/ / Language: Русский / Genre:adv_history, prose_military

Маньчжурские стрелки

Богдан Сушинский

В основу романа положены малоизвестные факты, связанные с полулегендарным рейдом группы полковника Курбатова, одного из непримиримых борцов с советской властью, по глубоким тылам Красной армии в 1944 году. Этот рейд не имел никакого военного или политического значения, а скорее явился проявлением отчаяния и безысходности, охвативших остатки белогвардейского подполья на пороге полного разгрома гитлеровских войск.

Однако автор предлагает свою версию давних событий…


Часть первая

Известность всякого диверсанта сотворяется многими годами его таинственной безвестности.

Автор

1

Над каменистым распадком сгущался холодный туман, клубы которого закипали где-то в глубине этой незаживающей раны земли, чтобы черной накипью оседать на огромных валунах, причудливых силуэтах скал и полуокаменевших стволах сосен.

Никакой тропы здесь не было, да и быть, очевидно, не могло, так что каждый, кто решался преодолеть распадок, должен был спускаться в него, как в погибельное чрево ада.

Проскочив небольшое плоскогорье, ротмистр Курбатов протиснулся между двумя валунами и, привалившись спиной к сросшимся у основания молодым стволам лиственницы, оскалился яростной торжествующей улыбкой. Вот она, Тигровая падь, — теперь уже рядом! Все-таки он до нее дошел. Еще каких-нибудь двести метров каменного смертоубийства — и он окажется на той стороне, у пограничной тропы Маньчжоу-Го[1]. Всего каких-нибудь двести метров… Пусть даже каменного смертоубийства. Он, ротмистр Курбатов, пройдет их, даже если бы весь этот распадок оказался утыканным остриями сабель и штыков.

Жидкость, стекавшая по пробитому в каменном склоне руслу, была ржаво-красноватой и издавала подозрительный, тухловато-серный запах. Однако ротмистра это не сдержало: опустившись на корточки, он смачивал ладони на мокром камне — ручеек был настолько слабеньким, что зачерпнуть из него было невозможно, — и потом старательно облизывал их.

Тигровая падь Ярослава не пугала. Пограничные наряды туда не заходят: ни красные, ни маньчжурские. А если где-то наверху окажется засада, он будет прорываться, перебегая от карниза к карнизу, под нависающим гребнем левого склона.

Месяц назад он провел этим ходом одиннадцать диверсантов. Это были сорвиголовы, которых Курбатов знал еще по специальному отряду «Асано»[2] и с которыми прошел подготовку в секретной разведывательно-диверсионной школе «Российского фашистского союза». Да, тогда их было двенадцать. И продержались они около трех недель. Группа скрытно прошла по железнодорожным станциям почти до Читы, пуская под откос и обстреливая эшелоны, нападая на колонны машин, вселяя страх в станичные и поселковые советы.

Что-что, а дело свое солдатское эти парни знали. Каждый сражался, как подобало русскому офицеру и воину «Асано». Восемь из них погибли в стычках, один пропал без вести, но никто не заставит Курбатова поверить, что тот сбежал. Еще одного, раненого, удалось оставить в семье белоказачьей вдовы. И, наконец, последнего, командира группы Гранчицкого, тяжело раненного в перестрелке с тремя мужичками из истребительного батальона, князю Курбатову просто-напросто пришлось добить ножом уже в километре отсюда. Да, пришлось, иначе оба попали бы в руки красных.

Поначалу каким-то чудом им все же удалось уйти от погони. И Ярослав, сколько хватало сил, нес командира на себе, хотя, приходя на короткое время в сознание, ротмистр Гранчицкий всякий раз просил его: «Только не отдавайте меня большевикам, князь! Лучше пристрелите!».

Так что совесть ротмистра Курбатова, уходившего на задание под кличкой «Гладиатор», была чиста. Насколько она может быть чистой у солдата, которому пришлось добить своего командира. Даже если к этому его принудили крайние обстоятельства.

Источаемая скальным родничком жидкость оказалась солоноватой и вообще отвратительной на вкус. Тем не менее Курбатов сумел кое-как утолить жажду, а затем снова привалился спиной к сросшейся лиственнице и несколько минут просидел так, совершенно отключив сознание, в каком-то полуобморочном небытии, в которое умел вводить себя, возможно, только он один. Потому что только он обладал некоей полубожественной-полусатанинской способностью: в самые трудные, самые опасные, а иногда и постыдные минуты как бы изымать самого себя из окружающего мира, возносясь над всем, что происходило вокруг.

Только он способен был силой воли перевоплощаться в такой дьявольский сгусток желания: «Выжить! Во что бы то ни стало выжить!», при котором не только тело, но и сознание его каким-то образом оказывались как бы изолированными от окружающего мира, защищенными от всякой угрожающей им опасности.

Нет, Курбатов не брался ни описывать это состояние, ни уж, гем более, объяснять. Однако всегда умело пользовался его таинственными возможностями: и когда нужно было дольше всех пробыть под водой, и когда приходилось ворочать непомерные тяжести, к которым в обыденной жизни даже страшно было подступаться. И когда с непостижимой безмятежностью выдерживал такое напряжение и такую боль, какие, казалось, никто другой с подобной стойкостью выдержать не сумел бы.

Теперь же именно эти несколько минут «небытия» помогли Курбатову немного восстановить силы. Почти пятьдесят километров по горным дорогам и перевалам он прошел без отдыха, причем километров семь из них — с умиравшим Гранчицким на спине. Вот почему несколько минут, которые он провел сейчас у ствола лиственницы, показались ротмистру блаженными.

Возможно, время этого блаженства удалось бы продлить, если бы вдруг до слуха его не долетел чей-то голос. Послышалось? Да нет же, действительно голоса! И говорили по-русски.

«Ну вот, а ты, исключительно по легкомыслию своему, считал, что последний бой этого «даурского похода» уже позади, — с едкой иронией на устах упрекнул себя ротмистр. — Поторопился, легионер, явно поторопился!».

Курбатов повернул карабин стволом вниз, чтобы, в случае необходимости, «стрелять из-под руки», затем проверил оба пистолета и расстегнул кожаный чехол, в котором носил специально для него сработанный кузнецом-маньчжуром метательный нож, с ложбинкой в острие для закапывания туда яда. Вот и сейчас он тоже воспользовался металлической ампулой, которая всегда хранилась в кармашке чехла.

Но, даже приводя себя в боевое состояние, ротмистр время от времени внимательно осматривал гребень распадка, из-за которого в любую минуту могли появиться или пограничники, или солдаты истребительного батальона. Время тянулось с убийственной медлительностью. Поудобнее уложив карабин на плоскую грань камня, чтобы был под рукой, Ярослав еще раз прошелся взглядом по изорванному холодными ветрами холмистому перевалу и прислушался. Вроде бы все тихо, подозрительно тихо, но уходить все же можно, тем более что задерживаться здесь становилось крайне опасно. Но именно это ощущение опасности подбадривало его.

В том-то и дело, что просто так взять и уйти ему не хотелось. Без стычки, без риска, уйти за кордон — это не для него.

2

Скорцени уже намерен был покинуть свой кабинет, когда вдруг ожил аппарат внутренней связи Главного управления имперской безопасности[3].

— Здесь Кальтенбруннер, — услышал он в трубке хрипловатый, «чавкающий» голос начальника РСХА. — Фюрер интересуется, есть ли у нас диверсанты с опытом работы на Дальнем Востоке, в частности, в Маньчжурии.

Скорцени задумчиво взглянул в затянутое металлической сеткой, слабо освещенное предзакатными лучами окно. Он провел в кабинете весь свой рабочий день, с самого утра, и теперь с тоской подумал, что, очевидно, ночь тоже придется встретить в опостылевшем кресле. В жизни обер-диверсанта рейха такие дни случались нечасто, но если уж случались, то все нутро его бунтовало против подобного сидения и буквально взрывалось: «Я, дьявол меня расстреляй, диверсант! Именно диверсант, а не конторский служащий!».

— До сих пор мне не приходилось заниматься подготовкой операций в этом районе мира, господин обергруппенфюрер[4], — холодно уведомил Скорцени.

— Плохо, — проворчал шеф имперской безопасности. — Будем считать это нашим общим упущением.

— Я так понимаю, что это упущение Канариса и Шелленберга, которые призваны были заниматься внешней разведкой. К тому же в той части мира активно действовала наша союзница, Япония.

— Видите ли, Скорцени, я не могу позволить себе отвечать фюреру с той же беззаботностью в голосе, с какой отвечаете вы. — Обер-диверсант знал, что фюрера больше раздражала невнятность, с которой вечно страдающий зубной гнилью Эрнст Кальтенбруннер произносил слова, нежели мнимая беззаботность в его голосе, однако сейчас это особой роли не играло.

— И чем же вызван интерес фюрера к Маньчжурии? — спросил он, пытаясь придать своему вопросу нотки столь любимой обергруппенфюрером озабоченности.

— Этого он не объяснил. — «Потому и не объяснил, что ты не решился уточнить», — мысленно упрекнул его Скорцени. — Но предполагаю, что фюрер недоволен демонстративной сдержанностью Японии в этом районе. На недавнем совещании он так и выразился: «Демонстративной сдержанностью, позволяющей русским безболезненно оголять свои дальневосточные тылы, перебрасывая на западный фронт свои резервы»».

— То есть серией каких-то крупных диверсий фюрер хотел бы поджечь советско-маньчжурскую границу, заставив Японию втянуться в боевые действия.

— Если он действительно примет такое решение, вам, Скорцени, придется срочно обзавестись самурайским мечом, а главное, вызубрить кодекс самурая.

— Причем зубрить придется по старинным японским текстам, по иероглифам, — поддержал его мрачную шутку обер-диверсант. Никакого желания познавать сейчас эту часть мира у него не возникало, но что поделаешь?

— Советую обратиться к оберштурмфюреру фон Норгену из восточного сектора внешней разведки СД, который немного владеет китайским, а главное, продолжает опекать кое-кого из посольства Маньчжоу-Го. Я уже вызывал его к себе. Норген считает, что ставку следует делать не на японцев, а на русских белогвардейцев, на которых здесь, в рейхе, опирается русский генерал Краснов. К слову, выяснилось, что в Маньчжурии этими белоказаками командует генерал-лейтенант Семенов.

— Я побеседую с фон Норгеном, — заверил обер-диверсант своего шефа, но в тот момент, когда казалось, что разговор уже был завершен, Кальтенбруннер вдруг произнес:

— Кстати, известно ли вам, что в свое время, по приказу Гиммлера, адмирал Канарис готовил специальный отряд разведчиков, набранных из кадетов школы СС, для совместной работы с японской разведкой?[5]

— Впервые слышу о таких кадетах, обергруппенфюрер.

— Сам только что вспомнил. Как вспомнил и то, что заниматься этими японо-кадетами рейхсфюрер СС поручил Шелленбергу.

— Уверен, что Шелленберг не откажет мне в аудиенции.

— Кроме всего прочего, вы теперь у нас — герой нации и личный агент фюрера по особым поручениям[6], — даже не пытался скрыть своей зависти Кальтенбруннер. — Не так уж и много найдется у нас генералов СС, которые не пожелали бы пожать руку, которую трепетно жали не только Гиммлер и Геринг, но и сам фюрера.

— Как вы знаете, я этим доверием не злоупотребляю, — заверил Скорцени шефа своим камнедробильным басом.

— Подтверждаю, — не стал развивать эту тему Кальтенбруннер, который одним из первых и, возможно, наиболее трепетно, пожал руку «освободителю великого дуче», и уж точно, первым назвал его «обер-диверсантом рейха». Опасаясь при этом, что фюрер легко может сместить его с должности, чтобы назначить начальником РСХА этого исполосованного шрамами «красавца», в течение одного дня сумевшего добыть себе всемирную славу лучшего из германских диверсантов. — Однако вернемся к делам маньчжурским. Начинать, судя по всему, следует с поиска следов группы японо-кадетов. Уж не знаю, чем там завершилась их подготовка, но, в свете указаний фюрера, это обстоятельство очень важно для вас, Скорцени.

— Не исключено, что фон Норген как раз и возник из числа этих самых… японо-кадетов? — выражение очень понравилось обер-диверсанту.

— Думаю, что прояснить этот вопрос будет несложно.

Положив трубку, Скорцени вернулся на свое место за столом и несколько минут просидел, подперев сомкнутыми кулаками подбородок. Он понимал, что предстоит зарываться в огромный маньчжуро-японский пласт агентуры, пласт современной и исторической информации; как понимал и то, что трудно готовиться к «походу на восток», не имея никакого представления о конечной цели похода.

— Родль, — молвил Скорцени, когда в кабинете появился его адъютант, — вам известен такой сотрудник СД — фон Норген? Оберштурмфюрер фон Норген.

— В какой-то степени. Знаю, что служит в шестом управлении, то есть в зарубежной разведке; что происходит из швабских дворян и увлекается всевозможными восточными ритуалами.

— Да вы — неисчерпаемый кладезь знаний, Родль! Завтра, к одиннадцати утра, этот швабский самурай должен быть у меня, со всеми материалами, которые у него имеются по группе кадетов школы СС, которых готовили для работы в Маньчжурии, по посольству Маньчжоу-Го, японской агентуре и русской белоказачьей эмиграции во главе с генералом Семеновым.

— Это имя не раз всплывало во время вашей встречи с генералом Красновым, — напомнил своему шефу Родль.

— Русские фамилии я запоминаю еще труднее, нежели японские.

— И все же одно из них стоило бы вспомнить, — посоветовал адъютант. — Речь идет о японском военном атташе генерале Комацу[7]. Если прикажете, я готов…

— Подобного приказа не последует до тех пор, пока не прояснится цель наших маньчжурских блужданий.

— Тем более что японцы очень подозрительно относятся к любому проявлению нашей разведкой интереса к Маньчжурии, или к Тибету.

3

В одной из газетных статей, которые рекомендовал Курбатову для чтения инструктор диверсионной школы «Асано», о бойцах диверсионной группы Скорцени было сказано, что «первый диверсант рейха» подбирал и приближал к себе не только «истинных профессионалов войны, которые умело и храбро делали свое солдатское дело». Нет, он предпочитал идти на задание только с теми, кого считал еще и романтиками… войны, кто сумел воспитать в себе этот дьявольский романтизм.

О статье этой Курбатов вспомнил сейчас не случайно: в свое время она позволила ротмистру взглянуть на себя как бы со стороны, а главное, сформировать в своем представлении идеал солдата, тот идеал — истинного профессионала и романтика войны, к которому он теперь стремился. Именно в этом идеале князь нашел объяснение всему тому «фронтовому безумию», как именовал его командир группы Гранчицкий, которое подталкивало его к осуществлению совершенно невероятных поступков. Гранчицкий тоже был лихачом, но осознавал, что его лихачество не может быть подкреплено той силой и яростью, той мощью нервов и тем холодом рассудка, которыми оно подкрепляется у князя Курбатова.

— И все же я видел какого-то человека, — вдруг опять донесся до ротмистра тонкий, почти детский голосок.

— Да ни черта ты, корешок, не видел! — раздраженно парировал ему простуженный и тоже неокрепший баритон. — Показалось, и все тут. Возвращаться надобно.

— А если это диверсант? Что тогда?

— Если диверсант, то давно за кордон ушел. Ты же не собираешься преследовать его до самого Пекина?

— Так ведь могут спросить, товарищ сержант, почему не стреляли, не попытались задержать.

Сержант не ответил; вопрос и в самом деле был не из простых.

«Наконец-то на арене появились достойные противники, — поиграл желваками Курбатов, сжимая в левой руке пистолет, а в правой нож. — Так что принимай бой, гладиатор!».

Преследователи были где-то рядом, за плоской, похожей на изодранный штормами парус, скалой. Как раз в том месте, где узкая, блуждающая между валунами звериная тропа описывала большую дугу, по которой пограничникам или охотникам, — кто бы они там ни были — придется топать еще минут пять.

— Это мог быть кто-то из промысловиков, — вновь заговорил сержант, смущенный подлостью вопросов своего напарника.

— Не похоже. Я видел его еще вон на той скале, когда вы отстали. Что на ней делать охотнику? Тем более что сюда, под границу, охотники обычно не суются.

— Почему сразу же не предупредил меня, корешок?

— Так ведь надо ж было убедиться.

— Время тебе надо было упустить, корешок. Провинился ты, Колымахов, основательно провинился. Только вздумай после этого докладывать, что я, мол, не проявил бдительности!

— Да при чем тут: докладывать — не докладывать?! Не думал я, что этот бродяга двинется в сторону границы. И потом, пока вы подошли, он уже исчез.

— Вот и пошарь теперь биноклем по склону.

— Зачем по склону, если он где-то здесь, рядом. Я уже нюхом чувствую, что неподалеку окопался.

— Если только тебе не почудилось, корешок, — уже более спокойно, примирительно, попытался завершить этот разговор сержант.

Теперь Курбатов не сомневался, что это — пограничный наряд и что за скалой их только двое. И уж совершенно ясно было, что по ту сторону ущелья, на горе, один из пограничников мог видеть только его. Правда, солдату трудно сейчас поверить, что диверсант сумел так быстро спуститься с горы, переправиться через ручей и снова подняться на возвышенность. Однако поверить все же придется.

Конечно же ротмистру ни на секунду не следовало показываться на плоской оголенной вершине горы. Но если он и совершил такую ошибку, то лишь потому, что на северном скате возвышенности, в небольшой трещине, пришлось хоронить и маскировать тело ротмистра Гранчицкого.

Весь путь к Чите и обратно князь прошел, тая в себе недовольство тем, что полковник Родзаевский назначил старшим группы не его, а ротмистра Гранчицкого, хотя именно он, Курбатов, был заместителем предыдущего командира, подполковника Ульчана. Причем сделал это полковник за день до выступления.

Когда стало ясно, что Ульчану придется лечь в госпиталь, чтобы залечить неожиданно вскрывшуюся рану, Нижегородский Фюрер, как именовали Родзаевского, несколько дней не решался назначать нового командира, хотя никто в группе не сомневался, что им станет Курбатов. Однако Родзаевский, для которого успех этого рейда был не только актом престижа, но и важным аргументом в пользу существования своей школы, остановил выбор на — как он считал — осторожном и основательном ротмистре Гранчицком, служившем к тому же в армии Колчака начальником одного из отделов контрразведки.

Если бы в группе не было Курбатова, Гранчицкий наверняка так и остался бы в памяти всех, кто его знал, осторожным и покладистым. Но в князе он вдруг почувствовал соперника, поэтому с первого же дня «даурского похода» навязал ему борьбу за лидерство. Уступая Курбатову буквально во всем: в силе, ловкости и выносливости, в диверсионной подготовке, а равно в выдержке, меткости и конечно же в родовитости происхождения, — командир вдруг сорвался, его заело, повело. Где только можно было, в пику «казачьему князю» Курбатову, он пытался демонстрировать храбрость и удаль, бессмысленно рискуя при этом собой и людьми…

Впрочем, как бы ни был Курбатов недоволен и решением нижегородского фюрера, и мальчишеским поведением его визави, он честно тащил командира на своей спине, поил и перевязывал его, подбадривал и снова тащил. Не потому, что ценил ротмистра как диверсанта и командира или считал его своим другом, а потому, что так велел долг. Тем более что простоватый, но, при всей своей вспыльчивости, не потерявший задатков порядочности, Гранчицкий оставался последним из отряда, а значит, и последним, кто мог подтвердить, что во время похода он, Курбатов, в самом деле совершал все то, что он… действительно совершал.

Да, Гранчицкий действительно оставался последним, кто мог засвидетельствовать не показную, а настоящую, диверсионную удаль, которую ротмистру Курбатову поневоле приходилось демонстрировать и своим, и врагам. Причем князь не сомневался, что свидетельствовал бы командир по этому поводу предельно честно, не терзаясь ревностью к силе и удачливости соперника. Правда, перед гибелью Гранчицкий признался ему в том, в чем признаваться не должен был. Прежде чем принять в себя «кинжал милосердия», он вдруг сказал:

«А знаешь, князь, плохо, что отношения у нас с тобой как-то сразу не заладились».

«Стоит ли сейчас об этом?» — отмахнулся Курбатов.

«Да, нет, я не в смысле выяснения этих самых отношений… Просто мысль у меня была: сразу же после выполнения задания уйти в Монголию, а оттуда — в Персию».

«В дезертиры решили податься, ротмистр?» — иронично ухмыльнулся Курбатов.

«…Сначала выполнить приказ, а только потом уйти, — уточнил Гранчицкий. — Но только для того уйти, чтобы затем, уже в Германии, присоединиться к частям генерала Краснова[8], под командованием которого я когда-то начинал свою службу».

«И чем же вас не устраивала служба под знаменами атамана Семенова?».

«К атаману особых претензий не имею. А вот к японцам… Попомните мое слово: досидят они трусливо в своей одичавшей Маньчжурии до тех дней, когда Советы разгромят фюрера, а затем примутся за них. Вот тогда-то и сдадут нас япошки энкавэдистам. Всех, под чистую, сдадут, чтобы таким образом от Сталина откупиться. Но я-то офицер, а не жертвенный баран!».

«Порой и меня тоже подобные мысли посещали, — признался Курбатов. — О побеге в Персию и войсках Краснова, правда, не мечтал, тем не менее…».

«Так вот, поначалу у меня возникла идея пригласить в попутчики вас, ротмистр Курбатов. На силу и храбрость вашу решил полагаться. Однако очень скоро понял, что попутчиков из нас с вами не получится».

«Не получилось бы, не стану разуверять вас, Гранчицкий. Тем не менее побеседовать со мной по душам следовало бы. Возможно, тогда и отношения наши складывались бы по-иному».

Вместо ответа командир группы лишь отчаянно, словно пытался изгнать боль свою не только из тела, но из самой души, застонал.

«Только ни Родзаевскому, ни Семенову об исповеди этой моей не сообщайте», — попросил Гранчицкий, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

«Согласен, ни к чему это».

«Чтобы еще чего доброго не подумали, что я специально группу погубил, — каждое последующее слово он произносил с таким трудом, словно выдыхал его с остатками жизни. — Я ведь не от фронта бежать хотел, а, наоборот, на фронт. Какое уж тут дезертирство? Потому и прошу вас о снисхождении…»

«Слово чести, что никто о нашем разговоре не узнает, — заверил его Курбатов. — Все останется сугубо между нами».

«В таком случае будем считать, что исповедь моя состоялась. А теперь окажите милость, князь, одарите меня «кинжалом милосердия», чтобы и от мучений избавить, и коммунистам не сдать».

Прервав поток воспоминаний, Курбатов присел под выступ валуна и вновь прислушался к тому, что происходит за скалой.

— Ну что ты все высматриваешь и высматриваешь? — кончилось тем временем терпение у сержанта-пограничника, уже Раскаивавшегося в том, что передал бинокль рядовому. — И так понятно, что никакого дьявола там нет.

— Неужели ж показалось?! Быть такого не может!

— А раз теперь там никого нет, то будем считать, что и не было. Понял, Колымахов? Возвращай бинокль и наслаждайся видами природы своими двумя.

— Что я должен понять, товарищ сержант? — убивал Колымахов своей дотошностью уже не только сержанта, но и Курбатова. — Что-то я вас не понимаю.

— А то, что если уж тебе сказано, что никакого диверсанта не было, значит, и не было, — начальственным тоном проговорил сержант. — Показалось, и все тут. Видишь, вон там, у вершины, сухое дерево? Вот его ты как раз и принял за диверсанта. Поэтому докладывать старшему лейтенанту не о чем.

— Не вижу я там никакого дерева, — огрызнулся Колымахов. — Зато знаю, что вы — командир отделения, а значит, вам виднее: что с биноклем, что без него.

— Расторопный ты мужик, Колымаха. Мудрый и скользкий, как полуоблезлый змей.

— Идтить нам надо, товарищ сержант. Вечереет уже, а нам еще назад, к заставе, топать вон сколько.

— Относительно «идтить», — с этим я, корешок, согласен. И не боись, успеем, дотопаем. Только впереди, вон, — Тигровая падь, поэтому молчи и зырь в оба.

Пограничники затихли и на какое-то время как бы исчезли. Однако воцарившаяся тишина лишь заставила Курбатова предельно напрячь слух. Когда послышалось, как на изгибе тропы прошуршал, слетая вниз, камешек, ротмистр попробовал переметнуться за выступ скалы, но оказалось, что, привалившись к лиственнице, он неосторожно протиснул плечо в просвет между стволами. Обнаружил Ярослав эту западню только тогда, когда почувствовал, что оказался зажатым ими.

Курбатов уперся рукой в один из стволов, отогнул его так, что где-то у основания послышался треск, и, освободившись, со злостью упрекнул себя: «Что ж ты так, по-идиотски, подставляешь себя?! Окажись ты послабее, взяли бы тебя красные кордонники, словно волка в капкане!».

* * *

Освободиться Курбатов успел как раз к тому моменту, когда в просвете между скалами мелькнула фуражка одного из пограничников. И единственное, что успел ротмистр, так это переступить через шлемоподобное острие камня и вжаться в расщелину за выступом скалы.

Сержант покряхтел, стоя у выступа, однако зайти за скалу так и не решился. Еще несколько мгновений, и шаги его послышались по ту сторону камня, где начиналась небольшая, покрытая альпийской травой ложбина. Но… сержант-то ушел, а вот дотошный рядовой Колымаха задержался.

— Слышь, старшой, — проговорил он, — комзаставы сказывал, что распадок этот стеной замуруют и минами обставят. Знающие люди говорили, будто в прошлом году здесь восемь групп нарушителей всяких, в основном контрабандистов, задержали-постреляли.

— Да пусть хоть весь кордон замуровывают, — отмахнулся от него сержант.

«Из новичков, потому и болтливы, как базарные бабы», — презрительно ухмыльнулся Курбатов, сжимая в руке нож.

— Эй, товарищ сержант, гляньте-ка!

Услышав этот возглас Колымахи, ротмистр мельком бросил взгляд на лиственницу и инстинктивно отшатнулся от скалы. На камне, у сдвоенных стволов, лежал его короткий кавалерийский карабин. Курбатов попросту забыл его! Невероятно, но, больше привычный к пистолету, ротмистр действительно забыл о том, что добирался сюда с карабином за спиной!

Колымаха еще дважды негромко окликнул сержанта, однако тот, то ли не расслышал его, то ли не желал реагировать на болтливость рядового, но так и не отозвался.

— Так ведь стрелявка здесь чья-то! — возмутила рядового бесшабашность командира наряда. Сейчас он наверняка заметил бы Курбатова, если бы только взгляд его не был прикован к этому злосчастному карабину, брошенному кем-то у самой тропы, а словно бы сброшенному Всевышним откуда-то с неба.

Увидев плечо приземистого, худощавого солдатика, ротмистр Курбатов, этот почти двухметрового роста медведеподобный увалень, неслышно ступил ему за спину и не просто закрыл ладонью рот, а с такой силой впился пальцами ему в щеки, что почувствовал, как затрещали челюсти. И кинжал в грудь вводил с такой лютью, что, пронзив ее, чуть было не достал лезвием собственного ватника.

Вытерев кинжал о шинель убитого, Курбатов плавно опустил тело на землю и снова метнулся к скале. Теперь можно было уходить, но именно сейчас уходить Курбатову не хотелось. Встреча с командиром наряда обещала еще несколько минут риска, так мог ли ротмистр отказать себе в них?!

— Агов, Колымаха! — позвал возвратившийся с полпути сержант. — Уж не в Маньчжурию ли бежать ты настроился?!

— В Маньчжурию, куда же еще? — спокойно ответил Курбатов, как только из-за скалы выглянул ствол красноармейского автомата.

Приземистый пограничник вздрогнул и долго, очень долго поднимал голову вверх, пока где-то там, на высоте двух метров, не увидел непроницаемое, цвета полуобожженного кирпича, суровое лицо. И это последнее, что ему суждено было увидеть. Мощным ударом левой ротмистр выбил из его рук оружие, а правой тотчас же припечатал затылок к ребристому выступу скалы, потом еще и еще раз.

Сержант еще был в сознании, когда Курбатов приподнял его и почти на вытянутых руках перенес к лиственнице.

— Кто ты? — в ужасе спросил этот низкорослый коренастый парнишка, глядя на облаченного в красноармейскую форму Курбатова расширенными, помутневшими глазами.

— Смерть твоя. Гнев Божий. Когда даурцы узнают о твоей гибели, распятие Христа покажется им сатанинскими шалостями.

Вновь оглушив сержанта, ротмистр забрал у него документы и взвалил себе на плечо. Упершись плечом в один из стволов, он ногой оттянул другой, а затем, сорвав пограничника с плеча, буквально вогнал его тело в образовавшийся просвет.

Курбатов уже преодолел почти весь распадок, а вслед ему все доносился и доносился душераздирающий вопль раздавливаемого человека. И не было никого в этом мире, кто бы спас его или хотя бы милосердно помог умереть.

4

Ничего общего с типом людей, которым суждено проводить лучшие годы своей жизни в архивных хранилищах, у барона фон Норгена не наблюдалось. Перед Скорцени предстал рослый тридцатилетний блондин, со вздернутыми костлявыми плечами и несоразмерно большой, по-гренадерски выпяченной грудью. Окинув взглядом его фигуру, обер-диверсант сразу же определил, что в свое время барон пренебрег наращиванием мышц, которых ему теперь явно не хватало, тем не менее вид у него молодцеватый. Вот только лицо его казалось не по-мужски округленным, приобретавшим библейско-ангельский вид. И просматривалось в этом личике нечто отталкивающе херувимское.

— Вам известно, барон, в связи с чем вы приглашены сюда?

— Из всего того сумбура, который умудрился выплеснуть ваш адъютант, я заключил, что вас, господин штурмбаннфюрер, интересуют: «Маньчжурский отряд» Гиммлера, а также отношения между командованием Квантунской армии и правительством Маньчжоу-Го. И еще состояние диверсионной подготовки в дальневосточной русской армии генерала Семенова, — голосом смертельно уставшего и ко всему в этом мире безразличного человека доложил фон Норген.

— Вы сформулировали пункты моей заинтересованности значительно четче, нежели способен был сформулировать я сам, — сознался Скорцени, предложив барону кресло у приставного столика. Садитесь и излагайте — кратко и предельно ясно.

Барон опустился в кресло с таким облегчением, словно намерен был тотчас же погрузиться в глубокий сон, однако вовремя спохватился и извлек из папки листик бумаги и наполненный фотоснимками конверт.

— Здесь список тех шести воинов СС, бывших кадетов, которые, как мне известно, все еще живы. Всего же нас было сорок. Остальные — кто погиб, кто в плену; несколько бывших курсантов получили тяжелые ранения и в дальнейшем непригодны… Кроме разведывательно-диверсионной и общефизической мы также получали начальную языковую подготовку, изучали историю Китая и Маньчжурии, их традиции и современное государственное устройство. К тому же каждый из нас уже владел определенными основами всех этих дисциплин, поскольку они были обязательным условием зачисления в группу.

Скорцени прошелся взглядом по списку: оберштурмфюрер Норген, гауптштурмфюрер Зарински, унтерштурмфюрер Штомберг.

— Почему этот Штомберг всего лишь унтерштурмфюрер? — прервал он чтение.

— Многие в группе к моменту обучения не были офицерами СС. И еще — из этой группы все, кроме меня, побывали на фронте.

— Мужественное признание, — нервно поиграл изуродованной щекой Скорцени. — Однако это не скажется на отношении к вам, барон. Вы нужны нам как специалист. Оберштурмфюрер Шольз, гауптштурмфюрер Рейнер, штурмбаннфюрер Анскен, — завершил он чтение списка уже вслух. О планах фюрера относительно создания отряда «японо-диверсантов», которые бы действовали на маньчжурской границе совместно с белыми русскими и японцами, вы уведомлены. Станет ли вновь созданный отряд сугубо диверсионным или же составит основу экспедиционной группы «Шамбала», — пока неизвестно. Все будет так, как решат обстоятельства и фюрер.

— Но позволю себе заметить, что бывшие командующие Квантунской армией генерал Уэда и генерал Хондзио были решительно против и того, чтобы германская разведывательно-диверсионная служба свободно разгуливала по Маньчжурии, и того, чтобы его армия ввязывалась в германо-русскую войну. По крайней мере до той поры, когда падет Москва[9]. Причем их активно поддерживали в этом вопросе начальник континентальной разведки Доихара Кендзи, которого считают «японским Лоуренсом», и начальник полиции армии генерал Тодзио.

— Ну, мнение начальника полиции…

Барон изобразил на своем ангельском личике снисходительное удивление и тоном школьного учителя произнес:

— Да ведь дело не только в том, что в свое время он курировал квантунскую и маньчжурскую контрразведки. Но и в том, что теперь генерал Тодзио, обладатель высшей японской награды — ордена Восходящего Солнца, является очень влиятельным при императорском дворе военным министром Японии и личным другом премьер-министра страны, принца Фузимаро Коноэ, — выложил он из конверта фотографии японской элиты.

— Согласен, что это уже меняет отношение к нему.

— Кстати, Тодзио возглавляет корпус наиболее воинственных генералов, требующих от императора и правительства дальнейших завоеваний в Азии. Что же касается Доихара, то напомню, что это он, еще будучи полковником разведки, похитил последнего китайского императора династии Цинь, юного Генри Пу-и, из Тяньцзина и доставил в Японию, после чего тот стал императором Маньчжурии. Отсюда и влияние «японского Лоуренса» при маньчжурском императорском дворе.

Скорцени с большим трудом подавил в себе желание выставить этого всезнающего «херувимчика» за дверь, но, поскольку он всегда с большим почитанием относился ко всякому истинному специалисту своего дела, то, как можно вежливее, в совершенно несвойственной ему великосветской манере произнес:

— Вы окажете мне любезность, барон, если назовете еще и фамилию нынешнего командующего этой самой Квантунской армией.

— Генерал Умедзу. Типичный самурай. Как политик он значительно уступает своему предшественнику Уэда, который чувствовал себя полновластным правителем Маньчжурии и всего Северо-Западного Китая, зато еще более упрямый и несговорчивый.

— То есть я обязан доложить фюреру, что вы, барон, решительно против создания Маньчжурского диверсионного отряда? — саркастически ухмыльнулся Скорцени.

— Более аргументированно против его создания будет высказываться бывший военный атташе, а ныне — германский посол в Японии генерал-майор Эйген Отт, с которым я состою в родстве и с которым постоянно консультируюсь, — окончательно добил его барон. — И еще одна деталь: нынешний начальник полиции Квантунской армии генерал Ходзимото является настоятелем всех синтоистских общин Маньчжурии.

— То есть настоятелем всего местного масонства?

— …В архивах которого хранится немало тайных сведений, касающихся Шамбалы, высших посвященных, связей с космосом, «солнечных дисков»[10] и всего прочего. Именно здесь по-настоящему чтут завет божественного настоятеля японцев Ямато, иероглифично выраженный в формуле древнеяпонского императора Дзимму — «Хакко Итио». Что означает: «Накроем весь мир одной крышей и сделаем своим домом». В древнейшей японской летописи «Ниппон-секи» так и записано. В то время как об амбициях Третьего рейха там ни слова.

Скорцени уперся кулаками в поверхность стола и с минуту задумчиво смотрел куда-то мимо фон Норгена. Он понимал, что барон прав: слишком поздно и бессмысленно затевать сейчас диверсионные игры в Маньчжурии, особенно если японцы против германского присутствия в этой стране. Куда разумнее было бы готовиться к экспедиции в Шамбалу, при подготовке к которой японцы окажутся более сговорчивыми.

— Будем считать, что у нас общий взгляд на эту проблему, барон, — наконец произнес он. — Подготовьте от моего имени бумаги, которые позволили бы в течение недели собрать указанных здесь офицеров в известном вам замке Фриденталь, на Курсах особого назначения. Отряд по-прежнему будет называться «Маньчжурским», но теперь уже в целях конспирации. На самом деле — пополненный, международный и хорошо подготовленный, он осуществит «деловой визит» в Шамбалу. До прибытия князя Курбатова старшим этой группы назначаетесь вы, барон.

— Слушаюсь и повинуюсь, господин штурмбаннфюрер, — взбодренно щелкнул каблуками фон Норген.

5

— Что с группой, которую вы послали к Чите, полковник? — поинтересовался атаман Семенов, прежде чем успел предложить Родзаевскому кресло. — Помнится, мы возлагали на нее не меньше надежд, чем японцы — на всю Квантунскую армию.

Было что-то демоническое в облике полковника: худощавое нервное лицо с утонченными, но почему-то совершенно не красившими его чертами; тонкие бескровные губы, красные воспаленные глаза, султан редких седых волос, едва прикрывавших два ожоговых шрама.

— Мои оценки группы намного сдержаннее, — покрылся бледными пятнами Родзаевский, болезненно воспринимавший любые попытки иносказания, малейшее стремление свести разговор к шутке или подковырке. Всего этого он просто-напросто не воспринимал, да и терпеть не мог. — Хотя, не скрою, группу ротмистра Гранчицкого считаю лучшей из всего, что только можно было составить из нынешних курсантов.

— И что в результате?

Только сейчас полковник сел, достал из золоченого портсигара гавайскую сигару, внимательно осмотрел ее, словно выискивал признаки, по которым можно определить, отравлена ли она, и лишь после этого, испросив у генерала разрешения, закурил, с удовольствием, артистично вдыхая в себя горьковато-ароматный дым. Семенов уже знал, что это были особые, немыслимо ароматизированные сигары, которыми в Харбине наслаждался, очевидно, только Родзаевский, и генерал уже в который раз с трудом воздержался от того, чтобы попросить у него закурить. Сам полковник этих сигар никому и никогда не Предлагал. Даже атаману. Для угощений он обычно держал в запасе другой портсигар, с папиросами, набитыми тухловатым Маньчжурским табаком.

— Из ft с ей группы вернулся только один человек. Час назад я беседовал с ним. Убедился, что его информация в основном совпадает с данными, полученными от агентов.

— Только один из всей группы?! Что ж это за подготовка такая? Мы что, готовим своих диверсантов для одного рейда?

— Следует учесть, господин генерал-лейтенант, что группа свинцово «прошлась» по всему Забайкалью, и при этом вела себя отлично, задание в основном выполнила. Если бы не излишний риск, которому чуть ли не каждый день подвергал ее ротмистр Гранчицкий, таких потерь не было бы. Да, Гранчицкий, с его маниакальной потребностью красоваться на виду у врага и под его пулями, о чем дважды с осуждением сообщал радист группы. Для лихача-окопника это еще кое-как приемлемо, но только не для командира диверсионной группы, действующей в тылу врага. Причем его поведение оказалось совершенно неожиданным для меня. Потому что лично я знал его как человека, хотя и храброго, тем не менее крайне осторожного и осмотрительного.

Генерал-лейтенант Семенов поднялся и неспешно, вразвалочку, прошелся по кабинету.

Наблюдая за ним, Родзаевский уже в который раз поймал себя на мысли, что в этом генерале действительно нет ничего генеральского. Казачий батька-атаман — еще куда ни шло, но строевой генерал!.. И дело не в том, что сам он, Родзаевский, все никак не мог дослужиться до генеральских погон, то есть не в зависти. Просто он всегда очень щепетильно относился к соответствию чина, титула и даже положения в обществе того или иного человека — с его фигурой, выправкой и внешностью. И никакие заслуги, никакая родословная, никакие подвиги не могли смирить его с человеком, в отношении которого «нижегородский фюрер» однажды — то ли вслух, то ли про себя — не изрек бы чего-то вроде: «И этот человек позволяет себе носить генеральские эполеты?!» или «Он еще смеет называть себя бароном?!».

Что же касается генерала Семенова, то вряд ли кто-либо другой из белого генералитета давал фюреру Российского фашистского союза столько поводов для подобных восклицаний. Это был широкоплечий, коренастый человек, со скуластым, но в то же время худощаво-обветренным лицом, на котором, в обрамлении плавных славянских черт, явно проступали резкие монгольские штрихи. Те самые, что так близко роднили Семенова с великим множеством его земляков, казаков-забайкальцев, чьи предки, осев здесь еще со времен казачьего исхода из разрушенной Запорожской Сечи, успели за несколько поколений не только основательно обрусеть, но и порядочно «обазиатиться»… Во внешнем облике генерала, в его грубоватых, неинтеллигентных манерах, действительно было мало такого, что напоминало бы о его потомственной белой офицерской кости, зато было много того, что выдавало в нем этнического бурята.

И если полковник Родзаевский, очень ревниво относившийся к расовой чистоте и голубизне офицерской крови, все же искренне уважал Семенова, то лишь потому, что видел в нем не строевого русского генерала, а талантливого казачьего атамана. Он потому и не воспринимал главнокомандующего здесь, в его кабинете, что знал, как бесподобно перевоплощается этот человек, оказываясь в казачьем кругу, в седле, скомандовав такое милой его душе: «Сабли наголо!».

— Посылать во главе диверсионной группы человека крайне осторожного и осмотрительного? — по-азиатски сморщил обожженное ледяными байкальскими ветрами лицо атаман Семенов, возвращаясь к своему креслу. — Ну вы, полковник, оригинал!..

— Не такой уж оригинал, если учесть, что все сказанное следует воспринимать применительно к командиру диверсионного отряда.

— Тогда что следует понимать под термином «излишний риск»? Пусть даже и применительно к командиру диверсионного отряда. Это какой такой риск, по диверсионным понятиям, следует считать излишним?!

«Не складывается у нас разговор» — с волнением отметил Родзаевский, пригашивая сигару и краем глаза следя за выражением лица главнокомандующего. Почему не складывается, под какие такие выводы генерал-атамана не складывается, — этого Полковник понять пока не мог.

— Вы задали трудный, я бы даже сказал, философский вопрос: Но если позволите…

— Кто этот вернувшийся? — резко перебил его Семенов. — Кто таков?

— Ротмистр Курбатов.

— Кажется, припоминаю. Богатырский рост, медвежья сила.

— К тому же, по-славянски, а может, и по-арийски, златокудрый, как бог. И кличка Легионер.

— Ну, кличку он мог бы придумать повнушительнее, — проворчал генерал-атаман.

— Почему же? — вальяжно возразил Родзаевский. — Легионер… В Европе это звучит. Кстати, Курбатов сам избрал ее. Историей Древнего Рима увлекается, а посему любимое, можно сказать, словечко.

Семенов сделал несколько глотков рисовой водки, к которой уже давно пристрастился из-за ее слабости: вроде бы зря не сидишь, пьешь, а не хмелеешь, и долго подкручивал пышные, по-казачьи неухоженные усы.

— А то, что римлянин ваш, в соболях-алмазах, только один из всей группы вернулся — никаких сомнений не вызывает? — недоверчиво сощурился атаман.

— На предмет того, что красные могли его перевербовать? Исключается. Почти исключается. Во всяком случае, никаких оснований не верить ему у моего собственного СД пока что нет.

— У кого?! — не понял генерал-атаман.

— Я сказал: «У моего СД». Так у германцев называется внутренняя служба безопасности войск СС. Так вот, никаких оснований подозревать его у моих службистов пока что нет. Курбатов сообщил, что последним погиб ротмистр Гранчицкий, уже у самого кордона. Легионер тащил его на себе, сколько мог.

— Это он так заявил: «Тащил, до самого кордона…». А что было на самом деле, этого мы не знаем. Не исключено, что ваш Легионер сам вверг себя в одиночество. Мол, один вернулся — одному и слава.

Родзаевский хотел было довольно резко возразить, но вовремя придержал язык. Подозрительность атамана была общеизвестной. Он способен был душу вымотать, выспрашивая по поводу какого-либо, порой совершенно незначительного, события, добывая все новые и новые подтверждения правильности своих подозрений.

— Но других сведений не поступало, да и вряд ли поступят, — как можно вежливее заметил полковник, понимая, что его заверения показались Семенову неубедительными.

Странная вещь: еще несколько минут назад полковник сам готов был заподозрить, что Курбатов умышленно сделал все возможное, дабы вернуться без Гранчицкого. Родзаевский знал, сколь честолюбив этот отпрыск казачье-княжеского рода Курбатовых. Но сейчас Родзаевский забыл о своих подозрениях и готов был отстаивать парня хоть перед всем генералитетом армии, как, впрочем, и перед японской контрразведкой.

— Кроме того, у меня, извините, нет оснований не верить этому офицеру. Сила и звериная лють, слава богу, не лишили его обычной человеческой порядочности, что у людей нашей профессии ценится не меньше, нежели в коммерции.

— Сравненьице у вас, однако, — брезгливо поморщился Семенов. — Я так понимаю, что вы готовы верить ему на слово, — все ближе и ближе наклонялся атаман к полковнику, размеренно постукивая по столу ножкой рюмки. — Всему, что он, единственный из группы оставшийся в живых, и даже не раненый, рассказывает об этом походе…

— Я не могу посылать людей за кордон для диверсий, не веря им, как самому себе, — внутренне вспылил Родзаевский. — И потом, не забывайте, господин атаман, что в Совдепию он уходил по рекомендации руководства «Российского фашистского союза»[11], до сих пор еще ни разу не запятнавшего себя трусостью или изменой своих воинов.

— Я так понимаю, что следующую группу вы собираетесь посылать в Россию уже под началом ротмистра Курбатова?

— Во всяком случае, японцы требуют, чтобы мы активизировали разведывательно-диверсионную работу в Забайкалье и на Дальнем Востоке.

— Но если окажется, что и эту группу Курбатов сдаст красным, а сам вернется, чтобы рассказывать вам байки, — всенепременно вздерну обоих, на одной перекладине!

— Еще раз повторяю, господин генерал: лично у меня нет оснований сомневаться в правдивости рассказа ротмистра, — мгновенно побледнел Родзаевский, чувствуя себя предельно оскорбленным. Полковник никогда не спорил, вообще старался не вступать в полемику. Однако Семенов хорошо знал, что если у него побледнела переносица, значит, самолюбие «нижегородского фюрера» вспахано до наивысшего предела. Впрочем, Семенова его реакция еще ни разу не охлаждала, скорее наоборот…

— Это у вас, полковник, нет оснований, да у вашего вшивого СД, — самодовольно ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла Семенов. — А у меня, любезнейший, имеются.

Теперь затылок его покоился на бархатном подголовнике, между двумя большеголовыми, вырезанными из красного дерева драконами.

«По соседству с этими тварями он и сам кажется такой же тварью, — съязвил про себя Родзаевский, недолюбливавший атамана уже хотя бы за то, что тот на дух не переносил пропагандируемую им, полковником, фашистскую идеологию. — Кстати, всегда садится только в это кресло, очевидно, чувствуя себя в нем чуть ли не повелителем Поднебесной».

— Возможно, я и соглашусь с вами, господин генерал. Но не раньше, чем стану обладателем хотя бы одного неопровержимого факта измены князя Курбатова. Так что вы уж извините.

— Если по правде, у меня фактов тоже пока что нет, есть только сомнения, — продолжал по-драконьи улыбаться атаман. — Хотя то, что вернулся всего лишь один, не получив, как я понял, ни малейшей царапины…

— Простите, господин генерал, но Курбатов и не сообщает ничего такого, что требовало бы нашего с вами особого доверия. Он всего лишь вернулся с опасного рейда по большевистским тылам, идти в который набиралось не так уж много охочих. Представ передо мной, Курбатов доложил: «Вернулся. Задание выполнил. Группа погибла. Вот письменный рапорт о боях, диверсионных операциях и потерях». И все. Никакого бахвальства. Рапорт скупой и, как я понимаю, написанный рукой человека, которому безразлично, как будут оценены его личные заслуги. Это истинный, прирожденный, если хотите, диверсант.

Какое-то время главнокомандующий иронично всматривался в лицо «русского фюрера». Однако настаивать на своих сомнениях уже не решался.

— Убедили, полковник, убедили. Но лишь потому, что мне самому хотелось, чтобы вы сумели убедить меня. Вам придется завтра же направить этого ротмистра ко мне.

— Можно и завтра. Но в данную минуту он ждет вашего приглашения во дворе. Я прихватил его на всякий случай, в роли телохранителя. Прикажете своему адъютанту позвать?

— Если он здесь, это меняет дело. Это совершенно меняет дело, полковник. — Атаман прикрыл глаза и надолго задумался. Его поведение уже начинало интриговать Родзаевского. — Но прежде чем Курбатов предстанет перед нами, я хотел бы объяснить, почему вдруг засомневался в этом офицере. Потому что с сего дня мне хочется доверять ему больше, чем кому бы то ни было. — Семенов выжидающе взглянул на «нижегородского фюрера», но тот предпочитал выслушивать генерала, не задавая никаких наводящих вопросов. — Вот почему я еще раз позволю себе спросить: вы, наш фюрер, действительно всегда и во всем можете положиться на этого ротмистра?

