/ / Language: Русский / Genre:foreign_contemporary, prose_history, prose_military, foreign_adventure, adv_history / Series: Ганнибал

Ганнибал. Бог войны

Бен Кейн

В 213 году до нашей эры великий полководец Ганнибал, воюющий против Рима на вражеской территории, задумал захватить Сицилию – и одним этим ударом убить сразу двух львов: усилиться самому, получив отличный плацдарм для дальнейшего наступления на Рим, и заодно лишить Республику ее главной житницы. Союзником Ганнибала на острове являлись Сиракузы – старый греческий город, недавно вышедший из повиновения Риму. Чтобы окончательно привлечь на свою сторону его правителей, карфагенский полководец послал в Сиракузы молодого Ганнона, одного из лучших своих командиров. Но город уже готовы осадить римские войска, в рядах которых находится сверстник и старый приятель Ганнона, римлянин Квинт. Эти двое не желали встретиться на поле битвы. Но сейчас они как никогда близки к этому…

Литагент «1 редакция»0058d61b-69a7-11e4-a35a-002590591ed2 Ганнибал. Бог войны Издательство «Э» М. 2016 978-5-699-84327-5

Бен Кейн

Ганнибал. Бог войны

© Кононов М.В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Камилле и Юэну,

товарищам по Нортумберленду

в мрачное время.

Более чем через десять лет

вы по-прежнему друзья.

Этим достаточно сказано.

Пролог

Апулия, Южная Италия, лето 216 г. до н. э.

После ошеломительной победы почти над сотней тысяч римлян Ганнибал дал своим солдатам отдохнуть ночь, день и еще одну ночь. «И это неплохо», – думал Ганнон, разглядывая лица других собравшихся командиров, пятидесяти с лишним человек. Здесь были карфагеняне, нумидийцы, иберийцы и галлы. Они уже смыли кровь с лиц и рук и могли бы немного поспать. Все до одного выглядели разбитыми, изнеможенными и обессиленными.

Ганнон, худой черноволосый молодой человек, чувствовал себя таким же. А как могло быть иначе? Битва при Каннах продолжалась целый день под палящим летним солнцем. Даже когда стало ясно, что римляне разбиты, избиение продолжалось, потому что легионеры были окружены. Безжалостная бойня закончилась, только когда стемнело и карфагенские солдаты с головы до ног покрылись запекшейся кровью, а их кони стали бурыми от основания шеи до самых копыт. Выжженного солнцем поля, каким оно было на рассвете, больше не осталось – все это изрытое пространство покрывала кровь.

Страдания выживших были не только физическими. Более пятидесяти тысяч римлян лежали мертвые в двадцати стадиях отсюда, но и восемь тысяч солдат Ганнибала тоже больше не увидят рассвета. В этот день погиб отец Ганнона Малх. Юноша сдерживал поднимавшуюся в нем скорбь. И большинство тех, кто рядом, тоже переживали утрату любимых людей; а если и нет, то видели смерть близких друзей и товарищей. И все же они сражались не зря. Рим получил сокрушительный удар, каких не получал раньше никогда. Его войско потеряло более двух третей своего состава, убит один из консулов наряду с многими сотнями представителей правящего класса. Потрясающее известие уже внушило трепет жителям городов и сел по всей Италии. Несмотря на все трудности, Ганнибал разбил величайшее войско, какое когда-либо собирала Римская республика. Что он будет делать теперь? С тех пор как полководец призвал их сюда, на площадку перед своим шатром, этот вопрос был у всех на устах. Ганнон поймал взгляд своего старшего брата Бостара.

– Как думаешь, что он скажет? – прошептал брат.

– Можешь сам угадать не хуже меня.

– Будем надеяться, он велит нам идти на Рим, – вмешался Сафон, старший из трех братьев. – Я хочу сжечь этот проклятый город дотла.

Несмотря на то что Сафон раздражал его, Ганнон мечтал о том же. Если у ворот появится войско, только что сокрушившее римские полчища, неужели римляне не сдадутся?

– Но прежде всего нужно перенести лагерь подальше от поля боя, – сказал Сафон, наморщив нос. – Меня тошнит от смрада.

Собеседник состроил гримасу, соглашаясь. Летний зной только усилит неотвязный запах разлагающейся плоти. Тем не менее Бостар презрительно фыркнул.

– У Ганнибала есть о чем подумать, кроме ваших ноздрей!

– Это всего лишь шутка – нечто тебе недоступное, – проворчал Сафон.

Ганнон сердито посмотрел на обоих.

– Хватит! Вот он.

Скутарии в черных плащах, служившие телохранителями полководца, встали по стойке «смирно», и через мгновение из шатра на раннее утреннее солнце вышел Ганнибал. Усталые командиры издали приветственный крик. Ганнон завопил изо всех сил, как и его братья. Перед ними находился человек, за которым стоило идти. Этот человек привел свое войско за тысячи стадий от Иберии, через Галлию, сюда, в Италию, чтобы осыпать Рим унижениями.

Полководец оделся как для битвы. Поверх пурпурной туники на нем был отполированный бронзовый панцирь, многослойные холщовые птериги защищали его плечи и пах, а голову покрывал простой греческий шлем. У него не было щита, но в ножнах лежала фальката. Ганнибал тоже выглядел усталым, но радость на его широком бородатом лице, когда он принял приветствие своих военачальников, казалась искренней. Уцелевший глаз сверкнул, и, расставив ноги, полководец поднял руки. Мгновенно наступила тишина.

– Уже привык? – спросил Ганнибал.

– К чему, командир? – переспросил Сафон с нехорошей ухмылкой.

Послышался громкий смех, и полководец с улыбкой наклонил голову.

– Думаю, ты знаешь, к чему, сын Малха.

– Начинаю, командир, – ответил тот.

Одобрительный шепот, довольные переглядывания. И перед сражением, подумал Ганнон, никто не сомневался в тактическом мастерстве Ганнибала, но теперь способности этого человека казались божественными. Его пятидесятитысячное войско встретилось с вдвое превосходящими силами римлян – и не просто победило, а полностью их разгромило.

– Каждый раз, когда забываю, – добавил Сафон, – запах напоминает мне, сколько врагов мы перебили.

Снова смех.

– Не бойтесь, скоро лагерь перенесем, – сказал Ганнибал.

Он помолчал, и веселье улеглось.

– Куда, командир? На Марсово поле у стен Рима? – выкрикнул Ганнон.

Ему стало приятно, что многие командиры одобрительно закивали, в том числе Магарбал, командующий конницей Ганнибала.

– Я знаю, что вам хочется этого больше всего, – ответил полководец, – но мой план другой. До Рима около двух с половиной тысяч стадий. Люди устали. Нам не хватит зерна на поход, не говоря уж о пропитании для осады. Стены Рима высоки, а у нас нет осадных машин. Пока мы будем строить их там – на пустой желудок, – с тыла будут угрожать другие легионы Республики. Когда они подойдут, придется отступить, иначе мы окажемся зажаты между ними и городским гарнизоном.

Слова Ганнибала падали, как свинцовый град, и энтузиазм Ганнона увял перед уверенностью полководца. То же уныние виднелось на лицах вокруг и слышалось в перешептываньях рядом.

– До такого может не дойти, командир, – подал голос Магарбал. – Мы разбили их при Требии, на Тразименском озере и здесь, при Каннах. Они уже потеряли сто тысяч солдат. Одним лишь богам известно, сколько погибло всадников и сенаторов, но они составляют изрядную часть от общего числа. Мы можем свободно ходить по их земле, сжигая и грабя дома. Если мы пойдем на Рим, они запросят мира – я знаю!

– Клянусь, ты прав! – поддержал Сафон.

Снова одобрительный шепот.

Слова Магарбала вызвали воодушевление, но Ганнон помнил, как его друг-римлянин Квинт, когда тому было всего шестнадцать, в одиночку встретился с тремя вооруженными бандитами. Это был самый упрямый и мужественный человек из всех, кого Ганнон когда-либо встречал. И такие качества не редки среди римлян. Во время позавчерашней битвы многие легионеры продолжали сражаться, даже когда уже стало ясно, что надеяться не на что.

Ганнибал в раздумье потер пальцем губы.

– Вы уверены? – наконец проговорил он, посмотрев сначала на Магарбала, а потом на старшего брата Ганнона.

– Да, командир. После такой трепки, какую мы устроили позавчера, кто может продолжить сражаться? Никто! – заявил Сафон.

– Он верно говорит, – сказал один из командиров.

– Да, – поддакнул другой.

«Если б Квинт был жив, он бы не сдался до последнего вздоха, – мрачно подумал Ганнон. – Сопротивлялся бы до смерти, но не сдался б».

Ганнибал уперся горящим глазом в Сафона.

– Магарбал знает всю историю нашей первой войны с Республикой, но знаешь ли ее ты?

– Конечно, командир. Я вырос на рассказах отца о ней.

– Рассказывал ли он тебе о том, что случилось, когда римский флот потопили, а их богатства истощились?

Сафон покраснел, вспоминая.

– Да, командир.

Ганнон тоже помнил эту историю.

– После таких неодолимых бед всякий нормальный народ признал бы поражение. Но римская знать распродала свою собственность, чтобы собрать деньги на строительство новых кораблей, и война продолжилась, потому что упрямые ублюдки не хотели признать свое поражение. И все мы знаем, чем кончился тот конфликт.

Злобный ропот, упоминания о репарациях и потерянных территориях…

– Однако римляне никогда не терпели такого разгрома, как здесь, командир, – возразил Сафон.

– Верно, – признал Ганнибал. – И поэтому я надеюсь и ожидаю, что они запросят мира. С этой мыслью, Карфалон, – обратился он к одному из командиров конницы, – завтра ты возглавишь посольство в Рим и сообщишь сенату наши условия.

«Может сработать», – подумал Ганнон и спросил:

– Какие условия, командир?

– Рим признает честь и власть Карфагена. Вернет нам Сицилию, Сардинию и Корсику и признает наше господство в морях к западу от этих островов. Если Республика не примет наших условий, тогда, боги свидетели, столько смертей и разрушений обрушится на его граждан, что здешняя битва покажется маленькой стычкой. Вот так. А неримское население, перешедшее на нашу сторону, будет жить под нашей защитой.

Магарбал покачал головой, но многие командиры обменялись довольными взглядами.

– Требования достаточно разумны, – сказал Бостар. – Рим, конечно, примет их?

Уже довольно долгое время они отпускали захваченных в плен неримлян, но раньше Ганнон не мог в полной степени оценить намерений Ганнибала.

– Ты хочешь развалить Республику, командир?

– Хочу. Это не займет много времени, поскольку такие народы, как самниты, оски и бруттии были завоеваны или же не по своей воле попали под влияние Рима. Я хочу, чтобы они ухватились за свободу обеими руками. В союзе с Карфагеном они будут свободны сами определять свое будущее. Мало кто из вас знает, но главы нескольких городов – например, Капуи – уже пытались начать переговоры о разрыве с Римом.

Командиры были довольны услышанным.

Сафон выглядел разочарованным, но Ганнон этого не заметил. Он всегда жаждал разгрома Рима, однако у него была и другая причина желать окончания войны. В голове у молодого человека вспыхнул образ Аврелии, сестры Квинта. Если война закончится, он сможет попытаться разыскать ее. Жгучая надежда разгорелась у Ганнона в сердце. «Пусть Рим падет, – молился он. – Пусть настанет мир».

– А не лучше ли, командир, проявить больше агрессивности? Почему бы не послать вперед меня с конницей? – нетерпеливо предложил Магарбал. – Эти псы узнают о нашем приближении, когда мы уже будем на месте. Я доставлю твое послание с тысячей всадников за спиной. Ты же с остальным войском можешь следовать за нами. Если римляне к тому времени не согласятся на наши условия, ваше появление может заставить их передумать.

– Я согласен, командир, – сказал Сафон. – Нам следует пойти на Рим.

– Следует? – Ганнибал несколько мгновений рассматривал его, потом сжал губы.

Тот сначала встретил его взгляд, но не смог выдержать. Полководец посмотрел на Магарбала, и лицо его смягчилось.

– Я решил. Мои условия доставит в Рим Карфалон со своими людьми. Войскам нужен отдых, в том числе и твоим конникам. Я собираюсь дать им отдых.

– Поистине, боги не дают всего одному человеку, – хмуро сказал Магарбал. – Ты умеешь побеждать, Ганнибал, но не способен воспользоваться своей победой.

Часть первая

Глава I

Через два с половиной года Апулия, поздняя зима

Стояло свежее утро. Легкий прохладный ветерок дул с востока, где в сотне стадий простиралось море. Худшая часть зимы миновала, и Ганнон радовался этому. В предыдущие несколько месяцев не так уж часто было действительно холодно, но он тосковал по теплу Карфагена, своей родины. Солнышко пригревало, вызывая приятные мысли, что скоро снова все расцветет.

Как обычно, он нашел Муттумбаала среди ливийцев своей фаланги. Если его заместитель не спал, то был со своими солдатами. Они составляли весь его мир, у него не было ни жены, ни семьи, и он посвящал всего себя заботе о воинах. Никто не звал Мутта полным громоздким именем, разве что, может быть, родная мать, с усмешкой подумал молодой человек. Для всех этот суровый мужчина был просто Мутт. Он был очень хорошим командиром и во множестве случаев заменял Ганнона. И не раз спасал ему жизнь.

Мутт муштровал солдат на поле за периметром лагеря. Такой обычай не переставал забавлять Ганнона. Солдаты – одни из самых опытных и закаленных ветеранов Ганнибала – знали свое дело досконально. Профессиональные воины, они прошли от Карфагена до Иберии, оттуда в Галлию и через Альпы в Италию. Никто уже не мог вспомнить, в скольких сражениях они участвовали – и побеждали. Но Мутт все равно проводил регулярную строевую подготовку.

– Позволь им засидеться на заднице, командир, и они заржавеют, – сказал он Ганнону, когда тот спросил его как-то об этих занятиях.

И через какое-то время пришлось признать, что заместитель был прав. Осознание его правоты пришло к Ганнону после того, как юноша оценил условия, в каких все они жили после Канн. Продолжались случайные столкновения, но в основном тянулась рутина в лагере. Да, бывали марши, чтобы защитить прокарфагенские города и сёла от угрожавших им римских войск, но благодаря грозной славе карфагенян римские легионы отступали без боя. Обширные области Южной Италии были теперь на их стороне, значит, вооруженные столкновения стали случаться реже. К несчастью, война еще не была выиграна. «Какое там», – с горечью думал Ганнон. Множество союзников Рима сохранили ему верность, даже когда их территории оказались в окружении дружественных Карфагену народов.

Капуя вошла в союз с Ганнибалом, но соседние города – нет. Ганнону представилась сестра Квинта Аврелия, какой он видел ее в последний раз близ Капуи, и его сердце сжалось. С тех пор не было никакой возможности разыскать ее и, вероятно, уже никогда не будет. Он подавил свои чувства. Ну и ладно, потому что любимая все равно уже наверняка забыла его.

Заметив запыленного всадника, гнавшего коня к лагерю, молодой человек ощутил легкое раздражение.

– Кто-то опять просит помощи? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Услышав вопрос, Мутт подошел.

– Снова старая история, командир. «Римское войско у наших ворот! Нам нужна помощь. Скорее!»

Ганнон рассмеялся, прежде чем сказать то, чем делился с немногими:

– Иногда кажется, что Канн им было мало. Эх, если бы их легионы напали на нас! Мы бы надрали им задницу.

Заместитель прокашлялся и сплюнул.

– Я не удивлюсь, если у них хватит глупости еще раз атаковать нас, командир.

«Мутт прав», – в раздражении подумал Ганнон. После Канн враги собрали и обучили более десяти новых легионов. Они действовали по всему полуострову «консульскими соединениями» по два легиона – большими силами, но сохранявшими способность к маневру и быстрому передвижению, – сосредотачиваясь для разгрома городов и народов, которые отделились от Республики.

– Канны кое-чему научили их, командир.

– Эти псы что-то замышляют.

Ганнон прекрасно знал, что будет дальше. Если Ганнибал попытается встретить вражеские легионы или преследовать их, они уйдут и скроются в горах, где огромное превосходство карфагенян в коннице утратит свое значение. Не в первый раз молодой человек вспоминал предупреждение Магарбала сразу после Канн. Не совершил ли их полководец ошибку, решив не идти тогда на Рим? Ганнон не был уверен, но не выдавал своих сомнений ни одной душе, кроме Мутта и Бостара. Такие рассуждения вызывали чувство неверности, да и все равно никто не знал правильного ответа на этот вопрос. Все равно невозможно предсказать, как оно могло получиться. Сожаление о прошлом никому не приносило пользы, решил он. Нужно думать о настоящем.

– Нельзя сказать, что наши дела плохи. Ганнибал непобедим. После Канн ни разу никому не показалось иначе.

– Прости, командир.

Мутт заметил что-то неподобающее и, выкрикивая команды, направился к солдатам.

Ганнон вернулся к своим раздумьям. В Иберии ситуация не так хороша, как была раньше. Видя поражения карфагенян, многие племена переметнулись на сторону Рима. К счастью, в Сицилии[1] все иначе. Там у Карфагена новые могущественные сторонники. Гиппократ и Эпикид, два знатных сиракузца, воевавших вместе с Ганнибалом, а потом посланные им на остров устроить беспорядки, недавно взяли под свой контроль великую сиракузскую твердыню. Успешный захват города, в течение пятидесяти лет неизменно поддерживавшего Рим, увеличил вероятность дальнейшей поддержки острова Карфагеном. Ганнон молил богов, чтобы сиракузские и карфагенские войска на острове оказались победоносны. Такой исход принес бы Ганнибалу подкрепления, которые будут тепло приняты.

«Война захватила нас по всей Италии от края до края», – думал карфагенянин. Его правая рука потянулась к шее, пальцы скользнули под одежду, скрывавшую шрам. Он получил его, будучи пленником в Виктумуле, в тысяче стадий к северу. Рану нанес ему римский командир Пера, ублюдок-садист. Несомненно, эту грязную крысу убили при захвате города, но Ганнону хотелось лично увидеть, как тот отправился в подземный мир. Бомилькар, карфагенянин, спасший тогда Ганнону жизнь, потом был зачислен в другую ливийскую фалангу. Он пережил битву на Тразименском озере и при Каннах, и последующую кампанию. Ганнон почувствовал укол вины, что не поддерживает с ним связи, и решил вечером разыскать его. Нужно взять с собою кувшин доброго вина.

Он направился к Мутту. Вместе они провели пару часов, потея, крича на солдат и заставляя их выполнять сложные маневры. Но когда закончили, Ганнон начисто забыл об Аврелии и своих тревогах о ходе кампании.

– Мутт, пойдем со мной сегодня вечером, – сказал он, когда они вели солдат обратно в лагерь.

– Куда, мой командир?

После столь долгой работы вместе почтительное обращение казалось неестественным. Ганнон уже не раз говорил заместителю, чтобы тот обращался к нему менее официально, но все было тщетно.

– Солдаты должны знать, что между тобой и мной есть разница, командир, так же как между мной и ими, – отвечал он.

Мутт был упрям, как мул, и потому пришлось смириться.

– Я хочу разыскать Бомилькара. Того, кто вытащил меня из темницы в Виктумуле, – пояснил он, потому что лицо собеседника ничего не выразило. – Я не видел его несколько месяцев. Хорошо бы выпить с ним несколько чаш вина. Твоя компания меня бы очень устроила. И его тоже.

– Хорошо, командир, это звучит… – Мутт прервался, когда мимо, болтая, проехали на конях несколько нумидийцев, как всегда, без доспехов, в одних туниках без рукавов, – неплохо, – закончил он.

– Прекрасно. – Ганнон хлопнул его по плечу.

Он предвкушал прекрасный вечер. В редких случаях, когда удавалось уговорить заместителя выпить вместе, устраивался настоящий разгул. Впрочем, это не имело значения. В настоящий момент жизнь протекала спокойно. Никого из начальства не обеспокоит, если один день командир фаланги проведет в постели, приходя в себя.

И тут он заметил шагающего к ним Сафона. Настроение Ганнона сразу упало. Никто из начальства, возможно, его и не осудит, но старший брат, занимавший такую же должность, несомненно, не одобрит. С юных лет Сафон любил вести себя как моральный наставник брата.

– Ни слова о сегодняшнем вечере, – прошептал Ганнон.

Мутт хорошо его понял.

– Буду молчать, командир.

Воин приблизился.

– Ого! Какая встреча!

– В самом деле. – Ганнон выдавил улыбку, лишь наполовину фальшивую.

Временами он ладил с Сафоном. Увы, всегда было сложно понять, какая ипостась брата с ним здоровается: хитрый, безжалостный Сафон, который, вероятно, – хотя Ганнон не имел доказательств, – когда-то задумывал утопить его в грязном пруду в Этрурии, или приветливый, внимательный Сафон, который приносил вино и рассказывал, что планирует Ганнибал, как случилось перед сражением у Тразименского озера.

– Муштруешь своих солдат? – Сафон пристроился рядом и пошел в ногу.

– Да.

– А мои отправились за сотню стадий с моим заместителем.

Ганнон услышал испуганный ропот своих солдат, услышавших слова Сафона.

– Какая-то особая причина для этого?

– Они от безделья накачиваются вином, только и делают, что пьют. Пора привести бойцов в форму.

Ганнона одолело озорство, и он ударил брата в живот, не такой плоский, каким он был когда-то.

– Что же ты не пошел с ними?

Мутт фыркнул, но тут же закашлялся, скрывая это.

Сафон раздраженно отпихнул брата.

– Я в прекрасной форме, как и был всегда, наглый щенок!

– Конечно, конечно, – согласился Ганнон и подумал: не стоило вообще говорить. От этого только хуже.

К счастью, брат не стал задираться. Болтая о том о сем, они прошли через широкие ворота в высоких земляных укреплениях. Радуясь, что Сафон не искал его по какой-то своей причине, Ганнон стал успокаиваться и даже задумался, удивившись самому себе, не пригласить ли и брата на вечернюю выпивку, но тут увидел направляющегося к ним Бостара с парой других командиров и струхнул. Каждый раз, когда оба старших брата собирались вместе, возникала опасность, возможность ссоры.

К его удивлению, обе группы оказались миролюбиво настроены. Бостар представил своих товарищей, двух командиров фаланги, которых Ганнон знал смутно, но Сафон приветствовал их, как давно пропавших друзей. Все пятеро начали болтать об обычных вещах – погоде, физическом состоянии солдат, о том, как плох рацион, есть ли надежные сведения о силах римлян, где состоится следующее нападение и тому подобном. Все шло хорошо, пока Сафон не упомянул, как недавно сказал, что его солдаты отправились улучшать свою физическую форму из-за того, что много пьют. Тут Бостар, указав на брюхо мужчины, прокомментировал:

– Кажется, и тут избыток жирка, или мои глаза меня обманывают, брат?

Собеседник вспыхнул, как сухой кустарник.

– Что ты сказал?

Бостар, поджарый, как охотничья собака, пожал плечами.

– У тебя животик. Умеренные упражнения не повредили бы и тебе.

Глаза Сафона наполнились подозрением и стали перебегать с Бостара на Ганнона и обратно.

– Вы двое сговорились у меня за спиной? Вы смеетесь надо мной!

– Нет! – искренне запротестовал Ганнон.

– Мы не сказали друг другу ни слова, – произнес Бостар с легкой ухмылкой, и Ганнон тут же возненавидел его за это. Теперь не время распалять Сафона из-за такой ерунды.

Два других командира уже смотрели на братьев в растерянности – и не очень уважительно.

Конечно же, Сафон привязался к выражению лица, как муха к дерьму:

– Тогда зачем лыбишься, а?

– Мы не сказали друг другу ни слова, клянусь, – сказал Ганнон, обеспокоенный развитием ситуации.

– Правда?

Недоверие на лице Сафона немного смягчилось, но он в ярости повернулся к Бостару:

– Шутки шутишь? Выпендриваешься перед своими друзьями, да?

– Будто ты бы вел себя иначе, если бы я отрастил пузо! – огрызнулся брат.

– Я тебе покажу! – зарычал Сафон и, прежде чем кто-то успел вмешаться – бац! – со всей силы ударил Бостара в подбородок, отчего тот запрокинул голову и упал навзничь. Потом набросился на него, пиная и топча подбитыми гвоздями сандалиями.

– Думаешь, умнее меня, да? – кричал он, брызжа слюной. – Вот тебе!

Ганнон втиснулся между Сафоном и стонущим Бостаром.

– Оставь его!

Сафон будто не слышал и с силой оттолкнул Ганнона. Однако небольшая задержка дала Бостару шанс встать. С яростным ревом он бросился на обидчика и обхватил за пояс. Оба упали в грязь, осыпая друг друга градом ударов. Ганнон в ужасе смотрел на них. Краем глаза он заметил, что два товарища Бостара и Мутт также уставились на дерущихся братьев. Его замешательство продолжалось лишь одно мгновение. Безобразие следовало остановить. Кроме прочего, драка командиров подавала отвратительный пример солдатам.

– Помоги их разнять, – велел он Мутту. – Хватай Бостара, а я возьму Сафона.

Ганнон подскочил и схватил замахнувшегося Сафона за руку, потом сумел захватить снизу вторую руку и заломить ее вверх. Его согнутые в локтях руки теперь крепко держали руку брата, который плевался и ругался, но не мог вырваться. Это не помешало ему еще раз пнуть противника, беспомощно лежавшего на земле, прижатого Муттом. От пинка Бостар вскрикнул, и Сафон усмехнулся:

– Ну, как, понравилось, мразь?

Ганнон оттащил негодующего брата на несколько шагов, и тот закричал от боли:

– Боги, мое плечо!

– Ладно, ладно…

Заломив руку сильнее, парень оттащил его еще на пару шагов. Сафон что-то начал говорить, но Ганнону уже хватило.

– Заткни свою пасть! – Он взглянул поверх Сафона. – Мутт!

– Да, командир?

– Ты держишь Бостара?

– Да, командир.

– Хорошо. Он должен пообещать, что снова не полезет в драку. Тогда можешь его отпустить. Если не пообещает, продолжай прижимать к земле. – Ганнон приблизил губы к уху Сафона. – Нужно кончать дело. Ты меня слышишь?

– Я… – зарычал брат.

– Нет, вот этого не надо! Ты взрослый человек, командир, а не десятилетний мальчишка! – Ответа не последовало, и Ганнон заломил ему руку вверх и назад еще дальше.

Сафон зашипел от боли.

– Понял? – спросил Ганнон.

– Ладно. Хватит, – послышался угрюмый ответ.

– Бостар согласился, – сказал Мутт.

– Отпусти его. – Ганнон отпустил Сафона и позволил ему отойти на шаг, а сам встал между все еще разъяренными братьями.

Первый смотрел на него удивленно, а второй – с тлеющей злобой. Но Ганнон был так рассержен, что ему было все равно, что они думают.

– Вы оба позорите свою должность и положение! Старшие командиры подрались, как пьянчужки, да еще перед простыми солдатами… Ганнибал высек бы вас. У меня твердое намерение сделать это самому. – У них отвисли челюсти, но Ганнон еще не закончил: – Пусть отец погиб, но наверняка смотрит на вас сверху с отвращением, на последних оставшихся в семье. Он бы сказал, что воевать надо с проклятыми римлянами, а не друг с другом. Верно? – Юноша пристально поглядел на обоих.

– Верно, – через мгновение промямлил Бостар.

– А ты, Сафон, что скажешь?

– Да, думаю, верно.

– Тогда веди себя как мужчина, а не как ребенок!

Старший брат вспыхнул, но ничего не ответил.

– Я хочу, чтобы вы поклялись, что ваша ссора закончится здесь и сейчас, – велел Ганнон.

Братья угрюмо смотрели друг на друга.

– А если я не соглашусь? – спросил Сафон.

– Боги мои свидетели, я доложу Ганнибалу, – сквозь зубы проговорил юноша.

Средний брат вздохнул.

– Я клянусь.

– Мой маленький братишка вырос, – пробормотал Сафон.

– Каков будет твой ответ? – рявкнул Ганнон.

– Я тоже клянусь, – спокойно сказал он.

У Ганнона не вызвал доверия его взгляд, но он уступил и убрал руку с рукояти меча, куда она уже потянулась.

– Произнесите клятву, – велел он.

Один за другим Сафон и Бостар поклялись перед всеми карфагенскими богами, что похоронят свою распрю навсегда. Затем оба посмотрели на Ганнона. «Они хотят посмотреть, удовлетворен ли я», – осознал он, потрясенный резкой переменой в их отношениях. Несколько мгновений назад Ганнон был младшим из братьев, низшим в иерархии. А теперь вел себя как мог бы вести себя отец, и они приняли это.

– Хорошо. – Он взглянул на Мутта. – Мы потеряли много времени. Построй солдат снова, в готовности к маршу.

Заместитель проревел команду. Сафон, Бостар и два других командира быстро освободили путь. Ганнон начинал гордиться тем, что сделал. Сдержат ли они свое обещание – будет видно, но сила их клятвы удержит их от драки… по крайней мере, на время. Юноша задумался, не попытается ли Сафон отомстить за свое унижение. «Если так, я буду готов», – решил он. Как и был уже некоторое время.

– Вперед марш! – скомандовал Ганнон.

– Отставить! – раздался чей-то голос.

Решив, что крикнул кто-то из братьев, юноша продолжал двигаться вперед. Мутт и остальные двигались следом.

– ОТСТАВИТЬ, Я СКАЗАЛ! – повторил голос.

Поняв, что это кто-то совсем другой, командир остановился.

Неподалеку какой-то ничем не выделяющийся солдат откинул капюшон своего плаща, и все увидели бородатое широкое лицо с одним глазом.

Раздался всеобщий изумленный вздох.

Первым отреагировал Ганнон.

– Смирно! – крикнул он, вытянувшись. – Здесь командующий.

Солдаты замерли по стойке «смирно». Братья и их товарищи сделали то же. Ганнибал подошел с непроницаемым лицом, и Ганнон ощутил беспокойство. У полководца была привычка ходить среди солдат инкогнито, наблюдая за боевым духом и настроением. После Канн такая практика, казалось, прекратилась. «До нынешнего дня», – подумал Ганнон. Его уверенность, что вел себя правильно, поколебалась. Ганнибал имел склонность сурово наказывать за нарушение дисциплины. Боги, что он сделает?

Ни Бостар, ни Сафон не могли посмотреть в глаза Ганнибалу, когда тот заговорил:

– Я давно знал о вашей враждебности друг к другу, но не знал, что она зашла так далеко.

– Командир, я… – начал было Сафон.

– Молчать! – Голос Ганнибала прозвучал как щелчок хлыста.

Провинившийся повиновался.

– Сафон, неистовый, но мужественный… Бостар, тоже храбрый, как лев, но более исполнительный… – Ганнибал поглядел на Ганнона, который содрогнулся под этим взглядом. – Это младший обычно ведет себя так, как ему нравится. Младший больше других нуждается в дисциплине – так я думал… – Он походил туда-сюда, дав братьям попотеть. – В обычных обстоятельствах я бы не обратил внимания на вашу потасовку, – наконец проговорил Ганнибал. – Но я был здесь и видел ее.

Ганнон уставился на братьев. Не у него одного захватило дыхание.

– Нехорошо, когда два командира моих фаланг дерутся между собой, как двое пьянчужек возле борделя.

Младший брат потупился, остро осознав, что ему придется принять любое наказание, какое Ганнибал наложит на них – и на него.

– Мне кажется, что клятвы, которую вас вынудили дать, достаточно для поддержания мира.

Всеобщее успокоение – и легкое недоверие, – хотя братья не посмели вздохнуть с облегчением.

– Если б мы были не на войне, я разжаловал бы вас в простые солдаты – в самом лучшем для вас случае. – Он посмотрел на Сафона и Бостара, которые смотрели пристыженно. – Однако мы на войне и на чужой территории. Командирам вашего уровня не найти замены. – Он предостерегающе поднял палец. – И все же инцидент не может остаться без внимания. Поэтому, несмотря на вашу клятву, я разлучу вас. Навсегда.

Все трое обменялись обеспокоенными взглядами, а Ганнибал рассмеялся. И это был не очень приятный звук.

– Я получил известие, что мой брат Гасдрубал в Иберии нуждается в опытных командирах. Несмотря на их нехватку в собственном войске, я собираюсь послать ему несколько человек. Бостар, ты будешь одним из них. Отправишься морем, потому что по суше получится слишком долго. Поездка будет крайне опасной – полагаю, это ты и так знаешь. Два из последних трех кораблей, посланных из Иберии, утонули или были захвачены римлянами. Волею богов ты уцелеешь. Добравшись туда, сделай, что в твоих силах, чтобы помочь Гасдрубалу и другим полководцам разбить врага.

– Я сделаю все, что в моих силах, командир, – с решительным кивком сказал Бостар.

– Хорошо. – Ганнибал обратился к Сафону, который вздрогнул. – А тебя я буду держать при себе. Но не думай, что твоя жизнь будет легкой. Для начала в ближайшие три месяца ты со своей фалангой станешь вести удаленное патрулирование.

– Спасибо, командир, – бесстрастно сказал мужчина. – Мы сделаем все, что от нас требуется.

«Зачем нужно отсылать Бостара?» – сердито подумал Ганнон. Теперь он, может статься, больше никогда не увидит любимого брата… Ужасная мысль, лучше не думать об этом. Но тут внимание Ганнибала обратилось на него, и Ганнон забыл про братьев. Куда пошлют его?

– А вот что тебе, младший сын Малха, – сказал полководец.

Сердце забилось у самого горла Ганнона. Несомненно, предстоит наказание.

– Твой отец доблестно служил Карфагену. Утрата его была личным горем для тебя и твоих братьев, конечно, но я тоже до сих пор горюю о нем.

– Спасибо, командир, – ответил Ганнон.

Его ободрило, что жертва отца получила признание. Бостара и Сафона данный факт тоже как будто обрадовал.

– Малх сегодня гордился бы тобой. Сколько тебе лет?

– Двадцать три, командир.

– Еще молодой… Ты вел себя внушительно.

Чувствуя себя неловко от похвалы, Ганнон переступил с ноги на ногу.

– С-спасибо, командир.

– Мне нужен надежный человек, чтобы выполнить одно опасное задание. Я думал послать кого-то другого, но то, что я только что увидел, изменило мое решение. Отправишься ты.

Сердце Ганнона заколотилось еще сильнее.

– Куда, командир?

Ганнибал понизил голос:

– В Сицилию.

– В Сицилию, командир? – глупо повторил юноша.

Он поглядел на Мутта и опечалился. Заместитель и его солдаты стали ему как родная семья. Кроме того, какая польза от него без бойцов?

– Кто же будет командовать солдатами в мое отсутствие? – спросил он уклончиво.

– А что, остается Мутт… Разве он не справлялся с этим раньше?

У Ганнона перехватило дыхание. Неужели командующий узнал про его отлучку без разрешения перед Каннами, когда он разыскивал Аврелию? Молодой человек перевел взгляд с Ганнибала на Мутта, чье лицо хранило невинное, как у младенца, выражение, потом обратно на Ганнибала.

– Первый командир твоей фаланги погиб при переходе через Альпы. Пока я не назначил тебя, за нею присматривал Мутт, – сказал Ганнибал.

– Конечно, командир.

Как он мог усомниться в своем заместителе? Ганнон улыбнулся, как будто сразу понял, что имел в виду командующий.

– Приходи в мой шатер, как только закончишь со своими солдатами.

– Есть, командир! – С гордостью, хотя и с некоторым унынием от всего этого, юноша отдал салют.

– Вольно, – махнул рукой Ганнибал и, снова накинув капюшон, пошел прочь, опять превратившись в обычного солдата.

– Значит, вы оба получили особые поручения, а мне придется остаться в Италии, – угрюмо проговорил Сафон.

– Ты остаешься с самым значительным полководцем Карфагена, – возразил младший брат.

– Остаться с Ганнибалом так же почетно, как отправиться за море, – сказал Бостар на удивление примирительным тоном. – Командующий ценит тебя. Он сам так сказал.

– Верно, – признал Сафон, но зависть в его глазах выдала неискренность ответа.

«Этот человек был бы недоволен любым исходом», – подумал Ганнон. Он с некоторым облегчением воспринял то, что скоро окажется вдали от своего старшего брата, и все же это чувство смешивалось с противоречивой печалью, что он будет разлучен не только с Бостаром, Муттом и своими солдатами, но и с Сафоном тоже. Вполне возможно, что они больше никогда не увидятся.

– Нужно собраться вместе, прежде чем кто-то из нас отбудет. Принести жертву памяти отца… – Он помолчал. – А потом по-царски напиться.

Глава II

Уже смеркалось, когда Ганнон прибыл в шатер к Ганнибалу. Голову юноши заполняли мысли о Сицилии. С тех пор как этот огромный остров был потерян в первой войне против Рима, каждый карфагенянин мечтал его вернуть. В конце концов, большая часть его была колонизирована Карфагеном за почти двести последних лет.

У шатра командующего стояли на страже полдюжины скутариев. Ганнон назвал свое имя, и допуск был получен. Огромный стражник сопроводил его.

Богатое убранство внутри вызвало у Ганнона чувство, будто он вошел в дом одного из богатых друзей отца в Карфагене. Матерчатые перегородки разделяли все пространство на комнаты. Пол покрывали толстые ковры. В комнатах побольше на веревках подвешены бронзовые светильники. Твердая мебель – сундуки, стулья и даже диваны – была массивной и высокого качества. Его провели прямо через просторное помещение для собраний, где он и другие командиры иногда получали приказы от Ганнибала, и ему стало немного не по себе. То, что командира вели в личное жилище Ганнибала, – еще одно свидетельство важности его миссии.

Скутарий остановился у последней перегородки; перед нею стоял такой же огромный тип с примечательным глубоким шрамом на носу. Гигант с явным подозрением осмотрел Ганнона.

– Он пришел к хозяину. Ганнон, командир ливийской фаланги, – сказал первый солдат.

Человек со шрамом поприветствовал гостя как положено, но все же без особого уважения. Ганнон ответил презрительным взглядом. Подобным образом телохранители обращались со всеми, кроме людей из внутреннего круга – таких, как Магарбал. Человек со шрамом повернул голову.

– Командир? – позвал он.

Изнутри раздался знакомый голос:

– Да?

– Пришел Ганнон, командир фаланги.

– Впусти его.

– Иди вперед, – более мягко сказал Ганнону человек со шрамом.

Он отодвинул занавес и сделал знак рукой. Первый скутарий исчез позади, направившись обратно ко входу.

Ганнон неуверенно шагнул внутрь. Несмотря на то что он побрился, вымыл голову и надел свою лучшую тунику, здесь юноша чувствовал себя неловко. Ганнибал сидел за столом спиной к вошедшему. Полуобернувшись, он улыбнулся.

– Заходи. Садись. – Полководец сделал жест в сторону стула, стоявшего у стола.

– Спасибо, командир. – Ганнон робко сел.

Единственный глаз Ганнибала смотрел на него дружелюбно.

– Милости прошу. Вина?

– Пожалуйста, командир.

