пост «Запретной зоны фюрера».

— Потребуйте к телефону этого начальника охраны. Скажите, что на проводе Борман.

Порог просторной караулки Штубер переступил вместе с рейхсляйтером. Он не скрывал, что намерен слышать объяснение гауптмана люфтваффе.

— Куда вы направляетесь со своей колонной, гауптман? — придал Борман особой суровости своему голосу.

— В Мертвые горы[43].

— В Мертвые горы, это понятно. А куда именно?

— Это все, что я имел право сказать, кто бы меня об этом ни спрашивал, — столь же твердо ответил Бернгард.

Для Штубера не было новостью, что офицеры люфтваффе всегда вели себя немного вызывающе, зная, что мало у кого из армейских или гражданских чиновников появится охота иметь дело с преемником фюрера.

— Не то, не впечатляет, — не сдавался Борман. — И каков же характер вашего груза?

— Никто из охраны этого не знает. Моей роте приказано было принять колонну из пятнадцати машин и обеспечить ее прибытие на указанное в письменном приказе место.

— Так из пятнадцати или семнадцати?

— Две машины принадлежат моей роте, это машины с солдатами сопровождения. После доставки груза его примет рота, которая уже находится в указанной местности. А затем мы вернем пустые машины в тот пункт, из которого колонна вышла.

Гауптман отвечал четко и держался настолько уверенно, что Борман явно подрастерялся.

— Какая разработка операции! — кисло ухмыльнулся Шту-бер. — Если бы они там, в штабе люфтваффе, с такой же тщательностью планировали свои воздушные операции, мы уже прятали бы свои ценности в предгорьях Урала.

— Чей приказ вы выполняете?

— Лично рейхсмаршала Геринга. В приказе сказано, что фюрер уведомлен об этой строго секретной операции. А еще там сказано, что я обязан информировать о решении фюрера каждого, кто попытается препятствовать движению колонны «Люфваффе-5», предупреждая об ответственности перед фюрером и рейхсмаршалом.

Борман выдержал тяжелую пораженческую паузу и предательски произнес:

— Передаю этот вопрос на усмотрение коменданта «Альпийской крепости» штурмбаннфюрера фон Штубера.

Барон тотчас же взял трубку и напыщенным голосом произнес:

— Проверка несения вами службы завершена. Мы убедились, гауптман, что вы придерживаетесь всех условий секретного приказа. Продолжайте следовать в район Мертвых гор, соблюдая при этом все меры предосторожности и секретности.

Борман взглянул на штурмбаннфюрера взглядом истинного чиновника и в том же напыщенном тоне произнес:

— Эт-то впечатляет, барон. Жаль, что вы начинали свою службу не в моем партийном аппарате.

23

В приемную начальника отдела диверсий Управления зарубежной разведки СД Софи все еще вошла вместе с Гредером. Однако уже через две-три минуты, после чьего-то телефонного звонка, игравший роль цербера гауптштурмфюрер Родль попросил штандартенфюрера зайти в какой-то другой отдел за получением служебных инструкций. Спутник Софи, давно понявший, что на этой «свадьбе» он чужой, молча повиновался. Зато вместо него тотчас же появилась какая-то безнадежно увядшая дама в цивильном, неопределенного возраста, которая бесцеремонно, с ног до головы, осмотрела прохаживавшуюся по приемной Софи, что-то пробормотала себе под нос и удалилась.

— Вам не кажется, Родль, что она похожа на гробовщицу, которая на глаз прикидывает размер гроба?

— Почти угадали. Профессиональная костюмерша, из давнишних театралок.

— Она у вас в роли портнихи?

— Не посылать же вас в Швейцарию в вермахтовском мундире, Софи.

— Жаль, в нем я бы неплохо смотрелась.

— Не отчаивайтесь: костюмерная у нас здесь похлеще, нежели в Берлинской опере. Собственно, оттуда, а также из костюмерных других театров, значительная часть костюмов и заимствована. Другая часть конфискована в еврейских мастерских почти всех европейских столиц, а также из «фельдфебельских гардеробных» многих армий мира. Так что у нас тут свои художники по костюмам. Уверен, что уже через час вы будете экипированы на зависть всему высшему свету Берна. Документы вам тоже готовят.

Софи все еще оставалась в приемной, когда в кабинет Скор-цени зашел дежурный офицер и положил на стол перед обер-диверсантом рейха несколько расшифровок радиограмм. В одной из них сообщалось, что в Берне объявился «монах Тото», тот самый «бедный, вечно молящийся монах Тото», как обычно говорил о самом себе этот агент СИС[44], под сутаной которого пребывал майор Эдвард Эйховен.

Узнав о явлении «монаха ордена христианских братьев Тото» швейцарцам, Скорцени зловеще, и в то же время озаренно, улыбнулся. Теперь он знал, кому в Берне сядет на хвост Софи Жер-ницки, в кого она вцепится своей акульей хваткой.

На этого агента Скорцени вышел в Италии, во время подготовки операции «Черный кардинал» по похищению папы римского. Шеф СИС Стюарт Грехэм Мензис учуял тогда что-то неладное и напустил на приближенного к папе архиепископа Шардена (в миру Ориньяка) своего «специалиста по конфессиональным делам» Эйховена. Именно устами Шардена Тото предупредил Пия XII, что за ним охотится Скорцени, и предложил найти временный приют в Лондоне. Если бы папа поверил ему и, покинув Ватикан, действительно решил искать у Черчилля защиты от «наемных убийц Гитлера», это имело бы неприятный для фюрера резонанс.

Но вот незадача: папа воспринял Шардена, как английского агента, с помощью которого сам Черчилль хочет заманить его по лондонский «домашний арест». К тому же Скорцени позаботился о том, чтобы его парни встретили на шоссе машину, в которой личный водитель папы отвозил архиепископа, и захватили этого «английского гонца». Причем поначалу Шарден даже решил было, что он опять оказался в руках англичан.

Скорцени извлек из сейфа фотографию Тото и положил перед собой, чтобы показать ее Софи. В его архиве хранилась и пленка с записью допроса сначала архиепископа Шардена, а затем и самого Тото, которого они схватили, уже используя архиепископа в роли приманки. Однако обер-диверсанту рейха не было необходимости тратить время на прослушивание пленки, он и так помнил, и не раз с удовольствием мысленно прокручивал, эти события. Может, потому и прокручивал, что похитить самого папу фюрер ему так и не позволил, благодаря чему Мензис получил возможность считать срыв операции «Черный кардинал» заслугой своих собственных агентов. И в этом Скорцени узревал дьявольскую несправедливость.

Именно от Шардена обер-диверсант получил не только пересказ предложения, с которым англичане обратились к папе, но и описание папских покоев, расположения его дворцовой охраны и всего прочего. Получив от архиепископа письменное обязательство о сотрудничестве с СД, Скорцени в качестве первого задания поручил ему организовать встречу с Тото, а чтобы не усложнять операцию, решил совместить ее со встречей с монахом самого Шардена в его архиепископском доме.

…Тото появился тогда с опозданием на пять минут. «Для англичанина это непозволительно, — мысленно возмутился Скорцени. — Когда работаешь с английской разведкой, полагаешься на пунктуальность ее сотрудников. Распустились!».

Водитель остался в машине, а сотрудник, сопровождавший Тото, первым вошел во двор — калитка уже была открыта — и, пройдясь по аллейке, настороженно осмотрел его.

— Раньше Тото появлялся один. И был смелее, — дрожащим голосом засвидетельствовал архиепископ. — Вот что значит предчувствие.

— Хватит молиться, — прервал его Скорцени, скрываясь за дверью, уводившей из кабинета архиепископа в опочивальню. За другой дверью ангелом-хранителем витал его сотрудник, офицер СД Гольвег. Еще один сотрудник службы безопасности СС по кличке Мулла залег на верхней площадке внутренней мраморной лестницы.

Все, казалось, было продумано. Однако в последнюю минуту, когда у ворот уже прозвенел звонок и Шарден пошел встречать гостя, Скорцени вдруг изменил свое решение, посчитав подслушивание под дверью недостойным себя. Вошел и спокойно уселся в кресло между камином и статуей какой-то святой, возможно, самой Девы Марии. В христианство, как и в святости других религий, он старался не углубляться. Даже в тайны Шамбалы, таившей в себе кое-что поинтереснее библейских откровений вроде «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…».

На дальнейшее чтение Нового Завета Скорцени уже явно не хватало. В жизни, как он считал, ему многое удалось постичь, но почему подобные еврейские бредни половиной человечества почитались за Святое Писание — этого он постичь не мог. Тем не менее такое отношение к библейским святыням не помешало ему, взглянув на Деву Марию, на всякий случай проворчать: «Вы уж, мадам, если что… Агенты иногда ведь и палят. Даже столь сдержанные, как английские».

— Входите, входите! — добродушно пригласил он красавца Тото, на котором великолепно скроенная сутана из прекрасного, антрацитово-черного английского сукна выглядела внушительнее, чем кираса на кирасире.

Фигура у него явно была гвардейская. Впрочем, среди монахов Скорцени не раз приходилось встречать мужчин, достойных лучшей, хотя и более греховной, участи, нежели монашеское молитвенное бдение.

— Это мой гость, — приготовился к объяснениям архиепископ, появляясь вслед за монахом. Для него явление «Скорцени в кресле» тоже оказалось совершеннейшей неожиданностью.

Однако объяснять и долго приглашать Тото не пришлось. Монах попятился к двери, но тут в комнату ворвались двое громил-парашютистов, мгновенно оглушили его, подхватили под руки и поставили на колени то ли перед Девой Марией, то ли перед Скорцени.

— Штурмбаннфюрер[45], оружия при нем нет! — парашютист был настолько удивлен этим, что, взглянув на шефа, еще дважды ощупал Тото от шеи до пят. У него в голове не укладывалось, как можно явиться на такую рискованную встречу без оружия.

— Святые люди, фельдфебель, — развел Скорцени руками, в каждой из которых было по пистолету. — Нам с вами этого не понять.

— Идиоты святыми не бывают.

— А святые — идиотами?

Фельдфебель мрачно уставился на Скорцени. Лично для него ответ был однозначный: все святые — идиоты. Это же ясно, как Божий день.

Но когда Тото начал приходить в себя, пистолеты в руках штурмбаннфюрера сменились Библией, услужливо поданной ему архиепископом. Эту Библию Скорцени приметил заранее. Только потому и приметил, что она оказалась на немецком. Теперь он потребовал это Святое Писание, и Шарден подал его с такой же опаской, с какой подают нож ребенку.

— Зачем она вам? — очевидно, архиепископ решил, что Скорцени собирается отпевать монаха Тото.

— Как считаете, если немецкий диверсант читает Библию диверсанту английскому или американскому, это не является богохульством? — поинтересовался штурмбаннфюрер на всякий случай.

— Само по себе чтение Святого Писания всегда свято.

— Вот как?

— Даже если совершается оно "последним злодеем.

— Относительно злодея, вы, пожалуй, правы, — смиренно признал Скорцени.

24

Чем дальше они уходили в глубь тоннеля, тем гулче становилось топанье солдатских сапог охраны, тем встревоженнее Борман и его спутники посматривали по сторонам при появлении каждого нового ответвления, каждой ниши или двери.

Ни тусклый свет лампочек, щедро увешанных по обе стороны подземелья, ни присутствие часовых, время от времени возникавших за крутым поворотом, у развилки штрека или в амбразуре караульного дота, не способны были развеять той тягостной атмосферы, которая обволакивала здесь все естество человека, сковывая каким-то подсознательным, первородным страхом его душу и парализуя суеверными предчувствиями волю.

Время от времени они оказывались на тех участках, где сквозь полуметровый слой бетонного перекрытия просачивалась вода, но почти в каждой из больших луж виднелся рукав насосного шланга, а сам насос находился в одном из ближайших отсеков.

Однако в «Зоне А», то есть в зоне «правительственных бункеров», располагавшейся в ответвлении второго яруса, было предельно сухо. Здесь нигде ничего не просачивалось, и даже обычно влажный, слегка затхлый воздух штолен здесь продувался какими-то утепленными, и в то же время кислородно насыщенными, освежающими струями.

Овербек провел Бормана и его спутников через несколько усеянных пулеметными и огнеметными бойницами дверей-дотов и, свернув чуть в сторону, в широкую, осветленную скрытыми в специальных капонирах аэродромными прожекторами выработку, тоном дворецкого на графском балу объявил:

— Апартаменты «Геринг-бункера», господа!

— В самом деле апартаменты? — усомнился в точности его выражения Штубер.

— Во всяком случае, рейхсмаршалу хочется, чтобы они так назывались, — проворчал Борман. — В действительности же это слегка расширенная аэродромная караулка.

— Ну, почему же, здесь мы видим… — попытался возразить фон Риттер, однако замыкавший группу адъютант Бормана барон фон Гиммель, как всегда, сориентировался вовремя:

— Думаю, правильнее будет сначала ознакомиться с апартаментами «Борман-бункера», — подсказал он коменданту «Альпийской Франконии», — а затем с «Гросс-бункером фюрера».

Проявляя осторожность, бригадефюрер выжидающе взглянул на рейхсляйтера.

— Полагаю, мы так и поступим, — согласился тот, и первым двинулся в соседнюю выработку, тоже отделенную от основной штольни массивной дверью-дотом, за которыми пока что не стояли бойцы-смертники.

Перед ними предстала настоящая подземная вилла, стены которой были обшиты досками и задрапированы плотными тканями. В одном из отсеков здесь размещались: кабинет рейхсляйтера, с приемной, в которой была расположена секция связи, и комнатой для охраны, а также комната для отдыха и комната-сейф. А в другом — жилой блок, состоящий из спальни, детской комнаты, комнаты для гостей, санитарного отсека, с душем и туалетом, и особой гордости Бормана — каминного зала для отдыха, обставленного музейными стендами со всевозможными документами и публикациями, отражающими «героический путь борьбы рейхсляйтера за идеалы партии и рейха». В еще одном отсеке размещались склад продовольствия, кухня и столовая.

Конечно, все эти блоки и отсеки, особенно вспомогательные помещения, размерами своими не поражали, однако в каждом из них, даже в складе, чувствовалось стремление владельца бункера не только создать определенный уют, но и поразить воображение подбором статуэток, ваз, сантехнического оборудования и всего прочего, создающего иллюзию вполне приемлемого наземного бытия.

— Я уже как-то сказал фюреру, — сообщил Борман, возвращаясь после краткой экскурсии по отсекам своего родового бункера, — что готов прожить здесь с семьей столько, сколько понадобится. Хоть двести лет.

— Бункер в самом деле впечатляет, — признал бригадефюрер фон Риттер.

При этом, как показалось Штуберу, бригадефюрер наверняка вспомнил о своем личном бункере в «Регенвурмлагере» — по-казарменному неустроенном, по-холостяцки захламленном, созданному без какой-либо архитекторской и бытовой фантазии.

— Фюрер-бункер вы осмотрите без меня, — скомандовал Борман, усаживаясь в кресло за рабочим столом с такой живостью и деловитостью, словно уже сейчас приступал к исполнению обязанностей по руководству партии на территории «Альпийской крепости». — У вас десять минут. После этого нам, штурмбанн-фюрер Штубер, предстоит поездка по окрестным горам, знакомство с некоторыми шахтами, пещерам и тоннелями.

Бункер Гитлера был значительно большим по размерам, однако после апартаментов Бормана он уже не впечатлял, поэтому ровно через десять минут фон Риттер и фон Штубер уже вновь стояли в кабинете рейхсляйтера. Бригадефюрера Борман отпустил, пусть занимается служебными делами, а Вилли предложил присесть. При этом сам он вальяжно развалился в кресле и, скрестив руки на животе, взглянул на штурмбаннфюрера.

— Знаю, что еще в сорок первом вы, Штубер, столкнулись с мощными дотами-бункерами в России. Затем вы входили в состав группы, инспектировавшей Восточный Вал, и были начальником службы безопасности «Регенвурмлагеря».

— Уж как-то так складывается, господин рейхсляйтер, — скромно потупил глаза старый диверсант.

— И наконец только что вы осмотрели «Альпийскую Франконию», как вы ее называете. Ваше мнение: как долго эта подземная крепость может продержаться?

Штубер оценивающим взглядом прошелся по кабинету, словно уже сейчас им вдвоем предстояло отражать первый штурм противника. И, судя по выражению его лица, было понятно, что особых иллюзий он не питает.

— Когда в сорок первом в Украине мы предстали перед мощным укрепрайоном на левобережье Днестра, гарнизон одного из дотов, которого красноармейцы именовали «Беркутом», не пожелал сдаваться[46]. У них было все: патроны, снаряды, питание, вода, электромотор. Но я приказал прекратить штурм и попросту забросать вход и амбразуры дота камнями, замуровав таким образом остатки гарнизона и обрекая его на мучительную гибель.

— Это вы к чему? — все еще предавался собственной вальяжности заместитель фюрера по партии. — Если намек на дальнейшую судьбу «Альпийской крепости», то как-то не впечатляет.

— Это я к тому, что, извините, рейхсляйтер, значение «Альпийской Франконии» как оборонного пункта, как особого укрепленного района, никаких иллюзий у меня не вызывает. Только полный идиот отдаст приказ войскам штурмовать эти подземелья. Это значит, что они будут иметь смысл до тех пор, пока сражается «Альпийская крепость» в целом. Но дело в том, что она-то как раз к обороне не готова: нет специальных горно-стрелковых дивизий и альпинистских подразделений, нет единой системы обороны, нет достаточно окопов, дотов, системы противовоздушной обороны. И создать все это мы уже не успеем, поскольку для этого пришлось бы снять с фронтов несколько армий.

— Кейтель этого не позволит, — мрачным тоном единомышленника поддержал его Борман.

— Но прежде следовало бы создать инженерно-фортификационные проекты каждого из укрепленных районов и крепости в целом. Рассчитывать на оборонную мощь «Запретной зоны фюрера» могут разве что мечтательные кадеты унтер-офицерских школ.

— Вы ничего не сказали об обороне «Альпийской Франконии».

— Наоборот, я уже все сказал. У ее подземелий союзные войска окажутся максимум через неделю после того, как подойдут к границам крепости. Оборону запретной зоны сомнут и истребят в течение дня, нацелив на нее сотни”орудий и самолетов. Что же касается обитателей подземелий, то на месте Эйзенхауэра или Жукова, я дал бы им три часа на размышления и капитуляцию.

— Мы с фюрером никогда не приняли бы такие условия.

— А если бы речь пошла о пяти часах? — только нежелание привести Бормана в ярость, заставило барона погасить саркастическую ухмылку, которая сама собой прорастала на его суровом, загорелом лице.

— Тоже не впечатляет.

— Но уже в течение этих трех часов, — не давал ему прийти в себя бывший командир антипартизанского отряда «Рыцари черного леса», — мои альпинистские группы выявляли бы в горах и забутовывали камнями все воздухозаборники и секретные запасные выходы «Альпийской Франконии». Затем последовали бы круглосуточные учебно-артиллерийские стрельбы из всех имеющихся поблизости орудийных и минометных стволов по подступам к центральному входу и такое же учебное бомбометание нескольких тысяч бомбардировщиков. Надо же как-то обучать летную молодежь.

— Не доведи господь, чтобы вы оказались в роли консультанта вражеских военачальников, — недобро прищурился Борман.

— У них и свои специалисты найдутся, — храбро заверил его Штубер. — Кстати, большинство «строительного материала», которым тысячи пленных круглосуточно забрасывали бы центральный вход со всех доступных точек, со всех возвышенностей, образовалось бы после артиллерийских и воздушных атак прямо здесь, на месте. Причем лично вам оказываться в роли заживо замурованного я бы не советовал.

25

…А приходил в себя «монах Тото» с трудом, мучительно. Уже однажды очнувшись, он снова впал в забытье. Очнувшись же во второй раз, повертел головой, пытаясь окончательно вырваться из наваждения, которое преследовало его.

— Арам родил Аминадава, — пробивалось до его слуха в голове. — Аминадав родил Наассона; Наассон родил Салмона…

«Господи, что это?» — взмолился он, уставившись на Библию, слегка подрагивающую в руках человека, чье лицо было изуродовано шрамами.

— …Вооз родил Овида от Руфи; Овид родил Иессея… — могучий гортанный рокот долетал до помутневшего сознания Тото откровением Моисеевым, а потому казался неземным. А Скорцени все старался, причем старался так, что лепнина на потолке вот-вот могла обрушиться на головы слушающих его.

— Иессей родил Давида царя; Давид царь родил Соломона…

Монах приподнял голову и нервно повертел ею, пытаясь понять, что здесь происходит.

— Что это вы, Тото, мотаете головой, как лошадь, да еще и морщитесь? — кончилось терпение Скорцени. Парашютисты по-прежнему заставляли гостя оставаться на коленях. — Вам что-то не нравится в Новом Завете? Хотите сказать, что в Англии чтят лишь свои, староанглийские заветы? Или, может, кюре неподходящий? Нет, вы говорите, говорите. Я не папа римский, за глупость человеческую от церкви не отлучаю.

— Кто вы? — едва вымолвил Тото, когда рыжий парашютист запрокинул его голову и ввинтился стволом браунинга в шею.

— Великий немой заговорил, — оскалился Скорцени. — А вы, Гольвег, не верите в библейские чудеса. Бог не простит вам этого. К тому же заговорил по-германски.

— Так кто вы?

— Предлагаю уговор. Одно из двух: или вы, положа руку на Библию, все чистосердечно и искренне… Или же я продолжу чтение Святого Писания. Причем учтите: времени у меня предостаточно. Но выслушивать придется стоя на коленях, чтобы все сугубо по-христиански.

Тото молчал. Он выигрывал время, чтобы окончательно прийти в себя и оценить обстановку.

— Значит, все-таки читать? — вежливо поинтересовался Скорцени. — Вы мне льстите, брат Тото. Чтение Библии, а равно Талмуда и Корана — занятие, которому я посвятил большую и лучшую часть своей жизни.

Несильным ударом рукояти парашютист еще раз рассек Тото голову. Кровь багровым потоком стекала по лбу разведчика и, доходя до переносицы, разделялась на два тоненьких ручейка, впадающих в замутненные глаза.

— Я готов…ответить… на ваши вопросы, — с трудом проговорил Тото.

— Глядя на вас, я в этом почему-то сомневаюсь. Может, еще раз взбодрить вас?

— Прикажите своим мясникам не истязать меня.

— Так уж сразу и «мясникам», — недовольно проворчал Скорцени. — Как зачитываться сценами распятия Иисуса Христа — так мы все храбрецы. А как только приходится самому принимать хоть небольшие муки, начинаем возмущаться. А ведь грехи, наши с вами грехи, господин Эйховен, майор английской разведки Эй-ховен, давайте уж будет называть друг друга так, как назвали нас при крещении, ничуть не меньше грехов того, кто был распят.

— Да к чему здесь муки Христовы?! — еще болезненнее поморщился Тото.

— Легкомысленный вопрос. Нехристианский. Не согласны со мной? Я спрашиваю: не согласны?

— Согласен.

Кивком головы Скорцени приказал фельдфебелю-парашютисту и Гольвегу подтянуть еще одно кресло, усадить Тото и вместе с креслом поднести к столу.

Гольвег взглянул на Скорцени с искренним благоговением. Он вдруг открыл в штурмбаннфюрере непревзойденного следователя и…актера. Открыл новый талант.

— В таком случае отложим Библию, — оправдывал Скорцени его восхищение, — и предадимся рутинной работе: вопросы, ответы, уточнения… Чтобы как-то разнообразить ее, начнем с урока чистописания. Гольвег, ручку майору. Пишите, майор: «Я, майор Эйховен, сотрудник английской разведки…».

Тото отрешенно взглянул на прохаживавшегося по комнате штурмбаннфюрера и горестно вздохнул.

— Что вы смотрите на меня, майор? Надеетесь, что писанием «Благовествования от Эйховена» займется кто-то другой. Зря уповаете.

— Как вам удалось установить мое имя? В Италии оно вообще никому не известно.

— А вы предпочитаете, чтобы допрос начинался с презренного: «Имя? Фамилия? Год и место рождения?».