— Я бы согрешил против Бога и истины, если бы стал утверждать, что он чист и безгрешен, аки апостол Павел после исповеди. Но теперь уже должен признаться, что хорошо знал его отца, есаула князя Курбата.

— Курбата? Так этот ваш ротмистр — сын Курбата?! — удивленно воскликнул Семенов.

— Вот в этом уже, господин генерал, сомневаться не стоит.

— Да я прекрасно знал этого есаула. В январе восемнадцатого он командовал сотней в отряде, с которым я вышел из Китая на станции Маньчжурия, чтобы пройтись рейдом по Стране Даурии. Курбат этот был человек-зверь. Я дважды лично видел красных, которых он в пылу боя разрубил от плеча до седла. Однажды, оставшись без сабли, он выдернул из стремян какого-то красноперого сосунка и, захватив за грудь и ремень, несколько минут отражал им удары, словно щитом.

— А под станицей Храповской, — поддержал его повествование нижегородский фюрер, — Курбат выбрался из-под своего убитого коня и, поднырнув под жеребца красного партизана, поднял его вместе со всадником. Все сражавшиеся вокруг него на несколько мгновений прекратили схватку и очумело смотрели, как этот казарлюга, пройдя несколько шагов с конем на спине, бросил его оземь вместе со всадником.

— Вот как? Об этом случае я не знал. Верится, правда, тоже с трудом.

— Ничего удивительного. Когда слушаешь рассказы о Курбате, трудно понять, где правда, а где вымысел. Но смею заверить вас, атаман, что эту сцену я наблюдал лично. И еще могу засвидетельствовать, что по силе и храбрости сын значительно превзошел отца. В свои двадцать три это уже проверенный в боях, испытанный походами воин.

— Получается, что родился он уже здесь, в Маньчжурии?

— Нет, еще за Амуром. Отец взял с собой двух станичников и перешел границу, чтобы увести жену и сына. Случилось так, что в перестрелке жену и одного станичника убили, отца тяжело ранили. Но сын вместе с другим станичником сумел отбить его и донести до ближайшего маньчжурского села, где он и скончался.

— Вот видишь, полковник, об этом я тоже не знал, — с грустью констатировал атаман. — Много их, есаулов, ротмистров, сотников да подпоручиков полегло на моей памяти. — И словно то, что отец ротмистра, есаул Курбат, погиб после тяжелого ранения при переходе границы, придало веры в его сына, приказал:

— Адъютант, ротмистра Курбата ко мне!

— Теперь уже Курбатова, — вежливо уточнил Родзаевский.

— С какой такой хрени! — недоуменно взглянул Семенов на полковника. Он хорошо помнил, что есаула все же величали Курбатом, да и нижегородский фюрер именовал его именно так.

— Для сугубо русского, так сказать, благозвучия, — объяснил Родзаевский.

— А чем Курбат не благозвучно? Тем более что происходит-то он из древнего рода.

— Нам и в самом деле известно, что отец его — из древнего казачье-дворянского рода Курбатов, который появился здесь еще с полком запорожцев, направленных на Амур для несения пограничной службы. Но с тех пор, когда ротмистр стал членом «Российского фашистского союза», мы сочли, что с запорожскими корнями он порвал окончательно. Опять же, дворянин, князь…

— Князь — это очень даже к месту, если учесть, что ему, как я теперь понимаю, предстоит очень важное задание.

Они оба умолкли и посмотрели на дверь, как на театральный занавес, поднятие которого слишком затянулось.

6

Переступивший порог кабинета пшеничноволосый гигант как-то сразу заполнил собой большую часть пространства. Почти по-женски красивое лицо его, с четко очерченными губами и слегка утолщенным на кончике римским носом, казалось в одинаковой степени и добродушным, и презрительно-жестоким. В то же время широкие, слегка обвисающие плечи казались вылитыми из металла, — настолько они выглядели непомерно могучими и тяжелыми, даже в соотношении с поддерживавшим их мощным туловищем.

— Господин генерал, господин полковник… — твердым, чеканным слогом проговорил вошедший. — Ротмистр Курбатов по вашему приказанию явился.

Прошло несколько томительных секунд молчания, прежде чем атаман пришел в себя после созерцания этого пришельца, и с заметным волнением в голосе, приподнимаясь со своего трона, произнес:

— Так вот ты какой, энерал-казак, сын есаула Курбата?! Вот она, кость какая, нынче пошла — нашенская, даурская! Любо, любо!.. Чего молчишь, полковник Родзаевский? Посмотри, какие у нас казаки нынче в строю!

— Об этом-то и речь, господин атаман, об этом и речь, — подхватился фюрер «Российского фашистского союза», с почтением глядя на молодого диверсанта. — Любая группа, уходящая за кордон, почтет за честь…

«Значит, это ты и есть тот самый ротмистр Курбатов…» — уже как бы про себя, пробубнил атаман, с трудом сумев справиться с охватившим его оцепенением. Сейчас, вернувшись в свое кресло, он вообще казался сам себе презрительно слабым и ничтожным рядом с этим человеком-горой.

— Не знаю, тот ли, батька-атаман, — с достоинством пробасил ротмистр. — Но что Курбатов — это точно.

Генерал вновь испытующе осмотрел его. Пышные, слегка вьющиеся волосы, «полуримское-полурусское», как определил его для себя главнокомандующий, лицо, с выпяченным массивным подбородком и четко очерченными толстоватыми губами, не по-мужски большие голубовато-зеленые глаза…

Улавливалось нечто презрительно-жестокое и внушающе-жесткое в удивительной красоте этого человека. Вырваться из-под власти его привлекательности и гипнотизирующего взгляда было бы трудно даже в том случае, если бы он явился в этот дом с миссией палача.

— Так, говорят, что вы храбры, ротмистр, до дерзости храбры, — с каким-то легким укором произнес генерал.

— Как и положено быть даурскому казаку, — с какой-то грустноватой усталостью в голосе объяснил князь.

Длинная драгунская сабля у ноги гиганта была похожа на неудачно прикрепленный кинжал. А двадцатизарядный маузер в грубо сшитой кожаной кобуре он носил на германский манер — на животе, только не слева, а справа; да и шитая на заказ фуражка с высокой тульей тоже напоминала фуражку германского офицера.

Атаман уже собирался съязвить по этому поводу, потребовав, чтобы ротмистр его белой Добровольческой армии придерживался установленной формы одежды, но вспомнив, что Курбатов — один из активнейших штурмовиков «Российского фашистского союза», запнулся на полуслове. Подражание эсэсовцам в этом «Союзе» было делом заурядным. В свое время главком пытался пресечь этот «разгильдяйский манер» и потребовать раз и навсегда… Но поднаторевший на политике и геббельсовской пропаганде Родзаевский сумел умерить его командный пыл одной-единствениой фразой: «Зато какое раздражение это вызывает у японских чинов! Диктовать нам, какую форму носить, они не могут, однако же и мириться с нашим пангерманизмом тоже не желают, несмотря на то, что с германцами пребывают в союзниках».

И нижегородский фюрер был прав. Поначалу япошки совсем озверели. Этих недоношенных самураев из Квантунской армии до глубины души возмущало, что содержавшиеся на их средства белогвардейские офицеры, которые в будущем должны составить костяк военной администрации Страны Даурии, находящейся под протекцией «императора Великой Азии», слишком демонстративно тянулись ко всему германскому или, в крайнем случае, предпочитали следовать традициям русской императорской армии; что русские казаки с презрением, а то и насмешкой, отвергают все японское: от военно-полевой формы одежды, которую считали нелепой и срамной, да японских винтовок, которые считались неметкими и капризными, а потому слишком ненадежными, до святая святых всякого самурая — японских обычаев и традиций.

Но именно то, что в этих вопросах — хотя бы в этих — его казаки умудрились выстоять перед натиском квантунцев, как раз любо было их генерал-атаману. Причем Семенов прекрасно понимал, что наиболее стойкими по отношению и к просамурайской, и к прокоммунистической пропаганде представали именно они — штурмовики «Российского фашистского союза», а потому, при всем своем недоверии к «нижегородскому фюреру» Родзаевскому, к эсэс-казакам его относился с должным почтением.

— Я неплохо знал твоего отца, ротмистр.

— Он тоже говорил, что знаком с вами, — сдержанно молвил Курбатов. — И с большим уважением относился к вам.

— Хорошо, что ты произнес эти слова, энерал-казак. Именно такие порой и нужно произносить в наше сабельно-предательское время, чтобы научиться верить и доверять. Нам нужно серьезно поговорить о том, как жить, а значит, как воевать дальше.

— Надо бы поговорить, господин генерал-атаман, — с угрюмой твердостью согласился Курбатов, оценивающе осматривая главнокомандующего, столь неожиданно переведшего беседу на сугубо гражданский тон.

— Только продолжим встречу в другой комнате, — поднялся Семенов. — Здесь не совсем удобно и постоянно сквозит, — подозрительным взглядом обвел он свой кабинет. — К тому же воспоминания не терпят официальной обстановки.

«Неужели боится подслушивания? — удивился ротмистр. — Даже в своем доме?!»

В разведывательно-диверсионной школе ему приходилось слышать о каких-то хитроумных устройствах, появившихся у немцев и японцев, которые, маскируя под какие-то безделушки, можно подсовывать в виде микрофонов. Однако относился к этим шпионским страстям с ироническим недоверием.

Все трое поднялись на второй этаж и вошли в небольшую полукруглую комнатушку, под одной из стен которой стоял овальный столик, а перед ним, амфитеатром, — широкий диван, обтянутый темно-коричневой кожей. Здесь уже все было готово для того, чтобы они могли провести беседу за стопкой рисовой водки, закусывая бутербродами с балыком и окороком. Хозяин наполнил рюмки.

— За возрожденную Россию, господа, в которой, в конечном итоге, не будут хозяйничать ни жидокоммунисты, ни японский император, ни фюрер Германии. При всем моем уважении к некоторым из них. Ура, господа!

— Ура! — коротко, но зычно, поддержали генерала теги. Они выпили, молча закусили, снова выпили. Дозы были небольшими, генерал понимал, что разговор должен быть серьезным, а значит, как он обычно выражался, «натрезвую».

— Я не стану расспрашивать вас о подробностях рейда, ротмистр, — заговорил атаман, когда рюмки вновь коснулись столов. — Самые важные из них полковник уже изложил, а всей правды мы все равно так никогда и не узнаем. — Семенов выжидающе уставился на Легионера: станет убеждать, что «ничего такого» во время этого рейда не происходило или же горделиво промолчит?

В ответ Курбатов лишь снисходительно улыбнулся своей грустновато-циничной улыбкой.

«Глазом не моргнул, душа его эшафотная! — удивился атаман. — Хотя понимает, что от ответа на мой вопрос зависит: станем мы ему впредь доверять или не станем, позволим ему жить или сегодня же вздернем».

— Меня интересует одно, — не стал устраивать ему допрос генерал, — готовы ли вы снова пойти в Россию? Не по приказу пойти, хотя приказ, ясное дело, тоже последует, без него в армии, да еще и в военное время, попросту нельзя, а как бы по собственной воле.

Атаман не сомневался, что Курбатов согласится. И был слегка удивлен тем, что ротмистр не спешит с ответом. Он, не торопясь, с независимым видом, дожевал бутерброд, налил себе из графина немного напитка, настоянного на таежных травах, которым Семенов всегда потчевал своих гостей и секрет которого знал, как утверждали, только он один, и лишь тогда ответил:

— Пойти, конечно, можно. Но сами видите, как дорого обходятся нам подобные рейды…

— Однако же и коммунистам тоже, надеюсь, не дешевле…

— Не дешевле, можете не сомневаться, и на то она война… Но я к тому, что людей в группу хотел бы подбирать сам, лично. Чтобы, если ошибусь, пенять мог только на себя.

— Не возражаю, в соболях-алмазах, сабельно…

— Еще одно условие: со мной пойдет не более восьми — десяти диверсантов. Группы в десять штыков, полагаю, вполне достаточно. При этом я не должен буду взрывать какой-то вшивый заводишко или убивать председателя облисполкома, которого коммунисты и сами со дня на день расстреляют. Подобных акций попросту не терплю, для их исполнения существуют другие.

— А для чего существуешь ты?

— Перед вами, господин атаман, вольный стрелок. Иду, куда и как позволяют обстоятельства, но с боями, совершенно свободным в своем выборе.

— Требования у вас, однако, ротмистр… — недовольно поморщился Родзаевский. — Что значит «вольный стрелок»? Вы — офицер Добровольческой армии, и есть приказ…

— Как раз и веду речь о том, как именно должен быть составлен этот приказ, — невозмутимо объяснил Курбатов.

— Непозволительное вольномыслие, — пробубнил Родзаевский, вопросительно глядя на атамана.

— Считайте, что ваши условия, ротмистр, приняты, — мрачно и в то же время заинтриговано согласился Семенов. — Мало того, они мне нравятся. Отправляясь в подобный рейд, вы действительно сами должны подбирать людей, чтобы полагаться на них. Так что тут все сабельно. Но должен предупредить: рейд, в который намереваюсь отправить вас на сей раз, будет необычным, во время которого можете делать все, что вам заблагорассудится. То есть и в самом деле можете чувствовать себя вольными стрелками.

— А вот вам и название рейда: «Операция «Вольный стрелок»», — оживился Родзаевский, забыв, что еще несколько минут назад само выражение «вольный стрелок» вызывало в нем неприятие. — А еще лучше назвать ее «Маньчжурские стрелки», и группу тоже назвать группой маньчжурских стрелков. Так будет точнее, да и японцы воспримут это название с большим пониманием.

— А что, так, кодово, и назовем этот рейд: «Операция «Маньчжурские стрелки»», — оживился Семенов[12]. Он давно поддался стремлению японцев: любому наскоку, любой вылазке давать кодовое название, позволявшее, во-первых, выделять эту операцию, а во-вторых, говорить о ней, в том числе в письмах и радиоэфире, не раскрывая ее сути и назначения.

— Будем считать, что эта часть задания меня устраивает, — насторожился Ярослав Курбатов, понимая, что должна существовать еще и другая часть, в сути которой и кроется разгадка такой «диверсионной щедрости». — Непонятно, правда, какова же истинная цель этого рейда.

— Цель простая — вместе с группой маньчжурских стрелков вы, ротмистр, должны дойти до Урала. Сможете?

Курбатов удивленно взглянул на Родзаевского, но тот демонстративно пожал плечами, давая понять, что для него этот рейд — такая же новость, как и для ротмистра.

— То есть я понимаю так, что границу мы перейдем в районе Казахстана и оттуда нам надлежит пройти до Урала?

— Нет, князь, границу вам надлежит перейти здесь, на Дальнем Востоке, — твердо молвил генерал-атаман. — Именно здесь. И прямо отсюда, через Даурию, пойдете к Уралу. Горы эти мне, собственно, не нужны. Ведь не собираюсь же я удерживать весь Урал силой небольшой группы? Тут для нас другое принципиально важно…

Курбатов вновь взглянул на Родзаевского, как бы упрекая, что тот даже не намекнул ему заранее, что подобный рейд готовится, но опять почувствовал: условия, выдвигаемые атаманом, для него тоже в новинку.

— Эксперимент, господин генерал-лейтенант, так следует понимать? — спросил он, убедившись, что от нижегородского фюрера разъяснений ждать бессмысленно.

— Скорее необходимость.

— Я так понимаю, что речь идет о диверсионно-пропагандистском рейде, — решил Родзаевский, что и ему пора подключаться к развитию атаманской идеи, поскольку в глазах ротмистра дальнейшее отмалчивание его становилось неприличным. — О рейде, который бы напомнил Совдепии, что армия атамана Семенова все еще существует и что ее бойцы ждут своего часа…

— Правильно толкуешь, полковник, — признал генерал-атаман. — Будем считать его еще и пропагандистским. Так что, ротмистр Курбатов, сможете повести за собой группу. Совершая при этом диверсии, проводя беседы с теми людьми, которые нам все еще верны, и в то же время истребляя на своем пути все враждебное нам? Совдепия нас давно похоронила, а мы — вот они, бойцы Добровольческой освободительной армии генерала Семенова! Кстати, лучше говорить: «генерала, главнокомандующего», потому что атаманы в Совдепии теперь не очень-то в чести. Раз атаман, значит, что-то такое, вроде как банда… А мы с вами — армия. Освободительная армия. Так сможешь, ротмистр, или следует подыскать другого казака, более опытного и храброго?

С ответом Курбатов не спешил. Он понимал, что атаман уже твердо остановился на его кандидатуре и теперь откровенно пытается «брать его нахрапом», как говорили в таких случаях в казачьих станицах, то есть всячески провоцировать, задевая его самолюбие. Однако понимал и то, что речь идет о слишком уж сложном рейде, наподобие тех, из которых не только не возвращаются, но из которых и возвращение в принципе не предусматривается.

Впрочем, из рейда, который он недавно совершил, возвращение тоже в принципе не предусматривалось. И то, что он, единственный из группы, все же вернулся, скорее счастливая случайность. Зато еще во время подготовки к прошлому рейду он установил для себя одно правило: все условия подобных рейдов следует оговаривать до того, как дашь согласие на него, поскольку потом оказывается, что всем уже не до тебя и надо выполнять тот приказ и те условия, которые тебе продиктованы.

— То есть группе «маньчжурских стрелков» предоставляется полная свобода действий по пространству и времени, без каких-либо особых покушений и диверсий? — задумчиво уточнял ротмистр, явно затягивая с ответом, словно ожидал, что в стремлении уговорить его отцы-командиры все же проговорятся и выдадут какой-то потайной замысел, который до сих пор от него попросту скрывали.

— Без каких-либо особых, в соболях-алмазах, — заверил его Семенов.

Курбатов исподлобья взвесил взглядом Родзаевского, словно ожидал, что разгадка, а точнее, подвох последует именно с его стороны. Но тот демонстративно осматривал окурок своей заморской сигары.

— В общем-то, мне такой вариант подходит, — произнес Курбатов. — В такой вольной охоте я принесу больше пользы Белому движению, чем если бы сунулся со взрывчаткой под какую-нибудь вшивую фабрику, у которой меня застрелил бы первый попавшийся охранник.

— Откровенно, — кивнул генерал, и в этот раз наполнил рюмки всего лишь «по четвертинке». — Как вы уже поняли, господа, никого другого, более достойного, во главе группы «маньчжурских стрелков» я пока что не вижу. Поэтому выпьем за то, чтобы вы, ротмистр, успешно провели эту группу от «великого Амура» до не менее «великого Днестра». Уверен: вы станете первым, кто совершит подобный диверсионный рейд.

— Простите, господин генерал-атаман, но мне казалось, что раньше речь шла об Урале, от которого до Днестра…

— Мне прекрасно известно, сколько от Урала до Днестра, — мягко осадил его Семенов, загадочно ухмыляясь. — Причем речь идет даже не о Днепре, а именно о Днестре. Просто не хотелось так сразу пугать вас.

— Ну, допустим, что произошло невозможное и мы сделали привал на берегу Днестра. Что дальше?

— Вы правильно заметили, ротмистр, что на берегу Днестра вам надлежит сделать всего лишь небольшой привал, в соболях-алмазах. Так сказать, маленько передохнуть. Поскольку основная задача ваша — пройти от Амура, а точнее, отсюда, от Сунгари, до германской реки Эльбы.

Услышав это, Родзаевский поперхнулся при очередной затяжке и нервно поерзал в кресле.

— Ну, знаете ли… — проворчал он, воспринимая это задание уже как откровенную издевку, причем не только над князем.

— И с какой же целью? — решительно поиграв желваками, поинтересовался Курбатов.

Семенов опустошил свой бокал, по-крестьянски крякнул и, широко раскинув руки, произнес:

— Вот теперь мы и подошли к самому интересному. У вас, ротмистр, будет свое, особое задание: пробиться к известному вам «венскому фюреру», как называла его пресса, обер-диверсанту рейха Отто Скорцени.

— К Скорцени?! — ушам своим не поверил Курбатов.

Теперь уже сам атаман вопросительно взглянул на Родзаевского, и тот поспешно кивнул. Он ничего не имел против общения Курбатова с лучшим диверсантом рейха. Тем более что в секретной диверсионной школе «Российского фашистского союза», готовившей руководителей будущих подпольных диверсионных групп, лучшим выпускником которой стал Курбатов, о «первом диверсанте рейха» всегда говорили уважительно.

— А что вас так удивляет, ротмистр? Представляете себе снимки в берлинских газетах с подписью: «Встреча обер-диверсанта рейха Отто Скорцени с лучшим диверсантом белоказачьей армии генерала Семенова. Беспрецедентный рейд от Маньчжурии до Германии!» или что-то в этом роде?! Что вы приумолкли, ваша светлость князь Курбатов? Или, может, вам не хочется побеседовать со Скорцени?

— Просто я думаю, что моя беседа с человеком, спасшим Муссолини, конечной целью этого рейда быть не может.

— И правильно мозгуешь, энерал-казак, — вновь расплылся в улыбке атаман. — Потолковать со штурмбаннфюрером Отто Скорцени, как диверсант с диверсантом, — это уже приятно. Да только ты используешь знакомство с этим человеком…

— Кстати, личным агентом фюрера по особым поручениям, как именуется сейчас одна из его должностей, — пришел ему на помощь Родзаевский.

— Даже так, теперь уже личным агентом фюрера по особым поручениям?! — возрадовался атаман. — Тем лучше, в соболях-алмазах! Через него ты и передашь мое личное послание Гитлеру.

* * *

Не сводя с генерала широко раскрытых глаз, Родзаевский наполнил свою рюмку, только свою, не испросив разрешения, осушил ее до дна и самодовольно крякнул, совершенно забыв, что это не застолье, а прием у командующего армией.

Подобным поворотом беседы он был удивлен не менее Курбатова. Удивлен и слегка обижен: в конце концов генерал мог бы поставить его в известность заранее. Почему он, руководитель «Российского фашистского союза» и шеф разведывательно-диверсионной школы, должен узнавать о подготовке подобного рейда вместе с ротмистром?!

— Я не вправе диктовать свою волю, господин генерал, — не скрывая обиды, суховато проговорил он. — Однако согласитесь: передавать письмо фюреру Великогерманского рейха диверсантом!.. Которому предстоит пройти всю Россию, тысячами километров по тылам противника. Это, знаете ли, при всем моем уважении к ротмистру. Где гарантия, что уже через несколько дней после выхода группы это письмо не окажется на Лубянке?

— Уж не хочешь ли ты сказать, что твой маньчжурский стрелок столь ненадежен?..

— Боже упаси, господин генерал, своему офицеру я верю. Но раненым он может оказаться в плену, его могут убить… Это война, поэтому в диверсионном деле нашем следует предусматривать все возможное варианты. И потом, к чему такой риск? Существуют десятки иных, более безопасных способов доставки подобных посланий.

— Может, и существуют, — снисходительно улыбнулся в усы Семенов.

— Например, можно передать через одно из консульств иностранных государств или через буддистов, которые в последнее время зачастили в рейх. А почему бы, например, не потревожить своим письмом Гитлеру посольство Маньчжоу-Го в Германии?

Или же передать его через дипломатов, через ученых нейтральных стран.

— Неужели не понятно, что дипломатические каналы исключаются? — вдруг резко отреагировал Семенов. — Японская разведка слишком хорошо контролирует их. Не говоря о контроле над нами. Мне не хотелось бы, чтобы в Императорском генеральном штабе узнали о том, сколь упорно мы с вами ищем контакты с фюрером. Японцы хотя и союзны германцам, но слишком уж не доверяют им, да и воспринимают их слишком уж ревниво.

— К тому же в Токио еще помнят о вашем письме фюреру, направленном, если не изменяет память, то ли в марте, то ли в апреле 1933 года[13], — согласился полковник. — Уже тогда японцы восприняли появление такого послания, а тем более — втайне от них, с явным неудовольствием.

— Еще с каким «явным», — воинственно повел плечами Семенов. В душе он гордился любым неудовольствием, которое удавалось вызвать у «азиат-япошек», ибо не только не любил их, но и откровенно презирал. — Их военное командование буквально взбесилось.

— Хотя вы всего лишь приветствовали фюрера в связи с его приходом к власти, выражая готовность совместно выступить против общего врага — всемирного коммунизма.

— Да вы, оказывается, прекрасно осведомлены об этом? — удивленно вскинул брови Семенов.

— Профессиональный контрразведчик. По должности положено. Впрочем, вы не очень-то и скрывали свои симпатии. В конце концов германцы и японцы — союзники. Правда, пока что Токио все еще выжидает.

— Преступно и подло выжидает, в соболях-алмазах, — поддержал его атаман. — Там, видите ли, сладострастно ждут, когда два тигра, Германия и Россия, упадут замертво, или по крайней мере предельно обессилевшими, чтобы затем величественно спуститься со своей святоглавой Фудзиямы и преспокойно овладеть всем тем, за что эти тигры столь долго и кровопролитно сражались. Однако же нам сие хорошо известно, разве не так, полковник?

— Понятное дело, — кротко согласился Родзаевский, поглядывая на Курбатова, который по-прежнему вертел между пальцами ножкой стопки.

— Как известно и то, — продолжил тем временем атаман, — что наша армия нужна японцам всего лишь для создания Великой Азии, их Великоазийской империи, а не для того, чтобы в союзе с германцами она сражалась за единую и неделимую Россию.

— Но в таком случае получается, что мы свое время упустили, господин командующий, — откинулся на спинку кресла Родзаевский. — Большевики и их союзники вот-вот окажутся у границ Германии, границ рейха.

7

Генерал выслушал его спокойно. Он ожидал подобного возражения. У него было свое видение того, что происходило сейчас в далекой Европе, к которой он хотя и стремился (подобно тому, как всякий провинциал стремится хоть день-другой побывать в столице), но которую в то же время недолюбливал.

Здесь, в Сибири, все казалось проще, понятнее, естественнее. Совсем недавно в газете «Голос эмигранта» он писал: «Нам, русским националистам, нужно проникнуться сознанием ответственности момента и не закрывать глаза на тот факт, что у нас нет другого правильного пути, как только честно и открыто идти с передовыми державами «оси»[14] — Японией и Германией».

По части того, что идти надо «честно и открыто», Семенов, конечно, лукавил. У него были свои виды и планы. Точнее всех их сумел очертить Верховный правитель Колчак, назначив атамана «правителем Восточной Российской Окраины». А еще до Колчака такую же «полноту власти» ему обещал Керенский, — как плату за войска, которые он приведет из Забайкалья в помощь Временному правительству. Однако тогда не состоялись ни войско, ни «полнота власти»…

Со временем, уже в двадцать шестом году, кандидат в премьер-министры Японии Танаки тоже обещал ему, что, когда возглавит правительство и с помощью армии сумеет добиться, чтобы вся Восточная Сибирь была отторгнута от России, — во главе буферного государства окажется он, генерал Семенов-сан. Почти такие же обещания Семенов слышит и сейчас, правда, от совсем других людей, но суть-то, суть остается!

Конечно же Семенов давно понял, что все эти обещания ровным счетом ничего не стоят. Настоящим правителем Забайкалья, императором «Страны Даурии», он станет только тогда, когда, собрав здесь все имеющиеся войска и подняв на восстание против большевиков все население монголо-бурятских аймаков, сам установит свою власть над этим огромным краем, сам провозгласит и сам утвердит себя на сибирском престоле силой собственного оружия.

— Все не так просто, полковник, все не так просто… — сказал он Родзаевскому. — Мыслю, что как раз сейчас, когда коммунисты подступают к стенам рейха, а в иных странах Европы уже подспудно утверждается большевизм, который вот-вот может расползтись по всему Старому Свету, союзники Сталина, англичане и американцы, начинают понимать: пора попридержать коней! Потому что, как только они в аллюре ворвутся в Берлин, окажется, что остались один на один с объединенной, некогда союзнической, ордой большевиков. Что им противостоят закаленные в боях и партизанских дымах дивизии не только России, но и Югославии, Болгарии, Румынии, Чехии, Польши, которые к тому времени окажутся полностью обращенными в иудейско-марксистскую веру, то есть полностью обольшевиченными.

— Резонно, резонно, — кивнул Родзаевский. Даже Курбатов, который до сих пор старался не вмешиваться в их диалог, выслушав атамана, что-то там одобрительно проворчал.

— Конечно же западные правители потребуют от своего нового союзника, Гитлера, освободить все территории, которые он занял в Западной Европе. Естественно, они потребуют всяческих других уступок. Однако армию германскую сохранят. Да-да, сохранят. И всю, до последнего солдата, развернут против рус… Против Советов, — исправил свою ошибку главнокомандующий. Говоря о победах германцев, он, из чувства патриотизма, всячески избегал слова «русский».

Произнеся эту речь, Семенов умолк, ожидая более пространной реакции полковника на свои умозаключения.

— М-да-а! — осчастливил его такой реакцией Родзаевский. — Если исходить из того, что немцы действительно проигрывают эту войну, и даже наверняка проиграют ее, то с вами, господин генерал-атаман, трудно не согласиться.

— Со мной трудно не согласиться уже хотя бы потому, что я, возможно, как никто иной из восточных военных и политиков, страстно не желаю их поражения. Пока германцы истощают силы красных, у нашей армии остаются шансы на возвращение, если уж не в Питер, то по крайней мере в Страну Даурию. А что скажет по этому поводу наш сиятельный князь? — хищновато осклабился Семенов, обращаясь к Курбатову.

— По поводу того, о чем вы, господин генерал, сейчас спорите с полковником, вообще ничего не думаю.

— Как так?! — изумился его беспардонности Семенов. — Не может такого быть, князь.

— Просто голова моя занята другими мыслями. Обдумываю, как бы побыстрее дойти до Ла-Манша, поскольку чувствую, что, в конечном итоге, именно туда вы и направите меня, — все еще не потерял чувства юмора Курбатов, ухмыляясь себе в рюмку, которую очень умеренно, с наслаждением, выцеживал.

— А что? Исходя из того, как быстро изменяется ситуация, такой приказ тоже исключать не следует, — рассмеялся Семенов, поняв его намек. — Однако вернемся к рейду «маньчжурских стрелков». В письме, которое, верю в это, будет доставлено вами, ротмистр Курбатов, фюреру, мы заявим о готовности выступить Против большевиков, предложив Гитлеру как следует нажать на Своих союзников-японцев, решивших до конца мировой войны отсидеться на сопках Маньчжурии.

— Что уже почти очевидно, — презрительно улыбнулся Курбатов. — Японцы давно перехитрили самих себя, но так до сих пор и не поняли этого.

— А меня, если хотите, такое положение вещей раздражает, в соболях-алмазах! — подался к нему главнокомандующий. — Меня всегда раздражают политики, которые, стоя на поле кровавой сечи, где гибнут их союзники, пытаются мудрить и хитрить так, чтобы перемудрить и перехитрить самих себя. Что же касается японцев, то они выглядят идиотами перед всем миром: не воспользоваться такой возможностью! Правда, мне не хотелось бы, чтобы они становились хозяевами Дальнего Востока и Даурии. Но если бы они передали власть моему правительству, то со временем тоже превратились бы всего лишь в наших союзников. В надежных союзников, но не более того.

— То есть рано или поздно мы вымели бы их со своих земель, — поддержал его Курбатов. — А пока что все идет к тому, что красные вытеснят их даже из Маньчжурии и Китая, да погонят к Желтому и прочим морям.

— Боюсь, что именно так все и произойдет, — грустновато признал его правоту Родзаевский.

— Поэтому я уже не раз говорил квантунскому командованию, что выступать следует немедленно, — входил в свою привычную роль главнокомандующий. — Японцы должны двинуть свои дивизии и оттянуть часть войск красных на себя. Если же они не решатся на это…

— Так, может, мне со своим отрядом сразу же прикажете идти не в сторону Берлина, а в сторону Токио? — не скрывая иронии, продолжил его мысль Легионер, хотя понимал, что прозвучало это слишком смело, чтобы не сказать дерзко.

— И пойдете, если прикажу, — набыченно уставился на него Семенов, стараясь сбить с ротмистра спесь. — А не дойдете — вздерну. Ты меня, энерал-казак, знаешь. Если же японцы все-таки в ближайшее время не решатся, на этот случай у тебя, ротмистр, будет еще одно мое письмо. — Генерал угостил офицеров сигаретами, совершенно забыв при этом о знаменитых сигарах Родзаевского, и, задумчиво помолчав, продолжил: — Только адресовано оно уже будет генералу Петру Краснову, который, как вам известно, вместе с генералами Шкуро, Домановым и Султан-Гиреем объединил сейчас под своим началом все казачьи части, находящиеся в Югославии, Италии, Германии и других странах. И в нем будет предложение выступать против красных самостоятельно, с запада и востока, навязывая красным партизанскую войну, в которой германцы в Совдепии так позорно проиграли.

— Рисковое мероприятие, — покачал головой Родзаевский.

— Рисковое, не возражаю. Однако сидеть и ждать непонятно-чего, — тоже не стоит. В любом случае германцы об этом письме Знать не должны. Не только японцы, но и германцы. Вы поняли меня, ротмистр?

— Так точно, ваше превосходительство, — медленно, вальяжно заверил Курбатов. — Немцы о нем не узнают, поскольку передам его на словах. Во всех иных случаях письмо обязательно попадет в руки гестапо или СД. При первой же встрече с германцами они устроят мне проверку, обыщут и даже попробуют пытать: вдруг я агент красных. Так что вы составьте текст, я его заучу и передам Краснову.

— Подумаем, ротмистр, подумаем, — недовольно проворчал генерал, которого покорежило столь прямолинейное толкование ротмистром обычных шпионских истин. — В любом случае мы постараемся скоординировать наши действия с Красновым, — адресовался он уже к полковнику. — В случае поражения рейха или свержения фюрера, поскольку американцы и англичане могут выдвинуть и такое условие в качестве первого шага к сепаратному миру, мы сможем выступить совместно с Белой гвардией Краснова и Шкуро уже под покровительством англосаксов. И пока большая часть Красной армии будет сражаться на полях Европы, попытаемся поднять народ в ее тылах. Самое время рискнуть, все равно другого такого случая не представится.

— Не представится. Это уж точно. Хотя совершенно очевидно, что более реальной и значительной силой сейчас, — напомнил полковник Родзаевский, — являются войска не Краснова, а Власова, большей частью своей сформированные из вчерашних красноармейцев. Вернувшись в Россию, каждый из них поднимет на борьбу своих родственников, односельчан, словом, понятно… К тому же Власов знает большинство нынешних командиров и бойцов Красной армии, знает молодое поколение совдеповцев.

— Да, более реальной, поскольку возглавляет ее бывший большевистский генерал, кстати, из пролетариев, который у народа вызывает больше доверия, нежели любой из нас, царских генералов. Как видите, я тоже реалист, — едва заметно ухмыльнулся Семенов, явно подчеркивая, что признавать эти реалии ему не так-то просто.

— Да, из пролетариев, и с этим придется считаться.

— Правда, сотрудничество с фашистами в глазах «героического советского народа» его тоже не очень украшает. Еще бы: сотрудничество «с проклятой фашистской нечистью»! — язвительно рассмеялся Семенов, отдавая себе отчет в том, сколь неприятно сейчас выслушивать подобное обоим офицерам, особенно руководителю «Российского фашистского союза».

— Пропаганда есть пропаганда, — невозмутимо подтвердил полковник, хотя давалась ему эта невозмутимость с большим трудом.

— Словом, извините, господа, но пока что я позволю себе делать ставку на «беляка» Краснова. В письме будет сказано, что вы, ротмистр, поступаете в его полное распоряжение.

— Впрочем, если Скорцени пожелает, чтобы вы закончили еще и германскую разведывательно-диверсионную школу, — молвил Родзаевский, — не противьтесь этому, ротмистр. Перенимайте и германский опыт, он нам тоже пригодится.

— То есть мне уже не придется возвращаться сюда? — удивленно уточнил Курбатов.

— Без особого моего приказа, — ответил ему Семенов. — Вы понадобитесь мне и в Германии. Тем более что из письма Краснов узнает, что в скором времени я и сам появлюсь в Европе, дабы иметь возможность встретиться с ним, Шкуро и всеми прочими. А уж потом вместе вступим в переговоры с этим подлецом Власовым, а если удастся, то и с Деникиным, который, заметьте, пока что решительно не желает какого-либо союза с германцами. Вы не задаетесь вопросом: почему я столь подробно распространяюсь об этом, ротмистр?

— Нет, не задаюсь. Слишком высокая политика, в которой мое присутствие ничего не решает. Я всего лишь — легионер, маньчжурский стрелок, и не более того.

— И радуйтесь этому, ротмистр, в соболях-алмазах, — угрюмо посоветовал ему Семенов. — А ведь чертовски романтично звучит: «маньчжурский стрелок»!

— Зато я думаю о другом, — продолжил свою мысль Курбатов. — Если мой отряд или хотя бы один человек из его состава дойдет до Берлина, это сразу же заинтригует и немцев, и красновцев, вкупе с власовцами.

— А главное, заставит внимательно присмотреться к вам обер-диверсанта Скорцени, — напомнил Родзаевский. — Что тоже немаловажно.

— Обязательно постараюсь встретиться с ним, господин полковник. Рейд к столице рейха должен вызвать уважение к нашей секретной диверсионной школе. А в какой-то степени и поднять авторитет вашей армии, господин генерал, во всей Европе.

Родзаевский поморщился: последнее предположение показалось ему крайне неуместным. Каково же было его удивление, когда атаман Семенов вдруг поднялся из-за стола, наклонился к не успевшему подняться ротмистру, обхватил его голову и по-отцовски поцеловал в лоб.

— Этот казак не только великолепный диверсант, Родзаевский, — торжественно произнес он, когда ротмистр и полковник тоже поднялись, — но и политик, несмотря на то, что всячески открещивается от политики. Именно такой человек мне и нужен. Именно такого я имел в виду, задумывая свой «крестовый поход» на рейх.

— Диверсионно-крестовый, с вашего позволения, — наполнил рюмки Родзаевский.

— Детали похода мы, ротмистр, еще обсудим, — сказал генерал-атаман, когда все трое выпили. — Сейчас пока что одно могу сказать: в рейд — через неделю. В Чите, на квартире нашего агента, вы получите приказ о присвоении чина подполковника. А в миниатюрном пакетике, который вскроет генерал Краснов, Отто Скорцени или кто-либо из высших чинов рейха, будет еще один сюрприз. В нем будет объявлено, что полковник Курбатов, — выдержал многозначительную паузу атаман, давая ротмистру возможность прочувствовать важность момента, — да-да, полковник, вы не ослышались, является полномочным представителем главнокомандующего вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа, правителя Страны Даурии генерал-атамана Семенова — на всей территории Великогерманского рейха. Кстати, даже если первым его вскроет генерал Краснов, все равно сделайте все возможное, чтобы с ним ознакомился и кто-то из очень высоких чинов рейха, который бы доложил об этом фюреру. Лично фюреру. Тут уж скромничать не следует: ставки того стоят.

— Я дойду до Берлина, ваше превосходительство, — взволнованно проговорил Курбатов, поднимаясь из-за стола. Теперь этот гигант возвышался над генералом и полковником, словно детина-фельдфебель — над щупленькими новобранцами. — Я дойду до него, даже если небо упадет на землю.

— На весь поход вам отведено два месяца.

— Лучше три, — покачал головой ротмистр. — Если с боями, то никак не уложимся, какой бы транспорт мы ни захватили.

Семенов взглянул на полковника, и тот одобрительно кивнул.

— Не возражаю, три месяца. И ни дня больше, поскольку времени у нас с вами не так уж и много. Используйте любой транспорт, идите любыми маршрутами. На эти три месяца Россия отдана на вашу милость как на милость победителя. Вопросы?

— Их нет. Пока что нет. Отряд «маньчжурских стрелков», как вы обещали, подбираю сам, — мельком взглянул на Родзаевского. Чувствовал, что полковнику его своевластие все еще не нравится.

— Подтверждаю, выбор исключительно за вами, — заверил его нижегородский фюрер.

В этот раз Семенов лично наполнил рюмки и поднялся.

— За представителя русской армии генерала Семенова, атамана Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск, правителя Страны Даурии — в рейхе! — провозгласил он.

8

— Ну что, что, подъесаул Кульчицкий? Что произошло? Только не говорите мне, что император Хирохито победоносно вошел в Москву, не поверю.

— Радчук с задания вернулся, господин ротмистр.

— Всего-навсего?

— Он прошел через границу и вернулся.

— …Иначе какой смысл проходить ее?

Курбатов сидел на полу, по-восточному скрестив ноги и упершись в колени локтями сомкнутых у подбородка рук. Он был одет в холщовые брюки и рубаху, напоминавшую борцовскую куртку дзюдоиста, то есть в одежду, в которой обычно тренировался.

Даже сегодня, когда до перехода кордона оставалось чуть больше суток и вся группа кроме Кульчицкого и Радчука отсыпалась, ротмистр почти два часа отдал тренировке, упражняясь у одинокой сосны, произраставшей на утесе, сразу за хижиной, в которой они нашли приют. Он только что вернулся, и теперь старался поскорее восстановить силы, хотя с удовольствием прервал бы свой отдых, чтобы тотчас же отправиться к границе.

— И что говорит этот наш следопыт Радчук, чем собирается потешить атамана?

— Сообщает, что участок очень опасный.

— Чтобы утверждать это, не было смысла дразнить советских пограничников.

— Преодолевать пришлось ползком, под кроной колючих кустарников, по острым камням.

— Он, конечно, ожидал, что дорогу ему выстелют свежим сеном?

— Не в этом дело. Он весь изодрался. Придется всем нам переходить границу в каком-нибудь рванье, а уж потом переодеваться.

— Время у нас еще есть, селение рядом, да и потом, рванье нам наверняка помогут достать японцы. Где теперь этот маньчжурский стрелок?

— Отмоется и явится для доклада.

— К черту отмывание. Пока что сюда его, потом — хоть ванну из шампанского.

Поручик Радчук был единственным из группы, кто не прошел подготовки в секретной школе «Российского фашистского союза». Его еще только планировали зачислить туда, поэтому в течение двух месяцев он проходил в резервистах. Однако один из инструкторов школы предложил включить Радчука в группу без какой-либо особой подготовки, поскольку он и так достаточно подготовлен. Он принадлежал к тем людям, которых в любом деле принято называть самородками. Курбатов уже знал, что Радчук обладает удивительной способностью быстро, по-змеиному, ползать; бесшумно, почти по-кошачьи ходить и подкрадываться, метать ножи и топоры…

Однако главное его достоинство заключалось даже не в этом. Двадцатипятилетний поручик был ценен тем, что по крайней мере раз двадцать пересекал границу на самых разных ее участках, выступая в роли проводника различных диверсионных групп, хотя явно был не из местных. Как оказалось, родом Радчук откуда-то из-под Воронежа, в Забайкалье оказался уже в ходе Гражданской войны, а за границу отступал с каким-то случайно отставшим от войска отрядом казаков атамана Семенова.

Вот, пожалуй, и все, что Курбатову удалось узнать об этом человеке. Впрочем, он не очень-то интересовался им, поскольку инструктор сразу предупредил, что до сих пор Радчук ни разу не соглашался войти в состав какой-либо из диверсионных групп, ибо его устраивала лишь роль проводника, да и то за большую плату. Правда, деньга свои он отрабатывал честно, к тому же терять такого проводника в штабе Захинганского корпуса не хотели.

Сейчас поручик вошел в группу лишь на время перехода границы, и в составе ее идти дальше десяти километров от кордона отказывался. Да и то десять километров нужны были ему лишь в том случае, если группа нарвется на засаду, чтобы затем уйти от преследования и пару суток отсидеться, пока на границе не угомонятся, решив, что проводник возвращаться не станет.

Радчук явился минут через десять. Одежда действительно изорвана, лицо в царапинах, пальцы кровоточат. На плечах — один погон, да и тот еле держался.

— Да нет, за погоном я специально вернулся, чтобы найти и подобрать, — проговорил поручик, уловив, что ротмистр задерживает свой взгляд на его левом плече.

— Считаешь, что придется искать другую тропу?

— Другой такой не найти, — возразил Радчук, перехватывая еще один мрачный взгляд Курбатова. — Корявая она, не спорю, зато действительно надежная. Там, в горах, только две небольшие каменные проталины, по одной из которых как раз и проходит тропа. У второй красные в прошлом году кустарник вырубили, а вдоль этой то ли не успели, то ли попросту поленились.

— Или специально оставили для таких групп, как наша, чтобы устраивать у нее засады, — выдвинул свою версию Курбатов.

— При мне засады не было, — настороженно произнес Радчук. — Лично я прошел чисто. Совсем чисто. И тропу немного проредил, снизу подстриг, своеобразный лаз проделал, чтобы легче было идти.

— Вот этого делать не нужно было.

— Даст бог, не заметят, да и прокладывал ее с маньчжурской стороны. Словом, если осторожно пойдем, прорвемся без перестрелки. Участок в этой местности гористый, следов не остается. А если на кордоне диверсант не наследил, уже, считай, полдела.

— Но я слышал, что именно на этом участке три месяца назад была расстреляна тройка контрабандистов.

— Была. Красные засаду устроили. Но ведь и эти трое перлись почти что напролом. Я с проводником их беседовал, который уцелел. Обнаглели совсем, думают, что на границе чучела с ружьями стоят. Да и…

— Что «да и…»?

— Сдается мне, что и проводник тот красными подкуплен, не все, конечно, группы, но наиболее важные все-таки сдает.

— Но вы-то, поручик, красными, надеюсь, не завербованы?

— Меня тоже пытались купить, — спокойно заметил Радчук. — Человечка своего подсылали из местных агентов. Но я ведь не только из-за денег группы туда вожу, и потом, с контрабандистами якшался лишь до тех пор, пока они мне возможные места переходов указывали, то есть пока знакомился с местностью.

— И что, второй попытки агент не сделал?

— Потому что я его, как медведя, во время первой же ходки ножом завалил. Под ограбление сработал.

— Понятно. Что ж, если и на сей раз там появится засада, будем прорываться с боем. Но обязательно прорываться, настраивайтесь на такой исход, поручик.

— Обычно я настраиваюсь на самый страшный, — сверкнул своей белозубой цыганской улыбкой Радчук.

В облике поручика было что-то даже не от цыгана, а от чистокровного индуса: смуглое, с навечно запечатлевшейся на нем лукавинкой лицо, черные дуги бровей, прямой и тонкий, с едва заметной горбиночкой, нос… Телосложения он был среднего, однако худощавая, жилистая фигура его тем не менее источала и некую сокрытую в ней силу, и крестьянское упрямство человека, привыкшего к каждодневному тяжелому труду.

«А ведь утверждают, что потомственный офицер, и даже дворянин, — вдруг закралось в сознание Курбатова смутное подозрение. — Неужели действительно потомственный? Что-то не похоже. Нет в нем ничего такого, холеного-вышколенного; ни дворянского, ни, тем более, офицерского. Разве что предположить, что офицерство-дворянство наше российское окончательно вырождается; что оно, в загулы всякие таборные пускаясь, постепенно в цыганскую кровь уходит…»

— Что скажете на это, поручик? — спросил он, потеряв нить, вместе с которой обрывались сокрытые молчанием «размышления про себя» и возобновлялся разговор.

Радчук пристально взглянул на Курбатова, и глаза его сверкнули холодным огнем: словно решался на какой-то отчаянный, роковой шаг.

— Не понял вас, ротмистр.

«А ведь истинный офицер, воспитанный дворянин, — подумалось Курбатову, — очевидно, сказал бы: «Простите, не понял»».

— Это я так, по поводу судеб офицерства российского задумался. Того, истинного, на дворянских корнях взращенного, офицерства, которое, судя по всему, постепенно вырождается.

— Не вырождается оно, в боях его вырубили, да красные по тылам своим выстреляли, — мрачно заметил Радчук. — Только не об этом думать сейчас надо, не о дворянско-юнкерском вышколе. С такими мыслями через кордон, а тем более, в далекие рейды, не ходят.

— С какими же, по-вашему, ходят?

— С сугубо волчьими, князь, — почти по-волчьи оскалился он. — Как бы выжить, князь. В глотки врагам вгрызаться, землю есть, на пузе ползать, по локти в крови ходить, — но выжить, любой ценой выжить. Вы, ясное дело, за кордоном уже побывали, но можете считать поход всего лишь ребяческой вылазкой в соседний сад. Что такое настоящий рейд тылами красных, вы поймете только в этом рейде, князь. — И уже в который раз Курбатов уловил, с какой язвительностью произносит Радчук его дворянский титул. В его устах это снисходительное «князь» звучало как пощечина, после которой в самый раз бросать в лицо перчатку.