– Сосиан, позаботься…

Ганнону было приятно видеть, как Сосиан – человек со шрамом – поспешил повиноваться, быстро превратившись из грозного телохранителя в слугу. Когда чаши обоих были наполнены, Ганнибал поднял свою.

– За твоего отца Малха. За отважное сердце и преданного слугу Карфагена.

Ганнон проглотил комок, вдруг возникший в горле.

– За моего отца, – сказал он.

Они выпили. Гость вознес молитву богам, прося, чтобы они позаботились об обоих его родителях.

– За победу над Римом, – сказал Ганнибал.

– Пью за нее, командир, – пылко произнес Ганнон.

– Да придет она рано или поздно. Лучше рано.

Молодой человек рассмотрел лицо полководца, пытаясь прочесть его мысли. Он не смог ничего разгадать и не смел спросить. Они осушили чаши. Человек со шрамом подошел и снова наполнил их.

– В твоем вкусе? – спросил Ганнибал.

– Да, командир. Вино восхитительное.

– Довольно забавно, что его привозят из одного местечка близ Канн. Мало уже осталось… Я держу этот напиток для особых случаев.

Нервы гостя снова напряглись.

– Понятно, командир…

Полководец усмехнулся.

– Успокойся. Я тебя не укушу.

Ганнону уже был знаком гнев Ганнибала. Впрочем, сегодня он был здесь по другой причине. Юноша кивнул.

– Хорошо, командир.

– Расскажи, что тебе известно о Сицилии.

– Богатый остров, командир. Отец часто рассказывал, что он усеян большими крестьянскими хозяйствами и процветающими городами.

Ганнибал мигнул глазом.

– То же рассказывал и мой. Он называл эту провинцию хлебной корзиной Италии. Что еще?

– Это мост между Африкой и Италией, командир. Господство там неизмеримо облегчит нашу задачу, поскольку тогда переброска подкреплений и грузов из Карфагена в Италию не составит проблем. Войска смогут получать провиант, произведенный на острове, и, значит, мы не будем вынуждены так часто менять наш лагерь. Беда в том, что большую часть Сицилии контролирует Рим, а остальная часть принадлежит Сиракузам, которые не дружественны Карфагену уже много лет. Их правитель заключил союз с Республикой еще до первой войны между нашими странами…

Здесь Ганнон немного запнулся. Он знал, что Гиерон, тиран Сиракуз, правивший там более полувека, умер вскоре после битвы при Каннах, но не знал, каковы отношения Сиракуз с Карфагеном и Римом с тех пор.

– После смерти Гиерона власть на какое-то время перешла к его внуку. Я слышал недавно, что, возможно, городом теперь правят друзья Карфагена, Гиппократ и Эпикид. Больше мне ничего не известно, командир.

– Неудивительно, что ты не знаешь самых последних новостей. Я объясню. Гиероним, внук Гиерона, пятнадцатилетним юношей взошел на трон. Я возлагал на него большие надежды, потому что поначалу он презирал Рим. Однако в скором времени стало ясно, что он одновременно безрассуден и порывист. Ища сперва союза со мной, начал переговоры напрямую с властями Карфагена… – Ганнибал нахмурился. – Наглый щенок.

– Ты быстро ответил на его интриги, командир. Я помню, как Гиппократ и Эпикид отправлялись в Сицилию. Так их усилия, наконец, принесли плоды?

– Действительно, слухи, которые ты слышал, были правдивы. Сначала казалось, что братья ничего не добьются, и больше чем через год связи Сиракуз с Римом оставались неколебимы, несмотря на заигрывание Гиеронима с нами. Их час пришел несколько месяцев назад, когда Гиеронима убила часть недовольной знати. Вскоре дядя, его преемник, тоже был убит вместе с большим числом членов царской семьи. Резня создала вакуум власти. Гиппократ и Эпикид что есть силы добивались получения высших должностей в городе, освободившихся в результате волны убийств, и сумели их себе обеспечить. Услышав об этом, я ощутил надежду, что они возьмут Сиракузы под свой контроль. Но множество местных жителей по-прежнему смотрели на них, как на чужаков, и на самом деле у них не было серьезной поддержки. Поэтому они вместо власти над Сиракузами захватили Леонтины – местечко в двух сотнях стадий к северу от Сиракуз. Это был не очень разумный шаг, потому что он сразу же привлек внимание Марка Клавдия Марцелла.

– Командующего римскими войсками на острове, командир?

– Да. Через несколько недель Гиппократа и Эпикида выгнали из новых владений. Это было унизительно – а потом, по пути обратно в Сиракузы, они наткнулись на мощный отряд местных войск, направлявшийся на помощь Леонтинам. Дело казалось безнадежным, но тут удача вдруг совершила полный разворот. Забавно, как без всякой видимой причины катастрофы могут оборачиваться триумфом, – усмехнулся Ганнибал. – Поистине боги умеют быть великодушными.

– Не понимаю, командир, – сказал Ганнон.

– Войско возглавляли критские наемники, лучники, которые по милости судьбы были расположены к Гиппократу и Эпикиду. Однако даже этого не хватало для того, чтобы одолеть все сиракузское войско. Поэтому, не теряя мужества, братья сказали остальным солдатам, что Марцелл перебил население Леонтин – что было явной ложью. Однако им поверили. Братьям удалось убедить восемь тысяч солдат прогнать своих сиракузских командиров и самим возглавить войско. С небольшой армией за спиной Гиппократ и Эпикид пошли на Сиракузы и, снова вопреки неблагоприятной расстановке сил, сумели захватить власть. – Ганнибал со стуком поставил чашу на стол. – И вот что получилось! Город, имеющий исключительную важность для Сицилии, а следовательно, и для всей войны, находится в руках двух человек, далеко не дружественных Риму.

Юноша ощутил, что все больше запутывается.

– Не понимаю, чем я могу тут помочь, командир.

– Я выбрал тебя, потому что ты предан мне душой и сердцем.

Сердце Ганнона согрело столь неожиданное признание.

– Да, командир, – пробормотал он.

– Я могу кое-что еще рассказать про Гиппократа и Эпикида. Они сражаются за меня лишь в надежде, что я когда-нибудь помогу им стать тиранами Сиракуз. Они сотрудничают с Карфагеном, но если им заплатят нужную цену, любой из них перережет мне горло – или тебе.

Теперь молодой человек начал отчасти понимать намерения полководца.

– Я не шпион, командир. Я простой солдат. Я сражаюсь. Наверняка есть другие, кого можно послать вместо меня.

– Может быть, и есть, но они нужны здесь. Это не значит, что ты мне не нужен, – ободряюще добавил Ганнибал, – но твой заместитель может на время тебя заменить. Ты опытный командир, привык вести солдат за собой и принимать решения в критической ситуации. У Гиппократа и Эпикида такие же возможности, что и у тебя, но ни один из них не годится, чтобы вести людей за собой. Они сослужили Карфагену хорошую службу и многого добились, но я тревожусь за их будущее. Ты можешь им помочь. Ты умен и, что еще важнее, решителен, как стало ясно сегодня.

От похвалы щеки Ганнона зарделись.

– Спасибо, командир. Значит, ты посылаешь меня помочь правителям Сиракуз в военном отношении?

– Да, вроде того. – Ганнибал увидел его нерешительность. – Я не велю тебе отправиться туда, если не хочешь. Я лишь прошу, потому что думаю: ты хорошо справишься.

Его единственный глаз вспыхнул, и Ганнон не мог оторвать от него взгляда. Он забыл про Бостара и Сафона. Забыл про Мутта и своих солдат.

– Для меня будет большой честью выполнить эту миссию, командир.

Удовлетворенный кивок.

– Я хочу, чтобы ты был моими глазами и ушами в Сиракузах. Собирай сведения обо всем, о чем сможешь, и посылай мне при всякой возможности. Гиппократу и Эпикиду будет сказано, что тебя послали оказывать им помощь в военном деле. Ты должен завоевать их доверие, если сможешь, и всеми силами помочь правителям вести борьбу с Марцеллом и его легионами. Когда из Карфагена прибудут подкрепления – а они прибудут в течение двенадцати месяцев, – нужно попытаться сделать так, чтобы отношения между карфагенскими командирами и сиракузскими властями были с самого начала сердечными. Когда римляне в Сицилии будут разбиты, – тут последовала волчья улыбка, – ты должен будешь всячески ублажать правителей, чтобы вели себя хорошо. Когда с врагами на острове будет покончено, все карфагенские силы на острове нужно будет переправить в Италию, но я хочу, чтобы Гиппократ и Эпикид обеспечили нас солдатами и всем необходимым.

Ганнибал закончил и молча смотрел на Ганнона. Сердце юноши бешено колотилось в груди. «О, боги! – думал он. – Это крайне важно для нашего дела. Для войны. Гораздо важнее, чем командовать фалангой».

– Я приложу все силы, командир, или умру в своих усилиях.

– Молодец! – Ганнибал похлопал его по плечу. – Будем надеяться, у тебя все получится, ты уцелеешь и насладишься плодами своих усилий. – Он снял с указательного пальца перстень и протянул гостю. – Конечно, я дам тебе сопроводительные письма, но перстень будет подтверждением, что ты мой человек.

С благоговением Ганнон взял золотое кольцо с рельефным изображением льва: одним из символов семейства Барка. Он никогда не сможет показать его Сафону.

– Я… – проговорил он, – благодарю тебя, командир.

– Да сопроводят тебя боги до Сицилии. Мы еще поговорим до твоего отъезда. – Полководец отвернулся к пергаменту, который изучал, когда Ганнон пришел.

Он мог идти. Но, крепко зажав кольцо в правом кулаке, юноша стоял на месте.

– Спасибо, командир.

Погруженный в свои мысли, с кольцом, словно прожигающим дыру в руке, Ганнон не смотрел, куда идет. Бац! Он налетел на кого-то.

– Прошу прощения. Виноват.

Как только слова сорвались с его губ, он ошеломленно и с восторгом узнал Бомилькара.

– Надо же – из всего войска наткнуться на тебя! – воскликнул тот, потирая лоб и в то же время сияя. – Рад тебя видеть. Сколько времени прошло – шесть месяцев?

– Даже больше, – с сожалением ответил Ганнон. – Забавно, что я как раз сегодня вечером собирался тебя разыскать…

– Всегда так говорят. – Бомилькар подмигнул, показывая, что не хотел обидеть. – Время идет быстро! Как у тебя дела?

Командир фаланги опустил руку с кольцом.

– Хорошо. А у тебя?

– Прекрасно. Ходил на встречу с главным? – Бомилькар кивнул в сторону шатра Ганнибала.

– Как ты догадался?

– У тебя вид человека, который только что говорил с ним. Задумчивый, – проницательно заметил Бомилькар.

– Он посылает меня в Сицилию, – признался Ганнон.

Бомилькар поднял брови.

– Продвигаешься наверх…

– Похоже, что так. – Молодой человек чувствовал некоторое разочарование тем, что собеседник не расспрашивает дальше. – Тебя тоже вызвали?

Кивок, а потом шепот:

– Я отправляюсь в Рим.

Как изменился мир, подумал Ганнон. С тех пор как поступил в Ганнибалово войско, он знал только сражения и битвы. А теперь все сводилось к уловкам и хитростям…

– Я так понимаю, шпионом?

Бомилькар снова подмигнул.

– У меня светлая кожа. Благодаря годам в плену, я говорю на латыни, как на родном языке. Кто лучше сгодится, чтобы залезть в волчью пасть? Прошли слухи, что враг попытается оттеснить нас на «каблук» или на «мысок» полуострова. Ганнибал хочет, чтобы я разузнал, правда ли это. – Бомилькар взглянул на солнце. – Ну, я опаздываю. Давай разделим вечером чашу вина. Я расскажу тебе кое-что еще, а ты посвятишь меня в свою миссию.

– Было бы неплохо, – улыбнулся Ганнон.

Когда он, Мутт и Бомилькар уже осушили две небольших амфоры вина, луна высоко взошла на ночном небе, и Ганнон чувствовал, что решительно перебрал. Его обволокло теплым туманом, и он ощущал нежность ко всем людям. Ну, правда, не к римлянам, думалось смутно, но даже они уже не были так плохи, как некоторые хотели их представить. Больше года он прожил с Квинтом и его семьей, разве нет? Они совсем не отличались от него самого и его семьи. Вовсе не злые. Не совершенные, но достойные, работящие люди. Невозможно, чтобы они были каким-то исключением из своей породы. Нет, решил Ганнон, многие римляне – ребята что надо. Вот Пера, начальник, пытавший его в Виктумуле, был явно исключением. А остальным просто случилось оказаться противником. И крайне упорным противником.

– Почему эти болваны не признали свое поражение после Канн? – пробормотал он.

– Надо было тогда идти на Рим, – сказал Бомилькар. – Они бы сдались.

– Сдались бы? – спросил Мутт, презрительно пустив ветры.

Он подождал, пока смешки затихнут, и продолжил:

– Не думаю. Если союзники из всех городов их покинут, только тогда они сдадутся. Когда останутся одни, припертые к стене, – запросят мира.

– Поэтому надо разбить врага в Иберии и Сицилии, – угрюмо сказал Ганнон, уже чувствуя тяжесть своей миссии. – Это освободит две наших армии, чтобы перебросить в Италию. Когда они прибудут, союзники Рима побегут от них, как крысы с тонущего корабля.

– Да, похоже, что так, – сказал Мутт, отхлебывая из своей чаши.

Раз этого не случилось после Канн, Ганнон начал подозревать, что путь к полной победе будет долгим и мучительным. Теперь, когда опасения высказаны словами, перспектива победы в войне на трех фронтах казалась почти недостижимой. «Брось такие мысли, – велел он себе. – Мы должны победить, будь я проклят!»

– Будем молиться богам и делать то, что в наших силах. Больше человек и не может, верно? – Бомилькар протянул чашу Мутту, чтобы тот ее наполнил.

Но Ганнон хотел большего. Неудача или, в лучшем случае, удовлетворение своими усилиями – это было совсем не то, чего он хотел, чтобы чувствовать себя спокойно. Смиряться – удел посредственностей… В голове возник образ Аврелии. Вот она около собственного дома близ Капуи… На мгновение Ганнон ощутил трепет в паху и забыл про Сицилию и свой долг. Его охватил стыд при мысли, что он не попытался связаться с женщиной после последней встречи. Но, видимо, в этом не было смысла. Ей нужно выйти замуж, а они на разных сторонах в нынешней войне. Самое практичное – попытаться забыть красавицу. Но Ганнон так и не смог сделать этого. Волна воспоминаний нахлынула снова. Боги, какое счастье было бы поцеловать ее! Почему он не посылал ей вестей о себе? Они бы все равно не дошли, но ему следовало попытаться… Его захватили грезы, и он толкнул Бомилькара.

– По пути на север ты не поедешь через Капую?

– Это последний дружественный город перед Римом, так что да, вероятно. А что?

Ганнон не сразу ответил. Глупость, с грустью подумал он. Капуя уже довольно давно перешла на сторону Ганнибала. Все, кто сохранил верность Республике, бежали. Он не мог представить, чтобы мать, отец или муж Аврелии перешли на сторону врага. Ее нет в Капуе. Юноша тяжело вздохнул.

– Неважно.

Бомилькар насмешливо уставился на парня, но ничего не сказал. Мутт же, со своей стороны, понимающе усмехнулся.

– Тут дело в женщине. Помяните мое слово.

– Почему ты так подумал? – спросил Ганнон, встревоженный, что Мутт сейчас расскажет про его самовольную отлучку перед сражением при Каннах. Несмотря на то что Бомилькар друг, чем меньше людей знают об этом, тем лучше.

Мутт бросил на него взгляд, словно говоря: «Тревожиться не о чем». Он подмигнул Бомилькару, потом посмотрел на Ганнона.

– По выражению твоих глаз, командир. Как у помешанного теленка.

«Неужели так заметно?» – подумал Ганнон, радуясь, что в темноте не виден цвет его щек.

– Кто она? – спросил Бомилькар.

«Наплевать, – подумал юноша, – пускай он узнает. Испытывать чувства к женщине, которая оказалась на стороне врага, – не акт предательства».

– Сестра римлянина, купившего меня когда-то. Ее имя Аврелия.

– Хорошенькая? – со жгучим любопытством спросил Мутт.

– Еще какая! – Ганнон описал возлюбленную такой, какой увидел, когда встретил в ее семейном поместье. Взрослая, с женскими формами… Его эрекция усилилась, и он сменил позу, чтобы скрыть. Остальные усмехнулись.

– Должно быть, она и в самом деле хороша, раз ты так надолго ее запомнил, – сказал Бомилькар.

Ганнон был рад, что Мутт не проронил ни слова. Его бесил тот факт, что Аврелия давно замужем. Насколько он знал, у нее ребенок или два. Также вполне возможно, что она умерла при родах… Хватит, не надо думать. Она жива, сказал он себе.

– Хочешь, чтобы я разыскал эту женщину в Капуе? – понизив голос, спросил Бомилькар. – Передать ей что-то?

– Ты очень добр, но ее там не будет. – Командир вкратце объяснил, прежде чем ворошить огонь разочарования.

– Забудьте о ней. Вы больше никогда ее не увидите, – посоветовал Мутт. Он поднял свою чашу и ласково погладил. – Лучше отдайте свою любовь вот этому. Нет места, где не нашлось бы хоть немного вина. Оно может прокиснуть или выдохнуться, но все равно делает свое дело.

Ганнон посмотрел на Мутта. «Я тоже так думал, когда бежал вместе с Квинтом, но потом встретил ее снова». Погасить мечту о том, что такое может случиться опять, было слишком жестоко. Вся остальная его жизнь была связана с войной и смертью, с долгом перед Ганнибалом и Карфагеном. А любовь стояла отдельно от прочего.

– Не могу, – пробормотал он.

– Первая любовь! – воскликнул Мутт. – О, хочу стать снова молодым…

Ганнон выплеснул на него остатки вина из своей чаши. Мутт замолк.

– Расскажи, что бы ты сказал Аврелии, – настаивал Бомилькар. – Попытаюсь найти ее в Капуе. Даже если не удастся, я могу узнать, куда она уехала.

Ганнон чувствовал, что Бомилькар просто подшучивает над ним, но ему было все равно. Разве не лучше, если он возьмет какое-нибудь послание – любое, – чем совсем ничего? Его сердце заныло от мысли, что Бомилькар действительно может встретиться с Аврелией.

– Скажи ей… что я часто думаю о ней. Часто. Скажи, что с помощью богов мы когда-нибудь снова увидимся… – Его голос затих.

Никто ничего не говорил. Ганнон взглянул на Мутта и увидел в глазах мужчины сочувствие. На лице Бомилькара тоже было понимание. «Даже во время войны не все становятся бесчувственными», – подумал командир.

Он отхлебнул изрядный глоток вина и уставился в черноту.

– Если найду ее, будь уверен, что скажу, – сказал Бомилькар.

– Спасибо, – угрюмо ответил Ганнон.

Надежда сделает его путешествие в Сицилию чуть легче.

Глава III

Сицилия, к северу от Сиракуз

Заслонившись рукой от лучей восходящего солнца, римский легионер вглядывался вдаль.

Высокий черноволосый Квинт Фабриций стоял на открытом участке на середине склона небольшого заросшего лесом холма. Ниже его позиции дорога уходила на юг, к Леонтинам, и дальше, к Сиракузам. Пустая. Так было с тех пор, как он и его товарищ Урций сменили предыдущих часовых в предрассветном холоде несколько часов назад. Удовлетворенный, Квинт осмотрелся вокруг. Не было большой нужды беспокоиться о нападении откуда-либо, кроме как с юга, но бдительность не помешает. У него за спиной, примерно на расстоянии мили, маячила громада горы Этны. Ее нижние склоны усеивали крестьянские хозяйства и виноградники. На север дорога уходила к Мессине – удерживаемой римлянами безопасной территории. На востоке манило голубизной глубокое море. Материк находился всего в миле или около того за проливом, и горы, тянувшиеся к самому мыску «сапога», были ясно видны. На море не виднелось ни одного паруса – еще слишком рано. Зевнув, Квинт прислонил свой пилум и щит к камню, служившему ему сиденьем, и сделал несколько шагов вниз, потягиваясь, чтобы разогнать кровь.

– Холодно? – спросил Урций.

Приземистый, мужественный, забавный, за свои оттопыренные, как ручки кувшина, уши он получил кличку Урций, что означало «кувшин». Никто, даже Квинт, не знал его настоящего имени, хотя в манипуле частенько им интересовались. Коракс, их центурион, принимал присягу Урция, когда тот поступал в войско, поэтому мог знать его имя, но не выдавал.

– Две туники и толстый плащ, а я все равно промерз до костей, – проворчал Квинт.

– А не надо так долго сидеть на заднице.

– Отвали! – огрызнулся юноша, его серые глаза бегали.

– Был бы хотя бы кустарник, чтобы остерегаться, – сказал Урций. – По крайней мере, в настоящий момент.

– Да, здесь спокойно, – согласился Квинт. – Сразу вспоминается дом.

Мысли мужчины вернулись к семье, и его охватила грусть. В Риме солнце вставало для его матери Атии, любимой сестры Аврелии и маленького сынишки Публия. Да хранят их боги, молился он. Когда-нибудь я увижу вас снова. Луций, муж Аврелии, может быть, сейчас с ними, но, если верить последнему письму, он, скорее всего, уехал в Регий по делам.

Квинт отсалютовал в сторону порта, через который снабжались римские войска на острове. Однажды он виделся с Луцием, сразу после Канн. Тот показался достойным человеком, да и Аврелия тоже не жаловалась.

Урций бросил на него недоуменный взгляд:

– Кому это?

– Моему зятю. Я тебе говорил о нем, у него дела в Регии.

– Близкие… Трудно не думать о них, когда оказался здесь, а?

– Да. – Накатила знакомая горечь, и Квинт сплюнул. – При Каннах мы сражались, пока могли. Отступили, когда битва была проиграна, мечтая взять реванш в следующий раз. И какова награда?

– Отправка в Сицилию – на вечное поселение, – прорычал Урций. – Долбаный Сенат и все, кто там заседает…

Раньше Квинта смутило бы такое настроение, но теперь он согласно кивнул.

– Да улыбнется Фортуна моим братьям, – пробормотал Урций. – Они увидят сражений больше, чем мы.

Два его брата поступили в войско после Канн, и их зачислили в другой легион. Римские солдаты в Италии чаще видели боевые действия, а войска многих областей перешли на сторону Ганнибала.

– Всё никаких вестей? – спросил Квинт.

Он знал ответ, но вопросом проявлял солидарность.

– Конечно, нет. Платить писцу, чтобы написал письмо братьям, – пустая трата денег! И они так думают, и я. Мы можем лишь молить богов и надеяться, что помним друг о друге. – Он бросил на Квинта сочувственный взгляд. – Да и даже если уметь писать – смысла в эпистолах мало, верно? От Сицилии до материка – как до луны, будь она проклята.

Квинт согласно кивнул. Не в первый раз он вспоминал послания, которые посылал Гаю, своему самому старому другу из Капуи. Никакого ответа. Погиб ли Гай или вместе со своим отцом Марциалом перешел на сторону Ганнибала? Последнее было не так уж невероятно, неохотно признал Квинт. Гай и его отец имели римское гражданство, но были родовитыми осками до мозга костей. Их народ был покорен римлянами всего два поколения назад. Когда Капуя после Канн перешла на сторону Ганнибала, порвав связи с Римом, большинство оскских вождей и правящего класса сделали то же. Квинт не видел причины, почему бы Гаю не поступить так же. Сам он не имел злобы на друга, даже если тот и примкнул к победителям. Они знали друг друга с младенчества, дружили с детства до того возраста, когда надели тогу. Где бы ты ни был, Гай, порой думал он, я надеюсь, с тобой все хорошо. Если ты сражаешься за Ганнибала, молю богов, чтобы мы никогда не встретились.

– За моих братьев. За старых друзей-товарищей! – сказал Урций.

Прежде чем сделать большой глоток, он пролил немножко вина из меха на землю в качестве возлияния[2], а выпив, протянул бурдюк Квинту, который повторил то же и громко добавил:

– За Калатина, – и сделал глоток.

Вино прокисло, но Квинт ощутил, как от горла по телу распространилось тепло. Он медленно отпил еще.

– Он был твоим товарищем в коннице после битвы при Требии?

– Хорошая память, – сказал Квинт. – Я почти не видел его с тех пор, как перешел в пехоту.

Пока не появился Урций, по Калатину он тосковал больше всех из своих товарищей. К счастью, они случайно встретились перед сражением при Каннах и потом встречались тоже. Сам факт, что оба пережили наиболее кровавое поражение в истории Республики, был достаточным поводом, чтобы выпить. Тогда они виделись последний раз. Квинт не имел представления, где на материковой части Италии служил теперь Калатин, и потому отсалютовал куда-то от северо-востока до юго-востока, охватив весь полуостров.

– Пусть Марс заслонит тебя своим щитом, мой друг. Пусть мы встретимся снова в более счастливые времена.

Урций наблюдал.

– Ты сам знаешь, почему вы не встречаетесь. Всадники не якшаются с рядовыми пехотинцами, Креспо.

Квинт улыбнулся. Креспо было имя, какое он принял, когда поступил в пехоту. Прошло немало времени, прежде чем юноша открыл Урцию свое истинное имя и происхождение – из всадников. Правда, он проговорился однажды ночью, когда они напились. К счастью, его друг не придал такой откровенности большого значения, но даже теперь, более чем через год, Квинт старался много не рассказывать о своей жизни до поступления в пехоту.

– Уйти из конницы – сумасшествие, – уже не в первый раз высказал свое мнение Урций. – Если бы ты остался, тебя бы не заслали сюда, в долбаную Сицилию.

Квинт думал об этом бессчетное число раз и все равно не жалел о том, что сделал. Пусть они не лихие наездники, но Урций и его товарищи ему дороги – более, чем кто-либо, не считая семьи.

– Если бы меня здесь не было, некому было бы проследить, чтобы ты не попал в беду, – ответил он.

Собеседник улыбнулся.

– Надо же такое сказать! Все как раз наоборот, и ты сам знаешь! Если б не я, тебя бы уже убили дюжину раз.

Правда заключалась в том, что оба уже не раз спасали друг другу жизнь, но поддразнивание вошло у них в привычку.

– Поступить в велиты было для меня единственным выходом, чтобы продолжать сражаться с Ганнибалом. Мой отец, да упокоят боги его душу, так рассердился на меня, что велел вернуться в Капую.

– Я помню. Но почему в самые низы пехоты? – Урций постучал пальцем по голове. – Выбрать это, когда мог греться на солнышке в семейном поместье?

– Ты не хуже меня знаешь, что я не собирался сидеть дома, ведь по стране рыскал Ганнибал. Стать велитом было для меня лучшим выбором.

– Полный болван, – снисходительно усмехнулся товарищ.

– Кроме того, я с тех пор сделал карьеру.

– Ты, может быть, и прекрасный гастат, но, бьюсь об заклад, твоя мать до сих пор этого не одобряет.

– Теперь ей придется смириться, – сказал Квинт.

Только оправившись от потрясения и облегчения, когда увидела его живым после Канн, Атия тут же выразила неудовольствие, что он перешел в пехоту. Прежде Квинт всегда слушался матери. Но не в тот день. Выслушав ее гневную отповедь, он сказал, что не собирается переходить обратно. К его удивлению, матушка отступилась.

– Только оставайся живым, – прошептала она. – Матери принимают любой выбор сыновей, каким бы он ни был. Так повелось издавна. По крайней мере, моя мать так говорила.

Урций стукнул по стволу дерева.

– Мне нужно помочиться.

Квинт хмыкнул. Ему подумалось о своем прежнем друге Ганноне. Жив ли он? Прошло четыре с половиной года с их последней встречи. С тех пор произошли десятки сражений между легионами и войском Ганнибала. Приятеля вполне могли убить. Если он выжил, то, наверное, сейчас на материке, так как войска Ганнибала еще не высаживались в Сицилии. Это успокаивало солдата. Ганнон был теперь одним из врагов, и будет лучше, если они больше никогда не встретятся. Он не мог удержаться от предательской мысли, что хотел бы, чтобы Ганнон был жив. Хотя много хороших людей, включая отца, погибло при Каннах.

– Вот и всё, – сказал Урций, возвращаясь. – Моего мочевого пузыря хватило бы, чтобы залить горящий дом.

– Ты слишком много выпил за ночь. Если Коракс застанет тебя пьяным на часах, то запросто убьет.

– Мы – двое из его лучших солдат, так что он нас не тронет, – ухмыльнулся Урций. – А кроме того, я не пьян. Просто немножко счастлив.

Юноша фыркнул, но его собеседник был, скорее всего, прав. Он переносил вино, как бочонок опилок впитывает воду. Квинт не мог столько пить, что в равной мере уязвляло его и радовало. Он мог бы обойтись без шуточек со стороны друзей насчет своего воздержания, но все же хорошо чувствовать себя после попойки в норме, когда остальные с серыми лицами потеют и блюют.

Он снова обвел глазами ландшафт, и его внимание привлекла вспышка света на дороге далеко на юге. Так труп привлекает стервятника.

– Смотри!

Урций моментально перестал подтрунивать над товарищем и подскочил к нему.

– Что?

Квинт указал вдаль.

– Я видел сверкнувший на солнце металл. Вот опять… И опять… Это не просто пара путников.

– И не торговый караван. Они теперь бывают редко.

– Значит, сиракузский дозор.

Они смотрели на приближающийся отряд. Коракс потребует подробности, а неизвестные были достаточно далеко, можно успеть подпустить их ближе и рассмотреть, кто они. Оба легионера неосознанно потянулись к мечам. Наконец друзья смогли различить, что отряд состоит из всадников и пеших солдат.

– Интересно, сколько всего воинов? – спросил Урций. – Я бы сказал, до пятидесяти всадников и в четыре-пять раз больше пехоты. А по-твоему?

– Около того. Ради Гадеса, что они собираются делать?

– Может быть, провести рекогносцировку вокруг Леонтин? Верно, не понравилось, что мы взяли их городишко обратно.

– Пожалуй, ты прав. Может быть, Гиппократ и Эпикид хотят показать характер. Этот отряд может быть разведывательным. А затем более крупные силы нападут на Леонтины.

Приятель подтолкнул его.

– В любом случае, нужно доложить Кораксу. Ты присматривай за ними, а я пойду.

– Хорошо.

Квинт уже приготовился сражаться. С тех пор как Гиппократ и Эпикид взяли город под свой контроль, все сиракузцы стали врагами. Коракс не позволит пропустить чужой отряд. Его обязанностью было защищать ведущую на север дорогу. И не важно, что сиракузцы числом превосходили его солдат. По меньшей мере, он попытается их остановить.

Жаль, что приближающиеся войска были не карфагенскими. Карфагеняне начали проклятую войну и убили его отца… Впрочем, сиракузцы нарушили освященный временем договор с Римом. Здесь они были врагами. Если мы убьем достаточно этих шлюхиных сынов, решил Квинт, если убьем их столько, что сможем построить мост на материк из черепов, Сенат, может быть, восстановит нас в правах. Хотя в глубине души он понимал, что особой надежды нет, так как даже если они проявят такую крайнюю свирепость, не было никакой уверенности, что это убедит Сенат в их преданности. Скорее всего, он, Квинт, так и закончит свои дни в Сицилии. И никогда больше не увидит мать и Аврелию…

– На что нам надеяться? – Знакомый голос вернул Квинта обратно к реальности.

Он резко повернулся и отсалютовал.

– Сильный вражеский отряд, центурион.

Коракс, человек средних лет с узким лицом и глубоко посаженными глазами, небрежно отсалютовал в ответ. Его глаза осмотрели дорогу на юге.

– Я вижу презренных псов, движущихся весьма нагло. Как будто это их земля, будь я проклят…

– Наверное, думают, что у нас нет здесь войск, – сказал Квинт.

– И в этом болваны ошиблись, – ответил Коракс с отвратительной ухмылкой. – Мы укажем им на ошибку, да?

Квинт и Урций переглянулись. Коракс всегда был суровым начальником, но с тех пор, как он спас им жизнь при Каннах, бойцы его почти обожествляли. Несмотря на нервозность, какая всегда бывает в предчувствии боевого столкновения, оба изобразили улыбку и в унисон ответили:

– Так точно. Лучше выдвинуться. Займем позицию задолго до того, как они приблизятся к нам.

Коракс выбрал участок для своего лагеря рядом с большим старым каменным дубом, который вырвало зимней бурей несколько месяцев назад, и его падение перегородило дорогу. В мирное время местные землевладельцы убрали бы это препятствие, но в нынешние дни путники только обрубили ветви, чтобы можно было пройти гуськом по одной обочине.

– Марцелл захочет, чтобы ствол убрали, когда поведет легионы на Сиракузы, – заявил Коракс, когда они только прибыли, – но до тех пор мы его оставим, как есть.

– Хорошая мысль – не убирать дерево, а? – прошептал теперь Квинт. – Прекрасное место для засады.

– Верно, будь я проклят, – ответил напарник, усмехнувшись.

Юноша ничего не сказал о своей тревоге, которая сжимала кишки. А что, если сиракузцы заметили их? Коракс, шагавший туда-сюда у них за спиной, вытянул Урция по икрам своей виноградной розгой, и гастаты замолкли. Два товарища и остальные восемьдесят солдат из центурии Коракса укрылись в густом низкорослом кустарнике у «прохода» сквозь ветви упавшего дерева. Чтобы укрыться, пришлось вырубить можжевельник с нескольких участков и сложить в высокие кучи. Примерно через каждые пятнадцать шагов в грубо построенном «валу», накрытом пучками ветвей, были «ворота». К каждым «воротам» был прикреплен гастат, его задачей было по команде Коракса убрать ветви. Половина гастатов расположилась позади укрытия, а половина перед ним. Квинт и Урций вместе с Кораксом были в последней группе, а Аммиан, заместитель центуриона, возглавлял первую. Витрувий, младший центурион манипулы, залег на другой стороне дороги с восьмьюдесятью солдатами, его силы были разделены схожим образом. Их укрытие могло не привлечь внимания праздного взгляда, но тактика Коракса была рискованной. Если сиракузцы сохраняют бдительность, римляне будут обнаружены, прежде чем ловушка сработает. Центурион сказал, что в таком случае следует отступить к лагерю. По крайней мере, конница противника не сможет преследовать их дотуда. Но Квинту не очень нравилась и мысль о том, что их будут преследовать превосходящие силы пехоты. «Они нас не заметят, – повторял он себе. – Марс прикрыл нас своим щитом».

Через аккуратно прорубленные щели в кустах бойцы посматривали на дорогу с расстояния примерно в двести шагов. По-прежнему не было никаких признаков войск противника. Последний взгляд на них с дозорной позиции подтвердил, что враги идут и потому должны вот-вот появиться. У Квинта пересохло во рту. Он вытер вспотевшие ладони о тунику, не заботясь, что кто-то заметит это. В ощущении страха не было позора. Любой, если он не дурак, боится, однажды сказал отец, – и был прав. Истинное мужество в том, чтобы устоять и сражаться, невзирая на страх. «Великий Марс, – молился Квинт, – направь мой меч во вражескую плоть и укрепи мой щит. Пронеси меня через это. Помоги моим товарищам таким же образом, и после я воздам тебе почести, как делаю всегда».

Тычок локтем в ребра – и его внимание снова переключилось на действительность.

– Вот они, – прошипел Урций, который укрылся рядом.

Квинт снова взглянул на дорогу. Показалась колонна всадников, возможно, по пять в ряд. На бронзовых панцирях и беотийских шлемах сверкало солнце. Кони имели сбрую в старомодном греческом стиле, с нагрудниками и намордниками – так что это были определенно сиракузцы. Они казались беззаботными, что внушало надежду. Один насвистывал, двое других о чем-то добродушно спорили, подталкивая друг друга и забыв об окружающем. Не волнуйся, думал Квинт. Если все пойдет по плану, нам не придется столкнуться с конницей. Ею займется Аммиан со своим отрядом.

– Видите их, ребята? – прошептал Коракс, нагнувшись над друзьями. – Помните: ни звука. Атакуем по моему сигналу – когда всадники проедут. Сначала дротики, потом рукопашная. Убивайте как можно больше, но не всех. Мне нужны пленники. Марцеллу необходимо знать, что делается в Сиракузах.

– Есть, центурион, – прошептали они, но тот уже ушел, повторяя те же слова остальным гастатам.

Сиракузцы приближались. Напряжение среди римлян стало почти осязаемым. Они переминались с ноги на ногу, сжимая древки дротиков, так что побелели костяшки рук. Губы произносили беззвучные молитвы, глаза обратились к небу. Солдат рядом с Квинтом зажал рукой нос, чтобы не чихнуть. Это не помогло, и он спрятал лицо в сгиб локтя, чтобы приглушить звук. У Коракса на шее вздулись жилы, но он ничего не мог поделать, чтобы остановить его. Вблизи чихание показалось невероятно громким, и Квинт приготовился броситься вперед. Засада будет сорвана, но они все равно дадут сиракузцам запомнить эту стычку.

Когда те продолжили движение, его дух воспрянул. Шум пятидесяти коней и всадников заглушил звук чихания.

Теперь врагов отделяло от поваленного дуба не больше ста шагов.

Препятствие полностью показалось в виду, и раздался хор негодующих голосов. Отряд остановился. Там и сям послышались крики – ситуацию докладывали командиру. Затем двое всадников направили коней прямо к поваленному дереву. Люди всегда чувствуют, когда за ними наблюдают. Квинт уставился в землю, сердце колотилось в груди. Но он не мог заставить себя не слышать. Греческий. Конечно, они говорят по-гречески, подумал он. Сиракузы были основаны греками. Как и всякий всадник, Квинт в детстве изучал этот язык. И впервые с детства был рад этому.

– Когда мы проезжали здесь прошлый раз, проклятого дерева не было, – проговорил низкий голос. – Это, наверное, ловушка.

Послышался саркастический смех.

– Ловушка? Кто будет срубать дерево такой толщины, Эвмен? Только сам Геракл может сдвинуть такую громадину. Посмотри на корни – взметнулись к небу. Его повалила буря – наверное, та же, что снесла всю черепицу с городских крыш два месяца назад.

– Может быть, его и повалило, но это прекрасное место для засады, – проворчал Эвмен. – С обеих сторон густой кустарник. Почти вся дорога перегорожена. Нам придется проводить лошадей в поводу и нарушить строй пехоты.

– С тех пор как выехали из Сиракуз, о римских дозорах не было ни слуху ни духу. Они севернее, говорю тебе. Вот, возьми мои поводья. Я загляну за дерево.

Квинт взглянул на Урция и, увидев напряжение у него на лице, понял, что тот не имеет представления, о чем говорили греки.

– Всё в порядке, – беззвучно произнес он и рискнул потихоньку, осторожно посмотреть на дорогу.

Его сердце замерло. Эвмен, огромный бородач, смотрел как будто прямо на него с расстояния двадцати шагов. Сразу за ним виднелись два коня. «Вот дерьмо!» – подумал Квинт, опуская глаза.