— И все же как удалось? Как разведчик разведчику…

— За дело, майор, за дело. Итак, «Я, майор Эдвард Эйховен. Год, место рождения и так далее… свидетельствую, что был направлен в Рим для подготовки операции по похищению папы римского».

— Это я, что ли, был направлен в Рим для похищения папы римского?!! — с горечью рассмеялся англичанин.

— Увижу, как вы будете смеяться, когда Черчилль, королевский двор и вся христианская Британия узнают из прессы, что, оказывается, у вас, майор Эйховен, было задание похитить папу римского; то есть когда на Британскую империю падет гнев всего христианского мира.

Только теперь Тото по-настоящему понял, в какую ловушку загоняет его Скорцени. Он с ужасом представил себе, каковой будет реакция руководства СИС, палаты лордов, Черчилля, когда это признание будет опубликовано. Сколько усилий придется приложить дипломатам и прессе, чтобы доказать, что… на самом деле такого задания не существовало. И что это он, майор Эйхо-вен, оклеветал добрую старушку Англию.

Но отступать было поздно. Тото прекрасно понимал, что теперь люди Скорцени дожмут его любой ценой, даже если для этого им придется живого рассекать на мелкие кусочки.

Пока Эйховен «чистосердечно» признавался в намерении увезти папу римского в Лондон и там заставить отречься от святого престола, или что-то в этом роде, агенты, засевшие на улице, успели обезвредить сослуживца майора и заменить убитого водителя своим. Он-то и должен был отвезти Тото в сопровождении Гольвега и Скорцени подальше от дома архиепископа.

Получив письменное признание майора, заверенное подписью и отпечатками пальцев, Скорцени в самом деле счел, что будет благоразумнее, если майор до поры до времени останется на этом свете.

— Единственное, в чем я могу заверить вас, как офицер офицера, майор Эйховен, что, пока вы будете выполнять наши указания, ни об этой нашей встрече, ни, тем более, о вашем признании никто в мире не узнает. И боже вас упаси пытаться хоть как-то мстить нашему уважаемому архиепископу Шардену.

Однако и слушал Тото, и смотрел на Скорцени все еще с недоверием. И когда на шоссе настала пора прощания, майор мелко вздрагивал всем телом, ожидая, что его вот-вот убьют одним из самых зверских способов. Скорее всего — имитируя автомобильную катастрофу.

— Что вас так удивляет, Эйховен? — улыбнулся штурмбанн-фюрер своей изувеченной шрамами улыбкой, видя, как испуганно смотрит на него англичанин, не веря, что ему действительно дадут возможность сесть за руль и спокойно уехать в сторону Рима.

— Все…удивляет, — мрачно проворчал майор.

— Что отпускаем вас живым?

— На Скорцени это не похоже.

— Не похоже, согласен, — буднично, устало согласился штурм-баннфюрер, вежливо поднося зажигалку к дрожащей сигарете Эйховена. — А что поделаешь? Вы ведь не хуже меня знаете, коллега, сколь недоверчиво относятся в наших конторах к показаниям мертвецов.

— Даже мертвецам не доверяют, — все же не потерял чувство юмора чопорный англичанин. — Вырождение профессии, майор СС Скорцени.

* * *

Первое, что увидела Софи Жерницки, приблизившись к столу обер-диверсанта рейха — небрежно брошенную фотографию Эйховена. Она лежала наискосок, поэтому гауптман легко узнала агента СИС и по сутане, и пб Лицу, после чего вопросительно, и в то же время напряженно, взглянула на оберштурмбаннфюрера: дескать, жду объяснений.

— Вам что, знаком этот человек? — и себе насторожился Скорцени.

Прежде чем ответить, Софи снисходительно ухмыльнулась. Она не понимала, зачем Скорцени понадобилось затевать эту дурацкую игру в «узнавалки».

— Естественно. Майор СИС Эйховен, он же — «бедный, вечно молящийся монах Тото»

Уже усевшийся было за стол Скорцени вновь приподнялся и, потянувшись к Софи через стол, буквально нависая над ней, как Гулливер над королевой Лилипутии, прогромыхал:

— Вы хотите сказать Жерницки, что давно знакомы с этим офицером СИС?

— Если по личному заданию шефа абвера дважды укладываешься в постель к такому далеко не монашествующему агенту-англичанину, это как, достаточно для того, чтобы считать, что знакомство состоялось? — как всегда, Софи была беззастенчиво откровенна во всех своих амурных похождениях, понимая, что большинство из них начальствующим мужчинам разведки все равно становится известными.

— И происходило это в Италии? — спросил Отто, лишь теперь предлагая Жерницки кресло. — Где именно? — Моральные аспекты этого романа «долгодевствующей дщери Софьи» обер-диверсанта не интересовали.

— Сначала во Флоренции, а затем в Риме, где Тото опрометчиво испытывал себя и вас в ходе несостоявшейся операции по похищению папы римского.

— Так это вы, Софи, сдали нам этого монаха Тото?!

— Разве до сих пор вы даже не догадывались об этом? — и себе благосклонно удивилась Софи.

— Это от вас мы получили информацию о том, кем он является на самом деле?

— Ту самую, которой вы, Скорцени, затем так лихо козыряли, заставляя «бедного, вечно молящегося монаха Тото» писать «долговые расписки на имя Кальтенбруннера».

Скорцени откинулся на спинку кресла и громогласно, по-ребячьи притопывая ногами, расхохотался, а точнее сказать, дико заржал. И поскольку происходил "этот приступ хохота как раз в момент налета на центральную часть Берлина огромной стаи английских бомбардировочных «Ланкастеров», зрелище было достойным кисти мастера Ореста, из цикла его «Судных полотен войны».

— Значит, шеф абвера Канарис отслеживал подготовку отделом диверсий СД операции «Черный кардинал» втайне от меня, Кальтенбруннера, Шелленберга, Гиммлера и даже самого фюрера?!

— А вот о фюрере помолчим, — едва слышно проворковала Софи, давая понять, на ком замыкалась операция самого «абверовского адмирала».

Брови Скорцени резко поползли вверх, он прекрасно понимал, что Софи оказалась в составе так называемой «инспекционной группы» абвера.

— Вы работали там не одна?

— Под прикрытием двух битюгов, чьи псевдонимы вам ничего не скажут, Скорцени. Тем более что, признайтесь: спросить-то вы хотели не об этом?

— Не об этом, — кротко подтвердил Отто.

— Да, фюрер опасался, как бы в ходе этой операции вы не слишком сдружились с англичанами, а особенно с американцами, поскольку стало известно, что вами очень заинтересовались и шеф УСС генерал Донован, и командующий объединенными силами союзников Эйзенхауэр, которому надоело довольствоваться скупыми и столь же сомнительными сведениями людей Донована. Канарис прямо намекнул мне по поводу этого опасения, которое разделяли также Геринг и особенно Борман. Этот, последний, вообще готов был лично пойти по вашему следу, как профессиональная ищейка.

Скорцени нервно повел подбородком. Знал бы он об этом до недавнего душевного разговора с Борманом. Сама их встреча складывалась бы по-иному. Впрочем, сейчас не время было накалять страсти — это Скорцени тоже понимал.

— Как полагаете, англичане сами сдали вам, точнее, Канарису, этого Тото, чтобы укрепить пошатнувшееся реноме адмирала?

— Сдали. Но лишь после того, как я вышла на его след и вцепилась ему в горло. Англичане попросту прозевали меня, не успев предупредить Тото, который принял скромняжку Софи — за женщину из окружения известной вам «папессы» Паскуалины, вернее, из службы безопасности Ватикана. После этого генерал О’Коннел решил, что Тото — пешка непроходная, которой следует пожертвовать ради удержания ничьей.

— Теперь я понимаю, что вас следовало пригласить сюда значительно раньше.

— И надо было. И не только сюда, — светски улыбнулась Софи. — Все равно ведь не устояли бы.

— Ну, это уже…

— Да не смущайтесь вы так, Скорцени; как говорят в таких случаях в Одессе: «Сколько той жизни?!». А священники одесские боголепно добавляют: «…И не единожды, и не похоти ради, а продления рода человеческого для!.».

— Не зря барон фон Штубер утверждал, что женщины Одессы какие-то особенные.

— Кому, как не ему, утверждать подобное? Кстати, в своем отчете адмиралу Канарису я охарактеризовала вас, Отто, как человека более преданного рейху, чем сам фюрер, — произнесла Софи, все еще не сгоняя со своего личика умиленной ухмылки. — Это засвидетельствовано письменно. И это может — пока еще может — подтвердить сам адмирал Канарис.

— Вот именно: пока еще адмирал, пока еще может… — пробубнил Скорцени, всматриваясь в свое тусклое отражение в столешнице.

— Но вы так и не сказали, почему на вашем столе оказалась фотография Тото? Причем как раз к моему появлению в кабинете.

Скорцени повертел в руке снимок и, отложив его в сторону, достал из коричневой папки с тесненным золотым орлом какой-то листик.

— Потому что именно к вашему приходу на стол мне положили расшифровку радиограммы моего агента. В которой сообщается, что в Швейцарии/ куда № йапрабЖетёсь, неожиданно объявился этот служака из СИС. Не странное ли совпадение, Софи?

— Не странное, — посуровело лицо Жерницки. — Достаточно вспомнить, сколько времени прошло с той минуты, когда я узнала о предстоящей поездке в Берн, чтобы отмести какую-либо связь моей командировки с появлением в Швейцарии некоего Тото.

Скорцени пристыженно покряхтел. Это был явный прокол, который конечно же следовало замять.

— Вы не так поняли меня, Софи. Я — в принципе о некоторых странностях. Если же я хотел бы доказать вашу связь с коллегами по ту сторону Ла-Манша, сделать это было бы не так уж трудно.

— Как и мне нетрудно было навести на вас там, в Италии, такую тень, залюбовавшись которой, Геринг, Мюллер и Борман просто возликовали бы на виду у подрастерявшегося Кальтен-бруннера. Но об этом распространяться мы не будем. Давайте договоримся так: если вы считаете, что в этой суете есть какой-то смысл, — пожала плечами Софи, — особенно сейчас, за сто дней до мира, и за столько же дней до того, когда коллегам по обе стороны не только Английского канала, но и Атлантики, придется пожать друг другу руки… Тогда валяйте, доказывайте, А главное, если вы считаете, что это облагородит ваше реноме рыцаря диверсионной службы Европы.

Скорцени вновь недовольно покряхтел и, пожевав нижнюю губу, спрятал фотографию и радиограмму в папку.

— Кажется, мы отвлеклись, Софи. Пора переходить к делу.

— Вот именно, Скорцени, вот именно: к делу, — осчастливила его своей улыбкой Софи.

— Но вы пока еще не догадываетесь, к какому именно

— Это уже не столь важно. И мой вам совет на будущее, Скорцени: когда вы оказываетесь наедине с женщиной, никогда не предавайтесь суесловию, сразу переходите к делу, иначе в постели вы рискуете оказаться в неловком положении.

— Вы, как всегда, предельно откровенны, гауптман Софи, — одарил он Жерницки исполосованной шрамами улыбкой.

— Мой стиль работы с мужчинами.

— Теперь, уже не сомневаюсь, что это сугубо ваш стиль.

— И знаете: большинству мужчин, он импонирует.

26

…Однако в самом ответственном месте их беседа была прервана вторжением той самой дамы, которая в приемной Скорцени осматривала Софи, как ветеринар — беговую лошадь перед ответственным заездом.

— Мои люди рядом, в «полевой гримерке», — обратилась она к Отто, — мы мигом, но вы должны будете взглянуть. — И, скомандовав Софи: «Гауптман, за мной!», повела ее куда-то коридором, а затем — в просторное подвальное помещение, увешанное костюмами, плащами, париками, дорожными и дамскими сумочками; заставленное обувью и чемоданами.

Там она своим унтер-офицерским полубасом вновь скомандовала: «Армейскую одежду снять!» и вместе с двумя такими же перезрелыми помощницами набросилась на Софи, как на безнадежно запаздывавшую на свое венчание невесту. Строгий, но изысканно подчеркивающий дамский костюм, узорно расшитые в голенищах сапожки, а еще — серьги, кольца, янтарно-золотое колье; утепленное меховой подкладкой и в то же время заметно укороченное пальто; дамская сумочка — с набором из духов, помад, туалетной воды и всевозможных женских принадлежностей.

А между всем этим — несколько взмахов парикмахерских ножниц, которыми ей подправляли и стилизовали стрижку и прическу; несколько мазков туши и губной помады…

— По приказу господина Родля, — объявила наконец дама, — ваша армейская одежда сейчас же будет упакована и передана в машину господина Гредера, который доставит ее по известному вам адресу.

Причем все это она произнесла по-французски, не поинтересовавшись у Софи, владеет ли она этим языком. Когда же на языке Мольера Софи поблагодарила ее, похвалив за вкус и профессионализм, дама сухо объяснила:

— Я так и поняла, что с вашим грассированием в Женеве и Берне вам лучше всего общаться на французском, который там вновь входит в моду, постепенно вытесняя германский. А главное, вас не будут принимать за беглую еврейку, коих там собралось теперь несметное количество и которые захлестывают старомодную швейцарскую публику своим германоюродствующим идишем.

Однако вдоволь навертеться возле зеркала так и не позволила.

— Не привыкайте, гауптштурмфюрер, к зеркалам, и не очень-то увлекайтесь. Мы с вами все же немки, а значит, женщины армии и войны.

— Запомню эти ваши слова, как самое веское напутствие.

— Да уж придется запомнить, — угрожающе как-то предупредила она, поражая Софи убожеством своего собственного одеяния. В отличие от своих помощниц она была одета, как состарившаяся билетерша провинциального театра, донашивавшая списанный костюмный реквизит.

Как и следовало ожидать, Скорцени все предельно приземлил. Бегло взглянув на представшую перед ним заметно помолодевшую, аристократизированную Софи, он расщедрился на свое громыхающее:

— Считаю, что сойдет. Благодарю вас, унтерштурмфюрер Шнитке, — обратился к костюмерше, — вы свободны. Об остальном позаботимся сами.

— Что, действительно все так ужасно и безнадежно? — спросила Софи, повесив пальто на вешалку и представая перед Отто в строгом черном костюме, под которым просматривалась кофта из дорогой белой ткани.

— Наоборот, все прекрасно. Наши люди постарались. Садитесь и внимательно слушайте. Едете вы под своим собственным именем, поскольку вам предстоит защита диссертации. Вот ваш паспорт. Вот деньги? — выложил перед ней две увесистые пачки фунтов стерлингов, рейхсмарок и швейцарских франков.

— Не слишком ли щедро?

— Не ехидничайте.

— Да нет, я искренне.

— С финансами у вас проблем не будет. Первую сумму вы получите наличными, от человека из посольства, который вас встретит в Берне. Остальную сумму, — положил перед ней визитку, — у этого господина, вот в этом банке, с этого счета. К сожалению, рейхсмарки в Берне и Женеве спросом уже не пользуются. Зато в цене фунты стерлингов и даже доллары. Особого лимита мы вам не устанавливаем, жадная и нищая вы нам в Швейцарии не нужны. Главное — четко и аккуратно выполнять задания. А вы говорите: «Все ужасно и безнадежно».

— Я имела в виду не финансирование, а свое одеяние, свой походный «вицмундир».

— Да к черту ваше одеяние, Софи! Лучшая женщина — голая женщина, причем уже лежащая в твоей постели. Но мы-то условились говорить исключительно о деле.

Софи молча сгребла в сумочку паспорт и деньги и вместе с губой решила прикусить и язык. Здесь был «явно не тот случай».

— Первое: вы должны взять под контроль этого «бедного вечно молящегося монаха Тото». Мы слишком долго не волновали его, но пришла пора. Условия нашего с ним дальнейшего сосуществования будут выработаны и переданы вам связным из посольства. А во всем прочем — терроризируйте его, шантажируйте, истощайте словесно и физически.

— Даже так?

— Он прекрасно выглядит. Истинный английский джентльмен.

— Полагаю, что более или менее пристойно он выглядел до встречи с вашими костоправами, Скорцени.

— Ах, эта ваша чувственность, Софи! Как же я завидую этому чертовому Тото!

— Так, может, сразу же стоит убрать его? Не моими руками, естественно.

— Не стремитесь выглядеть более кровожадной, нежели вы есть на самом деле. Хотя… со временем. Дабы успокоить и без того ранимое сердце барона фон Штубера..

— О бароне конкретнее.

— Зачем? Впрочем, есть один нюанс. Англичанам и американцам нетрудно будет проверить, что вы близко связаны с временным комендантом «Альпийской крепости» бароном фон Штубе-ром. Не старайтесь скрывать этой славной страницы вашей жизни. Считайте себя будущей баронессой.

— Если только фон Штубер простит мне эту наглость.

— Он уже столько всего прощал вам, Софи… И потом, он ведь и в самом деле увлечен вами. — И не вздумайте отрицать это, поскольку отношения ваши засвидетельствованы целой кипой донесений по этому поводу.

— …Доносов, одним словом. Теперь их прибавится, поскольку подключится еще и вверенный вам Гредер?

— О нем можете забыть.

— Хотелось бы.

— Завтра же Гредер отправится на фронт. Командиром эсэсовского истребительного полка, в распоряжение штаба армейской группы фельдмаршала Шернера, в горы Моравии. Поэтому о нем больше ни слова.

— К сожалению, далеко не все вернутся с горных перевалов Моравии, — грустно улыбнулась Софи.

— Не все, это уж точно, — согласился Скорцени, однако Софи так и не поняла, имел ли он в виду и самого Гредера. — Зато мы с вами обязаны вновь вернуться в Швейцарию. Английская разведка, УСС и весь эйзенхауэровский штаб очень заинтригованы сейчас тем, что происходит в Альпах, точнее, они пытаются понять, что мы там затеваем.

— А затеваем мы… — произнесла Софи, давая понять, что и самой бы хотелось знать, что же там затевается.

— …Нечто настолько грандиозное, что даже не пытаемся скрывать этого.

— Понятно, на мне будет замыкаться одно из звеньев дезинформации противника.

— Но при этом, Софи, вы будете работать только на СД. В данном случае, только на СД, при всем моем уважении к СИС и НКВД, не говоря уже о могучей румынской разведке. Если вы этот наш уговор нарушите, я лично приеду в Берн, чтобы разжечь под вами костер инквизиции.

— В ваших устах, Скорцени, любая нежность звучит оч-чень убедительно. Даже когда речь идет о страстях по кострам инквизиции.

— Причем это в ваших интересах. Чем более грозным покажется англо-американцам наш «Альпийский редут», тем больше шансов всем нам достойно выйти из грустной истории, именуемой Второй мировой. Подчеркиваю: всем нам, включая вас, а также барона фон Штубера и мастера Ореста, на которых вы, Софи, возлагаете столько послевоенных надежд.

— Считайте, что вы меня убедили. Теперь нужен сам информационный материал, который я бы могла доводить до сведения наших западных коллег, — никак не стала она реагировать на упоминание об НКВД и румынской разведке, если таковая все еще существует.

— Вот это уже по существу, — признал обер-диверсант рейха, выкладывая из стола несколько листиков.

27

Последние слова коменданта крепости Борман дослушивал, уже навалившись грудью на стол и буквально расстреливая штурмбаннфюрера уничижительным взглядом.

— Тогда к чему, по-вашему, все это? — движением своей массивной головы очертил рейхсляйтер некий неровный, нервный овал, в пределах которого Штубер должен был увидеть не только кабинет рейхсляйтера в его же апартаментах, но и всю «Альпийскую Франконию». — Какой в нем смысл? Зачем нам это все понадобилось?

— Именно этими вопросами мы с бригадефюрером фон Риттером не раз задавались после того, как поняли, что ведь на самом деле никто в Берлине всерьез заниматься обороной подземного города СС, именуемого «Лагерем дождевого червя», не собирается.

— Фюрер счел такую оборону стратегически невыгодной.

— Чем она хуже обороны, которую наши солдаты, зарываясь в землю, сотни раз занимали на равнинах? Причем порой на самых невыгодных, неудобных — болотистых или еще каких-то там богом проклятых — рубежах?

— В это время фюрер как раз поставил задачу: создавать мощный, непреодолимый рубеж обороны по Одеру. Для этого не хватало ни солдат, ни техники.

— Стратегически невыгодной оборона «Регенвурмлагеря» показалась Кейтелю и его штабистам потому, что, как и в данном случае, наземная часть этого огромного лагеря оказалась очень слабо защищенной, да к тому же в течение нескольких дней весь наземный гарнизон мог оказаться в окружении.

— То есть вы считаете, что решение командования и фюрера все-таки было правильным? — угрюмо поинтересовался рейхс-ляйтер, который тоже был одним из кураторов строительства «Регенвурмлагеря».

— Само решение об отводе гарнизона — да, правильным, потому что русские не позволили бы нам сковывать у трех своих входов в подземелье сколько-нибудь серьезные силы. Все подходы к лагерю они бы сразу же заминировали, а на дальних подступах установили зенитные орудия, которые бы скорострельно расправлялись с любым подразделением, рискнувшим выйти на поверхность. Нечто подобное они делали это при обороне Ленинграда: «Зенитки — на прямую, наземную наводку!».

— Что же тогда оказалось неправильным? — все так же медленно, тяжеловесно двигал челюстями рейхсляйтер.

Никогда еще Штубер не обращал такое внимание на челюсти собеседника, как в эти минуты. Но ведь и никто еще не двигал ими так выразительно, и в то же время так медленно и натужно, словно два неуклюжих жернова, — как Борман.

— Отношение к наземным фортификациям лагеря, которые должны быть такими же сильными, как «линия Маннергейма» в Финляндии, на которой хваленая Красная армия, во много раз превышающая численность защитников линии, потерпела позорнейшее из своих поражений. Подземные крепости нужно создавать только в комплексе с наземными, с единым гарнизоном, под единым командованием, с надежным зенитно-авиационным прикрытием.

— Считаете, что «Альпийскую крепость» нам предстоит сдать точно так же, как и «Регенвурмлагерь»?

Штубера так и подмывало бросить ему в лицо: «Да мы ее, крепость эту, и так уже сдали! Ведь никаких серьезных наземных фортификаций не существует!». Однако вместо этого бывший начальник службы безопасности «СС-Франконии» как можно спокойнее, увереннее заметил:

— Хотя ситуация в «Регенвурмлагере» была получше, поскольку у нас оставалась подземная железнодорожная связь со столицей, откуда мы могли получать подкрепление, продукты и оружие и куда, под Одером, могли переправлять раненых.

— И каков же вывод?

— Выводы такого масштаба положено делать не мне. Как говорят в таких случаях русские: «Ни чином, ни рылом не вышел»! Тем не менее даже мне ясно: для того, чтобы несколько дней продержаться при обороне наземными войсками «Альпийской крепости», вам с фюрером вполне хватило бы обычных бункеров, а в этих подземельях можно было бы оборудовать склады, госпиталь и бомбоубежище для населения.

Борман вновь откинулся на спинку кресла, однако от былой напыщенности и вальяжности не осталось и следа. Почти с минуту он пребывал в каком-то состоянии полупрострации, при этом взгляд его застыл в какой-то точке серого, никакими архитектурными изысками не облагороженного потолка.

— Как ни странно это может прозвучать в моих устах, — наконец медленно задвигал он массивными челюстями, — но в общей оценке ситуации я с вами согласен.

«Хотел бы я слышать, какими аргументами ты бы ее оспаривал!», — мысленно огрызнулся барон.

Краем глаза он заметил, как в проеме приоткрытой двери вырисовалась фигура адъютанта, но под тяжелым, бульдозерным взглядом шефа тут же растворилась.

— Только поэтому остаток своей поездки я посвящу поискам возможных тайников для той части сокровищ, которые мы намерены оставить немцам, остающимся на территории рейха.

28

Софи бегло прошлась по первым строчкам, в которых речь шла о произведениях художников, принадлежащих к группе «балканских примитивистов», и поняла, что перед ней банальная шифровка.