— Ну что ж, по-волчьи, так по-волчьи, будем постигать и эту науку. Но тогда возникает вопрос: а когда это вы, потомственный офицер и дворянин, успели обучиться этой странной науке — волчьего выживания, а, господин поручик-с?

— Об этом я говорить с вами не намерен, князь, — резко отреагировал поручик.

— Даже если потребую самых подробных объяснений? — поиграл желваками Курбатов. — Или вы считаете, что мне не интересно знать, в чьи руки я вверяю судьбу своей группы, да и свою собственную?

— Кому надобно знать, тот знает обо мне все. Но если не доверяете, ищите себе другого проводника. Посмотрю, как у вас это Получится, князь.

— Другого я начну искать не раньше, чем пристрелю, или, на худой конец, вздерну вас. Поэтому будем считать, что разговора нашего не было. Не происходило, и все тут.

— Вот это решение правильное, — мрачно признал Радчук как раз в тот момент, когда в комнате вновь появился Кульчицкий. — Попадем в руки красным, они из нас обоих жилы тянуть будут и на шомпола наматывать.

— Это уж как водится, — ответил вместо Курбатова подъесаул. — Потому что когда красные попадают в наши руки, мы их тоже особо не жалуем, поручик. И вообще что это за расстрельные разговоры такие?

— Выступаем завтра, в семь вечера, — молвил ротмистр, обращаясь к Радчуку. — До этого времени можете молиться, спать и снова молиться. Вы, подъесаул Кульчицкий, срочно займитесь одеждой, при содействии японского лейтенанта, естественно.

— И за его деньги, — не забыл уточнить подъесаул.

— …Или пули, это уж как у них, японцев, получится. Свободны, господа.

9

Кульчицкий сразу же ушел, а Радчук тоже направился вслед за ним, но уже за порогом задержался и несколько секунд стоял, придерживая дверь и решая для себя: то ли закрыть ее, то ли вернуться.

— Слушаю вас, поручик, что еще вы хотите сообщить мне в назидание?

— Мы ведь о разговоре нашем уже забыли, — напомнил поручик.

— Но ведь вы все еще пытаетесь…

— Ничего я не пытаюсь. Зачем к обиде старой возвращаемся? — нервно перебил его Радчук. — И сказал я тогда не в назидание, а так, исходя из житейской философии.

— Виноват, поручик, будем считать, что теперь уже основательно забыли.

Радчук вернулся в дом и плотно прикрыл дверь. Нервно одернул изодранную, перепачканную гимнастерку, поправил завалившийся на спину полуоторванный погон. Он явно волновался, поэтому Курбатов не торопил его, терпеливо ждал. Только с пола поднялся и сидел теперь все так же, по-восточному скрестив ноги, но уже на циновке, расстеленной на лежаке.

— Полковник Родзаевский, когда напутствовал группу перед отправкой к границе, объявил, что вы, господин ротмистр, получили право повышать в чине прямо во время рейда, своей властью, с записью в офицерскую книжку. Ну а в штабные документы это повышение будет занесено уже после возвращения. Это так?

— Вы забыли уточнить, что мне дано право повышать в чине особо отличившихся, равно как и понижать в чине особо проштрафившихся.

— Это уж само собой, — охотно признал Радчук.

— Полковник лишь подтвердил право, которым наделил меня верхглавком генерал-лейтенант Семенов.

— И генерал не уточнял: распространяется ли ваше право и на проводника?

Курбатов замялся, этого он не знал.

— Генерал не уточнял, но полагаю, что распространяется, поскольку во время перехода границы, вплоть до возвращения в Маньчжурию, вы пребываете в составе группы маньчжурских стрелков.

— Тогда будем считать, что все это всерьез? — задумчиво, как бы про себя, произнес Радчук. Умолк и, несколько секунд молча, в такт своим мыслям, кивал головой.

— Что, поручик, хотите сказать, что по службе в чинах обходят? — строго спросил Курбатов.

— По правде говоря, считаю. Обходят помаленьку…

— Если исходить из вашего возраста, не похоже. И потом, вы ведь знаете армейское правило: командованию всегда виднее.

— Я готов сопровождать группу хоть до Читы, выполнять любой ваш приказ, прикрывать ваш отход, но с условием, что вы сочтете возможным произвести меня в штабс-капитаны. Чтобы я Мог вернуться с вашей записью в книжке и с вашей запиской.

— В генералы не терпится?

— Понимаю, мое стремление может показаться унизительным или каким-то там еще… Но, если вы не поможете, ползать мне в поручиках до окончания войны.

— Чего так?

— А так. В штабе считают, что раз уж попал в проводники, так вроде бы уже и не офицер. Проводник — и все тут.

— Но ведь вы и сами не стремитесь подняться выше проводника. Идти в разведывательно-диверсионную школу не желаете, в группу входить отказались, на учениях не бываете, ссылаясь именно на то, что вы проводник и что вам нужно изучать приграничные районы, а не шашкой махать. Станете убеждать, что меня неверно информировали?

— Каждый делает то, на что способен, — отвел взгляд Радчук. — И никто не сможет отказать мне в том, что я прирожденный пластун.

— А, следовательно, проводник…

— Понимаю: проводник, которому чин выше поручика попросту не положен, — иронично улыбнулся Радчук.

— Но и полковника в роли штабного проводника я себе тоже не представляю.

— Полковника — это уж точно. Несолидно как-то. Только я ведь прошу всего лишь о чине штабс-капитана. Разве что, может, вы не верите в мое дворянское происхождение и в то, что происхожу из семьи потомственных военных?

— По-моему, вы и сами в это не верите, поручик. Все мы теперь, из дворян происходящие, воспитанием не блещем, в том числе и я…

— Да нет, князь, — и Курбатов обратил внимание, что впервые за все время их встречи слово «князь» было произнесено с должным уважением, — что касается вашего происхождения, то тут ни у кого сомнений не возникает. Тут уж, извините, князь, сказывается порода: походка, взгляд, поведение…

— Благодарю за признание, — обронил Курбатов, снисходительно улыбаясь.

— Признаю, что у меня эта порода не просматривается, так что вы это правильно заметили, ротмистр. Нет образованности, нет достойного воспитания, нет офицерской вышколенности. Нет-нет, я на вас не в обиде, сам все это понимаю. Только это особый разговор, душевный и горестный.

— Поэтому сейчас мы к нему обращаться не будем. Лично я стану оценивать вас по тому, как вы поведете себя во время рейда.

— Трудно сказать, как сложатся обстоятельства, но при любом раскладе постараюсь вести себя, как подобает офицеру.

— Именно это я, собственно, и ожидал услышать от вас, поручик. А там… рейд покажет.

10

Утром группа маньчжурских стрелков Курбатова, участвовавшая в операции, которая в штабных бумагах значилась под кодовым названием «Маньчжурский легион», должна была отправиться на японскую диверсионную базу, расположенную где-то неподалеку от стыка границ Маньчжурии, Монголии и России. Все приготовления к этому уже были завершены. Вчера отобранные для группы диверсанты даже успели совершить десятичасовый марш-бросок по окрестным сопкам, и Курбатов в общем остался доволен их подготовкой. Во всяком случае, не нашлось ни одного, кто схватился бы за бок или за сердце; никто не сник, не натер в кровь ноги, а это уже ободряло его как командира.

Правда, оставались мелкие хлопоты. Например, обмундирование, оружие и все остальное, что входило в экипировку диверсантов, отряд должен был получить только на базе, однако все это уже мало беспокоило ротмистра. Главное, что группа наконец-то выступает. Страхуясь от неожиданностей, Курбатов строго-настрого приказал никому не покидать пределы разведывательно-диверсионной школы «Российского фашистского союза». До утра все легионеры обязаны были восстановить силы и выглядеть так, словно их готовили к строевому смотру.

Сам Курбатов никакой особой усталости не чувствовал. Его могучий организм всегда нуждался в подобных нагрузках, без которых мог бы просто-напросто захиреть. Будь его воля, все оставшиеся годы посвятил бы жизни бойца Шаолиньского монастыря, проводя ее в постоянных тренировках, самосозерцании и самосовершенствовании. Но пока что он не мог позволить себе предаваться такой «воле». Он офицер, и покуда идет мировая война, должен сражаться.

— Господин ротмистр, — появился на пороге его штабной комнаты, мало чем отличавшийся по скромности своей обстановки от монастырской кельи, подпоручик барон фон Тирбах. — Прибыла машина Родзаевского. Посыльный передал просьбу фюрер-полковника немедленно явиться к нему.

««Фюрер-полковник» — это что-то новое», — хмыкнул ротмистр, однако внешне вообще никак не отреагировал на сообщение подпоручика, и даже не пошевелился. В таком виде — в черной холщовой рубахе, черных брюках с короткими штанинами, босой — он напоминал уголовника в камере смертников. Истрепанная циновка, давно заменявшая ему постель, лишь усиливала это впечатление.

— Так что ему ответить, князь?

Прошло не менее минуты, прежде чем Курбатов в свою очередь спросил:

— А что ему нужно, вашему фюрер-полковнику?

— Посыльный передал только то, что я уже сообщил вам.

Когда Курбатов впервые увидел Тирбаха, этот крепыш показался ему по-домашнему застенчивым и на удивление робким. Такое впечатление сохранялось до тех нор, пока однажды, возвращаясь с очередной русской вечеринки, которую по очереди устраивали для господ офицеров местные зажиточные эмигранты, они не столкнулись с тремя то ли грабителями, то ли просто подвыпившими парнями-китайцами, решившими поиздеваться над чужеземцами.

Еще не выяснив до конца их намерений, еще только предполагая, что эти трое китайцев заговорили с ними для того, чтобы спровоцировать драку, Виктор Майнц (Тирбахом он тогда еще не именовался) взревел, словно раненый буйвол, в мгновение ока разбросал парней и, пока двое отходили, укрываясь от ударов Курбатова, сбил с ног третьего. Оглушив, а затем схватив парнишку за горло, Виктор приподнял, прижал к каменному забору и бил кастетом до тех пор, пока не превратил лицо и верхнюю часть груди в месиво из мяса, крови, костей и останков одежды. Остальные двое бежали, пленник Виктора давно скончался, однако Майнц все еще держал его горилльей хваткой и методично наносил удары.

Вернувшись к нему, Курбатов вначале решил, что китаец до сих пор сопротивляется, но очень скоро понял: хруст, с которым наручная свинчатка Виктора врезалась в тело несчастного, крушит уже давно омертвевшее тело.

«Оставь его, уходим! — бросился к нему Курбатов. — Может появиться патруль!»

«Пожалуй, с него хватит», — согласился Майнц, вглядываясь при свете луны в то ужасное, что осталось от головы ночного гуляки. При этом голос его был совершенно спокойным: ни дрожи, ни злости, ни усталости. Какое-то неземное, адское спокойствие источалось из голоса этого гиганта. Именно оно больше всего запомнилось тогда Курбатову и потрясло его.

«Да брось же его! Он мертв», — схватил ротмистр Майнца за руку.

«Не могу, — неожиданно проговорил Виктор, бессильно глядя на князя. — Погоди. Нет, в самом деле, не могу. Помоги разжать пальцы».

Сам Виктор ухватился правой рукой за свой большой палец, Курбатов впился ему в кисть, но даже вдвоем они с большим трудом сумели разжать конвульсивно сжавшиеся на горле противника пальцы, уже давно проткнувшие кожу и врезавшиеся в ткани и вены гортани.

«Мерси, ротмистр, — с тем же леденящим душу спокойствием поблагодарил Майнц, когда они довольно далеко отбежали от места схватки. Вытянутую, окровавленную руку он все еще держал перед собой, будто продолжал сжимать горло врага. — Если бы не вы, пришлось бы крушить эту падаль до утра».

Неизвестно почему, но сейчас, когда Курбатов видел стоявшего перед ним невозмутимого подпоручика Тирбаха, ему вспомнилась именно эта ночная схватка, которая, собственно, и сдружила их.

— Не думаю, чтобы это означало отмену рейда, — добавил барон после непродолжительной паузы. — Хотя японцы могут, конечно, усомниться в его целесообразности.

— Усомниться в том, что мы способны перейти границу? Или в том, что способны и впредь молча терпеть их преступное бездействие?

— В любом случае отказываться от визита мы не можем.

— Это уж само собой. Долг вежливости.

* * *

Родзаевский даже не стал принимать Курбатова в своем кабинете. Он встретил машину у подъезда штаба белоказачьей армии, молча кивнул в ответ на приветствие ротмистра и, усевшись рядом с водителем, а Курбатову указав на заднее сиденье, распорядился:

— В японский штаб.

Несколько минут они ехали молча. Курбатов решил не беспокоить фюрера никакими излишними вопросами, но полковник сам не сдержался.

— Почему не интересуетесь, что произошло, ротмистр? — спросил он, забросив руку на спинку водительского сиденья.

— Не думаю, чтобы могло произойти что-то серьезное. Но если все же произошло… Словом, жду приказа.

— Исимура[15] вызывает. Начальник разведотдела Квантунской армии полковник Исимура. Не ясно, почему он вдруг занервничал. У меня создалось впечатление, что японцам не все нравится в нашем рейде.

— Очевидно, им доложили, что, хотя официальная версия цели рейда — заброска группы в… — Курбатов красноречиво взглянул на водителя, услышал от Родзаевского: «свой», однако город все же назвать не решился, — а также инспекция нескольких старых диверсионных точек. На самом же деле конечная цель несколько иная.

— Уверены, что знаете, какая именно? — ошарашил его фюрер-полковник.

— Уже не уверен.

— Для нас конечная цель — замысел атамана.

— …Суть которого мне пока что неизвестна. Тогда, как вы представляете себе мою беседу с Исимурой?

Родзаевский долго молчал.

— Окончательные инструкции вы получите только на диверсионной базе, непосредственно перед выступлением. В этом смысл нашей тактики. К сожалению, я не смог связаться с атаманом, а должен сообщить вам, что Исимура — его давнишний знакомый. Однако мне не ясно, насколько откровенными были их беседы. И вообще происходили ли они в самое последнее время.

— Понятно: окончательные инструкции я получу лишь на базе, — кивнул Курбатов. Сложности взаимоотношений штаба русской армии с японской разведкой его не интересовали. — Для Исимуры этого будет достаточно.

— Загадкой остается — почему он вдруг пожелал видеть вас, ротмистр?

— Наверное, захотелось усложнить мне жизнь в России.

— Она и так будет не из легких, уж поверьте мне, князь. Вы не представляете себе, что там за режим. Слежка друг за другом, доносы. Любой появившийся незнакомец — сигнал для десятков платных и добровольных доносчиков.

— Создается впечатление, что все режимы одинаковы: что в России, что в Германии, что здесь, на земле, оккупированной японцами.

— Опасные выводы, — покачал головой Родзаевский. — Смелые, но опасные. Хотите покаяться, изменить мнение о себе.

— Мнение о себе я сумею изменить, лишь ступив на землю России. Вы же измените его, только получив первые донесения.

Устало взглянув на Курбатова, Родзаевский отвернулся и несколько минут сидел молча, глядя куда-то перед собой. Ротмистр заметил, как побагровела его худощавая, сплетенная из выступающих бугристых вен шея.

— Хочется надеяться, ротмистр, хочется надеяться. Я ведь всегда считал вас одним из офицеров, наиболее преданных идее национал-социализма. Одним из наиболее надежных членов «Российского фашистского союза». Человеком, нацеленным на то, чтобы изменить мир.

«А ведь, кажется, он действительно усомнился во мне, — удивленно признал Курбатов. — Достаточно было одной откровенной фразы. Ну что ж, фюрер-полковник остается верен себе».

— Вспомните, как сложно и неброско начинал свой путь в идее национал-социализма Гитлер. В каких условиях, в тюремной камере, создавал свой основной труд. Как боль души, ложились его раздумья на страницы выдающейся исповеди «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости»[16]. Лжи, глупости и трусости, князь Курбатов. Так вот, мы с вами для того и основали свой союз, чтобы не дать славянской нации окончательно погрязнуть во лжи, глупости и трусости. Основали, заметьте, здесь[17], неподалеку от Тибета и Гималаев, где нашли приют вышедшие из Атлантиды Великие Посвященные — арии. И откуда взошло, озаряя знамена белой цивилизации, бесконечное колесо веры Бомпо.

— Извините, господин полковник, но с трудами и философскими взглядами Гаусгоффера[18] и Блаватской я знаком достаточно хорошо.

— Разве я в этом сомневаюсь? — вновь оглянулся Родзаевский, озаряя аристократическое лицо благородной салонной бледностью. — Разве посмел бы усомниться в этом, князь Курбатов? Сейчас я веду речь не о ваших знаниях, а о ваших убеждениях. О вере.

— Вы правы, — мрачно согласился ротмистр, задумчиво помолчав перед этим. — Я почему-то больше заботился о закалке тела, а не духа.

— Искренность ваша похвальна. Отбросьте все лишнее. Вы, Курбатов, именно вы и есть тот сверхчеловек, к идеалу которого стремимся все мы, арии. Взгляните на себя. Соизмерьте свою силу, свой интеллект, духовные возможности… Вы не имеете права погубить себя рутиной обыденного бытия, князь. Вы созданы для великой идеи. Приходится сожалеть, что до сих пор прозябаете здесь, на азиатских задворках, вместо того, чтобы блистать во дворцах европейских столиц, потрясая Европу своей храбростью. Кажется, я знаю человека, с которым вы обязательно должны подружиться, который поймет и воспримет вас, как никто другой.

— Мне известно его имя?

— Имя да — известно. Я имел в виду штурмбаннфюрера СС, личного агента фюрера по особым поручениям Отто Скорцени, который в свое время блеснул в Вене, затем немного поугас, но сейчас о нем, похоже, опять вспомнили. Теперь он возглавляет диверсионную школу, расположенную неподалеку от Берлина, в старинном рыцарском замке Фриденталь, а также руководит отделом диверсий Главного управления имперской безопасности. Словом, наш с вами коллега.

— Попытаюсь встретиться с ним, — охотно согласился Курбатов, довольный тем, что фюрер-полковник оставил в покое его персону.

— Простите, что вмешиваюсь в разговор, — неожиданно подал голос доселе молчавший шофер. — Если я не ослышался, вы, князь, упомянули имя генерала Гаусгоффера, поклонника Игнация Лойолы, к тому же прекрасно владеющего истинами буддизма.

— Не ослышались, — сухо подтвердил Курбатов, недовольный тем, что водитель тоже решил продемонстрировать свою осведомленность.

— Хотел бы предупредить, что полковник Исимура прекрасно знаком с работами Гаусгоффера и нередко цитирует их.

— Вот за эту подсказку спасибо.

— И даже уверен, что генерал и философ Гаусгоффер показывает всем нам, европейцам, пример того, как следует постигать философию Востока. Путем, которым прошел в формировании своего сознания этот белый, должны пройти все остальные германцы, все арийцы. Кстати, любопытная деталь: себя, как и остальных японцев, Исимура тоже считает арийцем. Чтобы оправдать этот свой «японский ариизм», он даже придумал целую теорию. Или, может, позаимствовал у кого-то.

«Странноватый какой-то водитель у нашего фюрер-полковника, — решил для себя Курбатов. — Не каждый день встретишь шоферюгу, рассуждающего об идеологах фашизма и японском ариизме».

— Гитлера больше всего раздражает именно то обстоятельство, что цыгане имеют куда больше оснований величать себя арийцами, нежели германцы, — заметил Курбатов.

Водитель на мгновение оглянулся и рассмеялся. Он прекрасно понял, что хотел сказать этим белокурый красавец князь.

— В любом случае будьте готовы к тому, что Исимура вспомнит о Гаусгоффере.

— Или попытайтесь напомнить об этом немце, Скорцени, особенно если почувствуете, что ваш разговор почему-то не складывается, — добавил Родзаевский.

— Не сложится, так не сложится, — вольнолюбиво, словно борец перед выходом на ковер, повел плечами Курбатов.

— Вы не обращайте внимания на то, что у него, — притронулся Родзаевский до плеча водителя, — всего лишь погоны унтер-офицера. На самом деле он у меня пребывает в чине капитана. Кстати, один из лучших моих разведчиков.

— Вот оно как оборачивается?!

— Это я к тому, что мой водитель порывается идти в рейд вместе с вами.

— Предвидится безумно погибельный рейд, господин капитан, — молвил ротмистр, — поэтому не советую.

— Но ведь вы-то согласились идти в него, и даже приняли командование группой.

— Я — диверсант, причем не только по военной профессии своей, но и по самой натуре. В этом мое призвание.

— Впервые встречаю в нашей армии офицера, который считает себя прирожденным диверсантом, а в безумно погибельных рейдах видит свое призвание.

— Теперь вы будете знать, что существует и такая порода людей, — холодно заметил Курбатов.

11

Однако встретиться Курбатову пришлось не с Исимурой, а с подполковником Имоти. Рослый, под метр девяносто — что среди офицеров-квантунцев наблюдалось крайне редко, — крепкого, сибирского телосложения, с почти европейским лицом, в чертах которого едва угадывались восточные штрихи, он вообще мало напоминал японца. А подчеркнуто правильный русский язык Имоти мог сбить с толку кого угодно.

— По матери я — коренной сибиряк, по отцу — японец, — сразу же раскрыл секрет своего происхождения подполковник, освещая отдельный кабинет в ресторанчике хищновато-желтозубой улыбкой. — Поэтому, князь, можете считать меня русско-японцем, или японо-русским, как вам удобнее.

— Вообще-то мне удобнее было бы считать вас просто русским. Но в данном случае вы как русский устраиваете меня даже в японской оправе.

— Хотя ваши собственные корни уходят в Украину и, очевидно, в Татарию. Хотя по типу лица к татарам вас причислить трудно.

— Исходя из вашего лексикона, меня следует воспринимать как татаро-украинца или украино-татарина, — добродушно согласился князь. — Однако воспринимаю себя славянином. Тем более что на самом деле в роду моем начиналось все не с татар, а с половцев.

— Которых все большее число ученых причисляет к арийцам и даже к славянам, — кивнул Имоти. — Однако полковник Исимура считает вас человеком с корнями, углубляющимися в родословную великого Чингис-хана или кого-то из его ближайшего окружения.

— Даже не смею высказывать удивления. Тем не менее весьма польщен.

Они уселись за низеньким столиком, по-восточному скрестив ноги, и с минуту выжидающе смотрели друг на друга.

— Вы сказали: «Воспринимаю себя славянином», — напомнил Имоти. — Полковник Исимура, которого имею честь представлять здесь, учел это. Он терпимо относится к национализму русских, если только этот национализм выдержан в рамках благоразумия.

— В данном случае в рамках, господин подполковник. Что заставило вызвать меня из казармы? Слушаю вас.

Имоти отметил про себя, сколь независимо держится ротмистр, но тотчас же вспомнил: «Так ведь князь же!». Да и чувства раздражения независимость Курбатова у него не вызывала. Это чистокровных японцев коробит и бросает в гнев любая «недостаточность чинопочитания», его же, полусибиряка, чаша сия миновала.

К тому же Имоти знал, что имеет дело с одним из лучших диверсантов русских. И что очень скоро этот человек поведет группу маньчжурских стрелков в «рейд смертников», как именовали теперь операцию семеновцев в штабе Квантунской армии. Рейд, из которого вряд ли кто-либо сумеет вернуться.

— Только откровенно, князь: вы действительно рассчитываете достичь границ Германии, причем идти к ним, как подобает истинным диверсантам?

— Значит, вам уже сообщили, что группа пойдет к Германии? — неприятно удивился Курбатов, разочарованный тем, что сохранить цель рейда в тайне Семенову так и не удалось.

— Держать такое втайне от японской разведки?! Тем более что акция не ущемляет интересы Страны восходящего солнца.

— Ну, секретность больше относилась к сталинской разведке.

— Нет, это было бы неблагоразумно, — не воспринял его оправдания Имоти. — Так вы действительно надеетесь достичь стен рейхсканцелярии фюрера?

— Готовлюсь как к самой важной в своей жизни операции.

— …Которая, в случае успеха, принесет вам славу. А в разведывательно-диверсионных кругах всего мира, в истории разведки — даже бессмертие.

Говоря что-либо, подполковник слегка запрокидывал голову и закрывал глаза. Словно произносил слова клятвы, молитвы или просто наслаждался собственным слогом. Скорее всего, наслаждался…

— Славолюбие больше присуще людям искусства. Что же касается диверсантов, то их спасение, как впрочем, и величие, — не в великой славе, а в великой безвестности.

— Прекрасно сказано, князь: «Величие диверсанта в его великой безвестности»! — И Курбатов обратил внимание на то, что так радостно и громогласно ни один японский офицер реагировать на его слова не стал бы. Все-таки выпирала в этом японце русская, казачья душа, выпирала, как бы он ни старался при этом «объяпониваться». — Однако хватит об этом. Вам приходилось слышать что-либо о таком генерале — Андрее Власове?

— Генерал-лейтенант Красной армии. Перебежчик. Находится в Германии. Сколачивает Русскую освободительную армию. Что бы я ни сказал о нем дальше, все равно обнаружится, что больше, чем знает японская разведка, знать не могу.

Бесшумно появился карликового роста японец-официант. Очевидно, владелец ресторана специально подобрал такого официанта, который смог бы ставить блюдо на низенький столик, почти не нагибаясь.

— Японскую разведку больше всего интересовал тот факт, что какое-то время Власов находился здесь, в Китае.

Курбатов так и не смог привыкнуть к священной для японцев саке, которую казаки называли не иначе, как «ослиной мочой». Рисовая водка всегда вызывала у него аллергическое отвращение. Но все же, как и подполковник, он отпивал ее мелкими, почти неощутимыми глотками, ибо не питие это было, а церемония застольной беседы.

— О том, что Власов служил в Китае, слышу впервые, — признался Курбатов. — То есть он воевал на стороне китайцев против вас?

— О Власове здесь мало кто мог слышать, поскольку скрывался он под псевдонимом Волков. Воевать не воевал, но инструктировал. Сначала всего лишь читал лекции, наставляя чанкайшистских командиров по части тактики, затем какое-то время числился начальником штаба советского генерала Черепанова, то есть главного военного советника Чан Кайши. Ну а весной 1939 года его направили советником к губернатору провинции Шанси генералу Янь Сишаню.

— Которому пророчили будущее диктатора Китая, — решил проявить хоть какое-то знание ситуации той поры Курбатов.

— Сам-то он видел себя императором, однако Власова к нему подослали не для того, чтобы тот помог ему взойти на трон. Умысел состоял в том, что Власов должен был убедить Янь Сишаня объединить подчиненные ему войска с войсками армии Чан Кайши. Точнее, поддержать действия Чан Кайши против японской императорской армии. Особых успехов на этом поприще Власов, конечно, не достиг. Тем не менее после отзыва Черепанова в Москву его сделали главным советником Чан Кайши.

— Вот оно что! Оказывается, не такой уж он серый полевой генералишко, каким мог бы показаться.

— Меня удивляет, князь, что, готовя к «походу на Берлин», ваши наставники столь скупо информировали вас о Власове.

— Возможно, потому что сами информированы были столь же скупо.

— Не может такого быть. Мы предоставляли генералу Семенову и полковнику Родзаевскому довольно полную информацию.

— Значит, остается другое объяснение: атаман Семенов не стремится налаживать связи с бывшим большевистским генералом, отдавая предпочтение генералам Краснову и Шкуро. Да и то лишь потому, что Деникин решительно отошел отдел и, чтобы не сотрудничать с немцами, бежал из Франции за океан.

— То есть вас, князь, ко встрече с генерал-лейтенантом Власовым вообще не готовили? Я верно понял?

— Однако же мне не было запрещено встречаться с ним, — попытался Курбатов хоть как-то спасти в глазах Имоти репутацию своего атамана. — Впрочем, к генералу Краснову у меня тоже особых поручений не было. Разве что должен был передать ему привет от генерал-атамана Семенова.

— В чем же тогда заключается истинная цель вашего рейда?

По тому, как напрягся Имоти после этого вопроса, и как замерла у его губ чашечка с саке, ротмистр легко определил, что именно этот вопрос является для него основным. В квантунском штабе так и не смогли прийти к единому мнению о том, что Семенову понадобилось в Берлине, с какой стати он решил отправить туда группу диверсантов. И то, что отправлял он ее не какими-то мирными окольными путями, а самым опасным и кровавым путем — через всю Совдепию, заставляло японскую разведку еще пристальнее присматриваться и к Семенову, и к нему, Курбатову.

— Вообще-то об этом лучше было бы спросить у самого генерал-атамана.

— Спросим, — отрубил Имоти, сурово опуская уголки тонких, почти не выделявшихся губ. — Но теперь мы спрашиваем вас, ротмистр.

Такого поворота беседы Курбатов не ожидал. Он полагал, что коль уж японцы знают о его группе «маньчжурских стрелков», то значит, они знают о ней все. Поэтому теперь перед ним встал вопрос: а что именно знают о цели рейда маньчжурских стрелков на Берлин? Прежде всего его интересовало: знают ли японцы о письме Семенова фюреру Германии, которое он должен был донести до Берлина? Поскольку именно на этом секретном задании атамана Имоти может проверять его сейчас на «лояльность К императору Хирохито». И кто знает, с какой суровостью отреагируют японцы, если вдруг убедятся, что он недостаточно лоялен к их земному богу?

— Не уверен, останется ли доволен моим объяснением сам атаман Семенов…

— Останется, — выпалил, словно рубанул мечом самурайским у ротмистра над головой, подполковник.

— Если кратко, то лично мне ситуация видится таковой: атаман решил, что о нем основательно забыли и в России, и в белоэмигрантском мире. В своих публичных заявлениях и газетных статьях Краснов и его люди делают вид, что ни атамана Семенова, ни его армии попросту не существует. Притом, что именно ему была передана адмиралом Колчаком верховная власть в Сибири и на Дальнем Востоке, что только он сумел сохранить боевое знамя борьбы против коммунизма еще со времен Гражданской войны. Так вот, рейд отряда маньчжурских стрелков через всю Совдепию, по тылам красных, с боями и диверсиями, от Маньчжурии — до линии фронта с Германией… Он как раз и должен напомнить всем, в том числе обоим — в Москве и Берлине — фюрерам, о том, что белоказачья армия генерала Семенова жива; что она боеспособна и в любое время готова выступить на борьбу с коммунистами. Я достаточно убедителен в своих объяснениях, господин подполковник? — решительно поинтересовался Курбатов, давая понять, что никаких других объяснений попросту не последует.

12

Имоти вновь запрокинул голову и несколько минут сидел так, погруженный то ли в глубокие раздумья, то ли в бездумное самосозерцание.

Князь в этот процесс предпочитал не вторгаться, поэтому терпеливо ждал, каковой же будет реакция «русско-японца» на его просветительскую речь.

— Атаман очень недоволен тем, что Квантунская армия до сих пор не предприняла активных действий против Красной армии, — не спросил, а скорее констатировал Имоти.

— Можно сказать и так, что бездействие японской армии на русской границе давно приводит его в ярость.

Ротмистр помнил, что атаман неоднократно выказывал свое неудовольствие и старшим японским офицерам, и командованию Квантунской армии, поэтому не опасался, что своим откровением может навредить ему. В то же время рассчитывал, что такая резкость укрепит доверие подполковника японской разведки к нему самому. И не ошибся.

— Знаю, приводит… — подтвердил Имоти и, улыбнувшись, добавил: — Эта его ярость всегда потешает японских генералов. Причем потешает по двум причинам. Во-первых, они говорят: «Семенову хорошо, у него над головой не висит портрет русского императора, а над нашими головами он висит. Причем рядом с карающим императорским мечом». А во-вторых, они очень скептически относятся к боеспособности его бело-казачьей армии и уверены, что большинство казаков то ли в первых же боях погибнут, то ли разбегутся по даурским станицам, чтобы потом сдаться красным или попросту перейти на их сторону.

— Семенов так не думает. Он уверен, что как только его части окажутся на территории Даурии, они станут пополняться казаками, недовольными советской властью.

— В таком случае он плохо представляет себе, на кого может рассчитывать в даурских станицах и дальневосточных поселениях. Все боеспособные мужчины находятся под ружьем у красных. Поэтому его реальный резерв — это казаки, армейский ресурс которых исчерпан был еще в тридцатые годы.

Вновь появился карликоподобный официант, однако на этот раз кроме графинчика с саке он поставил на стол чашечки с рисом, а также чашечки с кусками любимой маньчжурами жареной конины и с какой-то зеленью.

— Не стану оспаривать, мобилизационный ресурс в даурских станицах в самом деле мизерный, — молвил Курбатов, дождавшись, пока официант исчезнет за ширмой, которая отгораживала их кабинку от пустующего ресторанного зала. — Вот только атамана убедить в этом будет трудно.

— Я бы даже сказал: невозможно. Поэтому, как видите, стараемся убеждать уже не его, а вас.

Услышав эти слова, Курбатов застыл с зажатым в зубах куском конины, удивленно уставившись при этом на подполковника.

— Но вам прекрасно известно, что никакого влияния на генерал-атамана у меня нет. Я никогда не принадлежал к людям, вхожим в его дом или хотя бы в его штаб.

— Вы вообще мало знакомы с атаманом, — поддержал его Имоти. — Но именно это придает японской контрразведке уверенности, что вы не подпадаете под его властные взгляды на современный мир.

— И что из этого следует? Говорите откровенно, господин подполковник. Разговор останется сугубо между нами. И потом, не зря же вы оставили за дверью этого ресторана полковника Родзаевского. Очевидно, расчет был на очень откровенный разговор, разве не так?

— Ход ваших мыслей меня удовлетворяет, — отвесил сугубо японский поклон подполковник. Что-что, а в умении отвешивать поклоны по случаю и без случая этот японо-русский офицер научился. — Нам очень хочется, чтобы вы дошли до Берлина. Чтобы облегчить ваш путь, мы дадим вам несколько наших явок, о которых в группе будете знать только вы и к помощи которых прибегнете только в самом крайнем случае.

— Постараюсь вообще не прибегать. Я решил идти не по явкам, большая часть которых давно провалена и находится под контролем советского Смерша, а по России.

— «Идти не по явкам, а по России!». Эту фразу я запомню. Так вот, для нас важно не только то, чтобы вы дошли до Берлина, а чтобы затем вернулись назад. Атаман Семенов стареет, а главное, теряет ощущение реальности. Он все еще гарцует на казачьем рысаке с нагайкой в руках, а весь мир уже забыл, что такое лихие кавалерийские атаки, лихость которых в современном бою стоит не больше, чем жизни зазря погубленных кавалеристов.

— В этом я с вами полностью согласен. Два небольших отряда хорошо подготовленных диверсантов, пущенных по тылам врага, принесут больше пользы, чем рейд двух кавалерийских дивизий.

— Пусть о вас узнает Россия, пусть вами станут восхищаться и в Берлине, и в стане генерала Краснова. Все это послужит сотворению ореола вокруг вашего имени. К тому же мы помним о вашем родовом титуле, князь. Все это дает нам возможность рассчитывать на вас как на будущего лидера русского движения. Причем не только здесь, в Маньчжурии.

Курбатов буквально опешил от откровения. Он ожидал какого угодно поворота их беседе, только не такого.

— Но вы же понимаете, что мой приход к власти вызовет раскол в белоказачьем движении Дальнего Востока.

— Если ваш приход не будет соответственно подготовлен, — да, вызовет. Но мы будем готовить его. Мы создадим такую ситуацию, при которой вам не нужно будет рваться к власти, наоборот, командование белоказаков само обратится к вам с просьбой взять бразды правления в свои руки. Как в свое время белогвардейцы обратились к адмиралу Колчаку, адмиралу, правившему в далекой от морей и флота Сибири.

— А если я откажусь от такого восхождения и предпочту стать руководителем разведывательно-диверсионной школы?

— В таком случае вы допустите такую же ошибку, какую допускает в наши дни атаман Семенов. А главное, с вашей стороны это будет выглядеть непатриотично, и даже трусливо. Поэтому я уверен, что вы сумеете утвердиться в своем намерении возглавить Белое движение за рубежом.

Курбатов прекрасно понимал, что продолжать эту полемику бессмысленно. До сих пор он никогда не ставил своей целью завладеть нагайкой атамана. Но так было до сегодняшнего дня. Имоти прав: атаман Семенов стареет, а вместе с ним стареют Бакшеев, Власьевский, Родзаевский и все остальные, кто прошел 8 казачьих седлах революцию и Гражданскую. Поэтому вопрос о молодом офицере, который мог бы полноценно заменить Семенова, все равно рано или поздно встанет. И его придется решать быстро, бескровно и желательно бесконфликтно.

Так на кого, спросил себя Курбатов, будучи на месте Имоти, Исимуры, и всех прочих, поставил бы лично ты? Конечно же на Офицера, который добыл себе славу в боях и который побывал в Европе. К тому же его знают во всех воюющих лагерях, да и титулован он княжеским достоинством, что всегда важно для восприятия истинных монархистов. Так что объективно Имоти прав.

— Я сумею утвердиться, господин подполковник.

Имоти облегченно вздохнул и, поставив перед собой чашку с саке, воинственно уперся кулаками в колени, демонстрируя свою самурайскую решительность.

— Вы поступили правильно, князь. Командование Квантунской армии будет довольно. В ближайшие дни о вас будет доложено в Токио, возможно, даже самому императору. А теперь вновь вернемся к вашему рейду. Семенов не прав, когда нацеливает вас только на сотрудничество с генералом Красновым, игнорируя Власова. В этом его ошибка.

— Возможно, даже не ошибка, а суть его взглядов на ситуацию в Берлине и в России.

— Это похвально, что вы не стараетесь унизить своего генерала, князь, что не прибегаете к этому даже теперь, когда стало ясно, что японское командование готово отстранить его от власти. Но замечу, что, не в пример Семенову, Чан Кайши очень ценил Власова. Ценил настолько, что даже наградил золотым орденом Дракона, который, правда, — иронично ухмыльнулся Имоти, — русские коммунисты отобрали у Власова, как только он пересек границу. Вместе с золотыми наручными часами, подаренными ему женой Чан Кайши, дочерью Сунь Ятсена. Сочли, что командиру 99-й стрелковой дивизии Киевского военного округа эти чуждые советскому человеку вещички ни к чему.

— Простите, господин Имоти, но позволю себе вопрос. Чем мы так обязаны генералу Власову, что посвятили ему столько времени?

Имоти привычно запрокинул голову и, немного помолчав, загадочно улыбнулся.

— Вы правильно все уловили, ротмистр. В том-то и дело, что для нас очень важно, чтобы Власов узнал, причем узнал именно от вас, как много внимания уделяют ему в штабе Квантунской армии. — Имоти достал из нагрудного кармана несколько небольших листиков и положил их перед Курбатовым. — Здесь вы найдете всю биографию Власова, в малейших ее подробностях. Вы должны будете изучить ее, дабы у генерала не оставалось сомнения, что вас очень старательно готовили к встрече с ним. Это произведет должное впечатление.

— То есть с этой минуты я могу считать, что выполняю задание японской разведки?

— Японского военного командования, князь, японского командования. Генерал Власов так и должен быть информирован. Это имеет принципиальное значение. Для вас слишком унизительно было бы предстать перед германским командованием всего лишь в качестве агента японской разведки. С нынешнего дня вы имеете все основания считать себя посланником японского командования в Китае и Маньчжурии.

— Понятно. Нужно выдерживать определенный уровень.

— Если атаман Семенов не желает видеть во Власове своего союзника — это его личное дело. Нам он, однако, нужен. Причем важна любая форма сотрудничества с Власовым и его людьми, его агентурой. Нас вполне могут устроить сотрудничество на уровне разведок, взаимная подготовка в специальных школах и рейдовая поддержка диверсионных отрядов, а еще — его агентура в России вообще, и за Уралом в частности.

— Вот теперь многое проясняется.

Презрев японскую церемониальность, подполковник одним глотком опустошил свою крохотную чашечку и, упираясь руками о краешек стола, подался к Курбатову.

— Власов привлекателен для нас по многим позициям. Он хорошо знает наши края. Он даже немного владеет китайским и японским языками. Старые воспоминания помогут генералу по-иному взглянуть на ситуацию в Маньчжурии и пересмотреть отношение к Японии. А если случится, что Германия потерпит поражение, что, исходя из положения на фронтах, совершенно не исключено, мы даже готовы будем принять Власова с частью войск здесь, у себя на Дальнем Востоке.

— Так-так, это уже интересно, — оживился Курбатов. — Это уже серьезная тема для разговора с Власовым.

— Его армию можно было бы погрузить в одном из портов Югославии или Греции и перебросить в Турцию, а уж оттуда через Персию…

— Не могли бы вы чуть яснее очертить мою роль, господин подполковник. Уполномочен ли я вести с Власовым хотя бы предварительные переговоры от имени японского командования, а значит, и правительства?

— Кажется, вам не очень по нутру миссия дипломата?

— Мне нужна ясность, — твердо потребовал Курбатов.

— Вам, князь, — Имоти всячески подчеркивал, что видит перед собой не ротмистра, но князя, — надлежит подготовить Власова к мысли о возможных переговорах с японским командованием. Выяснить его отношение к сотрудничеству с нами; его видение своей личной судьбы и судьбы Русской освободительной армии в случае окончательного поражения германской армии, которое, по нашим данным, уже неизбежно.

Подполковник еще несколько минут терпеливо вводил Курбатова в его новую роль, и все это время ротмистр сосредоточенно разжевывал жестковатую, приправленную острыми специями конину. Казалось, к инструкциям Имоти он не проявляет абсолютно никакого интереса. Но и подполковника не очень-то волновало отсутствие у ученика хотя бы видимости прилежания. Он, как и прежде, говорил все это, запрокинув голову и прикрыв глаза, но при этом еще и сцепил пальцы рук.

Теперь Имоти действительно похож был на фанатично молящегося монаха. Курбатова это откровенно смешило, хотя он и пытался сохранять маску почтительной серьезности.

— Но учтите: вам придется довольно долго ждать моей информации, — перебил он подполковника в самом неподходящем месте. — В Берлине я ведь буду без радиста.

— Не волнуйтесь, — в том же меланхолическом тоне успокоил его Имоти. — В Берлине вы вступите в контакт с одним нашим человеком. Мы подскажем, как его разыскать.

— Это уже кое-что конкретное.

— Он передаст вам значительную сумму в марках еще до того, как вы найдете подходы к Власову. И такую же сумму после ваших бесед с генералом. Бесед, князь, бесед. Не думаю, чтобы этот гитлеровец так сразу согласился с мыслью, что Германия неминуемо потерпит поражение, а миром будет править Япония. А что касается вас, то мы привыкли хорошо оплачивать услуги людей, которые нужны Великой Японии.

— Считаете, что когда-нибудь мы доживем и до такого мироздания? — не сумел скрыть своего сарказма Курбатов.

Имоги недобро сверкнул глазами, но как истинный японец, мгновенно погасил в себе вспышку гнева и подчеркнуто вежливо, почти угоднически улыбнулся.

— Вместе со второй суммой денег вы получите все необходимые инструкции по поводу ваших дальнейших действий, князь.

— То есть, получив инструкции, я уже могу считать себя завербованным? — ответил ему той же улыбкой Курбатов.

— Почему «завербованным»? — вдруг отвлекся от своей заупокойной молитвы подполковник. И даже внутренне встрепенулся. — Мы-то ведь и готовили вас в специальной русской школе как агента японской разведки. Как японского диверсанта.

Курбатов рассмеялся, однако оспаривать не стал.

— Да, атаман Семенов выделил для поддержания этой разведывательно-диверсионной школы кое-какие средства из своего «сибирского золотого запаса», но этого было слишком мало, поэтому основные расходы несет японское правительство.

— Ни для кого не является секретом, что без помощи японского правительства существование армии Семенова было бы невозможным.

— Я понимаю: европейцу, к тому же дворянину, всегда трудно смириться с тем, что нужно служить азиатам. Но мой вам совет, — наклонился подполковник к Курбатову. — Пусть вас это не смущает. Будьте прагматичнее. Для германцев мы союзники. Наши агенты разбросаны по всему миру. Так что заступничество Японии всегда может пригодиться. Тем более что пока вы будете наслаждаться германским пивом, мы позаботимся, чтобы у вас появился японский паспорт с отметкой о японском гражданстве.

— Согласен, когда-нибудь это действительно может иметь значение, — вновь обрел угрюмую серьезность Курбатов.

— Думаю, германцы тоже не откажутся от мысли завербовать вас. Как, впрочем, и красные, если только попадете к ним в руки.

— Ну, для красных предпочтительнее будет распять меня на кресте. Все остальные, не сомневаюсь, попробуют вербовать. А что: «агент всех разведок мира ротмистр Курбатов»! Звучит заманчиво. А чтобы завершить наш разговор… Объясните мне, как полурусский-полуяпонец объясните: почему Япония до сих пор не вступает в войну с Совдепией? Не из праздного любопытства спрашиваю об этом, а потому, что этот же вопрос мне будут задавать сотни раз, на всем пространстве от Амура до Рейна.

— Почему не вступила и как скоро вступит? — воинственно оскалился Имоти.

— Вот именно: как скоро?

— Так вот, я скажу вам как русский русскому, и можете пронести эту тайну через все границы. Мы не станем выяснять сейчас, почему император Хирохито не отдал приказ о начале боевых действий против Союза в сорок первом, когда это действительно имело смысл. Это вопрос сложный, причем не столько военный, сколько политический. И не нам здесь, в Маньчжурии, сейчас его решать. Но что касается нынешней ситуации, то Япония не только не намерена воевать с Россией, но и пытается убедить Германию заключить с Москвой мир, чтобы таким образом спасти рейх от полной гибели. Именно такое решение принято недавно на тайном императорском совете, в который кроме самого императора входят премьер-министр, принц Коноэ, начальник Генштаба Сугияма и другие влиятельные особы. При этом они заслушали доклады министра иностранных дел, военного министра, начальника разведывательного отдела Генштаба полковника Мацумуры и начальника кемпейтая[19].

— Япония убеждает Германию заключить мир с Россией?! — приподнялся Курбатов от удивления. — Но это невероятно! Вы отдаете себе отчет, господин подполковник?..

— Отдаю, князь, отдаю. Мы ведь с вами условились говорить друг с другом, как русский с русским, то есть откровенно, без всякой азиатчины. Для нас очень важно, чтобы Германия как мощная держава уцелела и еще какое-то время угрожала западным границам Союза. Вместе с тем, заключив мир с Россией, рейх станет более серьезным соперником Америки и Британии. Это, в свою очередь, подтолкнет янки к перемирию с Токио, что даст ему возможность разобраться со своими азиатскими делами.

Какое-то время Курбатов смотрел на Имоти с полуоткрытым ртом.

— Лихо, — только и смог выдохнуть он, покачав головой. — Лихо «воюют» ваши дипломаты. А тысячи казаков атамана Семенова дремлют прямо в седлах, ожидая, когда же поступит приказ наступать на позиции красных.

— Уж поверьте мне, ротмистр, нам, разведчикам и диверсантам, есть чему поучиться у наших дипломатов.

13

Без пятнадцати семь группа маньчжурских стрелков была построена. Десять диверсантов и проводник группы стояли на продуваемом холодными ветрами взгорье, рядом с обнесенным высокой каменной оградой домом лесника, больше похожем на форт, нежели на обычное мирное жилье.

Впрочем, человек, возводивший его, отлично понимал, что ему предстоит жить жизнью отшельника. И что в этой каменно-лесистой пустоши одинаково опасны и зверь, и бежавший из тюрьмы уголовник, и шайки контрабандистов, издревле промышлявшие здесь, на стыке маньчжурской, монгольской и русской границ. Потому и строил дом из больших диких камней, оставляя в каждой стене по узкому окну-бойнице, да к тому же не поленился обвести ограду широким рвом.

Однако все эти предосторожности так и не спасли лесника-отшельника: он погиб в перестрелке с контрабандистами, заподозрившими его в сотрудничестве с пограничниками. Зато усадьбу сразу же облюбовала японская разведка, использовавшая ее теперь в качестве своеобразных перевалочной и тренировочной баз. Именно сюда, на Черный Холм, возвращались диверсанты после недельного испытания на выживаемость в лесистых сопках, и отсюда же многие из них отправлялись потом в Монголию или Россию.