Несколько долгих мгновений мужчина оставался неподвижным, тревожно слушая учащенное дыхание товарищей и хруст коленей, вынужденных слишком долго оставаться в согнутом положении. К его огромному облегчению, с дороги не донеслось сигнала тревоги.

– Хо, Эвмен! Хватит чесать свои яйца.

– Отвали, Мероп… Ну, заметил что-нибудь?

– Никаких следов римских сандалий. Я прошел за поворот и посмотрел по сторонам. Горизонт чист.

– Уверен?

– Готов поставить свою жизнь.

«Именно это ты только что и сделал, дурень», – подумал Квинт, обретая надежду, что план Коракса сработает.

– Пошли! Начальник захочет узнать, что тут случилось.

Дальше звук, как всадники садятся на коней, и удаляющийся стук копыт.

К римскому солдату вернулось дыхание.

– Что за тарабарщину они несли? – Губы Урция были у самого его уха.

Квинт объяснил. Увидев страх на лице гастата справа от Урция, он прошептал:

– Скажи своему соседу. А я скажу своему со своей стороны.

Коракс, очевидно, тоже знал по-гречески, потому что прошел вдоль линии, успокаивая бойцов и говоря, что противник не догадывается об их присутствии. Ободренные гастаты продолжили ждать. Аммиану послали известие о происходящем.

Вскоре сиракузские всадники спешились. Квинт слышал, как они ворчат, идя вереницей к поваленному дереву. У кого-то хромала лошадь. У другого болела задница. Третий жаловался, что голоден, а никому до этого нет дела. Несколько других говорили, что командир – как заноза в одном месте, или спрашивали, сколько еще сегодня придется пройти. Квинт сжал губы. Солдаты везде одинаковы, кому бы ни служили. Как бы то ни было, но они враги, напомнил он себе. И ничем не отличаются от карфагенян, которые убили отца. Их надо убить, взять в плен или прогнать.

Украдкой он поглядывал, сколько всадников уже прошли мимо. Они двигались медленно, и напряжение было невыносимым, но сиракузцы по-прежнему обсуждали поваленный дуб. Пять всадников провели своих коней, потом десять, потом двадцать. Мало кто даже поглядывал в сторону кустов у дороги. «Вот и хорошо», – нервно подумал Квинт, больше чем когда-либо сосредоточившись на сложенных ветвях, служивших укрытием ему и его товарищам.

Около тридцати всадников перешли на другую сторону, когда ранее чихнувший гастат снова судорожно зажал нос. Коракс мгновенно вскочил, бросился к нему и прижал подол своей туники к его лицу.

Квинт невольно улыбнулся. Улыбку он заметил и на лице Урция. Мысль о соплях на одежде Коракса бросала вызов воображению. Квинт не сомневался, что несчастный солдат дорого заплатит за свою ошибку. Если останется в живых. Божьей милостью, останемся оба.

Чхи! Попытка Коракса заглушить звук чихания не увенчалась успехом. Гастат в ужасе посмотрел на центуриона, но тот, сжав челюсти, глядел на дорогу. Сердце Квинта снова заколотилось в бешеном ритме. Как и у всех прочих.

Следующим мимо дерева должен был пройти приземистый всадник с красивым чалым конем. Однако вместо того, чтобы двинуться вперед, он посмотрел в их направлении. «Ужас! – подумал Квинт. – Он услышал…» Его взгляд переместился на центуриона, который замер в неподвижности, как статуя. Всадник посмотрел снова и, нахмурившись, сказал по-гречески человеку позади себя:

– Посмотри налево. Кусты примерно в двадцати шагах не кажутся тебе сложенными?

Проклятье! Он открыл рот, чтобы предупредить Коракса…

– Дротики! Целься выше! БРОСИЛИ! – заревел центурион.

Квинт встал, размахнулся и резким движением метнул свой пилум. Он не пытался поразить какую-то определенную цель. Когда вражеские солдаты заполняли дорогу, в этом не было нужды. Вместе с его дротиком в воздух взлетели сорок других – прекрасное и смертельное зрелище. Раздались команды с другой стороны поваленного дерева и из кустов над дорогой, и еще один град пилумов обрушился на сиракузцев через два удара сердца после первого. Донеслись крики и конское ржанье, тогда Коракс приказал сделать второй залп. Квинт запустил дротик в небо, молясь, что он тоже найдет свою цель. Следующее движение было машинальным: бормоча очередную молитву, достать меч, поднять щит. Все сделали то же самое.

– Открыть щели! – взревел Коракс. – Те, кто слева, двигаться первыми, за ними те, кто справа. Рассыпаться. Бей ублюдков! ВПЕРЕД!

Квинт и Урций оказались среди гастатов, нападавших первыми. Им пришлось двигаться вереницей к «воротам», и движение ощущалось медленным, слишком медленным. Однако через мгновение они уже были снаружи и построились в неровную линию. Все вприпрыжку бросились вперед. Ветки хлестали по лицу, а неровная местность замедляла бег, но легионеров было не остановить. Их захватили возбуждение и ужас боя.

– Рим! – закричал Квинт, и Урций подхватил его крик.

– РИМ! РИМ! РИМ! – завопили в ответ гастаты с другой стороны.

Они быстро преодолели двадцать шагов. Когда Квинт увидел открывшуюся перед ним картину, его охватило воодушевление. На дороге царил хаос. Залпы дротиков произвели наибольший эффект на лошадей. Кони без всадников неуклюже топали, некоторые раненые, другие нет, но почти все вышли из-под контроля. Несколько лошадей упали, ржа от боли и колотя копытами. Многие всадники были все еще верхом, но у них не осталось пространства для маневра. Перед ними маячил огромный дуб, а сзади напирала масса пехоты.

Конница больше не представляла военной силы. Нужно вызвать панику среди остальных сиракузцев, подумал Квинт. Если они поймут, что превосходят напавших числом, дело плохо.

– Туда! – он указал на вражескую пехоту и бросился вперед.

Урций с полудюжиной товарищей последовали за ним.

Путь им преградили два всадника, потрясая мечами-кописами. Лишь у одного был щит. Подняв свой скутум, Квинт обрушил его на незащищенную грудь сиракузца. Он не рассчитывал, что изогнутый клинок вражеского кописа пройдет над окованным верхним краем его щита. Юноша поднял левую руку вверх, частично приняв удар краем своего скутума, но острие кописа все же поразило его в верхушку шлема. Сила удара заставила воина упасть на колени. Через секунду возникла боль, мощная волна ее прокатилась по одной стороне черепа, наполнив мозг колючими иглами. Рефлекс, тренировка и горькое понимание того, что если не двигаться, то умрешь, удержали Квинта от падения.

Выпрямив ноги, он рванулся вперед в надежде, что всадник не успеет среагировать. С металлическим звоном его скутум ударил в панцирь противника, подтверждая, что тот не успел. Вес кописа пропал с его щита, и он уже смотрел вниз на всадника, упавшего навзничь. Неприкрытый страх наполнял глаза грека. «Тут ты или я», – жестоко подумал Квинт, вонзая меч в раскрытый рот врага. Внутрь. И повернул. Ощущение рассеченной плоти, разрывающихся мышц, хруст костей. Вынул. За вынутым клинком хлынули струи крови. Квинт почувствовал, как красный поток обдал его лодыжки и ступни. Он посмотрел по сторонам. Второй конник лежал на земле, страшные раны у него на шее и руках свидетельствовали о сноровке Урция. Конь с дротиком в ноге попятился к ним, фыркая от страха, но один из других гастатов ударил его плашмя мечом, и тот снова скакнул вперед.

Вскоре кровавые безумства на время утихли.

Квинт пощупал свой шлем, где его поразил копис, и ощутил большую зазубрину, но не дыру.

– Тебе здорово повезло, – сказал Урций. – Голова болит?

– Хуже, чем после ночной попойки, – уныло ответил товарищ.

– Можешь сражаться?

Ярость сменила в Квинте растерянность. Нужно исправить такой грубый промах, даже если не совсем готов. Нужно держаться вместе с товарищами.

– Да.

Урций слишком хорошо знал его, чтобы спорить, и кивнул в сторону сиракузской пехоты.

– Они испугались, видишь? До сих пор не сомкнули строй. Никто из наших еще не ударил на них с фронта. Давай покажем им. Колонной по четыре, в две шеренги. Вперед!

Его товарищи согласно заревели. Они построились, и Квинт был рад, что командование принял Урций. Они с приятелем стояли бок о бок, прикрывая друг друга. Оставшиеся четверо пристроились за ними, чтобы обеспечить инерцию наступления и быть готовыми, если понадобится, встать в первый ряд.

– Пошли! – скомандовал Урций. – Попарно!

Задев тела конников и мертвой лошади, они двинулись на сиракузцев. «Неужели все вражеские командиры убиты или ранены? – подумал Квинт. – Или у них просто плохая дисциплина?» Никто из пехоты не выстроился им навстречу. Вместо этого враги откатились, чтобы встретить атаку с обеих сторон дороги. Видя, что предоставляется возможность, Квинт издал торжествующий рев. Если все получится, то можно опрокинуть их одним наскоком.

Все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Какая-то фигура в величественном аттическом шлеме обернулась и увидела их. Человек выплюнул грязное ругательство и проревел команду. Солдаты начали исполнять, чтобы встретить Квинта с другими гастатами. Через несколько биений сердца выстроилась стена щитов. Всего десять или около того, но это были массивные греческие щиты, прикрывавшие воинов от глаз до ступней и смыкавшиеся с соседними с обеих сторон.

– Ничего. Придется сражаться, – сказал Урций, оскалив зубы. – Если мы немедленно не разгромим этих грязных скотоложцев, то и никогда не сможем.

У Квинта страшно болела голова, и в горле чувствовался вкус желчи, но пути назад не было. Он не мог покинуть товарищей, не мог сбежать. Не мог предать своего отца, который отдал жизнь за Рим.

– Пошли.

– С нами, ребята? – крикнул Урций.

– Да! – последовал ответ.

Несмотря на весь свой страх, Квинт любил дух товарищества в такие моменты. Любил, когда товарищи стоят плечом к плечу рядом с ним и за спиной. Они будут стоять за него горой, потому что он ответит им тем же. И если ему суждено погибнуть, то здесь – лучшее из мест для этого.

От сиракузцев их отделяло пятнадцать шагов. С такого расстояния можно было разглядеть щиты, смертоносные наконечники копий. Когда восемь гастатов налетели на них, вражеский строй поколебался, но не сломался. Командир позади продолжал выкрикивать команды. Квинт ненавидел его. Это по его вине им пришлось иметь дело со стоящими, а не бегущими солдатами. Но он был вне их досягаемости. В бою же их ждет верная смерть. Греческие копья гораздо длиннее, чем римские гладиусы.

Тринадцать шагов. Десять.

С изумлением Квинт увидел, как, будто из ниоткуда, прилетел дротик и попал сиракузскому командиру в лицо. Грек поднял руки, чтобы схватить древко, но силы его ушли. Он еще стоял, но был уже мертв. Со страшным задыхающимся звуком мужчина упал и исчез из виду. Вой ужаса поднялся среди окружавших его солдат. Головы стоявших в переднем ряду повернулись назад посмотреть, что случилось. Они непроизвольно сделали шаг назад.

– Бей их, СКОРЕЕ! – прозвучал голос центуриона.

В мгновение ока баланс сил изменился. Уверенность отхлынула от сиракузцев и нахлынула на гастатов. Коракс метнул дротик, каким-то образом догадался Квинт. Сиракузцы не выдержат, когда римляне ударят по их строю, также догадался он.

Как и требовалось, гастаты замедлили шаг перед столкновением с сиракузцами – ведь если налететь на противника слишком быстро, теряешь опору. И все же, когда они столкнулись, послышался оглушительный треск. На мгновение Квинт вспомнил другую битву, когда такой же звук прозвучал, как удар грома, от которого затряслась земля. Это было на кровавом поле у Канн. Сегодня будет не так, подумал он в ярости. Сломать стену щитов – и они побегут. Перед ним сверкнуло копье, но он пригнулся за щит, и наконечник прошел над головой. Квинт повторил движение, какое применил против конника, используя силу бедер, чтобы навалиться на сиракузца. Противник пошатнулся, но щиты с обеих сторон удержали его щит в линии. Однако сиракузец не был готов к тому, что Квинт воспользуется мечом. Вместо того чтобы оттянуть правую руку назад, юноша снова выбросил ее вперед, в то же время толкая сиракузский щит своим щитом, и поразил противника в шею. Когда враг умер, он уже не мог помешать Квинту убрать его щит из выстроенной стены.

Забыв о головной боли, боец издал воинственный крик и ринулся в образовавшуюся брешь. Это было невероятно опасно – он не раз видел, как люди погибали, бросаясь подобным образом на врага, – но не стоило упускать такую возможность. К своему облегчению, юноша больше не увидел перед собой сиракузцев, а лишь тыльную сторону двух стен из щитов, выстроенных, чтобы сдержать нападение римлян с обеих сторон дороги. Между ними стоял командир, выкрикивая команды одной и другой группе. Он не видел, что проделал Квинт.

Тот повернулся и ударил вражеского солдата в спину, пробив клинком его холщовый панцирь и таким образом удвоив ширину бреши во вражеском строю. Туда устремился Урций, а Квинт повернулся в другую сторону и зарубил сиракузца, стоявшего с другой стороны от первого убитого. Теперь он мог немного осмотреться.

– Они удерживают остальных наших парней, но еле-еле.

– Любой удар с тыла сломит их, – тяжело дыша, откликнулся Урций.

– Потом вторая группа тоже рассыплется.

– Да.

Через мгновение подоспели еще пять или шесть их товарищей, убив или обратив в бегство оставшихся сиракузцев. У двоих кровоточили легкие раны, но лица мрачно скалились.

Квинт рассмеялся. Забавно: спасение от объятий смерти творит с людьми странные вещи.

– Готовы? Еще усилие, и мы прибьем к стене шкуры этих ублюдков.

Гастаты откликнулись кровожадным воплем. Они быстро построились снова – четверо в первом ряду и оставшиеся трое во втором.

– РИМ! – взревел Квинт, и они двинулись вперед.

Даже в пылу боя юноша расслышал свист Коракса и плюнул вслед бегущим сиракузцам, которых преследовал, – толпу человек из тридцати. Они со всех ног бежали на юг. Бросив щиты и оружие, а многие – даже шлемы, вражеские солдаты бежали без оглядки, забыв раненых товарищей. Ими руководило только одно – желание спастись.

Боевая выучка взяла свое, и Квинт постепенно остановился. Рассудительность возвращалась к нему с каждым тяжелым вдохом. Вскоре он уже был рад, что его отозвали назад. Рубить сиракузцев легко, когда они сломлены и на первых сотнях шагов их безудержного бегства. Но на определенном этапе всегда случалось, что преследование противников, больше не обремененных оружием и доспехами, становилось настоящим испытанием на выносливость. Квинт был рад дополнительной защите от своей кольчуги, но она весила в десять раз больше, чем бронзовый нагрудник и спинные пластины, которые он носил как недавно произведенный в гастаты.

Воин окликнул своих товарищей, не все из которых слышали свист Коракса. Урций последовал его примеру. Звать пришлось лишь горстку солдат. Все уже достаточно повоевали, чтобы понимать, когда дело завершено. Они знавали бойцов, преследовавших противника с таким пылом, что отрывались от остальных и сами становились добычей. И это, вдалбливал Коракс, еще один способ глупо погибнуть.

Они пошли по дороге обратно, двадцать с лишним гастатов, забирая у убитых мехи с водой и по пути добивая тяжелораненых сиракузцев. Трудно сказать, сколько вражеских пехотинцев валялось вокруг, но точно не меньше сотни. Конница понесла еще большие потери. Квинт видел двух-трех всадников, галопом спасавшихся от побоища, но и только. Несмотря на чихавшего гастата, засада удалась на славу. Тех из врагов, кто мог ходить, погнали толпой к месту засады.

Коракс допрашивал пленного и прервался при их появлении. Уголок его рта чуть приподнялся – это был намек на улыбку.

– Услышали мой свист?

– Так точно, – ответил Квинт.

– Какой-нибудь болван еще преследует сиракузцев?

– Никак нет.

– Хорошо. Среди захваченных есть командиры?

– Ни одного, центурион.

– Тогда убейте всех. Мы пленили заместителя их главного. Так или иначе, он у меня запоет, как канарейка.

– Есть.

Квинт не был удивлен. Коракс нуждался в сведениях, и если пленные не могли ничего сообщить, то какая от них польза? Запас провизии при них был малый, а у римлян не хватало ни пищи, ни солдат, чтобы кормить и охранять даже несколько пленников. Хладнокровное убийство людей не доставляло Квинту удовольствия, но приказ есть приказ. Он посмотрел на товарищей, приготовивших мечи.

– Вы слышали центуриона, братцы.

– А ты останься, Креспо.

Квинт удивленно уставился на Коракса.

– Центурион?

– Немного говоришь по-гречески?

Сам факт, что командир спросил об этом, свидетельствовал о многом. Юноша давно гадал, не подозревает ли Коракс, что его происхождение совсем не таково, как он говорил при зачислении в войско. Квинт сам не знал, почему ему так казалось, – просто иногда центурион смотрел на него как-то странно. Чуть поколебавшись, но понимая, что чем дольше медлит с ответом, тем скорее тот покажется ложью, Квинт ответил:

– Чуть-чуть, командир, – и, чувствуя неловкость, начал сочинять: – Я научился греческому, когда…

– Не нужно ничего объяснять. Я его совсем забыл. Иди сюда и переводи.

– Есть.

С двойным облегчением – оттого, что избежал расспросов и что не придется участвовать в казни пленных, – Квинт отвернулся от всхлипывающих сиракузцев, которые сбились в кучу, когда Урций и остальные приблизились к ним.

Ладно скроенный бородатый командир, на несколько лет старше Квинта, был легко ранен в правую руку, но в остальном невредим. Он заносчиво посмотрел на юношу и по-гречески спросил:

– Все мои люди будут зарезаны?

Коракс понял.

– Да. Каждый убитый – это одним мечом меньше на подступах к Сиракузам.

Квинт посмотрел на грека.

– Ты понял?

Тот скривил губы.

– Не совсем.

Квинт перевел.

– То же ожидает и меня?

Переводчик не ответил, и пленник сказал:

– Твой начальник дерьмово говорит по-гречески.

Квинт взглянул на Коракса, который расхохотался.

– Самоуверенный придурок, этого у него не отнимешь. И он прав. Я уже узнал, что его имя Клит и что он заместитель командира фаланги, половина которой была в дозоре. Командиром являлся один из конников. Он лежит на дороге, потеряв половину головы. Больше я ничего из его слов не понял.

– Что у него спросить, центурион?

– Цель их дозора. Есть ли у них еще войска в данном районе? Начнем с этого.

Квинт посмотрел на Клита.

– Ты говоришь по-нашему?

– Знаю лишь несколько слов. – Он презрительно пожал плечами. – Порядочные сиракузцы не видят нужды в вашем языке. Зачем? – Он ткнул подбородком в сторону захваченных Квинтом и Урцием пленников, многие из которых были уже зарублены. – Вы – грязные дикари.

– Как будто ваши солдаты на такое не способны, – равнодушно ответил Квинт. – Удивительно, что вы не интересуетесь латынью. Гиерон полвека был верным союзником Республики.

Снова презрительный взгляд.

– Проклятый тиран! Ты же знаешь, не все его поддерживали. Многие знатные сиракузцы счастливы видеть власть в руках Гиппократа и Эпикида.

– Понятно. – Квинт быстро перевел его слова Кораксу, после чего снова посмотрел на Клита. – Что вы делали здесь?

– Дышали воздухом. Вокруг Этны он особенно полезен для здоровья.

– Не валяй дурака, – сказал Квинт, выходя из себя. – Мы вытянем из тебя сведения, по-хорошему или по-плохому. Казнь твоих людей – только начало. Поверь, с центурионом шутки плохи.

Клит как будто чуть потерял уверенность, но потом снова вздернул подбородок.

– Зачем мне что-то вам говорить? Все равно вы меня убьете.

– Есть еще сиракузские войска в нашем районе?

Клит злобно уставился на него.

– В чем дело? – спросил Коракс. – Если этот пес скажет что-то стоящее, я могу его отпустить. А если нет – что ж…

Квинту стало неловко от мысли давить на своего центуриона, но не хотелось давать Клиту ложного обещания.

– Этому можно верить, центурион?

– А ты не из робких, парень. – Глаза Коракса пробуравили Квинта, но тот не отвел взгляда.

Казалось, прошло долгое время, прежде чем центурион ответил:

– Если его сведения окажутся полезными, он может быть свободен. Однако скажи этой грязной крысе, что я буду внимательно следить за ним. Если заподозрю хоть малейший обман, малейшую ложь, то перережу ему горло лично.

– Есть. – Квинт повернулся к Клиту. – Расскажи нам, что знаешь. Если сведения окажутся полезными, мой центурион гарантирует, что тебя отпустят.

– Почему я должен вам верить?

– Он дает слово, и я тоже, – сказал юноша.

Возникла пауза. Он видел, что Клит борется с собой, и подтолкнул его:

– Нет никакой славы в том, чтобы умереть лишь потому, что погибли твои солдаты.

– Что вы хотите знать?

– Я был при Каннах, – спокойно ответил Квинт. – Ты наверняка слышал о побоище в тот день. К заходу солнца почти никто из римлян не уцелел. Оставшиеся в живых оставили всякую надежду – кроме моего центуриона. Он вывел нас, и мы пробились в безопасное место. За это нас с позором отправили в Сицилию. Тем не менее лучше быть здесь живым, чем если бы мои побелевшие кости лежали в грязи в Италии.

Клит посмотрел на него с некоторым уважением.

– Хорошо. Мы послали к вам дозор с целью узнать, не двигаются ли римские войска на юг. Гиппократ и Эпикид знают, что Марцелл собирается предпринять наступление на город, и хотят знать, когда.

Квинт перевел Кораксу. Тот ответил на ломаном греческом:

– Звучит разумно. Продолжай.

– Есть еще поблизости ваши войска? – спросил переводчик.

– Поблизости нет.

Это обрадовало Коракса.

– А какова сила сиракузского гарнизона?

Квинт перевел. Пленник нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся.

– Какая разница, если вы узнаете? Вам никогда не взять город. В его стенах до тридцати тысяч вооруженных солдат.

– Тридцать тысяч? – переспросил Коракс, который понимал числа. – И сколько из них профессиональных солдат?

Тут же вопрос был задан по-гречески.

– Более двух третей. Когда начнется осада, у них будет время обучить остальных, – с вызовом ответил Клит. – Кроме того, Гиппократ и Эпикид освободили около пяти тысяч рабов, и те пополнят войско. Их вооружили и обучают.

Кораксу понадобилось какое-то время, чтобы переварить это, но он никак не прокомментировал. Такое количество защитников означало стойкое сопротивление любому штурму. Квинт и так не думал, что взять город будет легко, но это была плохая новость.

– А как насчет катапульт и прочих орудий? Сколько их? – спросил Коракс.

– Катапульт? – Клит расслышал это слово. – Точно не знаю, но много. Десятки и десятки, от маленьких до ужасных, способных метать камни размером с алтарь в храме. – Он подмигнул. – У нас нет недостатка в средствах защиты.

Центурион нахмурился, когда Квинт перевел слова пленника.

– Неудивительно, – проворчал он. – Такой город, как Сиракузы, не простоял бы сотни лет без надежной защиты. Там наверняка есть собственные колодцы, и провизии хватит на много месяцев. Не считая снабжения по морю – его будет трудно пресечь. Осада может оказаться долгой. – Он посмотрел на Клита. – Но в конце концов Рим победит.

– Это мы еще посмотрим, – ответил тот, когда воин перевел. – Скоро нам на помощь придет Карфаген.

Слово «Карфаген» и тон, каким ответил Клит, не требовали перевода, но Квинт все же перевел. Услышав, Коракс осклабился, отчего лицо его стало еще страшнее.

– Когда-нибудь мы увидим, кто оказался прав, – и ставлю свое левое яйцо, что это будет не он. Переведи этому псу. И пускай он идет.

– Меня не устроит лишь одно яйцо твоего центуриона, – сказал Клит с улыбкой, но она не коснулась его глаз, выражавших совсем другое.

Квинт не удосужился перевести.

– Ты свободен.

Клит наклонил голову в сторону Коракса, тот ответил тем же.

– Могу я взять меч? – спросил грек, указав на изящный копис на земле рядом, и Квинт восхитился его бесстрашием.

– Он хочет взять свой меч, центурион.

– Для этого он должен поклясться, что не будет нападать ни на кого из наших людей ни днем ни ночью, – ответил Коракс.

Квинт подошел и подобрал оружие. Клинок был покрыт кровью. Римской кровью, злобно подумал гастат и с опаской приблизился к Клиту. Он никогда не возвращал оружие врагу.

– Ты должен дать клятву не причинять нам вреда ни днем ни ночью.

– Клянусь перед Зевсом Сотером не делать этого, – сказал Клит, протянув руку к копису.

Квинт поколебался в нерешительности. Они смотрели друг на друга поверх меча. В глазах Клита пылал огонь.

– Если мы встретимся снова, я убью тебя и твоего центуриона.

– Можешь попробовать. Мы будем готовы, – злобно ответил Квинт. – А теперь иди.

Без лишних слов Клит перешагнул через тела своих солдат и пошел по направлению к Сиракузам.

– Мужественный человек, – заметил Коракс. – Если все защитники Сиракуз похожи на него, осада может продлиться дольше, чем думает Марцелл.

Глава IV

– Мы увидим бабуку?

Аврелия улыбнулась. Тонкий голосок Публия, как всегда, коверкал слово «бабушка». Ее мать терпеть такого не могла. Сколько бы дочь ни говорила ей, что он в конце концов научится говорить правильно, Атия всегда поправляла его. Мать с нежностью смотрела на сына сверху, держа за ручку.

– Да, милый. Скоро мы увидим бабушку. Уже недалеко.

Уже вовсю было утро – самое безопасное время, чтобы прогуляться по Риму, а эта часть Палатина была респектабельным районом. И все же серые глаза Аврелии обежали людную улицу, высматривая возможные опасности. Жестокое нападение, пережитое ею перед рождением Публия два с половиной года назад, навеки оставило рубец. Элира, ее иллирийская рабыня, шла за нею по пятам – компания и одновременно ограда от преступников. В двух шагах впереди шел Агесандр. После смерти Суни, друга Ганнона, Аврелия не доверяла отцову надсмотрщику, даже боялась его, но на грязных улицах столицы была рада присутствию мужчины.

Ничего странного, что он тоже был здесь. Когда им пришлось покинуть свое поместье, а потом и саму Капую, Агесандр остался без настоящего дела. Однако он прожил с семьей много лет. Как бы само собой, он стал слугой и телохранителем для Атии, матери Аврелии. В течение полных хаоса страшных недель после Канн, когда сделалось ясно, что Фабриций не вернется домой, Агесандр стал для Атии незаменимым. Теперь, когда мать и дочь жили в Риме, он почти не отходил от нее. Аврелия, жившая рядом в доме своего мужа Луция, не стала возражать против этого, понимая тоскливое настроение матери. Ей не приходилось видеть его каждый день, но в такие дни, как сегодня, он действительно обеспечивал безопасность.

Аврелия рассматривала сзади Агесандра. Он был кривоног и жилист, каким она и помнила его всю жизнь. Единственным видимым признаком старения были участки седых волос над ушами. В правой руке у него небрежно болталась дубинка, но Аврелия знала, как быстро Агесандр умел вертеть ею в воздухе. Где-то у него был припрятан и кинжал – в этом она не сомневалась. В свои пятьдесят или чуть меньше он по-прежнему имел устрашающий и безжалостный вид. Люди старались уступать ему дорогу, что делало путь намного легче. Аврелию снова кольнула мысль, что он двигается быстрее, чем обычно, хотя ее сын на руках становился все тяжелее.

– Агесандр, остановись. Мне нужно немного отдохнуть.

Тот повернул голову. Аврелии показалось, что она заметила выражение нетерпения у него на губах, но оно прошло так быстро, что она не была уверена.

– Конечно. Вон там. – Он указал налево от нее.

В нескольких шагах посетители сидели на табуретах за стойкой открытой таверны.

Аврелия со вздохом облегчения поставила Публия на землю, и ее ноздрей достиг запах жареных колбасок и чеснока. И не одна она почувствовала запах.

– Кой-баски? – пропищал сын. – Кой-баски?

– Не сейчас, милый, – сказала она, а заметив, как Агесандр постукивает носком сандалии по земле, ощутила раздражение. – В чем дело?

– А? – Его лицо ничего не выражало.

– Ты как будто нервничаешь. Нам что-то угрожает? Какая-то опасность?

Его глаза обежали прохожих и вернулись к ней.

– Нет.

С тех пор как Агесандр у нее на глазах зарезал Суни, Аврелия боялась его. Она до сих пор была не в состоянии подробно расспрашивать его.

– Что-то происходит. Что?

Маска на мгновение спала, и Аврелия увидела в глазах провожатого страх. Ей стало не по себе. После Канн их жизнь обрела какую-то стабильность. Правда, она мало виделась со своим мужем, а Квинта и его друга Гая не видела вовсе, но ее время занимал Публий. Жизнь катилась без потрясений. Никто из ее близких не был ранен или убит.

– Агесандр, скажи мне, что происходит?

– Ваша мать, – неохотно проговорил он. – Она не очень хорошо себя чувствует.

– Я видела ее неделю назад, – возразила Аврелия.

Мать упоминала, что несколько недель плохо спала и что немного потеряла в весе, но какая женщина будет жаловаться на это? Первое было нормально, а второе всегда казалось желанным.

– Тогда она была здорова.

– Кой-баски, мама, – сказал Публий и шмыгнул к стойке. – Кой-баски!

Бросившись за сыном, Аврелия не расслышала ответ Агесандра. Она привела ухмыляющегося Публия обратно с половинкой колбаски, которую дала ему веселая добродушная женщина у стойки, и снова спросила:

– Ну?

Он не смотрел на нее.

– Ее сильно тошнило. Жаловалась на боль в животе.

– Наверное, что-то съела?

– Сомневаюсь. Я ел то же самое, и здоров. – Он взглянул на улицу. – Мы можем идти дальше?

Аврелия взяла Публия и пошла за Агесандром. Она заметила взгляд Элиры, когда он упомянул, что ел то же, что и Атия, так что не она одна представила худшее.

– Мать беспокоится, что ее отравили?

При слове «отравили» многие прохожие заинтересованно обернулись, но ей было все равно.

– Вовсе нет. Говорю же, мы ели одно и то же.

Значит, не еда. Мать пила только воду из родника – значит, и не питье, решила Аврелия.

– К ней являлся врач?

– Сегодня утром. Поэтому я и пришел за вами.

Теперь женщину действительно охватила тревога.

– Почему? Что он обнаружил?

Провожатый не ответил, и Аврелия ускорила шаг, чтобы его догнать. Публий подскакивал и радостно булькал, принимая это за гонки.

– Агесандр, что он сказал?

Мужчина бесстрастно посмотрел на нее.

– Ваша мать не велела говорить вам. Она хочет сказать сама.

– Понятно. – Губы Аврелии сжались в тонкую линию, но внутри ее охватила паника. Она не слышала, чтобы мать когда-либо так вела себя. Глубоко вздохнув, молодая женщина ласково улыбнулась Публию: – Скоро увидим бабушку, мой дорогой! – а Агесандру сказала: – Пошли скорее.

Всю оставшуюся дорогу все, кроме Публия, угрюмо молчали.

Когда Аврелия вошла, Атия села в постели и сделала попытку разгладить измятые простыни.

– Аврелия, Публий! Как поживает мой маленький солдат?

– Ба-бука! Ба-бука! – Публий бросился на ложе в бабушкины объятия.

Аврелия ласково смотрела на их встречу, стараясь скрыть свое потрясение. Застать мать в постели в такой час уже само по себе достаточно необычно, но в темной комнате и в таком виде? Прошло семь дней с их последней встречи, а Атия постарела лет на десять, если не больше. Тусклое освещение не могло скрыть ни ее серого лица, ни того, что ее остро очерченные скулы не были, как обычно, припудрены охрой. Черные волосы, обычно убранные назад, теперь свисали безвольными прядями с обеих сторон осунувшегося лица.

– Как ты себя чувствуешь, мама? – спросила Аврелия, злясь на тупость своего вопроса.

Тусклая улыбка.

– Уже лучше, но также и хуже. С помощью богов выздоровею. – Атия поворошила волосы Публия. – Хочешь сладкий пирожок, мой маленький солдатик?

– Да! Да!

– Тогда беги на кухню. Спроси повара, есть ли у него что-нибудь для тебя.

Аврелия пропустила сияющего Публия, после чего вошла в спальню матери и сморщила нос от отвращения.

– Здесь так душно… Когда ты последний раз тут проветривала? Не стоит весь день проводить здесь. Выйди во двор. Сегодня чудесное утро. От свежего воздуха тебе станет лучше.

Не сказав ни слова, Атия скинула одеяло и свесила ноги к полу. Они тоже похудели.

Внезапно Аврелия ощутила себя старой. Заметила мать или нет, но их отношения изменились. Теперь она заботилась об Атии, а не наоборот. Чем бы ни кончилась болезнь матери, их роли не станут такими, какими были прежде. Это естественное развитие отношений между родителями и детьми, поняла она, но не то, чего хотелось в настоящий момент. Аврелия дала Атии руку, и вместе они вышли из дому. Дневной свет не прибавил матери привлекательности, и дочь пыталась подавить тревогу. Мешки под глазами у женщины были глубоки, как кратеры, она согнулась и не могла идти выпрямившись. Вряд ли что-то серьезное, говорила себе Аврелия. Мать крепка, как скала, она никогда не болела. Дочь подвела ее к деревянной скамейке по дорожке, выходившей через колоннаду в солнечный двор, любимое мамино место. Аврелия подозревала, что здесь мать думала о Фабриции.

– Посмотри, солнышко по-прежнему сияет. Для тебя.

– Ах, – прошептала Атия, и ее глаза осветились. – Я соскучилась по сидению тут.

«Да пребудет с нею Эскулап», – вознесла молитву Аврелия. Она, наверное, слаба, как котенок, раз не могла сама пройти такое расстояние.

Мать и дочь сели рядом, и Атия с облегчением вздохнула. Из кухни слышались счастливые крики Публия. Над головой маленькая птичка выводила веселые трели, радуясь, что зима кончается. С улицы доносились крики бродячего торговца съестным. Раб задержался во дворе, якобы ухаживая за виноградными лозами, но то и дело поглядывал на женщин.

– Агесандр говорит, что ты плохо себя чувствуешь.

– Да, уже несколько недель.

– Почему ты не сказала?

Неосознаваемое чувство вины и страх за мать выразились раздражением.

– Когда я видела тебя прошлый раз, ты казалась здоровой! Ты упомянула, что похудела и плохо спишь, но казалось, что беспокоиться не о чем.

– Я сама так думала. У меня бывало такое, когда я была моложе. Однако тогда проходило. А теперь – нет.

– И потому ты позвала врача.

Усталый кивок.

– Кто это был?

– Конечно, грек. Его когда-то рекомендовал мне Луций.

Аврелия ощутила некоторое облегчение. Если врача рекомендовал ее муж, то это не один из многих шарлатанов, которые охотятся за больными.

– Надо было звать его раньше, – упрекнула она мать.

– Что теперь говорить… Он осмотрел меня.

Нужно вытягивать из нее сведения клещами?

– И что? Он определил хворь?

– Думает, что да.

Пауза. Нетерпение Аврелии нарастало, но когда мать подняла на нее глаза, она увидела в них такую печаль, что раздражение сменилось паникой.

– Ч-что? Что он нашел?

Атия как будто не слышала.

– Я долго чувствовала вздутие живота, даже когда не ела много часов. Меня тошнило. Кожа зудела без видимой причины. Даже холодными ночами мне было жарко, и я потела, как в кальдарии.

Аврелия была озадачена, расстроена, напугана. Ей хотелось встряхнуть мать, но она в страхе сдержалась.

– Так что нашел врач, мама?

Атия положила ладонь на живот.

– Во время осмотра он нащупал там что-то.

Время остановилось. Хотя Атия сидела перед ней, она казалась где-то далеко – как будто Аврелия была на одном конце туннеля, а мать на другом.

– Что-то?

– Да. Какую-то опухоль.

– Опухоль, – тупо повторила дочь. – Где?

– Он не смог определить точно, но, похоже, в печени.

Женщине стало плохо. Если врач не ошибся…

– Он может тебя вылечить?

– Есть особые травы, из них он хочет приготовить мне какие-то лекарства. – Атия взмахнула тощими, кожа да кости, руками. – Говорит, что может помочь.

Единственным способом, чтобы сделать этот кошмар реальным, были горькие слова:

– Помочь, но не исцелить.

– Да.

– И нельзя ничего вырезать?

Вернулась тень прежней Атии, ее брови недоуменно поднялись.

– Ты сама знаешь ответ на этот вопрос, дитя мое.

Глаза Аврелии наполнились слезами. Она ощутила себя совершенно беспомощной.

– Так ты собираешься умереть? – прошептала она.

Мать скривила губы.

– Все мы умрем.

– Хватит! – крикнула Аврелия.

Краем глаза она увидела, как Агесандр повернул голову, чтобы посмотреть на них. Будь он проклят, подумала молодая женщина. Какое ему дело. Это моя мать.

– Ты знаешь, что я имею в виду. – Атия взяла ее руку и погладила. – Да, опухоль убьет меня. Врач полон сожаления, но уверен в своем диагнозе.

– Он мог ошибиться! – сказала Аврелия. Доверие Луция этому врачу могло быть ошибочным. – Мы позовем другого врача, чтобы осмотрел тебя.

– Я уже звала. Одна из соседок привела несколько дней назад. Увидев, как плохо я выгляжу, она привела своего мужа, врача, когда тот вернулся домой. Он нашел ту же опухоль.

Взгляд Атии был спокоен.

– Оба могли ошибиться.

Спорить было не о чем. Божественные силы творят то, что хотят, – как они сделали при Каннах, когда отец оказался в числе погибших. Будь они все прокляты! Печаль и гнев переполняли Аврелию, но потом она вспомнила свою реакцию – ярость, крики, проклятья богам, – когда услышала, что отец, вероятно, убит. Не стало ли это наказанием за ту вспышку? Было трудно не подумать так. Женщине страстно хотелось повторить те же проклятия, но она не посмела. Через какое-то время после Канн Аврелия стала заискивать перед всеми богами пантеона, потратила целое состояние на жертвы и приношения в храмы, прося позаботиться о близких. И вот теперь, несмотря на все старания, беда обрушилась на мать…

Боги так переменчивы, так вероломны, с горечью подумала она. Но страх запечатал ей уста. Одной из причин молчания были Публий и ее брат, а другой – Гай и Ганнон. Пройдет еще много времени, прежде чем сыну исполнится пять, а до этого возраста чуть ли не половина детей умирает от каких-нибудь болезней. В Сицилии Квинта могут убить в любой момент. Это же можно сказать – если они еще живы – про Гая и Ганнона, к которым она по-прежнему питала сильные чувства. Аврелии было невыносимо думать о смерти тех, кого любила. Богов нужно улещивать любой ценой. Я должна быть сильной, подумала она. Ради матери. Она будет нуждаться во мне в ближайшие дни и недели. Аврелии удалось выдавить уверенную, хотя и фальшивую улыбку.