— Совершенно верно, гауптман, текст всех пяти страниц зашифрован. Не можете же вы в открытую перевозить через границу шпионские сводки об «Альпийской крепости». Шифр получите от связного из посольства. Он несложный. Здесь названы ключевые укрепрайоны «крепости», базирующиеся, как правило, на старинных замках, пещерных комплексах и прочих подземельях; перечислены вермахтовские и СС-дивизии, а также отдельные горно-стрелковые, танковые, зенитные, истребительные и прочие подразделения, которые уже находятся в Альпах или в ближайшее время будут переброшены туда. Какая-то часть этой информации правдива и будет подтверждена другими каналами дезинформации.

— Какая-то… — как бы про себя повторила Софи.

— Уж не требуете ли вы от меня определить, какая именно? — насторожился Скорцени.

— Всего лишь пытаюсь выяснить для себя: там действительно правдоподобна всего лишь какая-то часть информации, или же Скорцени решил играть с завтрашними союзниками в открытую, добиваясь их поддержки после того, как вся власть в «Альпийской крепости» окажется в его руках и рейх наконец-то получит своего настоящего фюрера: мудрого и решительного?

Несколько мгновений обер-диверсант рейха смотрел на Софи с приоткрытым ртом, пытаясь как можно быстрее и спокойнее переварить услышанное.

— Это вы сейчас о чем, гауптман Жерницки?

— Об исторической справедливости и древних арийских традициях, согласно которым вождем должен становиться наиболее достойный — вот я о чем. Мне трудно объяснить, почему это происходит, но я все больше проникаюсь арийской идеей, которая выходит далеко за пределы сугубо германских имперских амбиций.

— И вы согласились бы преданно служить такому… новому вождю?

— Именно такому, — подчеркнула Софи.

— Но согласились бы?

— А почему бы и не согласиться? У каждого Шикльгрубера должна появиться своя Ева, лишь после этого он становится… очередным Гитлером.

Скорцени молчаливо пошевелил губами, то ли пытаясь произнести что-то очень важное, то ли, наоборот, стремясь погасить в себе всякое желание комментировать ее слова.

— Вы должны стать очень важным звеном в нашем дезинформационном натиске, Софи, — произнес он наконец, словно бы ни о чем таком и речи не шло. — Наладить связь с невестой коменданта «Альпийской крепости» — для английского резидента в Берне это уже даже не находка, а настоящий клад. Вы откроете несколько счетов в различных швейцарских банках. Некоторые будут на ваше имя, некоторые на различные организации. Одной из таких организаций станет благотворительный «Германский фонд поддержки искусства». Поскольку, как вы понимаете, все наше СД сплошь состоит из ценителей живописи и скульптуры.

— Кто бы мог усомниться в этом?.

— …То и пожертвования в фонд окажутся более чем щедрыми. Какой-то процент этих денег вы используете на открытие офиса фонда в Женеве и на создание при нем художественной галереи, а вот на какие «художества» пойдут остальные деньги, мы сейчас обсуждать не станем. Офис фонда обязательно должен обладать отелем- приютом для странствующих живописцев. Возможно, таких приютов мы создадим несколько, и не только в Швейцарии. Понятно, что у вас будет и свой личный счет, на который тоже будут поступать внушительные суммы.

— Отель-приют фонда должен служить перевалочной базой для тех офицеров СС, кому удастся уйти из оккупированной зоны. Я все верно понимаю?

— Абсолютно верно. Филиалы этого фонда мы затем создадим в Италии, Испании, Португалии, Аргентине и в Восточной Африке. Кстати, учтите, что с первых дней существования ваш фонд будет налаживать самые тесные отношения с «Германской школой языка и коммерции», уже существующей в Барселоне[47], а также с германским отделением «Колледжио Теутонико ди Санта-Мария делль Анима» в Риме[48], с некоторыми организациями такого же типа в Ирландии, Португалии и в других странах. С руководителем «Германской школы», как и с деятельностью самой школы, вы сможете познакомиться во время поездки в Испанию, которую мы вам организуем.

— Считаете, что это возможно?

— Понятно, что вы прибудете туда не как личный представитель Геринга и его консультант по конфискованным ценностям.

— А как кто, позвольте спросить?

— Как доктор искусствоведения, с циклом просветительских лекций.

— Все, что вы говорите, способно заинтриговать кого угодно. Даже меня, женщину совершенно невпечатлительную.

— При этом вы должны помнить, что Швейцария для нас крайне важна, поскольку она нейтральна и границы ее проходят по границам Альпийской крепости[49].

— Я отправляюсь в Швейцарию вместе со штурмбаннфюрером Хёттлем?

— Вернее, на первом этапе поездки вы вместе будете сопровождать профессора Карла Гебхардта, исчерпывающею информацию о котором получите от Хёттля. Ваши с Хёттлем цели близки, с тем лишь отличием, что его усилия направлены на американский канал дезинформации и что ему надлежит вернуться в рейх вместе с профессором, а вам посчастливится остаться в Швейцарии. И нужно будет любой ценой закрепиться там.

— Я не стану уверять Хёттля, что мне повезло больше. Зачем портить человеку нервы?

— О том, чтобы в Женеве защита вашей докторской диссертации прошла успешно, Гебхардт и его коллеги уже позаботились. Эта акция взята моими людьми под особый контроль. Вся операция по вашему вторжению в Швейцарию будет проходить у нас под кодовым названием «Женевский бомонд». Не возражаете?

— Сами придумали, Скорцени?! — восхищенно расширила свои подернутые томной поволокой глазки Софи.

— Не вздумайте искать счастья в одном из женевских театров, Софи. Не знаю, что приобретут в вашем лице театралы, но помните, что в СД артистический талант всегда ценят выше, это заметно даже по гонорарам.

— Ваши пожелания будут учтены, оберштурмбаннфюрер. Все, — поднялась Софи, — я могу отправляться на аэродром?

Скорцени внимательно смерил ее взглядом. Кажется, только теперь он сугубо по-мужски прошелся не только по ее костюму, но и по фигуре. Но что-то подсказывало Софи: то, на что решался в эти минуты обер-диверсант рейха, связано было не с его сексуальным влечением.

Все еще не сводя с нее глаз, Скорцени достал из папки конверт, извлек из него фотографию женщины и положил перед Софи. Это была Инга, ее радистка.

— Прежде чем приглашать вас сюда, я приказал тайно похитить эту полушведку и основательно допросить. Она призналась, что работает вашей связной и радисткой. Вот ее снимок на фоне рации и в присутствии двух моих офицеров.

— Тогда к чему был весь предыдущий спектакль? — одеревеневшими от страха губами спросила Жерницки.

— Прежде чем вы услышите ответ, вам лучше присесть. — А когда Софи последовала его совету, Скорцени положил перед ней еще одну фотографию, на которой был изображен гауптман Герман Шерн.

— Этого несостоявшегося интенданта и столь же несостояв-шегося резидента советской разведки мы пока еще не допрашивали, хотя, как вы понимаете, знаем о нем все. Теперь уже все. В том числе и от вашей радистки. Он находится под нашим контролем, и сегодня ночью ему предстоит трудная встреча с моими специалистами подопросам. Понятно, что он сообщит нам все, и даже то, чего до этой ночи не ведал.

— В таком случае мне остается лишь повторить свой вопрос: «Зачем вам понадобился весь предыдущий спектакль с моим участием?». В чем смысл?

Скорцени холодно улыбнулся, и Софи обратила внимание, как устрашающе задергались шр+амы на его левой щеке.

— Открываю все карты, — откинулся Скорцени на спинку кресла. — Для того чтобы изобличить вас и вздернуть, никакие спектакли с переодеванием в «походной костюмерной» мадам Шнитке мне бы не понадобились, это, надеюсь, ясно?

— Вот и я так думаю.

— Мне не хочется отменять уже глубоко продуманную операцию «Женевская богема». Она выглядит очень перспективной. Но в то же время мне не хочется, чтобы после первой же ее стадии ваш труп извлекали из Женевского озера. Добросовестно работать на НКВД мы вам не позволим. Скажу больше, мне бы хотелось вообще вывести вас из-под его влияния. Но это непросто. Вы знаете, с какой жестокостью НКВД расправлялось во время очередных «идеологических чисток» даже с тысячами ни в чем не повинных офицеров и генералов Красной армии, с тысячами ученых, литераторов и всех прочих.

— Знаю.

— И в коммунистах, насколько нам известно, никогда не числились.

— К счастью, никогда.

— Поэтому мы будем стараться выводить вас из-под влияния НКВД постепенно, «мягко», наладив вашу негласную охрану. В то же время вы еще можете понадобиться нам и как агент НКВД, кто знает, как обернутся события. Напоминаю, что война завершается, а мирный договор европейских стран будет диктовать свои собственные условия. Поэтому я не стремлюсь залить все вокруг себя кровью, достаточно того, что уже было пролито.

— Поэтому выход видится один… — попыталась Софи помочь ему подойти к главному условию их дальнейшего сотрудничества. — Мне уже все ясно, так что решительнее, Скорцени, решительнее.

Отто вновь поиграл своими кровянистыми шрамами. Он понимал, что Софи все еще пытается оставаться «на коне», все еще убеждает себя, что владеет ситуацией. Но самое странное заключалось в том, что она действительно все еще владела ею, поскольку отказываться от масштабной операции с ее участим в Швейцарии было трудно, а главное, бессмысленно.

— Послушайте меня, Софи. То, что вы сейчас услышите, очень серьезно. Если вы хотите завтрашнее утро встретить в Берне, а не в лагере «Заксенхаузен», в очереди у крематория, то должны правдиво ответить на несколько элементарных вопросов. Правдивость их мы, естественно, проверим по показаниям вашей радистки и вашего русского резидента, бывшего германского офицера Германа Шерна. Но сначала о самом Шерне. Мы не намерены казнить его. Наша цель взять его действия как русского резидента под жесткий контроль в обмен на безопасность членов семьи. — Он положил перед Жерницки еще две фотографии, на одной из которых были запечатлены родители Германа и две его сестры, а на другой — супруга и трое детей.

— Да уж… — вздохнула Софи.

— Как видите, ему есть кем рисковать и кого спасать.

— Мне проще. Если, конечно, не считать, мастера Ореста, которого очень хотелось бы спасти, уже даже не для себя, а для мира искусства.

Скорцени взял из-под ее рук фотографии рода Шернов, аккуратно уложил в конверт и тотчас же резко спросил:

— Гауптман Шерн вышел на вас недавно, так?

— Буквально перед моей поездкой в «Регенвурмлагерь», который русских очень заинтересовал.

— До этого советская разведка использовала только вашу радистку, то есть лично вас он использовала в темную?

— Именно так все и происходило.

— До него кто-то из советских разведчиков пытался установить с вами контакт? Я имею в виду уже здесь, в рейхе?

— Никто.

— Действительно никто? Или же вы пытаетесь что-то скрыть от нас.

— Какой смысл? Не я провалила эту советской разведкой затеянную игру, поэтому скрывать мне нечего.

— Герман потребовал от вас подписать какое-то письменное обязательство о сотрудничестве с Москвой?

— Даже речи об этом не было.

— Это немного облегчает ситуацию. Кстати, Инга уже дала согласие на сотрудничество с нами. Шерн тоже даст, если только у него хватит благоразумия.

— Но ведь из показаний вы знаете и о моем сотрудничестве с СИС.

Скорцени улыбнулся и благодушно развел руками:

— Да, Софи, да, знаем.

— Почему же тогда не слышу ни одного вопроса, связанного с англичанами?

— С вашими английскими связями, Софи, мы разберемся как-нибудь в другой раз. Скажу больше: именно эти связи с англичанами нас сейчас и привлекают. Когда вы окончательно легализуетесь в мире искусства, мы сумеем договориться с руководством СИС о том, чтобы они оставили вас как известного европейского деятеля искусства в покое.

— Это выглядело бы весьма благородно.

— А вот с коммунистами, с «Советами», как вы понимаете, договариваться будет сложнее, если только вообще возможно, тем более что в свое время вы были советской подданной. Как и ваш мастер Орест.

— Как и мастер, понимаю…

— Поэтому в московском направлении действовать придется жестко. Вплоть до разоблачения советской агентуры, которая пытается оказывать давление на своих бывших граждан. Обычно это срабатывает.

29

Считая, что тема исчерпана, Штубер поднялся, однако Борман движением руки заставил его вновь опуститься в кресло.

— То, что я скажу дальше, барон фон Штубер, должно остаться сугубо между нами. Предупреждаю об этом со всей серьезностью.

— Так или иначе, к концу войны я превращусь во вместилище неразглашенных тайн, — заверил его штурмбаннфюрер. — Появление еще одной уже ничего не изменит.

— Вам приходилось что-либо слышать о нашей «Базе-211», которая в очень узком кругу известна еще и как «Рейх-Антарктида»?

— Слышал, конечно.

— То есть вы понимаете, — вновь налег грудью на стол рейх-сляйтер, — о каких масштабах работ и какой массе перемещенных наемных и пленных рабочих, охранных подразделений, предприятий и технологий может идет речь в данном случае?

— Только в самых общих чертах, — ответил Штубер, внутренне напрягаясь. Он прекрасно понимал, что не зря разговор о судьбе «Базы-211» Борман затеял именно с ним, комендантом «Альпийской крепости». В этом просматривался какой-то тайный смысл.

Вопрос о будущем антарктической «Рейх-Атлантиды», или, по другим источникам, «Рейх-Антарктиды», волновал барона уже давно. Считая фюрерские проекты «Регенвурмлагеря» и «Альпийской крепости» обреченными, он теперь с любопытством взирал на «Базу-211». Неужели и ее фюрер сдаст так же бескровно, как и бесславно?

— И каковой же она должна быть, согласно вашим представлениям?

Штубер передернул плечами, давая понять, что негоже им в этой ситуации сверять фантазии друг друга, тем не менее ответил:

— Тот же «Регенвурмлагерь», только в глубинах Антарктиды. Естественно, со своими особенностями, с какими-то подземными термальными источниками, с природными пустотами, с бытом, продиктованным полной оторванностью от германского народа и всей наземной цивилизации. А главное, с набором рудников и предприятий, которые в течение десятилетий должны гарантировать автономное развитие «Рейх-Антарктиды».

— Впечатляет. В моих представлениях «База-211» выглядит точно так же.

— Очень снисходительная оценка, если учесть, что после первого, сугубо разведывательного рейда наших судов к берегам Антарктиды, именно вы руководили подготовкой ко второму рейду, а затем и самим рейдом, во время которого и закладывались основы «Базы-211», соединявшие в себе наземный термальный оазис «Райский сад», с мощной системой подземных, хорошо обогреваемых пустот.

Борман покачал головой и вальяжно помахал указательным пальцем.

— Не впечатляет, барон, не впечатляет. Вы не так простодушны, штурмбаннфюрер, как пытаетесь казаться.

— Приблизительно то же самое мне было сказано при зачислении в курсанты разведывательно-диверсионной школы. Там меня почему-то очень быстро раскусили.

— И человеком, вас раскусившим, конечно же стал Скорцени?

— В то время Скорцени еще не был ни «Человеком со шрамами», ни обер-диверсантом рейха.

— Это я — к слову…

— На вашем месте я тоже вспомнил бы о Скорцени. Его профиль наверняка снится сейчас и генералу Доновану, и сэру Стюарту Мензису. Впрочем, это я тоже к слову.

Понимая, что обмен «вежливостями» следует завершать, Борман еще натужнее подался к Штуберу через стол. Теперь они напоминали двух пиратов, которые за столом портовой таверны сговариваются об очередном походе за сокровищами капитана Флинта.

— Что вы можете сказать об этой грандиозной затее руководства Третьего рейха? Вообще об идее сотворения на ледовом континенте некоего Четвертого рейха, или какой-то совершенной новой всепланетной цивилизации? Что бы вы мне по этому поводу посоветовали? Можете говорить совершенно откровенно.

— Ценность подобных оценок и советов не в откровенности — потребность в которой сама собой разумеется, а в аргументированности мнения.

— До сих пор с аргументами у вас все выглядело неплохо, вынужден признать…

— На месте президента США, я посылал бы сейчас свой флот не к берегам Японии, а к берегам Антарктиды. Да и Черчилль должен был бы высаживать все новые и новые десанты не на берега Франции и Нидерландов, а, скажем, на антарктический Берег Королевы Мод, создавая там мощный плацдарм для вторжения на «Базу-211». Избегая этого, делая вид, что нашего, теперь уже антарктического, Четвертого рейха, пусть даже в зачаточном состоянии, в природе не существует, они занимаются самообманом и теряют время.

— Надеюсь, вы не станете подсказывать им подобные решения?

В первые мгновения барону показалось, что Борман спросил об этом иронично, дескать, главы двух этих держав забыли проконсультироваться с каким-то там майором войск СС. Но, ветре-тившись с ним взглядом, понял, что это не так: Борман спросил об этом вполне серьезно и даже с какой-то долей тревоги в голосе. И он был прав: на всемирной ярмарке имперского тщеславия в цене сейчас были не чины и должности, а талант и информированность того или иного германца. Не его приближенность к фюреру, в окружении которого собралось множество безвольных исполнителей — мало в чем сведущих и мало что решающих, а его приближенность к основным тайнам агонизирующего рейха.

— На свою беду, правители этих стран все еще пытаются обойтись без консультаций со мной, — с той же долей серьезности ответил Штубер. — Резидентов их разведок я тоже интересую всего лишь как несостоявшийся комендант несостоявшейся «Альпийской крепости». В существование которой они готовы свято верить.

— Ну, согласитесь, что в этом мы им помогаем потоком нашей дезинформации, — вновь попытался обрести спокойствие Борман, откидываясь на спинку кресле. Правда, вернуть себе налет вальяжности уже не сумел.

— Вот только говорим мы сейчас не об «Альпийской крепости», разве не так? — одернул его барон.

Борман выдержал небольшую паузу, достаточную для того, чтобы погасить в себе раздражение, вызванное неучтивостью штурмбаннфюрера, и спросил:

— Ответьте мне прямо, Штубер. Как фронтовик, как военный специалист. Если мы перебросим туда несколько полков СС, создадим отряды зомби, вооружим, военизируем все население «Рейх-Антарктиды», она сможет устоять?

— Устоять она сможет только в одном случае: если мы перестанем угрожать врагам своим «оружием возмездия» и наконец-то применим его. Мне известно, что в рейхе уже изготовлена сверхмощная, атомная какая-то бомба, способная уничтожать все живое, всю технику на огромных пространствах, а также испытан «солнечный диск». Это так, у нас действительно создана такая бомба?

Борман недовольно покряхтел, как человек, которого заставляют говорить о том, о чем он клятвенно обязывался молчать.

— Пожалуй, вам, как коменданту «Альпийской крепости», я могу сказать: да, создана. Уже существует несколько образцов. Однако она еще не испытана.

— Так вот, все оборудование, все материалы и всех специалистов, необходимых для дальнейшей разработки и выпуска бомб, я бы советовал немедленно перебросить в Антарктиду. А испытывать действие бомбы следует на первой же военной эскадре, которая приблизится к берегам Антарктиды. Только такой, решительный отпор заставит союзников надолго забыть о существовании «Рейх-Антарктиды» и вообще делать вид, будто ее вообще не существует[50].

— Наоборот, объединенное командование в Европе попытается объединить свои силы с силами русских и двинуть всю эту армаду в Антарктиду.

— И что эта армада станет там делать? Отстреливать дельфинов? Высаживать целые полки морской пехоты на прибрежные льдины, чтобы они погибали там при пятидесятиградусном морозе, не зная, откуда и какого ждать нападения? А тем временем из подводных ледовых укрытий на врага пойдут сотни торпед, а с воздуха начнутся атаки «солнечных дисков», вылетающих из подземных дискодромов.

— А что, это впечатляет, — едва слышно и как бы про себя пробормотал рейхсляйтер.

— Кстати, насколько я понимаю, пилоту не обязательно сбрасывать атомную бомбу на одно из судов, важно, чтобы она просто взорвалась в расположении эскадры или где-то рядом с ней.

— Радиус действия ее очень большой, а мощь всеразрушаю-щая. Это все, что я моїу сказать. Впрочем, один из разработчиков проекта признался мне, что создатели «оружия возмездия» сами пока еще плохо представляют себе, каковыми могут быть последствия подобных бомбовых атак, при которых гибнет все живое на сотнях квадратных километров. Все создатели в один голос твердят: «Мы пока что плохо представляем себе, с чем, с какой силой столкнулись, какого джина выпускаем из бутылки. Поэтому нужны испытания. Нужно знать, чем мы обладаем, чтобы регулировать мощь бомб и рассчитывать радиусы поражения, а значит, и точки нанесения ударов».

Штубер удивленно посмотрел на рейхсляйтера, только теперь начиная понимать, что и он тоже плохо представляет себе, во что может превратиться германско-русский фронт после атомной бомбардировки. Однако это не помешало ему заметить:

— В любом случае испытывать эту бомбу следует не на германских полигонах, а над расположением войск противника. Причем, получив подобный урок, американцы, возможно, даже попытаются скрыть сам факт поражения, факт подобного отпора, списав гибель эскадры или конвоя на атаки германских субмарин или еще на что-либо. И американцам, и русским очень трудно будет признать превосходство германского оружия, пусть даже уже принадлежащего армии Четвертого рейха.

30

Скорцени поднялся, давая понять, что аудиенция завершена. Софи тоже поднялась. Чувствовала она себя гадко. Никогда еще ей не приходилось в течение столь короткого времени находиться на грани гибели, как во время этих двух бесед с обер-диверсантом рейха. Уловив это ее настроение, Скорцени с улыбкой победителя потребовал, чтобы она забыла обо всем, о чем здесь только что шла речь, вновь перевоплотилась в завтрашнего доктора искусствоведения и философии, а главное, в леди из высшего света, коей она и должна предстать перед швейцарским бомондом.

— Вашей доставкой на аэродром займется мой адъютант и ваш почитатель Родль, — сказал он уже у двери.

— Послушайте, Отто, мне бы не хотелось, чтобы барон фон Штубер узнал о моих связях с английской, а тем более — с советской разведками.

— Боитесь все-таки? — осклабился в своей украшенной шрамами жутковатой улыбке Скорцени.

— Очень не хотелось бы. По крайней мере пусть он узнает об этом после войны. Как-никак мастер Орест все еще остается в его родовом замке. Да и наши с Вилли отношения, как вы понимаете…

Она вдруг запнулась на полуслове, обнаружив, что, слушая ее, Скорцени снисходительно, и в какой-то степени даже покровительственно, улыбается.

— Женщина-разведчица, — скептически покачал он головой. — Посреди войны, между несколькими разведками сразу, да к тому же влюбленная…

— Какое коварство вы еще приберегли для меня, Скорцени? — каким-то едва уловимым, чисто женским движением Софи потянулась к его галстуку, старательно поправила узел и посмотрела прямо в глаза. — Лучше сразу же признавайтесь.

— Вас тревожит то, что Штубер может узнать о связях с разведками?

— Но вы-то спрашиваете об этом не из ревности?

— Не из…

— Тогда почему это не должно меня тревожить?

— А как вы думаете, Софи, кто мне сдал вас, как подозреваемую в связях с русской разведкой?

Глаза Жерницки застыли от удивления. Она молча покачала головой, решительно отказываясь верить в то, во что неминуемо приходилось верить. Потом покачала еще раз, более решительно.

— Неужели Штубер?!

— Но только потому, что хотел спасти вас. На ваш английский канал мы вышли сами благодаря одному очень ретивому агенту СД. Который, передав мне материал, совершенно случайно погиб. Но он подозревал вас только в связях с Лондоном, а вот с Москвой..

— Вы не шутите, на меня действительно донес барон Вилли фон Штубер?

— Нет, Софи, наш Вилли никогда не забывал, что принадлежит к старинному аристократическому роду, поэтому доносить на вас ему было крайне неудобно. В то же время он прекрасно понимал, что вы находитесь на грани провала. Он догадался, интуитивно почувствовал, что в вас уже вцепилась Москва, и понял, что после провала спасти вас уже не сможет, это будет не в его силах. Вот тогда он и обратился к мне. И никаких псалмопений по этому поводу, Софи, никаких псалмопений!

— Нет уж, Скорцени, у меня возникло еще несколько вопросов. Это обращение Вилли… оно случилось сразу же после моего посещения «Регенвурмлагеря»? То есть на следующий день после того, как барон отвез меня в отель «Старый рыцарь»? Вы со своим лжефюрером тогда еще находились в подземельях «СС-Франконии», этим он и воспользовался?