Японцы обживались здесь основательно. Рядом с усадьбой они построили казарму, в которой находилась рота солдат, а также дом для офицеров и небольшой тренировочный полигон, укрыв все эти строения от посторонних глаз высокой каменной стеной. А на территории самой усадьбы возвели некое подобие гостиницы, в которой отдельно от японских солдат могли отдыхать перед очередным рейдом русские разведчики и диверсанты.

Командир маньчжурских стрелков ротмистр Курбатов медленно обходил строй, останавливаясь возле каждого из бойцов. Это был своеобразный ритуал. Если кто-либо из диверсантов пожелал бы отказаться от участия в рейде, он должен был решиться на этот «шаг бесчестия» прямо сейчас, в эти минуты, поскольку потом, когда они сойдут с Черного Холма, уже будет поздно. Потом из группы можно будет уйти только в небытие.

Впрочем, все, кто стоял сейчас в этой группе, тоже прекрасно понимали, что уходят не просто за кордон, но и в небытие, потому что шансов вернуться сюда, на эту базу, практически не было. Ни у кого. Но это как перед сабельной атакой: да, там, в этой сече с преобладающим противником, — смерть. Зато есть возможность пронестись несколько сотен метров с шашкой наголо, привстав в стременах, на полном аллюре, как и подобает лихому казаку, и… была не была!

И вот они, все десять маньчжурских стрелков, — перед ним, ротмистром Курбатовым.

Первым стоит флегматичный, с печатью вечной, смертельной какой-то усталости на лице поручик Конецкий, до этого успевший дважды побывать в рейдах по территории Даурии.

— Как ваша левая, поручик. Кажется, все еще не отошла после ранения?

— Я стреляю с правой, ротмистр.

— Твердо решили идти?

— Иначе не стал бы в строй.

Курбатов задержал взгляд на рукаве его красноармейской гимнастерки, под которым заметно проступала опухлость бинта. Конецкий был ранен месяц назад, во время стычки с красными пограничниками, когда в составе другой группы в третий раз пытался попасть на ту сторону. Рана гноилась и, несмотря на то, что хирург дважды прочищал ее, заживала долго и тяжело.

И все же поручик уговорил Курбатова взять его с собой. Уговорил, несмотря на то, что честно признался: за кордон его гнала не жажда сражаться с красными, хотя во время предыдущих рейдов сражался умело и яростно, а буквально замучившая его ностальгия: «Хоть шаг ступить по земле, зная, что она твоя, русская!».

На возвращение сюда, в Маньчжурию, Конецкий не рассчитывал. Он устал от военной жизни, от эмиграции, от ностальгии и хотел только одного — чтобы его похоронили на русской земле как русского солдата. Буквально вчера, в разговоре с Курбатовым он так и сказал: «Я стал смертником не потому, что вошел в группу маньчжурских стрелков смертников, а потому, что не желаю уходить из этой жизни самоубийцей».

Встретив взгляд Курбатова, проводник группы поручик Радчук растерянно улыбнулся. Он помнил о своей просьбе представить его к чину штабс-капитана и все дни подготовки к рейду побаивался, как бы командир не проговорился об этом кому-либо из офицеров. Хлопотать о своем повышении в чине среди офицеров армии Семенова традиционно считалось самым позорным занятием. Хотя конечно же многие тайком хлопотали.

Третьим стоял самый старший из всех по возрасту, успевший повоевать еще в войсках атамана Анненкова, штабс-капитан Иволгин. Это был его первый диверсионный рейд, однако держался он уверенно, не вызывая у Курбатова никаких сомнений.

— Насколько я помню, вы твердо решили дойти до Волги, поручик?

— И во что бы то ни стало дойду, князь Курбатов. Давно вынашивал мысль поднять восстание на Поволжье, где сначала воевал, а затем партизанил еще в Гражданскую.

Курбатов внимательно присмотрелся к выражению его лица, осмотрел экипировку. Узкий сплющенный лоб, приземистая, плотно сбитая фигура, короткие руки с толстыми, по-крестьянски узловатыми пальцами…

«Руки!» — вдруг вспомнил он, зная, что уже нескольких белых офицеров выдавали за рубежом их аристократически нежные, выхоленные за годы мирной эмиграции руки. Вся группа его состояла из офицеров, поэтому в ходе подготовки к рейду Курбатов специально заставлял их рыть — без традиционных офицерских перчаток — окопы, смачивать в воде и держать кисти рук на ветру; натирать лопатами мозоли и исцарапывать пальцы о кусты терновника. Это входило в программу не только закалки, но и своеобразной маскировки. Правда, Иволгину, как и ему самому, выпало идти по России в форме красноармейского капитана, однако среди красных офицеров аристократы-белоручки уже давно не встречались. Впрочем, у Курбатова в отличие от некоторых других стрелков руки уже давно приобрели истинно пролетарский вид.

— Штаб-ротмистр[20] Чолданов! — громко, как на смотровом плацу, представился очередной стрелок, облаченный в форму рядового красноармейца.

— Вы мечтали стать диверсантом, штаб-ротмистр?

— Так точно, господин ротмистр.

— Так вот она сбывается, ваша мечта! — кивнул он в сторону границы.

— Так точно, сбывается.

— Тогда в чем дело? Не чувствую энтузиазма.

— Попытаюсь проявлять его в бою.

— Вот это верно.

Чолданов попытался улыбнуться, однако улыбки не получилось. Курбатов чувствовал, что волнуется штаб-ротмистр, как никто другой из стрелков, но успокоил себя надеждой, что это пройдет. Князь мало что знал об этом парне, зато при каждой встрече с ним старался подольше задержать взгляд на его лице. У Чолданова было особое лицо, по которому можно было проследить генезис степных славян, в чьих жилах славянской крови было куда меньше, нежели половецкой, кипчацкой или печенежской.

Подъесаул Кульчицкий. Его имение осталось где-то на правом берегу Днепра, неподалеку от Черкасс. Когда Курбатов опасался разоблачительного вида изнеженных рук, то прежде всего имел в виду Кульчицкого — холеного аристократа, зараженного неистребимым польским гонором. Для него тоже пришлось заготавливать документы лейтенанта. Выдавать его за «кухаркиного сына» — рядового — было бы сущим безумием.

Подпоручик Власевич. Манеры этого верзилы казались всем окружающим столь же грубыми и неприятными, как и его израненное фурункулами багрово-серое лицо. Зато на стрельбище равных ему не было. В поединке снайперов он мог противостоять любому таежному охотнику.

Поручик Матвеев уже стоял с рацией за спиной. Курбатов должен был оставить его на конспиративной квартире в поселке недалеко от Читы. Вместе с ним оставался и подпоручик Вознов, прекрасный взрывник. Им предстояло провести три диверсии на железной дороге и взорвать какое-нибудь предприятие. Любое, на выбор: «Для расшатывания большевистских нервов» — как объяснил Курбатову полковник Родзаевский. После этого оба могли возвращаться в Маньчжурию, оставив рацию в надежном месте для новой группы, которая должна прийти через месяц. Однако Вознов попросил ротмистра, чтобы тот взял его с собой в Германию. И Курбатов решил, что он задержит группу в районе Читы, они вместе проведут диверсии и пойдут дальше. Оставив в Чите только радиста.

Рядом с Возновым, в форме рядового красноармейца, стоял самый старший в группе по чину подполковник Реутов. Командир группы задержался возле него дольше, чем возле других, совершенно забыв, что тем самым ставит Реутова в неловкое положение. Вроде бы больше, чем всем остальным, не доверяет. А повода для этого Реутов ему не давал, уж он-то не из новичков. В армию генерала Семенова Реутов попал, добравшись до Приморья из далекой Персии. Семнадцати лет от роду он уже был унтер-офицером Дикой дивизии. Он участвовал в «корниловском» походе на Петроград, после неудачи которого бежал в Туркестан, где в чине поручика, а затем капитана служил в Закаспийской белой армии.

Несмотря на пройденную подготовку, диверсант, как показалось Курбатову, из него так и не получился. Хороший строевой офицер — это да, но не более. Однако в рейд он рвался, как никто другой. Да и Родзаевский настоял, ссылаясь на то, что Реутов успел побывать в нескольких частях России, привык к походной жизни, а главное, в трудное время может заменить командира группы.

И, наконец, последним, одиннадцатым, в этом строю стоял подпоручик барон фон Тирбах, племянник того самого генерал-майора фон Тирбаха, который в Гражданскую командовал Особой карательной дивизией армии атамана Семенова. Его отец барон фон Тирбах — промышленник, успевший обзавестись в Харбине двумя отелями и рестораном, — долгое время просто-напросто не признавал Виктора своим сыном, хотя мать — невесть как попавшая сначала в Хабаровск, а затем в Харбин прибалтийская немка, нанявшаяся гувернанткой в дом барона, — долго и упорно добивалась этого.

Отцовское благословение, вместе с фамилией, титулом барона и офицерским чином, свалились на двадцатилетнего Виктора только две недели назад. Произошло это после того, как Курбатов лично встретился с бароном в его же ресторанчике и, хорошенько встряхнув этого коммерсантишку, поставил условие: или барон признает Виктора, члена группы маньчжурских стрелков, своим сыном, и тот уходит в рейд бароном фон Тирбахом, или же он, ротмистр Курбатов, вызывает его на дуэль. На саблях.

— Зачем вам понадобилась дуэль, если вы, как я понял, из семеновской контрразведки? — рассудил барон, стуча зубами от страха. — А казачья контрразведка что хочет, то и творит.

— Я не стану ничего «творить», — объяснил ему Курбатов. — И очень хотел бы, чтобы мы уладили это дело мирно.

— Но почему, черт возьми, вы взялись за него?!

— Видите ли, сейчас Виктор Майнц — всего лишь унтер-офицер. И сын горничной. А на задание, которое мы оба получили, он должен уйти подпоручиком, бароном фон Тирбахом. Я не допущу, чтобы в моей офицерской группе оказался хотя бы один неофицер и недворянин.

— Значит, вы идете в Россию?

— Точнее, в Германию. Но если вы, барон, проболтаетесь, дуэль вам уже не понадобится.

— В Германию? — удивился фон Тирбах. — Через всю Россию?!

— Надеюсь, вы понимаете, что это тайна, за разглашение которой в армейской контрразведке язык отрывают вместе с ушами?

— Но вы действительно полагаете, что Виктор может дойти с вами до границ рейха? — уже не обращал барон никакого внимания на предостережение ротмистра.

— И даже до благословенной Богом Померании, из которой, насколько мне теперь известно, происходит весь род Тирбахов. — Только сейчас Курбатов понял, что упоминание о походе к границам рейха сработало как нельзя лучше. У барона взыграла германская кровь.

— Но это несколько меняет дело. Если, рискуя жизнью, Виктор рвется к границам рейха, значит, он и в самом деле осознает себя германцем.

— И дворянином. А главное, дойдя до Германии, он позаботится о том, чтобы вам было куда перебраться, когда окончательно убедитесь, что Азия вам уже осточертела, — более чем вежливо убеждал барона Курбатов, понимая, что на дуэль тщедушный, подслеповатый барон все равно не согласится. — Признав Виктора, вы сразу же приобретете сына, рожденного, кстати, германкой, вашей бывшей гувернанткой, и своего наследника в рейхе. А разве для вас не важно, что с появлением в Берлине подпоручика фон Тирбаха там узнают, что вы, барон фон Тирбах, все еще (остаетесь преданным сыном Великой Германии?

— Мудро-мудро. Но почему вы так хлопочете о Викторе? Мало ли в армии Семенова дворян-офицеров, способных заменить его?!

— Не хлопочу, а настаиваю.

— Тогда потрудитесь объяснить.

— Вы знаете, где обучался ваш сын?

— Вы хотели сказать, где обучался Виктор Майнц. Догадываюсь.

— Так вот, курс наук мы проходили вместе. Во время тренировок он был моим постоянным партнером. Ну и конечно же рассказал историю своей жизни. Сначала я не придал ей никакого значения, но ситуация, как видите, изменилась, и судьба вашего внебрачного чада приобрела в моих глазах важный смысл. Остальное вам уже известно.

Долгих пять минут барон упорно молчал, шевеля губами и о чем-то бурно споря с самим собой. Курбатов старался не вмешиваться в душевную борьбу двух Тирбахов — отца и заносчивого, жадного барона, не желавшего согласиться, что единственный сын его происходит от полунемки-полулатышки, да к тому же бывшей горничной.

— …К тому же мать его тоже почти немка, не правда ли? — решился наконец фон Тирбах.

— Направляясь к вам, барон, я исходил именно из этого. Судя по словам Виктора, его мать — прибалтийская германка, с латышско-германскими корнями.

— Хорошо, уговорите Виктора явиться ко мне. Однажды мы случайно встретились, и я пытался поговорить с ним, однако разговора не получилось. Кстати, тогда он и сам не очень-то настаивал на признании его сыном.

— Его гордость — еще одно свидетельство принадлежности к роду Тирбахов. Порода, знаете ли, родовые традиции…

— Словом, уговорите его.

— Считайте, что я уже сделал это: Виктор стоит у подъезда, ждет вашего приглашения.

Юридические формальности заняли времени меньше, чем можно было предполагать. Главным образом потому, что Курбатов позвонил юристу и, представившись офицером контрразведки, настоятельно попросил ускорить эту нудную процедуру возвращения блудного сына. Ну а заключительный акт усыновления и наделения титулом, тоже по настоянию Курбатова, происходил в харбинском дворянском собрании. Предводитель местного дворянства огласил, что отныне Виктор фон Тирбах является «законом установленным сыном барона фон Тирбаха и перенимает его наследственный титул».

— Я до гробовой доски буду помнить все то, что вы для меня сделали, — клялся затем Виктор Курбатову в самый разгар вечера. — Никто и никогда, даже сам барон фон Тирбах, не сделал для меня больше, чем сделали вы, ротмистр. Да, теперь я такой же дворянин, как и вы, но у вас не будет слуги преданнее.

— Товарища по оружию, барон, товарища по оружию.

Обходя строй, Курбатов задержался возле фон Тирбаха даже чуть дольше, чем возле Реутова. Глаза Виктора и сейчас все еще излучали признательность. Об опасностях, которые подстерегают его во время рейда, он, казалось, совсем не думал. Все то, о чем он так долго и скрытно мечтал, — сбылось: он — офицер, причем сразу, минуя, прапорщика, получил чин подпоручика; а еще он — барон фон Тирбах, богатый наследник. Все остальное, что с ним происходило до сих пор и что может произойти через час-другой, никакого значения для него уже не имело.

— У вас еще есть возможность отказаться от участия в рейде, подпоручик фон Тирбах.

Остальные офицеры решили, что особое внимание к Тирбаху продиктовано возрастом этого самого молодого в группе маньчжурского стрелка. Просто никто из них не знал истинной цели их «великого похода», а то бы они истолковали обращение Курбатова совсем по-иному. А некоторые даже задались бы вопросом: почему в качестве спутника, причем одного-единственного, с которым Курбатов намеревался достичь Берлина, ротмистр избрал именно этого мальчишку?

— Простите, господин ротмистр, я искренне рад возможности участвовать в этом рейде, — щелкнул каблуками подпоручик.

— Ответ истинного офицера. Надеюсь, остальные господа офицеры тоже не желают оставлять этот строй? Маньчжурские стрелки, я прав?

— Так точно! — дружно откликнулась шеренга диверсантов.

— Тогда слушай меня! Там, за теми холмами, — русская, наша с вами, земля. И никакая граница, никакая пограничная стража не может помешать нам ступить на нее. Мы должны пронестись по ней, как тайфун. Чтобы везде, где мы прошли, народ понял: большевизму в России приходит конец. В то же время мы должны помнить, что там, за границей, — русский народ, поэтому без нужды ни стрелять, ни зверствовать, ни грабить. Конечно, война есть война, и мы с вами не ангелы…

— Это уж точно, — поддержал его подполковник Реутов, которому больше всех пришлось бродить тылами, причем не только русскими.

— … Но там, где есть возможность продемонстрировать свое великодушие, демонстрируйте его, помня о чести и достоинстве офицера.

— Постараюсь, господин ротмистр.

— И еще. Все, кто встал в этот строй маньчжурских стрелков, должны отдавать себе отчет в том, что мы с вами — смертники. Поэтому все страхи оставьте здесь, на Черном Холме; туда мы должны идти так, как идут в последнюю штыковую атаку: гордо, под полковыми знаменами, помня о том, что наш рейд неминуемо войдет в истории этой войны, этого народа, этой цивилизации.

14

— Выстрелы прозвучали в ту минуту, когда группа почти достигла перевала. До седловины оставалось всего метров двадцать, но их нужно было пройти по совершенно открытой местности, а уже рассвело.

У места, избранного Радчуком для перехода границы, ночью обнаружилась засада, и Курбатов вынужден был вести группу по запасной тропе, пробираясь под колючей проволокой, рискуя подорваться на минах. Однако иного решения не было. Ротмистр не мог допустить, чтобы шлейф погони тянулся за ним от самой границы.

Впрочем, им и так повезло, что проводник, который и в самом деле оказался прекрасным пластуном, сумел обнаружить засаду. Иначе большая часть группы могла бы навечно остаться еще на кордоне.

— Конецкий, — вполголоса подозвал к себе поручика Курбатов. Они отдыхали, сидя под стволами низкорослых, почти карликовых сосен, и Конецкий оказался к нему ближе всех.

— Слушаю, ротмистр, — перекатился тот по влажной каменистой осыпи.

— Спуститесь метров на двадцать вниз, к проходу между каменными столбами. Ровно на полчаса, позиция там первоклассная, обойти ее почти невозможно. Ждем вас у восточной окраины станицы Зельской. Судя по карте, там должны быть руины монастыря.

— Не хлопочите, ротмистр, вряд ли мне суждено дойти туда, — обиженно процедил поручик, наклоняясь к Курбатову. Он был явно недоволен, что выбор пал именно на него. Но он также прекрасно понимал, что на кого-то же этот выбор должен был пасть и что подобное замечание — единственная форма возмущения, которую может себе позволить.

— Еще недавно вы убеждали, что идете в мою группу как самоубийца, то есть человек, попрощавшийся с жизнью. Не отрицаете?

— Нет смысла.

— Что в таком случае, произошло?

— Сам не знаю, очевидно, почувствовал, что вернулся на родную землю, на которой только бы жить да жить.

— До чего же обманчивыми бывают порой наши чувства, — с легкой иронией констатировал Курбатов. Он имел на это право, поскольку при формировании группы не скрывал, что не верит в безразличие поручика к своей судьбе, к собственной смерти.

— Вам это трудно понять, ротмистр.

— Даже не пытаюсь, — сурово предупредил его Курбатов. — Если ситуация сложится не в вашу пользу, имитируйте прорыв на ту сторону. Словно бы группа пытается вернуться в Маньчжурию. Это приказ, который вы обязаны выполнить.

— Радчуку нет необходимости имитировать подобный прорыв, он действительно должен вернуться. Тем не менее он упорно ведет красных по нашим следам.

— Или, наоборот, судя по недавней стрельбе, сдерживает их прыть. С Богом, выполняйте!

Уходя, Конецкий что-то проворчал, Курбатову даже показалось, что это было проклятие в его адрес. Однако ротмистр не остановил его, как немедленно поступил бы в любой другой ситуации.

Перевал венчался двумя седловинами, разделенными небольшим распадком. Преодолев его и оказавшись за второй седловиной, Курбатов подозвал Власевича.

— Позицию видите, подпоручик?

— Когда они пойдут по нашим следам, то подниматься должны будут, ориентируясь по этим трем соснам, — привалился плечом к одной из них Власевич.

— Логично.

— Здесь мы их и встретим.

Некрасивое, иссеченное фурункулами лицо подпоручика оставалось спокойным и безучастным. «А ведь по-настоящему мужественный человек», — подумалось Курбатову. Однако вслух произнес:

— Полагаюсь на вас, подпоручик, как на лучшего стрелка группы. Если окажется, что красных ведет кто-то из наших двоих, первым снимайте нашего.

— Тогда уже бывшего нашего. Будьте уверены, что сделаю это с превеликим удовольствием.

— Но если его преследуют, прикройте. Причем стрелять следует, как на показательных стрельбах.

— Промахи у меня случаются редко.

— А потом уходите вон к тому озерцу, сбивая овчарок со следа японским порошком и табаком. Мы движемся к Зельской. Отсюда до нее верст пятнадцать. Но след вы поведете на бурятский поселок Окмон. Карту приграничной местности вы изучали.

— Окмон так Окмон. Могильная рулетка, как считаете, ротмистр? — едва заметно ухмыльнулся Власевич, пристраивая карабин на замшелом камне между соснами.

— Мы будем ждать вас в течение двух суток после подхода к станице. Отсчет — с завтрашнего вечера.

— В таком случае будем считать, что ставки сделаны.

Позиция у него здесь идеальная, еще раз оценил местность Курбатов. Только бы не выдал себя раньше времени. Хотя обойти его здесь тоже трудновато, почти так же, как и позиции Конецкого.

Метрах в десяти по склону вырисовывалась довольно заметная тропа, возникавшая слева, из-за медведеподобной скалы. Она так и манила к себе. Но именно на нее должен был сделать ставку в своей могильной рулетке снайпер Власевич. Курбатов же повел группу вправо, по каменистому склону, изгибавшемуся в сторону границы, то есть как бы возвращая своих стрелков к маньчжурским сопкам. Становилось ясно, что теперь придется делать солидный крюк, прежде чем удастся добраться до Зельской, но главное для него было — оторваться от погони. Тем более что пограничники уже наверняка предупредили ближайшие отряды приграничного заслона о прорыве группы.

— Так мы скоро вообще останемся без людей, ротмистр, — бросил на ходу подпоручик фон Тирбах.

— А кто вам сказал, что я собираюсь пройти всю Россию с таким игривым табуном? — вполголоса спросил Курбатов.

— Простите, не посвящен.

— Первый серьезный разговор у нас с вами состоится после ухода из Читы, второй — уже на берегу Волги. Но уже сейчас вы должны запомнить, что мы не зря называемся «маньчжурскими стрелками». У группы нет какого-то конкретного задания: кого-то конкретно убить, что-то конкретно взорвать. Наша задача истреблять врага, где бы он ни находился, действуя при этом исходя из ситуации. Любой диверсант счел бы такое задание идеальным. Каждый из нас становится вольным стрелком. Притом, что врагов хватит на всех.

— В любом случае можете положиться на меня, князь. Во всем, что бы ни…

— Судьба диверсанта, барон, — прервал его Курбатов. — Кульчицкий, идете замыкающим. Обработайте след порошком.

15

Утихшая было перестрелка вновь возобновилась, но разгоралась она теперь значительно ближе, чем когда группа преодолевала распадок. И понять, подключился ли к ней Конецкий или это все еще воюет не сумевший вернуться за кордон проводник Радчук, было невозможно.

Багровое солнце прожигало вершину далекой горы, словно застрявшее в крепостной стене расплавленное ядро. Его лучи еще не могли развеять прохладу горного утра, однако группа спускалась вниз, где было теплее. И диверсантам казалось, будто теплело по мере того, как они приближались к солнцу.

В том направлении, в котором они двигались, гор уже не было, их сменяли небольшие лесистые сопки, в просвете между которыми виднелась крыша какого-то строения. Сверившись с картой, Курбатов определил, что это должна быть заброшенная заимка, которую охотники иногда использовали как лабаз и хижину для отдыха.

— Лучше обойти, — посоветовал Реутов, поняв, что ротмистр нацелился на хижину. — Уж она-то у красных давно на примете. Поняв, что имеют дело с диверсантами, они даже могут десантировать туда свою истребительную группу на бронетранспортерах.

— Не до десантов им сейчас. Все силы бросают на фронт. И потом, неужели они решат, что мы настолько наивны, чтобы устраивать себе отдых в заимке? И поскольку они так не решат, этим мы и воспользуемся.

— Мне бы вашу уверенность, Курбатов, — иронично смерил его взглядом подполковник.

— Приучайтесь подчиняться с достоинством, господин подполковник. И помните, что вы не в офицерском клубе, а в боевой группе стрелков-смертников.

— Спасибо за напоминание, ротмистр, — процедил сквозь зубы Реутов, и князь понял: то, чего он опасался при зачислении в группу старшего себя по чину, уже начало сбываться.

До избушки оставалось метров двести, когда глухим эхом прошелся по горной долине карабин Власевича. Курбатов был поражен, до чего же далеко слышны здесь выстрелы.

— Первая ставка в могильной рулетке Власевича, — прокомментировал Тирбах. Он был чуть пониже Курбатова, тем не менее рост его достигал почти метра девяносто, и все могучее тело с непомерно широкими, слегка заостренными к краям плечами источало силу и спокойствие. Курбатову стыдно было признаться себе, но, когда рядом появлялся этот оплетенный мышцами крепыш, он чувствовал себя как-то по-особому уверенно.

— Красные даже не догадываются, какие огорчения ждут их на этом спуске, — поддержал его Чолданов. На склоне он оступился и теперь заметно прихрамывал. Чтобы не отставать, штаб-ротмистр иногда по-медвежьи, переваливаясь с ноги на ногу, подбегал, совершая невероятно длинные прыжки на одной ноге. При этом рюкзак с патронами и консервами он переместил на грудь, поддерживая его руками у низа живота. — Они еще не знают, что Черный Кардинал патронов зря не тратит.

— Сейчас им такая возможность представится, — проговорил Вознов, помогая поручику Матвееву снимать с плеча рацию. — Не зря же в свое время я «прострелял» ему в тире три бутылки шампанского. Спасибо еще, что хоть распивали вместе, а то бы никогда не простил себе.

— Со мной он был менее великодушен, — заметил радист.

Власевич и в самом деле добыл себе кличку «Черный Кардинал». Он почему-то недолюбливал офицерский мундир и при первой же возможности облачался в черную тройку, черный цилиндр и черные штиблеты, а шею в любую пору года окутывал Широким черным шарфом.

Выглядел он во всем этом как служащий похоронного заведения, однако в Харбине мало находилось тех, кто бы решился сказать ему об этом. Несмотря на строгий приказ атамана Семенова, запрещающий дуэли, остановить Власова он не смог бы. Тем более что ни один дуэлянт под суд отдан еще не был, всегда обходилось домашним арестом. Возможно, потому обходилось, что и сам атаман в душе оставался отчаянным дуэлянтом.

Опушка, по которой нужно было пройти к хижине, просматривалась с ближайшего хребта. Чтобы не подвергать группу излишней опасности, Курбатов провел ее по зарослям и метрах в ста от хижины, посреди кустарника, обнаружил еще одно строение, возведенное на сваях и опоясанное террасой.

— А вот это уже настоящий лабаз, — определил Чолданов, хорошо знакомый с бытом сибирских охотников. — В меру сухой, в меру теплый, а главное, вполне пригодный для отдыха, поскольку отстреливаться из него — одно удовольствие.

Отправившись с согласия ротмистра на разведку, штаб-ротмистр уже минут через десять помахал в воздухе карабином, давая понять, что вокруг все спокойно.

— Полтора часа для привала, — скомандовал командир группы, бегло осматривая строение на сваях, в котором ему особенно нравилась терраса. Лежа на ней, действительно удобно было держать круговую оборону. — Реутов, займите пост вон на том, поросшем кустами холмике. Матвеев, готовьтесь к сеансу радиосвязи.

— Представляю, с каким нетерпением в штабе ждут нашего выхода в эфир, — самодовольно потер руки поручик, прежде чем достать свою рацию из вещмешка.

Первая радиограмма, ушедшая за кордон, была предельно краткой: «Перешли. Продвигаемся в стычках с противником. Потерь нет. Легионер».

16

То, что уже через тридцать минут Курбатов поднял группу, показалось диверсантам сумасбродством. Откровенно протестовать никто не решился, но было очевидно, что в душе каждый проклинает его. Сменивший Реутова штаб-ротмистр Чолданов устроился на развилке веток лиственницы и уверял, что все вокруг спокойно. Даже выстрелы на перевале то ли затихли, то ли просто не долетали до лесной чащобы, в которой расположился лабаз.

Однако Курбатов и не пытался убеждать своих маньчжурских стрелков, что предчувствует какую-то опасность. Он просто-напросто приказал выступать, а на посыпавшиеся вопросы ответил двумя словами: «Движемся к тропе».

Так ничего толком и не поняв, диверсанты метров двести пробежали, потом, уже заслышав выстрелы, еще долго пробирались сквозь бурелом и через широкую каменистую падь. И лишь когда ротмистр расставил их по обе стороны тропы, в том месте, где она пересекала широкий ручей, плес которого путнику приходилось преодолевать, перескакивая с камня на камень, поняли, что руководило их командиром не сумасбродство, а что это сработала интуиция. Как поняли и то, что и отдыхать, и обороняться в этой местности было куда безопаснее, нежели в лабазе.

Еще более получаса прошло в таком спокойствии, и все, кроме стоявшего на посту Вознова, предались сну. Но именно в это время часовой заметил Радчука, тащившего на себе поручика Конецкого. Причем приближался поручик не той тропой, по которой группа отходила от лабаза, а вдоль ручья, очевидно, пытаясь сбить с толку преследователей, которые решат, что уходить он будет в глубь страны, в то время как ручей поворачивал к границе.

Реутов и Вознов бросились к нему, помогли перенести поручика через ручей и только в зарослях, уже встретившись с Курбатовым и Тирбахом, обнаружили, что поручик мертв. Он скончался, очевидно, на руках Реутова и Вознова.

Сам Радчук упал к ногам командира и минут десять лежал, не пытаясь произнести ни слова. Казалось, он был в состоянии крайнего физического истощения.

Тирбах, наиболее смысливший среди них в медицине — он Единственный окончил ускоренные шестимесячные курсы военфельдшеров — даже пытался осмотреть его, подозревая, что Радчук ранен.

— Да жив пока что, жив, — нервно отреагировал поручик на его ощупывание. — Что ты меня, как девку лапаешь?!

— Тогда возьмите себя в руки, — обиделся подпоручик.

— Какое: «В руки»? Ноги, вон, чуть не протянул!

— Где Власевич? — спросил проводника Курбатов.

— Где-то там, — махнул Радчук в сторону хребта. — Услышим карабин, значит, еще жив. Молодец Черный Кардинал: меток и хладнокровен. Когда я понял, что к границе не прорваться, начал отходить, пока не наткнулся на раненого Конецкого. Тогда он еще чувствовал себя относительно хорошо. Отходя, мы даже отстреливались. А потом нас прикрыл Власевич. Нас преследовали трое красноперое, видимо, решили взять живыми, однако Власевич, который засел на скале, расстрелял их, как в тире, — натужно выдыхал каждое слово поручик, изогнувшись на своем вещмешке, который так и не бросил, несмотря на то, что пришлось тащить раненого. — Словом, молодец Черный Кардинал. Вы знали, кого оставить на прикрытие.

— Знал, конечно, — мрачновато признался Курбатов. — Вы тоже повели себя благородно, пытаясь спасти Конецкого. Другой на вашем месте, по диверсантской традиции, попросту добил бы его.

— Признаться, тоже мысль такая была, поскольку вдвоем нам уйти было бы невозможно. А потом услышали голос Власевича: «Рысью с тропы! Прикрываю!».

— Благородно, благородно, — повторил Курбатов, вспоминая, с какой обидой и с какой обреченностью уходил на прикрытие Конецкий. — Вознов и Чолданов, документы и оружие у погибшего изъять, тело предать земле. И как можно скорее.

Пока стрелки уносили тело поручика к ближайшей расщелине и забрасывали камнями, вновь ожил японский карабин Власевича. Прозвучало всего два выстрела, на которые красноармейцы огрызнулись десятком автоматных очередей. Но по тому, сколь коротки были эти очереди, Курбатов сразу же определил, что патроны у преследователей на исходе. Слишком уж экономно они собирались их расходовать.

— Иволгин, — обратился он к штабс-капитану в те минуты, когда выстрелы послышались почти рядом, за скалой, багрянившейся на солнце метрах в двухстах от ручья. — Постарайтесь предупредить Власевича, что мы здесь, и увести его с тропы. Всем остальным — подальше от нее. Огонь открывать не раньше, чем красные преодолеют ручей. Пусть втянутся и пройдут между «почетным караулом».

Вместо ответа Иволгин поднял руку, приветственным жестом римского трибуна давая понять, что ему все ясно.

— Все, господин ротмистр, похоронили, — вернулись через несколько минут Чолданов и Вознов. — Не по-христиански, правда, как-то, — почти простонал Вознов. — Без отпевания, без креста и салюта.

— За салютом дело не станет, как только появятся коммунисты, — спокойно ответил Курбатов. — Отсалютуем по первому разряду. Кстати, меня разрешаю похоронить с таким же аскетизмом. Можно даже без отпевания, но с обязательным боевым «салютом».

— Только не вас, ротмистр. Не приведи Господь! — предостерегающе заслонился ладонями Вознов. Этот парень давно показался Курбатову слишком нервным и излишне эмоциональным. Но Родзаевский представил подпоручика как отличного взрывника. И четыре мины, которые он тащил в своем вещмешке, должны были подтвердить его репутацию.

* * *

Ждать пришлось недолго, однако минуты эти были тягостными, особенно для Курбатова. С одной стороны, он уже, по существу, оправдал свой «марш к тропе» тем, что сумел вернуть в группу Радчука и предать земле Конецкого. К тому же появилась надежда спасти Власевича. С другой — Курбатов прекрасно понимал, что если группа увязнет в стычке, красные получат подкрепление и его рейд к границе рейха может закончиться прямо здесь, у границ Маньчжурии.

Курбатов явственно ощущал, что группа сковывает его, даже такая, состоящая из неплохо подготовленных маньчжурских стрелков. Не очень соглашаясь поначалу с тем, чтобы группу возглавил он, нижегородский фюрер как-то сказал ведавшему физической подготовкой диверсантов полковнику Сытову: «А вам, любезнейший, не кажется, что этот Курбатов по самой натуре своей волк-одиночка, и что по-настоящему он способен развернуться, только оказавшись предоставленным самому себе?».

«Приблизительно так оно и есть, — без особых колебаний согласился полковник. — Как офицер, он волевой, влиятельный и с ролью командира диверсионной группы справится. Но проблема в том, что куда увереннее он чувствует себя в одиночестве. Большинство же диверсантов уверенно чувствуют себя только в составе группы, исходя из общеармейского утверждения относительно того, что, дескать, один в поле не воин. Поэтому-то считаю, что его группе следует предоставить максимальную свободу действий. Пусть в ходе рейда состав расселится по диверсионным квартирам в разных городах России, и каждый из них будет возвращаться сюда, на базу, — выполнив задание, естественно, — уже в одиночку».

«Так, может, действительно отправить его одного?» — усомнился Родзаевский.

«Опасно. Атаман ставит на Курбатова. И потом, отстранить от командования Курбатова можно, да только встает вопрос: кем его заменить?».

Когда весть об этом разговоре достигла Курбатова, он поначалу обиделся на Сытова: по существу, тот усомнился в его командирских способностях. Однако со временем, когда начались тренировки уже в составе группы, неожиданно убедился: а ведь полковник прав! По-настоящему он способен раскрыть свои возможности, только будучи предоставленным самому себе. И первые сутки рейда лишь укрепили его в этой мысли.

— Сколько их там? — поинтересовался ротмистр у Радчука, решив, что тот наконец отдышался и пришел в себя.

— Было человек двадцать. Около шести-семи мы с Власевичем уложили. Возможно, кто-то остался на счету Конецкого, да и после моего ухода Власевич, как видите, время от времени постреливает.

— Подкрепления не видно было?

— Похоже, пограничники решили, что имеют дело с контрабандистами. Я слышал, как один из них крикнул: «Эй, контрабанда, бросай свое барахлишко! Все равно всем каюк!».

— Это обнадеживает. Куда лучше, чем если бы сразу же разгадали в нас диверсантов. Долго гоняться за контрабандистами, да еще и вызывать солидное подкрепление, пограничники не станут. Предоставят разбираться с ними местной милиции.

Он хотел сказать еще что-то, но выстрелы, прозвучавшие уже по ту сторону скалы, заставили его умолкнуть.

— Надо бы все-таки пойти на помощь Власевичу всей группой, — упрекнул его Вознов.

— Прекратить разговоры и затаиться, — осек его ротмистр.

17

Власевич появился неожиданно. Рослый, кряжистый, он брел, тяжело переставляя ноги и по-волчьи, поворачиваясь всем корпусом, оглядывался, словно затравленный зверь. Карабин в его огромной лапище казался игрушечным.

Он приближался молча, не догадываясь, что свои уже рядом, а затаившиеся в засаде диверсанты тоже никак не выдавали себя.

К речушке подпоручик подступал, держась поближе к зарослям, чтобы в любое мгновенье можно было скрыться в них и вновь отстреливаться, отбиваясь от наседавшей погони.

Иволгин, который оказался ближе всех к речке и первым должен был окликнуть Власевича, почему-то молчал. Остальные тоже молча проследили за тем, как, перешагивая с камня на камень, подпоручик переправился через многорукавный плес, прилег за валун и, немного отдышавшись, подполз к воде. Пил он долго, жадно, а потому беспечно. Но, пока он утолял жажду, Курбатов сумел незаметно приблизиться к нему.

— Так как там ваша «могильная рулетка», господин маньчжурский стрелок?

Власевич, все еще лежавший на животе, порывисто перевернулся на спину, схватился за карабин и только тогда понял, что рядом с ним, за кустом, притаился командир группы.

— Какого черта вы притащились сюда, ротмистр?! — раздраженно поинтересовался он, решив, что командир группы вернулся за ним один, без своих подчиненных стрелков. — Уж эту-то Рулетку я бы как-нибудь докрутил сам.

— Какая невежливость! — иронично возмутился Курбатов. — Похоже, что вы тоже недовольны были моим решением оставить вас на прикрытие.

— Что вы, ротмистр? Какое может быть неудовольствие?! Я счастлив, как графиня-девственница после первого бала.

По красновато-лиловому лицу его стекали струйки воды, напоминавшие потоки слез.

— А ведь только благодаря моему решению нам удалось спасти Радчука. Да и сами вы уцелели. Так что расчет мой оказался верным.

— Ну и прелестно, Ганнибал вы наш.

— Приближается погоня! — вклинился в их разговор приглушенный голос Иволгина, все еще пребывавшего где-то за кустами, недалеко от речушки. — На рысях несутся, красножо… пардон.

— Где они? — спросил князь.

— Уже рядом, за изгибом тропы, — негромко объяснил штабс-капитан.

Курбатов и Власевич на несколько мгновений приумолкли. Красноармейцы и в самом деле уже были по ту сторону скальной возвышенности, и по голосам можно было определить, что они приближаются к изгибу тропы.

— Сколько их там оставалось, как предполагаете, Власевич? — негромко спросил Курбатов.

— Человек шесть. Одни убиты, другие ранены, кто-то, возможно, отстал. Преследование-то выдалось длительным.

— Всем укрыться. Подпоручик, облюбуйте вон тот каменистый гребень, — едва слышно распоряжался Курбатов, показывая Власевичу на видневшийся неподалеку скалистый шрам земли. — Дайте красным втянуться в «диверсионный коридор» и отстреливайте их со всей революционной беспощадностью.

— Это и архангелу Михаилу понятно, — проворчал Власевич и, подхватившись, начал отходить в сторону речки, перебегая от куста к кусту.

Первыми появились двое красноармейцев-разведчиков. Они медленно, без конца оступаясь на каменистых россыпях и чертыхаясь, приближались к речушке, держась по обе стороны тропы. Потеряв «контрабандистов» из виду, солдаты заметно нервничали.

«А ведь, знай они, что имеют дело с диверсантами, наверняка не решились бы столь упорно и долго преследовать нас, — хладнокровно прикинул Курбатов, с интересом рассматривая щупловатых, приземистых бойцов. — И потом, эти явно не из пограничной стражи. Наверняка из какого-то отряда прикрытия границы, набранного из непригодных к полноценной армейской службе резервистов».

Тем временем разведчики преодолели речушку и остановились на том же месте, на котором несколько минут назад устроил себе водопой подпоручик Власевич. Они внимательно осмотрели произраставший по обе стороны от тропы кустарник, но ничего подозрительного так и не заметили.

Курбатов понимал, что их запросто можно было снять, но молил Бога, чтобы никто из стрелков не поддался этому соблазну; нужно было как можно скорее выманить на каменистую равнину остальных «гончих». И это произошло. Пока разведчики по очереди наслаждались прохладой горных родников, подошли еще трое.

— Что тут у вас, тихо все? — спросил один из троих, очевидно, старший группы.

— Если мы целы, значит, тихо.

— Правильно мозгуешь, потому что снять вас здесь, у водопоя, — сплошное развлечение.

— Дак ушли они, наверное, старшина, — довольно громко, хотя и не совсем уверенно, доложил один из разведчиков.

— Черти б их носили! В поселке или в городе ими займется милиция. Тем более что одного мы все же подстрелили.

— Но они где-то здесь, неподалеку, — предположил солдат, который шел замыкающим. — И что-то они не похожи на контрабандистов.

— Это ты как определял, Фомкин, по паспортам, что ли? — язвительно поинтересовался старшина.

— Форма-то у них красноармейская.

— А в прошлый раз, на том контрабандисте, что с зельем шел, какая была, японская, что ли?

— Но и пальбы в прошлый раз не было. Контрабандисты привыкли уходить тихо, но оставляя прикрытия, — проявлял армейскую смекалку Фомкин.

«Хотя бы никто из наших не выдал себя! — вновь взмолился Курбатов, прислушиваясь к перепалке преследователей. В левой руке он сжимал пистолет, в правой — кинжал, которым обычно поражал без промаха. Теперь он рассчитывал воспользоваться им, чтобы снять одного из разведчиков, если только они опять пойдут отдельно от основной группы. При этом ротмистр понимал, что действовать нужно быстро и наверняка.

— Хватит гадать: контрабандисты — не контрабандисты! — подал голос один из разведчиков, уже направлявшихся к броду. — Наше дело стрелять и ловить, а где надо — разберутся.

— Причем разбираться сначала будут с нами, — проворчал старшина, Курбатов уже узнавал его по голосу — низкому и нахраписто-хамовитому, — почему упустили, почему ни одного, живого или мертвого, не доставили? А где это Бураков? Какого дьявола опять отстал. Эй, сержант?! Бураков!

— Да вон он, — ответил спустя несколько секунд один из солдат. — Вроде бы прихрамывает.

Ротмистр не видел Буракова, но догадывался, что тот, очевидно, показался из-за изгиба тропы.

— Ладно, ждать не будем, как-нибудь доковыляет, — распоряжался тем временем старшина. — Войлоков, пойдешь первым. Двигаешься не спеша, смотришь в оба. Ты понял меня? В оба!

— Да они другими тропами ушли. Дураки, что ли, тащиться по головной тропе? Не уложили бы они овчарку, мы бы сейчас по следу, а так, вслепую…

— Все равно смотреть.

Затаившись у охваченного кустарником валуна, Курбатов еще несколько минут ждал, как будут развиваться события дальше. Несмотря на приказ о выдвижении в авангард, Войлоков все еще оставался по ту сторону неспешной в этих местах речушки.

— Возвращаться надо, вот что я скажу, — ожил чей-то бас.

— Будто не знаешь, Бураков, что тропа выводит на дорогу. По ней и будем добираться назад, как Бог и устав велят.

— До этой дороги еще нужно дойти, поскольку на тропе нас могут перестрелять, как перепелов. Один из этих нарушителей явно метит в снайперы.

— Возвращаться изволите, господа? — проворчал Курбатов, терпеливо выслушав эту перепалку. — Поздновато решились. «Лишь бы у кого-то из моих нервы не сдали, да вовремя остановил красноперых Власевич» — ублажал он судьбу, наблюдая, как красноармейцы, перепрыгивая с камня на камень, преодолевают речушку.

18

Однако нервы сдали у самого Власевича. Вместо того чтобы позволить преследователям полностью втянуться в «диверсионный коридор», он неожиданно вышел из-за своего каменного шрама земли и открыл огонь по группе. Почему он не открыл огонь из укрытия, почему, подставляя себя под пули, вышел на открытую местность, этого командир маньчжурских стрелков понять не мог.

Кто-то из красноармейцев отчаянно закричал и рухнул на землю, остальные бросились врассыпную. Однако отстреливаться они намеревались из-за кустов, где их ждали остальные диверсанты.

Выстрелы, крики, ожесточенные рукопашные схватки… Один из красноармейцев — приземистый сержант с исклеванным оспой лицом, прорвавшись через полосу кустов, выстрелил в Курбатова, но пуля задела только рожок вещмешка. Выстрелить во второй раз он не успел: ротмистр захватил ствол винтовки и, подставив подножку, сбил его с ног. Сержант все еще держался за свое оружие, и Курбатову пришлось протащить его несколько метров по земле, прежде чем сумел вырвать винтовку. Только потом ударом приклада буквально припечатал упрямца к валуну.

Через несколько минут все диверсанты собрались на поляне, где происходила эта схватка. Итог стычки с красными подвел Реутов, доложив, что одному большевичку удалось бежать, остальные убиты. Из маньчжурских стрелков легко ранен штыком в предплечье поручик Матвеев.

— Царапина, не стоящая внимания, — поспешил успокоить радист командира группы.

Это же подтвердил и барон фон Тирбах, добровольно взявший на себя обязанности санитара. Он уже снимал с Матвеева гимнастерку, готовясь приступить к перевязке.

— Э, да убиты, оказывается, не все, — неожиданно продолжил прерванный доклад подполковник Реутов. — Ваш сержант, господин ротмистр, кажется, ожил.

Все повернули головы в сторону лежавшего у камня сержанта, на лбу которого красовалась багрово-лиловая ссадина.

— Ваша фамилия, сударь? — пнул его носком в грудь Реутов, сразу же приступая к допросу.

— Сержант Бураков, — на удивление быстро и охотно ответил пленный. Он выкрикнул это по армейской привычке так громко, словно находился в строю во время переклички.

— А ведь говорил же тебе и всем остальным старшина: «Смотрите в оба!» — возник над уже окончательно пришедшим в себя Бураковым ротмистр Курбатов. — Придется наказать за халатность, сержант.

— Я всего лишь служу, как все остальные, — поникшим голосом объяснил пленный.

Заметив, что пограничник пошевелился и пытается приподнять голову, Кульчицкий занес над ним винтовку с примкнутым штыком, однако ротмистр вовремя остановил его.

— Не торопитесь добивать, подъесаул, еще понадобится. Приведите его в чувство и конвоируйте. В километре отсюда, накоротке допросим. Реутов, документы убитых собраны?

— А также два автомата, три гранаты и патроны. Винтовки вывели из строя. Странно: одни преследователи вооружены автоматами, другие трехлинейками.

— Не успели перевооружить. Бросились, когда поняли, что с трехлинейками против германских скорострельных шмайсеров не очень-то повоюешь.

— Однако же под Москвой и Ленинградом выстояли даже с трехлинейками, — мрачновато напомнил ему Реутов.

— Когда речь заходит о германцах, все мы предпочитаем вспоминать, что на самом-то деле мы все же русские, — прокомментировал всплеск его патриотизма Иволгин.

— А мы никогда и не забывали об этом, штабс-капитан, — возразил Курбатов. — В отличие от всех этих большевичков, которые загадили нашу землю своими масонскими красными звездами и прочей символикой.

19

— Все же есть что-то нечеловеческое в такой войне, — почти сонно пробубнил Иволгин, поднимая ворот шинели и припадая спиной к кабинке полуторки. Машину безбожно швыряло из стороны в сторону, тряска была такая, что любой из диверсантов с радостью отказался бы от езды и пошел пешком. Удерживало лишь то, что с каждым километром они все больше отдалялись от границы и приближались к Чите, к Байкалу.

— Удивительное открытие вы совершили, штабс-капитан, — иронично заключил подъесаул Кульчицкий. — В войне вдруг обнаруживается нечто, как вы изволили выразиться, «нечеловеческое». Быть такого не может!

— Издеваетесь, подъесаул?

— Напротив, поддерживаю вашу мысль, углубленно при этом философствуя, — аристократически вскинул холеный, хотя и слегка заросший подбородок Кульчицкий.

— Враги-то наши, получается, свои же, русские. Причем действуют они открыто, в форме. Мы же маскируемся и стреляем из-за угла.

— Не только из-за угла, — спокойно возразил Курбатов, — но так же из окопа, из-за камня, из-за дерева и, что самое страшное, из кустов. Не говоря уже о рукопашных схватках. Такова тактика современной войны, в которой забыли, что такое сабля или меч. Так что не чувствую энтузиазма, штабс-капитан.