– Это не значит, что от третьего мнения не будет никакой пользы.

– Хорошо, – ответила Атия, закрыв глаза и подставляя лицо солнцу. – Делай что хочешь.

Такая демонстрация слабости вызвала у Аврелии прилив печали, но тут во двор выскочил Публий.

– Мама! Мама!

К женщине вернулось чувство реальности. Нужно продолжать жить ради сына, как и ради матери. Она надеялась, что скоро возвратится домой из своей деловой поездки Луций. Хотя они уже не были так близки, их отношения оставались крепки. Его присутствие в доме придаст ей силы, но пока она оставалась предоставленной самой себе.

– Я здесь, мой сладкий, – сказала Аврелия, открывая объятия.

Она была удручена и разочарована, когда третий врач, рекомендованный деловым партнером мужа Юлием Темпсаном, пришел к тому же диагнозу, что и два предыдущих. Он не знал о визите второго врача – мужа соседки матери, – поэтому на него не могло оказать влияния суждение того. Однако он уважал первого – грека, рекомендованного Луцием, который не раз приходил к ней и Публию и был серьезным врачом, чьи средства помогали. Последний пришедший был не менее искусен. Он тоже отнесся к Аврелии с большим сочувствием, сказав, что матери осталось жить несколько месяцев.

– Развитие болезни непредсказуемо, – сказал он. – Относитесь к каждому дню, как если бы это был ее последний день, но говорите себе, что к сатурналиям она еще будет жива.

Аврелия ухватилась за его совет, он придавал сил в тяжелое последующее время. Женщина сразу написала Квинту, сообщая о болезни матери. К ее горькой радости, короткое известие от него прибыло на следующий день после того, как она отправила свое. Жизнь в Сицилии тяжела, писал брат, но он здоров и бодр. Он ни в чем не нуждается и мечтает, чтобы боги даровали то же самое семье. Прочтя такие строки, Аврелия разразилась слезами. Известия от Луция из Регия, что его задерживают дела по меньшей мере еще на две недели, сделали ее жизнь еще невыносимей. У нее не было времени погрузиться в свое горе. Публий свалился с приступом тошноты и диареи, и болезнь на неделю приковала его к постели. В ужасе, что сын подхватил холеру или что-то подобное, Аврелия дважды в день звала к нему врача. Несмотря на свое недоверие к богам, она совершила жертвоприношения в храмах Эскулапа и Фортуны. К ее огромному облегчению, Публий начал постепенно, но неуклонно выздоравливать. В то утро, когда ему стало лучше, Аврелия поспешила в дом Атии. Пока ребенок болел, она воздерживалась от визитов из страха заразить мать. Ей пришлось положиться на Агесандра, который ежедневно выступал в роли посланника.

Неделя тянулась месяц, а то и два, подумала она с горечью. Ее мать сидела на той же скамейке, где Аврелия впервые узнала о ее болезни. Она еще больше похудела и напоминала жертву голода. Кожа обтягивала кости. От ее вида у Аврелии сердце облилось кровью.

– Мама, – проговорила она бодрым тоном, – вот ты где…

Атия обернулась, и Аврелия с ужасом увидела, что белки ее глаз пожелтели, и такой же оттенок приобрело лицо. Если так пойдет и дальше, решила Аврелия, она не протянет до весны.

– Доченька. – Ее голос звучал хрипло и слабо. – Где Публий?

– Я оставила его дома с Элирой. Он еще не совсем поправился.

– Бедный малыш. Я надеялась увидеть его…

– Завтра я приведу его, мама. – Аврелия держала в руках закрытый горшочек. – Я сварила тебе супу. Овощного, твоего любимого. Тебе надо немного поесть, чтобы вернуть силы. – Она повернула голову в поисках раба, чтобы принес чашку и ложку.

– Я поем позже, – прервала ее Атия. – Не сейчас.

Аврелия заметила бусинки пота на лбу матери.

– Хорошо, – грустно сказала она.

– Подойди. Посиди со мной. – Атия похлопала по скамейке.

Борясь со слезами, молодая женщина села и поставила суп на землю перед собой. Они сцепили руки.

– Ты – точная копия своего брата, – вдруг сказала мать. – У тебя те же черные волосы, те же глаза, тот же подбородок… – Она вздохнула. – Как бы я хотела, чтобы он был здесь.

Тоска в голосе Атии вызвала у Аврелии слезы.

– Ты увидишь его, – солгала она.

– Не увижу.

Дочь притворилась, что не услышала.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я никогда не хитрила, доченька. Я умираю.

Несмотря на очевидность того, что видела перед собой, Аврелия была потрясена.

– Не говори так, мама!

Атия взяла ее руку и положила себе на живот.

– Пощупай.

В ужасе, но завороженная, Аврелия повиновалась. Было явное ощущение, как под рукой течет жидкость.

– Что это значит? – прошептала она.

– Моя печень не работает. Опухоль выросла вдвое, говорит врач, а то и больше. Я не удивляюсь. Теперь меня постоянно тошнит. Даже после воды рвет. И есть признаки еще хуже, о которых я не хочу, чтобы ты знала.

Дочь погладила пальцы матери, стараясь взять себя в руки.

– Сколько осталось, по мнению врача?

Усталый смех.

– Нынче, думаю, я знаю это лучше него. Еще несколько дней, и всё.

На Аврелию снизошло странное чувство успокоения.

– Ты уверена? – услышала она свои слова.

– Да.

Пожелтевшие глаза Атии были безмятежны.

– Я встречусь с Фабрицием раньше, чем представляла. Как я соскучилась по нему!

«Но ты оставишь меня! У меня нет друзей в Риме, и я общаюсь только с Публием», – хотелось крикнуть Аврелии, но вместо этого она сказала:

– Он будет очень рад тебя видеть, мама.

Женщины молча посидели еще немного, Атия задумалась о чем-то своем, а Аврелия пыталась отвлечь свои мысли приготовлениями, какие скоро надо будет сделать. Не в первый раз она прокляла войну, которая не давала Квинту возможности присутствовать на похоронах или провести их у себя дома близ Капуи. Правители этой местности теперь поддерживали Ганнибала.

– Ты решила, где бы хотела, чтобы тебя… – ее голос прервался. – Похоронили…

Атия погладила ее по щеке ласковее, чем когда-либо.

– Ты должна быть сильной, доченька. Ты нужна Публию. Ты – опора своему мужу. Квинту тоже нужны твои письма. Ты – центр всей семьи.

С трудом глотнув, Аврелия кивнула.

– Да, мама. Я лишь хотела сказать, что фамильный мавзолей слишком далеко, и до него опасно добираться.

– Я разузнала. Будет недорого возвести простой памятник на Аппиевой дороге. Агесандр может рассказать подробнее о каменщике, с которым я говорила. Мой прах можно положить в могилу после сожжения, чтобы оставался там, пока не закончится война. А потом ты сможешь отвезти его в Капую. Мне бы хотелось, чтобы рядом с моей урной стояла урна с именем твоего отца.

У Аврелии было такое ощущение, будто содрали коросту со старой раны. Костей ее отца так и не принесли ей. Среди бессчетных тысяч других они так и лежат безымянными на кровавом поле у Канн.

– Конечно, мама.

– Значит, решено. – Атия улыбнулась. – С тех пор как заболела, я несколько раз составляла завещание. Естественно, поместье и оставшиеся рабы достанутся Квинту. А также оставшиеся деньги. Несмотря на мои траты по обустройству дома, немного осталось. Продажа сельскохозяйственных рабов увеличит сумму. Тебе я оставляю мои драгоценности и личные вещи.

Дочь склонила голову.

– Спасибо, мама.

– Осталось немного. Часть пришлось продать, чтобы расплатиться с этим стервятником Фаном. – Хрупкий смешок. – Если можно сказать о войне что-то хорошее, так это что он присоединился к капуанцам, которые оказались изменниками. После Канн мне не пришлось платить ему. Сейчас мы не можем приблизиться к нашему поместью, но когда-нибудь, когда Ганнибала разобьют, Квинт сможет вернуться туда. Оно снова станет нашим.

Аврелия верила, что в конфликте с Карфагеном Рим в конечном итоге возьмет верх, но не было уверенности, что брат вернется живым. Она запретила себе думать о такой мрачной перспективе. И так хватало печалей.

– Я тоже съезжу в наше поместье. Будет чудесно увидеть его снова, – сказала она, думая не о фамильной гробнице, а о том, как последний раз была там и поцеловала Ганнона. Ее охватило чувство вины за то, что в такое время может думать о нем.

– И еще одно.

Молодая женщина вопросительно посмотрела на мать.

– Когда я умру, Агесандра нужно отпустить на волю и освободить от обязанностей перед семьей. Полжизни, и даже больше, он верно служил нам. После смерти твоего отца его помощь мне была неоценима. Я знаю, что он хочет вернуться в Сицилию, пока не умер сам, и если в моей власти выполнить его желание, пусть оно исполнится. – Она посмотрела на Аврелию. – Полагаю, ты не будешь этим расстроена?

– Нет. Сделаю так, как ты хочешь.

«Буду рада его уходу», – подумала дочь.

– Ну, хватит говорить о смерти, – проговорила мать. – Я хочу послушать про Публия.

Аврелия была более чем рада поговорить о сыне.

На следующий день Атия впала в забытье, и Аврелия вместе с Публием и Элирой переехала в ее дом. Она не хотела пропустить смерть матери. Доверив сына заботам Элиры, молодая женщина день и ночь сидела у ложа больной. Иногда она пыталась заставить ее проглотить хоть немного жидкости, да что толку… В короткие промежутки времени, когда приходила в сознание, больная отказывалась от пищи и воды. Дочь лишь вытирала лоб матери мокрой тряпочкой и меняла простыни, и на этом ее роль заканчивалась. Она пыталась смириться с горестной действительностью, но получалось с трудом. Аврелия не оставалась одна: она каждый день виделась с Элирой и Публием, но не могла открыть душу ни ей, желая сохранить дистанцию между ней и собой, ни ему. Когда к матери заглядывал Агесандр, она избегала его. Еще два дня прошли в таком одиночестве. На четвертый день мать вновь очнулась и как будто немного окрепла. Было глупо надеяться – и все же нельзя было удержаться от надежды. Они недолго поговорили – о том о сем, о детстве Атии в Капуе, – пока мать не спросила о Публии.

– Я хочу поговорить с ним в последний раз, – сказала она.

Аврелия затрепетала от чувств, когда ее сын оказался в комнате, но он не понимал тяжести ситуации. Как любой малыш, Публий по-настоящему не понимал, что такое смерть. Поцеловав на прощанье Атию, он был вполне счастлив, когда Элира увела его из комнаты, пообещав медовую булочку.

– Пока, бабука, – сказал он через плечо.

– Благословляю его, – прошептала умирающая и закрыла глаза. – Он хороший мальчик. Я буду скучать по нему. И по тебе.

– И нам тебя будет очень не хватать.

Аврелия поцеловала мать в лоб. Атия больше не говорила. Она как будто копила остатки сил, чтобы попрощаться, подумала молодая женщина. По щекам ее текли слезы.

Вскоре после захода солнца больная пошевелилась под одеялом, и дочь, задремавшая на табурете у ложа, сразу проснулась. Она убрала с лица матери пряди тонких, легких волос и прошептала какие-то ободряющие слова – ей хотелось верить, что ободряющие. Атия дважды выговорила:

– Фабриций, – и глубоко вдохнула.

У Аврелии замерло сердце. Даже после всех этих дней она не была готова к концу.

Мать сделала долгий, медленный выдох.

Аврелия не знала, был ли это последний вздох, но все же нагнулась и коснулась губами губ матери. Если возможно, нужно поймать душу в момент выхода из тела. Дочь сидела, выпрямив спину и глядя на грудь Атии, не пошевелится ли та снова. Нет. Она умерла. Аврелия положила руку на ребра матери под левой грудью. Сердцебиение было неровным и быстро затихало. Послюнив палец и поднеся к ноздрям мертвой, она не ощутила никакого движения воздуха.

Аврелия положила руки на колени и смотрела на тело, которое раньше было ее матерью. Все кончено. Атии больше нет. Это казалось нереальным. Крики Публия со двора и голос Элиры отвечали: они реальны. Но это – нет. Казалось, шел кошмарный сон, от которого она вот-вот очнется.

Только она не очнулась. Суровая реальность стала ясна чуть позднее, когда вошла Элира и сказала, что уложила Публия поспать. Аврелия снова взглянула на мать. Та неподвижно лежала на ложе перед ней. На коже стал появляться восковой отлив смерти. Этого было уже нельзя отрицать. Элира подошла ближе и, увидев свою старую хозяйку, разинула рот.

– Она… она умерла?

– Да, – прошептала Аврелия и наклонилась, чтобы закрыть матери глаза.

Элира всхлипнула.

– Атия была доброй хозяйкой. Всегда справедливой. Да хранят ее боги.

– Мне нужна помощь, чтобы положить умершую на пол и умастить. Маму нужно сжечь в ее лучших одеждах, – услышала Аврелия свой монотонный голос.

Элира озабоченно посмотрела на нее, но лицо молодой женщины было непроницаемым. Единственным способом перенести трагедию было полностью сосредоточиться на делах. Погоревать она сможет после, когда останется одна.

– Потом мы уложим ее на стол в атриуме и положим монету ей на уста. Далее нужно разослать известие друзьям нашей семьи в Риме и сделать приготовления к похоронам.

– Да, госпожа, – ответила Элира с уважением в глазах.

– Приведи ко мне Агесандра. Принеси масел, чистую тряпочку и платье, какое мать надевала на пиры.

Элира поспешила прочь.

Когда она ушла, оставив Аврелию с мертвым телом матери, маска немного сошла с лица дочери. Снова потекли слезы. Брак с Луцием отдалил ее от Атии, но расстояние между ними никогда не было больше, чем расстояние между их домами. А теперь между ними лежала пропасть, через которую никогда не перебросить мост. «Почему беда должна была случиться сейчас, когда война послала Квинта далеко от дома?» – молча сетовала молодая женщина. Всю жизнь мать была крепка и здорова. Она могла прожить еще пять, а то и десять лет.

Тихий стук помог Аврелии снова взять себя в руки, и она вытерла слезы.

– Войдите.

Внутрь проскользнул Агесандр. Его темные глаза впились в тело Атии, и он сжал губы.

– Значит, умерла… Хотя это стало для нее облегчением, я сочувствую вашей утрате.

Аврелия в знак признательности наклонила голову.

– Я хочу, чтобы ты пошел на Форум и на рынки. Найди каменщика, с которым она говорила. Нужно построить гробницу.

– А где?

– Я займусь этим. Есть юристы, обслуживающие продавцов таких участков. Нужно также нанять музыкантов и актеров на похороны. Тело может нести кто-нибудь из домашних рабов.

– Это будет честь для них. Я тоже хотел бы участвовать в этом, если позволите.

Как она могла отказать ему?

– Хорошо.

– Благодарю.

– Мать хорошо говорила о тебе перед смертью, она высоко тебя ценила.

Агесандру было приятно слышать такие слова.

– Я всегда старался изо всех сил, сначала для вашего отца, а потом для матери.

Казалось нелепым говорить об этом над телом Атии, но Аврелия чувствовала, что он должен знать.

– За службу ты будешь награжден получением свободы. И не только. Ты будешь освобожден от всех обязанностей перед семьей. Таково было последнее распоряжение моей матери.

В его глазах вспыхнуло удивление, а потом радость. Он подошел к ложу, взял руку Атии и с величайшим почтением поцеловал, прежде чем положить обратно на одеяло. Когда он выпрямился, то оказался очень близко к Аврелии. Ей потребовалось все свое самообладание, чтобы не отступить.

– Вы будете рады, что я ушел, – сказал Агесандр.

Несмотря на свой страх, она встретила его взгляд.

– Да. Мы оба знаем, почему. Суни не представлял угрозы для нашей семьи.

– Я с этим не согласен, как была не согласна и ваша мать, – бесстрастно ответил он и продолжил: – Если все документы будут готовы в срок, я уйду сразу после похорон.

«Ты еще не свободен», – злобно подумала она, но не хватило сил, чтобы спорить.

– Все будет устроено. Ты отправишься в Сицилию?

– Да, если найду корабль, согласный меня взять.

– Там будет опасно. Идет война.

– Ничего. Я собираюсь поступить в легионы кем угодно.

В ней вспыхнула злоба.

– Карфагеняне, с какими ты встретишься, будут невиновны в убийстве твоей семьи.

В нем тоже поднялась злоба.

– Мне все равно! Все они паршивые псы, их надо убивать.

Аврелия задрожала от ярости. Она подумала о Ганноне, которого Агесандр ненавидел, и постаралась отогнать страх за него. Он служит на материке. Даже если ее друг когда-нибудь окажется в Сицилии, у него мало шансов встретиться с Агесандром. Это не остановило мелькнувшей – с чувством вины – мысли отказать сицилийцу в свободе. Но желание матери, высказанное на смертном одре, нельзя не исполнить. Хозяйка не имела ни малейшего желания навлечь на себя кару богов. Собрав все мужество, она сказала:

– Твое мнение – мнение раба. Для меня они просто враги. Их нужно победить, а не уничтожить.

Путь из города вслед за несущими ее мать рабами занял целую вечность, и Аврелия ненавидела каждую тянущуюся минуту. Медленный шаг. Впереди рыдают актеры, звучат торжественные погребальные песни. Тело Атии слегка покачивается с боку на бок в такт движению носилок. Равнодушные, даже раздраженные лица прохожих на людных улицах. При выходе на Аппиеву дорогу стало лишь немного легче. Приходилось договариваться с ордами путников и вереницами направлявшихся в столицу повозок, чтобы дали дорогу. Прибытие к недавно выстроенной кирпичной гробнице милях в двух от городских стен стало долгожданным облегчением, но визг свиньи, приготовленной в жертву богине Церере, по-прежнему досаждал. Как и панегирики жреца, которого она наняла для такого случая. В оцепенении безутешная дочь смотрела, как тело матери кладут на костер рядом с гробницей. В ней кипела скорбь, и она с благодарностью восприняла могучую руку Темпсана у себя на плече и была признательна ему за поддержку, когда пришлось выйти вперед с горящим факелом и зажечь дрова. Было правильным решением оставить Публия дома. В глазах Элиры был протест, когда хозяйка велела ей присмотреть за ним, но рабыня не стала спорить. Что бы ни говорили другие о присутствии детей на похоронах, подумала Аврелия, а сожжение человеческого тела – зрелище не для малыша двух с половиной лет от роду. Милостью богов ветер дул в другую сторону от них. Все же запах горящей плоти повис в воздухе, задержанный, возможно, высокими кипарисами вокруг. Даже когда была заколота и отправлена жариться на другом костре свинья, обычно приятный запах жареной свинины не помогал. Тем не менее Аврелия съела немного мяса. Это было частью ритуала. Каким-то образом молодая женщина удержала себя от того, чтобы извергнуть его наружу. Она принимала сочувствия десятков присутствовавших на похоронах, большинство которых составляли престарелые родственники. С тех пор прошло много часов. Мало кто остался. Темпсан, да благословят его боги, все время находился с ней рядом. Она была ему благодарна. Он не пытался разговаривать с ней, но помогало само его присутствие.

Наконец запах от костра стал ослабевать. Теперь от матери остались лишь кости и пепел. Аврелия вознесла последнюю молитву. Рабы будут поддерживать огонь, пока останки матери не заберут и не поместят в погребальную урну. На следующий день дочь вернется, чтобы посмотреть на погребение в простой гробнице рядом. Завтра будет тяжело, но в настоящий момент ее испытание почти завершилось.

Или так она думала.

Сначала молодая женщина не обратила внимания на стук копыт по дороге. Аппиева дорога была самой оживленной в округе, в тот день мимо них проехали десятки всадников. И только когда всадник съехал с дороги и направился к костру, она ощутила, как в животе зашевелился страх. Все глаза направились на вновь прибывшего – молодого человека в запыленной тунике. Он выглядел усталым, но в его голосе не было ничего внушающего опасность.

– Я ищу Аврелию, жену Луция Вибия Мелито, – выкрикнул он. – Мне сказали, чтобы я искал ее здесь, среди гробниц.

Внимание вернулось к женщине. Набрав в грудь воздуха, она шагнула вперед.

– Это я.

Всадник спешился и бросил поводья рабу. Подойдя, он засунул руку в кожаную сумку, висевшую у него на плече.

– Прошу прощения, что беспокою вас в такое время, моя госпожа…

Она махнула рукой, принимая извинения. Внезапность его появления прогнала из головы мысли о матери.

– С чем вы прибыли? – спросила она, подавляя тревогу.

– Я принес известие из Регия.

Вместо обычной радости от подобной новости Аврелия ощутила страх. Что случилось?

– У вас нет поручений для меня? – вмешался Темпсан. – Я торговый партнер Мелито.

На лице всадника мелькнуло облегчение.

– Да, господин. У меня есть записка и для вас.

Аврелия сделала два шага вперед.

– Разве вы не могли найти наш дом – дом Мелито?

– Я нашел его, госпожа, но мне было поручено передать записку в руки лично вам, и никому другому.

Поэтому посланник проехал мимо них в город, а потом вернулся назад, туда, где они были сейчас. Краем глаза Аврелия заметила, как Темпсан нахмурился. Несмотря на жар от костра, по спине ее потекли струи холодного пота.

– Все хорошо? Мой муж здоров?

Посланник отвел взор и молча протянул письмо.

Аврелия закрыла глаза. «Пусть мне все это лишь представляется», – молила она. Но когда открыла их снова, пергамент все еще был перед ней. Дрожащей рукой она взяла его.

– Прочесть вам? – В голосе Темпсана ясно слышалась тревога.

– Нет.

Сломав печать, госпожа развернула свиток и смутно услышала, как Темпсан потребовал свое письмо. После этого ее внимание поглотили аккуратно написанные слова на листе.

«От руки Гая Лициния Столона, агента Луция Вибия Мелито и Юлия Темпсана в Регии…»

Письмо было не от Луция.

«Приветствую Аврелию, супругу Мелито…»

Ее глаза поспешили вперед, пропуская любезности. Перед ней запрыгали слова «наблюдая за погрузкой на корабль», «железные слитки» и «веревка оборвалась». Охваченная страхом, она читала дальше. Столон писал, что ее муж тяжело ранен. Врач диагностировал раздробление таза, множественные переломы ребер, перелом обеих ног и руки, но наибольшие опасения вызывало повреждение головы.

«В течение нескольких часов после несчастного случая он почти не приходил в сознание. А очнувшись, похоже, не имел представления, кто он такой и где находится».

Аврелии стало плохо, и она из последних сил дочитала письмо. Оно заканчивалось попыткой утешения и заверениями, что будет сделано все возможное для ухода за Луцием. Ей следует сохранять спокойствие, молиться, особенно Эскулапу, и ждать новых известий.

Аврелии потребовалось какое-то время, чтобы собраться с силами, прежде чем она впилась глазами в посланника.

– Когда вы отправлялись, мой муж был еще жив?

– Да, госпожа.

– Сколько дней прошло с тех пор?

– Четыре. Можно было послать письмо по морю, но погода стояла неблагоприятная.

Тогда Аврелия заметила усталые морщины на его лице и въевшуюся в кожу грязь на открытых участках тела. По-видимому, он скакал, как демон, и много раз менял коня. Его следует щедро наградить, рассеянно подумала она. Четыре дня… Для человека с такими серьезными повреждениями это очень много. Глаза Аврелии обратились на Темпсана, и она увидела, что мужчина тоже все знает.

– Может быть, он уже умер, – сказала она ничего не выражающим тоном.

– Не будем так думать, моя госпожа, – посоветовал тот. – Луций – молодой человек, в расцвете сил. Потребуется время и помощь богов, но он еще может поправиться.

Аврелия кивнула, стараясь поверить ему, однако внутри ее охватил ужас, что Луций мертв, как и ее мать. Ей захотелось обнять Публия, ощутить на щеке его теплое дыхание, знать, что хотя бы сын с нею. И было очевидно, что еще нужно сделать.

– Утром я отправлюсь в Остию, где сяду на корабль в Регий, – услышала она голос Темпсана. – На прошлой неделе справили Корабль Исиды, так что ветер будет попутный.

– Хочу поехать с вами, – сказала Аврелия.

Темпсан разинул рот. Когда он пришел в себя, на его лице появилось отеческое сочувственное выражение.

– Не могу одобрить этого решения, моя госпожа. Через девять дней ты должна устроить поминальный пир по вашей матери. Кроме того, муж не одобрил бы твой отъезд из Рима.

– Мне нужно быть рядом с ним.

– Твоя преданность достойна восхищения, моя госпожа, но путешествие по морю слишком опасно. Непогода потопила немало кораблей. В водах близ Регия могут оказаться сиракузские и даже карфагенские корабли. В твоем положении поездку стоит отложить.

Аврелия стала настаивать, но Темпсан не принял ее возражений.

– Горе затуманило твою рассудительность, моя госпожа. Тебе пора вернуться домой к сыну. Нужно отдохнуть и поспать. Я зайду утром, перед отъездом.

У женщины не было сил спорить.

– Ладно, – прошептала она.

– Мама, мама! – закричал Публий, как только Аврелия вышла из ларария во двор.

Он играл у фонтана в центре, а Элира рядом бдительно наблюдала за ним. Молодая женщина видела сына мельком после возвращения с похорон, но оставила его под присмотром рабыни. Ей требовалось время, чтобы попытаться смириться со смертью матери и известием о Луции. Однако в данном случае деваться было некуда. Публий подбежал, протягивая ручки, и она остановилась, чтобы поднять мальчика, радуясь, что его невинность не позволит ему заметить ее фальшивую улыбку.

– Привет, мой милый.

– Пойдем, поиграем, – предложил он.

Она уступила.

– Что мы будем делать?

– Плескаться в воде.

Это была одна из его любимых игр. Простое удовольствие, которое Публий получал от игры у края фонтана, и бесконечное повторение его требований – обрызгать ему руки и плечи и иногда попасть на лицо – заняли все внимание Аврелии. Было хорошо не думать о матери, о Луции и чем-то еще, кроме того, что забавляло сына. Удовольствие вскоре прервал появившийся привратник. На краю двора, не решаясь нарушить домашнюю идиллию, топтался здоровенный фракиец, купленный Луцием после их переезда в Рим. В конце концов Аврелия уже не смогла не замечать его.

– Публий, успокойся на минутку… Кто там, в дверях? – спросила она. – Еще один заезжий предсказатель, желающий продать свое вранье? Или кто-то намеревается сбыть в Риме изысканные благовония?

– Нет, госпожа, – промямлил он.

– Кто же тогда?

– Не говорит.

– В таком случае гони его прочь!

– Он н-настаивет. – Фракиец запнулся. – Просит позволения поговорить с вами, госпожа. С Аврелией, дочерью Гая Фабриция.

Хозяйка повернула голову, чтобы увидеть пришельца. Мало кто в Риме знал имя ее отца.

– Что еще?

Раб беспомощно пожал плечами.

– Ничего, госпожа.

Не было смысла дальше расспрашивать привратника.

– Пусть войдет. Обыщи, нет ли у него оружия, и приведи ко мне.

– Хорошо, госпожа. – Фракиец уже удалялся.

– Пора снова поиграть с Элирой, мой милый. Иди, разыщи ее. Я скоро вернусь.

Мать запечатлела на головке Публия поцелуй и прошла в таблинум. Там она могла найти уединение. Аврелия походила туда-сюда, гадая, кто может быть визитер, знающий ее семью. И с внезапным страхом подумала о Фанесе, ростовщике, о котором говорила мать. До Канн он превратил их жизнь в мучение. Она отогнала эту мысль. У него бы не хватило мужества прийти сюда. Тем не менее Аврелия испытала облегчение, увидев, что за фракийцем следует не Фанес. У него была такая же смуглая кожа, но его черные волосы были короткими и курчавыми, а не намасленными колечками. Она не узнала его. Взяв себя в руки, Аврелия встала рядом с ларарием и попросила домашних богов позаботиться о ней. Фракиец остановился в нескольких шагах.

– У него был нож, госпожа, но он довольно легко его отдал. Больше ничего, кроме кошелька.

Аврелия кивнула.

– Оставайся здесь.

Раб отошел в сторону, позволив визитеру пройти. Тот вежливо поклонился.

– Я имею честь обратиться к Аврелии, дочери Гая Фабриция?

– И жене Луция Вибия Мелито. Да. Кто вы?

Он взглянул на нее темно-синими осторожными глазами.

– Мое имя Тимолеон. Я афинский купец.

– Не знаю ни одного афинского купца. Возможно, вы пришли к моему мужу? Его здесь нет…

– Я здесь, чтобы увидеться с вами, моя госпожа. Я принес вам послание.

Аврелия ощутила знакомую дрожь в животе. Это не может быть хуже известия из Регия… Или может?

– От кого?

– От одного друга.

Он покосился на фракийца. Аврелия поняла.

– Выйди в атриум, – велела она. Фракиец глянул с несчастным видом. – Ты ведь взял у него нож, не так ли? – крикнула она. – Если понадобишься, я тебя позову. Ступай!

Бросив последний взгляд на Тимолеона, раб пошаркал прочь.

– Подойдите, – велела Аврелия.

Тимолеон приблизился.

– Спасибо, моя госпожа. Мое настоящее имя Бомилькар. – Он помолчал. – Это карфагенское имя.

У Аврелии сжало горло.

– Вас прислал Ганнон? – прошептала она.

– Я здесь… по другому делу, но он попросил меня разыскать вас, если смогу.

– Р-разве Ганнон не думает, что я по-прежнему в Капуе? – заикаясь, проговорила она.

Губы гостя едва заметно изогнулись.

– В городе, перешедшем к Ганнибалу? Он знает, что вы и ваша семья всегда будете хранить верность Риму.

Аврелия ощутила жар в щеках, и не только потому, что Ганнон догадался, на чьей она стороне. Женщина подумала о поцелуях и объятиях в ночь их случайной встречи.

– Тогда как вы меня разыскали? Как узнали, что я уехала?

– Я не знал. Мне нужно было приехать в Рим, и пока был здесь, я стал расспрашивать. Как вы можете представить, в таком большом городе расспросы не привели ни к чему. И в конце концов я сдался. Однако два дня назад я разговорился с группой каменщиков, которые пили в моем постоялом дворе. Один из них случайно упомянул, что ему поручено построить гробницу для госпожи по имени Атия, жены человека по имени Гай Фабриций. Больше он ничего не знал, но я рискнул предположить, что в Риме не очень много людей с таким именем. Было не так трудно уговорить его рассказать, где жила ваша мать. Несколько медных монет – и у меня есть ваше имя и адрес.

– Вы ловкий человек.

Бомилькар признательно улыбнулся, и Аврелия поблагодарила его за настойчивость.

– С Ганноном все хорошо?

– Да. Здоров и весел. Командует фалангой ливийских копейщиков. И Ганнибал благоволит ему.

Даже упоминание о злейшем враге Рима, разорившем половину Республики, и его солдатах не остановило охватившей ее предательской радости. Ганнон жив и здоров! Боги не совсем оставили ее…

– Что он просил передать?

– Что часто думает о вас. Часто. – Бомилькар дал осознать это слово, после чего добавил: – Он сказал: «Передай ей, что с помощью богов мы когда-нибудь увидимся снова».

Аврелия ощутила слабость в коленях.

– Надеюсь. Когда-нибудь, – прошептала она.

Бомилькар улыбнулся.

– Да увидят мои и ваши боги, что это сбылось! А теперь, с вашего позволения, я должен уйти.

Аврелии пришлось сдержать себя, чтобы не закричать «нет!». Ей так хотелось расспросить гостя о многом, хотелось, чтобы он все рассказал про Ганнона, но она удержалась. Ведь Бомилькар – вражеский шпион в самом сердце вражеской территории.

– Вы очень рисковали, придя сюда. Я от всего сердца благодарю вас и даю вам благословение этого дома. Идите с миром, и пусть ваше возвращение будет быстрым и безопасным.

Он благодарно кивнул.

– А вы можете передать мое послание Ганнону?

Лицо мужчины выразило сожаление.

– Увы, моя госпожа, не могу.

– Почему?

– Я не волен говорить об этом.

– Клянусь, клянусь могилой моей матери, что не скажу ни одной душе, – умоляла она.

Осторожный взгляд и вздох.

– Ганнон отправился в Сиракузы.

– В Сицилию?

Ее сердце подпрыгнуло. Регий был рядом с островом, где находился Квинт. Теперь и Ганнон там же…

– Я и так сказал слишком много. Больше не могу сказать ничего.

– Ладно. Спасибо, – проговорила женщина, склонив голову. – Прощайте.

Когда она снова подняла глаза, Бомилькар уже ушел. Сердце заныло, и Аврелии захотелось побежать за ним. Встреча была слишком коротка, но если задержать карфагенянина, можно подвергнуть опасности его жизнь. Внезапно получить весточку от Ганнона – и так большая удача, сказала она себе, и дает еще больше оснований отправиться в Регий, к Луцию. Впрочем, Аврелия испытывала небольшое чувство вины. У нее не было шанса увидеться с Ганноном или Квинтом – как такое возможно? – но было бы утешением оказаться поближе к ним, даже ненадолго. Никто не узнает ее тайной цели; для всех эта поездка будет казаться поступком преданной жены. Главным препятствием оставался Темпсан, но женщина чувствовала, что знает, как его обойти.

– Можете говорить, что хотите, – сказала Аврелия на следующее утро. – Вы отложите поездку на восемь дней, на время поминального пира в честь моей матери. А потом я поеду с вами. А также возьму сына, раба-телохранителя и старого отцовского надсмотрщика, который только что получил волю.

– Задержка… – начал Темпсан.

– Допустима. – Она постоянно повторяла себе это. Аврелия не собиралась оставлять похороны матери незавершенными. – День и час нашего отъезда не повлияет на выздоровление Луция. Повлиять на него могут только боги.

Темпсан вздохнул, словно извиняясь.

– Простите, моя госпожа, но я не могу позволить вам поехать.

Аврелия была готова к такому ответу.

– В жизни нет ничего важнее, чем близкие, – страстно проговорила она. – Я не из Рима. Что у меня здесь есть? Ничего, кроме сына и нескольких рабов. Если вы не возьмете меня, я сама найду способ добраться до мужа.

– Что вы имеете в виду?

– Поеду в Остию и найду корабль, который плывет на юг.

– Никакой капитан вас не возьмет!

– За хорошие деньги можно купить что угодно, – возразила Аврелия. – Кто-нибудь да захочет доставить нас.

– Вы не сделаете этого, – сказал Темпсан, искренне встревоженный. – Вы же знаете, они могут просто украсть ваши деньги, а самих продать в рабство! А то и хуже.

– Боги защитят нас, – беззаботно заявила Аврелия.

– Нет, вы так не поступите, моя госпожа. К тому же Луций никогда бы мне этого не простил.

– Это не ваша забота, Темпсан. Вы уезжаете сегодня, не так ли? Когда вы уедете, я отправлюсь вслед. Вы не сможете меня остановить.

У нее был решительный вид. Прошло какое-то время, прежде чем в глазах Темпсана начало проявляться признание своего поражения, и Аврелия поняла, что победила.

– Ладно, – со вздохом сказал он. – Да оградит нас Фортуна.

– И да будет Луций еще жив, когда мы доберемся до Регия.

Муж поправится скорее при ее заботе, подумала Аврелия, а пока он выздоравливает, она будет мечтать о встрече с братом. И с Ганноном.

Глава V

Покинув братьев – расставание с Бостаром было особенно тяжело, – Ганнон отправился на западное побережье Бруттия. В маленькой рыбацкой деревушке он нашел старого, покрытого струпьями рыбака по имени Алким, в чьей маленькой лодке и находился сейчас. Ганнибал велел сохранить поездку в тайне, насколько это возможно, да и все равно у него не было в распоряжении достаточно кораблей. И потому лучше было прибыть в Сиракузы без объявления. В городе наверняка множество шпионов, и они даже могли бы попытаться убить Ганнона, прежде чем тот доберется до Гиппократа и Эпикида. Проникнув в город самостоятельно, никого не предупредив, он будет иметь больше шансов на успех.

Алким направил утлую лодку в море. Командир бросил взгляд на побережье Италии и подумал о своих солдатах, особенно о Мутте. Прощание с ним оказалось тяжелее, чем ожидал Ганнон. Он никогда особенно не открывал душу своему заместителю – если не считать, что недавно рассказал про Аврелию, – но их совместное боевое прошлое создало нерушимую связь между обоими.

– Значит, уезжаешь, – сказал тогда заместитель.

– Да, – ответил он, неловко переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя дураком. – Пора.

– Да, командир.

– Береги солдат.

Мутт насупил брови.

– Ты знаешь, что я приложу все силы.

– Конечно, – ответил Ганнон, слишком быстро. – Береги себя.

– Постараюсь, командир. И ты береги себя.

Мутт на мгновение посмотрел ему в глаза, потом отвел взгляд.

– Проклятье! – Ганнон шагнул вперед и неуклюже обнял Мутта. После некоторого колебания тот тоже обхватил его. – Мне будет тебя не хватать. Ты прекрасный командир.

– Ты тоже.

Мутт быстро разжал объятия, а за ним и молодой человек. Заместитель, как обычно, без улыбки, посмотрел на него.

– Да защитят вас боги. Там, куда вы отправляетесь, вам понадобится их защита.

– Со мною все будет хорошо.

– Фортуна, видно, благоволит тебе, это точно, командир. – На его лице мелькнула тень улыбки. – Да пребудут боги всегда такими к тебе.

– И к тебе.

Ганнон хотел сказать больше, но не нашел слов. Мутт понимающе посмотрел на него.

– Езжай, командир.

– Пусть мы встретимся снова.

– Надеюсь. Когда-нибудь.

Проглотив комок в горле, Ганнон пошел прочь. Когда он оглянулся назад, рука Мутта была поднята в прощальном приветствии.

Слезы защипали юноше глаза при воспоминании об этом, и он был рад, что Алким смотрел в другую сторону. Ганнон окинул взглядом горизонт, высматривая паруса, но ничего не заметил. Его слегка удивили признаки войны на море. В тот день, когда они отправились, римская либурна, один из самых скоростных морских кораблей, гребла на север. Он не имел представления, что происходит, пока Алким не прошептал что-то про «официальные сообщения», посылаемые в Рим Сенату. У Ганнона возникла фантазия захватить либурну с ее сообщениями, чтобы передать их Ганнибалу, но даже если бы подобное было возможно, это не входило в его миссию. Несколько раз они проплывали мимо римских трирем, направлявшихся на юг, чтобы присоединиться к флоту, собирающемуся близ Сиракуз. В первый раз Ганнон встревожился. Издали он ничем не отличался от обычного рыбака – дочерна загоревший и в одной набедренной повязке, – но судно было такое крохотное, что негде спрятать имущество. Даже самый поверхностный досмотр обнаружил бы его вещи и меч под сложенными сетями.