— Нет, после того, как, оставив «Регенвурмлагерь», он явился ко мне на левый берег Одера, я задал ему вопрос о вас. Ведь ваше разоблачение бросало тень и на репутацию Вилли. Я рассказал ему о том нашем агенте СД, который умудрился собрать на вас компромат. Тогда Штубер просто бросился спасать вас, доказывая, что нам не выгодно ссориться Герингом и терять собственный выход на англичан.

— Именно этим он и должен был аргументировать свое заступничество, — пожала плечами Софи.

— А затем, уже перед самым отлетом в район «Альпийской крепости», ужаснувшись того, что мы можем выйти и на ваш русский канал, он и обратился ко мне с просьбой, суть которой вам теперь известна.

— Уму непостижимо!

— Поначалу я тоже так подумал. Но барон взял с меня слово, что постараюсь вырвать вас из западни, которую вы сами себе устроили.

— Ну, почему же «сама себе»? Может, я и всю эту Вторую мировую тоже сама себе устроила? Позвольте, западню мне устроила эта ваша идиотская война, да еще эта моя во всех отношениях странная судьба.

— Это уже из области философии. Кстати, рейхсмаршала Геринга в тонкости ваших разведывательных провалов мы решили не посвящать. Зачем заставлять старика нервничать? Тем более что он намеревался повысить вас в чине, что, собственно, и сделал. К тому же мы не хотели привлекать к вашей особе внимание штабистов и разведки люфтваффе.

— Вот, видите, какой посев благоразумия вы оставляете после себя в «деле о Софи Жерницки», — устало похвалила его гаупт-ман. — Операцию «Женевский бомонд» тоже разработал Шту-бер?

— Только не преувеличивайте его возможностей. Но кандидатуру вашу предложил он. Хотя задумывалась операция под другую личность, сразу же признаю: куда менее яркую в смысле вхождения в швейцарский бомонд, а значит, и менее выигрышную.

Слушая оберштурмбаннфюрера, Софи молча кивала головой, она механически продолжала делать это и после того, как он умолк.

— Странный сегодня выдался день, Скорцени. День разоблачений, помилований и новых разоблачений.

— Об этом вам лучше поговорить с «бедным, вечно молящимся монахом Тото».

— «…которого ты в свое время тоже сдала нам», — продолжила его мысль Софи, но тут же душеспасительно усомнилась: а вдруг Скорцени не намерен был прибегать к подобным напоминаниям?! Однако сразу же сказала себе: «Тем не менее Тото лучше будет убрать. Как можно скорее и самым деликатным способом. Иначе сам он тебе провала своего давнего не простит. Если только дотянется до утечки информации или жестко вычислит тебя».

Когда Софи наконец оставила кабинет Скорцени, адъютант окинул ее таким взглядом, будто хотел выяснить для себя: «Интересно, чем они так долго занимались там с моим шефом?».

— И что же вы мне хотите поведать, мой заждавшийся гаупт-штурмфюрер Родль? — улыбка, благодаря которой Софи попыталась вернуться в свою привычную роль взбалмошной женщины, наверное, показалась адъютанту неубедительной, но он прекрасно знал свое место в иерархии СД.

— Пилоты на запасном пригородном аэродроме заждались вас, как перекормленные овсом лошади.

— Какое милое крестьянское сравнение! — через плечо, призывно взглянула на него «очаровашка» Софи, медленно возвращаясь в рамки давно отрепетированной роли.

31

С Вильгельмом Хёттлем она встретилась в небольшом двухэтажном особнячке, фасад которого, украшенный множеством лепных фигурок, напоминал сценический «задник» провинциального театра. Таким же нелепым казался в своем гражданском одеянии и сам штурмбаннфюрер СС, который ее принимал, — мешковатый пиджак, со слишком длинными рукавами; мешковатые, небрежно отутюженные брюки, с отвисающими «коленками»; широкий, бездарно расцвеченный галстук, повязанный на один кривой, «местечковый» узел.

Даже самого беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: обнаружив перед собой этого невзрачного типа, мадам Шнитке из «полевой костюмерной» Скорцени тут же впала бы в кому. Ничто не могло заставить Софи поверить, что перед ней, у полупогасшего камина, топчется самый страшный человек Австрии, занимавший должность начальника службы безопасности района Балкан и Италии.

— Сам понимаю, что в гражданском одеянии этом выгляжу по-идиотски, — не стал разочаровывать ее Хёттль.

— Ну, зачем уж так уничижительно? — попыталась смягчить удар Софи, но штурмбаннфюрер, очевидно, решил себя не щадить.

— Я — военный человек, — пафосно вскинул он подбородок. — Я терпеть не могу все эти цивильные одеяния! Я терпеть не могу всего того цивильного, в которое меня постоянно заставляют наряжаться! — выкрикивал он так, словно человек, которому адресовались эти слова, мог слышать его за перестенком.

— Судя по всему, «цивильные одеяния» вас тоже не очень-то воспринимают, — не удержалась теперь уже и Софи, прекрасно понимая, что представить себе этого располневшего господина, с лицом и фигурой мелкого торговца, в мундире офицера СС она тоже вряд ли смогла бы. — По крайней мере до тех пор, пока вы не пропустите их через руки уважающего себя портного. Впрочем, мы ведь с вами собрались не на бал, поэтому давайте обсудим деловую часть нашей поездки.

— Обсудим, несомненно обсудим, — согласился Вильгельм и, открыв едва приметную дверь, впустил Софи в небольшую, прекрасно меблированную под старину комнату, где между трех кресел стоял треугольный столик, накрытый на три персоны.

— Третьей будет некая дама? — интригующе поинтересовалась Софи.

Ей нетрудно было предположить, что Хёттлю захочется устроить себе для души «ужин при свечах, на двоих». Тем более что Хёттль уже дал понять, что принимает ее не в штаб-квартире СД, а в каком-то особняке для деловых встреч. Но чтобы «ужин на троих»!

— Третьим будет профессор, группенфюрер СС Карл Геб-хардт, — произнес Хёттль таким осуждающим тоном, словно своим предположением Софи кровно обидела его. И Жерницки поняла, что с юмором в этом доме надо быть предельно осторожной.

— Что ж, наслышана, рада буду познакомиться.

— Будет ли рад он? — как бы между прочим обронил штурм-баннфюрер, взглядом метрдотеля осматривая богато сервированный стол, на котором, за дорогим, с золотыми обводами, хрусталем просматривались лишь бутылка «Токайского» вина и по паре бутербродов.

— Вы хотели сказать: «Будет ли он рад именно вам?», то есть мне?

— Да теперь он уже вообще никому в этом мире не рад. Достигнув вершины своей военно — медицинской карьеры, этот человек панически боится потерять все, вместе со своей головой.

— Намекаете на то, что посыпались письменные предупреждения-угрозы от всевозможных общественных организаций с обвинениями в адрес медицины СС? Дескать, эксперименты над заключенными, бесчеловечное обращение в концлагерях, находящихся под охраной СС, газовые камеры, расовая дискриминация и все такое прочее?

— Значит, вы уже в курсе?

— Разве так трудно догадаться?

— Во время недавней поездки «рейхсмедика СС» в Ирландию, на международный медицинский конгресс, у него были серьезные стычки, прозвучали оскорбительные обвинения. И это в Ирландии, на которую у Шелленберга и Скорцени имеются большие послевоенные виды[51].

— На Ирландию? — поморщила носик Софи. Для нее это было новостью. Испания, Швейцария, Аргентина — да, но Ирландия?.

— Вы должны были бы знать, гауптман Жерницки, что с руководящим звеном Ирландской республиканской армии (ИРА), ведущей борьбу за изгнание со своей земли англичан, мы наладили отношения еще задолго до войны с Советами. Были подготовлены целые подразделения ирландских диверсантов, которые обязаны были выводить из строя аэродромы, пункты связи, вообще все, что позволяло бы англичанам успешно противостоять нашему вторжению в Британию. Не зря же, утверждая план операции «Морской лев», фюрер объявил Ирландию «ключом вторжения».

Об этом высказывании фюрера Софи не знала, тем не менее согласно кивнула. В это время она прикидывала: а не стоит ли ей со своими арт-проектами тоже сориентироваться на эту страну, но уже минутой спустя отвергла этот план: «Не стоит. Что такое Ирландия для человека искусства? Задворки Европы в худшем их варианте».

— Уповают на Ирландию и наши германские аристократы, — вещал тем временем штурмбаннфюрер, — которые уже начинают скупать земельные участки в этой стране, пытаясь превратиться в добропорядочных помещиков. В частности, в ближайшие дни туда, в свои новые владения, намерен перебраться принц Эрнст Генрих фон Заксен, а вслед за ним — представители нескольких старинных графских родов, таких, как род графа фон Денхофа, барона фон Дёрнберга[52]. Не исключено, что туда же подастся со временем граф фон Ленц, отставной генерал барон Карл фон Штубер…

Произнося имя барона фон Штубера, штурмбаннфюрер выдержал красноречивую паузу и по-ястребиному уставился на Софи, готовясь к ее реакции. Однако гауптман не позволила спровоцировать себя на какие бы то ни было комментарии.

— Такие же стычки случались у профессора Гебхардта в Испании, — без всякого энтузиазма завершил Хёттль.

— Понятно: теперь «рейхсмедик СС» не уверен, что нечто подобное не повторится в Швейцарии.

— Только не вздумайте называть профессора «рейхсмедиком СС» в его присутствии. Он этого не любит.

— С некоторых пор? Особенно когда попадает в Швейцарию?

— Зато без конца любит повторять: «Только так, и во имя рейха!».

— И с этим рыцарским девизом на щите он собирается вести переговоры с американцами?

— Мне сказали, что ваш самолет был атакован неким бродячим звеном английских истребителей, — не стал прибегать к швейцарским прогнозам Хёттль, — и даже успел получил пробоины, прежде чем в ситуацию вмешалась какая-то батарея зенитчиков.

— Было бы странно, если бы нас не обстреляли, штурмбаннфюрер.

— Вы говорите об этом с таким стоическим спокойствием?

— Это ли тема для воспоминаний?

— Тогда, возможно, Гебхардт и прав в своем неувядаемом — «Только так, и во имя рейха!» — оптимизме.

32

Уже при первом же знакомстве с какими-то пещерами, расположенными в пяти километрах от Шварцбурга, штурмбанн-фюрер обнаружил, что лейтенант Гельмут фон Гиммель является обладателем специальной карты, на которую нанесены заброшенные и действующие угольные шахты, пещеры, гроты, небольшие горные озера и мрачные ущелья. То есть все те места, которые так и просятся, чтобы в них оборудовали очередной тайник чьих-либо сокровищ.

Мало того, оказалось, что этот сорокалетний, аскетического вида офицер сам же является и составителем этой карты, сведения которой подбирались его помощниками по старинным местным картам, туристическим справочникам и просто по рассказам, легендам и преданиям местных жителей.

Несколько таких мест Борман уже взял себе на заметку и счел, что их, уже третьи сутки длившуюся, экспедицию пора сворачивать[53]. Однако Гиммель начал вести себя, как торговец, решивший показать щедрым покупателям весь свой товар. Он буквально уговорил Бормана подняться на их армейском вездеходе на какое-то крохотное плато в лесистом горном массиве. А затем еще метров триста пройти по едва приметной тропе, вьющейся по склону горы.

Причем Штубер, как опытный диверсант сразу же обратил внимание, что местами эту тропу кто-то тщательно усложнял, сужая именно там, где она выходила на обрывы, а местами старался заваливать камнями, имитируя камнепады и небольшие осыпи даже там, где их попросту не могло быть.

На таких участках Борман вдруг начинал ворчать и чертыхаться, однако адъютанту Гиммелю всякий раз удавалось соблазнять его рассказами о необычности этой пещеры, имеющей несколько отсеков, самый дальний из которых связан с какими-то неисследованными пустотами. По его словам, один «штрек» этого подземелья уходил в глубь хребта горизонтально, а другой уводил куда-то вниз, в бездну

Сама пещера оказалась небольшой, низенькой и похожей на грот. Не всякий попавший в нее решился бы пробираться через небольшой извилистый лаз в соседнюю пещеру, которая действительно имела несколько отсеков. По одному из них Гиммель и вывел их в какую-то горную пустоту, которая вряд ли была создана руками человеческими, но в которой четко угадывалось присутствие человека — кости животных, несколько древних человеческих черепов, какие-то заостренные камни, очень напоминавшие хрестоматийные орудия первобытных…

Но едва Штубер перевел луч фонаря с полки, на которой стояли жертвоприношения, на боковой вход, как тут же схватился рукой за кобуру.

— Спокойнее, барон, спокойнее, — остановил его самоуверенный женский голос. — Когда решаетесь на исследование таких подземелий, нужно быть готовым ко всему.

— Но не к появлению бродячих пещерных ведьм, — ответил Штубер и только тогда ощутил, что пистолет он все-таки успел выхватить. — Может быть, вы еще и представитесь?

— Графиня Альберта фон Ленц, дочь владельца замка Шварц-бург. Со мной двое альпинистов из дивизии «Эдельвейс[54]», которые находятся в здешних краях в отпуске, после лечения в госпитале.

— Теперь я понимаю, почему отец грозится выловить вас в одной из пещер и задать трепки.

— Знаю, что он терпеть не может альпинизм и альпинистов, особенно свою дочь в этой ипостаси.

— Как вы здесь оказались? Что вы здесь делаете? — дрожащим, но от этого не менее начальственным, тоном поинтересовался Борман. И Штубер тотчас же поспешил представить его графине.

— Всего лишь исследую этот природный тоннель. Двое моих спутников сейчас изучают карстовую пещеру в пятидесяти метрах ниже нас, я их страхую. Затем спущусь вслед за ними, поскольку хочу видеть эту красавицу собственными глазами.

Пока она говорила все это, лейтенант Гиммель подошел к краю тоннеля и, осветив спускавшиеся вниз канаты, убедился, что графиня говорит правду. Он подергал за канаты и прокричал, чтобы те, внизу, отозвались. Голоса новоявленных спелеологов слышна были довольно четко.

— Лучше прямо скажите, что, вместе с нанятыми вами сообщниками, занимаетесь созданием тайника для хранения фамильных ценностей, — предложил Борман.

— Для фамильных ценностей у нас достаточно тайников в районе замка Шварцбург, — резко парировала Альберта. Насколько можно было разглядеть ее при свете фонариков, это была рослая, крепкого телосложения женщина, с лицом, сотворяя которое, Всевышний не позаботился ни о красоте, ни о благородных чертах наследственного аристократизма.

— Она права, — как-то машинально подтвердил Штубер, — там огромные подземелья.

— И потом, вы забыли, господин Борман, что к касте «золотых фазанов»[55] мой отец никогда не принадлежал. — Услышав это, рейхсляйтер недовольно покряхтел и нервно подергал затылком, однако промолчал.

— Почему ваше внимание привлек именно этот карстовый тоннель? — поспешил вмешаться Штубер.

— Перед вами, барон, убежденная сторонница теории о «полой земле». Вы, наверное, слышали о существовании тайного хода в подземный город высших посвященных Агарту? По утверждениям исследователей Тибета, он находится прямо под монастырем Лаша. Но город этот не единственный; какой-то из земных цивилизаций создан целый подземный мир, входы в который со времен ацтеков известны в Мексике, в районе Пасо-дель-Кортес, расположенном неподалеку от двух священных для ацтеков и современных индейских племен вулканов[56]. Так вот, по моим предположениям, один из таких входов следует искать здесь, в Альпах. Возможно, даже в тех таинственных подземельях, в которых мы с вами находимся.

— А вам не приходило в голову, что центр этого подземного мира находится под льдами Антарктиды? — неожиданно спросил Борман.

— В одно время даже сильно уверовала в это, но теперь убедилась, что никакие атланты или антаркты обитать там не могут.

— Не впечатляет, — покачал головой Борман.

— Иначе они попросту не допустили бы проникновения туда основательно обанкротившихся на поверхности германцев, — стояла на своем графиня фон Ленц. — Они ведь не могут не понимать, что и в подземном мире германцы сразу же поведут войны за жизненное пространство.

— Вы еще многого не понимаете в этом мире, графиня, — сурово произнес Борман. — Так что, очевидно, в своих решительных намерениях ваш отец прав. Уходим отсюда, штурмбаннфюрер.

— Уходим, здесь нам делать нечего, — решительно поддержал его адъютант, который после рассказов о подземных обитателях вдруг почувствовал себя как-то слишком уж неуютно.

— Обо всех своих исследованиях, — прокричал Борман уже от входа в пещеру, — вы, как законопослушная германка, обязаны доложить коменданту «Альпийской крепости» барону фон Штуберу!

33

Гебхардт появился в комнатушке с такой решительностью, словно здесь его ждала огромная аудитория почитателей. Очевидно, он немало поработал над тем, чтобы придать своей внешности сугубо профессорский вид, причем в том еще, старинном варианте интеллигентности: галстук-бабочка, жилет с золотой цепочкой от швейцарских часов, пенсне…

«Может, он и в самом деле совершенно случайно оказался на гребне именно "эсэсовской” медицины, с чинами группенфюрера и генерал-лейтенанта войск СС?[57] — подумалось Софи, когда она увидела перед собой этого рослого, поджарого мужчину за пятьдесят, который, став по стойке «смирно» и склонив голову, представился: “Профессор Гебхардт. Все остальное вам известно”. — Но, может быть, и наоборот: что в медицине он оказался случайно, поскольку на самом деле в нем давно созревал тот самый группенфюрер СС?».

Несмотря на интеллигентский антураж, манеры у Гебхардта были вызывающе пролетарскими. Он без приглашения хозяина уселся за стол, тут же принялся наполнять бокалы, вскользь пробубнил: «А почему так мало закуски, опять жадничаешь, штурм-баннфюрер?», и не дожидаясь тоста, почти опустошил свою посудину.

— Значит, действуем таким образом, — как старший по чину принялся он инструктировать Хёттля и Софи, с трудом пережевывая при этом своим полубеззубым ртом жесткий бутерброд с ветчиной. — Прибываем единой делегацией. Только так, и во имя рейха!

Софи вспомнила предостережение Хёттля относительно девиза Гебхардта и невольно улыбнулась. Вильгельм проследил за ее реакцией, и тоже едва заметно скривил губы в улыбке.

«Рейхсмедик СС» успел заметить это, однако не предался, как положено в таких случаях, паузе, а еще жестче продолжил:

— Вы, штурмбаннфюрер, выступаете в роли моего ассистента, вы, гауптман Жерницки, — в роли секретаря-референта. Поселение в отеле, мои интервью для прессы, во время которых вы составляете мое сопровождение. Внешне все чинно и благородно. Ибо только так, и во имя рейха! — вот теперь он метнул взгляд на своих слушателей, как профессор, на расшалившихся студентов, однако те были настороже. — Ну а на второй день работы конференции вы уже приступаете к выполнению индивидуальных заданий. Желательно, чтобы американцы сами вышли на меня или на вас, Хёттль. Поскольку о визите нашем они знают, важно, чтобы инициатива самой встречи исходила от них. — Все это он проговаривал низко пригнувшись к столу и воровато осматриваясь по сторонам.

«Такое впечатление, — сказала себе Софи, — что мы на гангстерской сходке, во время которой крестный отец разрабатывает очередной налет на банк. Впрочем, — заметила она, — наш “налет” на Швейцарию не очень-то отличается от банковской “медвежатины”».

— А если не выйдут?

— Тогда в запасе у нас будет достаточно времени, чтобы выйти на них. Только так, и во имя рейха!

— Скорее всего, не выйдут, — обронил Хёттль, он почему-то был настроен крайне пессимистически. — Еще полгода назад они готовы были торговаться и договариваться, а сегодня уже парят над рейхом, как стая ворон над полем битвы.

— Вы забываете о главном интересе американцев — сведениях, связанных с созданием «Альпийской крепости», — напомнила ему Софи. — Поэтому наша задача: подогреть интерес к альпийскому укрепрайону.

Услышав это, Гебхардт с насмешливой снисходительностью взглянул на штурмбаннфюрера, дескать, учись логически мыслить, а не спорить со старшими по чину.

— Допускаю, что на встречу с генералом Донованом или с резидентом американской разведки Даллесом, — профессор на несколько мгновений оторвался от бутерброда, жирными руками полез во внутренний карман и выложил на стол фотографии обоих американцев, — мы с вами, Хёттль, пойдем вместе. Я выступаю в роли чистого дипломата, имеющего полномочия от Шелленбер-га и Кальтенбруннера, с намеком на Гиммлера. Вы же выступаете в уже привычной для вас роли дезинформатора, носителя прямо-таки кладезя «важной» информации, касающейся создания «Альпийской крепости». Словом, вы у нас — основной спец по дезинформации противника. Только так, и во имя рейха!.

— Господи, это ж надо было дожиться до такого титула: профессионального лжеца! — проворчал Вильгельм, нервно прокручивая между пальцами ножу бокала, к которому так и не прикоснулся губами.

— При этом кое-какая информация будет просачиваться и через меня. Только так, и во имя рейха. Но касаться она будет исключительно высшего эсэс-эшелона власти. Например, инспекционного визита в «Альпийскую крепость» рейхсляйтера Бормана, который действительно изучает сейчас подземные окрестности «Бергхофа»; назначения временным комендантом этого укрепрайона барона фон Штубера, действующего под патронатом самого Скорцени, или предполагаемой личности командующего силами безопасности «Альпийской крепости», то есть, по существу, ее гарнизоном.

— И кто же им может быть? — поинтересовался Хёттль.

— Скорее всего, Эрнст Кальтенбруннер.

— Разве не Гиммлер?

— Гиммлер вполне может претендовать на пост главы государства, которое мы попытаемся создать в этом районе. Неужели это не понятно, штурмбаннфюрер? — пристыдил его Гебхардт. — Только так, и во имя рейха!

— Но мы не имеем права говорить о возможном создании в этом районе некоего государства, — заметил слегка обескураженный Вильгельм.

— Почему не имеем? — застыл с бокалом и бутербродом у рта профессор, причем бутерброд этот уже был изъят из тарелки Хёттля. — Кто нам запретил? Только так, и во имя рейха!

— В тех инструкциях, которые получил я, ничего не говорится…

— В Берне я, и только я, буду определять, о чем следует говорить, а о чем нет, — вдруг заносчиво объявил «рейхсмедик СС». И Софи показалось, что он явно «переигрывает» в демонстрации своей значимости, причем причиной такого поведения является присутствие на этой тайной вечере ее, женщины.

— В таком случае надо бы окончательно определиться, — проворчал штурмбаннфюрер.

— Однако мы с Хёттлем, — не придал значения его ворчанию группенфюрер СС, — не будем вторгаться в вашу сферу, гауптман Жерницки. Признаться, я вообще плохо представляю себе, чем вы там будете заниматься, — он пристально посмотрел на Софи, ожидая, что она тотчас же примется посвящать его в тонкости своего задания, но вместо этого услышал:

— Я привыкла работать в одиночку. Всегда — в одиночку. Это мой стиль. И Кальтенбруннер, и Геринг прекрасно знают об этом. Не говоря уже о Скорцени, который лично организовывал эту мою поездку.

— Уважаю Скорцени, — некстати ударился в воспоминания Хёттль. — Мы прекрасно поработали с ним в Будапеште, когда свергали Хорти. Я специально перенес тогда штаб-квартиру в венгерскую столицу, чтобы вместе со своими людьми предотвратить коммунистический переворот, который коммунисты готовили вместе с венгерским движением Сопротивления и который..

— Опомнитесь, Хёттль, — резко прервал его группенфюрер СС. — Мы говорим сейчас не о ваших «венгерских рапсодиях». Речь идет о будущем рейха, крушение которого — вопрос двухтрех месяцев.

— Но в том-то и дело, что чуть ли не каждый руководитель рейха и будущее Германии, и пути выхода из войны видит по-своему.