— Я говорю о том, — задумчиво парировал Иволгин, — что распознать нас как немцев или японцев они не в состоянии. Согласитесь, ротмистр, есть что-то нечестное в этой кровавой игре. И какой уж тут к черту энтузиазм?

— Потерпите до развалин монастыря, Иволгин, там исповедоваться будет удобнее, — спокойно заметил Курбатов.

Им повезло. Едва достигли шоссе, как показалась эта военная полуторка. Курбатов остановил ее и поинтересовался, не попадались ли по дороге подозрительные люди. Это могли быть контрабандисты, которых преследует его группа.

— Нет, товарищ капитан, никого подозрительного, — заверил его сидевший рядом с водителем младший лейтенант. — А то бы мы…

— Контрабандисты чертовы, совсем озверели.

— Добро хоть не белогвардейские диверсанты, — успокоил его младший лейтенант. — Контрабандисты хоть ведут себя мирно.

— Особенно, когда доставляют оружие и всякое там зелье, — проворчал князь. — Куда двигаетесь?

— К станице Атаманской.

— А нам — к Заурской. Подбросите по-братски?

— Так это ж крюк придется делать километра на четыре.

— Иначе не просил бы подвезти, — сухо парировал Курбатов и приказал своей группе погружаться.

Спорить младший лейтенант не решился. А когда Курбатов сказал, что начальству тот может доложить, что подвозил капитана со спецгруппой, даже предложил занять его место в кабине. На что князь благодушно похлопал его по плечу.

— Ты хозяин машины, младшой. Мы — всего лишь попутчики.

Так они и ехали теперь: в кабине — настоящие красноармейцы, а в кузове переодетые маньчжурские стрелки и пленный сержант — молчаливый, угрюмый, совершенно безропотный. Он молча дошел с ними до дороги, молча, обреченно выслушал весь разговор командира диверсантов со старшим машины и, закинув за спину автомат с пустым диском, вместе со всеми забрался в кузов…

Теперь он лежал на мотке тонкого кабеля, приткнувшись между ногами Иволгина и Курбатова. В группе так и не поняли, зачем понадобилось тащить этого пленника с собой, почему ротмистр не приказал сразу же прикончить его. А на все вопросы и сомнения господ офицеров Курбатов отвечал предельно кратко и ясно: «Пусть пока живет».

На серпантине холмистой возвышенности младший лейтенант приказал остановить машину и показал пальцем на раскинувшуюся в весенней долине станицу.

— Вон она, Заурская, товарищ капитан. Напрямик километра два — не больше.

— Спасибо, младшой, — пожал руку князь Курбатов. Вся группа начала спускаться но крутой тропе, а старший машины стоял на серпантине и махал рукой, словно прощался с давнишними друзьями.

— А ведь так и не почувствовал, душа его совдеповская, что был на волоске от гибели, — проворчал Реутов. — Напрасно вы его, ротмистр, отпустили. Надо было обоих прикончить и, сколько позволяли бы обстоятельства, продвигаться дальше на машине.

— Мы и двигались, сколько позволяли обстоятельства, подполковник, — спокойно возразил Курбатов.

Как только машина скрылась за поворотом, ротмистр сразу же вернул группу на дорогу и быстрым шагом, почти бегом, повел ее по колее, на которой собаки, как правило, берут след очень плохо.

— Ну, теперь понятно, почему бы их отпустили, — как бы продолжил прерванный разговор Реутов. — Предполагаю, что эти двое, младший лейтенант и водитель, по вашему замыслу, должны будут рассказать чекистам, что наша группа ушла к Заурской, то есть уведут их в противоположную сторону. Но, в общем, считаю, что вести себя с красными мы должны жестче. Коль уж мы пошли сюда как вольные стрелки, то и действовать должны соответственно.

— Что, кровушки дармовой захотелось, подполковник? — недобро взглянул на него Иволгин.

— Хочу знать, что перешел границу и погиб здесь не напрасно, — вот чего я хочу, штабс-капитан. И если кто-то вошел в группу только для того, чтобы без конца вздыхать по невинно пролитой русской крови, то обязан со всей строгостью напомнить ему: это кровь не русская, а жидо-большевистская. И чем скорее мы выпустим ее, гнилостную, из больного тела России, тем скорее земля наша святая очистится от скверны. Да, кровь, да, болезненно, но разве не так прибегает к кровопусканию врач, чтобы, вскрывая нарывы и удаляя тромбы, оздоровить организм любого из нас?

— Но и в кровопускании этом следует знать меру, — не унимался Иволгин, — иначе мы попросту озвереем.

— А мы и должны были идти сюда уже озверевшими. Совершенно озверевшими. Иначе, какого дьявола шли?

— Прекратить галдеж! — решительно потребовал Курбатов, понимая, что ни к чему хорошему этот кроваво-философский спор не приведет. — Выполнять приказы, действовать, исходя из ситуации и, по мере возможности, не рассуждать.

Но тут же про себя добавил: «Приказать, чтобы не рассуждали, я, конечно, могу. Но только идем мы действительно по своей земле, на которой убивать приходится своих, единокровных. И не рассуждать по этому поводу невозможно. Любое убийство, любой диверсионный рейд требуют философского осмысления. Оружие стреляет только после выстрела мысли — вот в чем суть войны!».

Колея железной дороги открылась им неожиданно, в просвете между кронами деревьев. С одной стороны к ней подступал подрезанный склон горы, с другой — глубокий поросший кустарником каньон, в недрах которого едва слышно клокотал ручей. А дымок над трубой свидетельствовал, что где-то там, за ожерельем из небольших скал и валунов, находится сторожка обходчика.

— Здесь нас ждет работа, господа офицеры, — объяснил ротмистр. — Пускаем под откос состав, и, — оглянулся на стоявшего чуть в стороне пленного, — имитируем марш-бросок дальше, на Читу.

— Всего лишь имитируем? — разочарованно спросил Кульчицкий.

— Ничего не поделаешь, диверсионная гастроль. На самом же деле отходим на пять километров назад, к станции Вороневской, и сутки блаженно отдыхаем.

Лица диверсантов сразу же просветлели. Еще через несколько минут, обойдя овраг, они засели за камнями. Курбатов сам метнул нож в появившегося на участке вооруженного путевого обходчика, затем окончательно умертвил его, сдавив сапогом сонную артерию, и только тогда подозвал пленного.

— Что, сержант Бураков, тебе не кажется, что мы уже окончательно пришли?

— Не убивайте меня, ротмистр, — пробормотал тот, покаянно опустив голову. — Мы ведь уже столько прошли вместе…

— Так ты что, решил, что пойдешь с нами через всю Россию вплоть до Балтики?!

— Вроде бы так, — кивнул сержант.

— Э, нет, пути к небесам у нас разные. Видишь этого? — кивнул в сторону все еще содрогавшегося в конвульсиях путейца.

— Вижу. Никогда бы не подумал, что ножом можно попасть в человека с такого расстояния.

— Не о метании ножей сейчас разговор, сержант. Разговор у нас теперь короткий и сугубо мужской. Берешь ключ и откручиваешь гайки на стыке рельсов. Откажешься — ляжешь рядом с обходчиком.

Сержант мрачно взглянул на Курбатова, осмотрел остальных повысовывавшихся из-за укрытий диверсантов и протянул руку к ключу.

— Хотел бы лежать на обочине, давно попытался бы убежать, — проговорил он. — А куда убегать, если послезавтра всех нас, тех, кого вы поубивали, должны были отправить на фронт? Вы же видели, что один из наших, рядовой Усач, сумел бежать. Теперь он уже наверняка сообщил энкаведистам-смершовцам, что я попал в плен. Так что, если вернусь, меня сразу же под стенку. В самом счастливом случае — в штрафбат.

— Почему это? — усомнился Курбатов. — Скажешь, что бежал, что вырвался, сумел.

— У нас пленных нет, Сталин их не признает. Если красноармеец оказался в плену, значит, уже предатель и враг народа.

— Жестко он с вами.

— Вот и я говорю, что, куда не кинь — везде клин.

— На что же ты теперь надеешься?

— Засчитывайте меня в свою группу, господин ротмистр. Я ведь такой же русский, как и вы. И тоже из казаков, только уже коммунистами расказаченных. Тем более что из моего рода коммунисты двоих мужиков расстреляли, еще двоих раскулачили. Меня самого трижды на допросы в райцентр вызывали. Буду идти с вами, воевать, как вы. Обратной дороги, в советскую казарму, у меня, получается, нет.

— Почему же ты сразу не сказал, что коммунисты так расправились с твоим родом?

— Тогда, под горячую руку, вы бы не поверили, решили бы, что попросту спасаю свою шкуру.

— Мы и сейчас можем не поверить.

— Сейчас мы уже как-то пообвыклись друг с другом. Да и станица моя в двадцати верстах отсюда, можно проверить, что и стреляли моих Бураковых, и раскуркуливали. Так что берите меня в свой отряд, можете не сомневаться: не предам. Зато у вас еще один штык появится.

— Все, оставим этот разговор. Подумать надо, сержант, подумать. А пока что — бегом на рельсы!

— Может, миной рванем? — предложил Вознов, наблюдая, как споро управляется с инструментом пленный. — Эффектнее, да и движение задержим как минимум на сутки. Пока приведут в порядок, то да се…

— Мину сэкономим, еще пригодится.

— Не возражаю. Увидим, каким будет эффект.

Сержант довольно быстро рассоединил рельсы и с помощью диверсантов сдвинул их с места. Осмотрев работу, Курбатов прислушался. Поезд направлялся в сторону Читы и был уже недалеко.

Преодолев овраг и засев в зарослях кедровника, диверсанты видели, как товарняк с двумя вагонами охраны, спереди и сзади, на полном ходу ушел под откос и между переворачивавшимися вагонами мелькали человеческие тела.

— Ну вот, штабс-капитан Иволгин, — холодно улыбнулся Курбатов, когда все было кончено и останки людей, вместе с останками вагонов навечно обрели покой в сырой утробе каньона, — а вы говорите: свои, русские, кровь… Война идет, штабс-капитан, война.

— К сожалению.

— И впредь, если кто-либо в моем присутствии решится изливать сантименты, — получит полное согласие моего пистолета.

— Можете в этом не сомневаться, — поддержал командира подпоручик фон Тирбах, несмотря на то, что в группе и так уже воцарилось неловкое молчание.

20

Группа уже собиралась уходить от края каньона, когда сержант Бураков, о котором, при всеобщем возбуждении, диверсанты попросту забыли, несмело спросил:

— Так что теперь со мной? — и на всякий случай приблизился в Курбатову, чтобы находиться под его защитой.

— С тобой, сержант Бураков, как видишь, ничего. В отличие от полуроты красноармейцев, которых ты только что пустил под откос. Ты же — в полном здравии.

— Вы приказали, господин ротмистр, я и пустил, — как само собой разумеющееся объяснил пленный.

— Правильно мыслишь: приказы нужно выполнять. Кстати, господа офицеры, хочу представить вам: потомственный забайкальский казак Бураков, из раскуркуленного, расказаченного, репрессированного коммунистами казачьего рода.

— И после всего этого он преданно служит в Красной армии! — проворчал Кульчицкий.

— А разве в России сейчас существует какая-то другая армия? — возразил штабс-капитан Иволгин. — Кстати, в этой же армии служат тысячи военспецов, которые в свое время получали чины в царской армии, в частях Временного правительства Или Белой гвардии.

— Точно, есть такие, — поддержал его Бураков. — Какая армия есть нынче в России, такой и служил!. Не во вражеской же, в своей, русской… — Произнося эти слова, сержант даже не обратил внимания на то, как белые офицеры мрачнели и отводили взгляды. Получалось, что они-то как раз «прислуживают» сразу двум вражеским, по отношению к нынешней России, армиям — японской и германской. Да и сама армия атамана Семенова тоже предстает в роли вражеской. — По правде говоря, я даже мечтал стать офицером.

— И ты тоже в офицеры?! — снисходительно удивился Кульчицкий. — Скорее выбьешься в покойники.

— Это у меня с детства, — чтобы в офицеры, значится, выйти, как дед, который был сотником. Или, как брат его, который тоже в офицерах ходил, только в артиллерийских, — как ни в чем не бывало, продолжил свой рассказ Бураков. — Отец мой из казачьей части уволился уже в чине подхорунжего. За храбрость присвоили. Однако в Красной армии до офицера мне только потому и не дослужиться, что происхожу из офицерской, да, к тому же репрессированной семьи. В штабе мне так и сказали: «Происхождением не вышел. Хвали власть советскую уже хотя бы за то, что в сержанты выбиться позволила».

— О да мы и в самом деле офицерских кровей! — все еще пытался иронизировать Кульчицкий. Однако подполковник Реутов, как самый старший по чину, резко одернул его, напомнив, что офицерское происхождение сержанта — не повод для зубоскальства, этим имеет право гордиться солдат любой армии.

Наступило неловкое молчание, выход из которого нашел сам Курбатов.

— Подпоручик Тирбах, — сказал он, — верните сержанту его автомат и диск с патронами. Я принял решение отпустить сержанта под честное слово, что впредь он не будет стрелять в казаков армии Семенова. По возможности, не будет. Разве что в крайнем случае, исключительно в целях самозащиты, — внес он поправку в это условие, понимая, насколько зыбким будет выглядеть подобная клятва. — Даете вы такое слово казака, сына офицера, Бураков?

— Так точно, даю, — неуверенно произнес сержант, нервно посматривая то на одного, то на другого маньчжурского стрелка: уж не розыгрыш ли это?!

— Подпоручик Тирбах, автомат сержанту.

Все так же недоверчиво, нервно посматривая на офицеров, Бураков принял у барона свой автомат, отсоединил пустой и присоединил полный диск и, передернув затвор, начал пятиться, пока не приблизился к кустарнику.

— Напрасно, ротмистр, — проворчал Кульчицкий. — На первом же допросе этот сержант выложит все сведения о группе.

— Не так-то просто будет схватить его сейчас, — возразил Чолданов. — Судя по всему, он действительно из местных, забайкальских казаков, края эти знает. Но еще лучше он знает, что с ним сделают энкаведисты, если попадется им в руки и откроется, что диверсанты атамана Семенова, отпустили его, сына казачьего офицера.

Войдя в пространство между двумя кустами, Бураков вдруг остановился, словно решил, что эти жиденькие кустики способны защитить его. Сержант все еще был удивлен, что вслед ему не прозвучало ни единого выстрела, а главное, он вслушивался в слова Чолданова с таким вниманием, словно произнесены они были великим прорицателем.

— Не пойду я уже к красным, — вдруг произнес он. — Не резон мне туда. Как теперь сложится моя судьба, еще не знаю, но в часть не вернусь, это точно. Сразу же под трибунал отдадут. Лучше уж умереть в бою с коммунистами, как подобает истинному казаку.

Курбатов и подполковник Реутов переглянулись.

— Погоди, сержант, — произнес подполковник. — Есть к тебе разговор. Ротмистр Курбатов, атаман дал вам право присваивать офицерские чины, разве не так?

— Он действительно дал мне такое право.

— Предлагаю на нашем военном совете, решением офицерского собрания возвести сержанта Буракова в чин прапорщика.

— Не возражаю, — мгновенно отреагировал Курбатов. — Сержант Бураков, вы согласны принять чин прапорщика армии атамана Семенова, с тем, чтобы начать борьбу против коммунистического режима уже в чине офицера белой армии?

— Конечно, готов, — подался к нему сержант. — Я же мечтал стать офицером. Настоящим русским офицером.

— В таком случае наше офицерское собрание освобождает вас от присяга на верность власти безбожников-коммунистов и их армии и возводит вас в чин прапорщика.

Не ожидая реакции других офицеров, Курбатов извлек из планшетки один из «штабных листов», на каждом из которых стояла печать атамана Семенова. Выяснив имя и отчество сержанта, он издал приказ, которым властью, данной ему Верховным главнокомандующим генерал-лейтенантом Семеновым, присвоил унтер-офицеру белой армии Буракову Ивану Прокопьевичу чин прапорщика с зачислением его в состав диверсионной группы маньчжурских стрелков.

Лишь поставив под этим приказом свою подпись и передав его на подпись начальнику штаба группы подполковнику Реутову, ротмистр поинтересовался, есть ли кто-либо, кто выступал бы против такого решения. Подъесаул Кульчицкий был единственным, кто не пожал руку «нововозведенному» прапорщику, но даже он не осмелился протестовать против решения командира группы.

— А теперь слушайте приказ, прапорщик Бураков, — произнес Курбатов, выстроив группу. — Вам приказано создать партизанский отряд, который бы действовал в районе Заурской и окрестных с ней станиц. О том, что вы приступили к действию, завтра же будет сообщено по рации в штаб атамана Семенова. Я предложу атаману прислать сюда группу диверсантов, которые составят костяк вашего отряда. На краю Заурской, неподалеку от руин монастыря, живет одинокий старик, бывший монах. На связь с вами, скорее всего, выйдут через него. Мой радист предупредит об этом штаб атамана.

— А нельзя ли мне пойти с вами, господин ротмистр? — с надеждой спросил Бураков, принимая из рук Курбатова приказ о присвоении чина.

— Это исключено. У нас свое задание, у вас свое. Вы достаточно опытный боец, прапорщик Бураков, чтобы создать собственный отряд и действовать, исходя из обстоятельств. Уверен, что вскоре Даурия узнает о появлении нового казачьего вождя — атамана Буракова. Все, расходимся.

— Благодарю за доверие, господин ротмистр, — произнес Бураков по подсказке штаб-ротмистра Чолданова. — Служу атаману Семенову, служу России!

— С Богом, прапорщик, с Богом.

Уже уводя группу по каменистой россыпи речной долины, Курбатов еще какое-то время мог видеть, как, забросив автомат за спину и опираясь на трофейный карабин как на посох, Бураков, время от времени прощально оглядываясь, поднимался пологим склоном небольшого хребта, уходившего на юг, в сторону границы. Где-то там, за этим хребтом, должна находиться непокорная, долго сопротивлявшаяся коммунии станица Заурская.

— Верите, что он действительно создаст партизанский отряд? — спросил Кульчицкий, однако на сей раз в голосе его иронии командир не уловил.

— Не могу знать, как сложится его судьба, подъесаул. Но твердо знаю, что теперь он такой же волк-одиночка, как и каждый из нас. По всей России, от границы до границы, мы будем доводить до волчьей люти и отпускать на волю, на вольную охоту, таких вот заматеревших маньчжурских стрелков.

21

Дом хорунжего Родана стоял вроде бы не на отшибе. Но усадьба врезалась в мрачноватую, поросшую высокими травами опушку кедровника, перепаханного каменистым оврагом, который тянулся до руин монастыря. Да и сама местность придавала сложенному из дикого камня дому вид отшельнического пристанища.

При последнем отступлении войск атамана Семенова его контрразведка оставила Родана в тылу большевиков. Немного подлечившись после легкого ранения, он добровольцем вступил в кавалерийский полк красных, заявив, что семеновцы мобилизовали его насильственно. Хорунжий был хоть и из зажиточных, но все же крестьянин, и это несколько размягчало бдительность чекистов. Тем более что красным позарез нужны были опытные командиры и военспецы, которых в этой отдаленной местности найти нелегко.

— По описанию узнаю, — холодно встретил хорунжий Курбатова, когда тот поздним вечером объявился у него на пороге и назвал пароль. — Сообщили уже. Могучий ты парень. Маю теперь таких — сабельными косами выкосило.

— Со мной девять бойцов. Нам нужно денек пересидеть, отдохнуть.

— Если это вы эшелон под откос завалили, деньком не обойдется. И к себе не пущу. Вас тут теперь много бродит. За каждого голову под секиру подставлять не резон.

— Я не терплю, когда со мной разговаривают в таком тоне, — с убийственной вежливостью объяснил ему ротмистр. — А все ваши желания, отставной хорунжий, способна удовлетворить одна-единственная пуля.

Приземистый, до щуплости худощавый, Родан был похож на исхудавшего мальчишку. Но рядом с гигантом-ротмистром эта невзрачность его просто-таки выпирала. Родан почувствовал это, осекся и отступил к двери, ведшей в соседнюю комнату.

— Так и зовите меня отставным хорунжим, — самым неожиданным образом изменил он ход разговора. — Мне это приятно.

— Принято, господин отставной хорунжий. Тем более что и кличка ваша, если помнится, «Хорунжий». Агент «Хорунжий».

— А вы, как мне сказали, являетесь родовым князем, — остался верным своей манере вести беседу Родан.

— В армии я стараюсь не очень-то вспоминать об этом.

— Нет, вы — русский князь, и об этом нужно помнить всегда, — почти торжественно произнес хозяин пристанища.

— Если только вы действительно князь, — вдруг донесся из соседней комнаты бархатно-гортанный девичий голос.

Курбатов оторвал взгляд от щуплой неказистой фигуры отставного хорунжего и за ней, на пороге, между двумя частями оранжевой портьеры, увидел ту, кому этот голос принадлежал.

— Это вы усомнились в моем родовом титуле?

— Но ведь вы действительно белый русский офицер и настоящий князь? — почти с надеждой спросила девушка.

— Алина… — с мягкой укоризной попытался усовестить ее отставной хорунжий.

— Но ведь ты же знаешь, как я ждала, когда в этом доме появится наконец если уж не князь, то хотя бы настоящий русский офицер, а не это недоношенное быдло в красноармейских обмотках.

— Что правда, то правда, — покорно признал Родан. — Ждала.

Наступило неловкое молчание. В сумраке комнаты Курбатов едва различал черты лица девушки, но все равно они представлялись ему довольно миловидными и даже смазливыми. Ротмистру стоило мужества, чтобы в ее присутствии строго спросить хозяина дома:

— Кто эта женщина? Мне ничего не было сказано о ней.

— Эта женщина в шестнадцать лет уже была сестрой милосердия в войсках Врангеля, — ответила вместо Родана Алина. — Надеюсь, такая рекомендация вас устроит?

— Сколько же вам лет? — не сдержался Курбатов, извинившись, однако, за столь неуместный вопрос. Но в ответ услышал гортанный смех Алины.

— Этого уже не помнит даже мой ангел-хранитель.

— Дело не в том, сколько ей сейчас лет, ротмистр, — молвил Родан, вмешиваясь в их разговор, — а в том, что кроме сестры милосердия она была еще и разведчицей. Причем ее специально готовили к этому. А в Киев ее заслали уже из Югославии, после окончания разведывательно-диверсионной школы, и продержалась там Алина до взятия этого города немцами.

— Почему же не перешли на их сторону? — поинтересовался Курбатов.

— Зачем? Чтобы меня опять заслали в тыл красным? Но ведь во второй раз укореняться будет сложновато.

— Вместе с красным госпиталем она отошла в глубокий тыл, в Самару. Там относительно безопасно: и до линии фронта далековато, и подозрения ни у кого не вызывает.

— Позвольте, так вы должны были находиться сейчас в Самаре? — насторожился Курбатов. — Странно. Дело в том, что именно в Самаре я должен был встретиться с фельдшером Гордаевой.

— Вам дали мою явочную квартиру?! — вскинула подбородок Алина. — И Хорунжего, и мою?! Чтобы, в случае вашего провала, энкаведисты могли раскрыть всю нашу сеть?!

— Не волнуйтесь, Фельдшер, — вспомнил Курбатов, что псевдоним этого агента тоже соответствует ее профессии. Те, кто присваивал их этим двум агентам, особой фантазией себя не утруждали. — Мне доверяют. К тому же у меня есть предавший наше движение агент, которого я должен буду сдать красным в случае своего провала. Сам этот жертвенный баран к коммунистам с повинной пока что не явился, однако же и работать на нас отказывается.

— Прекрасный ход, — удивленно повела подбородком Алина. — Надо бы взять его на вооружение. А приехала я сюда не потому, что сдали нервы. Обычная побывка, если к тому же учесть, что хорунжий — мой кузен.

— Мой вам совет: поскорее успокаивайте свои нервы и возвращайтесь в Самару. Вы нужны мне там. А еще лучше — в Киев.

— Уже пытаетесь командовать? — игриво удивилась Алина.

— Она прибыла сюда в мундире младшего лейтенанта медицинской службы, — вмешался Хорунжий.

— Вот как? — окинул взглядом фигуру женщины Курбатов и только теперь обратил внимание, что любимая казачками просторная цветастая кофта соединялась на ее теле с ушитыми солдатскими галифе.

— Причем мундир этот — не из новогоднего маскарада, она и в самом деле служит в военном госпитале, — назвал истинную цену этого одеяния Родан. — И здесь она в отпуске. В родные края перед — отправкой на фронт. Правда, в родной станице своей, что в соседнем районе, ей лучше не показываться, но все же… Да и мы тоже много лет не виделись. Так что вернуться будет несложно. Прикиньте, может быть, лучше возвращаться вместе: офицеры, земляки, едут на фронт… А то ведь она прибыла сюда еще и с умыслом.

— Уйти за кордон, к Семенову?

— Так точно: добраться до Маньчжурии, под крыло атамана, — подтвердил Родан.

— Как жаль, что вы не в том направлении движетесь, ротмистр, — молвила военфельдшер. — Может, действительно пора возвращаться к маньчжурским сопкам атамана?

Курбатов задумчиво осмотрел Алину. Все же она была поразительно, и просто неправдоподобно молодой для женщины, которая в шестнадцать лет, в Гражданскую, могла быть сестрой милосердия в войсках «черного барона». Слишком молодой и слишком красивой. Что-то не складывалось в этой версии Родана, что-то не стыковалось.

…А вот мысль Хорунжего относительно совместного похода за Урал ему понравилась. Алина, женщина, прошедшая специальную подготовку в разведывательно-диверсионной школе, вполне могла бы прижиться в его группе. Кроме того, появление среди маньчжурских стрелков настоящего красного военфельдшера, с безупречными документами и столь же безупречной армейской легендой, могло бы служить дополнительной маскировкой для его группы, а красота ее отвлекала бы внимание патрулей и энкаведистов.

Вот только для самой женщины этот поход конечно же оказался бы тяжелым и тягостным. Курбатов ведь не собирался прокатить свою группу от Байкала до Смоленска в каком-нибудь попутном эшелоне или на случайных товарняках. Все это пространство он стремился пройти так, как полагалось пройти истинному диверсанту, то есть, как любит выражаться атаман Семенов, сабельно пройти, чтобы огнем и мечом…

— Да не смотрите вы на меня с такой подозрительностью, ротмистр, — хитровато блеснула родниковой голубизной своих глаз Алина. — Все никак не можете подогнать меня по возрасту и внешнему виду под участие в Гражданской войне? И не сумеете. Да только, помилуй Бог: не собирались мы вас дурачить-обманывать. Просто брат забыл уточнить, что сестрой милосердия в войсках Врангеля я стала не в двадцатом, в Крыму, а значительно позже, когда остатки его армии оказались за рубежом, в Болгарии да в Югославии, считайте, уже в тридцать четвертом. А курсы радисток-разведчиц и курсы медсестер, а затем и разведывательно-диверсионную германскую школу я закончила уже в тридцать девятом году. Тогда же и была заброшена в Украину. Почему именно в Украину? Да потому что по матери корни у меня украинские, к тому же я немного владею украинским языком, и даже успела пообщаться с украинскими эмигрантами из свиты гетмана Скоропадского, украинского правителя времен Гражданской войны.

— В таком случае все сходится, — облегченно улыбнулся Курбатов, и не только потому, что открылась «врангелевская тайна» этой фельдшерицы. — Вот только в подробности будем ударяться позже.

— Но обязательно… будем, — стрельнула своими голубыми глазищами Алина.

Все это время не только Курбатов разглядывал военфельдшера, но и она внимательно разглядывала фигуру Курбатова. И хотя, отправляясь в Совдепию, Алина поклялась не увлекаться мужчинами, используя свои женские чары только в разведывательно-диверсионных целях, ротмистр решительно нравился ей. Тем более что он был «свой», красивый и крепкий, да к тому же пребывал в княжеском достоинстве, а к офицерам-аристократам она питала особую слабость.

— Так что мы с вами решим, Хорунжий? — обратился князь к хозяину дома, пытаясь развеять при этом чары этой диверсионной красавицы. — Я имею в виду приют для моих смертельно уставших маньчжурских стрелков.

— Будет вам приют.

— Где именно?

— Вскоре покажу, — уклончиво ответил Родан, предостерегающе оглянувшись на сестру, очевидно, не желал, чтобы о будущем пристанище диверсантов-семеновцев знала даже она.

— Но сначала вы, лично вы, отдохнете хотя бы пару часов у нас, — отозвалась Алина уже откуда-то из-за двери. Причем голос ее вновь звучал бархатно, с томным придыханием. У этой женщины и в гамом деле был прекрасный, воистину завораживающий голос.

— Принято. Схожу к своим, прикажу пока что отдыхать в том укрытии, где находятся, пока для них приготовят место ночлега и еду.

— Только сразу же возвращайтесь сюда, — предупредила Алина. — Мы вас будем ждать.

— Вернусь. Тем более что стрелки мои расположились недалеко.

— Скажите им, что, как только стемнеет, так сразу же и определим их на ночлег. По походно-армейским понятиям вполне даже пристойный.

22

Как только Курбатов вновь вернулся в дом Родана, тот свернул себе огромную самокрутку и, уже взяв ее в рот, пробубнил:

— Я, наверное, пойду к Коржуну, обещался помочь ему. А вы, князь-ротмистр, действительно часок-другой… передохните. Видно, никуда уж вам от этого… Я тут рядом побуду, заодно присмотрю за подходами к усадьбе, чтобы никто чужой…

Отставной хорунжий потоптался по комнате, словно что-то искал, покряхтел, закурил и, так ничего и не сказав больше, вышел.

— Кстати, вам, князь-ротмистр, повезло, — бросил уже из-за порога, — в баньке вода поспевает. Самый раз смыть с себя пыль закордонную.

— Оказывается, бывают дни, когда сказочно везет даже нам, диверсантам, — мечтательно повел плечами Курбатов.

— Причем замечу, что вы пока еще даже не представляете себе, как вам сегодня везет, — метнулась присутствовавшая при этом разговоре Алина в соседнюю комнату.

Не сдержав любопытства, Курбатов шагнул вслед за ней, однако девушку это не остановило. Отодвинув в сторону сундук, Алина открыла дверцу, под которой обнаружился еще один сундук, только уже подпольный.

— Этот не подойдет, — швырнула она на кровать офицерский мундир дореволюционный времен. — Этот тоже. Зато этот, очевидно, в самый раз. Большего размера попросту не оказалось.

Она храбро ступила к ротмистру и приложила к его груди неношеный, пахнущий нафталином офицерский френч.

— Наденьте же.

— Зачем?

— Наденьте, наденьте, хотя бы набросьте.

— Чей это? Что за причуды? Вы хоть понимаете, что за само хранение офицерского мундира царской армии…

— Бросьте, князь! Нам лучше знать, что бывает, когда большевики обнаруживают в доме подобное добро. Но есть «легенда», согласно которой группа местной молодежи готовит самодеятельный спектакль времен белогвардейщины. Я же помогаю им. И приобрели мы этот мундир у одного местного больного старика, некогда служившего каптенармусом казачьего полка. Впрочем, это уже не ваши хлопоты, ротмистр. Главное, наденьте. Не могу я по-настоящему воспринимать вас в этом вот красноармейском облачении. Тем более что вы ведь и в самом деле являетесь белым офицером.

Она вложила в руки ротмистра мундир и скрылась за портьерой. Почти с минуту князь стоял посреди комнаты, не зная, как поступить, но в итоге решил, что предстать перед прекрасной казачкой, сестрой белого офицера, не выполнив ее просьбы, пусть даже сумасбродной, будет неловко. Да и самому хотелось хоть на несколько минут избавиться от ненавистного красноармейского одеяния.

Когда Алина вновь появилась в комнате, Курбатов уже был в мундире белого офицера с погонами поручика. Казачка остановилась в шаге от него и обвела восхищенным взглядом.

— Вы прекрасны, господин офицер, — тихо, почти шепотом произнесла она по-французски. — Вы великолепны, мой поручик!

Только сейчас Курбатов по-настоящему осознал, насколько красива эта девушка: спадающие на грудь, слегка вьющиеся золотистые волосы; белая, с розоватым отливом на украшенных ямочками щеках, кожа открытого славянского лица, на котором контрастно выделялись почти классической формы римский нос и слегка выдвинутый вперед не то чтобы упрямый, скорее вздорный подбородок. А еще — голубые, с лазурной поволокой и словно бы озаряемые каким-то внутренним сиянием глаза…

Бедрастая и полногрудая, Алина кому-то, возможно, показалась бы слегка полноватой, но только не Курбатову. Уж его-то не удивишь естественной завершенностью форм даурских девушек, доставшейся им от украинско-кубанских прабабушек-казачек, в среде которых салонная худоба горожанок всегда была проявлением женской хилости и уродливости.

— Вы неподражаемо великолепны, мой офицер, — с волнением подтвердила младший лейтенант медицинской службы, слишком храбро для подобной ситуации положив руки на плечи ротмистра.

— Но ведь вы же видите меня впервые. И вдруг этот, словно бы специально для меня сшитый мундир. Как и почему он все-таки оказался у вас? Что-то я не совсем улавливаю…

Куда проще было бы сразу же взять ее на руки и уложить в постель. На такое Курбатов не решился, но прежде чем Алина успела ответить, все же не сдержался и, прижав ее к себе, нежно, почти по-детски, поцеловал в губы. Страстно закрыв глаза, девушка ответила ему сугубо гимназическим «поцелуем девичьей скромности».

— Не пугайтесь, князь, я не сумасшедшая, — тихо, доверчиво проговорила она. — Просто у каждого своя мечта. У нас в роду все мужчины были военными, решительно все — по отцовской и Материнской линиям. За границу я ушла с отцом, тоже военным, Полковником. Да к тому же — вслед за прапорщиком, в которого, уж простите, ротмистр, по девичьей глупости своей была страстно влюблена. Причем влюблена давно, чуть ли не с пеленок, когда он еще был гимназистом. Кстати, погиб он уже в Югославии, в одной из дурацких стычек с местными парнями, и вовсе не из-за меня, что, как вы понимаете, воспринималось мною с глубочайшим прискорбием.

— Обычная житейская история.

— Для дочери белого офицера — да, почти обычная. Странность всей этой ситуации заключается разве что в том, что теперь я понимаю: на самом деле я была влюблена в вас, а не в того хилого, романтически безалаберного прапорщика. Это не его, а вас я ждала по ночам, не ему, а вам страстно отдавалась в предутренних грезах.

Курбатов взял Алину на руки и несколько минут стоял, уткнувшись лицом в ее грудь.

— Мой офицер, мой князь… — нежно шептала девушка, обхватывая руками его голову. — Это были вы, ротмистр. Всякий раз это были только вы. И ждала я только вас, всякий раз — только вас. Даже когда встречалась с юнкером, на самом деле встречалась с вами, с таким, каким хотелось видеть этого недоученного юнкера, ставшего со временем прапорщиком.

Насладившись духом женской груди, Курбатов хотел уложить Алину на кровать, но в это время в комнату ворвался отставной хорунжий.

— Князь! — прокричал он. — К усадьбе приближается патруль красных. Из наших бойцов вроде бы, из местного гарнизона.

— Сколько их? — спокойно спросил Курбатов, все еще не опуская девушку на пол, словно боялся расстаться с этим немыслимо ценным приобретением.

— Как водится, трое. Они теперь по всей округе шастают, диверсантов выслеживают. Тут у нас роту недавно расквартировали, учебную. Чтобы подучить, а затем уже перебросить то ли на западный фронт, то ли поближе к маньчжурской границе, японца подпирать.

— Пусть эти красные считают, что уже нашли, — молвил Курбатов, освобождая наконец военфельдшера.

— Но-но, князь, только не вздумай палить! Открой окно, вон то, и затаись. Даст бог, все обойдется. Уйдут с миром, так хоть в бане отмоешься.

* * *

Уже затаившись в кустарнике неподалеку от дома Родана, Курбатов слышал, как старший патрульный спросил:

— Эй, беляк-хорунжий, твои однокровки здесь поблизости не проходили?!

— Теперь здесь поблизости даже волки не бродят, — громко, чтобы мог слышать и ротмистр, ответил тот.

— Чаво так?

— Вас, тигров уссурийских, опасаются.

«Не слишком ли смело он задирается?! — подумалось Курбатову. — Совсем озверел, что ли?!»

И только теперь он вспомнил, что по воле безумного случая облачен в белогвардейский мундир. В то время как его, красноармейский, вместе с документами остался в доме. С документами и пистолетом. Более дурацкой ситуации придумать было невозможно.

— Смотри, хорунжий, если эти беляки-семеновцы, диверсанты хреновы, обнаружатся, сразу же нам стучи, как полагается. Не то на одной ветке вешать будем. — Судя по мягкому, казачьему говору, этот старшой патруля тоже происходил из местных.

— Это уж как водится. Мы с вашими, считай, так же поступали.

— Во беляк хорунжий дает! — удивился старшой патруля. — Совсем страх потерял.

— Ага, — поддержал его кто-то из рядовых, — так ведет себя, будто не мы их, беляков, побили в Гражданскую, а они — нас.

— И ведь уцелел же, скажи на милость, каким-то макаром! — вновь послышался голос старшого. — Известно же, что в прапорщиках ходил, а, поди ж ты, уцелел!

Однако говорили они все это незло, скорее добродушно, что очень удивило Курбатова. «Похоже, что и на эту землю когда-нибудь снизойдет великое примирение», — молвил он про себя, когда патруль развернулся и пошел в сторону центра станицы.

23

Трое суток группа маньчжурских стрелков скрывалась в подземелье, под руинами монастыря, в которое запел их отставной хорунжий. Вход он завалили так старательно, что через него протопали две волны брошенных на прочесывание местности красных, однако обнаружить пристанище диверсантов они так и не сумели.

На четвертые сутки, под вечер, Курбатов приказал разбросать завал и послал двоих бойцов разведать окрестности. Они вернулись через час, чтобы доложить, что ни в лесу, ни в ущелье засады нет. В станице солдат тоже вроде бы не наблюдается, если не считать учебной роты, располагавшейся на противоположной окраине, в двух бараках бывшего леспромхоза.

Курбатов выслушал их доклад молча. Он полулежал, прислонившись спиной к теплому осколку стены и подставив заросшее грязной щетиной лицо мягкому, замешанному на сосновом ветру, июньскому солнцу. Остальные бойцы группы точно так же отогревались под его ласковыми лучами, которые сейчас, после трех суток могильной сырости, казались особенно нежными и щедрыми. Не было только Власевича, который, не выдержав испытания этой медвежьей берлогой, вчера на рассвете, испросив разрешения у командира, отправился на вольную охоту.

— Стрелки мы или не стрелки, ротмистр? — молвил он, требуя от Курбатова разрешить ему рейд в сторону красноармейских казарм. — Мы вольные стрелки, поэтому действовать обязаны соответствующим образом. Понимаю, что какое-то время мы должны отсиживаться и по таким вот подземельям, но не по трое же суток!

Курбатов понимал, что группа засела в этих подземельях по его прихоти. Не потому что, как он объяснял, бойцам следовало отлежаться, отдохнуть, а потому что незавершенной осталась история с Алиной. Испугавшись того, что за его домом красные установят наблюдение, Родан попросил ротмистра, чтобы пару деньков он провел вместе со своими бойцами в подземельях монастыря. И князь принял эти условия, не желая ставить под удар и самого хозяина с его явочной квартирой, и военфельдшера Алину. Только потому, что интерес его в этом «великом монастырском сидении» был очевиден, князь и не стал возражать против рейда снайпера Власевича.

Отдав дань своей лени, ротмистр подошел к ручью, обмыл лицо и распорядился:

— Час на то, чтобы привести себя в порядок. Главное — всем побриться.

В одном из подземелий они развели небольшой костер, дым которого долго блуждал и рассеивался под полуобрушившейся крышей, вскипятили воду и принялись соскребать со своих лиц пот и нечисть диверсантских блужданий. Однако в самый разгар божественного очищения услышали разгоравшуюся километрах в двух южнее руин, где-то в предгорье, стрельбу.

— Уж не наш ли это «одинокий волк» прапорщик Бураков войну с красными затеял? — кивнул в ту сторону Кульчицкий, которому идея превращать красноармейцев в «одиноких волков» и выпускать их на просторы России поначалу вообще не понравилась, а теперь уже, похоже, нравилась больше всех. Не в случае с Бураковым, а в сути своей.

— Почему бы уж тогда не предположить, что это наткнулся на засаду подпоручик Власевич?

— Вряд ли он станет рейдировать вдоль воинской части, — возразил Иволгин. — Скорее всего, устроит засаду и станет снимать красноперов с дальних подступов. Что ни говорите, а стрелок он отменный. Думаю, нескольких красноармейцев он уложил, еще когда мы пребывали в подземелье, и сейчас пробирается к нам.

Очевидно, слова его были услышаны Богом. Еще до того, как закончился санитарный час, Власевич наткнулся на замаскировавшегося в кустах постового группы, штаб-ротмистра Чолданова. От усталости подпоручик едва держался на ногах. Мундир его был изорван, а внешне он больше напоминал лесного бродягу, чем красноармейца, форму которого носил. Зато был увешан тремя трофейными автоматами.

— Перевооружайтесь, — сбросил с себя весь этот арсенал. — С трехлинейками долго не навоюете, тем более что все красные, которые прибыли сегодня в виде подкрепления к уже окопавшейся здесь учебной роте, вооружены исключительно автоматами, да к тому же о двух пулеметах.

— Они уже знают, что здесь действует диверсионная группа? — спросил Курбатов, вооружаясь одним из автоматов.

— Знают. Причем считают, что атаман Семенов заслал сюда большой отряд, который решил развернуть в здешних краях настоящее партизанское движение.

— Это ваши предположения, подпоручик, или вам удалось с кем-то из владельцев этого оружия накоротке переговорить?

— Удалось. С подстреленным старшим сержантом. Подкрепление прибыло на четырех машинах, то есть до полуроты. Завтра ожидается еще одно пополнение. Вместе с милицией и местным партактивом они намерены прочесать станицу и все ее окрестности.

— Но к прочесыванию они приступят завтра, когда получат еще до полуроты подкрепления? — поинтересовался ротмистр, протянув подпоручику флягу с рисовой водкой.

— Следует полагать, что так оно и произойдет. Поэтому уходить надо отсюда, ротмистр. Причем уходить по-тихому, чтобы на какое-то время для красных оставалось загадкой, куда именно мы направились: в сторону Читы или в сторону границы.

— Не паниковать. Как минимум сутки у нас еще есть, — спокойно заметил Курбатов. И чтобы увести Власевича от панических настроений, спросил: — Что это за стычка была километрах в двух отсюда? Красные на вас облавой пошли?

— Попытались. Как минимум двоих я снял, от остальных ушел. Кажется, у кого-то из ваших стрелков-легионеров, князь, имеется в запасе красноармейский вицмундир. Прикажите расщедриться в пользу безвременно изорвавшегося подпоручика Власевича.

— Этот вицмундир у меня в рюкзаке, вместе с рацией, — тотчас же отозвался поручик Матвеев. — Награждаю вас, Власевич, за храбрость, хоть и предчувствую, что окажется тесноват.

— В любом случае вынужден буду постоянно ощущать, что прикрываю свою грешную наготу «наградой за храбрость».

24

Под утро Курбатов провел группу мимо станицы и, приказав ей укрыться в небольшом овраге, вернулся, чтобы проститься с хорунжим и Алиной.

Вы, ротмистр?! — обрадовался его появлению Родан, растворяя окно, в которое князь только что постучал. — Господи, мы уж думали… На вас тут такую облаву устроили! Извините, что ничем помочь вам не мог, даже пищей. Я в эти дни в тайгу ушел, чтобы, если кто и донесет, доказательств никаких не было, что, мол, укрываю.

— Вы и так сделали для нас больше, чем могли, господин хорунжий. Если бы не ваше подземелье, пришлось бы нам плутать по тайге, как загнанным зайцам. Алина спит?

— Проститься хотите? — с грустью спросил Родан.

— Понимаю ваши родственные страхи, хорунжий, — Курбатов помнил: Родану всегда льстило, что собеседник не забывает о его офицерском чине.

— Да я не к тому. Понравился ты ей, — дрогнул голос станичника. — По-настоящему понравился — вот что плохо.

— Почему же плохо?

— А то не знаешь, как это, когда вся любовь в одну ночь спрессована. Даже нам, мужикам, и то не по себе. Что уж о девке-то говорить?

— У меня всего несколько минут, господин хорунжий. Уходим мы из этих мест, пора.

— Понимаю. Алине тоже пора уезжать отсюда, слишком подозрительным становится ее пребывание в доме бывшего «беляка». Но это уже разговор особый. Заходи в дом и свиданичай, а я немного пройдусь. Ночи вроде бы теплее становятся. Не заметили, ротмистр?

— В шинели это ощущается особенно отчетливо.

Когда князь вошел в дом и открыл дверь отведенной Алине комнаты, девушка уже стояла с лампой в руке. Но, вместо того, чтобы поставить ее на стол и податься навстречу Курбатову, фельдшер удивленно посмотрела на него и отступила к столу.

— Не узнаете, товарищ младший лейтенант? — рассмеялся ротмистр.

— Опять вы в этом жутком мундире?! Господи, видеть вас в нем не могу!

— Не ходить же мне тылами красных в мундире императорского лейб-гвардейца.

— Ну, зачем, зачем вы явились в нем, князь? Вы опять все испортили.

— Простите, мадемуазель, однако переодеваться уже будет некогда, — Курбатову все еще казалось, что она шутит. Хотя подобные шутки были сейчас неуместными.

Ротмистр несмело приблизился к девушке, взял из ее рук лампу и, погасив, поставил на стол.

— Все эти дни я часто вспоминал о вас, Алина.

— Я тоже. Но не могу перебороть в себе отвращение к этому мундиру.

Курбатова так и подмывало поинтересоваться, как она умудряется перебарывать свое отвращение, когда приходится отдаваться настоящим красноармейцам, но он благоразумно ушел от этого вопроса. Вместо этого обхватил девушку за плечи, привлек к себе, и руки его медленно поползли вниз, вбирая в себя тепло ее тела.

— Когда вы шли сюда, никого не видели? — неожиданно спросила военфельдшер, упираясь руками ему в грудь.

— Кроме отставного хорунжего, никого, — застыли ладони мужчины на округлых бедрах девушки. — Кого еще я должен был видеть?

— Вечером у дома вертелись двое военных.

— Это не мои, — сразу же насторожился ротмистр.

— Точно не ваши? Я-то приняла их… Пречистая Дева! — вскрикнула она. — Если это не из ваших, тогда они где-то рядом, наверняка следят или уже устроили засаду.

Дальнейшие объяснения не понадобились. Освободив девушку от объятий, Курбатов расстегнул кобуру и на всякий случай проверил лежавший в кармане шинели запасной пистолет.

— Когда вы видели этих двоих в последний раз?

— На закате. Нет, уже после заката. А где-то там, в предгорье, в это время раздавались выстрелы.

— Почему же ваш брат ни словом не обмолвился об этих визитерах?

— Не знаю. Очевидно, тоже решил, что эти двое из вашей группы. Насколько я поняла, они ведь тоже в красноармейском щеголяют. Во всяком случае, он утверждал, что эти двое не из расквартированной в станице учебной роты.

«Хотя бы эти двое не наткнулись на Тирбаха!» — с тревогой подумал Курбатов, вспомнив о бароне, которого оставил метрах в ста от дома.

— Второй раз появляюсь здесь и второй то ли облава, то ли засада. Не нравится мне все это.

Курбатов оглянулся на дверь, с тоской взглянул на залитое лунным сиянием окно. Как ему не хотелось отступаться сейчас от девушки, как не хотелось уходить из этого дома! Он знал, что любая увлеченность женщиной для диверсанта погибельна. Да, он прекрасно понимал это, и все же Алина… В ней действительно чудилось Курбатову нечто необычное.

…Он не то чтобы не совладал с собой, просто это произошло как-то непроизвольно. Курбатов буквально набросился на девушку, повалил на кровать…

— Князь, — испуганно шептала она, машинально перехватывая то одну его руку, то другую. — Ну что вы, князь?! Не сейчас, умоляю вас, князь, не в такой атмосфере страха. Нас обоих могут схватить здесь.

Но потом вдруг вскрикнула, обхватила руками его шею и так, замерев, сладострастно прислушивалась к буйству необузданного, по-звериному свирепого мужского инстинкта.