Трирема даже не сбавила ход. Дозорный увидел их и окликнул с палубы; Ганнон увидел, как капитан в шлеме поднес руку к глазам и посмотрел в их сторону, – но этим все и ограничилось. И все остальные боевые корабли почти не замечали их. А также множество больших порожних грузовых кораблей, неуклюже двигавшихся к побережью Регия, где на них будут перевозить солдат, оружие и провизию через Мессинский пролив. В конечном итоге карфагенянин стал спокойнее воспринимать паруса вдали. Благодаря большому количеству римских кораблей в море пиратов в тех краях было мало. Мысль о том, что скоро он ступит на берег, вернула его к реальности. Наверное, та часть Сицилии в руках римлян – Ганнон не имел никаких сведений, как война протекала в последние дни, – и как только его нога ступит на берег, он окажется в опасности.

Юношу охватила меланхолия. Если что-то пойдет не так, спасения нет. Солдаты Мутта, братья и Ганнибал остались далеко. Пока он не доберется до сиракузских стен, каждый встречный, вероятно, будет врагом. Ганнон вознес молитву Танит, богине-защитнице карфагенян и их домашнего очага, прося о помощи, и сжал кольцо Ганнибала, зашитое в ткань набедренной повязки.

– Мы приближаемся к отмели. Я не хочу задерживаться, – сказал Алким. – Готов?

– Да.

Ганнон посмотрел на море. Вода кристально прозрачная, а каменистое дно не глубже его роста. До берега оставалось шагов сто. Он порылся в кожаном мешке, где лежали его одежда, меч, кинжал, деньги и еда, и достал из кошелька золотую монету. Перевоз стоит гораздо меньше, но Ганнибал дал много денег, а Алким был хороший человек.

– Вот.

Монета засияла на солнце, когда он протянул ее. Мужчина прищурился.

– Ты уверен?

– Бери и забудь, что видел меня.

Золото исчезло в заскорузлой руке моряка, и впервые с момента их встречи его суровые губы сложилось в широкую улыбку.

– Для тебя я слеп, мой карфагенский друг.

С быстротой, приобретенной долгой практикой, Алким убрал маленький парус, и лодка тут же сбавила ход, лишь легкая зыбь тихо гнала ее к берегу.

– Здесь по грудь. Слезай. Я передам мешок.

Алкиму так легко уплыть с пожитками, подумал Ганнон, но иногда надо доверять людям. Не было другого подходящего способа покинуть лодку, кроме как нырнуть, и юноша так и сделал. Он ожидал, что вода окажется холодной, но это не имело значения. У него захватило дух, и он был рад, что ноги сразу нащупали дно. Когда Ганнон взглянул вверх, Алким протягивал мешок. Карфагенянину стало стыдно, что он мог предположить в нем коварство.

– Спасибо, – поблагодарил юноша и положил мешок на голову, чтобы не замочить.

– Да уберегут тебя боги от всяких бед. Если повезет, сможешь добраться до Сиракуз до захода солнца.

Ганнон признательно кивнул.

– Пусть путь твой в Бруттий будет скор.

– Я вернусь и, если получится, с полными сетями.

Алким уже снова поднимал парус. Когда Ганнон выбрался на берег, рыбак на своей лодке удалился от берега на сотню шагов. Словно уже выполняя свое обещание забыть спутника, он не оборачивался. Карфагенянин подавил поднявшееся в груди чувство одиночества. Миссия началась. Ганнибал рассчитывает на него. Взгляд по сторонам успокоил – берег по-прежнему был пустынен, и море вокруг тоже, не считая суденышка Алкима. Ганнон снова раскрыл мешок и через несколько мгновений был уже в поношенном хитоне. Повязка на шее прикрывала шрам, а тонкая полоска кожи служила поясом, чтобы за него можно было заткнуть кинжал. Направляясь к Сиракузам, юноша хотел выглядеть просто бездомным со скудными пожитками за спиной. Если его остановит римский дозор – что ж…

Даже не думай. Такого не случится.

Надеясь на это, Ганнон направился от берега в глубь острова.

Его беды начались, когда он добрался до Гексапил – главных ворот в северной части сиракузских стен. Ганнон подошел к городу накануне вечером, не встретив ни одного римского дозора. Однако когда впереди показались Гексапилы, солнце было уже над самым горизонтом, и он услышал, как перекликается стража, закрывая огромные деревянные створки. Путники, искавшие вход в город так поздно, могли легко вызвать подозрение, тем более в военное время. Несмотря на то что он имел при себе кольцо Ганнибала и рекомендательное письмо, Ганнон выглядел оборванцем без обола за душой. Его могли бы обвинить в том, что свои вещи и меч он украл, и пока не представится возможность поговорить с каким-нибудь командиром, стоило соблюдать осторожность. Удрученный и голодный, юноша нашел подходящий закуток под деревом в удалении от дороги и там завернулся в шерстяной плащ. Не выспавшись, он встал утром одеревеневшим и озябшим. Внимательное наблюдение за движением по дороге к городу позволило подойти к Гексапилам одновременно со множеством других путников. Рядом могли быть римляне, но людям нужно было входить и выходить. Крестьяне и торговцы имели товары на продажу, а работники могли предложить свое время и руки. Были и другие путники – отряды возвращавшихся из дозоров солдат и новобранцы из окружающих деревень, откликнувшиеся на призыв Сиракуз. Ганнон пристал к группе последних в надежде, что стража не обратит на него внимания.

Но не тут-то было. Большинство часовых любили грубо пошутить над новобранцами, но один соколиноглазый солдат заметил, что Ганнон идет сам по себе.

– Эй, ты, там! – пролаял он по-гречески.

У Ганнона возникла мысль броситься бежать и скрыться в улицах, но тут же показалась неразумной. Не зная города, он рисковал быть схваченным как вражеский лазутчик. Разумнее было сохранять спокойствие и ждать развития событий. Ему нечего бояться. Поняв это, Ганнон заставил сердце прекратить отбивать стаккато в основании горла.

– Я, господин? – спросил он на том же языке.

– Угадал, болван. – Стражник свел свои густые черные брови в одну линию. – Или я смотрю на кого-то другого?

– Нет, господин.

– Подошел сюда. Быстро!

Его звал человек средних лет в иззубренном бронзовом панцире и таком же видавшем виды беотийском шлеме. Он был вооружен мечом и длинным метательным копьем. Ганнон раньше видел таких типов. Получив немного власти, когда рядом нет командира, им нравилось строить из себя самого Зевса Сотера. А уколи такого достаточно больно, и он обмякнет, как козий мех с вином. Но все-таки Ганнон находился не в том положении, чтобы осадить стражника. Нужно улестить этого засранца и пробраться в Сиракузы, подумал он.

– Быстро, я сказал!

Со всей прытью Ганнон протолкался мимо крестьянина на запряженной мулами крытой повозке, который только отшатнулся.

– Да, господин? – спросил карфагенянин, избегая смотреть в глаза.

– Имя!

Ганнон открыл рот, чтобы сказать «Алким», но густобровый уже нетерпеливо ткнул пальцем ему в грудь.

– Что, кошка откусила тебе язык?

Рассердившись, юноша решил открыть, кто он есть.

– Ганнон, – ответил он, приглушив голос, чтобы люди за спиной не услышали. Среди них могли быть римские шпионы, и им незачем было знать, что в Сиракузы вошел переодетый карфагенянин.

– Как? Говори громче!

Ганнон наклонился ближе и назвал свое настоящее имя.

– Я карфагенский командир. Меня прислал Ганнибал Барка с посланием к вашему командованию, к Гиппократу и Эпикиду.

Густобровый посмотрел на него с недоверием, потом рассмеялся.

– А я долбаный Аппий Клавдий Пульхр[3], пропретор… Что у тебя за спиной?

– Мои вещи. Одежда, провизия, меч.

– Меч? – Оттолкнув путника, густобровый взял наперевес копье. – Тревога! Я поймал одного с оружием!

Вокруг Ганнона раздались панические крики, и простой люд бросился в разные стороны – кто в город, кто из города. Через несколько мгновений он остался один в кольце нахмуренных солдат стражи, наставивших копья. Юноша уронил мешок, выбросил кинжал, поднял руки и громко проговорил:

– Я безоружен.

Густобровый начал кричать, что его нужно прикончить на месте, и многие товарищи выражали согласие. К счастью, остальные были испуганы и колебались в нерешительности. За спиной у них столпились люди посмотреть, что происходит.

– Шпион! Шпион! – послышался чей-то голос из толпы.

Кольцо копий заколебалось. Густобровый выругался и сделал шаг к Ганнону. Тот старался сохранять спокойствие.

– Мне нужно поговорить с вашим командиром, – сказал он, повысив голос.

– Мы сами решим, что с тобой делать, червяк, – прорычал голос у него из-за спины.

Карфагенянин начал поворачиваться, но тяжелый удар обрушился ему на затылок, и он лишился чувств.

Ганнон судорожно вдохнул, когда ему на голову вылили ведро воды. Он лежал на боку, связанный веревками, как свинья, которую сейчас зарежут. Слепящая боль отбивала ритм у него в черепе, а во рту было сухо и шершаво. Перекатившись на спину, он увидел, как за ним с подозрением наблюдают четыре человека. Один из них был густобровый. Два других – простые солдаты, но четвертый был начальник в полированном нагруднике и птеригах, защищавших плечи и пах. Облегчение Ганнона сошло на нет, когда тот указал на его шею.

– Ты раб?

У юноши напряглись нервы. Он не заметил, что они сняли у него с шеи повязку, открыв знак «Б», который ему оставил Пера. «Б» означало «беглый раб».

– Нет. В прошлом меня захватили римляне и пытали. Это их отметина.

– Правдоподобная история, – хмыкнул начальник.

Но вскоре рассказ Ганнона показался еще более правдоподобным, когда он упомянул кольцо Ганнибала и письмо. Их не нашли, когда его обыскивали. Обнаружив их – когда его раздели догола, – начальник напустился на своих солдат:

– Как же вы не заметили?

Бойцы обиженно повесили головы. Ганнон не обращал на них внимания, сосредоточившись на том, чтобы свободно и быстро по-гречески вкратце изложить начальнику свою миссию. Тот собрался было сломать печать на письме, но Ганнон предупредил:

– Можете распечатать, но на свой страх и риск: оно предназначено только Гиппократу и Эпикиду.

Сиракузский командир остановился. Словно чтобы убедиться, он задал Ганнону пару вопросов на неуверенном карфагенском. Скорость, с которой ответил тот, дала последнее доказательство. Начальник немного покраснел, приказав освободить Ганнона и вернуть ему одежду и вещи – кроме оружия.

– Приношу извинения за ошибку. У нас приказ сохранять бдительность в отношении римских шпионов.

– Я вряд ли назвал бы себя карфагенянином, если б меня послал Марцелл, – саркастически ответил Ганнон, уже одевшись.

– Понимаю. Прошу прощения. Мои люди будут наказаны. – Он бросил сердитый взгляд на густобрового, тот отвел глаза. – Я отнесу это Гиппократу и Эпикиду.

Ганнон с некоторой тревогой посмотрел на кольцо и письмо.

– Хотелось бы вручить им лично.

– Я только выполняю свои обязанности, – неловко ответил начальник. – Управлюсь быстро. А тем временем могу я предложить вам поесть? Выпить?

– Да, спасибо. И что-нибудь, чтобы снять боль, если у вас есть. У меня голова раскалывается. – Ганнон бросил ядовитый взгляд на густобрового и его товарищей.

– Конечно.

Командир отдал короткий приказ, и солдаты бросились из комнаты.

– Я вернусь, как только смогу, – сказал он с приветливым кивком, прежде чем закрыть и запереть на засов дверь.

Ганнон упал духом. Оказаться заключенным в камере после того, как перенес нападение сиракузской стражи, – не так он предполагал начать свой визит. Того, что начальник ему поверил, явно не достаточно. Оставалось надеяться, что Гиппократ и Эпикид поймут, что письмо и кольцо настоящие, а то его пребывание в этой голой, темной комнате может оказаться постоянным.

Дух юноши немного воспрянул, когда раб вскоре принес большое блюдо с хлебом, оливками и вином. За ним вошел врач. Когда мужчина рассказал, как получил рану на затылке, тот зацокал языком, но после осмотра заявил, что не видит ничего серьезного. Три капли макового сока в чаше вина снимут боль, но не вызовут сонливости, заявил врач, откупоривая стеклянный пузырек. Прошло какое-то время – в камере без окон и с одной масляной лампой для освещения Ганнон не мог понять, сколько именно, – прежде чем начальник появился снова. Он улыбался.

– Я должен доставить вас к командованию, – сказал он. – Отдохнули? Голова уже получше?

– Спасибо, все хорошо. Они прочли письмо?

– Да. И хотят немедленно вас видеть. Я должен еще раз извиниться за обращение и это… временное задержание. Злоумышленники дважды покушались на жизнь Гиппократа и Эпикида.

– Понимаю.

«Разумные меры защиты, – подумал Ганнон, – хотя густобровый все-таки идиот». Он разгладил свой хитон и улыбнулся.

– Я готов.

Начальник стражи отвесил полупоклон.

– Извольте следовать за мной.

Когда они вышли из камеры, за ними последовали двое солдат. Меч и кинжал карфагенянину так и не вернули – доверие братьев не заходило слишком далеко.

Вчетвером они прошли по выложенному плитами длинному коридору. От стонов из-за одной из дверей у Ганнона пробежали мурашки по коже. Ему вспомнилась Виктумула, и он рефлекторно пощупал свой шрам.

Выйдя на солнечный свет, мужчина зажмурился. Когда глаза привыкли, он увидел, что находится в широком дворе, ограниченном конюшнями, казармами и мастерскими. Повсюду были солдаты – они болтали, начищали доспехи, выполняли приказы командиров. Камеры располагались в здании, построенном как часть защитной стены, и огромные известняковые блоки, какие юноша видел, подходя к городу, были так же внушительны и изнутри.

– Вы в восточной части города. Здесь расположены казармы части гарнизона, – объяснил сиракузский командир. – Гиппократ и Эпикид живут рядом. Быстрее всего туда пройти по стене. Так вас никто не увидит, а вы оцените вид сверху.

Интерес Ганнона возрос, когда они взобрались по каменным ступеням сбоку от блока камер на крепостную стену. Часовой, охранявший верхнюю ступеньку, отдал салют, когда начальник стражи поднялся туда. Ничто не могло подготовить посланника Ганнибала к открывшемуся перед ним величественному виду. Он вскрикнул от восхищения, и спутник усмехнулся.

– Большинство реагируют таким образом.

– Это напоминает мне Карфаген, – сказал Ганнон, почувствовав легкую тоску по дому.

Они смотрели на восток, и послеполуденное солнце превратило море в ослепительное зеркало. Но Ганнон смог разглядеть силуэты десятков кораблей на якорной стоянке далеко внизу и вдающуюся в море полоску суши. Она тянулась к небольшому укрепленному островку.

– Там, наверное, Ортигия…

– Вы хорошо осведомлены. Он назван так в честь перепелки – из-за своей формы. Отсюда мы обозреваем часть Ахрадины. Бухта по эту сторону от Ортигии – Малая гавань. С другой стороны – Большая, ее не видно. Она гораздо лучше укреплена от непогоды и может вместить сотни кораблей. – Он поманил гостя дальше.

– Конечно, римляне должны устроить блокаду?

На ходу Ганнон смотрел на море, но из-за яркого отражения от воды было невозможно что-либо рассмотреть.

– Да, они где-то там. Десять, двадцать трирем, иногда больше. Они никогда не уходят, но их не хватает, чтобы полностью блокировать город, слава богам. Ваш народ очень великодушен. Он регулярно посылает нам конвои с припасами.

– Рад слышать.

Ганнон задумался о поездке на карфагенском корабле домой, на родину, и ощутил мимолетную горечь. Там не будет семьи. Друзей осталось мало. Мать умерла, а большинство товарищей детства служат в том или ином карфагенском войске…

Дойдя до расширения на стене, юноша обратил внимание на двойную катапульту, установленную в нескольких шагах позади прохода. Рядом с нею не было людей, но вокруг лежали аккуратные груды больших камней, и ее механизмы были смазаны маслом. Было ясно, что катапульта готова к действию. В тридцати шагах стояла другая, а за нею – третья и четвертая. Дальше виднелись еще. Гость присвистнул.

– И сколько же их?

Вопрос доставил его спутнику удовольствие.

– Не могу сказать точно. Могу лишь сказать, что, по меньшей мере, сотни. Они расставлены вдоль всей стены, а это больше двухсот стадий. Вы видите лишь маленькие. Большие приходится устанавливать на земле. Сейчас вы их увидите. Если бы не Архимед, у нас было бы вдвое меньше катапульт. Он вечно уговаривал правителя строить еще и еще. Думаю, Гиерон построил несколько, только чтобы он заткнулся, но скоро мы будем несказанно рады, что у нас их столько.

– Подступают римляне?

Смешок.

– О, да. То и дело приходят дезертиры. Говорят, что скоро Марцелл двинет на нас свои легионы. Это неизбежно, но, по крайней мере, закончится ожидание. Мы будем готовы его встретить. Наши стены выдержат десятилетнюю осаду.

– Укрепления действительно впечатляют, – согласился Ганнон, с гордостью подумав о своем городе и его еще более внушительных укреплениях.

Впрочем, Карфаген в отличие от Сиракуз никогда не увидит осаждающих войск. Гиппократ и Эпикид удержат Сиракузы, а он сыграет свою роль, помогая им. Прибудут войска из Карфагена, и военный перевес в Сицилии склонится в их пользу.

Пройдя чуть дальше по стене, они наткнулись на группу солдат, которые их остановили. Эти были не похожи на густобрового. Их доспехи и оружие сияли на солнце, и они держались как люди, знающие свое дело. Командир, с виду ровесник Ганнона, был в старомодном пилосском шлеме с фантастическим пятирядным гребнем. Он отдал салют, но преградил дорогу сопровождавшему Ганнона человеку и вежливо потребовал пароль.

– Геракл, – ответил тот.

Солдат в пилосском шлеме отступил и кивнул:

– Вы и ваш гость можете пройти, но ваши солдаты должны остаться здесь.

Его товарищи разошлись в стороны, пропуская начальника стражи и Ганнона мимо себя. Все больше бдительности, подумал гость. Проблема безопасности теперь стала еще более актуальна, если даже простым солдатам нельзя доверять. Сразу за постом стена расширялась в большую площадку – это была крыша огромного дома, даже скорее дворца. Ее поверхность украшал вьющийся узор из черных и белых мозаичных плиток. В расставленных по сторонам огромных глиняных горшках росли виноградные лозы, лимонные деревья и смоковницы. Решетку, по которой вилось несколько лоз, подпирали деревянные бревна. Здесь был даже фонтан, в центре его на дельфине восседал Посейдон. Ганнон не мог понять, каким образом вода поднималась на такую высоту. Начальник стражи заметил удивленный взгляд.

– Еще одна работа Архимеда. Над колодцем установлено колесо с кожаными ведрами, оно поднимает воду наверх.

– Должно быть, это человек большого таланта…

– Вы не видели и половины его чудес.

У фонтана виднелось множество фигур. Двое раскинулись на ложе. Подойдя ближе, Ганнон увидел пару человек в кандалах. Они стояли на коленях. Рядом находились солдаты с обнаженными мечами. Юноша услышал, какие вопросы задавали пленникам. Когда один из несчастных не ответил сразу, солдат пнул его в спину. Мужчина упал ничком, застонав, и попытался встать. Вопрос задали его товарищу, тот вздрогнул.

– А, наш гость! – воскликнул один из возлежавших на ложе. – Веди его сюда, Клит.

Начальник стражи пропустил Ганнона вперед, и вместе они подошли к позвавшему.

Молодой человек понял, что лежавшие перед ним и есть Гиппократ и Эпикид. Братья не изменились с тех пор, как он видел их при Каннах, хотя не мог вспомнить, кто из них кто. У одного росла борода, у другого – нет, но больше особых различий не оказалось. У обоих были взъерошенные черные волосы и тонкие, почти женские черты лица. Оба носили богато расшитые гиматии – знак их статуса, – и сапоги до половины икры, напомнившие Ганнону те, что носил Ганнибал.

Не доходя десяти шагов до их лож, Клит коснулся его спины, и карфагенянин, поняв, остановился и отвесил поклон.

– Приветствую вас, правители Сиракуз.

– Правители? – усмехнулся тот, что с бородой. – Мы просто двое военачальников, образовавших правительственный совет.

Ганнон взглянул на Клита, но его лицо было непроницаемо, как маска.

– Не понимаю.

– Гиппократ шутит с тобой, – со смехом сказал выбритый. – Это верно, что другие военачальники равны с нами, но они склонны уступать нашим суждениям.

Упор на слово «уступать» был едва заметным, но по блеску в глазах его брата можно было догадаться, что отношения с другими военачальниками были не очень сердечными. Ганнон задумался, имеет ли кто-то кроме них удовольствие отдыхать в саду на крыше, но решил оставить вопрос при себе.

– Для меня большая честь встретиться с вами, стратеги. Мое имя – Ганнон из Карфагена. Я пришел от Ганнибала Барки, как вы прочтете в моем письме.

– Оно у нас здесь. – Эпикид махнул рукой на столик перед собой, где на развернутом пергаменте лежало кольцо Ганнибала. – Мы очень рады видеть тебя в нашем городе. Приношу извинения за то обращение, какое тебе досталось по прибытии. Стражи у ворот бывают немного несдержанны.

«И тупы», – подумал Ганнон и сказал:

– Я понимаю, стратег. Такое бывает.

– Ты не привел с собою солдат? – свирепым тоном спросил Гиппократ.

– К сожалению, нет, стратег. В настоящий момент Ганнибалу нужен каждый солдат. С каждым месяцем римляне набирают новые легионы.

Гиппократ презрительно выпятил губу, но Эпикид улыбнулся.

– У нас достаточно войск, чтобы защитить город, и даже больше. Когда из Карфагена прибудет подкрепление, о котором говорит Ганнибал, мы сметем войска Марцелла в море!

– И пусть оно покраснеет, как воды Тразименского озера! – добавил Гиппократ.

– С нетерпением жду этого дня, – сказал гость. – Я приложу все силы, чтобы помочь вам добиться победы.

– Ты был на озере? – спросил Гиппократ, и его глаза загорелись.

– Был, стратег.

Ганнибал не стал упрекать Ганнона и других командиров фаланг, что их части, окружающие врагов, в решающий момент боя оказались прорваны, благодаря чему тысячи солдат противника избежали расправы, но молодой человек по-прежнему чувствовал себя виноватым.

– Мы тоже. Но я не помню твоего лица. – В его голосе слышалось скрытое порицание.

– Тем не менее я там был, – ответил Ганнон; в нем слегка поднялось раздражение. Гиппократ, похоже, любил поругаться, и его было невозможно удовлетворить.

– Никто не может запомнить тысячи лиц! Достаточно слова воина, – вмешался Эпикид, оценивающе рассматривая карфагенянина. – Ганнибал утверждает, что ты искусный пехотный командир.

– Верно, стратег. Я сражался при Требии, Тразименском озере и Каннах, и во многих сражениях в промежутках и после.

– То, что Ганнибал выбрал тебя для этой миссии и дал тебе такой подарок, – Эпикид взял кольцо и полюбовался им, – говорит о его высокой оценке. Держи. – Он бросил его Ганнону, вызвав сердитый взгляд Гиппократа.

– Я собирался оставить кольцо себе.

– Оно не твое, чтобы оставлять, брат, – ответил Эпикид.

– Благодарю, стратег, – сказал Ганнон, зажав кольцо в кулаке и скрывая растущую неприязнь к Гиппократу. – Чем могу быть полезен?

Эпикид посмотрел на Гиппократа.

– Что думаешь? Стоит дать ему пехотную часть?

– Думаю, да, – неохотно сказал тот. – Но какая разница – одним пехотным командиром больше или меньше…

Он встал и подошел к лежащему на полу пленнику.

– Ну же, говори!

Ответом был лишь один всхлип.

– Не обращай на него внимания, – сказал Ганнону Эпикид, имея в виду Гиппократа. – Ты можешь взять под свое начало наших самых неопытных пехотинцев. Они получат пользу от обучения под твоим руководством. Если ты поможешь в этом и другим командирам, я буду тебе благодарен. Когда начнется осада, я выделю для тебя участок стены для защиты.

– Это большая честь для меня, стратег.

Ганнон испытал теплое чувство к Эпикиду, который был, по крайней мере, учтив. Он сомневался, что в роли начальника пехоты можно получить какие-то полезные разведывательные данные, но возразить было нечего.

– У тебя будет самостоятельная роль, когда придет обещанное войско из Карфагена. Нам понадобится человек, говорящий по-гречески и по-карфагенски, верно, брат?

«Это более перспективно», – подумал карфагенянин.

– Да, да, – ответил Гиппократ, проявив интерес. Затем пнул пленника. – Если ты ничего не скажешь, мне от тебя никакой пользы. – Он взглянул на стерегших пленников солдат. – Сбросьте его с края.

Эпикид сделал Ганнону неясный извиняющийся жест, когда всхлипывающего человека подтащили за руки к крепостным зубцам и без колебаний бросили вниз на верную погибель. Два удара сердца в саду слышался отчаянный крик, после чего резко прервался. «Боги, что за смерть», – подумал Ганнон, но, ничего не выразив на лице, спросил:

– Что он сделал?

– Ха! Не сказал мне то, что я хотел услышать, вот что, – в раздражении ответил Гиппократ.

– Этого типа подозревали в измене, – сказал Эпикид. – Как и его товарища.

– Подозревали?

Вопрос сорвался с губ гостя, прежде чем он успел его остановить.

– Именно.

Голос Эпикида утратил свое дружелюбие. Тем временем его брат велел подвести второго мужчину к тому месту, откуда только что сбросили пленника, и принял самый угрожающий вид.

– Готов поспорить, второй теперь заговорит охотнее.

Ганнон рассмеялся, словно ему нравилось наблюдать за всем этим.

– Без сомнения, – согласился Эпикид, к нему вернулось благодушное настроение. – Гиппократ умеет убеждать.

Спустя какое-то время раздались крики, подтверждая его слова, но Эпикид их словно не слышал.

– Клит найдет тебе жилье, оружие и доспехи. Мы скоро снова встретимся.

Ганнон понял, что может идти.

– Спасибо, стратег. А мое подразделение?

– Я пришлю посланника с подробностями.

Ганнон поклонился и снова пробормотал ничего не значащие слова. Уходя вместе с Клитом, он не удержался от взгляда на Гиппократа. И пожалел об этом. Пленнику только что отрезали ухо. Правитель какое-то время рассматривал его, потом бросил через парапет со словами, что, если он не хочет последовать туда же, лучше начать говорить.

Ганнибал был прав, решил Ганнон. Гиппократ опасен. И Эпикид тоже, несмотря на свое дружелюбие. Это гадючье гнездо.

Глава VI

К тому времени, когда корабль находился в плавании уже целый день, Аврелия начала сомневаться, что ее решение отправиться в Регий было разумным. Жизнь, ограниченная ролями жены и матери, давно раздражала молодую женщину, но легко сетовать на такую жизнь, находясь в безопасном Риме. Теперь же она оказалась во власти стихии, которой управляли боги, а с ними она испортила отношения. После Канн Аврелия блюла осторожность, не выражая своих чувств, и все же ее беспокоило, что божества смогут распознать недоверие к ним. Перед отъездом она сделала обильные подношения, отчасти в качестве покаяния в своем поведении, отчасти прося, чтобы муж остался жив, а на самом деле, чтобы оправился от своих ранений, и, наконец, моля о благополучной поездке. Нептун и боги ветров, похоже, не откликнулись на мольбы. Не прошло и часа после отплытия из Остии, как ясная, солнечная погода закончилась, а во второй половине дня на открытую палубу торгового судна обрушились шквалистый ветер и дождь. От постоянной качки Аврелию тошнило, но больше всего страдал бедный Публий – его постоянно рвало, пока не стала выходить одна желчь. Темпсану было чуть легче, а на Агесандра качка как будто не действовала совсем. Во всяком случае, его настроение улучшалось с каждой милей продвижения на юг.

Положение улучшилось, когда солнце закатилось. Порывистый ветер стих, и бриз с севера дул в спину, толкая их вперед, к цели. Они проделали большой путь, прежде чем капитан, лысеющий мужчина с брюшком, решил на ночь бросить якорь. Опасения Аврелии рассеялись на следующий день, когда они поплыли на юг по спокойному морю под голубым небом. Одно время, ко всеобщему восторгу, перед носом корабля выпрыгивала стайка дельфинов – несомненный признак благосклонности Нептуна. На рассвете третьего дня капитан объявил, что, если ветер не переменится и они не встретят враждебных кораблей, к закату их путешествие подойдет к концу. От упоминания о «враждебных» силах у Аврелии напряглись нервы, но шли часы, и на горизонте не показывалось никаких судов, кроме рыбацких лодок. Наконец дозорный крикнул, что видна Сицилия. Через два часа корабль причалит в Регии, с улыбкой сказал Темпсан. Женщина немного воспрянула духом, но ее мысли вернулись к Луцию, и ее снова охватило беспокойство. Жив ли еще муж? Она молилась, что Гадес не призвал его, что он справится. От мрачных мыслей ее отвлек Публий, который ускользнул от Элиры и прибежал к маме. Аврелия с радостью стала играть с ним в прятки, скрывшись от восторженного Публия за мачтой.

– Парус!

Поглощенная игрой женщина не обратила внимания на крик дозорного.

– Где? – спросил капитан.

– На юге, господин. В проливе.

– Это наши?

– Похоже на то, командир.

– Что за корабль, не можешь разглядеть? – спросил капитан.

Его тон привлек внимание Аврелии. Она взглянула на мачту, на которую, как обезьяна, взобрался дозорный; его руки уцепились за дерево, ноги обвивали канат.

– Не видно, командир. Слишком далеко.

– Нептунова задница! – тихо выругался капитан.

Отдав смеющегося Публия Элире, Аврелия подошла к капитану. Там уже стоял Темпсан.

– Вы встревожены, – сказала она.

Агесандр тоже сумел оказаться в пределах слышимости.

– Не буду врать – да. – Капитан сделал знак, отгоняя злых демонов. – В этих водах господствуют корабли Марцелла, так что, скорее всего, вдали наш корабль. Но нельзя быть уверенным. Сиракузцы время от времени отправляют свои судна… Это может быть даже трирема гугг, плывущая на север. Беда в том, что мы узнаем, лишь когда приблизимся или, возможно, даже войдем в пролив. Если тогда окажется, что впереди вражеский корабль, мы будем так близко, что он сможет нас потопить.

– И что же делать? – спросил Темпсан. Его обычная бодрость улетучилась.

– Пожалуй, подойдем чуть поближе. Посмотрим, нельзя ли что-нибудь понять по парусу. Или можно просто повернуть и грести на север. Если он не погонится за нами, будет хорошо. Мы можем на ночь бросить якорь у Липарских островов и потом отплыть до рассвета. И очень скоро будем в Регии.

Тон капитана не оставлял сомнений, что он выбрал бы последний вариант, но решение было не за ним. Командовал здесь Темпсан, поскольку он нанял судно. Сердце Аврелии забилось чаще, когда она посмотрела на компаньона своего мужа. Ей хотелось добраться до места назначения как можно скорее, но не любой ценой.

– Уклониться от опасности будет лучшим решением, – сказал Темпсан, взглянув на женщину. – Лишний день не имеет значения.

Аврелия согласно улыбнулась. «Скоро я приеду, муж мой, – подумала она. – Держись».

Капитан заметно обрадовался словам Темпсана и, сложив ладони рупором, крикнул:

– Зарифить парус! Живее!

Дюжина моряков полезла на мачту, но едва коснулись снастей, как дозорный снова крикнул:

– Парус!

– Где? – закричал капитан.

– У нас за кормой. Неизвестно, откуда взялся. Наверное, скрывался за одним из островов.

Все глаза обратились к корме. Примерно в миле виднелся квадратный парус, больше, чем их собственный, и его было ясно видно. Капитан выругался, и Аврелии стало нехорошо. Ей не нужно было говорить, что новый корабль плывет по ветру. Если он к тому же помогает себе веслами, то скоро настигнет их.

– Оставить парус, как был! – заревел капитан и взглянул на Темпсана. – Этот корабль не дружественный, командир, судя по виду. Я не хочу ждать, чтобы убедиться в этом. У нас нет выбора.

– Мчаться на юг и молиться, что первый корабль не вражеский? – спросил Темпсан.

– Если вас это устроит, господин.

– Делайте, как считаете нужным. Получите тысячу драхм сверх договоренности, если сегодня окажемся в Регии.

Капитан сверкнул зубами.

– Постараюсь, господин. – Он спустился по мосткам к пятидесяти гребцам и приказал налечь на весла. – Гребите во всю силу, – услышала Аврелия. – Наш лучший шанс – оторваться от них, – сказал капитан помощнику. – Ты знаешь, какой будет ветер, когда мы войдем в пролив…

– Непредсказуемый, как недовольный финикийский ростовщик.

– Если он подует на юг, мы посмеемся. А если наоборот?

Капитан состроил гримасу, и страх госпожи возрос еще пуще. Единственным средством оставались молитвы, и она старалась не терять надежды на них.

Вскоре удача отвернулась от римлян. Корабль сзади догнал их настолько, что мог преградить путь на север, а парус, который они видели на юге, оказался принадлежавшим триреме. Больше, быстрее, втрое превосходящей их числом гребцов. Она неслась к ним по волнам. Нарисованные над тараном глаза устрашали, а палуба была усеяна солдатами и лучниками. Флаг на носу говорил, что корабль сиракузский. Это посеяло страх на корабле Аврелии. Гребцы замедлили движение, но никто пока не сказал ни слова.

– Они должны грести! – воскликнул Темпсан, его лоб блестел от пота.

– Какой смысл? – возразил капитан. – Все кончено.

Темпсан хотел возразить, но над водой раздался голос, велевший на плохой латыни:

– Поворачивайте, или мы вас протараним!

Бросив на Темпсана взгляд с выражением «что я говорил!», капитан велел сушить весла.

– Разве мы не можем оказать сопротивления? – спросил Темпсан.

– Каким образом? Мы моряки, мой господин, а не солдаты.

Трирема приблизилась на расстояние выстрела из лука и повернулась к ним бортом. На палубе столпились люди, готовясь перепрыгнуть на корабль, как только трирема достаточно сблизится с ним.

– Вам бы стоило попытаться.

– Нас перебьют, господин. Извините, но ваши драхмы больше ничего не стоят.

Аврелия изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Теперь она уже была рада, что рядом Агесандр.

– Что с нами будет? – спросила она капитана, довольная, что голос не дрожит.

– Если повезет, госпожа, они только захватят корабль и заставят нас послужить им в качестве команды. – Он поколебался, прежде чем с сожалением добавить: – Что касается пассажиров, тут я не могу сказать.

Аврелия посмотрела на лицо Темпсана, которое исказилось страхом.

– В лучшем случае нас обратят в рабство, – сглотнув, выговорил Агесандр. – Или убьют.

Женщина напрягла колени, чтобы ноги не подломились. «Какую глупость я сделала, – подумала она. – Нужно было последовать совету Темпсана и остаться в Риме».

– Я могу убить вас и Публия прямо сейчас, чтобы избавить от страданий, – прошептал Агесандр.

В ужасе посмотрев ему в лицо, Аврелия поняла, что предложение было совершенно искренним, а также заметила в его глазах тревогу.

– С вами может случиться страшное. Вы не представляете себе…

– Нет.

– А что, если Публия продадут кому-то еще? Вы подумали об этом?

– Такого не случится. Я упрошу их командира. Он поймет, что я благородная женщина.

– Ему все равно, – сказал Агесандр.

– Ты не убьешь нас, – прошептала она. – А что будет с тобой?

– Пусть берут в рабство. Это для меня не внове. А когда выдастся шанс, убегу. Если смогу тогда помочь вам, то помогу.

Аврелия судорожно глотнула и стала молиться горячее, чем когда-либо со времен Канн: «Спасите меня и мое дитя. Спасите нас всех».

Снова раздался приказ на плохой латыни:

– Уберите весла!

Капитан торопливо повторил команду, и гребцы правого борта убрали весла, в то время как трирема приближалась боком. Ее весла уже были убраны. Тумп, тумп, тумп. Дерево ударилось о дерево, и два борта сошлись. Сиракузцы не стали дожидаться, когда их корабль полностью остановится. Полдюжины, потом дюжина солдат с мечами наголо спрыгнули на палубу торгового корабля.

– Бросай оружие! – крикнул один на ломаной латыни, а потом повторил то же по-гречески.

Несколько матросов на палубе упали на колени, моля о пощаде. Гребцы даже не подняли глаз. Капитан поднял руки и сказал на сносном греческом:

– У нас нет оружия. Корабль ваш.

Агесандр встал перед Аврелией, которая подозвала к себе Элиру с Публием. К чести Темпсана, он встал рядом с Агесандром.

– Сохраняйте спокойствие, моя госпожа, – сказал он. – Я уберегу вас.

– Нет, Темпсан, – запротестовала она, но он шагнул вперед и сказал:

– Мы мирные люди.

Ответ старшего из солдат был незамедлителен и жесток. Он по рукоятку вонзил меч мужчине в живот. Темпсан издал вдох, тут же перешедший в крик. Солдат щитом столкнул его с клинка и швырнул к гребцам. Пока он кричал там в агонии, солдат холодным взором посмотрел на Агесандра, который стоял следующим, и Аврелия ощутила, как напрягся бывший раб. Несмотря на их непростые отношения, ему не было смысла так же отдавать свою жизнь. Это ничего не даст.

– Стой, – прошептала она и громко сказала по-гречески: – Я благородная римлянка. Причинив мне вред, вы рискуете.

– Никогда не трахал римскую матрону. Не думал найти такую на этом корыте, – усмехнулся солдат. – Братцы, мне улыбнулась удача!

Его товарищи захохотали, и женщина почувствовала слабость в животе. Агесандр придвинулся к ней, и на этот раз она решила его не останавливать.

– НЕ ДВИГАТЬСЯ! – раздался тот же голос, какой велел им свернуть. – Никого не убивать и не насиловать, пока я на них не посмотрю.

Солдат в разочаровании остановился, и Аврелия снова обрела способность дышать. Раздались шаги по палубе, и лицом к лицу перед нею встал сиракузский командир. Он даже не потрудился вынуть меч.

– Ты кто? – спросил он с высокомерной медлительностью.

– Мое имя Аврелия, я жена Луция Вибия Мелито, – проговорила она спокойно, насколько позволило колотящееся сердце. – Я из сословия всадников и требую соответствующего обращения.

– Ты не можешь ничего требовать. – Ровность тона делала слова еще более угрожающими. – Одно слово, и мои солдаты совершат над тобой и твоей рабыней все, что вы только можете и не можете представить. Твой ребенок – по выражению твоего лица я вижу, что он твой, – увидит это во всех подробностях. Поэтому предлагаю тебе заткнуться и не доставлять нам хлопот.