— А вот об этом не должно быть не сказано ни слова, — потянулся к нему через стол группенфюрер СС Гербхардт. — Только так, и во имя рейха! Как только, мы заговорим об этом, наша миссия потеряет всякий смысл. Мы представляем Гиммлера, Бормана, Геринга, фюрера, наконец; словом, всю верхушку Германии, которая теперь уже сообща пытается наладить связь с англо-американцами и точно также сообща противостоять коммунистической угрозе в Европе. Только так, Хеттль, только так, и во имя рейха.

— Возражений не последует.

— Вы слышали, гауптман Жерницки? Вас это тоже касается.

— К сожалению, тоже. Зато теперь вы понимаете, господа, почему я всегда предпочитаю работать в одиночку, — мило улыбнулась мужчинам Софи.

34

Берн встретил их ранней оттепелью, сдерживаемой холодным ветром, прорывающимся их глубин Швейцарских Альп. Руины городских кварталов, налеты бомбардировщиков и воздушные бои; госпитальные эшелоны и эшелоны с новобранцами, отправляющимися на фронт — которыми, как убедилась вчера во время вечерней прогулки Софи, были забиты все подъездные пути венского железнодорожного вокзала, — все это осталось где-то вдали, за горными перевалами.

Чувство, с которым Софи ступила на швейцарскую землю, можно было сравнить разве что с чувством бедуина, проведшего множество дней в безжизненной пустыни и теперь неожиданно оказавшегося посреди плодородного оазиса, о существовании которого даже не догадывался.

Этот оазис мира больно ранил всякого, кто прорывался сюда из агонизирующей Германии, образцом того, как даже маленькое, по существу беззащитное, государство, «затесавшееся» между враждующими империями, способно не только элементарно выживать посреди огневища мировой войны, но благоустраиваться, развиваться, оставаясь убежищем и примером для множества из тех, кто еще вчера презрительно взирал на нее с высоты своей имперской гордыни.

— А ведь значительную часть жителей этой страны составляют германцы, — с плохо скрываемой враждой произнес Гебхардт, когда в машине германского посольства они въезжали в Берн. Он сидел рядом с молчаливым грузными водителем, наверняка из бывших парашютистов генерала Штудента, и до сих пор угрюмо молчал. Но сейчас его все-таки прорвало. — Причем все они делают вид, что судьба исторической родины их попросту не интересует.

— Не забывайте, что германцы живут здесь не одни, — нарушил обет молчания водитель. — Остальные жители и так воспринимают их, как своих потенциальных врагов, которые только и ждут, когда германские войска вторгнутся в благословенную Богом, мирную Швейцарию, чтобы тут же превратиться в охранников концлагерей, гестаповцев и всех прочих.

— И мы должны мириться с тем, что в соседнем государстве эсэсовцами запугивают маленьких детей! — не сдержался Геб-хардт.

— Как бы там ни было, — завершил свою «реплику из-за кулис» водитель, назвавшийся Шмидтом, — сейчас германские швейцарцы стараются держаться в тени, не то что в сороковом или в сорок первом, когда многие сами готовы были облачаться в форму штурмовиков и эсэс.

— Еще в начале войны я убеждал фюрера ввести войска в Швейцарию, — выпалил Гербхардт, едва дождавшись конца этой реплики. — Мы тогда находились в его летней резиденции «Берг-хоф», все были возбуждены, все пребывали под впечатлением от недавнего присоединения Австрии, и я говорил фюреру: «Теперь — Швейцария. Да, ей можно предоставить автономию на правах свободной земли рейха, но ввести войска следует немедленно, пока Европа не опомнилась. Только так, и во имя рейха!».

Поскольку речь зашла о явной промашке Гитлера, Шмидт и водитель благоразумно промолчали.

«Вот тебе и ответ на то, — сказала себе Софи, — кто таков Гебхардт на самом деле: медик, случайно оказавшийся в СС, или эсэсовец, случайно оказавшийся в медицине? Вспомни, сколько раз тебе приходилось в кроваво-террорном 37-м году отвечать на подобные вопросы там, в СССР, всякий раз вставая перед дилеммой: «Так все-таки, это журналист, учитель, писатель, случайно оказавшийся в рядах коммунистов?! Или же коммунист, случайно оказавшийся в рядах людей этих благородных профессий?».

К сожалению, ни возле одного из старинных отелей, мимо которых они проезжали, машину свою Шмидт так и не остановил. Они выехали за город и, немного пропетляв по серпантину, ока-запись у трехэтажного, охваченного двумя большими флигелями «Горного приюта».

— А почему нас поселяют не в отеле «Империал», — успела спросить Софи, прежде чем оставить машину, — как было обусловлено?

— Только сегодня решено было перевести вас в «Горный приют», — ответил водитель.

— Причем перевели только нашу делегацию?

— Только вашу. По просьбе наших американских коллег.

— С этого надо было и начинать, Шмидт-Мюллер вы наш, — упрекнула Софи. — А не темнить почем зря.

— Да-да, господа, да… — встретил их в просторном, окаймленном горными пейзажами полотен фойе сам хозяин этого заведения — вальяжный добряк, несуразно бесформенный, затянутый в плотный жилетообразный корсет какой-то аляповатой раскраски, — вокруг все еще полыхает война, мир все еще погружается в тьму руин, но ведь, освященная всеми религиями мира Швейцария, слава Богу, не воюет. Поэтому, где всяк ищущий покоя может обрести его, как не в Швейцарии? А куда всяк добравшемуся до вожделенной Швейцарии податься, как не в «Горный приют» старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста?

— Уверена, что не так уж и часто в вашем «приюте» поселяются дамы из высшего общества, — сказала Софи уже после того, как двое коридорных подхватили вещи ее спутников и понесли в правый флигель.

— В любом случае вы будете первой одесситкой, госпожа Жерницкая, — по-русски, с приятным акцентом произнес Бош, вернув ее фамилии исконное окончание «ая».

Удивляться осведомленности хозяина отеля не имело смысла, она уже давно вращалась в том мире, где удивляться чему-либо становилось плохим тоном.

— Уверены, что первая? — спросила она, направляясь вслед за носильщиком к лифту, который должен был доставить ее на третий этаж.

— К тому же настолько выразительная, — невежливо втиснулся вместе с ней в лифт и сам хозяин.

— Правильное слово подобрали, господин Бош: «выразительная». Позаботьтесь, чтобы пребывание здесь первой одесситки будет увековечено мемориальной доской. С именем и датой, как положено.

— Почему бы не ограничиться указанием того, что здесь останавливалась доктор искусствоведения, известная меценатка, владелица самых известный картинных галерей Европы?

— Какой же вы негодяй, Ангел вы наш из Триеста! — возмутилась Софи, уже входя в просторный номер с видом на заснеженную седловину хребта. — Собрать столько сведений о скромной, стареющей женщине! И ради Бога, обойдемся без утешительных комплиментов.

35

Солнечные лучи еще только дотягивались до альпийского перевала, которого, очевидно, достигали разве что альпинисты, поэтому он казался хотя и очень близким, но в то же время неприступным и холодным. Любоваться такими пейзажами южанка Софи предпочитала только из окна, или на полотнах пейзажистов, да и то, сидя у печи или камина и укутавшись теплым пледом.

— Когда наступает настоящая весна, перевал этот, его называют Легионерским, превращается в цветущий альпийский луг, — произнес Ангел из Триеста, останавливаясь рядом с ней, — а ца вон том, западном склоне вершины прошлой весной видели эдельвейс. По легенде, в последний раз этот цветок появлялся здесь еще во времена Римской империи, когда на этом перевале в течение какого-то времени стоял дозор легионеров. Говорят, что новое явление эдельвейса — вещий знак: дело, слава Всевышнему, идет к миру.

— Вам-то чем война не угодила? По-моему, вы неплохо в ней устроились, — обвела взглядом прекрасно меблированный люкс, в котором Ангел поселил ее.

— Свой приют я купил еще до войны, и устраиваюсь в этом мире не благодаря войне, а вопреки ей.

— Ой, что-то мне не верится, Ангел вы мой!

Жестом гостеприимства он пригласил Софи к высокому шахматному столику, на котором уже стояли наполненные вином бокалы красного вина и тарелки с неизменными бутербродами, только на сей раз толщина ветчины значительно превышала толщину хлеба: швейцарцы, они могли себе позволить…

— Согласен, грехов у меня наберется не меньше, чем у вас, гауптман Жерницки, — перешел хозяин на германский. — Но мне хочется, чтобы такой же приют Ангела Боша из Триеста появился и по ту сторону границы, то есть в Германии, во Франции, в Италии, Чехии, в моей забытой богом Сербии, наконец.

— Из рейха нас прибыло трое. Почему опекать вы стали именно меня? Только ли потому, что потянуло на запах женских духов?

Ангел поднял свой бокал, движением подбородка подбодрил к этому же Софи. Они выпили за то, чтобы нынешней весной весь перевал покрылся эдельвейсами. Вино было охлажденным и бархатисто-терпким с едва уловимым сладковатым привкусом. Заметив, что женщина дегустирует напиток, Бош объяснил, что это одна из марок «Токайского» вина — дамская и что знакомый венгерский винодел — из сербов, осевших в Венгрии еще тогда, когда Сербия и Венгрия входили в состав одной империи — прислал ему под Новый год двести бутылок такого вина прямо из Токая.

— В прошлом году он прислал сто бутылок этой же марки, но я их забраковал. Само по себе вино неплохое, но… не для истинных леди. Ангел Бош из Триеста хочет, чтобы, пригубив такое вино, женщина ощутила себя дамой из высшего света, истинной леди, каковой чувствуете себя в эти минуты вы, прекрасная Софи. Венгр — настоящий мастер. Он не обиделся, не обозлился и не опустил руки, нет, как истинный мастер, он облагородил свое рвение, и вот, у нас на столе — прекраснейший из напитков Европы.

Жерницки вполне допускала, что Ангел слегка привирает, однако слушать его все равно было приятно: чем только не забивают себе голову люди, которые не знают, что такое настоящая война! К тому же ей запомнилось выражение Боша, точнее, сама мысль, заложенная в этом выражении: познав поражение, настоящий мастер «не обозляется и не опускает руки, он облагораживает свое рвение!».

— Какие бы прекрасные байки о сербе-виноделе из Токая вы сейчас ни рассказывали, Ангел вы мой, вопрос остается в силе. Почему такое внимание именно мне, а не двум джентльменам, которые значительно выше меня по чину?

— Не скрою, по натуре я настоящий женский идолопоклонник.

— Как всякий уважающий себя мужчина, — снисходительно пожала плечами Софи.

— И с удовольствием проведу с вами ночь-другую, если только представится такая возможность.

— А что, все может случиться в этом мире, — чувственно лизнула Софи кончиком языка верхнюю губку.

— Тем не менее опекать я вас принялся не из-за ваших духов, кстати, не очень удачно подобранных, я подарю вам настоящие, изысканные французские духи еще того, довоенного производства. — С располневшего лица Ангела Боша вдруг сошла маска «добряка», оно стало сосредоточенным и суровым, с какими-то черточками ожесточения. — Меня попросил об этом известный вам «человек со шрамами». Правда, кое-какие справки о вас я навел уже сам, по своим собственным каналам.

— Какой же вы негодяй, Ангел Бош! — артистично ужаснулась Софи, прибегая к своей излюбленной в подобных ситуациях фразе. — Нет чтобы сразу же признаться, что выполняете волю одного из самых ревнивых моих поклонников!

— Да, это так. Скорцени, которого здесь действительно называют не иначе, как «Человек со шрамами», убедительно попросил взять вас под свою охрану и всевозможную опеку, пресекая любые попытки притеснять вас, от кого бы они ни происходили.

— И давно вы знакомы?

— Вам я, пожалуй, могу сказать, тем более что времени прошло немало. С тех пор, как в 1934 году, после провала путча, организованного в Вене 89-м штандартом СС, Отто, вместе с двумя своими товарищами, какое-то время скрывался у меня, здесь, в еще недостроенном «Горном приюте», под чужим именем, с документами, которые получил из моих рук.

— Они тогда здорово набедокурили?

— Напали на резиденцию федерального канцлера на площади Ам Бальхаузплац, развеяли охрану и убили канцлера Энгельберта Дольфуса. Как потом выяснилось, стрелял не лично Скорцени. Его команда сняла охрану и потом держала оборону у входа во дворец, но вина его от этого не уменьшалась. Это была первая попытка аншлюса Австрии с рейхом, на которую так уповал фюрер и которая удалась лишь в марте 1938 года, когда Скорцени лично арестовывал и федерального президента Микласа, и федерального канцлера Шушнига. А тогда, в тридцать четвертом, он вернулся от меня в Австрию, имея твердое алиби своего пребывания во время путча в Швейцарии, и на какое-то время превратился в управляющего делами известной строительной фирмы, а вскоре женился на дочери председателя «Рейхсбанка» Яльмара Шахта.

— Ну, с женитьбой он, очевидно, поторопился, — как бы между прочим проворчала Софи.

— Здесь же, в этих горах, — продолжил свой рассказ Бош, — у стен моего приюта, проходили боевую подготовку и члены «Германского гимнастического союза», под названием которого шла подготовка все тех же парней из 89-го штандарта СС, вынужденных маскироваться после провала путча. И тоже по просьбе Отто. Впрочем, его дела в рейхе меня мало интересуют. Просто Скорцени знает: когда ему трудно, он всегда может рассчитывать на старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста. И не только в Швейцарии.

— А вы, естественно, на его помощь?

— До сих пор прибегать к помощи «Человека со шрамами» не приходилось. Другое дело, что за каждую помощь ему или его людям я получал приличное денежное вознаграждение.

— Которые и позволили вам завершить строительство этого приюта, а также безбедственно прожить всю Вторую мировую.

Ангел Бош согласно кивнул, но при этом лукаво улыбнулся.

— Многие именно так и считают. Хотя у меня есть и свой собственный бизнес. Однако на этом наши с вами исповеди завершатся. Скорцени поведал мне о ваших заданиях и намерениях.

— Это облегчает мою жизнь?

— До предела. Завтра же, во второй половине дня, во время перерыва в работе конференции, мы отправляемся в Женеву.

Есть один профессор, который уже объявил, что он будет резко выступать против присвоения вам докторской степени.

— И что же его смущает в моей диссертации?

— Решительно все. Это еврей-полукровка, который сам себя считает более чистым евреем, нежели царь Соломон, но которого все остальные евреи его круга упрямо считают всего лишь… полукровкой. Понятно, что он из кожи вон лезет, чтобы быть на острие движения местных сионистов. Все, кто прибывает из рейха, — для него фашисты, гестаповцы и никакого отношения к искусству иметь не могут. Изначально. К тому же евреи уверовали, что искусство придумано ими и существует исключительно во имя их прославления. Они всем дают понять, что в искусстве имеют право быть только они, а посему всякий, пусть даже совершенно бездарный, еврей — обязательно гений, уже хотя бы потому, что он… еврей. В то время как самый гениальный нееврей — всего лишь бездарный гой. А потом удивляются, за что во всем мире их так ненавидят.

— Лично я к евреям всегда относилась веротерпимо, — заметила Софи. — Сами-то вы какое-то отношение к искусству имеете?

— Учился в частной школе рисования в Италии. Время от времени рисую. Но для меня это всего лишь акт отвлечения от дел, как вечерняя игра в покер. Тем не менее с этим Мойше-Сионистом, кстати, в самом деле закоренелым сионистом, я столкнулся.

— Таково имя профессора — Мойше?

— Понятия не имею, как его зовут на самом деле, лично я зову его только так: Мойше-Сионист. Когда в 1937 году в Мюнхене была организована выставка примитивистов «Дегенеративное искусство», на которой был щедро представлен Марк Шагал, этот профессор, который, кстати, считает себя одним из идеологов местных сионистов, жутко возмущался, доказывая, что творчество Шагала по художественному уровню своему выше творчества многих «классицистов».

— Ну, это его личное мнение, — попыталась Софи хоть как-то смягчить остроту монолога Ангела.

— Тогда я привез ему четыре анонимные работы, объявив, что они написаны в стиле примитивистов, в частности, в стиле Шагала, представив их как работы своих знакомых. Мойше-Сионист внимательно их осмотрел и заявил, что все это — бездарная мазня людей, которые не прошли классической школы рисования, а посему, не имеют никакого отношения к изобразительному искусству.

— Вот так, безапелляционно?

— Однако возникла неувязка. Дело в том, что одну работу написал я сам, другую — мой друг-хорват, известный представитель «Балканской школы примитивистов», а две, которые Мойше-Сионист критиковал острее остальных, как раз и принадлежали кисти Шагала. Когда я сказал ему об этом, и даже показал заклеенные сзади на полотне подписи художника, наш профессор, как ни в чем не бывало, заявил: «Боже мой, так ведь так и надо было сказать, что это работы Шагала! Посмотрите: сразу же видно, что создано кистью мастера. Нет, вы обратите внимание, какие краски, какой полет фантазии, какой вольный примитивизм изображения! В свое время коммунисты-евреи российского Витебска назначили Шагала комиссаром изящных видов искусств, но через какое-то время те же коммунисты-гои объявили его бездарью и сняли с этой должности. Теперь точно так же поступают фашисты. А ведь стоило Шагалу в двадцать втором году бежать из России в Западную Европу, как еврей-биржевик Поль Касирер принялся финансировать его библейские офорты. Я вам скажу больше: под натиском Сионистского центра посыпались заказы других евреев-промышленников, и уже в тридцатом году евреи-искусствоведы объявили Шагала величайшим живописцем современности».

— Предельно откровенно и предельно цинично.

— Вот вам и все критерии нашего воинствующего сиониста, — сквозь зубы процедил Ангел Бош, — признающего только «обрезанное» искусство своих «обрезанных» соплеменников. Словом, сегодня двое моих людей будут говорить с этим Мойше-Сионистом. Если не образумится и не оценит вашу работу, как подобает искусствоведу, а не закоренелому сионисту; если не признает, что кроме «обрезанного искусства обрезанных» существует еще и современное искусство славян, итальянцев, англосаксов, германцев, прочих народов, тогда завтра мне придется поговорить с ним самому.

— Послушайте, господин Бош, мне бы не хотелось, чтобы этого человека принуждали к каким-либо оценкам моей работы, давать которые он не намерен. Эту диссертационную работу я написала сама. В значительной степени она базируется на творчестве талантливейшего художника мастера Ореста, который до недавнего времени был военнопленным и который создает сейчас свои шедевры в замке Штубербург. То есть я вполне созрела для того, чтобы полемизировать с этим вашим профессором, будь он хоть фашистом, хоть коммунистом, а хоть яростным, как вы говорите, приверженцем «обрезанного искусства обрезанных». К тому же я знаю, что в среде евреев есть немало по-настоящему талантливых художников и искусствоведов.

— Я всего лишь напомню ему о тех двух оплеванных им полотнах Шагала, — кротко пообещал Ангел. — Кстати, у вас есть снимки работ вашего мастера Ореста?

— Есть, — достала она из сумки конверт с фоторепродукциями полотен и скульптур. — Я сама делала эти снимки, а, как вы понимаете, я не мастер фоторепродукций.

— Не брюзжите, Софи, — отмахнулся от нее Ангел Бош, — дайте всмотреться.

Он подошел поближе к окну, уселся в кресло и несколько минут сосредоточенно рассматривал снимок за снимком.

— Сюжеты необычные. Совершенно немыслимые какие-то сюжеты картин у этого парня. Обратили внимание, Софи?

— Именно они и подкупают. — Ей тут же захотелось хотя бы бегло проанализировать замыслы этих полотен, однако решила воздержаться: пусть Ангел Бош из Триеста сам попытается поразмышлять над ними.

— Каждое из этих полотен — еще одна глава из «Книги бытия человеческого» — вот как я сказал бы о них.

«Прекрасно сказано, — мгновенно ухватилась за записную книжку Софи. — Подобные оценки и сравнения не должны погибать в приватных беседах».

— Этот пахарь, впрягшийся в голгофный крест… А как вам «толпа» пока еще пустующих виселиц, «сгрудившихся» перед трибуной будущего диктатора!. — совершенно забыв о владелице фотографий, восхищался Ангел, вслух осмысливая психологизм рисунка. — Чего стоит хотя бы этот обреченный, который, принимая мученическую смерть на распятии, вожделенно, и в то же время с библейским упреком, всматривается в стоявшее напротив скульптурное «распятие Иисуса»… А жнец войны..

— Именно так я и назвала его: «Жнец войны», — благодарно подтвердила Жерницки, но Ангел не намерен был вступать в диалог с кем-либо кроме самого себя.

— Нет, вы только взгляните, как прекрасно выписан этот «жнец» посреди поля колосящихся крестов!. Какая фантазия — в соединении с классикой рисунка и психологическим подтекстом. Нет, господа, это вам не мазня какого-то местечкового «примитивиста», объявленного гением только потому, что так взбрендилось скопищу остепененных полукровков, назначающих в «гении» исключительно по признакам «обрезания»!

* * *

Механически как-то укладывая снимки в конверт, Ангел задумчиво смотрел в окно, на перевал, под снежным саваном которого уже расцветали эдельвейсы. О чем он думал сейчас? О тех сюжетах, которые когда-то не сумел реализовать в своих собственных полотнах? О том, что напрасно он в свое время не продолжил учебу в одном из колледжей живописи или в художественной академии? Что зря не посвятил себя живописи, зря предал свой талант, хотя прекрасно знал: искусство и талант предательства не прощают?

— Конечно, все это еще нужно видеть на полотне, в цвете, в игре красок, — обратился он теперь уже к Софи. — Но уже сейчас можно сказать, что у этого вашего мастера Ореста особый талант видения мира, особый метод мировосприятия, какая-то особая аналитика. Это вам не порхающие сельские петушки над хижинами «примитивистов», тут все основательнее, глубже, жизненнее. А ведь признаюсь: поначалу мне казалось, что мастер Орест — всего лишь миф, один их элементов «легенды» разведчицы Софи Жерницки, зарожденный в фантазиях ее творцов. Я готов был отстаивать его творчество, а следовательно, и вашу диссертационную работу, Софи, только из уважения к Скорцени. Но теперь ситуация изменилась. Теперь она кардинально изменилась. Какие-то его работы уже находятся вне рейха?

— Около трех десятков. Из ранних. В галереях, в частных собраниях, в храмах. Около пяти десятков полотен и двух десятков скульптурных работ находятся в замке Штубербург, в Саксонии.

— Завтра же мои люди свяжутся по рации со Скорцени и попросят немедленно, пока это еще возможно, перебросить их, вместе с мастером Орестом, в «Альпийскую крепость», как можно ближе к швейцарской границе. Или на север, в Швецию. Часть мы переправим в Швейцарию официально, по запросу Министерства культуры и Женевского университета, часть, возможно, наиболее ценных работ — по нашим каналам.

— Я так понимаю, что вы намерены принять участие в моей искусствоведческой операции «Мастер Орест»? — настороженно поинтересовалась Софи, которой очень не хотелось оказаться в ходе этой акции не у дел.

— Прекрасно понимаю вашу обеспокоенность, Софи. Не волнуйтесь: только в качестве вашего компаньона и только под вашим началом. В течение трех месяцев, которые Орест может комфортно прожить в моем приюте, мы построим ему дом-мастерскую, создадим картинную галерею, мастерскую учеников-копиистов. Издадим иллюстрированный каталог его работ, проведем несколько основательно разрекламированных выставок и аукционов, на которые пригласим искусствоведов из Франции, США, Греции, Италии. Причем прибегать к этому участию я буду не как человек, жаждущий прибыли, а как почитатель его таланта, как его, пусть и бездарный, но признательный ученик.

— Очевидно, вам давно хотелось вклиниться в этот вид бизнеса от искусства, — понимающе кивнула Софи.

— Не все же мне контрабандными мушкетами и пистолями торговать, пора облагораживаться. Вот увидите, доктор Жерницки, теперь многие начнут искупать свои военные грехи и отмывать неправедно нажитые капиталы в искусстве, многие покаянно предадутся меценатству Ибо так устроен этот безалаберный мир.

Ангел Бош из Триеста вернулся к столику и наполнил бокалы. Осознавая всю неправедность своего прошлого бытия, эти двое пили сейчас за праведников от искусства, одним из которых как раз и является спасаемый ими от гибели и забвения мастер Орест.