— Эй, хозяин, ты чего здесь токуешь?! — неожиданно, словно громом, поразили их обоих сурово молвленные кем-то слова. — Небось пришлого беляка охраняешь?

— Какого еще беляка? Откуда ему здесь взяться? — словесно отбивался Родан, отступив по крыльцу к самой входной двери, чтобы Курбатов и Алина могли слышать его.

— Это они, — по-рыбьи вскинулась Алина, пытаясь освободиться от тяжести все еще распаленного мужского тела. — Спасайтесь, князь, это они, очевидно, те двое шпиков.

— Видели здесь чужака, — властным голосом говорил красноармеец. — Еще на окраине деревни засекли. К тебе, видать, шел. Так что вели ему, чтобы выходил по добру.

— На окраине и искать надобно. У меня, к примеру, кто и кого видеть мог? — неспешно ответил отставной хорунжий. — Сосед наведывался — так это и в самом деле было.

Всего минутка понадобилась ротмистру, чтобы схватить шинель и, перекатом преодолев подоконник, оказаться в саду. Немного осмотревшись, он понял, что окружить дом, хотя бы по дальнему периметру, красные пока что не догадались, и можно уходить. Однако уходить Легионер был не намерен.

На углу дома он почти лицом к лицу столкнулся с солдатом. Тот шел, выставив винтовку со штыком, как его учили на плацу, когда велели бросаться на окопное чучело. Но в какое-то мгновение Курбатов оказался между стволом и стеной, и этого было достаточно, чтобы он успел вонзиться пальцами в глотку красноармейца и, уже полузадушенного, добить двумя ударами пистолетной рукоятки.

Перехватив его винтовку, Курбатов присел за какой-то жиденький кустик и настороженно осмотрелся. Интуитивно он чувствовал, что есть возможность уйти, однако уходить ему уже не хотелось, сработал азарт диверсанта.

У крыльца, под сенью развесистой кедровой кроны, ротмистр заметил еще троих. Один из них, что стоял на освещенной месяцем лужайке, был братом Алины. Князь определил его по щуплой, почти мальчишеской фигуре, и высокому, чуть хрипловатому голосу.

Те двое, что расспрашивали хорунжего, приняли ротмистра за своего возвращающегося из-за дома бойца.

— Ну что там, Усланов? — начальственно поинтересовался красный, стоявший ближе к Курбатову.

— А ни хрена, — невнятно проворчал Легионер, пригибаясь, чтобы не выдать себя ростом и фигурой.

— Тогда веди в дом, — приказал офицер хорунжему. — Мы к тебе, шкура белогвардейская, давно присматриваемся. И понимаем, что давно пора бы тебя…

Договорить он не успел. Решительно пройдя между хозяином усадьбы и офицером, Курбатов, не дав никому из троих опомниться, проткнул старшего патрульного штыком и почти в ту же секунду ухватился левой рукой за трехлинейку красноармейца, которую тот по-охотничьи держал стволом вниз. Испуганно вскрикнув, солдат попытался вырвать оружие, однако Курбатов успел опустить свою винтовку и изо всей силы нанести ему удар кулаком по голове. Полуобморочно охнув, солдат еще попытался спастись бегством, однако несколькими огромными прыжками диверсант настиг его и буквально пригвоздил штыком к стволу росшего у ограды дерева.

— Ротмистр! Князь! — услышал он, еще не опомнившись после схватки, приглушенный голос барона фон Тирбаха. — Где вы?

— Здесь он, здесь, — успокоил маньчжурского стрелка отставной хорунжий.

— Можете в этом не сомневаться, — подал голос Курбатов, отбирая документы у мертвого красноармейца.

— Что, красные напали? — спросил барон, осторожно приближаясь к ограде не со стороны калитки, а со стороны руин монастыря.

— …И полегли, — ответил хорунжий. — Вы-то кто, откуда взялись?

— Подпоручик фон Тирбах, если не возражаете?

— Тирбах? — удивленно спросил отставной хорунжий, добивая штыком корчившегося у его ног красного лейтенанта. — Знал я одного Тирбаха. Лютый был генерал.

— О генерале потом, — вмешался Курбатов, опасаясь бурной реакции родственника генерала фон Тирбаха. — Пока же займемся бренными телами.

— Все-таки эти красные выследили вас, ротмистр, — молвил Родан, задумчиво почесывая подбородок: теперь куда-то нужно было девать тела убитых.

— Если бы они действительно выследили меня, — возразил Курбатов, — то примчались бы сюда целым табуном. И, прежде чем заговорить с вами, окружили бы всю усадьбу, а не телились у крыльца, самокрутки с хозяином раскуривая.

— Выходит, что просто так, на понт меня брали?!

— Судя по всему — на понт. Не знали они обо мне, не готовы были перехватывать диверсанта. Видно, приглянулись вы, хорунжий, этому лейтенанту, которому покоя не давал сам тот факт, что в станице все еще обитает бывший белый офицер.

Вместе с остальными подоспевшими стрелками они посносили убитых в распадок, что находился в тайге неподалеку от руин монастыря, набросали на них веток и облили керосином.

— И ничего такого особого в вашей усадьбе, господин хорунжий, прошлой ночью не происходило, — проговорил Курбатов, устало глядя на разгорающееся пламя костра. — Ни одного выстрела не прозвучало. Когда останки обнаружат, спишут их на диверсантов, к которым вы, Родан, никакого отношения не имеете.

— Даст бог, спишут, — неуверенно согласился с его версией событий отставной хорунжий.

— И военфельдшер подтвердит, что никто вас этой ночью не тревожил. Власевич, соберите патронташи красноармейцев и знайте, что не только вы умеете добывать трофеи. Мы свой диверсантский паек тоже едим не зря.

Проходя мимо дома хорунжего, Курбатов еще раз увидел Алину. Женская фигура в белом четко выделялась на фоне огромного кедра, под сенью которого только что пролилась кровь.

«Троих убил, и, не доведи Господь, одного зачал. И все это — в одну ночь! Странные случаются все-таки ночи!..» — подумал ротмистр, мысленно прощаясь с молчаливо провожавшей его казачкой.

* * *

Ночное нападение на станцию было внезапным и дерзким. Уже в первые минуты боя запылала цистерна с горючим, и казалось, что это горит и плавится не бензин и металл, а сама земля вдруг разверзлась, извергая всепожирающее пламя свое, в котором зарождался кратер нового вулкана.

Бросившись — на удачу — к ближайшему вагону, Курбатов и Тирбах сбили пломбу и обнаружили, что он забит ящиками с гранатами.

— То, что нам нужно! — яростно прорычал Курбатов. — Эй, кто там? Чолданов, Кульчицкий, Тирбах — по ящику — и за мной!

Как только восемь ящиков с лимонками оказались в роще за руинами водокачки, одна из гранат полетела в вагон. И на станции начался настоящий ад.

— Командир, все в сборе! — доложил подполковник Реутов, видя, что к роще приближается последний из группы — Власевич. Он отходил короткими перебежками, ведя прицельный огонь: по людям, вагонам, окнам ближайшего станционного здания. — Пора уходить!

Даже в минуты высшего нервного напряжения, когда все внимание ротмистра было занято боем, он все же успел заметить, что Реутов обратился к нему, употребив слово «командир». До сих пор он, старший по званию, крайне неохотно признавал сам факт старшинства Курбатова.

— Быстро разобрали гранаты! — скомандовал ротмистр. — Обходим станцию и вдоль железной дороги движемся на Читу. Пусть считают, что мы ушли в лес или возвращаемся к границе.

Последние слова его взорвались вместе с цистерной. Сразу же вспыхнуло еще несколько соседних цистерн и вагонов, а взрывы перемежались с ревом паровозных гудков.

— Этими взрывами мы наверняка подняли на ноги даже атамана Семенова, — хищно улыбнулся подпоручик Власевич, заталкивая в рюкзак последние оставшиеся лимонки.

— Имея столько гранат, мы поднимем на ноги даже кремлевского абрека Сталина, — проворчал Иволгин, разбрасывая ящики в разные стороны, чтобы затруднить поиски следов, если красные вздумают пустить овчарок.

Уходя, они видели, как взорвалась еще одна цистерна, и двое путейцев или солдат, пытавшихся отцепить ее, уже пылающую, от остального состава, тоже вспыхнули двумя живыми факелами. В ужасе они метнулись в сторону диверсантов, и группа маньчжурских легионеров, забыв об оружии, убегала от них, словно от гнева Господнего.

— Власевич, сними их! — на ходу крикнул Курбатов.

— Не стоит выдавать себя.

— Я сказал: сними их, прояви милосердие!

— К черту милосердие! — процедил подпоручик, тяжело дыша рядом с ротмистром. — Прикажете поджечь еще одного — с превеликим удовольствием.

Остановившись, Курбатов несколько секунд наблюдал, как двое обреченных с нечеловеческими воплями катаются по луговой траве рядом с насыпью, и прошелся по ним автоматной очередью. Один обреченный вскочил, другой продолжал кататься, взывая к людям и Богу.

— Только ради вас, ротмистр. Чтобы не мучились муками душевными, — вернулся к Курбатову Власевич. И, стоя плечо в плечо, они еще раз ударили по горящим.

25

На рассвете, достигнув перевала невысокого хребта, они увидели внизу, в долине, редкие огни просыпавшегося города. Это была Чита.

— Рим у ваших ног, великий вождь Аттила, — задумчиво продекламировал барон фон Тирбах. — Да только в Вечный город Аттила, как известно, не вошел.

— Несостоявшаяся столица Забайкальской империи атамана Семенова, — проворчал Иволгин. — Впрочем, кто знает, — жевал он остатки английской сигары, — могла бы получиться и столица, будь у Семенова иная звезда.

— Нет, господа, — вмешался Реутов. — Не оседлав Кремль, в Чите не отсидеться.

— Тогда в чем дело? — отрубил Иволгин. — На Москву, господа!

Пришло время радиосеанса, и поручик Матвеев настроил рацию. Курбатов получил последнюю возможность доложить Центру о своем существовании. Дальше он шел «вслепую». О его продвижении смогут узнать только агенты трех контрольных маяков, которым он обязан был открыться, оставляя в условленных местах записки. Хотя и на это согласился неохотно. Где гарантия, что по крайней мере два из трех «маяков» не провалены?

Радист Центра сразу же поинтересовался, смогут ли они выйти на связь через пятнадцать минут. Матвеев вопросительно взглянул на Курбатова.

— Сможем, — кивнул тот.

Они оба — радист и командир……… ожидали, что последует какое-то разъяснение, но ожидания оказались напрасными.

— С чем бы это могло быть связано? — недоуменно проговорил Матвеев, когда радист Центра ушел с волны.

Курбатов смотрел на открывшуюся панораму города и молчал. Он простоял так все пятнадцать минут. Сейчас он действительно напомнил себе Аттилу, стоящего на холме перед беззащитным Римом. Возможно, поэтому вновь вспомнились им же сказанные когда-то слова: «У нас больше нет выбора. Мы должны сражаться, как гладиаторы… Всю оставшуюся жизнь нам предстоит прожить убивая».

Он, Курбатов, готовился к такому способу жизни. Отбросить жалость, презреть сантименты, отречься от воспоминаний, преодолеть страх перед смертью. Только тогда в конце рейда он сможет увидеть триумфальную арку Берлина.

— Вдруг нам прикажут вернуться? — почти с надеждой взглянул на ротмистра Матвеев, посматривая на часы. Минуты ожидания истекли.

— Исключено.

— Естественно.

— Что, страшно оставаться в этой стране?

— Погибельная она какая-то. Сама по себе погибельная, да и мы тоже не несем с собой ничего, кроме погибели.

— Отставить, поручик, — резко прервал его Курбатов. — В окопе может быть только одна философия — окопная. Господин Реутов!

— Я, — откликнулся подполковник из-за ближайшей гряды. Он был последним, кто должен был прикрывать убежище, в котором расположились командир и радист. Остальные образовали жиденькое оцепление метрах в пятидесяти ниже перевала.

— Что там со стороны города?

— Ничего особенного. Безлюдье. Следующей будет читинская станция? — приблизился он к Курбатову.

— Вполне возможно. Действуем, исходя из ситуации.

— Лихой вы командир, ротмистр. Это я но чести. Перешли бы мы кордон хотя бы с дивизией — можно было бы, в самом деле, начать освободительный поход. А так получается что-то вроде мелкой кровавой пакости. Ну, сожжем еще одну-другую станцию… Ну, пустим под откос еще два-три состава. Что дальше?

— Это и есть наш освободительный поход. За нами пойдут более крупные силы. Мы же с вами, как любят высказываться по этому поводу господа революционеры, буревестники.

— Крылья которых после каждого взмаха оставляют после себя огненный след. Честно говоря, мне не совсем ясна цель вашего похода.

— У вас была возможность выяснять ее до перехода границы.

— Я имел в виду вашу личную цель, — с достоинством уточнил Реутов.

— Дойти до Берлина.

— Само по себе это не может служить целью.

— Что же может служить ею?

— Организация восстания здесь, в России.

— Да, это одна из возможных целей, — согласился князь. Но продолжать разговор не пожелал.

Предположение Курбатова подтвердилось: рядом с радистом Центра теперь находился сам атаман Семенов. Он лично явился, чтобы продиктовать текст радиопослания: «Легионеру. Благодарю состав группы. Вскрыть пакет. Инструкции у «Конрада» в Самаре. В Германии знают. Вы сражаетесь во славу единой и неделимой России. Держитесь, подполковник Курбатов. Атаман Семенов».

— Неужели у аппарата действительно стоял сам Семенов? — усомнился Матвеев, расшифровав это послание.

— Что в этом невероятного?

— Велика честь. Я-то думал: пошлют и забудут. Замотаются, подготавливая другие группы. В любом случае имею честь первым поздравить вас с присвоением очередного чина, господин подполковник.

— Объявите об этом господам офицерам, — попросил князь. — Вам это будет удобнее. Я же скажу, что представил к повышению в чине всех вас. И что все вы будете награждены за храбрость.

26

Начальник разведывательного отдела штаба Квантунской армии полковник Исимура[21] встретил генерала Семенова с той холодной азиатской вежливостью, которая позволяла кланяться русскому генералу, давая при этом понять, что его поклоны не исключают тех истинных поклонов, которыми атаман должен благодарить его за само свое существование в этом мире.

— Вы просили господина полковника о встрече. И господин полковник рад принять и выслушать вас, господин полковник готов…

Только по тому, что почти каждую фразу переводчик завершал повторением нескольких ранее сказанных слов, Семенов определил, что перед ним тот самый капитан, который когда-то переводил его беседу с генералом Томинагой. У него вообще была плохая память на лица, тем более — на японские, зато очень контрастно врезались особенности разговора и поведения людей. Этот вечно улыбавшийся капитан-япошка — худющий до того, что, казалось, сорви с него мундир и смотри сквозь тело, словно сквозь желтую прозрачную занавеску, — поражал своей способностью умиляться любой произнесенной в его присутствии глупостью, а каждому удачно найденному им самим русскому слову — радоваться, будто великому прозрению.

— Насколько я помню, это полковник Исимура пригласил меня к себе, — отрубил атаман, совершенно забыв при этом, что говорит в присутствии самого Исимуры. — Поэтому спросите, что ему нужно.

— Господин полковник доволен, что вы нашли возможность встретиться с ним, дабы обсудить планы действия русских частей, господин полковник доволен…

Атаман Семенов обратил внимание, что Исимура и рта не раскрыл, чтобы произнести нечто подобное. Переводчик нес явную отсебятину. Однако это не удивило его. То же самое он наблюдал во время встречи с генералом Томинагой, когда речь шла о засылке в тыл красных группы маньчжурских легионеров.

— Но ведь мы постоянно согласовываем свои действия. Отряд «Асано»[22] действует с ведома начальника японской военной миссии в Тайларе подполковника Таки.

«Похоже, что оправдываюсь, — остался недоволен своим ответом Семенов. — Хотя никто не убедил меня, что я обязан отчитываться перед каждым офицером штаба Квантунской армии, в соболях-алмазах!..»

В этот раз Исимура в самом деле заговорил. Прислушиваясь к его резкому гортанному говору, Семенов с трудом, но все же улавливал значение отдельных слов и смысл целых фраз. Переводчик в это время сидел, закрыв глаза, и мерно покачивался взад-вперед, то ли подтверждая правоту полковника, то ли нетерпеливо, нервно ожидая, когда он умолкнет.

Но когда начальник разведотдела действительно умолк, еще с минуту продолжал сидеть в той же позе и так же мерно раскачиваться, потом вдруг медленно повернул голову к Исимуре и, взглянув на него с явным превосходством, спокойным жестким тоном произнес то, что Семенов понял и без перевода:

— Вы должны были знать все это задолго до прибытия сюда генерала Семенова.

«Переводчик, капитан, — и позволяет себе делать замечание полковнику, начальнику разведотдела штаба Квантунской армии?! Это в японской-то армии, в соболях-алмазах?! — изумился Семенов. — Что-то здесь не то, что-то в их «поднебесной» перевернулось вверх ногами!»

Он проследил за реакцией Исимуры. Ожидал вспышки гнева, взмаха короткой, больше похожей на длинный нож, парадной сабли… Чего угодно, только не этой заискивающе-признательной улыбки. Так способен улыбаться лишь покорный судьбе подросток-ученик, твердо знающий, что учитель абсолютно неправ, но признательный уже хотя бы за то, что тот снизошел до замечания в его адрес. Поверить в искренность такой признательности мог только человек, хорошо познавший психологию отношений японцев между собой.

Атаману Семенову, привыкшему к нехитрой «матерщинной дипломатии» казачьего офицерства, вообще в самой сути воспринимать, а тем более — смириться с таким миропониманием японцев, оказалось крайне сложно. Хотя и старался. А уж в данной, конкретной ситуации он вообще ничего не понимал.

— Полковник наслышан о действиях отряда маньчжурских стрелков под командованием ротмистра Курбатова, — переводил капитан вовсе не то, о чем говорил Исимура, которого он только что позволил себе отчитать за полное неведение относительно судьбы Курбатова. — Но был бы не против услышать от вас, как действует этот отряд и где он сейчас находится, был бы не против…

— Отряд маньчжурских стрелков с боями продвигается в сторону Урала, совершая при этом диверсии на железной дороге, — мрачно отчеканил генерал.

Беседа проходила на втором этаже старинного особняка, построенного в порыве причудливой эклектики западноевропейского и китайского архитектурных стилей. Вывеска какой-то торговой фирмы, украшавшая фасад первого этажа, могла сбить с толку разве что приезжего крестьянина, ибо, наверное, весь город давно знал, что под ней скрывается какое-то японское учреждение, занимающееся поставками для армии. Но и это все еще было маскировкой, пусть даже в сугубо японском стиле. Поскольку всячески демаскируемая секретная резиденция армейских поставщиков на самом деле являлась резиденцией разведывательного управления Генерального штаба вооруженных сил.

Бамбуковая мебель, завезенная сюда, вероятно, в виде трофея, то ли из Филиппин, то ли с берегов Меконга, располагала к непринужденности и философскому самосозерцанию. Если бы только очистить ее от вежливо раскланивающихся японцев.

— И что, отряд дойдет до Германии?

— Не весь. Но дойдет.

— Конечно, конечно, там собраны лучшие диверсанты, прошедшие подготовку в Харбинской секретной школе «Российского фашистского союза», лучшие диверсанты… — капитан улыбался настолько жизнерадостно, словно это он обязан был заверить Семенова, что в отряде собрано не выловленное по кабакам и притонам деморализованное офицерское отребье, а именно цвет белоказачьей разведки. — Господин полковник в этом не сомневается.

Исимура усиленно кивал, хотя переводчик так и не удосужился перевести ему ни вопросы, ни ответы.

«Кого они здесь дурачат, в соболях-алмазах?! — холодно оскалился по этому поводу атаман. — Будто я не вижу что Исимуре нужен этот переводчик, точно так же, как переводчику — Исимура».

Однако высказать свои умозаключения вслух генерал не решился. Хотя бы потому, что теперь это уже в его интересах: делать вид, будто ничего особенного не происходит.

— Могу ли поинтересоваться, чем вызван ваш интерес к Курбатову? — в этот раз атаман обратился все же не к Исимуре, а непосредственно к переводчику. Но тот понял свою оплошность и принялся старательно переводить вопрос полковнику.

— Я хотел бы задать этот же вопрос начальнику германской разведки, — последовал ответ. — Как это ни странно, немцам уже известно о группе Курбатова, и наши союзники проявляют к ней очень странное внимание.

— Странное? Ничуть. Они ведь знают, что Курбатов идет к границам рейха.

— Думаю, они подыщут ему работу еще в границах России. Это в их интересах.

— То есть захотят превратить в агента абвера, в соболях-алмазах? Пусть своих лучше готовят. А то ведь энкавэдэшники вылавливают их абверовцев сотнями.

Исимура и переводчик едва заметно переглянулись. И хотя Исимура не произнес ни слова, переводчик поспешил объявить:

— Полковник Исимура вынужден на несколько минут оставить нас. Но это не помешает нам поговорить о ротмистре Курбатове, — жизнерадостно озарил атамана своей желтозубой улыбкой капитан. — А потом я все передам полковнику, потом передам…

«Желает поговорить со мной о Курбатове без свидетелей, — еще больше укрепился в своих подозрениях атаман Семенов. — Что ж, так и должно было случиться».

27

Оставшись наедине с Семеновым, капитан-переводчик почувствовал себя свободнее, предложил атаману американскую сигару и какое-то время все с той же иезуитско-вежливой улыбкой наблюдал, как тот вальяжно раскуривает ее. При этом он смотрел на генерала такими глазами, словно ожидал, что сигара вот-вот взорвется во рту русского.

— Словом, не нравится вам, что немецкая разведка заинтересовалась группой Курбатова, — по-простецки возобновил разговор Семенов. — Ясное дело, не нравится, в соболях-алмазах. Соперничество по всей линии невидимых фронтов. Объяснимо-объяснимо.

Произнося это, атаман рассматривал свою заметно дрожавшую между пальцев сигару и упустил тот момент, когда лицо переводчика стало суровым, а в глазах заиграли хищные огоньки азиатского коварства.

— Немцы тоже убеждены в этом, генераль, — это «генераль» у капитана получилось на французский манер. — Как только Курбатов окажется в Берлине, там же окажется и наш агент, который получил задание убить его.

Семенов мрачно уставился на японца.

Жестко сцепленные губы переводчика с презрительно опущенными уголками могли означать лишь абсолютное презрение его к мнению и эмоциям собеседника.

— Что значит «убить»? Что произошло? — нервно спросил главнокомандующий вооруженными силами Дальнего Востока. — Готовя эту группу, мы достаточно полно информировали штаб Квантунской армии. Переход границы рейха задуман нами не для того, чтобы остатки маньчжурских легионеров смогли наняться на службу к немцам, в соболях-алмазах. Обычный пропагандистский рейд.

— Наш агент в самом деле получил задание убить ротмистра Курбатова. Но он не успеет сделать этого, поскольку окажется схваченным гестапо. Буквально за час до того, как должны будут прозвучать выстрелы, — спокойно продолжал переводчик. — Что поделаешь, даже очень опытным нашим агентам тоже иногда не везет, даже опытным агентам… Особенно, если этот агент — поляк.

— Опять эти ваши «невинные забавы разведки»?

— …В соболях-алмазах, — добавил за генерала переводчик.

— Честно скажу, мне бы не хотелось, чтобы с этим моим офицером произошло что-либо подобное тому, что произойдет с вашим поляком.

— Несостоявшееся покушение на Курбатова будет объяснено тем, что он не желает работать на японскую разведку и стремится перейти на сторону немцев, будет объяснено… Жизни в Маньчжурии или Японии ротмистр предпочитает жизнь в Европе. Нам это не нравится, разве не так?

«Объяснил бы ты все это попроще! — мысленно возмутил Семенов. — Что ты мне рога бараньи на шею вешаешь?»

— Но по-настоящему Курбатов начнет работать на вас лишь тогда, когда станет немецким агентом? — молвил он вслух. — Верно я понял?

— Английским.

— Простите?

— Я сказал: «Английским агентом».

— Ну и размах! Агент четырех разведок? — скептически покачал головой Семенов.

— Но при этом ротмистр Курбатов станет одним из лучших диверсантов Скорцени. Для нас главное, чтобы он держался поближе к Скорцени. Нам нужно знать все, что делает первый диверсант рейха, нам нужно знать… — Теперь капитан уже не улыбался. Он гортанно выкрикивал каждое слово, будто произносил речь перед полком Квантунской армии. — Японская разведка должна располагать всеми сведениями о Скорцени, всеми сведениями.

— Вы же союзники.

— Конечно, союзники. Поэтому ротмистр Курбатов всегда должен быть рядом со Скорцени. О любой операции Скорцени мы должны знать задолго до того, как о ней узнает сам Скорцени, о любой операции…

— То есть нам предстоит как-то подвести его к штурмбаннфюреру СС?

— Обязательно подвести.

— Значит, моим людям следует надежно связаться с немцами. — Семенов с таким нетерпением заерзал в своем бамбуковом кресле, словно порывался сейчас же подхватиться, чтобы поспешить наладить эту самую связь, в соболях-алмазах.

— Это будет нелегко, генераль.

— Естественно. До сих пор мы не имели никакой особой связи с германской разведкой. Да и вы, японцы, не поощряли это.

— Не поощряли, да, — вдруг вспомнил японец об обязанности расточать свои истинно азиатские улыбки. — Однако ротмистра Курбатова это не касается. У нас нет связи, но сам Скорцени о Курбатове уже знает.

Семенов внимательно присмотрелся к переводчику.

— Откуда вам это известно? И каким образом он мог узнать о Курбатове?

— Мы ему сказали, — простодушно улыбнулся японец. — Вежливо сказали. Через наших агентов. И Скорцени уже намерен связаться с Курбатовым.

— Значит, штурмбаннфюрер готов будет принять ротмистра?

— Он был готов к этому в тот же день, когда Курбатов перешел границу России. Сейчас Скорцени связывается с ним.

— В соболях-алмазах! Хорошо работаете.

— Да, мы хорошо работаем, — оскалил по-крысиному длинные узкие зубы капитан.

— А вот мы потеряли Курбатова из виду. Трудно даже предположить, где он теперь находится. И жив ли.

— Жив. Вчера был жив. Скорцени уже вышел на его след. Ротмистр Курбатов будет выполнять его задание.

— Но как вам удалось получить эти сведения?

— Используем старую белогвардейскую агентуру. Кроме того, начиная от Волга, рядом с Курбатовым будут идти два наших агента из русских. О которых он не будет знать. В трудную минуту они попытаются помочь ему.

— Почему он не может знать об этом? — Семенов вдруг ощутил, что беседа с японцем основательно утомила его. Казаку-рубаке все эти шпионские хитросплетения всегда были чужды и непонятны, а уж тем более сейчас, когда он весь нацелен на то, чтобы спровоцировать японцев на выступление против красных. Ведь самое время.

— Об этом не должен знать никто. Даже в вашем штабе, генераль, — учтиво сложил руки у подбородка японец. — И когда Скорцени поймет, что Германия проиграла войну и как диверсант станет работать на американцев, Курбатов тоже обязан будет остаться с ним.

— Вон оно куда потянулись щупальца тихоокеанского краба, — понимающе улыбнулся теперь уже Семенов. — Интересно, зачем вы выкладываете все это мне?

— Чтобы впредь вы лично командовали Курбатовым. Тогда ни вы, ни ваши люди не станут мешать нам.

— Словом, хотите перекупить его у нас?

— Хотите, — повторил переводчик, не сориентировавшись в тонкостях русского.

— Но для меня Курбатов важен тем, что даст возможность связаться с генералами Красновым, Власовым, Шкуро.

— Шкуро? Кто такой Шкуро? — насторожился японец.

— Генерал-лейтенант. Будем считать, заместитель генерала Краснова.

Пока он это объяснял, японец мгновенно успел выхватить авторучку и записать фамилию генерала.

— Хорошо, императорская разведка не станет возражать. Он свяжется с генералами Красновым, Власовым и этим… Шкуро. Мы ему поможем сделать это. Но Курбатов должен оставаться диверсантом Скорцени, должен оставаться…

Появилась миловидная японка. Присев вместе с подносом, она так, полусидя, поставила на столик между мужчинами чашки с саке и блюдца, на которых лежало по два бутерброда с черной икрой. Японец перехватил алчный взгляд генерала, которым тот провел юную официантку Он знал пристрастие Семенова к юным японкам — именно японкам, — которым он отдавал предпочтение перед всеми остальными женщинами этого дальневосточного Вавилона. Хотя прибывало их сюда пока что до обидного мало.

Поговорив еще несколько минут, они осушили чашечки и, закусив саке бутербродами, появившимися здесь только потому, что за столиком сидел русский, — Семенов никогда не видел, чтобы японцы закусывали саке бутербродами, да еще с икрой, — они принялись за чай. Но принесла его уже другая японка, еще поменьше ростом и более юная. И от переводчика не ускользнуло, что, не сдержавшись, Семенов, по сугубо русской привычке, прошелся руками по ее маленьким пухлым бедрышкам.

Стоило ей удалиться, как появился полковник Исимура. Он, как ни в чем не бывало, уселся на свое место и, сохраняя абсолютную невозмутимость, повернул застывшую маску своего лица куда-то к окну.

Пока Семенов допивал чай, переводчик бегло пересказал ему разговор с генералом. Но лишь в самых общих выражениях. Ни словом не упомянув ни о Скорцени, ни о шпионах-спутниках, которым надлежит сопровождать Курбатова от Волги до границ рейха. Но, похоже, Исимуру не интересовало даже то, что капитан соизволил ему сообщить.

Прощаясь с ним, оба японца очень долго и вежливо раскланивались. При этом Исимура отвесил ровно на три поклона больше, чем переводчик. Что опять заставило Семенова задуматься над тем, кто есть кто. На три поклона больше, чем офицер ниже тебя по чину — таких случайностей у самураев не случается.

28

Курбатов приказал группе залечь за поросшие мхом валуны и несколько минут всматривался в очертания небольшой леспромхозовской хижины.

— Эй, бродяга, прекрати пальбу! За сопротивление милиции — сам знаешь! Сдавайся! — визгливым фальцетом увещевал того, кто засел в этой обители, один из троих милиционеров. — Это я тебе говорю, участковый Колзин!

Милиционеры расположились ниже по склону, метрах в двадцати от маньчжурских стрелков. Курбатов предпочел бы обойти их, однако сделать это было довольно сложно. Справа и слева от гряды, за которой они залегли, начинались крутые осыпи. А возвращаться на перевал, чтобы потом искать более подходящий и безлюдный спуск, — значит, потерять уйму времени.

— Чего ты ждешь?! — дожимал оборонявшегося Колзин. — Выходи! Обещаю оформить «явку с повинной»! Я свое слово держу! Это я тебе говорю, младший лейтенант Колзин!

Милиционеры залегли, охватывая избушку с трех сторон, и если бы бродяга попробовал уйти в сторону бурной речушки, те двое, что находились почти у берега, взяли бы его под перекрестный огонь.

— Что предпринимаем? — переметнулся к Курбатову подпоручик Тирбах.

— Подождем несколько минут. У того, что в домике, заканчиваются патроны, — едва слышно ответил Курбатов.

— Может, стоит помочь ему?

— Чтобы выпустить на волю еще одного заматеревшего волка-одиночку… — поддержал его мысль Курбатов.

— Ваша идея. От своих идей отрекаться грешно.

— Вопрос: как ему помочь?

Еще несколько секунд князь колебался. В открытую выйти на горную поляну — означало подставить себя под пули засевшего в домике бродяги. Не объяснишь же ему, кто ты. Но и терять время тоже не хотелось.

— Подпоручик Власевич, берете правого. Желательно с первого выстрела. Чолданов, страхуете Власевича.

— Есть.

— Иволгин, Радчук, снимаете ближнего, что прямо под нами.

— Самого крикливого, — уточнил Иволгин.

Курбатов поднялся и, пригибаясь, неслышно ступая по усыпанному хвоей кряжу, перешел к ветвистой сосне, ствол которой причудливо изгибался, зависая над валунами, за которыми нашел себе пристанище Колзин.

— Он вышиб окно! — предупредил милиционер, находившийся слева от домика. — Собрался прорываться!

Его крик отвлек внимание Колзина, и этого оказалось достаточно. Ухватившись за ветку сосны, Курбатов завис над ним и ударом ноги в висок поверг наземь. В ту же минуту Власевич сразил другого милиционера и бросился вниз, увлекая за собой остальных диверсантов. Третий милиционер попытался уйти по берегу реки, но был ранен в спину и, осев у склада с полуобвалившейся крышей, жалобно, по-бабьи запричитал:

— Убили! Вы же меня убили! Вы же меня…

— Теперь можешь выходить! — скомандовал Курбатов, когда раненого окончательно угомонили, а Колзина он еще раз оглушил рукоятью пистолета. — Милиционеры тебе уже не страшны!

Домик вновь был оцеплен. Радчук и Матвеев затаились по углам его, контролируя окна и двери.

— А вы кто?! — хрипловатым, дрожащим голосом спросил осажденный, все еще не веря в свое спасение.

— Кто бы мы ни были — тебе повезло! — ответил Матвеев. — Бросай автомат и выходи. Да не вздумай палить! Мы не милиционеры: ни прокурор, ни адвокат тебе не понадобятся.

— Так ведь нечем уже палить! Счастье, что легавые не догадались.

«Бродяга» вышвырнул через окно автомат, потом пистолет, которые тотчас же были подобраны Радчуком, и вышел с поднятыми руками. На нем был изорванный, прогоревший в нескольких местах ватник, под которым, однако, виднелась гимнастерка.

— Так это вы, ротмистр! — с удивлением воскликнул он, присмотревшись к приближавшемуся Курбатову. — Опять вы?!

Заросший, оборванный, он стоял перед диверсантами, словно высаженный на безлюдный остров пират — у своей хижины. В глазах его радость спасения смешивалась с почти мистическим страхом.

— Иисус Христос не поспешил бы тебе на помощь с таким рвением и самопожертвованием, с каким спешили мы, — узнал в нем Курбатов того самого сержанта, которого они взяли в плен и после диверсии на железке превратили в «волка-одиночку». Вот только фамилии вспомнить не мог.

— Что правда, то правда. Я уж думал: все, отбродил свое по лесам-перелескам…

— Зря, — рассмеялся Курбатов, — взгляни, сколько у тебя ангелов-хранителей. Только воевать нужно решительнее. Спасовать перед тремя милиционерами — это не дело.

— Не обучен. Теперь все, с собой берите. Куда мне одному, даже в тайге?

Притащили милиционера Колзина и швырнули к ногам подполковника.

— Все еще жив, — с удивлением объяснил Тирбах. — Что прикажете делать?

Курбатов оценивающе окинул взглядом фигуры Колзина и полуодичавшего сержанта.

— Милиционера раздеть, и голого — на сосну. Только подальше отсюда. А ты, Волк, — обратился он к сержанту, — быстро переоденься в милицейское, побрейся и вообще прими надлежащий вид. Отныне ты, — заглянул в удостоверение, — младший лейтенант милиции Дмитрий Колзин. Что, фамилия не нравится? Другое удостоверение раздобудем.

— Но теперь-то я могу пойти с вами? — вновь с надеждой спросил Волк. — Вы же помните, я — прапорщик Бураков.

— Пока перевоплощайся в милиционера. Подумаем.

29

Котловина, в которой находилась эта лесная избушка, напоминала кратер давно угасшего вулкана. С севера и с юга отроги невысоких хребтов смыкались над скалистым ложем реки, создавая некое подобие большой чаши.

Ветры гор сюда не проникали, студеный байкальский туман развеивался между сосновыми вершинами прибрежных кряжей, а зависшее на горном пике солнце светило только для этого затерянного мирка — нежаркое, но достаточно теплое, безмятежно купающееся в синеве небесного океана.

Окунаясь в леденящую купель речной заводи, Курбатов понимал, что вести себя столь беспечно почти на окраине города — равнозначно самоубийству. Но все же умудрился несколько раз переплыть образовавшееся озерце от берега к берегу и потом, стоя совершенно голым между замшелыми камнями, долго растирал почти окоченевшее тело грубым самотканым полотенцем — жестким, словно растрепанная циновка.

Он твердо решил, что должен пройти эту страну, убивая в себе всякий страх. Доверившись судьбе. Не он — его должны бояться. Он пронесется над Европой подобно смерчу. Чтобы при одном упоминании о Легионере враги его трепетали.

Наскоро пообедав японскими консервами, Курбатов с интересом взял в руки газету, извлеченную Тирбахом из планшета Колзина. На первой же страничке ее сообщалось о суде над местными врагами народа. Судили пятерых. Все они объявлены саботажниками и пособниками иностранных разведок.

Подполковнику не раз приходилось читать довоенные советские газеты, и каждый раз его потрясала маниакальность режима, который с такой жестокостью видел врага в каждом, кто осмеливался хоть на минутку усомниться в гениальности вождя всех времен и народов, обронить неосторожное слово по поводу Советской власти или имел несчастье происходить не из пролетариев. Впрочем, пролетариев в этом коммунистическом Содоме Тоже не очень-то щадили.

— Господин подполковник, позвольте представить: младший Лейтенант милиции Дмитрий Колзин.

Курбатов сплел, привалившись спиной к стене избушки и подставив лицо солнечным лучам. Старые бревна вбирали в себя его усталость, и князь ощущал, как тело оживает и возрождается. Увидев перед собой Тирбаха и Волка, — подполковник так и решил именовать захваченного ими в плен сержанта Буракова «Волком», — он отложил газету и пристально всмотрелся в осунувшееся бледноватое лицо новоиспеченного «милиционера».

— Чего тебе еще желать, Колзин? Отныне ты — офицер милиции. Царь и Бог. Все дрожат, уважают и ублажают.

— Надолго ли?

— Эт-то зависит от тебя самого. Как долго сумеешь.

— Теперь я действительно превратился в волка, которому только-то и делать, что рыскать по тайге, — дрогнувшим голосом проговорил «милиционер».

Курбатов поднялся и с высоты своего роста смерил Волка презрительным взглядом человека, для которого его проблемы и страхи представляются смехотворными.

— Ты еще только должен по-настоящему осознать себя волком. Ты еще только должен озвереть настолько, чтобы не ты людей, люди тебя сторонились, избегали. И вот тогда, лишь тогда, почувствуешь себя сильным и свободным, абсолютно свободным. От страха и угрызений совести. От необходимости трудиться за гроши и поклоняться их идолам; служить и подчиняться.

— Да уж, свободным… — окончательно помрачнел Волк.

— Так чего ты хочешь? Гнить в земле, как эти милиционеры, форму одного из которых надел?

— На меня надели, — пробубнил Волк.

— Неблагодарная тварь, — презрительно процедил фон Тирбах. — Мы во второй раз спасли тебе жизнь. И после этого ты еще смеешь выражать неудовольствие.

— Он прав, — миролюбиво объяснил Волку Курбатов. — Но я не стану ни наказывать тебя, ни переубеждать. Сейчас ты получишь пистолет и все изъятые у милиционеров патроны. Твой автомат тоже остается тебе. С этим арсеналом ты уйдешь в горы. Как будешь жить дальше — твое дело. Но запомни: продержаться следует месяц. Ровно через месяц мы прибудем к этой избушке и вместе отправимся к границе. В Маньчжурии ты пройдешь подготовку в том же лагере, в котором прошли ее все мы, и станешь настоящим диверсантом. Как сложится судьба твоя дальше, этого не может предсказать никто. Даже Иисус Христос. Но по крайней мере теперь ты будешь знать, чего ждать хотя бы в ближайшее время.

— Вот на это я согласен, — просветлело лицо Волка. — На это — да. Пойду с вами. Пусть даже через месяц, только… не обманите.

— Время покажет.

Услышав это, Тирбах скептически ухмыльнулся. Лицо самого Курбатова оставалось невозмутимо серьезным.

— Что я должен делать в течение этого месяца?

— Тирбах, оставьте нас.

— Слушаюсь, господин подполковник.

* * *

Оставшись вдвоем, они пошли берегом речушки в сторону озера. Лазурный плес его оказался неподвижным, а небесно-чистая глубина отражала известково-белесые склоны пологих берегов и подводных скал.

— Прежде всего, вы должны воспитать в себе мужество, прапорщик Бураков. — Теперь Курбатов заговорил с ним предельно вежливо и доверительно. — Спасти вас могут только храбрость и мужество. Это единственная монета и единственная месть, которой вы способны платить миру за свою судьбу, за право жить, за свободу. Не стану ограничивать вас какими-то конкретными зданиями. Пускайте под откос составы. Устраивайте засады на милицию, солдат и особенно на чекистов. Держите в страхе всю округу. Если сумеете, сформируйте небольшую группу, даже отряд. Единственное, чего вы не должны делать, не зверствуйте в селах, не губите крестьян. В любой ситуации вы должны оставаться воином, а не палачом.

— С чего бы я стал зверствовать, да еще в селах? — возмутился Бураков. — Сам из крестьян-казаков.

— Тем более. Однако вернемся к вашей нынешней жизни. Из всего сказанного не следует, что вы должны выглядеть ангелом. Нужна еда, нужны женщины. Война есть война. Но… Вот тут мы подходим к главному. Вы должны выступать под кличкой «Легионер». — Курбатов умолк и выжидающе уставился на Буракова.

— Так ведь вас тоже вроде бы Легионером кличут? — неуверенно молвил тот.

— В этом весь секрет. Вы остаетесь вместо меня. Будете моим двойником. Моей тенью. — Князь достал из внутреннего кармана несколько отпечатанных на глянцевой бумаге визитных карточек, на которых было написано: «За свободу России. В мужестве — вечность. Легионер».

— Что это? — с опаской взглянул на них прапорщик.

— Подобные карточки должны оставаться на теле каждого убитого коммуниста, в руках каждого отпущенного вами на свободу политического зэка. Кончатся эти — напишите от руки. Каждый, с кем вы встретитесь и кого пощадите, должен знать: его пощадил Легионер. Каждый, кого вы казните, должен умирать с осознанием того, что казнен Легионером. Этот край должна захлестнуть легенда о Легионере. И пусть все ваши грехи падут на меня. Моя душа стерпит это. Не стесняясь, называйте себя моей кличкой. Пишите ее мелом на столбах, стенах, вагонах. Выкладывайте ее камнями на слонах сопок. В аду вся ваша смола достанется мне. Живите, старайтесь, наслаждайтесь силой и свободой. Чего еще следует желать мужчине, воину?

Бураков долго молчал.

— Я не думал так. Я совершенно иначе думал, — растерянно сознался он, и лицо его просветлело. Волк вдруг открыл для себя, что не все столь мрачно и безысходно в его жизни, как только что казалось. Он видел себя только обреченным, изгнанным из общества и затравленным. А ведь Курбатов и все его парни — в таком же положении. Но как они держатся! Разве они чувствуют себя затравленными? Почему же он не способен перебороть в себе страх? А ведь это правда: теперь он свободен. Перед ним вся Россия. Свободен и вооружен.

— В «Мужестве — вечность?» — заглянул Бураков в визитку. — Что это значит?

— Родовой девиз князей Курбатовых. Отныне он должен стать и вашим девизом, прапорщик Бураков.

30

Ливень разразился внезапно. Молния вырывалась из разлома горы и пронизывала хвойные склоны ее таким мощным огненным шквалом, что, казалось, после него не должно было оставаться ничего живого. И когда она угасала, становилось странным слышать шумящие кроны сосен и видеть покачивающееся на ветру зеленое марево предгорий.

— Вы должны будете понять меня, князь, — пододвинулся Иволгин поближе к сидевшему у самой двери избушки Курбатову.

— Понять? — вырвался из собственных раздумий подполковник. — О чем вы?

Он мысленно представил себе бредущего по склону горы в своей разбухшей от дождя милицейской форме Волка (ливень начался минут через пятнадцать после того, как Курбатов отправил его из домика восвояси), и подтопляемые потоками воды тела убитых милиционеров, которых забросали камнями где-то в расщелине…

В последнее время Курбатову нередко чудились тела убитых им людей. Странно, что при этом он почти никогда не вспоминал их живыми: ни их ран, ни выражений лиц за мгновение до смерти, которые конечно же должны были бы запомниться, только тела — скрюченные, безжизненные, брошенные на съедение волкам. Это настораживало подполковника. Он всегда с презрением относился к людям со слабыми нервами, с хоть немного нарушенной психикой, с комплексами…

— Соглашаясь войти в вашу группу, я преследовал свою собственную цель.

— Это хорошо, — с безразличием невменяемого подбодрил его князь.

— О которой с Родзаевским говорить не стоило.

— Существует немало тем, о которых с полковником Родзаевским лучше не говорить. О чем не могли говорить с ним лично вы, штабс-капитан?

Высветившийся в небе растерзанный сноп молнии осветил загорелое худощавое лицо Иволгина. Лицо основательно уставшего от жизни, но все еще довольно решительного, волевого человека. Ходили слухи, что атаман Анненков однажды приговорил его к расстрелу. Но потом, в последний момент, помиловал — что случалось у него крайне редко — и отправил в рейд по тылам красных, будучи совершенно уверенным, что в стан его поручик Иволгин уже не вернется. Но он вернулся. Через месяц. С одним-единственным раненым бойцом. И с пятью сабельными ранами на собственном теле.

— Я хочу уйти из группы. Совсем уйти. — Он говорил отрывисто, резко, надолго умолкая после каждой фразы. — Только не сейчас.

— Когда же? — невозмутимо поинтересовался Курбатов. Вместо того чтобы спросить о причине ухода.

— За Уралом. Еще точнее — на Волге. Как-никак я волжанин.

— Но туда еще нужно дойти.

— Нужно, естественно.

Иволгин ждал совершенно иной реакции подполковника. Сама мысль бойца уйти из группы должна была вызвать у Курбатова негодование. Но князь засмотрелся на очередную вспышку молнии и затем еще долго прислушивался к шуму горного ливня.

— Вы, очевидно, неверно поняли меня, — сдали нервы у Иволгина. — Речь идет вовсе не о том, чтобы остаться в родных краях, отсидеться. Или еще чего доброго пойти с повинной в НКВД.

— Мысли такой не допускал. Если это важно для вас, можете вообще не называть причину.

— Нет уж, извините, обязан. Потому и затеял этот разговор.

— А если обязаны, так не тяните волка за хвост, не испытывайте терпение, — резко изменил тон Курбатов. — Только не надо исповедей относительно усталости; о том, что не в состоянии проливать русскую кровь, а сама Гражданская война — братоубийственна…

— Мне отлично известно, что это за война. У меня свои взгляды на нее. И на то, как повести ее дальше, чтобы поднять на борьбу вначале Нижнее и Среднее Поволжье, угро-тюркские народцы, а затем уж и всю Россию.

Порыв ветра внезапно ударил волной дождя в лицо, но Курбатов не отодвинулся от двери и даже не утерся рукой. Он понял, что совершенно не знает человека, с которым сидит сейчас рядом.

Дверь, ведшая в соседнюю комнату, открылась, и на пороге появился кто-то из отдыхавших там диверсантов. Он несколько секунд постоял и вновь закрыл дверь, оставшись по ту ее сторону. Курбатов так и не понял, кто это был.

«Впрочем, кто бы это ни был, — сказал он себе, — все равно окажется, что и его как человека я тоже не знаю. Здесь каждый живет своей жизнью. Каждый идет по России со своей, только ему известной и понятной надеждой. Единственное, что нас роднит, это то, что мы диверсанты…»

Однако, немного поразмыслив, Курбатов все же не согласился с этим выводом. Вряд ли принадлежность к гильдии диверсантов — именно то, что по-настоящему их роднит. Да и поход их вовсе не объединяет. Что же тогда? Жертвенная любовь к России? Ах, как это сказано: «Жертвенная любовь!..». Только не верится что-то…

Так и не найдя для себя сколько-нибудь приемлемого ответа, князь окончательно отступился от мысли отыскать его.

— Вы что-то там говорили о своих, особых, взглядах на то, как начать новое восстание на Поволжье, штабс-капитан. Особые взгляды, ваши — это что, какая-то особая тактика ведения войны? Тактика подполья? Махно, например, разработал своеобразную тактику ведения боя на тачанках: наступательного, оборонительного, засады… Соединив при этом весь известный ему опыт подобного ведения войны со времен египетских колесниц.

— Весьма сомневаюсь, что этому ничтожному учителишке, Или кем он там являлся, была известна тактика боя на египетских колесницах, — скептически хмыкал Иволгин.