Аврелия не помнила, когда была так напугана, но прокляла бы себя, если бы дала ему увидеть это. И просто кивнула.

Командир прошел мимо и остановился посмотреть на Публия и Элиру.

– Связать всех, кроме ребенка, – велел он. – Перевести на наш корабль.

Когда их окружили солдаты, женщина вновь обрела голос.

– Куда вы нас отвезете?

– Разумеется, в Сиракузы.

Госпожа содрогнулась. Какой она была дурой! Она могла запросто избежать всего этого, и Публий был бы рядом… Но кто мог знать, что случится такое?

– Мама? – донесся до нее из темноты тонкий голосок Публия. – Мама?

– Я здесь, любовь моя.

Глаза Аврелии уже так привыкли к полумраку, что она без труда подошла к поеденному молью одеялу, служившему им постелью. Элира тоже была здесь, она спала.

– Все в порядке, я здесь, – прошептала мать и нагнулась, чтобы взять сына, ощущая запах маленького ребенка, его теплоту.

Публий напоминал в этой дыре о нормальной жизни. Шесть других женщин – тощие тени в лохмотьях – делили с ними крохотное пространство, куда их бросили по прибытии в Сиракузы. Несмотря на ее попытки узнать что-то, все говорили только, что их захватили на корабле на прошлой неделе и что кормили раз в день. Аврелия не имела представления, где Агесандр, капитан и команда с корабля. Бедный Темпсан лежал на дне морском, став кормом для рыб. А Луций? Одним богам известно, жив ли он… «Пусть Ганнон каким-то образом найдет меня», – молилась она. Эта мысль казалась безумной, но на что еще оставалось ей надеяться?

– Я хочу кусать, мама. Кусать.

– Я знаю, любовь моя, знаю.

У Аврелии самой бурчало в желудке. В темноте невозможно следить за временем, но наверняка подошло время поесть.

– Нам сейчас чего-нибудь принесут, вот увидишь.

– Я хочу койбасок.

– Может быть, нам принесут колбасок. Не знаю, любовь моя. Может быть, хлеба, но это тоже будет неплохо, правда?

– Хлеба! Хлеба! Я хочу хлеба.

– Скоро, любовь моя…

Поворошив ему волосы, женщина сделала восемь шагов к стене темницы и повернулась к крохотной решетке, выходившей в коридор. Там никого не было. Никто не появлялся с тех пор, как их посадили сюда. С Публием на руках Аврелия шагала взад-вперед, и ее преследовали стоны и вопли из других камер. Наконец, малыш уснул. Тревожась, что от голода он проснется, она не могла отпустить его, пока мышцы на руках не взмолились об отдыхе. Сын не пошевелился, когда Аврелия положила его на одеяло и накрыла. Стоя, она смотрела на мальчика. Вспоминались слова матери: «Порывистые решения не доведут тебя до добра, дитя мое».

Аврелия собрала жалкие остатки мужества. Что сделано, то сделано. Она решила по морю добраться до Регия, и теперь всем им придется расхлебывать последствия. Вспомнив ужас рабовладельческого рынка в Капуе, где она побывала ребенком, Аврелия взмолилась: «По крайней мере, пусть меня не разлучат с Публием». Разлука была бы хуже всего, хуже смерти. «Смерть… Это ожидает меня?» – безучастно задумалась она.

Никакие душевные приготовления в мире не могли подготовить Аврелию к следующему утру. Солдаты вывели их вместе с другими обитателями темницы во двор. Чуть позже привели еще несколько женщин. Тот же военачальник, который захватил их корабль, велел всем раздеться догола. Тихие рыдания наполнили воздух, так как все поняли, зачем – их подготавливали к продаже, – но у женщин не было выбора. Стараясь уменьшить смущение Публия, Аврелия сделала вид, что это просто игра. На самом деле, конечно, ей было невероятно унизительно. Она не появлялась на людях голой с раннего детства, а замечания солдат и ощупывающие ее руки только усиливали смущение. Из колодца набрали в ведра воды, и рабыням велели помыться. Худшее было впереди. Ноги пометили мелом, чтобы обозначить статус, и запястья привязали к шее. Боги, дайте мне силы, про себя взмолилась пленница, избегая смотреть на кого-либо. Настоящая бесчеловечность. Вот через что прошли Элира, Ганнон и Агесандр. А также все рабы, какими владела их семья. Прежние попытки женщины сопереживать рабам были крайне романтизированы. Ничто не могло подготовить ее к такому.

– Зачем мою маму связали? – спросил Публий, выпятив нижнюю губу.

Аврелия была рада, что солдат не говорит на латыни.

– Это такая игра, любовь моя, – попыталась улыбнуться она. – Теперь мы отправимся в особое место и найдем наши одежки.

– Куда? – спросил Публий.

– Не знаю, милый. Иди за мной.

Пожалуйста, пусть это будет недалеко.

К своему облегчению, Аврелия услышала от другой пленницы, что рабский рынок находится всего в четверти мили. Командир и несколько солдат направились вперед по оживленным улицам, а остальные плелись за ними. Как ни странно, путь оказался не таким страшным, как ожидала Аврелия, потому что мало кто даже замечал их. Это было еще одно горькое лекарство: рабы не удостаивались даже взгляда. Они были низшими из низших.

Публий сначала радостно трусил рядом, но когда толпа стала плотнее, ему стало трудно поспевать за взрослыми. На каком-то этапе Аврелия хотела остановиться, чтобы он догнал маму, но веревка, связывавшая бывшую госпожу с соседней женщиной, дернула и вывела ее из равновесия. Слезных извинений пленницы перед солдатами и обещаний больше так не делать едва хватило, чтобы избежать наказания. Аврелия ограничилась тяжелой затрещиной по уху. После этого она подталкивала Публия перед собой, и хотя он и жаловался, ему приходилось идти вровень со всеми.

Вскоре они прибыли на рыночную площадь. Аврелия была благодарна за маленькую передышку. Терпение Публия нельзя было испытывать дальше, он сильно устал. Ворота во внешней стене и явственный запах моря говорили, что рыночная площадь прилегает к городской гавани. В вышине визгливо кричали чайки, кружа над лотками с едой, протянувшимися вдоль одной стороны примерно квадратной площади. Середину ее заполняли вереницы рабов, рассортированных по полу, возрасту и владельцам. Под солнцем выстроились люди всех цветов и рас: светлокожие римляне, галлы и германцы, смуглые греки и египтяне. Здесь были черные, как деготь, нубийцы и даже пара желтых людей с черными волосами и раскосыми глазами – Аврелия припомнила, что их называют серес. Рабы были старые, средних лет, в расцвете сил, подростки, дети и даже грудные младенцы. Все были голые, и у большинства одинаковое отрешенное выражение лица. Некоторые женщины и дети плакали, но продавцы угрозами и затрещинами быстро заставляли их замолкнуть.

– Здесь мы получим назад свою одежду, мама?

– Нет, моя радость. Сначала мы пойдем с кем-то искать ее.

– С кем?

– Я еще не знаю.

Внимание Публия уже переключилось. Увидев мощного сложения мужчину, жевавшего кусок приготовленной на решетке рыбы, он заявил:

– Кусать хочу! Хочу лыбку.

– Ш-ш-ш, любовь моя! – стала усмирять его Аврелия, но, к счастью, никто из солдат не услышал.

После недолгого совещания женщин выстроили в ряд у помоста в самом центре рыночной площади. Аврелии удалось отвлечь Публия, рисуя ему что-то в пыли у ног.

Пленница обреченно наблюдала за происходящим. Один военачальник за несколько монет приобрел горстку нездорового вида стариков. Для защиты города нужны любые солдаты, сказал он работорговцу. Несчастные должны прочищать участок засоренной канализации. Если они погибнут на работе, это не будет большой бедой. Мать и ее маленького сынишку продали раздельно. Слышались горестные крики обоих, когда покупатели повели их в разные стороны. Какой-то потасканный мужчина – наверное, содержатель борделя – грубо ощупывал всякую молодую женщину, какую мог найти, включая Аврелию и Элиру. Она облегченно выдохнула, когда его внимание привлекли светловолосая готка и ее подруга, темно-рыжая грудастая женщина. Он купил обеих вместе с самой молодой девушкой из группы, в какой стояла Аврелия.

Как ни странно, постоянные жалобы Публия – единственное, что позволило Аврелии не сойти с ума. Он хотел есть, хотел домой, хотел пообниматься с мамой, потом с Элирой. И где сейчас папа? Аврелии удалось удержать его от плача и крика, и Элира, стоявшая рядом с ними, тоже сыграла свою роль. Однако ее начало одолевать отчаяние, когда на щечках Публия появились предательские красные пятна, и его голос стал несколько визгливым. Он устал. Их ухищрения больше не работали. Стражники раздраженно посматривали на мальчика. Она уже видела, как одного кричащего ребенка оторвали от матери и продали за бесценок первому попавшемуся покупателю, только чтобы избавиться от него.

– Агафокл! Как я рад тебя видеть…

Аврелия повернула голову. Военачальник, который их захватил, заговорил с худым хорошо одетым мужчиной с ухоженными черными волосами. Судя по улыбкам и беседе, они были давно знакомы. Рядом стояла пара солдат, телохранителей Агафокла.

– Что присматриваешь на утро? Еще женщин?

– Да. Гиппократ пресыщается последним урожаем. – Агафокл выразительно пожал плечами. – Ты же его знаешь. Вечно недоволен.

– До чего ты докатился, братец! – понизил голос командир. – Подыскиваешь свежее мяско для Гиппократа… Лучше вступи в армию, как я.

– Не начинай! Ты ведь продаешь здесь рабов в интересах командования, не так ли? Между нами нет разницы. – Агафокл похлопал командира по плечу. – Посмотрим, что достойного внимания Гиппократа ты привел сегодня утром.

– Вон в конце ряда есть римская матрона. Она довольно привлекательна, – сказал командир, и у Аврелии кровь застыла в жилах. – Впрочем, как и иллирийка, которая раньше была ее рабыней.

Аврелия немного воспрянула духом. Она взглянула на Элиру и увидела тот же свет надежды в ее глазах. «Фортуна, позаботься о нас! – вознесла молитву Аврелия. – Если мы останемся вместе, будет не так плохо».

Агафокл выбрал одну из первых женщин в ряду, но мимо других прошел, не оглядываясь.

– Сегодня у тебя не много красавиц, друг мой. – Он остановился перед Аврелией и оглянулся на торговца. – Впрочем, пожалуй, я немного поторопился…

– Я говорил тебе, Гиппократу эта понравится. Она высокомерна.

Мужчина взял одной рукой пленницу за подбородок и повернул ее голову туда-сюда. Она старалась не выказывать своего возмущения, но он заметил напряжение в ее шее.

– Не нравится, а? – проговорил он по-латински.

Аврелия не ответила. Он отпустил ее и тут же ударил по лицу.

– Я задал вопрос, римская сука!

Публий заплакал, и Элира попыталась его утешить.

– Нет, мне все равно, когда вы меня трогаете, – прошептала Аврелия.

– Врешь. – Он улыбнулся во все зубы. – Мой друг прав. Гиппократу понравится обломать тебя, а особенно потому, что ты римлянка.

– Благородная римлянка, – подсказал командир.

– Тем лучше. Я беру ее.

Одна его рука задержалась у нее на груди.

– И моего ребенка, – вдруг проговорила Аврелия.

Агафокл рассмеялся.

– Гиппократа можно обвинить в чем угодно, но он не педофил!

Аврелия поняла, что в этом месте безутешной печали и разбитых сердец мольбы не действуют. «Я не могу потерять Публия!» Она приглушила голос, чтобы сын не услышал.

– Если вы возьмете и моего сына, я доставлю Гиппократу удовольствие, какого он еще не знал.

Пленница молилась, чтобы хитрости общения с мужчинами, которым ее научила Элира, когда она только что вышла замуж, все еще работали. На Луция такие приемчики всегда действовали успешно. Агафокл приподнял брови, потом нахмурился.

– Тебе все равно придется это сделать, а иначе я плетью сниму у тебя со спины всю шкуру.

– Конь, которого награждают за послушание, становится лучшим скакуном, чем тот, которого стегают, – ответила Аврелия. Она облизнула губы, сама не зная, что собирается сказать. – Я могу проделать то же с тобой. Как и моя рабыня.

Агафокл бросил взгляд на Элиру, и у Аврелии затрепетало сердце. Элира имела полное право не играть роль, какую она ей только что придумала. Другой владелец может обращаться с ней лучше. Аврелия чуть не заплакала, когда рабыня обрушила на Агафокла соблазнительную улыбку и сказала:

– Ты не пожалеешь об этом, господин. Клянусь.

Агафокл снова внимательно осмотрел благородную римлянку, потом Элиру. И коротко кивнул.

– Идите и встаньте рядом с моими людьми.

Лишь только она поблагодарила про себя богов, как сиракузец схватил ее за горло.

– Твоему детенышу лучше научиться молчать. Если Гиппократ его услышит, ты пожалеешь, что он родился.

– Он хороший мальчик, – прошептала женщина, теперь действительно испугавшись. – Никто даже не узнает, что он там.

Агафокл оттолкнул ее. Огромная волна стыда и отвращения прокатилась в душе Аврелии, когда она, Публий и Элира направились к солдатам. Я не лучше шлюхи. И еще совращаю Элиру на это же… И все же отчасти она была рада: удалось удержать рядом с собою Публия. Надолго ли?

Несмотря на то что Клит служил Гиппократу и Эпикиду, он понравился Ганнону. После того как подыскал юноше небольшую, но хорошо обставленную комнату в одной из казарм, с видом на двор, военачальник настоял, чтобы они вместе сходили в таверну.

– Оружие может подождать, а это не может, – заявил он, протягивая Ганнону наполненный до краев кубок вина. – За дружбу и союз Сиракуз с Ганнибалом и Карфагеном!

Посланник Ганнибала с удовольствием ответил, и они принялись за выпивку, клянясь в дружбе между двумя народами и в победе над римлянами. Клит, подумал Ганнон, становится другом, и он более достойный человек, чем его хозяева.

Хорошо набравшись, они вместе пошли в гарнизонную оружейную. Там сиракузец потребовал самый лучший доспех для «одного из лучших воинов Ганнибала». Ганнон знал, что молва о его прибытии быстро разлетится, но теперь все в городе узнают об этом прямо на следующее же утро. Отчасти ему было все равно. Сиракузские солдаты пришли в восторг от его присутствия и постоянно спрашивали, сколько бойцов он привел с собой. Заранее подготовленный ответ, что силы из Карфагена скоро прибудут на остров, похоже, удовлетворял их.

Ганнон выбрал себе простой, но практичный нагрудник и аттический шлем. Его товарищ нашел забавным, что он попросил римские скутум и гладиус.

– А что плохого в наших греческих доспехах и оружии?

– Можешь смеяться, но дело вот в чем. На Тразименском озере нашим фалангам пришлось трудно, когда они столкнулись с римской пехотой. Ганнибал перевооружил нас, мы взяли доспехи и оружие убитых врагов. И переучились, чтобы сражаться отдельными отрядами, как делают легионеры. Это сработало.

Клит задумался.

– Конечно, Ганнибал совершил при Каннах подвиг. И все же здесь другая война. Мы защищаем город, а не сталкиваемся с легионами лицом к лицу.

– Наступит и такой день, – твердо ответил Ганнон. Провести улучшения вроде этого было частью его миссии, порученной Ганнибалом. – А когда наступит, у сиракузцев будет больше шансов победить, сражаясь по-римски, чем если они будут биться так, как всегда.

– Сдается мне, что Гиппократ не захочет, чтобы все войско переучивалось.

– Я могу начать с солдат одной фаланги.

– Хм-м-м… Поговорим об этом подробнее за вином.

– А каковы мои обязанности?

Клит рассмеялся.

– Они подождут. Римлян здесь еще нет, а Гиппократ и Эпикид не потрудятся оторвать свои задницы, чтобы спросить, что ты сделал. Увидеть лучшую таверну в Сиракузах гораздо важнее.

– Если ты уверен…

– Уверен. Приказываю идти со мной. Нужно только занести доспехи в твою комнату.

Давно уже Ганнон не бывал в дружественном городе, где можно было не заботиться ни о чем, кроме как соблюдать меру, чтобы не слишком напиться. Он ухмыльнулся.

– Ну, если ты так полагаешь…

Вскоре они уже шли по улице, ведущей в Ортигию и небольшую гавань. Клит на ходу откликнулся на приветствие человека, ведущего партию голых рабынь. Ганнон рассеянно взглянул на них, когда они проходили мимо, но все они смотрели себе под ноги. «Несчастные», – подумал он и спросил Клита:

– Друг?

Тот отрицательно покачал головой.

– Агафокл? Нет. Просто назойливый лизоблюд. Прислуживает Гиппократу, выискивает для него женщин. Чтобы, знаешь…

Ганнон посмотрел вслед веренице несчастных женщин, и его неприязнь к Гиппократу возросла. «Не обращай внимания, – сказал он себе. – Ты здесь, чтобы помогать ему и его брату воевать против Рима. Остальное к делу не относится». И все же у него остался неприятный осадок.

– Далеко еще до твоей таверны? – спросил он. – У меня во рту пересохло.

– Ха! Вот это мне нравится. Она тут, за углом.

Ганнон ускорил шаг. И после меха вина забыл свои заботы.

Противоречивые чувства продолжали одолевать пленницу и через два дня после прибытия в дом Гиппократа, который был частью бывшего дворца Гиерона. Она испытала огромное облегчение от того, что они с Публием остались вместе и что Элира тоже с ними. Им дали хорошие одежды, неплохо накормили и напоили. Она не раз принимала ванну. Публий тоже с удовольствием купался, хотя Аврелия следила за тем, чтобы купать его рано утром, пока никто больше не пользовался этим удобством. Стража не выпускала их из нескольких сообщающихся комнат, но не было никакого насилия – сексуального или иного. По большей части остальные обитатели жилища, четыре красивые женщины, не обращали на них внимания. Имели место несколько колких замечаний и множество враждебных взглядов, но этим все и ограничилось. По крайней мере, они ни в чем не нуждались. Но в душе ее царило смятение.

Теперь она была собственностью Гиппократа, и ее единственным предназначением было служить ему в качестве наложницы. И вопрос заключался не в том, придется ли ублажать его, а в том, когда придется этим заняться. То же самое и с Агафоклом, который часто нашептывал ей непристойности. Каждый час ожидания, когда за нею пришлют, был истинной пыткой. О ее обещании на рынке отправить Гиппократа в Элизиум и обратно ему уже наверняка сообщили; в этом Аврелия не сомневалась и боялась, что не справится с таким испытанием. Ее опыт в любовных ласках ограничивался Луцием, не считая одной-двух мимолетных встреч, лишенных страсти. Теперь ей было не до здоровья и благополучия мужа, она редко вспоминала о нем.

Однажды, когда Публий спал, Аврелия в отчаянии попросила совета у Элиры. С тех пор как госпожа попала в рабство, отношения между нею и ее бывшей рабыней изменились. Элира по-прежнему считалась с Аврелией, но уже не с тем почтением, как раньше. Женщина не могла понять, связано ли это как-то с ее обещанием Агафоклу. Она униженно извинилась, но Элира отмахнулась, сказав, что, будь у нее ребенок, сама поступила бы точно так же. И Аврелия была рада, когда Элира с готовностью дала ей несколько подсказок и советов, что можно попробовать.

– Когда поймешь, что мужчина предпочитает, ему легко доставить удовольствие, – любила говорить рабыня.

Аврелия надеялась, что так будет и с Гиппократом. После пикантного описания, как удерживать мужчину от преждевременного оргазма, она даже нашла в создавшейся ситуации определенный юмор.

– Что? Как? Ты шутишь!

– Говорю вам, они это любят. Попробуйте, и увидите.

Пленница хихикнула, но вскоре суровая реальность снова навалилась на нее. «Как изменчива жизнь», – горестно думала она. Если бы месяц назад кто-то сказал, что она окажется в Сиракузах невольницей и наложницей одного из тамошних правителей, госпожа сочла бы его сумасшедшим. И вот это сбылось. Как случалось часто, от горьких мыслей отвлек Публий. Он проснулся и, сонный, протянул руки, требуя объятий. Мать прижала его к себе, мечтая поскорее уйти куда-нибудь в безопасное место.

Но передышка была не долгой. Позже в тот же день пришел Агафокл. К заходу солнца Аврелии надлежало быть готовой. Нужно одеться соблазнительно. Гиппократ примет ее на крыше дворца.

– Если ты его разочаруешь, то дорого заплатишь, – предупредил он стальным тоном. – А скорее, заплатит твой сын.

Аврелия улыбнулась и уверенно произнесла:

– Угрозы ни к чему.

– Это мы увидим. Не думай, будто я забыл, что ты в долгу и передо мною.

– С радостью предвкушаю, – солгала она, погладив его по щеке и гадая, как пройдет через грядущее падение не с одним отвратительным мужчиной, а с двумя.

Когда позже Элира предложила ей чашу вина с несколькими каплями макового сока, полученного от одной из наложниц, женщина не отказалась. Она избегала этого с тех пор, как получила трагические вести из Канн, но теперь ничего не оставалось. Приятное отупение могло помочь забыть об ожидавшем ее ужасе.

Элира помогла ей приготовиться, посоветовала, как одеться, как лучше причесаться и какими воспользоваться благовониями. В других обстоятельствах Аврелия с удовольствием приняла бы новый опыт – с тех пор, как появился Публий, а Луций уехал, редко выдавались случаи нарядиться, – но цель этого повергала ее дух в бездну. Она отхлебнула еще вина с маковым соком и была рада ощутить себя бестелесной, способной посмотреть на нереальную ситуацию со стороны, словно это не она, а кто-то другой должен был пройти через такое испытание.

Вскоре после первой стражи пришел Агафокл. Сказав Публию, что она поцелует его на ночь, когда мальчик уснет, мать оставила его заботам Элиры. Бывшая рабыня послала ей ободряющий взгляд, и Аврелия ухватилась за него, как утопающий за соломинку. Хоть кто-то заботится о ней, не относится, как просто к куску мяса. Она была рада, что Агафокл не пытался втянуть ее в разговор, когда они шли по длинному проходу мимо множества часовых, и наконец добрались до лестницы.

– Помни, что я сказал, – предупредил сиракузец, ступив на нижнюю ступеньку.

Пленница не полагалась на свой голос и потому только кивнула.

От того, что она увидела наверху, у нее захватило дух. И дело было не в мозаичном узоре под ногами, не во фруктовых деревьях и виноградных лозах, не в журчащем фонтане с Посейдоном верхом на дельфине в центре, – лестница вывела их на край дворцовой крыши, где она могла посмотреть на восток, через заполненную кораблями гавань, на залитое ярким солнечным светом море. Аврелии представилось, что вдалеке даже видно полоску побережья Италии. Ее сердце облилось кровью, и ей стоило усилий продолжать передвигать ноги, следуя за Агафоклом к возлежавшей около фонтана фигуре.

– Стратег. – Агафокл поклонился, согнувшись в поясе.

– Что? – раздраженно спросил Гиппократ.

– Женщина, как вы хотели. Римлянка. Я привел ее.

– Оставь нас.

– Слушаюсь. – Агафокл снова почтительно поклонился и, окаменело взглянув на Аврелию, удалился.

– Подойди.

У нее пересохло во рту, и она ощутила, как по спине потекли струйки пота. Наложница сделала несколько шагов к его ложу. Это был стройный мужчина лет тридцати. Коротко подстриженная черная борода скрывала его тонкие черты. Однако на этом мягкость заканчивалась. У правителя были тонкие губы, а темные глаза смотрели холодно. Она попыталась взглянуть в них, но через мгновение отвела взгляд.

– Я к вашим услугам. – Слова ощущались горечью во рту.

– Агафокл сказал, что ты красотка.

Она не знала, что ответить. Сам-то он согласен с таким суждением или нет?

– Господин…

– Да, ты в самом деле красотка – в необычном роде… Надеюсь, твоя репутация заслужена. Разденься.

Аврелия не удержалась, чтобы не бросить взгляд на стражников, ближайший из которых стоял всего шагах в пятнадцати, но подумала: «Какая разница?» Гораздо больше людей видели ее голой на рабском рынке. Стараясь сделать это грациозно, она дала соскользнуть верхней части платья с плеч. Потом оно медленно соскользнуло до талии. Здесь женщина замерла, чувствуя на себе взгляд Гиппократа. Покачивая бедрами, она подошла и встала перед ним. Сиракузец смотрел на нее, приоткрыв губы. «Он не безобразен», – решила наложница. Слабое утешение. Когда Гиппократ протянул руки и стянул платье до конца, Аврелия не мешала ему, а игриво улыбалась.

«Боги, помогите мне пройти через это, – просила она. – Боги, помогите мне и Публию».

Глава VII

Даже с расстояния больше полумили Сиракузы впечатляли. Их стены заслоняли весь горизонт на юге, и известняковые блоки, из которых они были сложены, золотились в лучах заходящего солнца. На запад от моря стены шли по прибрежной равнине и поднимались на возвышенный берег за нею, где терялись в оранжевой дымке. Гонцы, передававшие приказы между римскими лагерями, говорили, что стена тянулась на добрых двадцать миль вокруг города. Квинт и его товарищи видели лишь эту часть, напротив обширного лагеря, который их легион разбил по прибытии, но и ее хватало, чтобы произвести впечатление. Штурм с суши или моря будет непростой задачей.

Квинт, Урций и их товарищи стояли на плотном земляном валу невдалеке от ряда палаток их части. Скоро часовой прогонит их, но до тех пор стоило полюбоваться видом.

– Что хуже, – спросил Квинт, рыгнув, – если тебе размозжит голову камнем из катапульты, или утонуть, когда потопят твой корабль?

Урций сделал большой глоток и, оценивая, чмокнул губами.

– Не так плохо, – сказал он, протягивая мех с вином. – Хочешь немного?

Его друг пропустил вопрос мимо ушей, но Квинта это не удивило. Ему и остальным солдатам из манипулы Коракса предстояло штурмовать укрепления Ахрадины, которые спускались к меньшей из двух сиракузских гаваней. Они нападут с моря, и Квинт не сомневался, что место высадки будет обстреливать множество катапульт и стрелометов.

– Дай сюда.

Он поднес мех к губам. Неправильно оценив, сколько в нем осталось вина, солдат удивился хлынувшему в горло потоку. Поспешно опустив кожаный бурдюк, он все же сделал пару глотков, но тут же закашлялся и изрядную часть выкашлял на землю. Остальные сдержали смех.

– Не трать добро зря, – крикнул Урций, выхватив мех у друга.

– Извини, – пробормотал тот, чувствуя жжение от попавшего в ноздри вина.

Он выпил больше, чем думал. А все из-за усилий не думать об ужасе, ожидавшем его через два дня.

– Я бы лучше утонул, – проговорил Феликс, тощий солдат с выпирающими зубами. Постоянно преследуемый невезением – в основном в азартных играх, – он вечно подвергался шуткам за свое имя[4]. Все его звали Невезучим. – Я не умею плавать. И ничего не почувствую после нескольких глотков воды.

– Ты почувствуешь больше, чем если камень из баллисты разбросает твои мозги на десять шагов во все стороны! – возразил Квинт.

– А что, если я увижу, как он летит? – пожал плечами Феликс. – Нет уж, лучше утонуть.

Пара других солдат выразила свое согласие, но Волк яростно замотал головой. Он был неразговорчив, раньше, до того, как пойти в армию, разводил овец и по-прежнему носил на шлеме полоску волчьей шкуры, которая выделяла его как велита. «Ненавижу всех ублюдков-волков, которые живут и дышат, – говорил он всем, кто слушал. – Эта полоска шкуры напоминает мне о дне, когда я уволюсь из войска. И тогда первым делом отправлюсь на охоту».

– В чем дело, Волк? – спросил Квинт.

Тот провел грязным ногтем по звеньям своей кольчуги.

– Представляю, как пытаюсь снять эту проклятую штуковину, когда тону. Нельзя и придумать худшего способа умереть.

Невезучий усмехнулся.

– Это отучит тебя от всяких причуд в доспехах. Например, мне достаточно нагрудника и спинной пластины.

– Признайся, Невезучий, ты бы тоже хотел кольчугу! Если б играл в кости не так дерьмово, у тебя бы она давно была. И даже две, – под хохот остальных осадил его Волк.

Невезучий вспыхнул и что-то пробормотал себе под нос, но не посмел задираться с солдатом, чей непредсказуемый характер не давал ему завести много друзей.

Волк, конечно, прав, но Квинту было немного жаль Феликса. Почти все гастаты в манипуле теперь имели кольчуги – купленные на сбережения из жалованья, выигранные на спор или в кости, или снятые с убитых после боя. Невезучий однажды снял кольчугу с тела бандита, которого убил, но на следующий же день проиграл ее в споре. Если б Коракс не так строго следил за дисциплиной – он не терпел утрату доспехов, – Квинт не сомневался, что Невезучий давно проиграл бы и нагрудник, и спинные пластины. Его стремление играть было сродни болезни. Он делал ставки на что попало: какой из двух слизняков проползет быстрее, кто чаще пустит ветры за одну стражу, какая погода будет завтра. В результате у него в кошельке не было и двух оболов. Даже вино для него – непозволительная роскошь.

– Дай Феликсу глоток, – сказал Урцию Квинт.

Солдат заткнул мех и бросил Невезучему. Тот, поймав, благодарно взглянул на юношу.

– А ты чего боишься больше? – спросил он.

– Конечно, утонуть.

– Почему?

– Я плохо плаваю, и, как говорит Волк, наши проклятые кольчуги слишком тяжелы.

– Ну, так не надевай ее, – посоветовал Урций с хитрой ухмылкой.

– А без нее я получу в грудь долбаную стрелу, – ответил Квинт.

– Какая разница, – сказал Волк. – Если Гадес выбрал твое имя, так тому и быть. Ничего уже не поделаешь.

Все рассмеялись, и Квинт тоже в конце концов улыбнулся. Не было смысла задумываться о грядущем наступлении. Оно состоится, и придется в нем участвовать. Ведь он выжил на кровавом поле, разве нет, и в последующие годы войны? Многие погибнут, когда Марцелл пошлет их взять Сиракузы, но он не станет одним из них.

– Винцом балуетесь? – послышался знакомый голос.

Все обернулись, бормоча:

– Так точно!

– Вольно, вольно, – сказал Коракс, взбираясь на вал, и щелкнул пальцем по меху в руках Невезучего. – Осталось что-нибудь?

– Так точно. – Боец протянул мех своему командиру.

Все смотрели, как Коракс сделал несколько глотков.

– Не совсем конская моча, – наконец похвалил он. – Это кто украл? – Центурион первым делом посмотрел на Волка, известного своей способностью похищать что угодно – от запасных частей доспехов до кругов сыра.

– Это не я, – запротестовал Волк, оскалив зубы.

– Ты, Креспо?

– Никак нет! – ответил Квинт.

– Я действительно его купил, – сказал Урций. – Думал потратить немного денег на что-то более-менее достойное перед штурмом. На случай, знаешь, командир…

– Причина не хуже любой другой. – Коракс поднял мех. – Можно еще капельку?

– Пей, центурион. Допей, если хочешь, – поощрил его Урций.

– Не бойся, не допью. Ты, может быть, не сказал бы, но тебе это не понравилось бы, – сказал Коракс, сделав последний глоток. – А мне нужно, чтобы ты был на моей стороне, следил за моей спиной, когда мы будем сражаться с этими сиракузскими ублюдками.

Он бросил мех обратно солдату.

– Я бы все равно так делал, вы сами знаете! Все мы, командиры, на вашей стороне. – От прочих донесся согласный шум. – Видите? Мы заботимся о вас, потому что вы заботитесь о нас.

– Верно, будь я проклят, – воскликнул Волк.

– Да! – подтвердили Невезучий и Квинт.

Остальные эхом подтвердили свое согласие. Кораксу, похоже, это понравилось.

– Вы хорошие ребята, – проворчал он. – Да прикроет Марс всех нас своим щитом послезавтра.

Не один Квинт в ответ повторил тихую молитву.

– Корабли-то годятся к плаванию, центурион? – спросил Невезучий. – Ну те, с огромными лестницами, самбуками

Все глаза обратились на центуриона. По приказу Марцелла двенадцать квинквирем были связаны попарно. На палубах трех пар были уложены длинные раздвижные лестницы, прикрепленные к носу корабля. Канаты от них шли к укрепленным на мачтах блокам, а внизу стояли вороты. Когда лестницы поднимали, сооружение напоминало лиру – музыкальный инструмент, от которого и произошло прозвище «самбука». Три остальные пары квинквирем имели на палубе осадные башни в несколько этажей. Каждый солдат в войске спускался к морю, чтобы посмотреть на эти нелепые суда. Они странно зачаровывали, если не вызывали неприкрытого ужаса, и делались бесчисленные ставки на то, сколько человек погибнет на них.

– Моряки и плотники готовили эти корабли несколько недель, – ответил Коракс. – И много раз их испытывали. Пока что никто не утонул.

– Но они не несли на борту сотни солдат, центурион, – сказал Квинт, которому вино придало смелости.

К его облегчению, командир не оторвал ему с ходу голову.

– Мне самому не очень нравится мысль выйти в море на кораблях с сооружениями вроде самбук на борту, Креспо, но приказ есть приказ. По крайней мере, нам не придется просто сидеть под стенами, как лучникам и пращникам на их шестидесяти кораблях. Они станут легкой целью для вражеских орудий. А для нашей части большая честь – оказаться выбранной для первой атаки. Представь, что ты завоюешь корона муралис! Пусть Сенат не разрешил вручать настоящую, но Марцелл пообещал дать сделанную по его собственному рисунку и соответствующий кошелек вдобавок.

Квинт не посмел сказать, что думает: что десятки солдат, если не больше, погибнут еще до того, как кто-то достигнет вражеской стены, не говоря о том, когда первый из них заберется на нее.

Однако упоминание о короне задело струны в душе его товарищей.

– Я бы не возражал получить такое, – осклабившись, сказал Невезучий.

Коракс подмигнул ему.

– Даже ты не проиграешь такую награду. Деньги – да, но не корону.

– Никогда! – воскликнул Невезучий, вызвав гогот среди остальных.

– Что ж, пусть боги пошлют возможность тебе или кому-то из прочих добыть ее, – заявил центурион. – И что бы ни случилось, уверен, что я и Рим будем гордиться вами.

Урций поднял над головой мех с вином.

– За Рим – и за Коракса!

– КОРАКС! КОРАКС! КОРАКС! – закричали Квинт и шестеро остальных.

– Хватит, – скомандовал центурион, но в его голосе не было обычного металла.

Чуть помедлив, он поднял руку в знак признательности за чествование, позволив солдатам несколько мгновений славить его персону. Когда шум затих, командир с довольным видом кивнул Квинту, Урцию и прочим.

– Лучше пойду, поговорю с остальными. Доброго вам вечера.

– Спасибо, центурион, – ответили бойцы.

– Что за командир, будь я проклят! – проговорил Урций, когда Коракс оказался за пределами слышимости. – Брошусь за ним хоть в бездонный колодец.

– Да, – согласился Квинт. – Я тоже.

У него вызывал ужас возможный перевод в часть принципов. Центурион же вроде Коракса делал грядущее сносным. Часто солдаты погибали в бою из-за глупых решений командиров или из-за того, что не знали, как отвечать на действия противника. С Кораксом дела обстояли совсем не так. «Со мною все будет хорошо, – подумал Квинт. – Со всеми нами».

Через два дня они, как сардины в бочке, набились в квинквирему и отправились к меньшей сиракузской гавани, находившейся неподалеку на юге. За правым бортом проплывали внушительные городские стены, словно магической силой построенные на поверхности моря. Большинство солдат старались не смотреть на них. Казалось лучше сосредоточиться на сверкающей воде близ порта и флотилии кораблей вокруг или говорить между собой о женщинах или оставшихся в Италии возлюбленных.

Поскольку с одного борта обоих кораблей весла убрали, половина гребцов каждой квинквиремы осталась на берегу. На корабле Квинта свободным от весел был левый борт, а на привязанном к нему – правый. На освободившиеся места гребцов забились сто сорок солдат. Остальная часть манипулы Коракса – двадцать с лишним гастатов, которые не уместились на скамьях, – стояла на палубе вместе с сорока моряками команды и еще полусотней солдат из другой манипулы. Квинт и Урций оказались среди этих счастливцев. Пускай в тесноте, думал юноша, но хотя бы видно небо, и куда их везут, тоже видно. Лицезреть угрожающие крепостные стены казалось лучше, чем сидеть всю дорогу в трюме, как скот в рыночном загоне. Урций сморщился. Обычный румянец на его щеках сменился серым цветом.

– Надеюсь, это продлится не долго, – пробормотал он.

– Все еще тошнит?

В сотый раз он покосился в сторону, на видневшееся в трех шагах море. Волн почти не было, и все же не одного Урция укачало. У Волка тоже был несчастный вид, как у Невезучего и прочих. Внизу многие блевали.

– Еще бы не тошнило! Я не привык плавать на корабле.

Квинт с пониманием кивнул, хотя в другое время ему бы понравилась прогулка по морю. Стоял прекрасный день, на небе не виднелось почти ни облачка. Воздух был приятно теплым, но вот место назначения не сулило радости. Как признался тот сиракузский командир, кого они с Кораксом допрашивали… как его звали? Клит? – стены, которые им вскоре предстояло штурмовать, уставлены катапультами и стрелометами. Словно в подтверждение его слов, шагах в пятистах справа на стене взвизгнула катапульта, и через несколько мгновений в море рядом с кораблем – на расстоянии выстрела из лука – упал камень. У Квинта заныл желудок, с которым до сих пор было все в порядке.

– Корабль еще вне досягаемости, – пробормотал он. – И мы, по крайней мере, на палубе, а не внизу, как другие.

– Да, пожалуй, – ответил Урций, но его глаза не отрывались от места, куда упал камень.

Больше камней не метали, и Квинт откинул голову, радуясь морскому ветерку. Палубные матросы с орехово-коричневой обветренной кожей и мозолистыми ногами протискивались между солдат, чтобы выполнять свою работу, на их лицах запечатлелось смиренное терпение. Им не нравилось присутствие гастатов на их корабле, как и сама цель поездки. Капитан и кормчий стояли вместе на корме, разговаривая с Кораксом. Время от времени капитан переговаривался со своим коллегой на другой из связанных квинквирем. Рядом двое флейтистов наигрывали мелодию, о которой договорились заранее – медленный незамысловатый рефрен, чтобы не сбивать гребцов на разных судах.

Квинт решил отвлечь Урция от его тошноты.

– Мы, по крайней мере, не среди тех, – сказал он, указывая на шесть десятков квинквирем, движущихся впереди их корабля к своей цели.

Их палубы заполняли лучники, пращники и метатели дротиков. На каждой стояло по меньшей мере две легких катапульты. Их задачей было обрушить на защитников свои снаряды, чтобы стены были пусты от вражеских войск, когда корабли с самбуками на борту подойдут к подножию укреплений.