36

Защита прошла прекрасно. Сразу же после короткого, но очень эмоционального вступительного слова руководителя работы академика Рауля Беллини, у которого по материнской линии просматривались вполне отчетливые русские корни, Софи прочла целую лекцию о традициях восточнославянской школы иконописи, образцы которой демонстрировались соответствующими слайдами. Затем она перешла к традициям сюжетной живописи — от канонов библейских сюжетов, до современных увлечений импрессионистов, преемников Поля Гогена, Камиля Писсарро и Поля Сезанна, а также до местечковых экзальтаций экспрессивных примитивистов, одним из представителей которых стал русский еврей Марк Шагал.

Она сыпала именами, искусствоведческими терминами и названиями полотен; по памяти цитировала выдающихся деятелей искусства на итальянском, французском, германском, румынском, русском и польском языках, а также на языке идиш.

Нелюбимый Ангелом профессор Мойше-Сионист, он же в искусствоведческом миру Михаэль Лехман-Розенцвельд, сидел в первом ряду, и Софи видела, как в течение ее выступления угрюмое, воинственно-настороженное выражение лица его постепенно сменялось приятным удивлением. Временами он так увлекался, что восклицал «Именно таким образом это и следует толковать!», «Ну так это же совершенно иное дело!», «Это уже из области истинного искусствоведения!!», и председательствовавший на защите чопорный профессор-англичанин вынужден был иронично заметить: «И так все видят, как вы увлечены исследованиями госпожи Жерницки, коллега. Но потерпите же, сейчас и вам тоже будет дана возможность произнести речь».

Его тут же поддержал академик Беллини: «Вы уже должны были понять, Михаэль, что этот орешек вам не по зубам». Пробиться перед началом заседания расширенного ученого совета университета к телу самого академика Беллини Софи так и не сумела. Рослый шестидесятилетний блондин с красиво уложенной седой шевелюрой, он находился под неусыпным наблюдением своей грудастой двадцатипятилетней секретарши, неотступно следовавшей за ним и грудью — в буквальном смысле этого слова — перекрывавшей доступ к нему всякого, кто на это решался. С самим Беллини, несколько лет назад бежавшим из Италии от преследований муссолинистов, Софи виделась впервые, поскольку руководителем ее работы он стал всего лишь месяц назад, когда выяснилось, что предшественник его серьезно болен и вылетел в США для операции.

То ли от того, что слово Лехману-Розенцвельду дали первым, а не последним (тут уже Ангел поработал, чтобы не позволить Мойше-Сионисту изощряться непосредственно перед вынесением вердикта), то ли сбитый с толку широтой охвата материала и полиглотством Софи, а также ее подчеркнутой благосклонностью к творчеству Шагала и прочих евреев от искусства, при которой он срочно вынужден был перестраивать свое выступление… Но факт остается фактом: выступление его вышло каким-то сбивчивым, сумбурным, порой столь же неуместно критическим, как минуту назад — неожиданно хвалебным.

К тому же предельно близорукий и косноязычий, он смертельно утомлял всех сбивчивым, невыразительным прочтением цитат, которые Софи только что прекрасно декламировала на языке оригинала. А тут еще при выходе на трибуну кто-то язвительно кинул ему в спину: «Помни об оплеванном тобой Шагале, Мойше! У нас с собой магнитофонная запись!». Но выкрикивал конечно же не Ангел Бош. Тот сидел во втором ряду — гороподобный, облаченный во фрак и настолько напыщенно гордый, словно за трибуной стояла его собственная ученица.

Немногочисленная публика тоже восприняла ее душевно. Даже Беллини сумел оттеснить свою секретаршу и, все же контролируемый, с одной стороны — смуглолицей красавицей, о которой Софи знала только то, что ее зовут Мелитой, а с другой — Ангелом, умудрился на какое-то мгновение прижать ее к своей груди. Сразу же после защиты Ангел пригласил всех в ближайший ресторан, где уже был заказан зал и где, к удивлению узкого круга приглашенной профессуры, к ней присоединились представители швейцарского Министерства культуры, германского посольства, ряд высокопоставленных швейцарских военных, а также писателей, художников, общественных деятелей и конечно же промышленников.

Мойше дважды прорывался к Софи, всякий раз пытаясь провоцировать ее на разговоры о влиянии еврейского искусства на основные направления мировой живописи, которое — влияние это — в работе ее раскрыто все еще недостаточно полно. Набираясь терпения, Софи всякий раз пыталась вести с ним мирные и почти научные диалоги, но при этом вынуждена была прекращать «доступ к телу» многих официальных лиц, которые желали не только поздравить ее, но и пообщаться. Ангелу Бошу, который уже считал себя ее покровителем, это не нравилось, однако напрямую вмешиваться в ситуацию он тоже не хотел. То ли из деликатности, то ли опасаясь, что не сдержится и прямо в зале пристрелит этого Мойшу-Михаэля.

Зато, на удивление Софи, всякий раз на помощь ей приходила Мелита, которая на какое-то время оставила в покое своего академика и теперь неотступно находилась рядом с ней. С новоиспеченным доктором она почти не общалась, но как только вблизи появлялся Михаэль, тут же старалась отсекать его. Даже когда сама Софи пыталась уберечь настырного оппонента от ее опеки. Она же перехватывала и всех промышленников, которые приближались к Софи, выступая уже в роли ее референта. Однажды Жерницки даже заметила, как в сумочке Мелиты исчез конверт, ранее возникший в руке очередного поздравителя.

Но все это уже не имело какого-то особого значения. Как и то, что после третьего прорыва к ней Лехмана-Розенцвельда, двое каких-то крепких, но предельно вежливых парней, причем явно по знаку Мелиты, подхватили его под локти. Под предлогом того, что его требуют к телефону, парни буквально вынесли профессора из зала и куда-то увезли.

— Не отвлекайтесь на ненужных вам людей, Софи, — прокомментировал это малоприметное событие Ангел Бош из Триеста, который до сих пор старался держаться чуть в сторонке, полностью предоставив свою подопечную Мелите. — Особенно на тех, которые и вчера уже были лишними и которые попросту не достойны быть в вашем окружении.

— А как насчет бедного, вечно молящегося монаха Тото?

— Он уже здесь? — проследил за направлением ее взгляда Ангел. — Я специально приказал разыскать его и ненавязчиво пригласить. — Тото стоял в дальнем углу ресторана, в компании еще двух каких-то священников. Перехватив взгляд Софи, он слегка приподнял бокал с вином, а затем смиренно поклонился. — У меня на подножном корме подвизается один подставной уголовничек, известный тем, что «смертельно не любит Ангела Боша» и готов душу из него вытряхнуть. Несколько моих настоящих противников уже подорвались на нем, как на противопехотной мине.

— И мина эта уже заложена прямо здесь, в ресторане.

— Во всяком случае, прямо здесь, этого «живца» подставят Тото, уже как человека, имеющего доступ к «Горному приюту», а значит, и к Софи Жерницки. Увидим, какие чувства этот монах питает к вам. Впрочем, он уже не должен интересовать вас, доктор Софи.

— Видите ли, Тото захочет получить от меня информацию об «Альпийской крепости».

— Но не получит, поскольку вы ему не доверяете. Если передадите, он может поделиться ею с особо доверенным человеком Мюллера, а это уже опасно. Поэтому никакой информацией вы не обладаете, и вообще ничего, кроме искусства, вас уже не интересует.

— Нацеливая меня на Тото, Скорцени не знал об этом?

— Теперь уже знает. И не желает больше слышать об этом, даже по нашим диверсионным понятиям, слишком уж продажном англичанине.

Софи поняла, что только что Ангел, по существу, огласил приговор «бедному, вечно молящемуся…», но теперь судьба его и в самом деле не очень-то интересовала.

— Через кого же информация попадет в Лондон?

— На ночь мы остаемся здесь, в отеле. Утром к вам придет человек из английского посольства. Он уже знает, что вы — подруга, почти невеста коменданта «Альпийской крепости».

— Хорошо подмечено: «почти».

— И очень заинтригован этим.

— Передайте, что я стану разговаривать только с человеком, который назовет мне заключительную, контрольную фразу, которой мой английский радист обычно завершал все переговоры со мной. Только тогда я буду уверена, что имею дело именно с тем человеком, с которым намерена иметь это дело…

Ангел взглянул на нее с явным-уважением. Это был взгляд профессионала, сумевшего оценить подстраховку своего коллеги. И тут же подозвал одного из своих «адъютантов».

37

Фуршет был в разгаре, когда Ангела на несколько минут отозвали, а затем он появился с каким-то пакетом в руках.

— Господа, — объявил он, — то, что я сейчас представлю вам, будет сюрпризом не только для всех вас, но и для самой госпожи Жерницки. Только что из издательства доставили сигнальные экземпляры книги «Традиции славянской живописи», в которую вошли ее докторская диссертация и десять статей, опубликованных в различных европейских изданиях на разных языках. Первый экземпляр я вручаю самой доктору Софи.

Уже взяв книгу в руки, Софи с недоверием повертела ее в руках и уставилась на Ангела: «Этого не может быть!» китайскими иероглифами было начертано в ее глазах. Книга была отпечатана на прекрасной меловой бумаге, снимки сделаны с диапозитивов, а также с тех снимков, которыми сопровождались публикации статей. Кроме того, здесь размещались фотографии фрагментов публикаций ее статей в различных изданиях. Здесь же были опубликованы отзывы руководителя ее работы Рауля Беллини и двух профессоров, среди которых статьи Лехмана-Розенцвельда, естественно, не было. В результате получился достаточно солидный том.

Несколько больших пачек книг уже были выставлены на столике у камина, за которым вновь-таки хозяйничала черноволосая смуглянка Мелита. Туда же Ангел подвел и Софи, только теперь по-настоящему разволновавшуюся: что ни говори, а предстояла первая в жизни раздача автографов. Когда Мелита ткнула ей в руки авторучку, Софи вдруг поняла, что представления не имеет, что в таких случаях следует писать, и первые автографы сочиняла под диктовку своего новоявленного референта.

По дороге к старинному отелю, высившемуся на берегу Женевского озера, ее тоже сопровождала Мелита, к присутствию которой Софи уже постепенно начала привыкать. Отстранив коридорную, смуглолицая девица первой вошла в роскошный номер и осмотрела его с такой придирчивостью, словно кого-то искала, в том числе и на большом балконе, из которого открывался прекрасный вид на вечернюю бухту, плотно усеянную корпусами и мачтами парусников.

— Это все ваше, — выложила она на стол перед Софи семь или восемь пухлых конвертов.

— Что это?

— Пожертвования меценатов. Здесь так принято. К тому же некоторым промышленникам намекнули, что с их стороны было бы великодушно, если бы…

— Заберите их себе, Мелита.

«Амазонка», как назвала ее про себя Софи, удивленно взглянула на свою подопечную, однако к конвертам не притронулась. Тогда Жерницки схватила две пачки, рванула стоявшую на столу сумочку Мелиты и, вбрасывая туда конверты, заметила небольшой «швейцарский», или, как его еще называли в разведшколе, «диверсионный» пистолетик.

— Тогда только пополам, — перехватился ее руку Мелита, и Софи почувствовала, что это рука сильной, отлично тренированной женщины.

Она сама разделила конверты, забросила свою часть в сумочку и, сдержанно поблагодарив, направилась к двери.

— Только не проговоритесь отцу по поводу этих конвертов, иначе он надерет мне уши.

— Стоять! — по-мужски прокричала Софи, когда Мелита уже была на пороге и, метнувшись к ней, закрыла дверь. — Теперь стоять. Назад, к столу, в кресло, и жестко отвечать на мои вопросы.

К столу Мелита не вернулась, но отступила на два шага от двери, при этом правая рука ее легла на приоткрытую сумочку, висевшую на левой.

— Оставьте сумочку в покое, милочка, до дуэли дело не дойдет. Когда вы упомянули об отце, то имели в виду Ангела Боша?

— Вы разве не знали, что он мой отец? Как бы незаконный, по матери моя фамилия Груич, тем не менее…

— Даже не догадывалась.

— Скрыл, значит, старый конспиратор, — едва заметно улыбнулась Мелита. — А я-то думаю, почему вы так настороженно ко мне относитесь?

В ту же минуту за дверью послышались тяжелые мужские шаги. Мелита потянулась к Софи рукой, чтобы отдернуть ее от входа, однако гауптман сама отпрянула к стене, присела и сжала в карманчике пиджака точно такой же «швейцарский» пистолетик, какой только что видела у сербки.

— Это у вас такая реакция: в страхе приседать? — едва заметно улыбнулась Амазонка, когда шаги удалились, и где-то дальше, через несколько номеров, открылась дверь.

— Это пули, милочка, обычно летят на уровне груди. И когда убийцы врываются в комнату, они тоже сначала осматривают пространство впереди себя и на уровне груди, даря вам несколько секунд на упредительный удар, — объяснила гауптман, поднимаясь. — Вас этому разве не учили? Странно.

Мелита многозначительно окинула ее взглядом и удивленно покачала головой.

— В общем-то, мне было сказано, что вы причислены к люфтваффе, но лишь в качестве личного искусствоведа Геринга.

— На самом деле, так все и было, — пожала плечами Софи. — Однако не будем отвлекаться. Насколько я поняла, вы были приставлены к Беллини. Вы работаете на него?

— Мне было приказано доставить его на заседание Ученого совета, живым или мертвым. Как видите, доставила живым. Назад он уехал под охраной одного из моих людей.

— Что значит: «из моих». Вы можете не темнить, Мелита, у нас сугубо женский, доверительный разговор.

— Значит, о том, что я возглавляю у него личную охрану, старый конспиратор Бош вам тоже не сказал?

— Иначе не прослыл бы у вас «старым конспиратором».

— Про себя я называю вас «Амазонкой». А что на самом деле? Только не нужно придумывать сказок, говорите как есть. Похоже, что и со Старым Конспиратором, и с вами судьба сведет нас надолго.

— Но вы же германский офицер.

— Считайте, что со вчерашнего дня демобилизована. А вы, как я полагаю, служили в партизанской армии Тито?

Мелита уселась за стол, открыла одну из стоявших там бутылок коньяка, налила себе и Софи.

— Все верно, служила, — произнесла вместо тоста. — В контрразведке армии и в личной охране командующего, то есть Тито.

— Он настолько доверял вам?

— Поскольку знал моего отца и в юности был влюблен в мою мать. Одно время даже подозревал, что зачата я все-таки была от него. Но мои личные сомнения развеяла мать. Еще в школе я увлекалась стрельбой и с отчимом ходила на охоту. Потом закончила разведывательную школу армии Тито и стала работать в контрразведке. Когда штаб армии останавливался в какой-либо деревне или в городке, я одевалась по-крестьянски и выдавала себя за девушку, которая ухаживает за козами, молоко которых шло на стол Тито. Все знали, что он обожал козье молоко, считая его лечебным. При нем была знахарка, которая смешивала это молоко с настоями из трав… Впрочем, это уже не имеет значения.

— Почему же, деталь, в общем-то, интересная.

— Но есть куда более интересные. Например, то, что, как минимум три покушения на Тито предотвратила лично я, причем дважды усташи[58] пытались подступиться к нему именно через меня, а в третий раз я попросту подслушала разговор хозяина, в доме которого остановилась. Ну а потом меня, очевидно, сдал кто-то из своих. Усташи похитили меня ночью и увезли. Не растерзали они меня как женщину по дороге только потому, что очень уж понравилась их командиру. Когда в Загребе, в гестапо, мне предложили выбор: виселица или работать на них, я избрала «работать на них».

— Какие похожие судьбы, — как бы про себя пробормотала Софи.

— Простите, что вы сказали?

— Не существенно. Продолжайте, Мелита, продолжайте. Чувствую, что на самом деле сегодня должна была появиться не моя книга, а ваша, только уже в виде приключенческого романа.

Амазонка отшатнулась от нее и, неестественно как-то выпрямившись, гордо вскинув подбородок, произнесла:

— А что, возможно, и появится. — Но затем, словно бы опомнившись, вполголоса спросила: — Считаете, что эта моя судьба действительно могла бы стать судьбой какой-то героини?

— Почему «какой-то»? Вашей собственной, только уже книжной, — заверила ее Софи, чувствуя, что углубляется в тайные помыслы своей собеседницы. — Но сюжет пока что не завершен. Рассказывайте так, словно перед вами уже как минимум сотая страница романа.

— Только рассказ тут уже получится недолгий. Меня отвезли в Любляну, столицу Словении, где я окончила германскую разведывательно-диверсионную школу. Кстати, там я получила прекрасную подготовку, намного лучшую, нежели в школе Освободительной армии. В том числе и по приемам рукопашного боя. И кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы перед выпуском мне не посчастливилось встретить на улице профессора Беллини…

— Этого, нашего академика Беллини?

— Академиком он стал лишь полмесяца назад, причем исключительно благодаря стараниям все того же проходимца Ангела Боша.

— Вон оно что! Его восхождение тоже связано с моей защитой диссертации?

— Естественно. Понятно, что срабатывала и признательность за мое спасение, но сама идея возникла только после того, как Скорцени пригласил его к себе в Вену и, среди прочих дел, попросил позаботиться о вас.

— Впервые слышу, что Скорцени приглашал Ангела Боша к себе в Вену.

— Мы ездили вместе. В Девятнадцатом районе Вены, на Петер-Йорданштрассе, у Скорцени роскошная вилла[59]. В которой он нас и принимал. Только сразу предупреждаю, что во время их переговоров я не присутствовала.

— Их тайны меня уже не интересуют, Мелита.

В ответ девушка признательно улыбнулась.

— Знаю только, что, вернувшись в Швейцарию, наш Старый Конспиратор тотчас же поднял всех на ноги.

— Сомневаюсь, чтобы задание издать мою книгу Ангел Бош получил от Скорцени.

— Книгой своей вы как раз больше всего обязаны Михаэлю Лехману-Розенцвельду.

— Не может такого быть!

— Когда мы с Ангелом впервые лично встретились с этим Мойше-Сионистом, как его здесь называют студенты и коллеги, он заявил, что гроша ломаного не даст за вашу работу, пока не ознакомится с теми вашими публикациями, которые, после телефонных звонков Ангела, ему помогли найти в библиотеках Женевы, Цюриха и Берна. И выложил список, который я тотчас же сфотографировала миниатюрной, шпионской фотокамерой. Затем я точно также перенесла на фотопленку тексты всех статей. А тут сразу из двух библиотек запросили тексты вашей работы. Вот тогда отец и сказал мне: «Составляй рукопись и договаривайся с издательством. Двойная оплата за срочность».

— Так это ты выступаешь составителем моей книги?

— На последней странице об этом так и говорится, — развернула перед ней издание Мелита.

— Это был поистине королевский жест, королевский подарок, — признательно сказала Софи, благодаря Мелиту за ее старания.

— Понимаете в чем дело. Речь идет не только о вашей личности и том задании, которое получили от Скорцени лично вы. Просто у Ангела Боша такой характер, такая натура. Когда с просьбой к нему обращается кто-то из его немногих друзей, он не может ее просто так взять и выполнить. Он должен сделать это с выдумкой, с размахом, с блеском! Он должен перепахать все вокруг себя, всех поднять на ноги. Он обязан все сделать так, как способен сделать только он — «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста». Таковым уж является тот образ, в котором он постоянно живет. Но, кажется, я опять увлеклась?

— На сей раз нет, — попыталась успокоить ее Софи, понимая, что наконец-то оказалась на подступах к тайне самой личности «Ангела Боша из Триеста». Но было уже поздно, Мелита вновь обратилась к событиям прошлого.

— Дело в том, что в свое время мой отчим, погибший в сорок втором, как случайный прохожий, во время какой-то спонтанной перестрелки, преподавал в Белградском университете. И в его бытность Рауль Беллини, который в течение полугода читал там курс лекций, нередко бывало у нас в доме. Признаюсь, что тогда я была страстно влюблена в него. По-юношески, конечно, платонически.

— Ничего удивительного, в такого импозантного мужчину я и сама не прочь была бы влюбиться, причем не только платонически. Однако на сей раз извини ты.

— Понятно, что нашу встречу в Любляне я восприняла, как знак небес, и уговорила Беллини разыскать этого старого проходимца, моего незаконного отца. Особой надежды не питала; исходила из обычного житейского: «А вдруг!.». Единственное, что я знала тогда о нем — что он называет себя «сербо-итальянцем Ангелом Бошем из Триеста» и что связан с контрабандистами. Беллини сам скрывался в Любляне и от «муссолинистов», и от красных партизан-гарибальдийцев, тем не менее сумел выйти на какого-то местного заправилу, который, как оказалось, не просто знал Ангела Боша, но и ходил в его должниках. И вообще выяснилось, что одно имя Ангела приводило местных бандитов в трепет.

— Оказывается, такая слава тоже порой не лишняя, — сказала Софи только для того, чтобы как-то поддержать разговор.

— Еще как «не лишняя», — согласилась с ней Мелита. — Словом, Беллини связался с этим старым проходимцем, моим отцом, а тот — со Скорцени. И каковым же было удивление начальства разведшколы, когда однажды пришел приказ переправить меня в Германию, в личное распоряжение Скорцени, перед которым в школе благоговели. Но до поездки в Германию дело не дошло, в купе с германскими дипломатами меня переправили в Швейцарию, прямо в руки моему Старому Конспиратору, а точнее, законченному проходимцу. Богатому, всесильному, рисковому, уже через три месяца превратившему меня в подданную Швейцарской конфедерации. Причем оказалось, что трибунал Освободительной армии Тито приговорил меня к смертной казни за измену. Однако через своего белградского компаньона Ангел сумел связался с кем-то из приближенных командующего и приговор был отменен, а я, в чине старшего лейтенанта, вновь зачислена в агентуру контрразведки этой армии, как офицер, который до этого выполнял в тылу германцев специальное задание командования.

— Он что, действительно всесильный, этот наш Ангел?

— Связями своими, напористостью, умением держать людей в зависимости от своей воли.

В коридоре опять послышались грузные шаги, похоже, шел тот же человек, который недавно заставил их насторожиться. Мелита метнулась к двери и слегка приоткрыла их.

— Надо бы этого слона убрать отсюда, — проворчала она, возвращаясь к столу. — Если не из отеля, то хотя бы из этого этажа.

— Да забудь ты о нем. Я вот о чем подумала. Раз у тебя уже есть опыт работы с издателями, то почему бы нам не создать свое издательское агентство, заключив для начала договор с одной из типографий. У меня уже есть деньги на создание здесь мастерской художника Ореста, картинной галереи и отеля при ней.

— Можно, конечно, ограничиться договором, но зачем делиться прибылью? Скажу Ангелу, он купит нам типографию, вместе с типографскими специалистами. Но я так понимаю, что все это мы обсудим уже завтра?

— Ты права, Мелита. Самое время принять ванную и предаться сну.

Амазонка уже взялась за дверную ручку, когда Софи вновь остановила ее.

— Так все-таки, кто он такой этот Ангел? Кто он по образованию, по профессии, что он представляет собой как человек.

— Понятия не имею, — легкомысленно рассмеялась Мелита. — Единственное, что мне удалось узнать о нем, это то, что он — «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста». А еще я поняла, что, судя по всему, он — отпетый проходимец, но при этом по-своему талантлив и с рыцарскими задатками Робин Гуда в характере. Как это ни странно, я горжусь, что в отцы, пусть даже незаконные, мне достался именно этот человек. Мало того, с каждым днем мне все больше хочется быть похожей на него.

38

На рассвете гарнизон замка Шварцбург был поднят по тревоге. О том, что на сей раз тревога была не учебной, солдаты догадались сразу же, по тому, как нервно прохаживались по замковой площади офицеры и как надрывали глотки командиры отделений.

— Солдаты, — обратился фон Штубер к бойцам гарнизона, когда они, все еще на ходу одеваясь, сформировали некое подобие строя, — как вы уже поняли, на сей раз вас подняли по боевой тревоге.

— В чем вы, бездельники, сейчас убедитесь, — воинственно набычился Торнарт.

И Штубер вдруг обратил внимание, что в позах, в напыщенном выражении лица, в некоторых жестах лейтенант явно подражает Муссолини.