— Недооцениваете. Ну да оставим батьку в покое. Если ваши взгляды — секрет, то можете не раскрывать его. Со временем познакомлюсь с военными хитростями командира Иволгина по учебнику военной академии.

— Издеваетесь, — проговорил Иволгин. Однако сказано это было без обиды, скорее с иронией. — Не обижайтесь, мне трудно пересказать все то, что удалось осмыслить за годы великого сидения на берегах Сунгари. Единственное, что могу сказать — что все мысли мои нацелены были на то, как вернуться в Россию и начать все заново. Вы правы: я всего лишь штабс-капитан.

Курбатов хотел возразить, что не говорил о том, что Иволгин «всего лишь штабс-капитан», однако вовремя сообразил, что это замечание его не касается, Иволгин ведет диалог с самим собой.

— Но согласитесь: даже у маленького человечка может полыхать в душе великая идея. Вспомните: атаман Семенов начинал с никому не известного есаула, которого никто не хотел принимать в расчет даже тогда, когда он открыто и откровенно заявил о своих намерениях.

— … И даже когда сформирован забайкальскую дивизию, силами которой намеревался спасти Питер от большевиков, — согласился Курбатов, стремясь поддержать в нем азарт человека, зараженного манией величия.

— Вы абсолютно правы. Жаль, что не поделился с вами этими мыслями еще там, в Маньчжурии.

— Побаивались, что после вашей исповеди не решусь включить в группу. Хотя, признаюсь, я догадывался…

— Побаивался, — вздохнул Иволгин. — Вообще откровенничать по этому поводу боялся. Чем величественнее мечта, тем более хрупкой и незащищенной от превратностей судьбы она кажется. Лелея ее, постепенно становишься суеверным: как бы не вспугнуть рок, не осквернить идеал. Не замечали?

— Возможно, потому и не замечал, что мечты, подобно вашей, взлелеять не удосужился. О чем сейчас искренне сожалею.

— Значит, вы не будете против того, чтобы я оставил группу.

— Вы ведь сделаете это, даже если я стану возражать самым решительным образом.

— Мне не хотелось бы выглядеть дезертиром. Маршальский жезл в своем солдатском ранце я нес честно. Если позволите, я сам определю день своего ухода. Вы ведь все равно собираетесь идти в Германию без группы. Так что в Маньчжурию нам предстоит возвращаться в одиночку.

— Остановимся на том, что вы сами решите, когда лучше основать собственную группу и собственную армию.

— С вашего позволения.

— И собственную армию, — повторил Курбатов. — Не страшновато?

— Единственное, что меня смущает, князь, — мой мизерный чин. В армии это всегда важно. Тем более что в первые же дни формирования отряда в нем могут оказаться бывшие офицеры, чином повыше меня.

— До подполковника я смогу повысить вас собственной волей. Имею на то полномочия генерала Семенова.

— Буду весьма признателен.

— Считайте, что уже сделал это, господин подполковник. Завтра объявлю это в форме приказа. Ну а дальше будете поступать, как принято в любой предоставленной самой себе армии. Создадите военный совет, который вправе определять воинские звания всех, в том числе и командующего. В Добрармии Деникина в генералы, как известно, производили не по соизволению царя.

При очередной вспышке молнии Курбатов видел, как Иволгин привалился спиной к стене хижины, и лицо его озарилось багровой улыбкой.

«А ведь лицо этого человека действительно озарено багровой улыбкой… Бонапарта», — поймал себя на этой мысли Курбатов.

Как только ливень прекратился, подполковник поднял группу и увел ее в горы. Слишком долгое отсутствие милиционеров, отправившихся на задержание вооруженного бандита, не могло не вызвать опасения, что с ними что-то приключилось.

Лишь в последний раз, уже с вершины перевала, взглянув на лесную хижину, Курбатов вдруг нашел определение того, что же всех их, диверсантов группы маньчжурских стрелков, на самом деле роднит. Решение оказалось до банальности простым — гибель! Неминуемая гибель, — вот что у них осталось общего!

31

На небольшой станции неподалеку от Читы Курбатов остановил неуклюжего, истощенного с виду солдатика, спешившего с двумя котелками кипятка к воинскому эшелону. Паровоз уже стоял под парами, и солдат, очевидно, боясь опоздать, тем не менее застигнутый врасплох окриком капитана, остановился и, сжавшись от страха, замер прямо посреди колеи, словно пойманный дезертир.

— Вы из этого эшелона?

— Так точно, — едва слышно пролепетал он побледневшими губами. Перед ним стояли два офицера и несколько рослых крепких солдат. Холеные и суровые, они, возможно, показались рядовому «особистами» или «смершовцами».

— Почему не представились?

— Красноармеец Кичин.

Курбатов прошелся взглядом по обвисшей форме солдата с поистертыми локтями и коленками, запыленным, давно не знавшим гуталина, сапогам. Отчего Кичин окончательно сник и словно бы врос в землю вместе со шпалой, на которой стоял.

— Охраной командует лейтенант Слоненков? — назвал Курбатов первую пришедшую на ум фамилию.

— Никак нет, младший лейтенант Цуганов.

— А, ну да, правильно: Слоненков — это ведь помощник военного коменданта станции, — спокойно продолжал провоцировать его Курбатов. — Вас там семнадцать человек?

— Двадцать два.

— Целый взвод? Теперь станет еще больше. Нас послали на подкрепление. К фронту будем двигаться вместе.

— Так я пойду, предупрежу младшего лейтенанта, — обрадовался Кичин возможности поскорее ускользнуть — страх перед офицерами у него уступал разве что страху перед смертью.

— Предупредите. Мы же подождем своего бойца.

Кичин поднырнул под один из трех стоявших на запасном пути вагонов и исчез.

— Думаете, он ничего не заподозрил? — осторожно поинтересовался Тирбах, присел и еще какое-то время пытался проследить путь красноармейца.

— Когда операцию приходится разрабатывать на ходу, экспромтом, случается всякое. Главное, не дать младшему лейтенанту времени на размышления.

— Их втрое больше, — заметил Реутов. — Тем почетнее будет победа — это ясно. И все же…

Они обошли пустые вагоны и увидели, что под свист паровозного гудка эшелон отходит. Мгновенно окинув взглядом платформы с техникой и теплушки, Курбатов определил, что состав действительно важный и отправляется конечно же на фронт. Убедившись, что японцы нападать не собираются, красные решили перебросить бездействующую технику поближе к фронту. Резонно. Генерал Семенов прав: отказавшись от активных действий, японцы, по существу, стали союзниками большевиков.

А еще Курбатов успел заметить, что охрана рассредоточена по трем теплушкам, расположенным в голове, хвосте и посередине эшелона.

— В последний садитесь, товарищ капитан, — выручил их выглянувший из среднего вагона Кичин. — В последний, а то отстанете! Я доложил!

«Сам Бог тебя послал, солдатик!», — мысленно поблагодарил рядового Курбатов.

Именно его крик привел в замешательство вскочивших на ступеньку последними часового и старшего этой теплушки, младшего сержанта. Появление группы капитана Курбатова — по документам все они оставались под своими фамилиями — эти двое восприняли как должное, решив, что все делается с позволения командира взвода.

В вагоне оказалось шестеро солдат, которые, как только эшелон тронулся, улеглись: кто на нары, кто на тюки с солдатскими одеялами и обмундированием. Еще один красноармеец стоял на посту в заднем тамбуре. Командир этого отделения младший сержант Тамтосов — худощавый широкоскулый якут — встретил появление капитана и его группы с полнейшим безразличием. Офицерские знаки различия абсолютно никакого впечатления на него не производили, а чувство предосторожности, похоже, напрочь отсутствовало.

— Старшим охраны эшелона назначен я, капитан Курбатов, — сразу же уведомил его князь, дабы упредить любые недоразумения. Младший лейтенант Цуганов поступает в мое распоряжение.

— Плохо будет младшому, — покачал головой якут. — Очень любит быть командира, да…

— Думаете, станет возражать?

— От Хабаровска идем. Хозяин эшелона — как хозяин тайги.

Усевшись напротив двери, где побольше света, он аккуратно расстелил возле себя какую-то промасленную тряпицу и начал не спеша разбирать и смазывать станковый пулемет.

— Третий раз по винтику разбираем, сержант, — напомнил ему парень, из-под расстегнутой гимнастерки которого выглядывал застиранный выцветший тельник. — На износ работаем. Сочтут за диверсию.

— Ружия чистый быть должен, — поучительно объяснил Тамтосов, поднимая вверх искореженный указательный палец. — Шибкое ружия, да…

— С пулеметом пока отставить, товарищ младший сержант, — властно распорядился Курбатов. — Сначала разберемся с постами.

— С постами у нас шибко хорошо. Сам младший лейтенант разбирался, да… — продолжал возиться с пулеметом якут. И это его дикарское непослушание вызвало у Курбатова не раздражение, а презрительную улыбку. Кому могло прийти в голову давать этому аборигену звание младшего сержанта и назначать командиром отделения?

Цуганов не стал дожидаться следующей станции — добрался до их теплушки по платформам и крышам. Это был невысокого роста, широкоплечий, коренастый сибиряк, в чертах лица которого просматривалось не меньше азиатского, чем в чертах якута Тамтосова.

— Мне сообщили, что вы назначены старшим эшелона? — с ходу перешел он в наступление.

— Отставить, товарищ младший лейтенант, — осадил его Курбатов. — Представьтесь, как положено. Этому вас в училище не учили?

— А меня в училище ничему не учили. Безучилищным на фронт возвращаюсь, — довольно спокойно объяснил взводный. — Звание на фронте получил. Вместе со второй медалью «За отвагу».

Только сейчас Курбатов обратил внимание на небрежно разбросанные по груди четыре медали фронтовика.

— Но представиться — пожалуйста, — вскинул тот руку к козырьку. — Младший лейтенант Цуганов. Из недавних фронтовых старшин. Так что тут все по-штабному. Вопрос к вам: предписание на принятие командования эшелоном имеется?

— Что? Предписание?! — переспросил Курбатов лишь для того, чтобы немного потянуть время. Краем глаза он видел, как Тирбах незаметно переместился ближе к Курганову. Как Чолданов склонился над Тамтосовым, готовый в любое мгновение вышвырнуть его из вагона. Остальные бойцы рассредоточились, незаметно разбирая между собой красноармейцев и готовясь к рукопашной схватке. — Ты что, младшой?! Какое может быть предписание в военное время? — беззаботно рассмеялся князь. — Тут и группа, вон, была сформирована за час до приказа, который получили, считай, в последние минуты. А в охранники попали только потому, что отправляемся на фронт.

— Что-то я впервые вижу, чтобы на фронт отправляли такими небольшими группами, — недоверчиво обвел их взглядом Цуганов.

— Потому что прежде, чем попасть туда, мы окажемся в запасном полку в Самаре. У вас еще будут вопросы?

— Да, — вдруг «вспомнил» Кульчицкий, — комендант сказал, что письменный приказ получим уже в Иркутске. Его отправят телеграфом.

— Что ж вы мне не сказали об этом, лейтенант? — возмутился Курбатов. — Это когда я получал аттестаты на довольствие?

— Так точно.

Цуганов вновь обвел всю группу диверсантов недоверчивым взглядом, и Курбатов понял, что ему стоит большого труда поверить им. Однако иного выхода у младшего лейтенанта не было.

— Как видите, передавать вам, собственно, нечего, — хозяином прошелся по вагону Курбатов. Ткнул носком сапога в один тюк, другой. — Вагоны на месте. Орудия не разворовали.

— Не успели, — проворчал Цуганов.

— Что вас смущает? Отстранили от командования? Считайте, что меня нет. Я буду отсыпаться. Командуйте, как командовали.

— Да странно все как-то. Само появление ваше…

— Странно, что старшего по званию назначают старшим охраны эшелона? Может, вы еще документы потребуете, младший лейтенант? Нет, вы потребуйте, потребуйте.

— Какой в этом прок? Документы-то у вас в любом случае в порядке.

«Его нужно убирать. Немедленно, — сказал себе Курбатов. — Первым. Пока бацилла недоверия не распространилась на всю охрану. Потом будет сложнее».

— На паровозе часовой выставлен? — спросил он, пытаясь выяснить расположение постов.

— Нет. Зачем? До фронта далеко. Мои солдаты в первом вагоне. Часовой в тамбуре.

— Вам виднее, младшой. Тирбах, Реутов, Власевич — со мной. Остальные остаетесь с лейтенантом Кульчицким. — Он вопросительно взглянул на младшего лейтенанта Цуганова. — Пройдемся по эшелону. Покажете посты в штабном вагоне.

В глазах фронтовика отразились страх и растерянность. Он предчувствовал беду, предчувствовал. Но не знал, как отвернуть. Подозревал в словах капитана ложь, однако не смел и не умел доказать ее.

— Ефрейтор Корневой, рядовой Хропань, — обратился он к двум своим бойцам, — сопровождаете меня. Вы, Тамтосов, усильте бдительность. Особенно на остановках. Въезжаем в тайгу, дело идет к ночи.

Тамтосов на минутку оторвался от пулемета и безмятежно посмотрел на командира.

— Шибко хороший ружия, да… — похлопал по стволу «максима». — Жаль, белку стрелять нельзя: мех испортишь, да…

32

На платформе, на которой были установлены два накрытых брезентом орудия, они оказались в тот момент, когда, огибая скалу, машинист огласил предвечернюю тайгу длинным, призывным, словно клич вожака волчьей стаи, воем паровозного гудка. Мгновенно оценив ситуацию, Курбатов наклонился к младшему лейтенанту Цуганову, будто хотел что-то сказать ему на ухо, и в то же мгновение ударил его ножом в живот.

fie успел скорчившийся от боли Цуганов упасть, как подполковник тем же ножом ударил в шею Корневого и, так и оставив его в теле ефрейтора, изо всей силы врубился ребром ладони в сонную артерию Хропаня…

Оседая, красноармеец попал в сатанинские объятия подпоручика Тирбаха, а уж тот, захватив его шею в могучие тиски своих рук, оторвал обреченного от платформы и, удерживая на весу, удушил с такой яростью, с какой это мог сделать только он.

— Кажется, Кичин утверждал, что их было двадцать два, — спокойно вспомнил Курбатов, когда тела красноармейцев оказались под брезентом.

— И еще не знает, что теперь их осталось девятнадцать, — заметил Реутов.

Эшелон медленно втягивался в горный массив, как бы погружаясь при этом в преисподнюю каменистой теснины. Солнечные лучи угасали в нагромождениях скалистых вершин, ветер постепенно утихал, небо покрывалось мутной пеленой облачности, а вагоны начало швырять из стороны в сторону с таким остервенением, словно колея хотела сбросить их с себя, как исчадие войны. Вот только ей это не удавалось.

— Чего медлим, князь? — нетерпеливо поинтересовался фон Тирбах. Он стоял, прислонившись к станине орудия, и по-солдатски, в кулак, курил. — Все равно очищать платформу от тел пока не стоит, могут заметить. А штабной вагон рядом — через две платформы и теплушку.

— Не пойдем мы туда. Вначале нужно рискнуть сбросить тела и вернуться в вагон Тамтосова.

— Считаете, группа Кульчицкого не справится? — проворчал Реутов.

— Слишком опасно идти в штабной вагон без младшего лейтенанта. Это вызовет подозрение. Вернемся, поможем Кульчицкому, а затем дождемся, когда кто-либо из штабного вагона придет, чтобы выяснить, где это задержался их командир. С этим гонцом мы и двинем на штабной.

— Слишком мудрено…

— Но доведем мы его до этой же платформы, как до лобного места, и прикончим, — подсказал подпоручик.

— А что, так и будем использовать ее в роли помоста, — согласился Курбатов.

Он действительно мудрил. Но для этого были причины. Подполковник помнил, что два красноармейца находятся вне штабного вагона — на платформе у самого паровоза. Да и машинисты наверняка вооружены. А завершить эту операцию следовало без лишнего шума, без единого выстрела. Здесь, в прибайкальской тайге, делать им больше нечего. Курбатов намеревался добраться на этом эшелоне хотя бы до Красноярска, а это требовало выдержки и осторожности.

— Впереди левый поворот, — вырвал его из раздумья фон Тирбах. — И горный хребет.

— Это нам подходит. Приготовились. Тела сбрасываем направо. Подальше от колеи. Места здесь пустынные.

Когда через несколько минут платформа была очищена и они по платформам и крышам вагонов вернулись в вагон Тамтосова, там тоже все было кончено. Сам младший сержант лежал проткнутый штыком, но и мертвый продолжал обнимать станковый пулемет — свой «шибко хороший ружия».

— Но остался солдат, стоявший на посту в тамбуре последнего вагона, — озабоченно напомнил Кульчицкий. Он сидел, привалившись спиной к стенке у самой двери, ведущей во вторую, как бы товарную, часть вагона, не обращая никакого внимания на тела и забрызганный кровью пол. С первого взгляда было ясно, что тихо и быстро убрать красноармейцев не удалось. Дело дошло до рукопашной.

— Грубая работа, — обронил Тирбах, помня о том, как прошла операция на платформе. — Могли завалить весь замысел.

— Ах, подпоручик, подпоручик, — язвительно осадил его Кульчицкий, — трудно нам пришлось бы без ваших замечаний. Были бы с нами вы, все было бы иначе.

— Профессиональнее.

Курбатов давно заметил, что они недолюбливают друг друга. Голубокровный польский аристократ Кульчицкий оказался тем единственным из группы, кто не признал законным присвоение Тирбаху офицерского чина, а уж возведение его в титул барона вообще показалось ему преступной несправедливостью.

Курбатов мог бы и не обращать особого внимания на отношения между этими офицерами, если бы не понимал, что в нелюбви поляка к фон Тирбаху таилась немалая доза нелюбви, а возможно, и откровенной зависти Кульчицкого по отношению к нему, князю. Подъесаул всегда помнил, что, при всей древности его рода, ни один из Кульчицких так никогда и не возвысился ни до одного из дворянских титулов, передавая потомкам только свой гонор, обедневшие имения и клеймо «мелкопоместного шляхтича», появляться с которым в высшем свете было стыдно и недостойно.

— Как считаете, Кульчицкий, можно пробраться к часовому, не дожидаясь остановки? — прервал молчание Курбатов.

— Платформа и два вагона, — не задумываясь, ответил подъесаул. — Я проследил этот путь.

— Сможете пройти его? — жестко спросил подполковник, не боясь показывать, что его выбор продиктован спором Кульчицкого с Тирбахом, — Нельзя оставлять этот ствол у себя за спиной.

— За «Великую Польшу от моря до моря» я все смогу, — решительно поднялся Кульчицкий. — Что-что, а снять этот «ствол» мы еще сумеем.

Какое-то время Курбатов, высовываясь из двери, а Тирбах — из окна, напряженно ждали, чем закончится эта вылазка подъесаула в тыл. Оправдывая их самые мрачные предчувствия, она закончилась тем, что Тирбаха удивило: что-то крича от страха, красноармеец спрыгнул с медленно идущего под гору поезда, упал, но тотчас же подхватился и еще бежал и что-то кричал вслед поезду.

Кульчицкий несколько раз выстрелил в него из пистолета, но промахнулся. В вагон к Курбатову он вернулся мрачным, с рассеченной скулой. Куда больнее этой ссадины досаждала ему саркастическая улыбка фон Тирбаха.

— Он ушел, звоны святой Бригитты, — мрачно доложил князю.

Ни Курбатов, ни Тирбах не проронили ни слова. Остальные диверсанты угрюмо ждали реакции командира. Некоторые из них в душе даже радовались, что заносчивый шляхтич Кульчицкий оказался поверженным.

— Он, видимо, услышал шум схватки в вагоне или просто заподозрил что-то неладное, — нервно объяснял подъесаул. — Во всяком случае, ждал меня и чуть не пропорол штыком. Хорошо еще, что не пальнул.

— Зато вы пальнули дважды, — напомнил Власевич, избавляя Тирбаха от необходимости выступать в качестве свидетеля. — И оба мимо. Теперь этот ублюдок доберется до ближайшей станции, откуда сразу же свяжутся с Иркутском. А ждать нас будут на подходе к городу.

— Как бы там ни было, мы должны исходить из того, что он ушел, звоны святой Бригитты, — захватив пальцами щеку, Кульчицкий сжал ее с такой силой, что, казалось, готов вырвать весь рассеченный кусок тела.

— Успокоились, господа стрелки, — вмешался Курбатов, — успокоились. Быстро выбрасывайте тела убитых. Пока что будем готовиться к визиту красных, находящихся в штабном вагоне. Не думаю, чтобы там не расслышали крик беглеца и пистолетных выстрелов.

Ему молча повиновались.

И летели в придорожные каменистые овраги тела убиенных, и медленно двигался по прибайкальской тайге мятежный эшелон, увозя в замогильность ночи кровь и ненависть единоверцев.

33

Курбатов был очень удивлен, поняв, что в Иркутске о нападении на эшелон все еще не знают. Тем не менее принял все меры предосторожности. У состава оставались только он и Власевич. Остальные рассредоточились за стоявшим на соседнем пути товарняком, из-за которого могли, в случае необходимости, прикрывать их отход.

Но страхи оказались излишними. Их продержали на станции всего полтора часа — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы сменить паровоз. Этого же времени Реутову и Кульчицкому хватило для того, чтобы по документам группы Цуганова получить продовольственный паек.

— Так что там слышно? — с нетерпением спросил князь, дождавшись их возвращения. Эти парни рисковали больше других. Но Кульчицкий сам вызвался идти на вокзал, желая искупить свою вину перед группой. Реутов же присоединился к нему из солидарности: «терпеть не могу подобных авантюр, но пропитание добывать надо».

— О нас пока ничего, — ответил Реутов. — Странно. Неужели тот, беглый, не сумел добраться до станции?

— Возможно, ему не поверили, сочли за дезертира, — мрачно предположил Кульчицкий.

— Исключено, — холодно возразил Курбатов. — За кого бы его ни приняли, сообщение все равно проверят.

— До нас они пока что не добрались, — продолжил Реутов. — Но какую-то белогвардейку на станции все же схватили. Говорят, с поезда высадили. Вроде как шпионка.

— Что, белогвардейская шпионка?! — насторожился Курбатов. — Вы видели ее?

— На перроне. Красивая баба. Вели к вокзалу, в военную комендатуру.

— Все ясно. Кульчицкий, Иволгин — к паровозу. Машинист сказал, что мы должны отправляться через двадцать минут. Если к тому времени мы не вернемся, постарайтесь задержать эшелон еще на десять минут.

— Решили освобождать?! — изумился подъесаул.

— Тирбах, Власевич, Реутов — со мной. Чолданов и Радчук — следуйте в нескольких метрах от нас. Ожидаете у будки путейца. Действовать, исходя из обстоятельств.

— Слушаюсь, господин подполковник, — ответил Чолданов, принимая на себя старшинство.

На перроне людно. Седовласые мужики с деревянными чемоданами-сундучками; исхудавшие старухи, укутанные так, словно в селах, из которых они добрались до станции, все еще лежат снега и трещат морозы… Проходя мимо них, Курбатов всматривался в лица, и все они казались знакомыми — лицами женщин из даурских станиц. Когда две молодки вдруг вежливо поздоровались с ним, подполковник даже не удивился.

— Вход в комендатуру — из зала ожидания? — спросил он у Реутова.

— Да. Но это безумие, князь, — вполголоса проворчал тот. — У нас всего несколько минут. Ни вокзала, ни местности мы не знаем. Вон, у будки с кипятком, целый взвод солдат. Мы не готовы к этой операции.

— Бросьте, Реутов. Мы готовились к ней еще за кордоном.

— Не эта ли красавица? — толкнул Курбатова плечом Радчук, движением головы показывая на женщину, стоящую между солдатами на третьей от вокзала платформе.

— Она, — подтвердил вместо князя Реутов. — И всего два человечка охраны. Берем?

Курбатов насмешливо взглянул на него: что-то слишком быстро загорается! Впрочем, это в характере Реутова. Старый, опытный вояка, он перед операцией, перед боем любил поворчать: все не то, все не так. Но, как только доходило до дела, мгновенно преображался.

— Эй, кто здесь старший? — еще на ходу спросил Курбатов, преодолевая вторую платформу.

— Я, — ответил один ил конвоиров, сержант. Появление капитана и двух солдат ничуть не удивило его.

— Арестованную приказано доставить к воинскому эшелону, вон туда, за водокачку, на запасной путь.

— Так он же вроде бы на Красноярск идет, а эту шлендру велено в Иркутск.

Прежде чем ответить, Курбатов выдержал полный изумления взгляд Алины. Да, это была она. Девушка смотрела на него как на Христа Спасителя.

— Что уставилась?! — рявкнул на нее Курбатов. — Глазками решила брать?!

Алина вновь метнула на него взгляд, преисполненный мольбы, но тотчас же опомнилась и, горделиво поведя головой, отвернулась.

— Эта может, — масляным смешком хихикнул конвоир-рядовой. — И глазками, и всем остальным.

— Что, сержант, что? Вам не ясно было сказано? — дожимал Курбатов старшего наряда. — Я — из особого отдела. На форму не обращать внимания. Приказано доставить не в Иркутск, а в Красноярск. Оттуда, возможно, в Москву, это уж как начальству…

— Но мне тоже вроде как из особого отдела приказывали… — засомневался сержант. Однако Курбатов почувствовал, что он сникает, ссылка на Москву делала свое дело. — Но если бы…

Его слова потонули в надрывном гудке паровоза. Это со стороны Тайшета приближался поезд, на котором конвой должен был увезти Алину в Иркутск.

— Меня не интересует, что вам было приказано раньше, — твердо сказал Курбатов. — Сейчас вы будете выполнять мое приказание.

— Тут что-то не так, товарищ капитан. Мне лучше сбегать к помощнику военного коменданта и спросить, что делать. Пусть он с начальством посоветуется. А то и мне, и вам влетит.

— Можете сбегать хоть к дьяволу. У меня нет времени. Через пять минут эшелон отправляется, и мы не имеем права задерживать его.

— Да я мигом, — не отступил от своего решения сержант. — А ты — гляди в оба, — напомнил своему бойцу.

— Конвой, взять арестованную! — приказал Курбатов, как только сержант оказался на соседней платформе. Не дожидаясь, пока Тирбах, Власевич и Реутов оттеснят солдата, он схватил девушку за плечо и, подтолкнув вперед, заставил перебежать через путь буквально в метре от надвигавшегося паровоза.

Пробежав по перрону, Курбатов, а вслед за ним Власевич и Тирбах, тоже сумели проскочить на соседнюю платформу Замешкался лишь Реутов. Поняв, что его обманули, красноармеец вскинул винтовку, но стрелять в него не решился.

— Чего стал? За мной! — не растерялся Реутов. — Надо сопровождать арестованную!

Возможно, на солдата подействовал уверенный командирский бас Реутова. Или, может, сработал страх: ведь пришлось бы предстать перед сержантом без шпионки. Как бы там ни было, он рванулся вслед за Реутовым.

Когда они, вместе с Чолдановым и Радчуком, добежали до штабного вагона, Курбатов и Алина уже находились там. Еще через минуту поезд тронулся. Это однако не помешало князю спрыгнуть с подножки и вручить красноармейцу записку: «Действую по особому приказу. С Иркутском свяжется сам генерал. Подполковник Смерша Курбатов».

Узнав о содержании этой записки, едва отдышавшийся подполковник Реутов, которого на ходу втащили в вагон, произнес:

— Вы рождены быть диверсантом, князь. Невероятная выдержка и адское везение. Но до Урала вам с вашей авантюристской натурой не дойти.

— Поговорим об этом на берегу Волги, — спокойно ответил Курбатов, прощально махая рукой все еще глядевшему им вслед конвоиру. — Там у меня появится больше аргументов, способных убедить, что вы не правы.

Часть вторая

Величие великих армий всегда воплощалось в величии морального духа их офицерского корпуса, костяк которого во все века и у всех народов формировался на основе элитарности, кастовости и рыцарских традиций.

Автор

1

— Помнится, Родль, вы говорили о каком-то русском офицере из армии генерала Семенова…

— О ротмистре Курбатове, господин штурмбаннфюрер. — Родль уже собрался выходить из кабинета, и неожиданный вопрос настиг его буквально у двери.

— Курбатов? — небрежно уточнил Скорцени. — Возможно. Оказывается, вы даже запомнили его фамилию.

— Но и вам он тоже запомнился, — простодушно возразил адъютант. — Такого диверсанта грешно упускать из виду.

Родль слишком хорошо знал своего шефа, чтобы допустить, что о Курбатове речь зашла случайно. Скорее всего, штурмбаннфюреру понадобился такой человек. Причем понадобился именно в России.

Скорцени отложил папку с донесениями из Рима от агентов, которые снабжали его сведениями, связанными с окружением папы римского, и устало помассажировал виски. В последнее время навалилась уйма всяческих дел, к тому же сидение в кабинете, над ворохом бумаг, всегда утомляло его не столько физически, сколько морально.

— Я просил вас проследить за этим парнем и время от времени докладывать о его рейде.

— Не сомневайтесь, я помню о вашем приказе, — подтянулся Родль. — Но за это время в моем досье на господина Курбатова, он же Легионер, появилось всего одно небольшое донесение, пробившееся к нам через агента, работающего в посольстве Маньчжоу-Го.

— Границу-то он, надеюсь, преодолел?

— И несколько раз выходил на радиосвязь. Из того, что стало известно о нем… Прорвался через засаду у границы. Ушел от преследования заградительного отряда. Пустил под откос воинский эшелон. Сумел сохранить группу во время тотального прочесывания местности, когда красные задались целью уничтожить его маньчжурских стрелков. Последнее известие от князя Курбатова поступило из района Читы. Оказалось, что двое коммандос из его группы, в том числе радист, остаются в этом городе.

— Какого дьявола? Сочли, что вашему князю радист уже не понадобится?

— Или что в Чите он нужнее. Ясно одно: князь Курбатов имел задание довести этих двоих до Читы, где их примут на явке. И выполнил его.

— Где он сейчас, и жив ли — это известно?

— Если жив, то сражается где-то в сибирских дебрях. Разыскать его будет трудновато.

Скорцени поднялся и с почтением взглянул на карту. Найти голубой ятаган Байкала и чуть южнее город Читу — особого труда для него теперь не составляло. После того как они с Родлем попытались проследить безумный путь, избранный ротмистром Курбатовым, Скорцени волей-неволей не раз возвращался к его маршруту, удивляясь, прикидывая и по-мальчишески фантазируя…

Мысленно он не раз представлял себя на месте Курбатова. Идея запускать в страну группы таких вот вольных «маньчжурских стрелков» захватывала его все больше и больше. Он и сам с удовольствием прошелся бы по тылам врага, не имея никаких конкретных заданий, а лишь время от времени появляясь в пунктах контроля — своеобразных диверсионных маяках, дабы засвидетельствовать свое существование в этом мире и передать собранную информацию.

— Да, Родль, — вдруг вспомнил Скорцени, — оберштурмфюреру Кончецки было поручено вывести Курбатова на одного из наших агентов.

— Такая информация ушла.

— Есть ли подтверждение, что она передана ротмистру?

— Пока нет. Но канал свой белоэмигрантская разведка…

— Знаю, — прервал его штурмбаннфюрер. — Если он действительно намерен добираться до Германии, то не решится не воспользоваться связями нашего агента.

— Другое дело, что мы рискуем самим агентом.

— В последнее время мы потеряли стольких русских агентов, что потеря еще одного к трагедии не приведет.

— Особенно если учесть, что этого агента нам подарил абвер. Зато в случае удачи мы сможем вести ротмистра до Украины и дальше, через Польшу или Чехословакию, не упуская его из виду. Впрочем, он понадобится нам еще в Самаре. Придется на какое-то время разрушить его вольницу и впрячь в одну деликатную операцию.

Родлю очень хотелось поинтересоваться, какую именно, однако любопытствовать настолько откровенно все же не решился. Скорцени должен был сам посвятить его в свою тайну, если, конечно, сочтет необходимым.

Но штурмбаннфюрер задумчиво стоял у карты и всматривался в желтые очертания горных хребтов, опоясывавших Байкал.

— Ему во что бы то ни стало нужно пройти всю Сибирь, пока не выпадут снега и не ударят пятидесятиградусные морозы, — сказал адъютант.

Скорцени вопросительно взглянул на него.

— Хотите предостеречь от этого сибиряка Курбатова?

— Так объяснил агент, работающий под крышей посольства Маньчжоу-Го, — объяснил Родль, побаиваясь, как бы Скорцени не заподозрил его в том, что он стал специалистом по Сибири.

— Мне почему-то кажется, что этот парень пройдет.

2

Холодный моросящий дождь изматывал душу и заставлял содрогаться тело. Разбухшую шинель хотелось содрать с себя вместе с влажной продрогшей кожей.

Они бредили о тепле и хотя бы рюмке водки. Однако ни тепла, ни водки не предвиделось. Даже если окажется, что им можно войти в хижину, возле которой они топчутся уже минут двадцать.

— Ну что, барон, рискнем?

— Мы рисковали и не в таких ситуациях.

— Хотя и не хотелось бы рисковать именно в таких…

— Софистика, — поежился Тирбах.

Они пришли сюда без плащ-накидок, дождь застал их уже в пути. А укрыться было негде. Последние четыре дня диверсанты скрывались в заброшенной избушке лесника, в шести километрах от городской окраины. Курбатов пока не знал, ищут ли их в Челябинске, но чувствовал: шлейф тянется за ним уже давно. Контрразведка красных не могла не заметить, что идут они по железке, лишь на какое-то время отходя от нее, чтобы вновь появиться и упорно двигаться на запад. Так что чекистам должно быть ясно: Челябинска группе не миновать.

Оба взглянули на небо. Дождь утихал, однако серая пелена не развеивалась, а наоборот, темнела, приобретая где-то на востоке, к центру города, едва заметную розоватую окраску невидимого отсюда, поглощенного завесой дождя заката. В домике, который они держали под контролем, зажегся едва уловимый отсюда, из-за кустарника, свет.

На стук вышел широкоплечий медведеподобный мужик, в старом, наброшенном прямо на голое тело, ватнике.

— Мы к вам, — Курбатов подступил к нему вплотную, грудь в грудь, но мужик не отступил.

— Вижу, что ко мне, — неприветливо ответил хозяин. Чувствовалось, что он не из тех, кто привык уступать дорогу и тушеваться.

— Мы должны войти в дом, — захватил Курбатов руку мужика, в которой тот сжимал топор. — Мы — оттуда. Нужно поговорить.

Только войдя в дом, Курбатов вспомнил кличку его хозяина — «Перс».

— Вас предупредили, что нужно ждать гостей?

— Допустим.

— Что, действительно предупредили? — не поверил Курбатов. Он знал, что связь с этим агентом прервана еще два года назад. Спрашивая о предупреждении, он откровенно блефовал. Важно было уведомить, что явились они сюда не по собственной воле, а по заданию.

— Сообщили, а что? — слова еле пробивались через густую хрипоту, которую могла источать лишь гортань, давно сросшаяся и забитая тиной.

— Каким образом?

— Каким-каким? Вспомнили. Прислали гниль прыщавую.

— Когда появился этот связной?

— Вчерашней ночью.

Только теперь Курбатов поверил Персу и заставил себя с уважением подумать о разведке Семенова: в этом случае она сработала неплохо.

— Вы пока не спросили, кто я. Вот фотография, о которой вам все должно быть известно.

— Что ты мне фотографию суешь, в Христа мать и двенадцать апостолов, — едва взглянул Перс на снимок. — Это тетка моя. Замужем была за полковником Колдасовым, да сгинула где-то в Персии. Ты-то кто?

— Легионер. Так и зовите.

— Во! Легионер, в Христа мать и двенадцать апостолов. Точно, так эта гниль прыщавая и называла тебя. Хорошо, что генерал Семенов, в душу его, своих рубак не забывает. Но как они меня нашли?

— Кто — «они»?

— Немцы, в Христа мать и двенадцать апостолов.

Курбатов незаметно взглянул на Тирбаха, словно ответ на этот вопрос должен был знать он.

— Почему решили, что вас нашли немцы? — осмелился вмешаться подпоручик.

— Баба, которую они прислали сюда, была, конечно, русской. Смазливая хреновка. Но вышли-то на нее немцы. Не ко времени я вам всем понадобился, прямо скажу, не ко времени.

— Не ройте себе могилу, Перс, — жестко предупредил его Курбатов. — Те, к кому не ко времени появляются — не ко времени уходят. В нашем деле только так.

3

Курбатов прошелся по комнате, заглянул в соседнюю и, убедившись, что там никого нет, по-хозяйски уселся за стол, мановением руки приглашая Перса и Тирбаха последовать его примеру.

Перс на несколько минут исчез в соседней комнате и вернулся к столу уже с запиской в руке.

— Вот: это она просила передать. А на словах добавила, что твоего ответа и твоих действий ждут в Берлине, что тобой там заинтересовались высокие чины.

«Легионер, — прочел он, развернув записку. — Понимаю, что рискую собой и вами. Но иного способа перехватить вас не существует. Это понимают и в Берлине, и в Харбине. В Бузу луке, у входа на старое городское кладбище, сидит нищий в тельняшке. Вы должны подойти к нему в час пятнадцать минут дня. Пожертвовать рубль и сказать: «Я — от Перса. Помолись за князя». Нищий объяснит, где Вас будет ждать человек, от которого получите все дальнейшие инструкции. Персу передайте все, что хотите передать своим. С ним свяжутся. Фельдшер».

«Фельдшер? — удивился Курбатов. — Это же Алина! Значит, жива! Господи, жива! Сумела-таки добраться».

Он счастливо рассмеялся, чем вызвал мрачную, недоверчивую ухмылку Перса. Лицо его, грудь, голова, руки — все было покрыто короткой курчавой порослью, превращая перса в некое подобие «дикого человека» — мрачного, загадочного и уж, конечно, чернокнижного. Смеясь, он оскаливал крепкие белые зубы, похожие на клыки «лесного человека», о котором столько всяческих легенд ходило и на русском Дальнем Востоке, и в Маньчжурии.

— Записку вам привезла сама эта женщина, Фельдшер?

— Очень красивая хреновка, — только сейчас Курбатов заметил, что Перс говорил с легким восточным акцентом. Похоже, что, когда он вспоминал о женщинах, акцент усиливался.

— Сколько она пробыла у вас?

— Почти двое суток, — Перс насмешливо, вызывающе смотрел на Курбатова. Был этот человек, по всей вероятности, недюжинной силы и такой же наглости. А потому не из трусливых. — Я, конечно, предлагал ей остаться, но у нее свои дела.

«Еще немного — и мы бы свиделись, — с тоской подумал князь. — Не судьба».

Он вновь окинул взглядом хижину Перса. Изнутри она оказалась не такой уж ветхой и убогой, как могло показаться, когда глядишь на нее снаружи. Тем не менее бедность обстановки была очевидной.

Перс подергал свисавшую с правого уха золотую серьгу и вновь оскалил не тронутые временем и тленом клыки кровожадного самца.

— Я понял, о чем ты подумал, когда осматривал мой караван-сарай, князь, — молвил он, хитровато сощурясь.

— Не столько караван, сколько сарай.

— Так это фельдшер, та женщина, которую мы, князь?.. — вмешался Тирбах, уловив тот момент, когда словесная дуэль вот-вот должна была завершиться схваткой.

— Она, барон. Красным Алина попалась с фальшивыми документами, поскольку настоящие остались в Саратове. Добралась же до Челябинска благодаря справке с места жительства, которую добыл для нее у проезжей колхозницы «вор в законе» поручик Радчук.

Перс согнал с лица ухмылку и внимательно прислушивался, не понимая толком, о чем они говорят. Воспоминаниями о своем аресте Фельдшер с ним не делилась. Но и так становилось ясно, что Курбатова и Алину связывают особые отношения.

Князь тоже не был предрасположен к воспоминаниям. Но не вспомнить Алину он не мог. После похищения из-под ареста девушка пробыла с ними всего один день. Прежде чем убить машинистов и пустить эшелон под откос, они сумели воспользоваться справкой, которую Радчук выкрал у какой-то приглянувшейся и подсевшей к нему в вагон молодки. С этой справкой они и отправили Алину проходящим пассажирским поездом. Их бродячая жизнь оказалась явно не для нее, несмотря на то, что в разведшколе ее готовили ко всему, в том числе и к жизни в подполье. Теперь Курбатов мог сказать себе, что отправили они Фельдшера как раз вовремя.

— Как думаешь, князь, — вдруг спросил Перс, — что затевают немцы, пытаясь стреножить тебя и твоих людей?

— Это нужно вам или вашему начальнику из НКВД? — упредил ответ подполковника Тирбах.

— Я действительно работаю на НКВД, — спокойно возразил Перс. — Иначе вряд ли удержался бы здесь, давно загребли бы на фронт. Или расстреляли, как бывшего унтер-офицера. Но когда ваши вербовали меня, они прекрасно знали, с кем имеют дело.

— У нас нет оснований не доверять вам, — суховато проворчал Курбатов, не желая отвечать на вопрос Перса.

— Еще бы вы мне не доверяли! Что бы вы без меня делали?

— Не переоценивайте себя, унтер-офицер.

— Мне это ни к чему. Кстати, сколько у нас с вами людей, князь? — Курбатов взглянул на синий квадрат окошка и отмолчался. — Я к тому, что вряд ли сумею накормить вас всех.

— Пропитание мы привыкли добывать себе сами, — поднялся Курбатов из-за стола, на котором до сих пор не появилось ни крошки.

4

В избушке лесника было на удивление тепло. Войдя в нее, Курбатов сразу же лег у печки и, не сказав никому ни слова, уснул. Это был не сон, а извержение смертельной усталости, которая накапливалась у него в течение всех трудных дней, проведенных в горах и лесах России.

Впрочем, засылая, князь поймал себя на мысли, что так до сих пор и не ощутил ни радости оттого, что вернулся на родную землю, ни печали оттого, что на ней идет война и что сам он пришел на нее отнюдь не с миром.

— Я пришел сюда не с миром — это уж точно, — пробормотал он, чувствуя, как в тело его врывается струя тепла и неземной благодати, именуемой обычным человеческим сном. — Но ведь и встречает она меня не как блудного сына.

Через несколько минут подполковнику показалось, что этой благодати хватило ровно на то, чтобы уже во сне переварить мысль, настигшую его перед забытьём. Слишком уж коротким и неуспокоительным он показался. И не прерван был, а расстрелян густой пулеметной очередью.

— Что? — подхватился Курбатов, инстинктивно хватаясь за лежавший рядом автомат.

— Похоже, князь, что ваша прогулка в город не прошла бесследно: нас выследили, — столь же спокойно, сколь и язвительно, ввел его в курс событий подъесаул Кульчицкий. — И, кажется, успели окружить.

— Так уж и окружить!

Печка давно погасла, а костры рассвета еще не зажглись, но комната уже наполнилась его усыпляющей серостью.

«Рассвет — время расстрелов, — почему-то всплыло в сознании Курбатова, и он ощутил, как мгновенно охладели его виски. — Неужели вещее предчувствие?»

Пулеметная очередь повторилась. Но теперь она выдалась короткой и почти на полувыстреле прерванной несколькими автоматными. Ясно было, что идет перестрелка и что она приближается. Но тогда кто тот, с ручным пулеметом? У него в группе пулемета нет.

— Кто находился в дозоре?

— Реутов, — не сразу вспомнил фон Тирбах, притаившись у одного из окон.

— Так это он ведет бой?

— Предстоит выяснить, господин подполковник.

В доме два, почти друг против друга, окошка и дверь. Четвертая стена — глухая. Эта «мертвая зона» автоматически превращала их сработанный из толстых бревен форт в совершенно неприспособленную к обороне тесную западню.

— Так выясните, подпоручик, выясните.

— Иволгин и Чолданов уже в разведке, — пришел на помощь Тирбаху залегший у порога Власевич.

— Тогда где они?

В ответ — молчание.

— Противник приближается, — встревоженно доложил Радчук. Стекла в его окошке не было, а бычий пузырь он сорвал, и теперь, маятником покачиваясь из стороны в сторону, вел наблюдение за подступами к форту.

— Все, оставляем эту ловушку, — принял решение Курбатов, — отходим к распадку. С той стороны, по-моему, еще не палят.

Он не собирался вступать в открытый бой. Не имел права терять здесь людей. Однако отступать было поздно. Справа от высившегося перед домом холма появились первые фигуры красных. Пулеметчик теперь находился где-то в кустах, у подножия возвышенности, и лишь дважды выдал себя короткими очередями. Судя по всему, патроны у него были на исходе. Зато этими выстрелами он явно дал понять засевшим в доме, что не нападает, а, наоборот, это за ним охотятся.

— Залечь и сдерживать их здесь, — приказал Курбатов своим маньчжурским стрелкам. — Пулеметчика не обстреливать.

Преследователям в сонном бреду не могло прийти в голову, что у сторожки их встретят сразу шестью автоматами. Потеряв двоих убитыми, они начали поспешно отходить, но Курбатов поднял своих бойцов и, предупредив пулеметчика, преследовал красных почти до предместья. При этом диверсанты сумели уложить еще двоих. Но последний, пятый, все же спасся.

— Можете считать, что это я привел их, — хрипел потом Перс, стоя у двери избушки и все еще держа в руках свой остывающий английский пулемет с коротким широким стволом, очевидно, оставшимся у него еще со времен Гражданской.

— Мы так и поняли, — заметил Курбатов, глядя, как Иволгин и Чолданов заворачивают в плащ-палатку тело Реутова, чтобы здесь же предать его земле. Подполковника командир недолюбливал со дня создания группы, но сейчас он думал не о Реутове, а о том, что погиб еще один стрелок и что группа его тает.

— Они пришли за мной, как волки, под утро, — продолжил свои объяснения Перс. — Но я все понял. У меня подземный ход до кустарника, затаившись в котором вы следили за моим домом. Да только они, ироды, тоже не дураки, оставили там засаду. Отступая к сторожке, я не знал, что вы все еще здесь.

— К черту исповеди. Идешь с нами?

— Если примете. И поторопитесь, сейчас они поднимут милицию и расквартированный здесь, неподалеку, у военного завода, батальон.

— Благодарю за информацию. Чолданов, тело подполковника — в избушку, и поджечь.

— Не по-христиански это, — робко возразил Иволгин.

— А все остальное, что мы с вами делаем на этой земле, по-христиански? Подполковник Реутов был храбрым офицером, вполне достойным ритуального костра предков. Выполнять!

Диверсанты молча повиновались.

— Да выбросьте вы свою «пушку», — посоветовал Курбатов. — Быстро вооружайтесь трофейной винтовкой. И не забудьте о патронах.

— Пулемет еще тоже пригодится. Я их на части рвать буду, — прохрипел в ответ Перс. — Давно ждал, когда вернетесь. Я эту землю омою их кровью так, как не омывали ее за тысячи лет воды Иордана.

В ненависти Перса Курбатов не сомневался. Но в бою… в бою его еще надо было видеть.

Они добрались до ближайшей речушки. По бревнам, положенным на камни рядом с мостиком, перешли на левый берег, а потом, уже на километр ниже по течению, вернулись к правому и брели вдоль него до прибрежных скал. Описав круг, диверсанты вернулись к валунам, разбросанным неподалеку от мостика. В бинокль Курбатов видел, как около взвода солдат и несколько милиционеров пробежали по их следу до речки. Сидя на ветвях кедра, они с Персом наблюдали, как погоня металась по левому берегу, когда овчарка потеряла их следы у небольшого болотца. А как только уставшие, злые солдаты начали возвращаться на правый берег, маньчжурские стрелки рассредоточились за валунами.

— Власевич, на вашу душу — овчарка и офицер, — предупредил Курбатов подпоручика.

— Только бы Иволгин и Чолданов не позволили им драпануть на ту сторону, — жевал какую-то травинку Власевич. — Здесь я им устрою пляску святого Вита[23].

— Должны успеть, — надеялся подполковник, зная, что в эти минуты двое его бойцов переправляются в тыл к красным.

Большая часть карателей уже перешла на этот берег и теперь отдыхала, дожидаясь отставших. Овчарка порывалась то в одну, то в другую сторону, оглашая лес визгливым лаем, но уставшие солдаты уже не обращали на нее внимания. Были уверены, что банда, которую они преследовали, ушла в глубь тайги.