– Верно, – сказал Урций. – Эти несчастные собираются подплыть к самым стенам и просто торчать там. А нам предстоит бой.

– Как сказал мне вечером Волк, заткнись, – с кривой ухмылкой велел Квинт.

Урций хотел было двинуть приятеля локтем по ребрам, но, посмотрев на его панцирь, воздержался.

– Умник…

– Добрый совет: жалобы делают несчастного еще несчастнее.

– Какой позор, что здесь нет места поиграть в кости, – вставил Невезучий из соседнего ряда. – Скоротали бы время…

Квинт кое-как развернулся к нему.

– У тебя кости с собой?

Ухмыльнувшись, Невезучий вытащил из-за пазухи туники кожаный мешочек на ремешке.

– Всегда!

– Ты маньяк.

– Они приносят мне удачу в бою. Фортуна, может быть, дурачит меня с деньгами, но всегда честна, когда дело доходит до спасения шкуры.

Невезучий почтительно поцеловал мешочек. Квинт кивнул. Даже Волк не выражал Феликсу презрения за этот его маленький обычай перед боем. У самого Волка был обычай потирать полоску шкуры у себя на шлеме. У Квинта – просить помощи у Марса. У Коракса – даже у него – тоже был свой ритуал: до половины вынимать меч из ножен и вкладывать обратно.

– Вон там, – сказал Урций таким голосом, что Квинт мгновенно повернулся.

Стены справа начали изгибаться внутрь, удаляясь. Солдат вгляделся в нетерпении увидеть то, что раньше Коракс чертил в грязи. Вместе с островом Ортигия, который соединялся с Сиракузами укрепленным мостом, фортификационные сооружения впереди образовывали треугольную бухту. Укрепления Ортигии составляли южную сторону, а западную и северную создавала часть основной городской стены. Якорная стоянка была вынесена на восток – ее явно нельзя использовать, когда непогода обрушивалась с той стороны. Нижняя, или Большая гавань была гораздо лучше укрыта от непогоды, но укрепления там были гораздо выше – вот почему Марцелл направил свою атаку сюда, в меньшую гавань.

– Видите, ребята? – крикнул Коракс. – Ахрадина! К вечеру, божьей волей, мы будем по ту сторону стен. А пока любуйтесь видом и грейтесь на солнышке.

Солдаты засмеялись и оживились, но их реакция была немного наиграна. Квинт чувствовал то же. Укрепления были высотою в пять человек, стоящих друг у друга на плечах, и наверху собрались тысячи врагов, чье вооружение включало неизвестно сколько метательных машин. Квинт понимал, что – по самой меньшей мере – некоторые из его товарищей сегодня погибнут.

Коракс не обратил внимания на вялую реакцию бойцов и подождал, когда все затихнут.

– Вы хорошо обучены, но я повторю вам это еще раз. Проверьте ремни доспехов. Шлем, нагрудник, если есть, перевязь и пояс. Не забудьте осмотреть сандалии – шнурки и подошвы. Будет очень глупо, если кто-то упадет с лестницы из-за вылезшего из подошвы гвоздя.

При этих словах послышались нервные смешки.

– Проведите рукой по своим щитам, чтобы убедиться, что щит не треснул. Мечи не должны выходить из ножен туго. Помочитесь в сторону. Просритесь, если надо. Я не хочу, чтобы кто-то сделал это мне в морду, когда я буду лезть вверх.

– Никто не посмеет сделать такого, центурион. После того как ты задал жару тому парню, который на тебя чихнул, – послышался голос из-за спины Квинта.

Невезучий?

Снова смех, на этот раз повеселее. Коракс скривил губы, позволив себе улыбнуться шутке.

– Ты, наверное, прав, солдат, но мой совет остается прежним. С кишками в бою происходят странные вещи. Лучше справить все естественные потребности заранее. Ничего постыдного здесь нет. От страха в бою даже член может скукожиться. Кроме моего, конечно, который сравнится с Приаповым.

Гастаты под палубой и корабельная команда присоединились к взрыву последовавшего хохота. Коракс позволил себе слегка улыбнуться.

– Начинайте, – проревел он. – Встаньте дальше, чтобы не ссать на голову гребцам.

Вскоре солдаты выстроились на палубе по левому борту за той точкой, где из борта высовывался последний ряд весел. Лились шутки и насмешки, особенно над теми, кому нужно было опорожнить кишечник, но все это звучало добродушно. «Боевой дух восстановлен, – в восхищении подумал Квинт. – Как он это делает?»

– Да сделают боги так, чтобы он всегда нас опекал, – сказал Урций. – Неизвестно, что бы с нами было, если б он…

– Не продолжай, – прервал его Квинт.

Солдат выругался, поднес руку к висевшему на шее амулету в виде фаллоса и потер его, словно забирая свои слова обратно. Вознеся собственную молитву, чтобы их центурион целым вышел из этого штурма, Квинт тоже встал в очередь. Урций последовал за ним. Квинт облегчил мочевой пузырь перед посадкой на корабль, но теперь сделать это понадобилось снова. Всегда было так. И все же, подумал он, глядя на несчастного солдата, присевшего на корточки на краю палубы, пока на него сыпались презрительные шуточки, всегда находилось время поднять настроение, потешаясь над кем-то.

– Поторапливайся! – заорал Квинт. – Некоторые едут сражаться, а не срать тут!

Его замечание было встречено всеобщим смехом. Присевший солдат поскорее закончил свое дело и протиснулся мимо, весь красный от смущения.

Поодаль от того места, где стояли друзья, капитан что-то крикнул своему коллеге на второй квинквиреме, и они согласились изменить курс. Гастаты тихо зашумели, когда кормчий поговорил с флейтистом, и тот сменил мелодию. Гребцы на правом борту плавно подняли весла над водой, в то время как с левого борта продолжали грести. Квинквирема начала поворот. Через полдюжины ударов сердца флейта вернулась к прежнему рефрену. Весла с правого борта с легким всплеском снова опустились в воду и начали грести в том же ритме, как и с левого. Квинт смотрел вперед по носу. Они направлялись прямо в центр гавани. По меньшей мере тридцать квинквирем с метателями и стрелками заняли всю водную поверхность впереди. Два корабля с самбукой ненамного опередили корабль с гастатами Коракса, а три с осадными башнями выстроились сразу за защитными квинквиремами. Они двинутся вперед, как только появится свободное пространство.

Когда стены с обеих сторон придвинулись ближе, солдаты притихли. Даже моряки прекратили разговоры, и оставались только звуки флейты и шум весел. Это был бы прекрасный аккомпанемент для любой поездки, мрачно подумал Квинт, если б не причина, по которой наступила тишина. Каждый на борту знал, что в любой момент они окажутся в пределах досягаемости для вражеской артиллерии.

– Четыреста шагов, – тихо проговорил Урций. – На таком расстоянии хороший стрелок может нацелить катапульту. Мы уже почти на этой дистанции.

– Да.

Лучше бы Урций не напоминал об этом.

Памм! Все глаза метнулись к стене слева. Камень взлетел в воздух, двигаясь так быстро, что за ним было почти невозможно уследить. Квинт с облегчением увидел, что он летит не к их кораблю. Но облегчение продолжалось не дольше одного удара сердца.

Памм! Памм! Памм! Памм! Памм! Звук раздавался с обеих сторон все чаще и чаще. Небо закрыла туча камней и стрел. За шумом Квинт расслышал человеческие голоса: командиры и солдаты оценивали дальность каждого выстрела. Памм! Памм! Памм! Памм! Памм! Квинт подавил в себе страх, стараясь не обращать внимания на страшный хор. Конечно, это было невозможно. Рядом с ним Урций беззвучно произносил ужасные ругательства. Другие молились. Сзади Невезучий сжал в кулаке свой мешочек с костями. Волк неподвижно уставился в палубу. Коракс же ходил от человека к человеку, похлопывая их по спине и говоря, какие они бравые солдаты. Квинт собрался с духом, но ощутил облегчение, когда подошла его очередь помочиться за борт. Мочи в нем оказалось больше, чем он предполагал. Сделав дело, юноша поспешил обратно на свое место. Урций тоже был недалеко.

К счастью, капитан принял решение направить корабль посередине входа в гавань. Это держало их недостижимыми для вражеских катапульт с обеих сторон. Однако большому числу квинквирем впереди и по бокам не так посчастливилось. Вражеские катапультисты хорошо пристреляли свои орудия. Квинт не мог сказать, какого размера камни они метали, но ущерб оказался значителен. Множество кораблей получили пробоины, порою возле самой ватерлинии. Один медленно тонул, его экипаж и пассажиры десятками прыгали в воду. Еще одному кораблю сломало мачту, и теперь она накренилась под неестественным углом. От членов команды доносились крики ужаса. Они не могли срубить мачту, чтобы продолжать движение, и флотилия собралась в кучу, отчего увеличивался риск, что камень попадет в еще одну квинквирему.

Трах! Камень попал в палубу корабля шагах в ста от них по левому борту. Как по волшебству, в густой толпе солдат на борту образовалась брешь. Камень с громким всплеском упал в море между кораблями. Через мгновение до Квинта донесся болезненный рев.

– Вот дерьмо! Не очень приятно так плыть, – сказал Урций.

– Скольких человек он убил? – испуганно спросил Квинт. – Пять? Десять?

– Не меньше, – с гримасой ответил Урций.

Трах! Трах! Вражеские стрелки сосредоточились на квинквиреме, в какую только что попали. Еще два камня упали на палубу, освобождая участки от людей на ней.

У Квинта сжало горло, и он опустился на колени, чтобы заняться шнурками на сандалиях. Юноша старался не смотреть на происходящее. Его товарищи делали то же самое. Это был акт самосохранения. Но ничто не могло оградить их уши от криков раненых и жалобных призывов на помощь от тех, кто оказался в воде. Квинт сжал зубы и засомневался, разумно ли было надевать кольчугу. Даже самые сильные не могли плыть в доспехах. «О Марс, пусть мы поскорее доберемся до подножия стен! – взмолился он. – Не дай мне погибнуть в воде».

Корабль двигался вперед среди смертей и разрушений с обеих сторон. Случайный камень проделал огромную дыру в парусе, но других попаданий не было. Они чуть не наткнулись на квинквирему, которая потеряла множество гребцов и не могла отвернуть в сторону. Им пришлось остановиться менее чем в полете дротика от поврежденного судна. Многие гастаты напустились на его команду, чтобы очистили путь, а то они потопят этот проклятый корабль сами. Прошло несколько долгих мгновений; их корабль не двигался и вскоре стал мишенью для вражеских катапульт. Множество камней упало в воду прямо перед носом, а два попали на палубу второй квинквиремы, к которой было привязано их судно, и убили дюжину солдат. Квинт и его товарищи были беспомощны; им ничего не оставалось, как в безысходном страхе рассматривать крепостные стены с обеих сторон, гадая, когда будет выпущен следующий залп. Лишь по счастливой случайности их корабль и, что еще более важно, огромная лестница для штурма стен остались невредимы. Казалось, прошла вечность, прежде чем поврежденная квинквирема впереди кое-как освободила путь, позволив продолжить движение.

– Мы были на грани, ребята, – сказал, протискиваясь мимо, Коракс. – Дерьмовый способ умереть, столкнувшись с кем-то из своих, а? Или быть сплющенным, стоя на месте…

– Так точно, – ответили оба.

Но передышки не было. Снова и снова летели камни и стрелы. Вражеские артиллеристы постепенно пристреливали свои орудия, заключил Квинт. Не было другого объяснения, почему их сосредоточенные залпы стали так эффективны. И наконец, неизбежно, удача римлян иссякла. Двое солдат в переднем ряду упали с размозженными головами, пораженные одним и тем же камнем. Еще один гастат упал, когда ему пронзила грудь стрела толщиной в два пальца Квинта. Кровь быстро вытекла из его дергающегося тела, пока несчастный разевал рот и задыхался на пути в небытие. Она оставила малиновое пятно на досках палубы. На соседней квинквиреме троих солдат сбросило за борт, и они упали в промежуток между двумя кораблями. Бойцов давило инерцией кораблей и тянуло под воду, слышались ужасные крики. Квинт молился, то же делали его товарищи вокруг. Коракс, казалось, не обращал на все это внимания. Он шагал туда-сюда среди солдат, совершенно не замечая вражеского обстрела.

Коракс сделан из железа, решил Квинт. Сам он, конечно, не запачкал нижней одежды и казался спокойным, бросая вызов смерти, но Коракс вел себя уж совсем невозмутимо. Несмотря на пример центуриона, Квинт был благодарен судьбе, что они приближаются к цели. Там бог подземного мира Гадес наверняка снова поманит их, но лучше умереть, находясь на твердой земле.

Памм! Памм! У Квинта зашлось дыхание, он не поднимал глаз. Лучше было не смотреть. Раньше справа был Волк. Если боги назначили ему быть стертым из жизни, с этим ничего не поделаешь. Тем не менее кровь колотила по барабанным перепонкам, и страх отзывался в кишках. Трах! Вопль агонии донесся откуда-то из-за спины. С чувством вины Квинт ощутил облегчение от того, что камень поразил не его или Урция, и тут же пришел страх перед следующим камнем. Трах! Палуба затряслась под ногами, и явственно послышался звук упавшего сзади тела.

– Волк! – взвыл Невезучий.

Кровь брызнула на лодыжки Квинта, и он вздрогнул. Камнем Волку снесло голову – ничего не осталось ни от нее, ни от шлема с обрывком волчьей шкуры. Его укороченное тело растянулось перед товарищами, и в нем было не узнать их друга. Порванные артерии в остатках шеи пульсировали с каждым замирающим биением сердца, заливая палубу кровью. В палубе позади Волка осталась огромная вмятина, но, к счастью для других гастатов, камень отскочил в море.

– Волк, – прошептал Невезучий, его лицо посерело, как недельной давности снег. – Волк

– Его нет, – охрипшим голосом проговорил Квинт, схватив Невезучего за подбородок и отводя его взгляд от изуродованного тела. Он посмотрел товарищу в глаза. – Его нет. Теперь боги позаботятся о нем. Возьми себя в руки.

На мгновение показалось, что Невезучий сейчас упадет, но он вытер кулаком слезы и кивнул.

– Я в порядке.

– Хорошо.

Квинт отпустил его, заметив, что Невезучий так крепко ухватился за свой мешочек с костями, что костяшки на руке просвечивали белым сквозь кожу.

– Слава богам, что этот бедняга полезет по лестнице позади нас, – вполголоса сказал он Урцию. – Иначе упал бы на нас.

– Ты прав. Так и случилось бы. – Урций сделал непристойный жест в сторону стен. – Погодите, доберемся до вас, шлюхины дети!

Квинт чувствовал ту же злобу. Если он доживет и доберется до врага, то заставит его заплатить за жизнь Волка: еще один товарищ требует мести.

Глава VIII

– Мы уже почти добрались, ребята! – Крик Коракса было невозможно не услышать. Центурион указывал на маячившие над ними внушительные каменные стены шагах в полутораста впереди. – Успокойтесь. Помолитесь любимым божествам. Когда капитан отдаст приказ, команда поднимет лестницу. Как только она коснется верхнего края стены, лезьте наверх во всю прыть. Вы меня слышите?

– ТАК ТОЧНО! – проревели гастаты; их нервы и жажда мщения добавляли крику громкости.

Виззз! Виззз! Виззз! – раздались звуки прямо над головой. Квинт достаточно испытал до этого, чтобы сразу узнать звук летящих стрел. Бросив взгляд на верх стены, он заметил бойницы ниже крепостных зубцов, и у него сжалось в животе.

– У них есть еще другие метательные машины, – крикнул он центуриону. – Ближнего действия.

Коракс уже увидел это. Подбежав к капитану, он крикнул ему в ухо:

– Пусть гребут чаще. СКОРЕЕ!

На корабль обрушился шквал стрел: они падали в воду, свистели у самого уха и пробивали ткань паруса. Это были длинные железные стрелы, и они поражали многих солдат, пронзая их тела, как горячий нож пронзает сыр. Флейтисту снесло челюсть прямо перед капитаном. Завизжав, как сумасшедший, он подбежал к краю палубы и бросился в море. Потрясенный капитан обернулся к оставшемуся флейтисту, а потом к своему коллеге на другой квинквиреме.

Ему следовало сделать наоборот, в другом порядке, в тревоге подумал Квинт. Потребовалось несколько ударов сердца, прежде чем второй капитан потребовал ускорить темп гребли, а в это время весельники на судне Коракса уже работали что было силы. Гребцы второго судна попытались взять тот же ритм, но отстали на два гребка. В результате сдвоенная квинквирема повернула нос к другой части стены.

– В той секции стена выше, – в ужасе прошипел Квинт. – Достанет ли проклятая лестница до края?

– Проклятье! А на что еще надеяться? – прорычал Урций. – Если не достанет…

– ПОДНЯТЬ ЛЕСТНИЦУ! – заревел центурион. – Поднять в воздух, немедленно! Нам нужно сделать это до того, как враг начнет швырять в нас камни и неизвестно что еще. ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Группа моряков, назначенных для этой задачи, не стала ждать подтверждения от капитана и расторопно принялась за работу. Схватившись за лежавшие у ног толстые канаты, они начали тянуть их через закрепленные на мачтах блоки. Когда слабину выбрали, канаты натянулись. Какое-то мгновение ничего не происходило. «Дерьмо! – подумал Квинт. – Лестница слишком тяжелая». Однако страх придал морякам дополнительных сил. Страх и розга Коракса, обрушившаяся на их плечи. Верхушка лестницы оторвалась от палубы на ладонь, потом еще на столько же.

– Налягте, говнюки! – орал Коракс. – Наши жизни зависят от этого!

Моряки, побагровев, налегли, и лестница стала приподниматься; уже даже самый высокий человек не мог достать до ее конца. Теперь она не зависала – моряки поймали ритм и рывками поднимали ее. Лестница уже вырисовывалась на фоне неба прямо над головой. Квинт зажмурился, когда она прошла мимо пылающего диска солнца.

– ДЕРЖАТЬ! – проревел Коракс. – ДЕРЖАТЬ, Я СКАЗАЛ!

Лестница дернулась и замерла. Квинт бросил взгляд на основание стены, которая была уже шагах в пятидесяти. Капитан посоветовался со своим коллегой, и оба скомандовали флейтистам играть помедленнее. Гребцы тут же подчинились, и судно замедлило ход.

Визззз! Визззз! – две стрелы, под острым углом пущенные из бойниц в стене, пронеслись перед ними. Одна попала в палубу у ног Коракса, вторая поразила моряка, державшего канат. Она пробила его тело и вошла в живот стоявшего у него за спиной. Оба упали на палубу, крича в агонии, а лестница наклонилась в одну сторону, так как ее вес оказался непосильным для оставшихся.

– Паршивые псы целятся в моряков у канатов, – выругался Квинт.

– Забери их Гадес! – крикнул Урций.

– Двое! Туда! – Коракс подскочил и занял место одного из выбывших. – Еще дюжину со щитами, чтобы прикрывать моряков. ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Никто не хотел отстегивать щиты от спины, куда их приладили, чтобы взбираться по лестнице. Переместить их обратно было не так просто в жуткой тесноте на палубе. Но если не исполнить приказ Коракса, всех ждет жестокая расплата – и, скорее всего, не будет лестницы, по которой нужно взбираться. Квинт и Урций протолкались вперед, за ними Невезучий. Вместе с несколькими товарищами они выстроились рядом с моряками. Квинт был в голове ряда, Урций – за ним, а у него за спиной – Невезучий. Солдат быстро отстегнул один из двух ремней, удерживавших его щит, и с приобретенной от долгой практики сноровкой согнул другое плечо, так что скутум соскользнул вперед.

Визззз! Визззз! Визззз! Визззз! С колотящимся сердцем Квинт схватил щит за край, а потом за рукоятку внутри, и поднял изогнутый скутум над собой и моряком справа.

Тук! Дзинь! Дзинь! Тук! – ударяли стрелы. Новые вскрики, новые сдавленные звуки боли, новые пораженные тела на палубе. К счастью, ни одного рядом с Квинтом. Из-за скопления людей ему не было видно основания стены.

– Далеко нам идти? – крикнул он, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Почти добрались, – ответил Коракс. – Успокойтесь, ребята!

Визззз! Визззз! Визззз! Теперь уже Квинт услышал крики защитников. Он различил отдаваемые по-гречески команды, ругательства и требования еще стрел. Воздух наполнился криками агонии, всплесками воды, когда пораженный стрелой падал за борт. У Квинта сжались кишки, и он зажмурился, вознося еще одну мольбу: «Марс, держи по-прежнему свой щит над нами!»

– Урций!

Волна облегчения нахлынула на него, когда друг ответил:

– Я в порядке. А ты?

– Пока тоже, – ответил Квинт, по-дурацки осклабившись.

С громким глухим звуком таран квинквиремы ткнулся в камни волнолома у основания укреплений. «Вот оно! – подумал Квинт. – Вот оно, то самое!» Его глаза встретились с глазами моряка, которого он прикрывал. В них он увидел неприкрытый страх, но и решительность.

– Делай свое дело, – тихо сказал моряк, – а я буду делать свое.

Юноша кивнул, ободренный.

– ОПУСТИТЬ ЛЕСТНИЦУ! – закричал Коракс.

Моряк рядом с Квинтом начал постепенно отпускать канат. Молодой гастат смотрел на него со смесью страха и зачарованности. Когда канат провиснет, это будет означать, что лестница уперлась о край вражеского укрепления. Обстрел усилится, и они с Урцием застрянут здесь, на палубе, которая оказалась не там, где нужно.

Тук. Среди нарастающего шума Квинт каким-то образом расслышал, как уперлась лестница.

– НАВЕРХ! НАВЕРХ! НАВЕРХ! – заорал Коракс. – Быстрее!

Если б Квинт повернул голову от своего щита, то увидел бы за моряком часть лестницы, которая протянулась с высоты примерно его роста на десять шагов вверх. Дерево уже скрипело и шаталось под тяжестью поднимавшихся солдат. Чуть погодя он увидел, как появился первый гастат. Его не удивило, что это оказался один из самых старых и надежных солдат в манипуле, ветеран, без колебания принявший приказ Коракса возглавить штурм. «Боги, однако я рад, что им оказался не я», – подумал Квинт и крикнул:

– Да пребудет с тобою Фортуна!

Но солдат не слышал его. Лицо его выражало сердитую решительность, когда он поднимался по ступенькам со всей быстротой, насколько это возможно для человека со скутумом за спиной и мечом, болтающимся у правого бедра. Через мгновение он скрылся под навесом лестницы, который тянулся почти до ее верхушки. Навес был предназначен для защиты атакующих от вражеских стрел и камней, и теперь ему предстояло испытание.

Тут же показался еще один гастат, потом еще и еще. Ливень вражеских стрел и камней по-прежнему падал сверху, но Квинт не удержался, чтобы выглянуть из-за края щита наверх, на стену. Она нависала над их позицией – грозное укрепление из каменных блоков не менее тридцати шагов высотой. Можно было различить лица и оружие защитников, когда они наклонялись и метали в своих врагов копья или камни из пращей. Юноше снова вспомнился сиракузский командир, которого он допрашивал. Где-то сейчас Клит? Смотрит на него сверху?

Памм! – раздался звук катапульты, которую Квинт теперь мог видеть. Он инстинктивно отпрянул назад, когда она выпустила стрелу по лестнице.

– Лезьте наверх, и всё! Давайте, братцы! – ревел Коракс. – На стену!

Человек пять лезли по лестнице, а более двадцати ждали своей очереди внизу. Двум приятелям предстояло еще немного подождать. Квинт повернул голову. Слева подходила пара скрепленных квинквирем, команда там уже поднимала самбуку. В ответ со свистом летели стрелы и камни. Он увидел, что многие моряки убиты, но командиры на борту вскоре сделали то же, что раньше Коракс, – послали солдат прикрыть тянущих канаты матросов. Как только лестница коснулась стены, ее облепили гастаты. У Квинта перехватило дыхание, когда он увидел, как из амбразуры рядом с местом, где лестница уперлась в стену, защитники выдвинули длинную деревянную рогатку.

– Берегись!

Конечно, он был слишком далеко, чтобы его услышали, слишком далеко, чтобы что-то сделать. Юноша в ужасе смотрел, как вилка уперлась в лестницу и быстро оттолкнула ее, поставив вертикально. В этом положении лестница замерла на одно жуткое мгновение, пока сиракузцы не налегли снова и не опрокинули ее назад. Гастаты внизу успели отскочить, но те, что были на ней, упали и встретили смерть на палубе своего корабля или в море. Лестница, на которой еще отчаянно цеплялся за верхушку один солдат, откинулась на мачту.

– Хвала богам, – прошептал Квинт. – Держись!

Вылетевшая со стены вражеская стрела сбила гастата с лестницы. Без звука мужчина упал в воду.

Квинт судорожно глотнул и отвел глаза. «Забудь его, – сказал он себе. – Сосредоточься на том, что происходит здесь». ТУК! Его отбросило силой удара. Удержав равновесие, Квинт уставился на зазубренный наконечник, пробивший щит. Стрела чуть не задела левый кулак, сжимавший рукоятку посредине щита; она была в два пальца толщиной и прошла меньше чем в двух пальцах от его головы.

– Ты ранен? – крикнул сзади Урций.

– Нет! Но на волосок ближе, и был бы мертв, – выдохнул Квинт.

Он не мог так долго держать щит над головой. Вес железной стрелы уже сказывался в мышцах руки. Несколькими рывками ему удалось протащить ее сквозь щит и бросить на палубу. В щите осталась большая дыра, но, по крайней мере, его снова можно было держать поднятым.

– Ребята, ваши товарищи зацепились наверху! – кричал Коракс. – Продолжайте лезть!

Квинт снова выглянул за край щита и, к своей радости, увидел, что центурион прав. Каким-то образом горстка гастатов перелезла через парапет и закрепила верхний конец лестницы, так что остальные могли следовать за ними. Его сердце заколотилось. Может быть, им все-таки удастся?

Его надежды продолжали укрепляться, когда еще двое или трое гастатов перелезли через парапет и тоже вступили в бой. Коракс продолжал посылать своих солдат наверх, но они уже видели, что происходит. Теперь было легче взбираться. Однако через мгновение сердце Квинта замерло.

– Что это, именем Гадеса, так его и растак? – услышал он возглас Урция.

За парапетом появилось странного вида приспособление. Длинный широкий деревянный брус шагов пятидесяти в длину. На его конце болталась цепь с огромным трехзубым крюком. На глазах у всех цепь опустилась к их кораблю. Квинт никогда раньше не видел ничего подобного, но ему не нужно было говорить, что сейчас может произойти.

– Дерьмо!

– Он собирается поднять нас наверх? – воскликнул Урций.

– Пожалуй.

Квинт взглянул на свою кольчугу и выругался. Долбаный доспех станет для него смертью. Решение Урция ограничиться нагрудником и спинными пластинами, как у Невезучего, теперь показалось более чем разумным.

Коракс тоже заметил новое орудие и закричал:

– Лезьте по лестнице!

Он дунул в свой свисток, пытаясь привлечь внимание солдат на стене, но те увязли в собственной борьбе за выживание. Кроме того, прикинул Квинт, они все равно были слишком далеко от приспособления, чтобы что-то сделать. Их отделяли от него, по меньшей мере, сто шагов и десятки защитников. Его было не захватить. «Может быть, удастся отрубить крюки от рычага?» – в отчаянии подумал он. Воздух наполнился криками ужаса. Все увидели железную лапу.

– Креспо, Урций, Невезучий, опустить щиты! Ко мне!

Коракс быстро прошел мимо, к носу – туда, где, похоже, должен был опуститься крюк. Пот струился по спине Квинта, как в кальдарии.

– Держи. – Квинт отдал свой скутум моряку, которого прикрывал, и поспешил за Кораксом.

– Какой у вас план?

Лицо центуриона было сурово.

– У меня никакого сраного плана, Креспо. Но если мы не остановим эту штуку, то все пойдем ко дну.

Они протолкались вперед сквозь строй испуганных гастатов. Квинт смотрел на маячивший наверху крюк. Там, похоже, не было веревок или ремней, чтобы перерубить их мечами. Солдат запаниковал. Что можно сделать голыми руками? Быстрый взгляд на Урция и Невезучего сказал ему, что они в том же состоянии. Они пришли сюда из-за своей преданности Кораксу. Споткнувшись обо что-то, юноша чуть не упал за борт. Выругавшись, он пнул виновную в этом бухту каната, и тут у него возникла идея.

– Центурион!

Коракс сердито обернулся.

– Что?

Квинт поднял канат.

– Если мы набросим его на крюк, то сможем оттянуть в сторону. Чтобы он не захватил корабль.

– Это ловко!.. Давай сюда.

Солдатам на носу не требовалось говорить, чтобы расступились. Пространство вокруг Коракса, Квинта и остальных очистилось, они размотали веревку и сделали на конце скользящую петлю.

– Кто-нибудь из вас набрасывал когда-нибудь веревку на скот? – спросил Коракс.

Чувствуя себя болваном, Квинт покачал головой.

– Никак нет, – промямлил Урций.

Невезучий не произнес ни слова.

Губы Коракса мрачно изогнулись.

– Проклятье… Придется мне.

– Я могу, центурион, – вдруг подал голос Невезучий.

Все глаза обратились к нему.

– Говори. Быстро! – велел Коракс.

– Пару лет назад я часто помогал следить за скотом в нашем хозяйстве. Бывало, мог поймать корову с тридцати шагов.

– Пришел твой шанс, – сказал Коракс, отдавая ему веревку.

Квинт ободряюще посмотрел на Невезучего, у которого был такой вид, будто он уже жалеет, что начал говорить. Урций хлопнул его по спине. Невезучий встал перед ними с веревкой в правой руке. Крюк уже висел не более чем в двадцати шагах над головой. Квинт с тревогой увидел, что он уже не нацеливается на палубу. Вместо этого управляющие им защитники собрались зацепить бронзовый таран, выпирающий на носу корабля, и задача Невезучего многократно усложнилась. Первая попытка не удалась. Вторая – тоже, и надежда Квинта начала таять. Потом, несмотря на трудности, петля зацепила крюк. Невезучий потянул за веревку, затягивая петлю, и восторженно завопил:

– Получилось!

– Хватайтесь за веревку, все! – проревел Коракс. – Тяните так, как никогда не тянули свои члены!

Квинт, Урций и Коракс ухватились за веревку. Но только их руки сжали ее, как Невезучего поразила в грудь стрела слева от нагрудника. Тот, кто направил ее – наверняка не случайно, – был настоящим мастером в стрельбе из лука. Невезучий ослабил захват, и веревка заскользила в его ладонях. Остальные пытались задержать ее. Глаза Невезучего выкатились от боли, он посмотрел на веревку, понимая, что ее нужно держать, но вместо этого выпустил из губ розовато-красную струйку крови и обмяк. Перед их испуганным взором конец веревки ускользнул за борт и опустился в воду, повиснув на крюке. Невезучий на подогнувшихся ногах опустился на палубу.

Коракс замычал от досады. Квинт нагнулся и взял другую веревку.

– Держи! – сказал он Урцию. – Теперь попробуй ты. Мы должны ее накинуть.

Выругавшись, тот снова сделал на конце петлю, как раньше, и, держа веревку обеими руками, подошел к той точке, где борта корабля соединялись с тараном. Квинт смотрел на приятеля; нервы его были натянуты до предела. Крюк уже опускался, чтобы зацепить таран. Урций бросил и промахнулся. Он вытащил веревку и попытался снова. Вторая попытка тоже оказалась неудачной.

– Помоги нам Фортуна! – воскликнул Квинт. «Ты, старая сука, должна была помочь бедняге Невезучему», – хотел он добавить, но не посмел.

Урций готовился к последней попытке, когда вражеский лучник – тот же, который сразил Невезучего? – выпустил стрелу, и она пронзила ему левую руку. С криком боли боец выронил веревку. Не успели Коракс и Квинт схватить ее, как крюк с громким лязгом ударился о таран. Он тут же поднялся, но не захватил цель и снова закачался в воздухе. Управляющие механизмом защитники немного повернули стрелу и снова опустили крюк. Коракс бросил петлю, она не долетела и упала в море. С отчаянным ругательством он бросил еще раз. Квинт не видел его промаха, потому что его глаза в ужасе были прикованы к крюку, который погрузился в воду у самого тарана. Через один удар сердца повисшая цепь начала подниматься, и Квинта чуть не стошнило, когда она с лязгом дернулась и остановилась. Крюк зацепился за таран.

– Поймали! Тяните, как не тянули никогда! – раздался сверху крик по-гречески.

Со стены донеслись оскорбления и торжествующие вопли.

– Стрела сейчас поднимется, центурион! – закричал Квинт.

– Спасайтесь! – завопил тот толпе смотревших на него солдат и моряков. – Прыгайте! Прыгайте за борт! – Он начал толкать их к ограждению. – Времени нет. Прыгайте, если хотите жить!

Юноша посмотрел на свою кольчугу, которая потянет его на дно, а потом на Урция – друг может утонуть из-за раненой руки. Будучи в доспехах, ему не помочь, но если их снять, есть маленький шанс. Двигаясь как можно быстрее, Квинт расстегнул ремни, снял перевязь, схватился за край кольчуги и поднял ее до середины груди. Потом нагнулся. Обычно тут товарищи хватали его двумя руками и стягивали кольчугу через голову. Одному это сделать крайне сложно. Квинт потряс туловищем, но ничего не получилось. В мочевом пузыре появилась резь, но мужчина попытался не поддаваться панике. Утонуть и так будет довольно плохо, но мысль о смерти в тяжелой кольчуге на голове вызывала несравненный ужас. Он чуть не заплакал от облегчения, когда ощутил, как рука – здоровая рука Урция – схватила доспех и дернула его вверх, к голове. Квинт приложил всю силу рук, чтобы поднять ее и освободиться. Кольчуга со звоном упала на палубу.

– Осторожнее, у меня тут ноги, – с кривой ухмылкой сказал Урций.

– Ты свихнувшийся козел! – ответил Квинт.

Палуба уже начала наклоняться. Солдаты с испуганными воплями прыгали в воду. Коракс подталкивал тех, до кого мог дотянуться.

– Держись за меня, – велел Квинт, встал справа от Урция и обхватил его за пояс. – Идем к краю палубы.

Только они дошли до ограждения, как мир перевернулся. Палуба под ногами поднялась навстречу, небо опрокинулось под немыслимым углом. Оба потеряли равновесие. Тут же Квинт увидел поднявшийся почти вертикально нос, стену, усеянную ликующими защитниками, путаницу людей, оружия и доспехов – других солдат на корабле, – солнце, море и Урция, кричавшего что-то.

А потом было падение – падение в море.

Квинту удалось достичь поверхности воды, не отпустив друга. В последний момент он задержал дыхание в надежде, что и тот сделает то же самое. Сила удара разъединила их, и Квинт не успел схватить товарища. Он был поглощен собственной борьбой за выживание. Барахтаясь и переворачиваясь, юноша совершенно потерял ориентацию. Его окружали кружащиеся пузырьки, мелькали тела людей, живых и мертвых. Однако больший страх вызывала мысль, что когда цепь с крюком отпустят – а таково, конечно, было намерение защитников, – все оказавшиеся под ней погибнут. Как только перестал погружаться, Квинт начал, как сумасшедший, дрыгать ногами. Ему нужно вверх, на поверхность, и отплыть в сторону. Но в какую? Под водой он не имел представления, где корабль. Он бешено завертел головой и сквозь мешанину оружия и тел различил большую черную громадину – корму их квинквиремы, направленную в глубину моря. Она медленно двигалась, занимая более вертикальное положение, и Квинт не смог понять, обмочился ли уже от страха. Он поплыл прочь от корабля, изо всех сил работая руками и ногами. «Нептун, прошу тебя, – молился юноша, – не влеки меня в свое царство!» Спустя два удара сердца Квинт скорее почувствовал, чем увидел, что квинквирема рухнула. Сзади налетел водяной вал. Квинта подхватило и понесло, как ветку, упавшую на поверхность быстро бегущей реки. Волны вертели и швыряли юношу, его ноги взлетали над головой. Перед обезумевшими глазами Квинта мелькали то морские глубины, то голубое небо, и все становилось то светлым, то темным. Бац! Что-то твердое – человек или весло? – ударило в живот. Тело пронзила острая боль, и ему стоило огромных усилий не втянуть в легкие морской воды.

Потом другой предмет ударил его по подбородку – шлеп! – и рот Квинта чуть не открылся от инстинктивного желания вдохнуть. Больше нельзя терпеть. Легкие горели от необходимости в свежем воздухе. Нужно на поверхность, скорее. Если он снова на что-то наткнется – а это наверняка случится, – ему не выжить. Сдайся, и все муки пройдут…

Но где-то в глубине души тлела последняя надежда. Еще одно, последнее усилие. Повернув голову, Квинт увидел свет и взмолился, чтобы сознание не обмануло и не подвело. Рывок ногами. Гребок руками. Еще и еще. В глазах потемнело. Рывок, еще один, но сил в мышцах уже не оставалось.

И когда солдат потерял всякую надежду, его голова вырвалась на поверхность. Квинт жадно, как никогда в жизни, хватанул ртом воздух. Вместе с ним он вдохнул немного воды, но смог прокашляться. Из носа текло, глаза щипало от соли, но он не обращал на это внимания. Главное – жив.

Глаза бегали, пытаясь разглядеть, что происходит. Вокруг из воды торчали десятки голов. Люди перекрикивались, проклинали и молили богов, звали матерей. Квинт разглядел несколько знакомых лиц. Но ни Урция, ни Коракса рядом не было. Позади выживших, шагах в пятидесяти, плавала разгромленная квинквирема. Половина весел сломана, мачта разбита. Сбоку свисала лестница, как вырванное бурей дерево. Палуба опустела. Всех стряхнуло за борт, в оцепенении подумал Квинт.

Визз! Визз! Визз!

Его охватил новый страх. Вскоре стрелы избороздили воду рядом. Приглушенный вскрик сообщил, что еще один человек теперь или утонет, или вот-вот умрет от раны. Квинт взглянул наверх и выругался: «Ублюдки!» Не только метательные машины целились в них – на стене выстроились лучники и пращники, решив не упустить возможности потренироваться в новом занятии. Когда настанет черед Квинта – дело времени. «Все кончено», – подумал он.

Каменистый берег у подножия стены предлагал твердую опору под ногами, и солдат видел, как люди вылезают из воды; но и защитники видели их. Вскоре на край парапета выкатили огромные камни и сбросили на несчастных внизу, калеча одних и убивая других. Там не было спасения, как и нигде под городскими стенами. Квинт помнил, какое расстояние они проплыли в открытом море – как далеко находился их лагерь, – и его охватило отчаяние. Даже без доспехов он не смог бы проплыть такую дистанцию. Однако какой другой выбор у него есть? Оставалось либо плыть, либо ждать, когда вражеская стрела или камень пошлют его к Нептуну вместе с остальными.