— На западном побережье озера, в районе причала и рыбачьего домика, высадился десант парашютистов, — продолжил свое сообщение Штубер, — всего около десяти-двенадцати человек. Скорее всего, это не диверсионная, а разведывательная группа. К активным действиям коммандос пока что не приступали: то ли ждут наступления дня, то ли, наоборот, намерены отсидеться до следующего вечера, чтобы к тому времени окончательно осмотреться, а возможно, и получить подкрепление.

— Наш дальний озерный патруль уже ведет скрытное наблюдение за противником, — добавил лейтенант Торнарт, — однако в бой пока не вступает.

— Зато вступим мы с вами, — продолжил Штубер. — При этом сразу предупреждаю: как минимум один коммандос противника мне нужен живым.

Оставив для охраны Шварцбурга всего двух бойцов, во главе с вооружившимся автоматом графом Эдвардом фон Ленцом и его престарелым адъютантом Кляйном, штурмбаннфюрер остальных сорок двух горных стрелков вывел за ворота и кратчайшим путем, по звериной тропе, опоясывающей склон хребта, повел к берегу озера.

Там он разделил гарнизон на два отряда, в каждом из которых было по два стрелка со снайперскими винтовками, и один из них, под командованием лейтенанта, отправил по южному берегу, другой, по северному, повел сам. При этом он приказал снайперам скрытно выдвинуться вперед и занять удобные позиции, с которых можно было обстреливать причал и пространство вокруг хижины.

Еще одна винтовка с оптическим прицелом была у бойцов горного патруля, состоявшего из пяти человек: горно-стрелковые части по традиции вооружали значительно большим количеством снайперских винтовок, нежели все остальные. Да и снайперская подготовка там велась усиленнее.

Возможно, солнце уже и взошло, однако здесь, в горном ущелье, все еще царила ночная мгла, к тому же над озером клубился густой туман, сводивший видимость почти до ноля. Поэтому, выслав вперед авангардный дозор, Штубер с основным отрядом продвигался максимально скрытно, заставляя бойцов ступать в буквальном смысле по-кошачьи.

Штуберу как-то поневоле вспомнилась весна сорок второго в Украине, рейды в партизанские леса Приднестровья. В нем возрождался тот особый солдатско-охотничий азарт, который заставлял его «рыцарей Черного леса» вновь и вновь вступать в перестрелки с партизанскими заставами, прорываться к партизанским базам, преследовать остатки партизанских отрядов по холмистым лесам Подольской возвышенности.

— Где вы находитесь? — спросил он по рации ефрейтора, который был старшим патруля.

— В Охотничьей пещере, — ответил тот.

— Уютно устроились.

— Но мы же не отсиживаемся, а ведем наблюдение за лагерем американских парашютистов! — возмутился ефрейтор.

— Они за вами — тоже? Кстати, это очень важно.

— Не заметили они нас, господин штурмбаннфюрер. Пока не сгустился туман и светил месяц, мы видели, как часть десантников приземлялась прямо у озера, причем один оказался в воде, но его спасли; а часть пришла по руслу речки.

— То есть приземлялись они где-то в соседней долине?

— Похоже, что так. Мы были тогда слишком далеко, чтобы ввязываться в бой.

— Правильно сделали, ефрейтор, что не ввязывались, не вспугнули.

Собеседник Штубера с облегчением вздохнул. Для барона не было тайной, что эсэсовцев солдаты вермахта не только побаиваются, но и откровенно недолюбливают. Причем к концу войны эта неприязнь лишь все больше усиливалась. Обычные армейцы уже заранее пытались отмежеваться от всего того, что в истории войны было связано с СС.

— Возможно, они ждут еще какую-то часть группы, которая могла заблудиться или же ее высадили не в заданном месте.

— Почему так решили, ефрейтор?

— Слишком уж неспешно ведут себя эти парашютисты. По-моему, так быть не должно.

Штубер отметил про себя, что парень пытается соображать; ему это всегда нравилось.

— А вам не приходило в голову, что как только взойдет солнце и немного развеется туман, они двинутся на вашу пещеру, чтобы создать там тайную базу, а долину у рыбацкой хижины превратить в плацдарм для высадки более крупного десанта?

— Если так, то нам лучше спуститься ниже и засесть у изгиба тропы, по гребню небольшой гряды. Тогда дальше они смогут пройти только по нашим трупам.

— Именно это они и сделают, если вы откроете себя раньше времени, — заверил его Штубер. — Но к гряде спускайтесь.

— Есть. Когда прикажете открывать огонь? Устраивать перепалку в таком мраке бессмысленно.

— И не следует этого делать. Сейчас я продвинусь к той части северного побережья, где хребет доходит почти до кромки воды. Это в пятидесяти метрах от хижины, а часть бойцов отправлю по перевалу к руслу речки, чтобы перекрыть путь отступлении. Еще одна группа движется сейчас по южному берегу. Как только прояснится, первый снайперский выстрел сделаю я. Лейтенант Тор-нарт предупрежден. Тогда уже палим со всех сторон, но при этом заботимся хотя бы об одном пленном. После десятиминутной «артподготовки» я предложу коммандос сдаться.

— Вряд ли они согласятся, — проворчал ефрейтор.

— Это русские вряд ли согласились бы. А для американца или англичанина сдаться в плен — все равно, что в гости сходить.

— Будем надеяться, что в гости к нам прилетели не русские, — почти молитвенно произнес старший патрульный.

Прошло около получаса. Со стороны хижины и причала никаких звуков не доносилось, но в первых лучах солнца, которые стали проникать к озеру со стороны речной долины, постепенно вырисовывались очертания хижины, кроны сосновой рощицы и довольно большого рыбацкого баркаса.

Именно там, у баркаса, в окуляр снайперской винтовки, Шту-бер и поймал фигуру часового. Выстрел выдался метким, но вызвал такое эхо, словно где-то неподалеку пальнули из горной гаубицы. Оказалось, что еще двое коммандос коротали время лежа в баркасе, остальные под шальным огнем выскакивали из хижины, и те, кому удавалось при этом уцелеть, залегали за прибрежными валунами или пытались уходить в сторону речушки.

— Прекратить огонь! — прокричал Штубер, перебежав во время перестрелки к старым соснам с почти сросшимися стволами. А как только его горные стрелки угомонились, по-английски прокричал: — Сдавайтесь! Жизнь и плен гарантирую!

В ответ опять прозвучали выстрелы из винтовок, но по опыту подобных схваток Штубер знал: это всего лишь всплеск злости и отчаяния. Нечто похожее на ярость крупно проигравшегося картежника. Зато благодаря этой пальбе он определил, что в строю десантников осталось не более четырех, причем один из них все еще скрывался в баркасе, который представлял собой почти идеальную ловушку.

— По баркасу не стрелять! — крикнул он своим бойцам. — Этого брать живым. По остальным — огонь!

Барон видел, с каким азартом принялись его бойцы расстреливать американцев, и в этой лихости ему почудилось что-то слишком несправедливое. По существу, они расстреливали уже обреченных, беззащитных людей. Поймав себя на этой мысли, Вилли был удивлен. В последний раз нечто подобное приходило ему в голову в августе сорок первого, когда фельдфебель Зебольд докладывал ему о том, как замуровывают амбразуры дота «Беркут», в котором оставалась горстка защитников[60]. Конечно, еще несколько суток этот дот можно было подержать в жесткой блокаде и все же вынудить гарнизон сдаться. Но речь шла о последнем несдавшемся доте укрепрайона, а Штуберу не терпелось поскорее доложить командованию, что с ним покончено.

И тогда, в оправдание себе, он сказал фразу, с которой прошел через всю войну: «Там — не люди, там — солдаты, а значит, враги!». То же самое он должен был сказать себе и сегодня. Правда, при этом заметил: «Не доведи господь дожить до того судного дня, когда, глядя на тебя, уже сдавшегося на милость победителя, американцы или англичане, покорители рейха, станут определять, кто перед ними: человек или…солдат, а значит, враг».

И дай-то Бог, чтобы среди них оказался кто-то один, который бы определил, что перед ним все-таки… человек. Пусть даже обмундированный.

39

С самого начала переговоров генерал Донован решил придать им некий налет официальности. И то, что проходили они не в каком-либо из столичных конференц-залов или в одном из армейских штабов, а в номере пансионата «Горный приют», в отдаленных предгорьях Швейцарских Альп, на значение их влиять не должно было.

— Господа, — с должной торжественностью произнес он, — с самого начала, от имени американского правительства и командования, я хотел бы заявить: отношения между США и Германией пребывают сейчас в такой критической стадии, когда нет смысла прибегать к излишней дипломатии, а тем более — к идеологическим изысканиям, а следует прямо сейчас, здесь, вырабатывать конкретные решения.

— Только так, и во имя рейха, — с важностью подтвердил груп-пенфюрер СС профессор Карл Гебхардт, не замечая, что в данной ситуации определение «во имя рейха» не совсем уместно.

Благо, в предварительной беседе Донован уже слышал эту фразу и понял, что это всего лишь некая любимая присказка рейхсмедика-СС.

— Нам известно, что в руководстве рейха больше нет единства.

— Отрицать это уже невозможно, — признал Гебхардт.

Он и Донован сидели друг против друга за стоявшим посреди комнаты массивным овальным столом, а Хёттль и Даллес томились в креслах по обе стороны журнального столика, приютившегося между камином и краем застекленной лоджии. Единственное, что объединяло эти две пары — густое темное «Баварское» пиво.

— Вот почему теперь, во время любых переговоров с германской стороной, важно сразу же определиться, с кем из высших должностных лиц имеешь дело. Кто будет принимать окончательное решение.

Хёттль бросил взгляд в окно. Солнце медленно зарождалось в седловине дальнего перевала и разгоралось там, как костер посреди чабанского стойбища. Старого диверсанта вдруг потянуло туда, к вершинам, в леса, к охотничьим хижинам, к волчьему одиночеству. Он все еще не видел себя не только «после войны», но и вообще «вне войны».

— Пока что окончательное решение все еще принимает фюрер, — столь же чинно объявил тем временем рейхсмедик СС, — но, как вы понимаете…

— На этом вашем «но» мы и заострим внимание, — поспешил вернуть себе инициативу начальник Управления стратегических служб США. — Если я верно понял, вы, господин генерал-лейтенант войск С С, и вы, господин Хёттль, представляете здесь рейхсфюрера СС Гиммлера?

— Именно так, мы прибыли сюда по заданию рейхсфюрера. Гиммлер сообщает вам, что он готов вступить в переговоры с высшим командованием США, в частности, с генералом Эйзенхауэром, по поводу дальнейшей судьбы Германии, или хотя бы судьбы южной ее части.

— Вы имеете в виду судьбу той части, на которой стремитесь создать «Альпийскую крепость»? — с кружкой пива у рта поинтересовался Даллес. — То есть горных районов Баварии, Швабии и Австрии?

— Мы уже создаем эту крепость. Вряд ли русские сумеют прорваться туда даже после падения Берлина.

— Но в таком случае ваши альпийские редуты придется штурмовать объединенным американо-английским войскам, — иронично напомнил ему Донован, закуривая гавайскую сигару. — И я не уверен, что нашим парням стоит радоваться по этому поводу. Только что вы сообщили о намерениях рейхсфюрера Гиммлера провести с нами тайные переговоры, без участия других высших чинов рейха. Передайте Гиммлеру, что времена его благих намерений уже прошли и сама потребность в них американскому командованию с каждым днем кажется все более иллюзорной. Все, пора наконец действовать! Причем действовать, исходя из тех условий, которые будут продиктованы нами. Вы готовы к такому повороту нашей встречи, доктор Гебхардт?

Рейхсмедик СС обменялся взглядом с Хёттлем, однако глаза штурмбаннфюрера не излучали ничего, кроме тоски смертельно уставшего странника.

— Собственно, мы для того и прибыли сюда, чтобы выслушать ваши предложения, — сказал он, с трудом сдерживаясь, чтобы не развеять рукой клубы дыма, которыми окутывал его начальник УСС. Он не курил и терпеть не мог, когда курили в его присутствии, да еще и в такой близости.

— Первое. Мы не станем выяснять, что вы имеете в виду под понятием «Альпийская крепость».

— Скорее всего, речь идет о каком-то обширном горном районе, — хитровато прищурился Даллес, не собиравшийся так легко отказаться от получения хоть каких-то данных по крепости, — который еще только надлежит укрепить фортификационными сооружениями, нафаршировать войсками, а главное, превратить в некую промышленную автономию? Я что-то упустил, господа?

Только теперь Гебхардт лениво взглянул в сторону Даллеса, причем это был взгляд профессора, которому надоела разгильдяйская возня нерадивого студента.

— Что вы скажете по этому поводу, Хёттль? — не стал ожидать его словесной реакции резидент американской разведки в Берне.

— Время для саморазоблачения наших разведок еще не настало, — мягко улыбнулся оберштурмбаннфюрер, — но в общих чертах все обрисовано правильно.

Даллес многозначительно взглянул на своего шефа, как бы говоря: «Кажется, вас интересовало именно это, генерал? Ответ ясен». Генерал и в самом деле едва заметно кивнул.

— Мы верно поняли вас, Хёттль: ни каких-либо масштабных фортификационных сооружений, ни крупных перебросок войск в «Альпийской крепости» не произведено и в принципе не ожидается?

— Наоборот, — ответил Хёттль, и, выдержав многозначительную паузу, добавил: — Ожидается.

Разведчики поняли друг друга и обменялись едва уловимыми ухмылками.

— О деталях этого плана мы можем поговорить в кулуарах, — подыграл им Донован. — А пока что прошу довести до сведения Гиммлера: если он собирается всерьез сотрудничать с нами — никаких «Альпийский крепостей» появляться не должно. Пусть она так и останется еще одним прожектом фюрера, еще одним его «победным бредом». Гиммлер должен сделать все возможное, чтобы так все и произошло.

— Я доведу это до сведения рейхсфюрера СС, — кивнул Геб-хардт.

— Второе: он должен предпринять все меры для того, чтобы при подходе союзных войск администрации концлагерей и лагерей военнопленный не истребляли свои контингенты. Особое внимание тем лагерям, где находятся американские и английские военнопленные, которых желательно выделить в отдельные контингенты, с тем, чтобы они находились бы под патронатом штаба рейхсфюрера.

— Но больше всего, господин генерал, вас интересует «оружие возмездия», — констатировал Хёттль, не опасаясь нарушить субординацию.

Донован поднялся из-за стола и грузной походкой прошелся по комнате. Эта походка и эта сигара… Хёттль вспомнил документальный фильм, в котором речь шла о переговорах англичан с представителями французского Сопротивления. Так и есть: в эти минуты, сознательно или нет, генерал явно подражал Черчиллю.

— Вы объявили об этом так, — на ходу «ставил его на место» генерал, — будто не только умеете читать мысли, но и достоверно знаете, сколько атомных бомб удалось собрать вашим инженерам, работающим в рамках секретного проекта, представленного в свое время фюреру директором Института физики Общества кайзера Вильгельма Вернером Гейзенбергом?

Донован развернулся и, не донося сигару до рта, уставился на Хёттля.

— Вам действительно что-то известно об этом, старина? — в предельно дружественном тоне поинтересовался Даллес. — Вы ведь понимаете, какой трагической ошибкой стала бы попытка испытать такую бомбу в бою на территории старой боголюбивой Европы.

— Наше правительство и командование были бы очень признательны за любую достоверную информацию по данному вопросу, — дополнил его Донован. — Как вы понимаете, речь идет уже не о тактических военных потерях той или иной стороны, а скорее о катастрофе континентального масштаба.

Штурмбаннфюрер явно не рассчитывал на такой словесный «полет бумеранга». Мало того, говоря об оружии возмездия, он имел в виду вовсе не атомные бомбы, а «солнечные диски» и новые типы ракет «Фау». Хотя и в этих вопросах познания его были ничтожными.

— Атомное оружие, о котором вы говорите, выходит далеко за рамки нашей с Хёттлем компетенции, — первым пришел в себя рейхсмедик СС.

Однако американские разведчики никак не отреагировали на его заявление, они продолжали сверлить взглядами штурмбаннфюрера.

— Еще в марте прошлого года наша специальная бомбардировочная эскадра нанесла удар по строениям этого института в пригороде Берлина Далеме, — возбуждал воспоминания и профессиональную аналитику своего коллеги Аллен Даллес. — В том числе и по лаборатории доктора Гана, главного специалиста по исследованию урановой руды. Говорят, что после этого фюрер принял решение эвакуировать институт из Далема в район Шварцвальда.

— Но у нас возникли сомнения в том, что основные специалисты, как и значительные запасы урановой руды, оказались именно там, — добавил Донован. Теперь они работали, как пара опытных следователей, имеющих большой опыт «раскручивания» допрашиваемых.

— Считаете, что эта часть лаборатории могла оказаться на территории «Альпийской крепости», — близко, почти лоб ко лбу, подтянулся к нему Даллес, — в подземелья которой, как нам известно, уже переброшено несколько предприятий.

— Или же они направлены прямиком в Антарктиду, на «Базу-211»? Для вас ведь не остается тайной, что в подземельях Антарктиды, где-то в районе Новой Швабии, закладываются основы Четвертого рейха?

— Мне ничего не известно об этом, господа, — как можно тверже и увереннее ответил Хёттль.

— О «Лагере дождевого червя» — тоже? — сдерживая легкое раздражение, поинтересовался Донован. — Понимаю, что более обстоятельный разговор получился бы у нас с господином Шту-бером, которого недавно назначили комендантом крепости и который до этого назначения отвечал за безопасность вашей подземной «СС-Франконии», но ведь вы забыли пригласить его в свою компанию.

— Учтем при подготовке следующего визита, — попытался Хёттль свести этот упрек к шутке, но американцы попросту проигнорировали его усилия.

— Так, может быть, вся ваша возня вокруг «Альпийской крепости», — коршуном нависал над ним Даллес, — всего лишь очередной отвлекающий маневр, такая же лжебаза будущего, как и «Регенвурмлагерь»?

— Потому что в обоих случаях этими базами фюрер отвлекал наше внимание от основной — «Базы-211», благодаря которой рассчитывает получить поддержку правителя Внутреннего Мира? — попыхивал сигарой Донован, неуклюже, по-медвежьи как-то переваливаясь с пяток на носки и обратно.

Несколько мгновений американцы молчали, давая возможность Хёттлю прийти в себя. При этом они по-прежнему игнорировали рейхсмедика-СС Карла Гебхардта.

— Мне понятен интерес к очерченным вами тайнам рейха, господа, — произнес штурмбаннфюрер, предварительно прокашливаясь, — однако к подобному повороту разговора я не готов.

— А вы что, всерьез решили, что нас будут интересовать подробности вашего участия в аресте и похищении из Будапешта бывшего союзника Гитлера адмирала Хорти? — уже откровенно издевался над ним Даллес. — Что мы будем выспрашивать вас о его дальнейшей судьбе?

— Кстати, он еще жив? — спросил Донован, обращаясь к Геб-хардту. — Уж это-то рейхсмедику СС должно быть известно. Или тоже отнесено к перечню особых тайн рейха?

— Насколько мне известно, жив, — проворчал группенфюрер СС, вытирая платочком вспотевший лоб. Он и в самом деле почувствовал себя пленным, к которому вот-вот будет применена одна из давно отработанных контрразведками всего мира форм устрашения.

— Видите, как много интереснейших тем вырисовалось в ходе нашей встречи, господин Хёттль, — продолжал благосклонно и почти сочувственно улыбаться Даллес, — о которых мы могли бы поговорить во время нашей следующей встречи, — нагло вербовал его американец.

— Вас, группенфюрер, — добавил Донован, — это тоже касается. А теперь будем считать, что официальная часть переговоров завершена, — взглянул он на часы. — У нас еще остается двадцать минут для непротокольного общения. Кстати, должен предупредить, что все сказанное вами в ходе бесед не будет выноситься для публичного обсуждения. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь?

40

Солнечные лучи, которые все увереннее пробивались с северо-запада, развеивали клубы тумана, как бы оттесняя его остатки в восточную, все еще затененную часть озера. Теперь хижина, бар-кас и лежащие между ними валуны вырисовывались настолько четко, что засевшие на склонах горные стрелки вели по ним огонь, как на полигонных стрельбах. Причем в большинстве случаев — наобум, не обнаруживая живых мишеней.

Когда после пятиминутной пальбы Штубер вновь приказал прекратить огонь и предложил американцам сдаться, то воспользоваться его добродетелью смогли только двое, причем один из них был ранен и, при попытке подняться с поднятыми руками, тут же упал на валун и завис на нем. Жив ли он еще был, или ушел в мир иной — Штубер сказать не мог. Но это его и не волновало, поскольку живой, целехонький «язык» уже покорно поджидал его в баркасе, словно в языческой лодье-жертвеннике.

Вот он покинул свое пристанище, сошел на причал и, все еще не веря, что уцелел, один-единственный из группы, стоял теперь, озираясь с таким страхом, словно на берегу его ждало дикое племя каннибалов.

Там же, привалившись к простреленному борту баркаса, Штубер и учинил ему первый допрос. На свой английский он не полагался, поэтому позволил блеснуть университетскими познаниями лейтенанту Торнарту, превратив его в переводчика.

— Вопрос до обидного банальный, сержант: — обратился Штубер к пленному, который оказался радистом; его неповрежденную походную рацию кто-то из горных стрелков уже поставил у ног своего командира, — какого дьявола вы не позволили нам нормально поспать?

Первым удивленно взглянул на Штубера сам переводчик, а затем уже американский радист-десантник.

— Он извиняется, что потревожил ваш сон, господин офицер СС, — последовал перевод первого ответа в исполнении лейтенанта. — И глубоко сожалеет об этом.

— Вот видите, Торнарт, — поучительно сказал барон, — что значит воспитанность. Американский сержант уже извиняется и сожалеет. А русский, скорее всего, назвал бы нас фашистами, а то еще и полез бы в драку.

— Мне не приходилось встречаться с русскими, — сдержанно обронил Торнарт. — Но американцев ненавижу не меньше, чем их. И напомню, что перед нами все тот же американский сержант. Пусть даже и воспитанный.

— И все-таки: что вам здесь понадобилось? — осмотрелся штурмбаннфюрер так, словно и в самом деле рассчитывал обнаружить где-то поблизости предмет интереса этой группы коммандос.

— Рядом с озером должна находиться пещера. Где именно, я не знаю, карта у офицера, а он погиб, — кивнул пленный в сторону хижины, на крыльце которой в самом деле покоилось тело американского лейтенанта.

— Значит, и вас тоже к пещерам потянуло. Опоздали, там уже сидел мой горный патруль. И что дальше?

— Мы должны были создать там базу и вести разведку. — Пленному, наверное, еще не было и двадцати. По существу, это был мальчишка, и в группе оказался только потому, что успел окончить курсы радистов. — По возможности, нам надлежало захватить замок Шварцбург, который тоже должен быть где-то неподалеку.

— Нет, ты только послушай этих америкашек! — апеллировал Штубер к лейтенанту. — Совсем озверели. О чем ты нам здесь рассказываешь, сержант? Еще раз спрашиваю: какое задание было у вашей группы? Причем сведения о пещерах, замках и баркасах меня не прельщают.

— Командование интересует какая-то «Альпийская крепость».

— Вот с этого признания, сержант, и следовало начинать наше знакомство, — подбодрил его Штубер.

— Представления не имею, где именно эта крепость находится, но только лейтенант, — вновь кивнул радист в сторону хижины, — вообще сомневался, что таковая существует.

— Неужели сомневался?

— Сам признался мне перед первым радиосеансом.

— Странный командир вам попался, сержант.

— И генерал, который посылал нас сюда, тоже в этом сомневался, считая, что это всего лишь очередная фантазия Геббельса. А как на самом деле, господин?.

— Майор СС, — подсказал ему Штубер.

— …Господин майор СС, она, эта крепость, все-таки существует?

Вопрос показался Штуберу настолько мальчишески-наивным, что он, а вслед за ним и все его горнострелковое воинство, рассмеялись.

— Твой генерал, как всегда, оказался прав, — похлопал он радиста по плечу, — крепости как таковой действительно не существует, этот наш доктор Геббельс чего только не придумает!