Лежа в кустарнике между двумя валунами, Власевич нетерпеливо пас овчарку мушкой, дожидаясь выстрелов с того берега. Курбатов приказал открывать огонь только тогда, когда на мостик ступят последние красноармейцы. Но вот этот момент наступил. Трое красных погибли под перекрестным огнем Иволгина и Чолданова еще во время переправы. Бойцы, отдыхавшие на левом берегу, подхватывались, не зная, что делать: то ли, прорываясь через мост, атаковать невидимых им бандитов, то ли отступать.

Этого-то замешательства как раз и ждала группа Курбатова. Рванувшись к реке, стрелки на ходу забросали отряд гранатами, тотчас же залегли, швырнули еще по гранате и взяли оставшихся в живых в свинцовое кольцо автоматных очередей. После третьей гранатной атаки уцелеть сумел только один красноармеец. Израненный, он стоял на коленях с высоко поднятыми, окровавленными руками.

— Этого не добивать! — упредил своих бойцов Курбатов. — Патроны к автоматам, гранаты и документы изъять. Раненых не трогать, пусть ими занимаются Господь и медицина.

Опустив автомат, он подошел к стоявшему на коленях красноармейцу.

— Тебе я дарую жизнь. Понял меня?

— Понял, — едва слышно ответил солдат.

— Но с условием: ты должен сообщить, что разгромила ваш отряд группа Легионера. Это моя кличка. Тебе все ясно?

— Так точно… — страдальчески выдохнул пленный.

— Поклянись, что выполнишь это.

— Что ж тут выполнять? Ты — Легионер. Мы уже слышали о таком. Так и передам.

— Отдай его мне! — возмутился Перс. — Я распну его вон там, на той сосне. Как Иисуса — на Голгофе, — нервно топтался он вокруг пленного. — Все одним меньше будет.

— Здесь я решаю, кого распинать, а кого миловать, — жестко напомнил ему Курбатов.

5

Они шли весь день и потом, после короткого привала, всю ночь.

Перс оказался идеальным проводником, хотя уверял, что местных лесов не знает, поскольку никогда не углублялся в них больше чем на два-три километра. Если это правда, размышлял Курбатов, то нужно признать, что этот человек обладает удивительным чутьем и умением ориентироваться даже в непролазной чащобе.

Сколько раз ему казалось, что группа окончательно заблудилась и теперь придется часами петлять, чтобы набрести на какой-нибудь хуторок, или хотя бы наткнуться на тропинку. Но вот Перс останавливался, несколько минут стоял, опустив голову, словно всматривался в невидимые для остальных следы или прислушивался к внутреннему голосу, а затем вдруг оживал и решительным жестом указывал: «Туда. В километре отсюда охотничья тропа». Иногда пророчествовал еще определеннее: «Держаться. Через полчаса выйдем к охотничьей избушке».

И все происходило так, как он предполагал. При этом Перс не пользовался словами: «может быть», «наверно». Он выражал свое мнение тоном полководца, принявшего то единственно верное решение, которое только и может спасти остатки его воинства.

— Куда он ведет нас, черти б его побрали? — время от времени возмущался Чолданов, который до появления в группе Перса считался большим и уважаемым знатоком лесных троп. — Пора пробиваться к шоссе или железке.

— Пусть ведет, — спокойно отвечал Курбатов. — Самое разумное, что мы можем предпринять сейчас, это положиться на чутье этого азиата. — Главное, чтобы он вел нас в сторону Волги.

— Пока что наша цель — река Белая, которая впадает в Каму, — уточнил сам Перс. — Изучать карту России — мое любимое занятие.

Поднявшись на небольшой кряж, Курбатов приказал группе отдыхать, а Радчуку велел взобраться на сосну и в бинокль осмотреть окрестности.

— Кажется, пришли, — тотчас же доложил поручик. — Прямо по курсу, в километре отсюда, усадьба. Чуть дальше — небольшой поселок, за ним железнодорожный мост. Железку пересекает шоссе, выводящее к автомобильному мосту, виднеющемуся левее поселка.

— Ясно, это поселок Озерный, — сразу же определил Перс, заглядывая в карту, которую Курбатов развернул на коленях. — Дорожники в нем осели.

— Именно там нас и ждут, — заметил Тирбах. — Такие поселки для того и существуют, чтобы их вовремя обходить.

— Неподалеку два лагеря «врагов народа», — сказал Перс. — Скольких их, беглых, переловили в окрестностях этого поселка — умом не постичь. Причем бежавших не только из этих лагерей.

— Беглецов можно понять: два моста, благодаря которым они рассчитывают избежать купели в холодной реке. Надежда вызвать сочувствие у кого-то из поселковых, а значит, получить еду и хоть какую-то одежду… — согласно кивал Курбатов, постукивая указательным пальцем по карте.

Он не обратил внимания на то, что Радчук поспешно спустился со своего наблюдательного пункта и побежал куда-то по склону.

— Князь, сюда! — послышался его голос через минуту, хотя переговариваться Курбатов приказал только шепотом. — Здесь такое!..

Тело мужчины висело, перегнувшись, на приземистой ветке сосны, лицом вниз. Оно висело здесь дня три, источая смрадный запах, который не долетал до стоянки группы только потому, что ветер относил его в другую сторону, Одежда несчастного не оставляла сомнения, что он из беглых.

— Ну и зачем ты привел нас сюда? — поморщился Курбатов, отворачиваясь от разлагающего трупа.

— Обратите внимание на руки. Прежде чем взвалить тело на ветку, убийца, кстати, выстреливший беглецу в спину, отрубил обе кисти, — терпеливо объяснял Радчук, исследуя тело с дотошностью медсудэксперта.

— Эй, господа, вон еще одно тело! — заставляет вздрогнуть Курбатова голос Кульчицкого. Польский аристократ брезгливо держался подальше от находки Радчука. Отойдя от подножия возвышенности, он преодолел неглубокий овраг, но как раз там наткнулся на труп еще одного беглеца. — Кажется, у него тоже отрублены кисти рук. О, да здесь неподалеку еще два скелета.

Князь вопросительно взглянул на Перса, но тот молча ушел в сторону оврага и довольно скоро действительно наткнулся на два скелета с обрубленными руками.

— Все ясно, — молвил Перс. — Где-то рядом есть пещера. Людоловы отводили свои жертвы сюда якобы для того, чтобы укрыть, дать убежище, а на самом деле…

— Что это за людоловы? Кто они?

— Добровольные помощники советской власти. Так их и называют — «людоловами». Из местных они, хорошо знающих тайгу и имеющих оружие. Почти в каждом здешнем селе есть семья, которая промышляет тем, что вылавливает беглых политкаторжан. Одна из таких семей живет где-то поблизости.

— Она убивает беглых политических и отрубает им кисти. Зачем?

— Главное — убить. Потом тело нужно привезти в лагерь для опознания, это обязательно[24]. По акту опознания людоловов награждают.

— Орденом, что ли? — удивился Курбатов.

— Несколькими килограммами муки, мяса или крупы, но чаще всего — денежной премией. У них это называется «подарком вождя народов».

— Но эти-то тела оставлены здесь, — заметил Курбатов.

— С транспортом в последнее время туговато, война как-никак, поэтому из лагерей перестали направлять за трупами машины или повозки. Зато разрешили предъявлять кисти рук. В местном НКВД затем сверяют по отпечаткам пальцев.

Курбатов и Кульчицкий мрачно переглянулись.

— Почему тогда обе? — не понял поручик.

— Большевицкая хитрость. Вдруг кто-то пожалеет беглого: отрубит только одну руку, а самого зэка отпустит? Без обеих кистей человек не выживет — это уж точно.

— Средневековье. Дикая инквизиция. Варвары, — изумленно бормотал Кульчицкий.

— Коммунистов подобными сравнениями не пристыдишь, — спокойно заметил Перс. — Весной в здешних местах появляется довольно много беглых. Каждый стремится по теплу добраться до материка, то есть до Европы, преодолев Уральские горы. И, как видно, многие ищут счастья именно здесь, меж двумя дорогами.

Какое-то время диверсанты ошарашенно молчали. Эти люди, которым еще несколько минут назад казалось, что они все видели в своей жизни, все знают и их ничем не удивишь, теперь чувствовали себя потрясенными. Короткий, лишенный каких бы то ни было эмоций рассказ Перса неожиданно заставил их прийти к мысли, что они еще слишком мало знают о стране, которую обязаны называть своей родиной, обо все еще царящем в ней режиме.

— А большевички-то, батенька, превзошли все ожидания революционного пролетариата, — програссировал Кульчицкий, с удивительной точностью копируя Ленина. — Они, батенька, еще ох как архиреволюционно покажут себя в борьбе за революционный порядок и светлое будущее всех народов.

— Пристрелил бы я этого мерзавца-батеньку, — сверкнул глазами Перс. — Жаль, пули для него не нашлось.

— Так, утверждаешь, что этот, обласканный «подарками вождя народов», людолов почивает где-то неподалеку? — задумчиво проговорил, обращаясь к нему, Курбатов.

Тот медленно и слишком долго скреб, нет, осатанело разрывал ногтями волосатую грудь, потом старательно застегнул ватник, хотя было слишком тепло, чтобы оставаться в нем.

— Где-то рядом, это уж точно. Возможно, усадьба, которую видел Радчук, как раз его.

— Тогда не будем терять время. Легенда такова: мы — группа поиска. Ищем троих беглецов из лагеря, что в нескольких километрах от Челябинска… — Курбатов взглянул на Перса.

— Точнее, из Шумихи — есть здесь такая станция. А рядом с ней лагерь. Месяц назад оттуда был совершен групповой побег.

— Чудесно. Ты — наш проводник, душегуб-зэколов из-под Шумихи.

— Душегубом — так душегубом, — не стал возражать бывший унтер-офицер армии Колчака.

6

Первым, на ком пришлось испытывать легенду о группе, посланной для поимки беглецов, оказался местный участковый. Этот среднего роста, плотно сбитый субъект несколько минут осматривал воинство Курбатова, сидя на низкорослом исхудавшем коньке, затем пьяно икнул и на удивление высоким, почти женским голосом начальственно поинтересовался:

— Кто такие и откуда?! Почему здесь, и без моего ведома? — возможно, он спросил это шутя. Однако привычка властвовать, ощущая себя удельным князьком, не позволила ему выдать свои слова за шутку.

— Нам нужен людолов, — не стал Курбатов отнимать у него время объяснениями, кто они и откуда пришли. — Дня два назад в ваших краях должны были появиться беглые, из-под Шумихи.

— Что, опять из Шординского лагеря бежали? Да кто там начальник, хотел бы я его, в душу и печенку, видеть. Спят у него на постах, что ли? Третий побег за весну.

— Третий?

— Ну, третий же! Из одного только Шординского. А из других? Никогда так не бегали. Думают, как война, так можно погулять, затеряться? Черта с два в этой стране затеряешься. Одного дурика поймали, но тот действительно дурик: на фронт, говорит, бегу. Из лагеря-то! — повизгивал от смеха лейтенант. И в смехе его, в глистоподобной, немужской фигуре с широкими бедрами, чудилось Курбатову что-то евнушеское. — Из лагеря — да на фронт! Аккурат до Гурдаша и добежал. Многим воля-волюшка только до его лесного подворья стелется.

— А дальше — сосна возле пещеры. И висеть вниз лицом, без обеих рук, — как бы про себя добавил подпоручик Власевич.

— Точно! — мяукнул-рассмеялся милиционер. — До гурдашевой сосны. Э, капитан, а этот, что с вами, — кто такой? — нагайкой указал милиционер на Перса. — Тоже в подарок вождю народов?

— Проводник наш, — сухо ответил Курбатов, недобро взглянув на участкового. И впервые милиционер почувствовал что-то неладное. Неуютно ему вдруг показалось в окружении этих пропахших дымами костров людей.

Он тронул поводья и попытался пришпорить своего конька, но Перс решительно схватил его за уздечку, а Радчук в мгновение ока оказался на коне позади милиционера, и никто не успел заметить, когда он проник в кобуру и извлек оттуда пистолет.

— Что ты делаешь?! — взвизгнул милиционер, оборачиваясь к Радчуку. Словно не понимал, что это уже не шалость красноармейца, что все слишком серьезно, чтобы пытаться кого-то здесь усовестить. — Знаешь, что тебе будет?!

— Знаю, — осенил его своей цыганской улыбкой Радчук. — Вечное отпущение грехов.

Развернувшись, он боковым ударом вышиб милиционера из седла, чем вызвал уважительное замечание Курбатова: «Это по-нашему. Сабельный кавалерийский удар».

Участковый хотел возмутиться еще раз, но удар кулаком в затылок, которым облагочестил его Власевич, хотя и не повалил милиционера на землю, зато привел в какое-то полушоковое состояние, из которого он так и не вышел до самого дома Гурдаша.

* * *

Завидев у себя во дворе целую кавалькаду всадников, Гурдаш вышел из дома с двустволкой в руке. Выглядел он внушительно. Густая черная борода окаймляла широкое плоское лицо, придавая ему блаженно свирепый вид, вполне приличествующий рослой, некогда могучей, но слишком уж отощавшей фигуре людолова.

— Вот, конвой привел, — едва пролопотал одеревеневшими губами милиционер. Он уже все понял и знал, что это его последние минуты. Но предупрежденный Персом, который один предпочитал беседовать с представителем власти, что смерти бывают разные и лучше умереть от пули в спину, чем быть привязанным за ноги к двум молодым березам, решил идти к своей гибели смиренно и послушно. Как шел к ней всю свою жизнь.

Гурдаш молча осмотрел пришедших. Присутствие участкового, очевидно, сбило его с толку.

— Говорят, ты задержал беглую и не спешишь выдавать ее, — шагнул к нему Перс и, оттолкнув с дороги, вошел в дом.

— Кто говорит?! Никого я не поймал.

— Врешь, на бабу-зэковку позарился.

— Никакой беглой здесь не было. А появись — так выдал бы, — угрюмо ответил Гурдаш. — Ты, участковый, знаешь это не хуже моего.

— С начальником непочтительно говоришь? — оказался у него за спиной Кульчицкий.

— Сам в беглых оказаться хочешь? — ногой выбил у него ружье Власевич. А Кульчицкий подсек в подколенном изгибе и заставил встать на колени.

Еще через минуту Перс и Чолданов вывели на крыльцо сонного парня, сына людолова Никифора, который лет с пятнадцати, как уверял их милиционер, приноровился к промыслу отца. Поняв, что разговорами дело не кончится и что их собираются арестовать, сын ударил ногой Перса, перепрыгнул через перила крыльца и бросился к кустарнику, за которым начиналась лесная чащоба. Но Власевич выхватил пистолет и, не целясь, спокойно, словно в тире, уложил его на ближайший куст.

— Скольких беглых ты выдал властям, Гурдаш? — сурово спросил Курбатов. Старик все еще стоял на коленях, но взгляд его был прикован к зависшему на кусте, словно распятому на нем, телу сына. — Тебя спрашивают, сатанист-людолов!

— Ик, кто ж их, погибельников окаянных, считал?

— А все же?

— Ик, человек с двадцать. Если хочешь заупокойную отпевать, на двадцать свеч не поскупись, не ошибешься. Ты-то, я понял, не из конвоя, начальник, явно не из конвоя.

— Из-за кордона мы.

— Ик, сюда дошли?! — перевел усталый, потускневший взгляд на Курбатова. — Из семеновцев, поди?

— Из семеновцев, угадал.

— Старухи в доме нет, — появился Перс, — но стол накрыт, эта хозяйничала, — вытолкал на крыльцо упиравшуюся девицу.

— Дочь? — спросил Курбатов.

— Из поселка. Ксюха. В невестки метила.

Увидев убитого жениха, Ксюха обхватила голову руками, пронзительно завизжала и попыталась броситься к нему, но Перс успел схватить ее за плечо с такой силой, что сатиновая кофточка ее треснула, оголив ничем больше не прикрытую, ослепительно белую грудь девушки. А приставленное ко рту дуло пистолета принудило полуневесту-полувдову умолкнуть и замереть от страха.

— Так-то оно лучше, — самодовольно согласился Перс. Думаю, эту так сразу на сосну не стоит, а, князь?

— В чулан ее. Кульчицкий, присмотрите до нашего возвращения.

Никифор был еще жив. Когда его перекидывали через седло, он довольно громко застонал. Отец подошел к нему, погладил по голове. Никто из диверсантов не мешал: отцовские чувства есть отцовские чувства. Трое из диверсантов тоже были отцами.

Перс взял лошадь под уздцы. Гурдаш и милиционер ухватились за луки седла, и процессия тронулась в обратный путь. Туда, к двум соснам, на которых почивались тела беглых политкаторжан, принесенных в «подарок вождю народов».

7

— Твоя работа? — спросил Курбатов, когда они достигли сосны с первым нечеловеческим «подарком».

— Моя, чья ж еще? — свирепо оскалился Гурдаш, без малейшей искры покаяния глядя на труп.

— Там, дальше, тоже твои?

— Чуть правее, у пещеры, еще два тела. Можешь не спрашивать, они тоже мои, — казалось, окончательно потерял страх зэколов. — Чем еще интересоваться станешь?

— Каким образом переправлял энкавэдэшникам отрубленные кисти рук?

— Обыкновенно. По телефону звонил. Из Чурмы приезжали, милиционер или энкавэдист. Им и передавал, в тряпице.

— Так у вас тут даже телефон есть?!

— Редкий случай. Провели. Как председателю Совнаркома, — объяснил Перс. — Наместник Берии в Сибири. Почет.

— Что ж, придется позвонить, — развел руками Курбатов. — Случай такой представился.

— Чего мы тянем, князь? — спросил Чолданов, нервно взмахнув топором. — Уходить пора. Нагрянут.

— В жизни случаются минуты, когда нетерпеливых просят или молчать, или молиться. Так что выбирайте, штаб-ротмистр.

— А с тобой, сатана, — обратился Перс к Гурдашу, — и разговор будет сатанинский.

Выстрелом в упор он свалил милиционера, другим добил лежавшего на земле Тимофея.

— Сыну своему сам руки отрубишь или будешь смотреть, как неумело это будут делать другие? — спросили людолова.

Тело Никифора подтянули к ближайшему пеньку, положили на него кисти его рук и подвели отца.

— Еще раз спрашиваю, сам рубить будешь?

— Ик, как жеть сына-то свово?! — Курбатов заметил, как почти мгновенно постарел Гурдаш. Лицо осунулось, спина старчески ссутулилась, руки дрожали так, словно его голым выставили на сибирский мороз.

— Не желаешь, значит?

— Так ведь нелюди вы…

— Это, выходит, мы нелюди?! — уперся лезвием кинжала в его подбородок штабс-капитан Иволгин. — А ты, оказывается, ангел?

— У нас действительно нет времени, Гурдаш, — спокойно молвил Курбатов. — Каждому воздается по делам его. У тебя было много способов зарабатывать себе на хлеб. Ты избрал наиболее страшный — иудин. Да еще и над трупами измывался.

— И сына этому же учил, — добавил Иволгин, которого обвинение в нелюдстве задело больше остальных.

— Отрубив руки, снимешь с него часть греха, — философски рассудил Радчук. — Зачтется, что предстанет перед Господом без обагренных чужой кровью рук.

— Без обагренных чужой кровью… Перед Господом, — бормотал Гурдаш, и бормотание его было похоже на молитву безбожника, не знающего ни одного слова из тех, настоящих, освященных Святым Писанием, молитв.

Перс выдернул из-за ремня, которым был подпоясан его ватник, прихваченный у Гурдаша топор и решительно направился к телу Никифора.

— Постой, — не выдерживает людолов. — Постой. Не торопись.

— Так ведь он мертв.

— Сын ведь он мне.

— Но не живого же, — заметно стушевался Перс.

— И знайте, что он делает это впервые, — заметил Курбатов. — Еще неизвестно, насколько мудрено это у него получится.

— Стой! — вновь не выдержал Гурдаш, видя занесенный над своим сыном топор. — Не тронь! Сам.

— Точно?

— Отступись, нехристь! — вошел в ярость людолов.

— Только не вздумай дурку валять, филин перченый, — неохотно отдал свое орудие Перс, сразу же благоразумно отступив за ствол ближайшего дерева.

Остальные сделали то же самое. Только Курбатов как ни в чем не бывало продолжал стоять в двух-трех шагах от него, положив одну руку на кобуру, другую на ремень.

Он же был единственным, кто не отвернулся и даже не закрыл глаза, когда Гурдаш отрубал руки сына.

Сделав свое страшное дело, людолов опустился у пня на колени, припал челом к окровавленным кистям сына и громко, по-волчьи, взвыл.

— Прекрати! — заорал на него Перс, но Курбатов предостерегающе поднял руку. — Я сказал: прекрати! — почти зарычал Перс, бросаясь к Гурдашу.

— Стоять! — резко осадил его Курбатов. Хотя и понял, что Перс принадлежит к людям, решительно не переносящим слез и причитаний, к которым никогда не принадлежат он сам, Курбатов. Уж он-то умел оставаться хладнокровно-спокойным в любой ситуации. Вытье продолжалось еще минуты две.

— Хватит, Гурдаш, — твердо молвил князь, решив, что времени для прощания было достаточно. — Оттащи тело сына и руби руки милиционеру.

— А может, хватит уже вершить это кровавое палачество? — подвели нервы штабс-капитана Иволгина.

— Делай, что велено, — стоял на своем Курбатов.

Людолов окончательно затих. Поднялся, взял топор. Покорно, с абсолютным безразличием, подтянул милиционера за шиворот к пню. Его руки ом рубил так, словно это были сухие ветки для костра.

— Перс, твоя очередь, — скомандовал Курбатов, когда экзекуция была закончена и топор выпал из руки Гурдаша.

— Почему моя? — вдруг заартачился Перс.

— Так что, мне прикажешь?

— Он, конечно, душегуб, но…

— Остановимся на том, что он душегуб. И должен быть наказан. Радчук, Чолданов…

Диверсанты молча бросились к старику, повалили его на землю, прижали головой к пню.

— Так что, живому? — на удивление спокойно, деловито уточнил Перс, вовремя придя в себя и поняв, что участи палача ему не избежать. — Живому — это другое дело.

Не обращая внимания на рычание Гурдаша, он так же спокойно, как недавно рубил сам Гурдаш, отсек одну руку, потом другую. И дважды рубанул по стопам ног.

Изуродованного, потерявшего сознание людолова отнесли к ближайшей сосне и положили на две, тянувшиеся к земле, ветки. Рядом на деревьях оказались его сын и милиционер.

— Кажется, все по своим местам, а, штабс-ротмистр Чолданов?

— Мы потеряли тьму времени, — брезгливо огрызнулся тот. — Нужно было уходить.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы бегать по тайге, — мы ведь не беглые, — а для того, чтобы вершить суд.

— Столь же неправедный, как и тот, который вершили здесь до нас эти казненные.

— А кто сказал, что суды бывают праведными? — задумчиво произнес Курбатов. — Нет, и никогда не было праведных судов.

8

— А вы не убьете меня?

— Нет, — Курбатов попытался ответить как можно скорее, чтобы Ксения не заподозрила его в том, что задумался над ответом.

— Это правда, не убьете?

Остальные диверсанты сидели на кухне. От комнатушки, в которую он завел девушку, их отделяла довольно просторная проходная комната. Но все же их громкие голоса — голоса подвыпивших мужиков — и гренадерский хохот долетали сюда, заставляя настораживаться. Князь не верил, что кто-то из них решится войти без разрешения, и все же…

— Не надо об этом. Никто не посмеет тронуть тебя.

— Разве ж вам можно верить?

Губы ее нежны и податливы. От них немного веет спиртным — сам же и угостил, — однако Курбатов пытался не замечать этого.

Грудь, так поразившая его своей непорочной первородностью и красотой форм, оголена, и пальцы Курбатова ложатся на нее с той же пугливой нежностью, с какой прикасались бы к груди невесты на брачном ложе.

— Вы что же, не беглые, всамделишные офицеры?

— Всамделишные.

— Настоящие, русские?

— Я похож на немца? Нет, а на японца?

— Тому, кого оставили со мной, не поверила. Решила, что переодетые беглые. Или банда какая…

Уже совершенно обнажив ее тело, Курбатов все еще сдерживал желание наброситься на Ксению. В ее тихом голосе, плавных движениях рук, нежно касавшихся его шеи, в покорности, с которой легла рядом с ним на кровать, чувствовалось что-то такое, что заставляло Курбатова относиться к этой девушке как-то по-особому. Без того озверения, с каким мог относиться, зная, что никуда ей не деться и что в комнате рядом нетерпеливо дожидаются своей очереди еще несколько истосковавшихся по женскому телу молодых мужчин.

— Офицер, что охранял тебя, рассказал, что вытворяли твой жених и будущий тесть с беглыми?

— Страшно все это, Господи. Страшно-то как… — молитвенно закрыла глаза Ксения.

— Но ведь ты знала, каким нелюдским промыслом подрабатывают они себе на хлеб, — произнес князь без всякого осуждения.

Какие-либо слона уже были неуместными. Исцеловав грудь, Курбатов ласкал теперь ноги девушки. И она тоже тянулась к нему, покорно и доверчиво тянулась… Это приятно удивляло Ярослава, заставляя оттягивать момент, когда трогательная нежность ласки должна переплавиться в неистовость обладания.

— Что выдавали беглых — слышала. Но это никого не удивляло. У нас полдеревни стукачей. А вот про руки… Что отрубали руки и получали за это деньги… Об этом услышана от вашего офицера.

— Он не трогал тебя? — вырвалось у Курбатова.

— Нет, что вы?! — испуганно отшатнулась Ксения. — Нет-нет. Меня это даже удивило. Очевидно, без вас не решался.

— Почему ты… с такой покорностью? Без крика, слез, причитаний?

Они оба понимали, что возможности вот так, откровенно, поговорить у них больше не будет. И старались всячески поддерживать этот диалог, подбрасывая и подбрасывая в него слова, словно сухие ветки в угасающий костер.

— Так ведь поняла, что судьба моя такая.

— Судьба… Кто способен предопределить ее?

— Людоловы. Кругом зверье и людоловы, — задумчиво твердила Ксения, погруженная в свои мысли и тревоги. — Смерти боюсь, смерти. Вы ведь их всех троих… Я же вроде как свидетельница.

Курбатов мрачно кивнул. Ему было неприятно, что девушка заговорила о себе как о свидетельнице. Но страшная правда положения, в котором она оказалась, как раз и заключалась в том, что оставить ее в живых для диверсантов равносильно самоубийству. И все, кто находился сейчас в доме, прекрасно понимали это.

— Тебя здесь не было, ты ничего не видела. Не была и не видела. В этом твое спасение. И теперь, и потом, когда к тебе начнут подбираться энкавэдисты.

— Я ничего не скажу им, ничего. Только бы ты спас меня, только бы спас. Я и забеременею от тебя, — тихо прошептала Ксения ему на ухо, ощутив, как вожделенный огонь страсти охватывает все ее женское естество. — И рожу от тебя. Сына. Кто будет со мной потом, уже не важно — ведь так, ведь правда? — выспрашивала она, то впадая в безумие экстаза, то возвращаясь к осознанию, что отдается тому, кто ей действительно понравился. — Ты мой, князь, ты мой… князь.

9

Сплыло еще не менее получаса, прежде чем, опьянев от ласки, Курбатов вошел в комнату, в которой его ждали маньчжурские стрелки. Ксению он оставлял с чувством вины перед ней и твердым намерением вернуться. Во что бы то ни стало вернуться. Пусть даже через несколько лет.

— Кто на посту? — спросил князь, заграждая собой дверь, ведшую в комнату любви.

— Радчук, господин подполковник, — ответил фон Тирбах. Все кроме Власевича продолжали сидеть за столом, делая вид, что то, что происходит за дверью, их совершенно не интересует. Власевич же нервно прохаживался по комнате.

— Позволите? — вплотную приблизился к Курбатову Кульчицкий.

Князь молча смерил его взглядом. Это выглядело настолько комично, что Власевич не выдержал и громко рассмеялся. Командир группы словно бы приценивался: достоин ли подъесаул быть осчастливленным местной салонной львицей.

Кульчицкий побледнел, однако у него хватило выдержки не оглянуться и вообще внешне никак не отреагировать на бестактность подпоручика.

— Я не понял, господин подполковник. Девица стала запретным плодом? Теперь она только для белых? Я ведь ее не трогал. Под слово офицера.

Курбатов пребывал в нерешительности. Просто взять и не пропустить Кульчицкого к Ксении было бы вызывающе несправедливо. Каких-либо убедительных аргументов, исходя из которых, можно не позволить всем остальным офицерам прикасаться к девушке, он тоже не находил. Заяви князь, что Ксения понравилась ему, — это вызвало бы приступ гомерического смеха и холодного мужского презрения.

— Только ведите себя с ней по-человечески, подъесаул, — единственное, на что осмелился Курбатов.

— Это ж как понимать, подполковник? Объяснили бы, что значит вести себя с женщиной «по-человечески». А то, клянусь рыцарской честью рода Кульчицких… — гневно запнулся есаул на полуслове.

Курбатов так и не освободил ему путь. А когда поляк протискивался мимо него, еле удержался, чтобы не остановить. Решительно, пусть даже грубо.

— Ревность, господин подполковник, ревность, — уловил его настроение Кульчицкий. — Понимаю, сам бывал подвержен этому унизительному чувству. Этому оч-чень омерзительному чувству, князь…

Титул Курбатова он по-прежнему произносил с завистью. Как и титул фон Тирбаха. Все еще не мог простить своим предкам, что за всю многовековую дворянскую родословную так и не сумели добыть хотя бы титул барона.

— Как это понимать, князь? — появился Кульчицкий буквально через несколько мгновений. И Курбатов ощутил, что из комнаты, в которой осталась Ксения, потянуло вечерней лесной влагой.

Он молча взглянул на подъесаула.

— Вы дали ей уйти, — процедил Кульчицкий, — а после этого устроили спектакль?

Курбатов, а за ним Иволгин и Власевич, бросились в комнату, подбежали к открытому окну.

Они видели, как по опушке леса бежала совершенно нагая девушка. Даже отсюда, издалека, тело ее казалось чарующе прекрасным.

— Вот уже не предполагал, что женщины в ужасе убегают от вас, Кульчицкий! — спас ситуацию Иволгин.

— Она была прелестна и нежна, — продекламировал Власевич, выхватывая пистолет.

— Отставить, — резко отбил его руку Курбатов. — В ту же минуту выхватил пистолет Кульчицкий. Выстрелить он не успел, это сделал стоявший на посту Радчук. Заметив девушку уже на опушке, он пробежал вслед за ней несколько метров, но, поняв, что не догонит, скосил автоматной очередью. Курбатов видел, как, подсеченная пулями, девушка вознеслась вверх, словно стремилась воспарить над грешной землей и, распластав руки, упала на куст. На тот самый, на котором еще недавно лежало тело ее жениха.

Какое-то время все мрачно молчали, глядя на неподвижное тело оголенной сибирячки. Чолданов положил руку на плечо Курбатова.

— Не стоило бы, конечно, понимаю, но… Да упокоится душа ее мятежная. Сибирь велика.

— Спор решен не в нашу пользу, господа, — согласился Кульчицкий.

— Погибла прекрасная русская девка, — возмутился Власевич, — а вы рассуждаете у ее тела, словно стоите на скотомогильнике. Пора уходить, командир. Кончилась наша таежная побывка.

10

Отыскать старое кладбище и нищего на нем оказалось делом несложным. Выслушав его, нищий — еще довольно крепкий седобородый старик — недоверчиво осмотрел Курбатова и сердито пробасил:

— Говоришь ты что-то не то, служивый. Слова какие-то чумные.

— Передай, что велят.

— Кому ж передать, адмирал?

— Кому велено.

— А мне велено все, что ни услышу, в энкавэдэ передавать, — насмешливо уставился на подполковника нищий. И Курбатову показалось, что хитроватые глаза его, ироническая улыбка делают нищего намного моложе, чем он предстает перед сердобольными горожанами.

— В энкавэдэ и передай, жук навозный.

— Неучтиво говоришь, адмирал, неучтиво, — смиренно укорил его нищий.

Курбатов понял, что что-то не сработало. Нищий ведет себя явно не так, как должен был бы вести. К тому же рядом с ним не оказалось мальчишки.

Князь отошел от нищего, внимательно осмотрел руины церквушки и черневшие рядом с ней еще более древние руины часовенки. Краем глаза он следил за «адмиралом», а тот, в свою очередь, так же внимательно отслеживал каждый его шаг. Однажды он даже приподнялся, чтобы видеть, что подполковник делает за руинами. И тогда Курбатов убедился, что, несмотря на броскую седину, это еще крепкий мужик, который едва дотягивал до шестидесяти и вряд ли должен был нищенствовать здесь, вместо того, чтобы трудиться.

К тому же он был одет в старую истрепанную морскую форму. И тоже, очевидно, не случайно. Нищий, не стыдившийся попрошайничать, сидя в тельняшке, — в этом было что-то противоестественное. По крайней мере так казалось Курбатову.

— Где служили? — вернулся он к нищему.

Мимо проходили две старушки. Одна из них достала из сумочки яйцо и положила в шапку нищему. При этом она внимательно присмотрелась к его лицу.

— А где же Порфирыч?

— Нет вашего Порфирыча. И не скоро появится, — благодушно покосился на подаяние нищий.

— Неужто?! — ужаснулась старуха.

— Контрой оказался. Врагом народа, ржавчина якорная. — Бабки в ужасе переглянулись, перекрестились и засеменили дальше.

«Так это не «тот» нищий! — окончательно убедился Курбатов. — А значит…»

— Где служил, спрашиваешь? На флоте. Поначалу воевал, это еще под Царицыным было, потом баржи водил. Еще вопросы будут?

— Достаточно.

«Провал, — холодно оценил ситуацию Курбатов. — Неужели провал?!»

Правая рука его лежала на кобуре, левая сжимала пистолет, лежавший в кармане расстегнутой шинели.

— Никак стрелять хочешь, адмирал? — мрачновато прищурился нищий. — С чего бы это? За Порфирыча осерчал, что ли?

Так ничего толком и не поняв, Курбатов поспешно оставил кладбище. Когда он поделился своими подозрениями с бароном фон Тирбахом, скрывавшимся от глаз нищего у ворот, за оградой кладбища, тот резюмировал кратко:

— Что тут разгадывать? Убрать. Если не хочется марать руки, сам этим займусь.

Курбатов еще помнил, как ему пришлось вырывать из рук подпоручика уже мертвого китайца, и, словно бы из сочувствия к нищему, он решительно покачал головой.

— Нужно подождать. Что-то здесь не то. Что-то произошло. Очевидно, мы запоздали со своим визитом, и что-то изменилось.

— Изменять здесь должны мы, господин подполковник. Причем как можно скорее и решительнее.

— Не блефуйте, барон. Мы с вами изменить что-либо вряд ли сумеем. Кровушки пролить — это другое дело.

И все же поздно вечером они оба явились на встречу, оставив при этом в засаде Власевича и Радчука. Каково же было удивление Курбатова, когда он увидел, что вместе с моряком-нищим на встречу пришла Алина. Одета она была явно не по-пролетарски: в темно-синий пиджак с бархатным воротом и такую же темно-синюю юбку, а с голубоватой шляпки свисала прозрачная вуаль.

«Ходить в таком одеянии по улицам советского города — все равно, что выкрикивать на площади перед обкомом партии здравицы в честь императора», — с легкой досадой подумал князь, опасаясь, как бы вслед за этими визитерами не явились другие, в кожанках. Но даже его опасение не могло затмить радости: ведь это почти невероятно, что он опять видит перед собой Алину!

— Здравствуйте, князь, — подала руку так, словно шла с ним на мазурку. — Здравствуйте, милый, — присутствие «нищего» совершенно не смущало ее. — Рада, что добрались. Сам Господь вел вас.

— Тогда он слишком добр ко мне. На этой земле трудно встретить более недостойного христианина.

— Знакомьтесь. Нищий. Он же Иван… Впрочем, фамилия вам все равно ничего не скажет.

— Так вы и есть тот самый Конрад, — обратился Курбатов к нищему, — о котором мне говорили еще в Маньчжурии?

— Нет. И не знаю, даст ли Конрад добро на встречу. При всем уважении к вам. — Нищий казался намного воспитаннее, чем можно было предположить, видя его у запыленного парапета кладбищенской церкви.

— В таком случае позвольте называть вас Адмиралом. На морской манер. «Нищим» неприлично. Тем более что вы любите это обращение — «адмирал».

— Можете считать, что подарили мне кличку.

— Но было сказано, что я должен встретиться с Конрадом.

— Не исключено, — вмешалась Алина.

— Что же произошло с тем нищим, который?..

— Вынуждены были срочно сменить. Устал человек. Не волнуйтесь: сделали мы это аккуратно, с помощью другого нищего, — поспешила заверить Фельдшер, все еще не выпуская из своей руки руку князя.

— Пусть эта история останется для меня тайной, — согласился Курбатов, не желая вникать во все перипетии того, что происходит в этом городе. — Почему меня вызвали?

Алина и Адмирал переглянулись. Адмирал решил, что будет лучше, если в суть дела его посвятит девушка.

— Вам придется задержаться здесь, Легионер.

— Одно из условий моего похода как раз в том и заключается, что я и мои бойцы — вольные стрелки. Никто не волен командовать нами.

— Тогда считайте, что речь идет не о задании, о просьбе. Вы ведь, кажется, собрались в Германию?

— Вы-то откуда знаете об этом? Ваша записка удивила меня.

— Куда более важно, что об этом знают в самой Германии. И что в Берлине вами заинтересовались. — Она вновь пожала руку подполковника, явно подбадривая и поздравляя с успехом. — И что мы снова вместе. Вдвоем что-нибудь придумаем, правда, Нищий?

— Адмирал, — сдержанно поправил ее агент.

— Ах да, пардон…

Адмирал молча кивнул. Курбатов чувствовал, что этот человек ревнует к нему Алину, поэтому становится все скованнее и скованнее. Будь ситуация иной, он, наверное, давно ушел бы, оставив их наедине со своими воспоминаниями.

— Да, мне сегодня же нужно возвращаться в Самару, — неожиданно объявила Фельдшер.

— Сейчас? Поздно вечером?

— Ночным проходящим поездом. Нищий, — позвольте, я уж так и буду называть вас, — прикоснулась к руке отставного моряка, — постарается накормить вас и устроить группу на ночлег. Что, как вы понимаете, в наше военное время непросто.

— Продукты у нас имеются, — сухо ответил Курбатов. — К тому же ночлег под крышей моим парням противопоказан. Они приучены подолгу жить в полевых условиях.

— За полевыми дело не станет, — заверил его Адмирал. — А пока не будем терять время. Я живу рядом, в пригороде. Стоит пройти вон через ту рощицу — и мы дома. Где ваши парни?

— Тирбах, — скомандовал Курбатов, — приведите парней. Держитесь в нескольких шагах от нас, следуя двумя группами. Чем меньше людей, тем меньше они привлекают внимания.

11

Усадьба Адмирала вместе с двумя заброшенными хибарами представляла собой небольшой хуторок, примыкавший к окраине пригородного поселка. Зелень трав, жужжание пчел, шатер яблоневых крон — все это навевало ностальгическую тоску по деревенскому безмятежью, благостные сны души и почти неправдоподобные теперь воспоминания детства.

Война этих мест не достигла. Правда, немецкая авиация несколько раз бомбила железнодорожную станцию, однако каких-либо видимых для свежего глаза разрушений и следов этих налетов она не оставила. Из-за Волги эхо тоже не приносило ничего такого, что свидетельствовало бы о войне.

«Кстати, надо бы ознакомиться с ситуацией на фронтах, — подумал Курбатов, поднимаясь на вершину островерхого, похожего на шлем русского витязя, холма. — А то ведь вслепую идем, даже не представляя себе, где проходит линия фронта».

— Взгляните, подполковник, там какой-то объект, — вырвал его из раздумий голос шедшего чуть впереди барона фон Тирбаха. Он прокладывал путь командиру по ельнику и зарослям вереска. — Похоже на воинскую часть.

Курбатов поднес к глазам бинокль.

— То ли склады, то ли… Постойте, барон, да ведь это же концлагерь.

— В такой близи от поселка?

— Зато множество рабочей силы, которую можно использовать на городских предприятиях. Вам в этой версии что-то не нравится?

— Да простят меня большевики.

Еще раз осмотрев открывавшуюся с вершины часть огражденной колючей проволокой и оцепленной вышками территории, Курбатов убедился, что это действительно лагерь.

— Вы правы, — услышал Курбатов позади себя знакомый бас Адмирала. К стыду своему, он не заметил, когда тот приблизился. — Перед вами один из сталинских концлагерей. Семь тысяч заключенных. Не самый крупный, должен заметить. В иные лагеря, те, что поближе к Уралу, до семнадцати тысяч загоняют.

— Так все это действительно правда? Ну, о лагерях? — спросил фон Тирбах.

— А тебе что, об этом не говорили? Там, за кордоном, когда готовили?

— Говорили, но, если честно, думал, что… Словом, пропаганда есть пропаганда.

— Существуют вещи, в которые трудно поверить, даже когда возвращаешься на родную землю в шкуре диверсанта, — подтвердил Курбатов. — Кстати, как вам удалось выследить нас, Адмирал?

— Я за вами не слежу, — насупился отставной моряк. — С подозрениями покончим сразу же.

— Договорились.

— Тогда спускаемся. Все, что вам нужно будет узнать об этом лагере, узнаете от меня.

— Сами оказывались в нем?

— Оттуда редко кто возвращается. К тому же перед властью я кристально чист. Даже отпетые большевички косятся на меня: слишком уж правоверным кажусь им. Иные откровенно боятся.

— На собраниях резко выступаете? Марксистские принципы отстаиваете? — поинтересовался фон Тирбах.

— Это само собой.

— Отчего же такая марксистская правоверность, притом, что служите, как я понял, все-таки Белому движению?

Адмирал снисходительно взглянул на фон Тирбаха: «Господи, какой ты еще зеленый в этих делах!». Но так ничего и не ответил.

— Пора спускаться, — молвил он через минуту, уже после того как, взяв у Курбатова бинокль, внимательно осмотрел территорию лагеря. — Ему ждать некогда.

— Кому это некогда? — уточнил майор.

— Черт, я забыл сказать: Конрад заявился. Требует к себе Легионера.

— Конрад? Решился?!

— Ты у них в почете, адмирал, — хозяин их явки по-прежнему ко всем обращался только на «ты» и всех называл «адмиралами». Курбатов и Тирбах уже привыкли к этому, — К славе идешь.

— Что он собой представляет?

— Понятия не имею.

— То есть. Хотите сказать, что видите его впервые?

— Как и Алина. С той разницей, что я-то его пока что вообще не видел.

— Вы же утверждаете, что он здесь.

— Но остановился не у меня. У него тут явка. У одной старухи, соседки моей. Основательно подслеповатой, кстати. У нее вы и встретитесь. Учтите, что Конрад — из прибалтийских немцев. Так интересуетесь, в чем проявляется моя правоверность? — обратился он к Тирбаху, считая, что с Конрадом уже все ясно. — И откуда у меня такая правоверность, если служу белым? По правде говоря, я не служу ни красным, ни белым. Единственное, кому я по-настоящему служу, так это своей ненависти. Не стоит выспрашивать подробности. У меня свои счеты с большевиками — и этим все заякорено.

— Тогда воздержимся от лишних вопросов, — заверил его Курбатов. — Кроме одного. Каким образом вы ведете свою борьбу в этой нашпигованной доносчиками и верными сталинистами-ленинцами стране? Как вам удалось столько времени продержаться здесь, ни разу не угодив в концлагерь?

Адмирал вышел на влажную от ночного дождя тропинку и настороженно осмотрелся. Не потому, что побаивался кого-то встретить. Просто это вошло в привычку: сказывались годы страха и подполья.

— Я изобрел свой, изысканный способ борьбы. Не оговорился, в самом деле «изысканный». Вот вы, рискуя жизнью, пробираетесь через кордон. С боями и диверсиями проходите тысячи километров. Много ли коммунистов вам удалось загнать на тот свет? Я имею в виду именно коммунистов, а не вступавших с вами в перестрелку солдат?

Курбатов искоса взглянул на Адмирала, но ответом не удостоил, хотя он и подразумевался: «Извините, подобными подсчетами не занимаюсь».

— Ясно, князь, ясно. А вот я, извините, подобной цифири не гнушаюсь. На моем счету их шестьдесят четыре. Причем речь идет о тех, «наиболее преданных делу партии», которые и на тот свет уходили при номенклатурных должностях.

— Понимаю: индивидуальный террор, — иронично констатировал фон Тирбах. — Поклонник Савинкова и компании. Мститель-одиночка. Каждый избирает свой способ борьбы. Тем более что мы, идущие по этой стране «вольными стрелками», тоже, по существу, террористы-одиночки, поэтому остаемся коллегами.

— На этом можно было бы и прервать наш разговор, — произнес Адмирал. Оступившись на изгибе тропинки, он поскользнулся, но вовремя успел схватиться за ветку рябины, на которой еще осталось несколько почерневших прошлогодних гроздьев. — Но тогда вы так ничего и не узнали бы о тактике борьбы с коммунистами, которую я избрал и которая, используй мы ее в широких масштабах, принесла бы такие успехи, каких мы не достигали ни в одном сражении с ними.

— Надеюсь, у нас еще появится возможность использовать ее.

— Вам это будет труднее. Я же числюсь у них «особо доверенным лицом». Вам не понять, что это значит: «особо доверенное лицо». С правом, так сказать, первого доноса. Но даже мои знакомцы из энкавэдэ не знают, что мои официальные доносы — лишь то, что выше ватерлинии, поскольку есть еще и анонимные доносы.

— То есть вы всего лишь профессиональный «стукач», — снисходительно осклабился Курбатов. — Об этом можно было сказать сразу и не столь мудрено.

— Некоторых коммунистов я убиваю сам, — не отреагировал Адмирал. — Из нагана, например. Или с помощью иных подручных средств. Но такое случается редко. Да и подобные развлечения крайне рискованны. Существует иной путь. Как говаривал их «батенька» Ильич: «Мы пойдем иным путем». За каких-то неполных тридцать лет своей власти коммунисты сумели создать неподражаемую систему государственного террора. Массовые чистки в партии, судебные процессы по делу троцкистов, зиновьевцев, военспецов и всяческих там уклонистов…

— Империя марксистско-ленинского абсурда.

— Нечто страшнее. Неосторожный анекдот, недобрый взгляд, неуместно молвленное слово, хоть как-то выраженное недовольство своей жизнью, порядками, действиями чиновника — и вы уже «враг народа». Пулей я убил семерых. Ломом успокоил одного. Загнал в Сибирь, в лагеря, в том числе и «на десять лет без права переписки» — это у них так расстрел именуется — не поверите, более пятидесяти!

— Что, сами?! — изумленно усомнился Курбатов. — Доносами, составленными одной рукой?

— Почему же, имеется соратник — полуобезумевший интеллигент-марксист из бывших политкаторжан, которому эта страна представляется огромным скопищем врагов народа, предателей и агентов международного империализма. Казалось бы, особый, клинический случай. Но лишь с точки зрения человека, чувствующего себя в этой стране гостем. Или мстителем. Ибо с точки зрения «истинно советского патриота» он вполне нормальный продукт социалистической действительности.

— Не томите душу, Адмирал.

— Короче, я шел к нему, ставил на стол бутылку и, как бы между прочим, спьяну нашептывал: «А ведь начальничек железнодорожной станции… — гидра-гидрой. Шахтеры, вон, вагонов ждут не дождутся, а он их на запасных путях мурыжит. На фронт солдат везти не в чем, а у него два вагона месяцами в тупике буреют. А вчера, сволочь белогвардейская, проходя мимо портрета Сталина, недобро так взглянул на него и сплюнул себе под ноги…»

— Вот что значит гений от провокации, — заметил Тирбах, однако Адмирал не придал значения его словам.

— Поговорю так вот, вроде как бы сам с собой, — продолжал он, — рюмочку пропущу и топаю домой. А он, стервец, садится и левой рукой — он и правой почерк менять умеет, а левой пишет не хуже, чем правой, это у него с большевистского подполья… — строчит, куда надо, что так, мол, и так… Прихожу через три дня на вокзал, прошусь к начальнику на прием, а там совсем другой человек сидит, который о предшественнике своем и вспоминать не желает. Кабинет тот же, телефон тот же, портрет Сталина тот же, а человек другой. А, как вам этот сабельный абордаж?

Курбатов и Тирбах брезгливо промолчали. Чувство собственного достоинства не позволяло им снисходить до морализаторства по поводу методов борьбы Адмирала. Но и согласиться с ними тоже не могли.