Выстрелами милосердия добив двоих раненых, стрелки побросали трубы в озеро и, прихватив пленного, отправились назад к замку.

— А почему бы вам, господин майор СС, и вашим солдатам не воспользоваться случаем и не сдаться армии США? — вдруг всполошился радист, когда его уже сводили с причала. — Я вызову по рации пару самолетов, которые способны садиться на воду, и они заберут всех нас. Войну-то все равно проигрывает вермахт, а не объединенное командование войск союзников в Европе.

— Какой же ты наглец, парень! — почти искренне возмутился Штубер. — Ты еще и медальки паршивой на фронте не заслужил, а уже хочешь предстать перед миром в роли сержанта, пленившего в германском тылу почти роту горных стрелков во главе с комендантом «Альпийской крепости»!

41

Оставив номер Даллеса в пресквернейшем настроении, германцы молча зашли в номер Гебхардта, молча уселись в кресла и в течение какого-то времени старались не смотреть друг на друга.

— И что мы будем говорить Гиммлеру? — по старшинству нарушил их бессловесность рейхсмедик СС. — О чем решимся докладывать?

— Так, может, вообще не стоит решаться?

— Вы все шутите, штурмбаннфюрер, — угрюмо укорил его Геб-хардт. — А между тем американцы вели себя с нами так, словно мы пришли к ним набиваться в агенты Управления стратегических служб США или в Си-Ай-Си[61].

— Это не американцы нас так воспринимали, это мы с вами, господин группенфюрер так вели себя, словно пришли наниматься в обе эти службы сразу.

Гебхардт недобро как-то взглянул на штурмбаннфюрера. Он всегда, при любых обстоятельствах, требовал от младших себя по чину уважительного отношения. Но как этого потребовать от Хёттля, он не знал. И потом группенфюрер прекрасно понимал, что теперь они связаны тайной этих явно неудавшихся, но тем не менее в глазах врагов Гиммлера, преступных переговоров. А врагов у рейхсфюрера становилось все больше.

— На вашем месте я бы не прибегал к подобным выводам, Хёттль. Это недостойно офицера СС, а главное, неправдиво. Только так, и во имя рейха.

— Тогда докладывайте о том, что переговоры прошли успешно, — с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, проговорил Хёттль. — Причем одной этой фразой предлагаю ограничиться.

Рейхсмедик СС вновь впал в глубокое депрессивное молчание, а затем,* опустив голову на грудь, в позе человека крайне истощенного и разуверившегося, пробормотал:

— Сказать придется правду. Только так, и во имя рейха.

— Говорить правду — всегда сложно, — легкомысленно согласился штурмбаннфюрер, все еще не открывая глаз. При этом голова его оставалась запрокинутой на спинку кресла. — И, как правило, опасно. А потому в большинстве случаев бессмысленно.

— А правда, — ожесточенно довел Гебхардт свою мысль до логического конца, — заключается в том, что, в обмен на свободу и неприкосновенность рейхсфюрера СС, американцы потребовали от него свести на нет создание «Альпийской крепости», спасти всех англо-американских пленных и, что самое страшное, — захватить в свои руки и передать армии США весь германский атомно-бомбовый арсенал.

Штурмбаннфюрер натужно, по-стариковски изъял свое тело из глубины кресла и медлительно перенес к застекленной лоджии.

— Он что, действительно есть у нас, этот атомный арсенал?

— Оказывается, есть, раз американцы по этому поводу так занервничали, — передернул плечами рейхсмедик СС.

— Убийственный довод! Знать бы, по поводу чего американцы еще настроены нервничать.

— И много их изготовлено, этих бомб?

— Этого мне знать не положено. Однако я знакомился с заключением медицинской группы разработчиков[62]. Сила в этой бомбе непостижимая. Одной такой штуковины хватит, чтобы маршал Жуков остался как минимум без одной из своих армий, все коммунисты — без доброй половины Москвы.

Над дальней вершиной хребта появился истребитель. По всей видимости, он был швейцарским, поскольку летчик не спеша описал над хребтом круг и принялся выделывать фигуры высшего пилотажа. Получалось у него пока что коряво, очевидно, пилот был из молодых, но азарт в нем явно присутствовал.

— Почему же мы до сих пор ни одну из этих «матильд небесных» не пустили в ход? Хотя фюрер, не говоря уже о Геббельсе, десятки раз угрожал им и Сталину, и Черчиллю.

— Такие решения принимает только фюрер, — угрюмо объяснил Гебхардт.

— Чего же он ждет?! — вопрос был сугубо риторическим, однако не задать его Хёттль уже не мог. — Когда придут русские и скажут ему за этот арсенал «спасибо»?

— Значит, вы сторонник того, чтобы передать их американцам?

— Пока что я решительный противник того, чтобы они оказались в арсеналах русских или англичан. Возможно, все до единой бомбы следует уничтожить.

— Понятно: вместе с чертежами, обоснованием и всеми, кто имел отношение к созданию этой смертоносной «Матильды»…

— А что, существуют какие-то другие варианты? — уловил Хёттль в голосе рейхсмёдика-СС иронические оттенки.

Гебхардт поднялся из кресла и остановился у лоджии рядом со штурмбаннфюрером.

— Есть один. Правда, тоже сомнительный, но, за неимением ничего лучшего…

— Речь идет об Антарктиде?

— О ней. О «Базе-211», о «Новой Швабии», «Райском саде», наконец. Однако перспектива — остаток дней своих провести во льдах Антарктиды — Генриха Гиммлера не привлекает. Предпочтет с бомбой в обнимку предстать пред очи генерала Эйзенхауэра.

— А кто, по-вашему, готов отдать предпочтение Антарктиде? Кто уже сейчас порывается сделать это по собственной воле?

— Этого я не знаю. В самом деле, не знаю, — почти клятвенно подтвердил «рейхсмедик СС», почувствовав, что Хёттль способен не поверить ему.

Исчезнувший было с поля их зрения истребитель швейцарских ВВС вновь появился над вершинами хребта. Поскольку «Горный приют» располагался на одном из склонов соседнего хребта, создавалось впечатление, что свои пируэты пилот проделывает на огромном киноэкране.

— Что может быть удивительнее посреди всего этого ада мировой войны, нежели невоюющий истребитель в небе невоюющей державы?! — мечтательно произнес Гебхардт, наблюдая за очередным переходом самолета в умопомрачительное пике.

— Очевидно, вы хотели сказать: «Что может быть бессмысленнее?», — саркастически уточнил Хёттль.

— Увы, все, что не охвачено войной, еще долго будет казаться нам бессмысленны.

Часть вторая. АЛЬПИЙСКАЯ КРЕПОСТЬ

В этой войне каждый сам волен был избирать свою судьбу.

Да только на деле получалось так, что избирал-то он именно ту судьбу, которая уже давно и необратимо избрала его самого.

Богдан Сушинский

1

На рассвете на секретный аэродром «Альпийской крепости» прибыл военно-транспортный самолет люфтваффе. Белый цвет, в который аэродромники окрасили его фюзеляж, трудно было считать маскировочным на фоне недавно зазеленевшего луга, однако никто особо маскировать его здесь, на «Люфтальпен-1», и не собирался.

Первым из чрева машины выскочил рослый плечистый детина в короткой меховой куртке, высоких горнолыжных ботинках и в черном берете. Круто выпяченный подбородок, большой, по-орлиному изогнутый нос и цепкий взгляд выдавали в нем человека, привыкшего повелевать, причем делать это жестко и жестоко.

— Что вы там расселись, шкуродеры иллирийские?! — рявкнул он, как только умолкли двигатели «юнкерса». — Всем выйти и оцепить аэродром!

Все как один рослые и до угрюмости молчаливые, эти коммандос, облаченные в такие же, как у их командира, куртки, соскакивали на бетонные плиты и, повинуясь командам унтер-офицеров, направлялись в отведенный им сектор оцепления. Наблюдая за ними, Штубер ощущал, что с прибытием Свирепого Серба с его зомби-воинами он вдруг почувствовал себя увереннее.

Оцеплять аэродром никакой необходимости, конечно, не было: он находился внутри «Альпийской крепости» и достаточно хорошо охранялся гарнизонами местных дотов. Однако Свирепый Серб действовал именно так, как обязан был действовать командир десантников при высадке на любой незнакомой местности или в зоне боевых действий.

Еще через несколько минут, после короткого техосмотра двигателя, пилот вновь запустил его и поднялся в воздух, а над окрестными вершинами уже заходил на посадку второй самолет.

— Сколько всего зомби-воинов решено было перебросить сюда, гауптман? — спросил Штубер, как только Арсен Ведо-вич, он же — Свирепый Серб, приблизился к нему для доклада.

— Триста пятьдесят человек, — гортанно прокричал командир отряда зомби. — Рад, что мы снова служим вместе, господин комендант!

— Это вы… радуетесь, Ведович?! Что-то раньше я за вами такой способности не замечал. Особой сентиментальности тоже не обнаруживал.

— Потому что пришлось какое-то время послужить с обычными пехотными командирами вермахта. Они не понимают, что такое зомби, понятие не имеют, в чем особенность зомби-воинов, вообще многого не понимают и даже не хотят понять.

— Ну что вы хотите, Ведович: пехота — она и есть пехота.

— Кстати, в разряд воинов мы перевели наиболее подготовленных зомби из подразделений зомби-шахтеров, зомби-охранников, а также из аварийной и прочих команд.

— Где же остальные?

— На какой-то секретной военно-морской базе субмарин «Фюрер-конвоя»[63]. «Стаи «Фюрер-конвоя», как ее называют сами подводники.

— Их куда-то отправляют? — насторожился барон. Он знал, что скрывается за определением «Фюрер-конвой», поэтому тут же вспомнил о недавнем разговоре с Борманом.

— Пока нет. Как мне было сказано штандартенфюрером Овер-беком, пока что они проходят ускоренную военно-морскую подготовку на субмаринах. Мы же в это время будем проходить специальную горно-ледовую подготовку на все еще заснеженных альпийских лугах, — прошелся он взглядом по вершинам окрестных гор, пытаясь убедиться, что они все еще заснеженные.

— Армейская метеосводка утверждает, что завтра здесь, — указал пальцем на взлетную полосу, — снова будет лежать снег, — успокоил его Штубер.

— Это хорошо. Нам приказано: две недели прожить, зарываясь в снега. Окопы в снегу, блиндажи из снега, лежанки тоже из хорошо утоптанного, прикрытого плащ-палатками снега.

— Приходилось воевать в России?

— В югославских горах своего снега хватает, — сдержанно возмутился Свирепый Серб.

— Хорошо: две недели горно-ледовой подготовки на склонах и перевалах Альп…

— И в горных пещерах, — уточнил Свирепый Серб.

— Что за этим последует?

— Потом нас поменяют с командой зомби-подводников, чтобы тоже обкатать на субмаринах. Адмирал Дениц желает заранее знать, как зомби-воины поведут себя во время длительного плавания под водой, во чревах его субмарин. Некоторые офицеры «Фюрер-конвоя» опасаются, что во время длительного перехода зомби могут взбунтоваться, погубив при этом и себя, и экипажи.

— Но ведь страхи эти вполне обоснованы, а, как вы считаете, Свирепый Серб, повелитель зомби? Плаванье-то будет немыслимо длительным.

Офицеры встретились взглядами. Они прекрасно понимали, что ускоренной морской и горно-ледовой подготовке могут предавать только солдат, которым предстоит отправляться в Антарктиду. Однако вслух название континента произнесено так и не было. Хоть какая-то дань режиму исключительной секретности все же должна была отдаваться.

Через несколько минут после того, как приземлился последний самолет «небесного зомби-конвоя», Свирепый Серб построил свое навьюченное альпинистскими рюкзаками воинство и трусцой направил к ближайшей высокой, но относительно пологой вершине.

Метеорологи, как всегда, ошиблись: буранный заряд снега ударил по предгорью не через сутки, как предполагалось, а прямо сейчас. Однако Свирепого Серба, командира зомбированных солдат, это не остановило: растянувшись по извилистой горной тропе, отряд будущих воинов зомби-антарктов упорно поднимался все выше и выше, к одному из ледовых перевалов Баварских Альп.

2

Очередной налет армады английских бомбардировщиков наконец-то завершился, однако земля под ногами рейхсфюрера СС Гиммлера все еще конвульсивно, словно огромное раненое чудовище, вздрагивала и покачивалась. А затерявшийся между лесистыми холмами небольшой старинный особняк как-то старчески вздыхал и ревматически потрескивал толстыми, почти крепостными стенами.

Даже после того, как адъютант наконец доложил, что обер-группенфюрер СС Кальтенбруннер прибыл, Гиммлер все еще стоял у большого, массивного сейфа, опираясь локтем на приоткрытую дверцу, и задумчиво смотрел на кипу бумаг. Всех их надлежало хотя бы бегло просмотреть и какие-то сохранить и где-то спрятать, а какие-то немедленно сжечь.

Заниматься этим Гиммлеру смертельно не хотелось. Мысленно он уже был на севере Германии, во Фленсбурге, где предполагалось сформировать правительство, которое, по всей вероятности, должен был возглавить потенциальный преемник фюрера гросс-адмирал Дениц.

Правда, пока правительство существовало разве что в его собственных прожектах, потому что преемником фюрера пока что никто официально гросс-адмирала не провозглашал. Хотя после того, как стало понятно, что фюрер окончательно отвернулся от своего официального преемника рейхсмаршала Геринга[64], мало кто сомневался, что предпочтение будет отдано именно Деницу, уже прочно обосновавшемуся во Фленсбурге. Причем Гиммлер сам приложил немало усилий к тому, чтобы в конце концов фюрер невзлюбил своего бывшего любимчика.

Достаточно было того, что Генрих прозвал главнокомандующего люфтваффе «Королем спекулянтов» и всячески навязывал это прозвище в ближайшем окружении Гитлера. Причем оправдывал его тем, что рейхсмаршал Геринг предается праздному образу жизни, всяческому обогащению и непомерной домашней роскоши. К тому же ставка командующего военно-морским флотом все еще оставалась в довольно глубоком тылу. Так что мечтания Гиммлера о «правительстве Севера» оставались, по существу, мечтаниями о каких-то реальных, значимых действиях.

— Прибыл также оберстгруппенфюрер СС и генерал-полковник войск СС Пауль Хауссер, — вошел, плотно прикрыв за собой дверь, адъютант.

— Этого я не приглашал, — последовал ответ Гиммлера.

— Но это — Хауссер… — приглушенным голосом напомнил ему штандартенфюрер Брандт. — Бывший командир дивизии «Дас рейх», а значит, бывший армейский командир Скорцени, о чем генерал всякий раз напоминает.

— Это вы всякий раз напоминаете мне об этом, адъютант, — отрубил рейхсфюрер, отмахиваясь от Брандта, как от назойливой мухи. — Вы бы еще вспомнили, как, уже после освобождения Муссолини, группенфюрер Хауссер, поражая воображение завистников, дарил Скорцени итальянский спортивный автомобиль какой-то там новейшей модели.

— Автомобиль, да, было…[65] — невозмутимо подтвердил штандартенфюрер.

— …А Геринг, — не унимался рейхсфюрер СС, — даже снял для него «Золотой почетный знак летчика» с собственного мундира, чтобы лично приколоть на грудь Скорцени.

На самом деле вспоминать об этом Брандту не хотелось, зато он тут же вспомнил, что самого Гиммлера очень раздражала вся эта пропагандистская шумиха вокруг Скорцени, развязанная статс-секретарем министерства пропаганды Вернером Науманом и газетой «Фёлькишер беобахтер». Особенно выводили из себя хвалебные статьи ведущего корреспондента этой газеты Роберта Кретца, возводившего освободителя дуче в национальные герои.

— Что ему нужно? — сквозь зубы, по складам процедил рейхсфюрер, все еще стоя к адъютанту спиной и буквально повисая на дверце.

— Командующий группой армий «Г» («Юго-Запад»)[66] оказался здесь проездом в одну из своих находящихся на переформировании дивизий, но узнал, что вы здесь, и, как видите, решил…

— Он так решил?! — едва сдержал возмущение Гиммлер.

— Но вы же знаете упрямство Хауссера, — извиняющимся тоном произнес адъютант.

Рейхсфюрер знал упрямство этого «одноглазого Наполеончика», как он называл пятидесятидвухлетнего генерала, умудрившегося в октябре 1941 года, в бою, происходившем не где-нибудь, а как раз на всемирно известном по «Наполеоновским войнам» Бородинском поле под Можайском, потерять глаз, вместо которого теперь стояла искусно подделанная «стекляшка». И помнил, как, командуя танковым корпусом СС, в феврале сорок третьего, вопреки приказу фюрера, Хауссер вывел подчиненные ему войска из Харькова, спасая их от окружения и гибели.

Гитлер тогда буквально рассвирепел, однако снять Пауля с должности, разжаловать, а тем более — отдать под суд, не решился. Хауссера справедливо считали одним из основателей войск СС (ваффен-СС), который вначале длительное время инспектировал подготовку подразделений СС, действовавших в составе вермахта, а затем, в тридцать девятом, сформировал и принял командование первой мотопехотной дивизией, состоящей исключительно из членов СС. С этой дивизией он победно прошел по полям сражений во Франции, а со временем, уже под наименованием «Дас Рейх», повел ее отборные полки на Москву.

Да, тогда Гитлер рассвирепел, однако единственным наказанием, которое постигло мятежного командира корпуса СС, стало его распоряжение попридержать вручение Хауссеру Дубовых листьев к Рыцарскому кресту, приказ о которых уже был издан. Однако в марте того же года группенфюрер Хауссер сумел доказать свою тактическую мудрость военачальника, когда вновь повел спасенные им от окружения войска на Харьков и сумел взять его, нанеся большой урон противнику. Этот же спасенный им корпус, в составе дивизий «Дас Райх», «Лейбштандарт-СС Адольф Гитлер», которая к тому времени уже стала именоваться 1-й дивизией СС, а также дивизии СС «Тоттенкопф», Хауссер повел и на битву под Курском.

Возможно, Гиммлер не вспоминал бы сейчас об этих событиях, если бы не один нюанс: именно он, рейхсфюрер СС, пытался заставить Гитлера жестоко наказать, буквально расправиться с Хауссером. И дело заключалось не в какой-то личной неприязни. Просто Хауссер, получивший к тому времени в рядах эсэсовской молодежи кличку «Папа», становился слишком популярным.

Эсэсовская молодежь в самом деле воспринимала Хауссера, как крестного отца войск СС, основателя ваффен-СС, как своего покровителя, а главное, как первого, причем по-настоящему выдающегося, полководца СС.

К тому же в офицерских кругах стали распространяться слухи о том, что Папа собирает материал для книги о войсках СС, которая, по его замыслу, должна стать первой летописью ваффен-СС[67]. И уже вроде бы начал писать ее. Какой-то издатель даже пытался заключить с ним договор на издание этой книги.

Да, генерал становился популярным, а значит, слишком опасным для Гиммлера, который в отличие от «первого полководца СС» ничем не прославился ни при формировании СС, ни в создании ее идеологии, а главное, так ни разу и не побывал на фронте. Генрих понимал, что если бы сейчас Гитлеру взбрело в голову сместить его с поста рейхсфюрера СС и назначить Хауссера, ничего, кроме бурного восторга многих тысяч армейских эсэсовцев, это не вызвало бы. И то, что фюрер так и не решился наказать ослушника, лишний раз подтверждало опасение Гиммлера.

Однако еще большие опасения вызывало навязчивое стремление Хауссера отделить войска СС, то есть фронтовых солдат ваффен-СС, которые честно выполняли свой солдатский долг и никакими особыми зверствами не запятнали себя, от так называемых «черных СС», из которых формировались СД, гестапо, охранные отряд концлагерей и всевозможные карательные зондер-команды.

То есть по Хауссеру получалось, что существовали две СС: политическо-карательная и войсковая[68]. Уж этого-то, рассуждал Гиммлер, нельзя было допускать ни под каким предлогом.

Еще одну попытку убрать Хауссера рейхсфюрер предпринял после высадки войск союзников в Нормандии, стремясь свалить вину за поражение германских войск на него как командующего 7-й армией. Однако на сей раз Гитлер попросту не понял, о чем это рейхсфюрер пытается говорить с ним. Принципиально не пожелал понять. И это циничное «непонимание» было воспринято рейхсфюрером СС, как пощечина. Тем более что уже первого августа сорок четвертого Гитлер присвоил Хауссеру чин оберст-группенфюрера СС и генерал-полковника войск СС.

Ну а после разгромной для его армии битвы под Фале Хауссеру попросту повезло с ранением. Вместо того чтобы отстранить за бездарное командование, фюрер наградил его, тяжелораненого, Рыцарским крестом с Дубовыми листьями и Мечами. И тут уж Гиммлеру пришлось лишь проскрипеть зубами.

— Так, может быть, я предложу генералу Хауссеру, чтобы он какое-то время… — опять запустил свою «волынку» адъютант.

— Пусть входят вместе, — нетерпеливо, устало прервал его Гиммлер. — Какая уж тут, к черту, секретность?! Через пять минут пригласите их обоих.

— Ровно через пять минут, — согласно кивнул Брандт.

— А пока что попробуйте связать меня с рейхсмедиком СС Гебхардтом. Если вам это удастся, пригласите томящихся в приемной уже после телефонного разговора с ним.

— После телефонного разговора с ним, — оставался Брандт верным своей привычке повторять последние слова шефа. Словно бы пытался таким образом заставить его запомнить, что именно он приказывает своему адъютанту.

3

Свирепому Сербу и в голову не могло прийти, что на самом деле в первые же дни альпийской стажировки его отряд зомби-антарктов превратят в «кладбищенскую команду». И хотя название это происходило от слова «клад», а не от «кладбища», командиру отряда «Зомби-икс» это обстоятельство душу не согревало.

Обычно их поднимали по тревоге, садили в бронетранспортеры и по долинам, ущельям и горному бездорожью везли куда-то в глубь горного массива. Затем из небольшой части зомби гауптман Ведович, он же Свирепый Серб, формировал небольшое ближнее оцепление уже давно оцепленного эсэсовцами горного района, а остальную часть бросал на какой-то склон горы, к давно заброшенной штольне или к системе горных пещер. Именно туда, куда ему указывал до угрюмости молчаливый, рослый подполковник войск СС Курт Майнц, выступавший теперь в роли наставника и распорядителя.

В сопровождении двух эсэсовских ефрейторов-альпинистов Майнц обычно появлялся уже тогда, когда альпинистская часть отряда зомби готова была к работе. Отправив этих «смертолазов», как он называл своих ефрейторов, для прохождения маршрута и изучения ситуации, Майнц останавливался чуть в сторонке от зомби, как правило, на каком-нибудь пригорке, и терпеливо ждал, когда помощники прибудут с докладом.

Однако Свирепый Серб давно заметил, что прокладывали эти альпинистские маршруты все же не они, потому что к прибытию его зомби, крючья, где это необходимо, оказывались вбитыми, веревки — спущенными, а ступеньки прорубленными.

Уже во время третьего «захоронения» он заметил, что по склону горы от пещеры уходит группа из восьми альпинистов, причем вела их, как, глядя в бинокль, определил Арсен, женщина. Тогда же и альпинистка тоже свернула с тропы и прошлась биноклем по Ведовичу и его зомбированному воинству. Вот только продолжалось это «биноклевое» знакомство всего лишь несколько мгновений. По какой-то причине альпинистка всегда уводила свою группу, стараясь не сталкиваться с отрядом зомби.

Однако сегодня ей это не удалось. Свирепый Серб примчался, значительно опередив колонну со своими зомби, и остановил бронетранспортер так, чтобы неминуемо оказаться на пути альпинистов. Какая-то сила подталкивала его к знакомству с этой храброй женщиной. Причем влечение это было таким сильным, словно он оказался на некоем гористом острове, на котором ни одной женщины, кроме этой, уже не существовало. Судя по всему, она тоже искала возможности увидеться с ним поближе, потому что, пропустив мимо себя солдат из горно-егерской дивизии «Эдельвейс», на принадлежность к которой указывало изображение этого цветка на касках, она подождала, пока Ведович приблизится к ней.

— Вы-то, надеюсь, не зомби? — белозубо улыбнулась она, метнув взгляд на скучивших