Вознеся новые молитвы, Квинт поплыл на восток, с иронией сознавая, что требует чего-то от богов во время опасности. В другое время он едва ли верил в их существование – тому не было никаких доказательств, – но теперь, здесь, оставалась хоть какая-то надежда, чтобы не отчаяться совсем. «Пусть Урций каким-то образом спасется, – попросил он. – И Коракс. И другие из манипулы, сколько вы можете оставить. Пожалуйста, не забирайте всех».

– Помоги, брат! – прохрипел солдат слева. – Я не могу плыть.

Квинт заставил себя посмотреть ему в глаза.

– Я сам плохой пловец. Если помогу тебе, мы оба утонем. Извини.

Солдат протянул руку.

– Я не хочу умирать! Не хочу умирать!

Его тон был безумен, и Квинт понял, что если этот человек ухватится за него, они оба камнем пойдут ко дну. Не сказав ни слова, он как можно скорее отплыл прочь. Чувство вины разрывало его, но он все плыл, пока мольбы утопающего не затихли среди других голосов, не заглушились шумом падающих стрел и камней.

Через какое-то время юноша перестал грести, чтобы отдохнуть. Метательные снаряды редко долетали сюда, так как вражеские артиллеристы сосредоточились на римлянах под стенами. Чуть правее корабль с самбукой, пришедший вместе с ними, захватил такой же железный крюк. Квинт не мог оторвать глаз от ужасного зрелища. Солдаты на борту отчаянно пытались сделать то же, что делал он со своими товарищами, – накинуть на крюк веревку, – но им тоже не удалось. Вскоре сиракузцы зацепили таран квинквиремы. Тут же со стены раздалась команда, и через несколько мгновений цепь с крюком натянулась, нос корабля взмыл из воды вверх, приподняв за собой и весь корпус.

Воздух наполнился криками. Крошечные фигурки людей падали с палубы, как муравьи с потревоженного бревна. Уже это было страшно, но когда железная лапа освободилась, над укреплениями появилась другая. Она несла огромный камень размером с трех человек. При виде его новый вой поднялся среди тех, кто выжил после падения, их обуял новый ужас. Квинт отвернулся, но не мог заткнуть уши, когда камень обрушился на корабль, и за этим взметнулся водяной вал. Сжав челюсти, он поплыл дальше. Боль от ударов по ребрам и по ноге замедляла продвижение, и он стал чаще отдыхать. Во время перерывов мужчина осматривался в надежде увидеть корабль, который мог бы его подобрать. Но поиски были тщетны. Все корабли в пределах видимости были либо безнадежно разбиты вражескими снарядами, либо постепенно тонули и опускались на дно гавани. Со времен Канн Квинт не видел такого побоища. Он рассматривал лица плывущих рядом, моля богов, что не увидит знакомых. И не увидел. Рассматривать трупы не имело смысла – их было слишком много. Так что когда юноша натыкался на еще одно тело, то просто отталкивал его в сторону.

Слева покачивался на волнах лежащий на спине труп. Квинт хотел плыть дальше, но что-то заставило его взглянуть снова. Уши мертвого солдата оттопыривались. Юноша моргнул. Это был Урций. Квинт подплыл к другу, и его снова поразила скорбь. Глаза Урция были закрыты, а рот приоткрыт. Друг выглядел мертвым, но Квинт приложил два пальца к его шее прямо под челюстью и с колотящимся сердцем подождал. Сначала он не ощутил ничего, а потом, к своей великой радости, почувствовал слабый пульс.

– Ты крепок, как старая долбаная калига, Урций, – прошептал юноша, не сдерживая слез, текущих из глаз. – Благодарю тебя, Нептун, что оставил этого человека на поверхности и не дал утонуть.

Радость продолжалась недолго. Все равно не было никакой возможности поддерживать друга на пути к выходу из гавани и дальше. И снова в сердце закралось отчаяние. «Прекрати, – прошептал он себе разгневанно. – Урций не сдался бы, если б ему пришлось помогать мне. Придумай что-нибудь!» Он огляделся, стараясь не поддаваться ужасу, пытаясь найти выход, и, наконец, его взгляд ненароком упал на судно, на котором он с товарищами прибыл сюда. Оно лежало на воде, как что-то мертвое, никому не нужное. И неизвестно откуда Квинту пришла мысль. Пара квинквирем, похоже, не собиралась тонуть. Да, они не могли никуда уплыть. Да, они были под самым носом у неприятеля, но в этом и была их привлекательность. С точки зрения сиракузцев, нет нужды продолжать поливать эту пару кораблей градом стрел и камней, так как они уже не представляли угрозы для города.

– Там мы будем в безопасности, – прошептал солдат приятелю, обхватив того сзади рукой за грудь. – По крайней мере, какое-то время.

Казалось, целый век они добирались до ближайшей квинквиремы. Квинт мог бы добраться до разбитого корабля скорее, если б стремился к его середине, но туда по-прежнему падали стрелы и камни. У кормы, пожалуй, даже в промежутке между двумя кораблями, они могли бы совершенно скрыться от защитников на стене. Внимание вражеских стрелков сосредоточилось на видимых целях. Когда двое римлян подобрались к корме, Квинт заметил в воде гроздь голов, и его дух немного воспрянул. Чем больше их здесь будет, тем больше надежды выжить. Он удвоил свои усилия. Нужно осмотреть стрелу в руке Урция. Лишняя пара рук сделает это возможным.

– Скоро мы с этим разберемся, вот увидишь, – сказал он соратнику, страстно желая, чтобы тот ответил.

Но ответа не последовало, и тревога Квинта возросла. Юноша снова прикоснулся к шее Урция и с огромным облегчением нащупал пульс. Потом из группы уцелевших явственно послышался голос. Коракс! Еще не все потеряно, решил мужчина. Боги не совсем покинули его. И это было кстати, так как он совсем ослабел. Дальше с Урцием придется трудно. Примерно в двадцати шагах от кормы Квинт крикнул:

– У меня здесь раненый товарищ. Может кто-нибудь помочь?

Люди обернулись, и трое направились к ним.

У первого подплывшего были черные волосы и голубые глаза. Солдат узнал в нем гастата из другой центурии их манипулы, но не знал его имени.

– Куда он ранен? – спросил тот.

– Стрелой пробита левая рука. Но с тех пор, как я его нашел, он не приходит в сознание, так что может быть и травма головы, которую я не видел. – «Пусть ее не будет!» – взмолился он.

– Дай мне его, – сказал черноволосый. – Поплывем к центуриону. Он…

– Знаю, – перебил Квинт. – Коракс – мой центурион, хвала богам.

– Похоже, он отличный малый. – С большой осторожностью черноволосый обхватил Урция за грудь. – Я держу.

Радуясь, что Урций попал в хорошие руки, Квинт поплыл к Кораксу. Черноволосый гастат с товарищами поплыли следом.

Когда центурион узнал Квинта, на его лице отразилась искренняя радость.

– Смотрите, кого выплюнул Нептун! Клянусь всеми богами, Креспо, рад тебя видеть.

– А я рад видеть вас, – с чувством сказал Квинт. – Не думал, что вы уцелели.

– А я так же думал про тебя. Пока не появился ты, я не видел никого из моей центурии. Эти в основном из части, какую разделили между нашим кораблем и вторым. Несколько моряков и горстка из части Витрувия. Кто у тебя там? – Он указал Квинту за спину.

– Урций.

– Еще одна хорошая новость, – улыбнулся Коракс. – Он тяжело ранен?

– Не уверен, центурион. Он без сознания.

Лицо Коракса потемнело от злости и озабоченности.

– Придется приложить все силы, чтобы он выжил, а, будь я проклят? Гадес может обосраться, если думает, что получит такого солдата, как Кувшин. Я сегодня и так потерял слишком много людей.

Окружающие были потрясены кощунством Коракса, но Квинт не разделял их чувств. Командир был здесь, живой, а остальное не имело значения.

– Для начала надо его привязать, – велел центурион, поднимая из воды веревку.

Квинт увидел, что она заканчивалась большой петлей, давая возможность держаться. Веревка была привязана к железному кольцу на корме прямо у них над головами. Чуть погодя подплыл черноволосый солдат с Урцием, и они накинули сделанную Кораксом петлю на раненого.

– Какая рука? – спросил Коракс.

– Левая.

Квинт нащупал руку товарища, осторожно приподнял ее, чтобы стрела не задела туловище. Когда она показалась из воды, он зажмурился. Передняя часть стрелы отломилась, оставив торчать только конец с оперением.

– Это череда удач, не иначе, – пробормотал Коракс.

Он осторожно потянул и вытащил древко. Из раны потекла тонкая струйка крови, и Урций застонал. Его веки приподнялись.

– Ты меня слышишь? – спросил Квинт.

Взгляд раненого прояснился.

– Проклятье… голова болит. Я, наверное… ударился обо что-то в воде.

Квинту хотелось одновременно смеяться и плакать.

– Ты ранен куда-нибудь еще? – спросил Коракс.

Урций заметил центуриона и почтительно вздернул подбородок.

– М-м-м… никак нет. Не думаю.

– Прекрасно. Кто-нибудь, оторвите лоскут от своей туники, – велел Коракс. – Нужно перевязать ему руку, чтобы остановить кровотечение.

Черноволосый первым протянул лоскут ткани, и Квинт ощутил к нему еще большую теплоту.

– Как тебя зовут? – спросил он, пока Коракс занимался повязкой.

– Матвей. – Он увидел удивление Квинта. – Я такой же римлянин, как и ты, но моя бабушка со стороны матери была еврейка. Я младший из четырех сыновей. Моя мать пилила отца, пока тот не согласился дать мне еврейское имя.

– А меня зовут Креспо. – Юноша протянул руку, и они обменялись рукопожатием. – Как ты понял, я из части Коракса. А ты?

– Из манипулы Феста. – Матвей состроил гримасу. – Или был. Он, наверное, мертв, как и остальные.

– Ты был при Каннах?

– Если б не был там, то не оказался бы здесь, в этой вонючей Сицилии, – Матвей подмигнул, дескать, не имею в виду ничего обидного.

– Тут было несколько новых рекрутов, но не так много, наверное, – ответил Квинт, с облегчением узнав, что Матвей, как и он сам, ветеран. – И после сегодняшнего нам, несомненно, понадобится еще больше.

– Не умничай, Креспо. Не думай, что ублюдки-сиракузцы не начнут искать уцелевших, когда мы попытаемся выбраться, – предупредил Коракс. – Чтобы это удалось, нам всем нужна твоя ловкость.

– Похожее было при Тразименском озере, – прохрипел Урций. – И при Каннах.

– Вы вывели нас в обоих случаях, – добавил Квинт. – И выведете опять.

– Это верно, будь я проклят, – сказал Урций.

В кои-то веки Коракс, кажется, не знал, что сказать. Он пробубнил что-то вроде «не слишком надейтесь», прежде чем поплыл выглянуть из-за кормы на городские стены.

– Значит, вы ему доверяете? – спросил Матвей, одобрительно глядя.

– Он спасал мою задницу чаще, чем вот этот негодяй, – проворчал Урций и бросил на Квинта благодарный взгляд, не требовавший слов.

– И мою тоже, – сказал юноша. – Будь я проклят, он лучший центурион во всей армии.

– Я слышал, о Кораксе хорошо отзывались, – кивнул Матвей. – Хорошо, что он командует, а?

– Да.

Барахтавшийся в воде и опаленный солнцем Квинт страдал от жажды. Его одолевала скорбь по погибшим товарищам. Тысячи противников находились в нескольких сотнях шагов. И все равно сердце пело. Они доживут до завтра. Как-нибудь, но доживут.

Ибо здесь был Коракс.

Глава IX

– Я пришел с приглашением. – Клит без стука толкнул дверь.

– Сиськи Танит, ты меня напугал! – Ганнон дремал на кровати.

– Мои извинения. – В тоне мужчины даже отдаленно не звучало извинения. – Ты не должен это пропустить, друг мой.

Все еще полусонный, карфагенянин ощутил легкое раздражение.

– Что пропустить?

– Гиппократ и Эпикид устраивают вечером пир в честь нашей славной победы, – сияя, объявил Клит.

– Мы и так уже празднуем всю дорогу с тех пор, как она случилась!

После потопления римского флота у городских стен празднества были буйными. В предыдущие несколько дней Ганнон пил вина больше, чем когда-либо с тех пор, как они вместе с Суни веселились в Карфагене.

– Может быть, и так, но это будет официальное мероприятие во дворце правителей. Яства и вино без ограничений. Мне говорили, что будут также девушки-флейтистки.

Ганнон стряхнул сон.

– Кто приглашен?

– Вся дворцовая знать. А также командиры всех частей – пехотных, артиллерийских, кавалерийских и морских.

– Кавалерийских пускать нельзя, – пошутил молодой человек. – Пока что они ничем не отличились!

– За это мы выльем на них кучу дерьма в течение вечера, не беспокойся. Для начала Гиппократ и Эпикид произнесут речи. Потом пройдет награждение самых мужественных солдат, а потом… – Клит сделал паузу, – мы сможем напиться в хлам!

– Рассчитывай на меня.

Миссия Ганнона оказалась гораздо приятнее, чем он представлял, но так будет не всегда. Римляне не ушли из Сицилии, а только вернулись в свои лагеря. Они возвратятся. Странно подумать: если Квинт пережил Канны и морскую атаку, он может оказаться в их числе… Клит рассказывал о строгом наказании, наложенном на выживших на кровавом поле. «Скорее всего, Квинт погиб, – сказал себе Ганнон. – Бедный парень…» Затем он прогнал его из мыслей – были более приятные вещи, о которых можно подумать. Если Гиппократ и Эпикид хотят отблагодарить солдат за их доблесть, кто он такой, чтобы возражать?

– Когда начало?

Клит подмигнул. Под любопытным взглядом Ганнона он вышел и вернулся с большим глиняным кувшином и двумя чашами, которые, по-видимому, прятал в коридоре.

– Прямо сейчас!

Командир притворно застонал.

– И ведь это продлится всю ночь!

Они начали с энтузиазмом. Вина хватило ненадолго, и Ганнон предложил воздержаться от питья, пока не начнется пир.

– Тебе-то ничего, а я здесь должен производить впечатление… Как это будет выглядеть, если я приду в дым пьяный? Ганнибал оторвет мне яйца.

– Он ничего не узнает!

– Если только кто-то из братьев ему не доложит. А даже если не доложат, что они сами подумают?

Клит что-то проворчал, но уступил.

Они пошли в гарнизонную баню, где расслабились в горячем бассейне, а потом насладились массажем, который обеспечили рабы. Непринужденно текла беседа. Оба не говорили о войне; разговор переходил с лучших ночных попоек на их памяти к годам юности, и что они затевали со своими друзьями. Неизбежно двое мужчин поспорили о красоте карфагенских девушек в сравнении с сиракузскими. Из гордости ни один не признавал точки зрения другого. Разговор немного накалился, и в попытке избежать спора Ганнон сказал:

– Римские женщины тоже могут быть привлекательными. – Ему представилась Аврелия.

– Большинство, с кем я сталкивался – естественно, до войны, – выглядели, как мулы, и кричали так же.

– Они строптивы, несомненно, но бывают очаровательны, не хуже любой карфагенянки или сиракузянки.

Клит с пониманием улыбнулся.

– Ты говоришь о какой-то конкретной девушке… Выкладывай подробности!

Молодой человек смутился и покраснел.

– У нас ничего не было.

– Правильно. Так стрела Эрота проникнет глубже.

– Глупо даже думать о ней. Я никогда ее не увижу. Проклятая война… – Ганнон сердито махнул рукой.

– Да. Меня это тоже коснулось. Года два назад удалось уговорить родителей согласиться на мой брак с одной девушкой из Энны, я влюбился в нее на празднике Деметры и Персефоны. Она была не из очень богатой семьи, беднее, чем моя, но мне было все равно. Мы хотели пожениться вскоре после того, как к власти пришел Гиероним. – Его лицо омрачилось.

– И что случилось?

– Гиероним утратил популярность. Были большие беспорядки – ты, должно быть, слышал. Когда его убили, город охватило безумие. Поубивали десятки знатных горожан, и никто не знал, что будет дальше. Брак оказался под вопросом. Когда братья захватили власть, все успокоилось. Это одна из причин, почему я их поддерживаю. Они, может быть, не самые приятные люди, но хранят мир и порядок. – Он усмехнулся. – Не с Римом, конечно.

– И где она теперь?

– В Энне, со своей семьей. Мы посылаем друг другу письма, когда есть возможность. – Лицо собеседника несколько погрустнело. – Мы поженимся, когда закончится война. – Раб, очищавший его кожу стригилем, закончил свою работу, и он сел.

– Это будет счастливый день.

Клит благодарно посмотрел на карфагенянина.

– Возможно, и ты снова увидишься с той девушкой-римлянкой. Когда Ганнибал разобьет римлян, сможешь разыскать ее.

– Она замужем, – проговорил Ганнон резче, чем хотел.

– Ну а кто сказал, что муж не погибнет в сражении?

– Я и сам не раз думал об этом. Но если даже мы встретимся, я ей не интересен – грязный гугга, один из тех, кто унизил ее народ…

Аврелия никогда так его не называла, но молодой человек хотел ожесточить свое сердце против боли.

– Не будь так уверен. Ты никогда не станешь таким красавцем, как я, но, пожалуй, кого-нибудь из флейтисток сегодня вечером можно будет уговорить возлечь с тобой.

Ганнон схватил одно полотенце из стопки и с размаху хлопнул приятеля по заднице.

– Наглый пес!

Клит принял вызов с воинственным возгласом. Как мальчишки, они стали носиться по помещению, хлеща друг друга полотенцами. Рабы смотрели, забавляясь.

В конце концов Клит остановился.

– Не стоит опаздывать к началу. Я хочу услышать, что скажут братья.

От бани и массажа, к облегчению Ганнона, друзья протрезвели. Клит пробудил в карфагенянине демона, побуждавшего к безудержному разгулу. Но публичное мероприятие вроде сегодняшнего требовало приличного поведения – по крайней мере, на начальной стадии. Когда они пошли, Ганнон постарался сдержать себя.

Не много он видел помещений, таких роскошных и огромных, как пиршественный зал, куда они пришли. Великолепнее всего был мозаичный пол с прекрасными изображениями сцен из войны между Грецией и Троей: похищение Парисом Елены, отправление тысячи кораблей Менелая, победа Ахилла над Гектором, набитый солдатами Троянский конь. Клита позабавила настоятельная просьба товарища обойти их все и рассмотреть.

– Карфаген больше и красивее Сиракуз, – сказал карфагенянин, – но у нас нет ничего подобного!

– Вы, карфагеняне, прославились своим городом, своей тягой к странствиям и способностью делать деньги там, где другие не могут. – Клит торжественно чокнулся с ним. – Военное искусство моего народа, может быть, уже не то, как во времена Ксенофонта, Леонида и Александра, но мы сохранили мастерство в искусстве и культуре.

Ганнон рассматривал зал, подавляя благоговейный трепет. Рабы принесли золотые и серебряные кувшины с вином и водой. Такими же были кратеры, которые гости передавали друг другу. От лож и столов из твердых пород дерева до богато расписанных стен и золоченых столбов для ламп все в зале источало качество и роскошь. Семья Ганнона, как и Квинта, была богата, но не до такой степени. И Ганнибал, несмотря на свое положение, не любил демонстрировать богатство. Ганнону впервые пришлось оказаться во дворце человека – Гиерона, – который по сути был царем.

– Хо, Клит! – воскликнул приземистый и почти совершенно лысый человек, возлежавший у стола вместе с компанией знатных сиракузцев. – Привел друга?

– Подойдем, – кивнул Клит спутнику. – Познакомлю тебя кое с кем из моих товарищей.

К тому времени, когда по кругу пустили шестой кратер, Ганнон уже чувствовал себя пьяным. Вино разбавляли водой, но, возможно, не так сильно, как он привык. Следовало пропустить следующую чашу или скоро потянет блевать. Он не имел представления, который час, но, вероятно, было уже поздно. Вскоре после их с Клитом прибытия под восторженные рукоплескания появились братья. Речь Эпикида была остроумной и язвительной, а Гиппократ долго и с напыщенным видом распинался о храбрости собравшихся здесь. Обе речи прошли легко и быстро. Начались тост за тостом, и пол был уже мокрым от возлияний богам.

Неожиданно все затянули пэан – греческий триумфальный гимн; от его мощи у Ганнона пошли мурашки по коже. Друзья Клита, показавшиеся ему приличными людьми, были приветливы и хорошие собеседники. К несчастью, он не услышал ничего, что заинтересовало бы Ганнибала. Девушки-флейтистки и танцовщицы в прозрачных одеждах двигались в толпе, останавливаясь то тут, то там, чтобы показать свое искусство под аккомпанемент музыкантов с лирами и свирелями. Рабы следили, чтобы вино лилось непрерывно. Яства на серебряных блюдах были обильны и изысканны: рыба и всевозможные моллюски, запеченные с травами, фаршированные и поджаренные на решетке. Подали также поджаренного на вертеле ягненка и свинину, и множество только что испеченных лепешек, чтобы заесть соусы. Если б не такая еда, Ганнон бы давно уже валялся на полу.

«Не следовало начинать пить так рано», – смутно подумал он.

Юноша давно опьянел, и, несмотря на перерыв в бане, настроение его шло под уклон. Его намерение удалиться в какую-нибудь более уединенную часть помещения с кем-нибудь из привлекательных флейтисток по-прежнему манило, но он не был уверен, что тело справится с задачей. Мочевой пузырь напрягся, напоминая, что он не выходил помочиться. Теперь самое время. Если он будет выходить и возвращаться, по пути беря по чаше воды у проходящих рабов, то начнет трезветь. Ганнон осторожно встал на ноги.

– Какая-нибудь из девушек вызвала в тебе желание? – с ухмылкой спросил Клит.

– Не одна. Но мне нужно помочиться.

– Зайди в угол, никто не заметит.

– Говори только за себя, – огрызнулся Ганнон. Вряд ли Гиппократу и Эпикиду доложат, если он так и сделает, но у него не было такой отчаянной потребности. – Где нужник?

– Где-то там. – Сиракузец неопределенно махнул рукой в сторону толпы на другой стороне зала.

Ганнон не успел отойти далеко, как с ним заговорил человек, представившийся начальником густобрового. Он от души извинился за поведение своего подчиненного и настоял выпить вместе кратер вина. Когда Ганнону показалось, что прошло достаточно времени, чтобы не показаться невежливым, он извинился и ушел. На этот раз юноша старался избегать смотреть в лицо другим пирующим. Мочевой пузырь был готов вот-вот лопнуть. Даже зрелище обнаженной флейтистки, исполняющей сладострастный танец перед восторженной толпой, не заставило его остановиться. Он прошел по ярко освещенному коридору и подергал несколько дверей. Они были или заперты, или за ними находились чуланы. Но в конце концов ему повезло. Такого великолепного нужника он еще не видел – здесь было несколько деревянных сидений, отверстия которых выходили на наклонный желоб. Ганнон обменялся любезностями с другим посетителем – толстяком, который пускал ветры с такой вонью, что карфагенянин как можно скорее справил нужду и удалился. Немного разочарованный, что его прогулка не продлилась дольше, – он ничуть не протрезвел, – молодой человек направился в противоположную от пиршественного зала сторону. Приятный сквозняк холодил его щеки. Ганнон надеялся, что он дует оттуда, где можно будет посидеть и подождать, когда действие вина ослабнет.

И Фортуна улыбнулась ему. Маленький балкончик, куда он вышел, пройдя пару дверей, не был освещен. Если сесть сбоку, никто не увидит его из коридора. С облегченным вздохом он уселся на каменную скамью и стал смотреть на город. В лунном свете виднелись силуэты черепичных крыш, промежутки между ними заполняла чернота. В вышине сияли бесчисленные звезды. Сбоку он различил крепостную стену. Изредка лаяла собака. Издалека доносился шум набегающих на волнолом волн. Хотелось закрыть глаза.

Он проснулся от холода. Потянувшись и стряхнув усталость, посмотрел на луну. Она начала опускаться на небосводе. «Мелькартова борода! – подумал он. – Я, наверное, проспал несколько часов». Он хотел встать, но, заметив краем глаза какое-то движение, замер. Юноша пожалел, что не проигнорировал приказ прийти без оружия, но его тревога улеглась, когда на соседнем балконе он разглядел силуэт, которого до сих пор не замечал. Это была явно женщина. Она держала на руках ребенка и нежно покачивала его.

– Спи, спи, – шептала она. – Это был лишь дурной сон, любовь моя. Мама здесь. Спи, спи.

Ганнон зажмурился и прислушался снова. Она говорила на латыни, не по-гречески. Римлянка, наверное, была пленницей или, хуже того, Гиппократовой шлюхой. Инстинкт велел ему тихо уйти и вернуться туда, откуда пришел, но сочувствие – и любопытство – удержали Ганнона.

– Мама, – сказал ребенок, мальчик.

– Что, любовь моя?

– А когда мы поедем домой?

– Я… не знаю, любовь моя. Надеюсь, скоро.

Мальчик, может быть, и не заметил, как мать запнулась, но Ганнон заметил. Воспоминание, как перышко, кольнуло его все еще одурманенное сознание.

– Госпожа, – проговорила другая женщина из комнаты, выходящей на балкон.

– Что, Элира?

Ганнон ощутил, будто кто-то швырнул его головой вперед в ледяную воду. Он не слышал имени «Элира» с тех пор, как покинул дом семьи Квинта более четырех лет назад. Он помнил, что она была иллирийкой. Сколько женщин этого племени и с таким именем могли служить госпоже-римлянке? Не может быть…

– Аврелия? – прошептал он. – Аврелия?

Послышался тихий вскрик, потом испуганный голос произнес:

– Кто там? Кто это?

Ганнон проклял свою глупость. Она не могла его видеть, не могла знать, кто находится на его балконе.

– Не бойся. Я просто уставший гость с пира. Твое имя Аврелия?

– Откуда ты знаешь? – спросила римлянка, отступая еще дальше.

Теперь Ганнон убедился, что это она, и быстро заговорил, чтобы женщина не встревожилась еще больше.

– Потому что я Ганнон, которого твой брат Квинт выбрал на рабском рынке в Капуе. Ты тоже там была.

– Гадес в бездне! Г-ганнон?.. – Ее голос снова прервался.

Он подошел к краю балкона, чтобы она лучше могла его разглядеть.

– Я здесь.

Пленница двинулась к нему, все еще крепко прижимая к себе сына.

– Я слышала, что ты можешь быть в Сиракузах, но встретить тебя – за пределами всех надежд!

Она тихо заплакала.

Пришла очередь удивиться Ганнону.

– Бомилькар разыскал тебя?

– Да, в Риме.

– С кем ты говоришь, мама? – раздался сонный голос мальчика.

– Просто с человеком, любовь моя. – Аврелия взглянула на карфагенянина. – Я сейчас. – Она скрылась из виду.

Когда женщина ушла, все мысли Ганнона заслонил Агафокл и рабыни, которых он покупал – для Гиппократа. Это единственное объяснение, почему Аврелия могла оказаться здесь, во дворце. Ярость, какой он не испытывал никогда, пламенем разгорелась у него в животе. Гиппократ, грязный ублюдок! Нужно вызволить ее – как, Ганнон не имел представления, но ничего не делать было нельзя.

– Ты давно в городе? – Аврелия вернулась.

– Несколько недель. А ты… – Ганнон не знал, как закончить фразу поделикатнее. – Тебя захватили в плен? Так ты оказалась здесь?

– Да. Наш корабль захватила сиракузская трирема. Компаньона моего мужа убили. Не знаю, что стало с Агесандром, но меня и Элиру один из людей Гиппократа выбрал… в наложницы. – Последнее слово она проговорила с крайней злобой.

Ганнону хотелось обнять ее, сказать, что все будет хорошо.

– Пусти меня в твою комнату.

– Не могу, Ганнон. Извини. Мы заперты.

Он беззвучно произнес страшное проклятье.

– Тогда я вышибу дверь.

– А если придет стража?

И снова юноша выругался. Что он может, пьяный и безоружный, против солдат Гиппократа? Даже если от них удастся ускользнуть, их множество у главного входа во дворец. Никаким образом Аврелии, ее сыну и Элире – Ганнон не сомневался, что она будет настаивать, чтобы Элиру взяли тоже – не позволят уйти. Ему хотелось кричать от бессилия.

– Я не могу оставить вас.

– Придется. На время.

– Но это чудовище Гиппократ…

– Он не может причинить мне больше вреда. Теперь, когда я знаю, что ты здесь… – Она протянула руку, и молодой человек схватил ее, желая, чтобы его чувства через пальцы передались возлюбленной.

– Я придумаю, как убежать.

– Обязательно придумаешь. – В ее голосе слышалась уверенность, и это помогло успокоиться ему.

– Как я могу послать тебе весточку? – спросил Ганнон.

– Рядом с агорой есть пекарня, там пахнет сластями и выпечкой. Это лучшая пекарня в Сиракузах – во всяком случае, так все говорят. Элире иногда позволяют ходить туда, если Гиппократ нами доволен. Больше ничего не могу придумать – разве что у тебя вырастут крылья и ты прилетишь.

– Я найду ее.

И снова его ошеломило видимое хладнокровие Аврелии. Новая волна ярости прокатилась по нему. Когда Гиппократ ими «доволен»? Ганнон дал себе страшную клятву, которую запечатлел в сердце: мерзавец умрет за это. Но сначала нужно вытащить их отсюда.

– Гадес! Больно! – жаловался Урций.

– Хватит стонать, как старуха. Я разматываю так нежно, как только могу.

Прошло два дня, и Квинт снимал повязку с раненой руки своего друга. Когда последний слой был удален, Урций не смог скрыть своей озабоченности.

– Ну? – спросил он.

Солдат посмотрел на внутреннюю часть повязки, а потом на дырку с обеих сторон трицепса. Ткань была в крови, но без оттенка зелени. Оба отверстия покраснели, но края не казались такими уж страшными. В обоих скопилось немного гноя, но они были розово-красные, а не гниющие.

– Выглядит неплохо. Не пахнет. Похоже, врач был прав.

Урций хмыкнул.

– Пожалуй, соленая вода действительно убивает инфекцию.

– И еще уксус, которым он промыл рану… Ты вопил, когда он это делал, – насмешливо сказал Квинт.

– Будто ты бы не вопил! Ты сам из тех, кто стонет, когда в сандалию попадет камешек.

– Верно, – печально усмехнулся Квинт. Взяв рулон материи рядом с собой, он начал заново перевязывать Урцию руку. – Бьюсь об заклад, еще неделя-две – и сможешь выполнять свои обязанности.

– Хорошо бы. Хочется снова приступить к муштровке вместе с тобой и остальными. – Раненый состроил гримасу. – Мало наших осталось.

Оба замолкли, вспоминая Волка, Невезучего и десятки других, погибших во время побоища при штурме Сиракуз. Не только их манипула понесла тяжелые потери. Точное число всегда было назвать трудно, но говорили, что в тот день в море погибло более двух тысяч легионеров и примерно столько же моряков. Атака на Гексапилы прошла не лучше: обстрел там был не менее точен, чем в гавани. Говорили, что Марцелл закипел от ярости, когда до него дошли известия. Всего было потеряно свыше легиона, не считая сотен, умерших от ран позднее. Выжившие раненые по-прежнему заполняли койки в наспех устроенных госпиталях. Таких, как Урций, чья рана больше не требовала наблюдения врача, послали выздоравливать среди товарищей. И с тех пор его выздоровление определенно ускорилось, подумал Квинт.

Неудачный штурм и потери тяжело сказались на боевом духе солдат. Имя Архимеда, до того неизвестное, стало символом зла. Люди с трепетом произносили его или старались не произносить вообще. Недели две после неудавшегося штурма, если над стеной появлялся какой-нибудь брус или бревно, среди римлян распространялась паника. Потребовалось некоторое время, прежде чем легионеры поняли, что сиракузцы просто насмехаются над ними. Когда они поняли это, к ним вернулось мужество, легионеры стали подходить к стенам и выкрикивать оскорбления, но через пару дней вражеская катапульта убила дюжину солдат, чем вселила страх в остальное войско Марцелла. Потери привели к выпуску приказа, чтобы никто не пересекал линию римской территории без прямого указания центуриона или старшего командира. У Квинта это не вызвало негодования. Как и у других солдат, кого он знал. Даже Коракс был рад оставаться пока подальше.

– Повторный штурм будет самоубийством, – проворчал он как-то вечером, обходя палатки своей манипулы. – Марцелл прав, отгородив нас от этих ублюдков. Если такими большими силами не удалось взять город, нечего и думать, что новый штурм закончится лучше.

– Ну и ладно, – сказал Квинт, накладывая новую повязку на руку Урцию. – В ближайшие месяцы у нас будет уйма времени познакомиться с новыми товарищами.

Юноша подмигнул Матвею, который в самом деле оказался хорошим парнем, а к тому же еще и хорошим поваром – лучше всех в заново сформированном контубернии. Он появился в палатке как практический ответ Марцелла на тяжелые потери войска. Части, где старшие командиры погибли, объединили с теми, чьи командиры уцелели. Матвей и более сорока его товарищей теперь влились в манипулу Коракса. Квинт же и Урций получили четверых новых соседей по палатке, в том числе Матвея и солдата по имени Марий.

Урций наклонил голову.

– С тех пор как ты пришел, еда стала лучше, это точно.

Матвей отвесил шутливый поклон.

– Ты говоришь, что защитники будут голодать, но двадцатимильная стена, какую мы строим, не помешает хитрым грекам получать снабжение с моря.

Квинт нахмурился, признавая это. Урций сплюнул.

– Будем надеяться, что обещанная морская блокада будет скоро установлена.

– Я бы не стал ждать, затаив дыхание, – сказал Квинт. – Сегодня утром Коракс сказал Витрувию, что в верхах ходят слухи, будто Сенат выделил новые корабли, но их не достаточно, чтобы Марцелл перекрыл все подходы к обеим гаваням днем и ночью.

– Значит, осада затянется. – Урций не казался очень расстроенным.

«И никто не расстроится», – подумал Квинт. Он не был готов признать вслух, но ему тоже это доставило облегчение. Несмотря на желание Рима победы в войне, недавний жестокий бой убавил у него охоты воевать. Когда-то Квинта бы ошеломили такие чувства. А теперь он ощутил лишь укол вины.

– Здесь не так плохо, верно? – сказал Матвей и улыбнулся, увидев кивки. – Мы в милях от болот, рядом с которыми приходится жить людям, что держат осаду к югу от города. У нас хорошие выгребные ямы, в избытке еды и вина, которое постоянно умудряется доставать откуда-то Креспо…

Все рассмеялись над этим, особенно Квинт. В последние дни он наловчился обменивать продукты на вино. Иногда просто воровал его у местных жителей, торгующих в лагере возле их палатки. Однажды он даже стащил мех из-за палатки квартирмейстера. Если Коракс что-то и подозревал, то молчал. Пока солдаты выполняли приказания и не воровали у других частей его манипулы, ему было все равно. За такую терпимость гастаты любили центуриона еще больше.

– Все, что нам нужно, – закончить вал и ров и оставаться в готовности против вражеских дозоров, – продолжал Матвей. – Я буду рад заниматься этим хоть несколько месяцев, не думая, каково там сиракузцам, а если вы так не считаете, то вы глупее, чем я себе представлял.

Снова смех.

– Все мы когда-нибудь умрем, – согласился Квинт, подумав о бедняге Невезучем, – так что лучше наслаждаться жизнью, пока можно, верно?

– За это надо должным образом выпить, – объявил Урций, многозначительно взглянув на приятеля.

Все тоже посмотрели на него. Матвей порылся в своей утвари и достал глиняную чашу, которую протянул в ожидании.

– Наполни!

Квинт ненадолго задумался. Они уже закончили строевые учения и совершили еженедельную десятимильную пробежку. Контуберний в тот вечер нес караульную службу, но до вечера было еще несколько часов. Вряд ли они потребуются Кораксу раньше.

– Будь я проклят, почему бы и нет?

Он нырнул в палатку и вернулся с амфорой под мышкой.

– Та, какую ты украл из палатки квартирмейстера? – прошептал Урций, прекрасно зная, что это она.

Раздались аплодисменты, и Квинт осклабился. Боги, о чем он думал? Амфора была такой тяжелой, что юноша еле тащил ее во тьме. Если бы его поймали…

– Не могу сказать, – ответил он с ухмылкой. – Ну, кто хочет попробовать?

Предложение было встречено одобрительным ревом. Жизнь не так плоха, решил Квинт. Он жив. Живы Урций, Коракс и прочие. И они не будут убиты в ближайшем будущем, вот что действительно здорово.

Связаться с Элирой оказалось не так просто, как надеялся Ганнон. Его обязанности – обучение своих солдат и солдат других командиров – оставляли ему мало свободного времени. Прошло несколько дней после празднеств, прежде чем появилась возможность разыскать пекарню. Сначала все пошло хорошо. Найти ее оказалось легко: пара вопросов прохожим привели молодого человека прямо к ее дверям. Настоящее возбуждение охватило его, когда он ждал у входа час, потом два, но время шло, и пришлось признать, что будет чистой удачей, если Элира придет, пока он там. Ганнон понял, что ему нужен человек, который бы ждал каждый день. Боги, как хотелось, чтобы здесь был Мутт и его солдаты! Было бы проще всего приказать двоим подежурить снаружи. Его нынешние бойцы казались толковыми, но никому нельзя было доверить такое задание. Похищение двух наложниц Гиппократа повлечет за собой суровое наказание – его отношения с Аврелией вряд ли признаются смягчающим обстоятельством. Никогда Ганнон не чувствовал себя таким одиноким. Ему пришла мысль подкупить пекаря, веселого толстяка, чье пузо говорило, что он и сам наслаждается своей снедью, но это показалось слишком рискованным. Город жил слухами о вражеских шпионах и войсках, которые хотят перейти на сторону римлян. Ни на кого нельзя было положиться, и меньше всего – на незнакомого человека.

У Ганнона была и другая причина для осторожности. Установление способа связи с Аврелией могло помочь в достижении цели, но он так и не понимал, как вызволить ее, ребенка и Элиру из дворца. Даже если решить эту с виду неразрешимую задачу, что делать дальше? Долг перед Ганнибалом велел ему оставаться в городе, а это стало бы крайне опасно.

Прошла неделя. Потеря такого количества солдат гарантировала, что римляне притихнут. Эпикид был вроде бы доволен, как Ганнон обучает войска, и занят, как никогда. Предложение юноши принять большее участие в защите города – уловка, чтобы раздобыть сведения для Ганнибала, – вежливо отклонили, и Ганнон прикусил язык. Он при любой возможности ходил в пекарню, но Элиру так ни разу и не увидел. В отчаянии юноша зашел в храм Зевса, один из многих в Сиракузах. Несколько серебряных монет, вложенных в руку одного из жрецов, обеспечили жертвоприношение жирного ягненка и то, что бог услышит его мольбу, чтобы его подруга «нашла путь к нему».

Спокойствие, снизошедшее на Ганнона после жертвоприношения, испарилось, как только он покинул храм. У входа стояла толпа таких же просителей. Когда он протолкался между ними – человеком с воспаленными глазами, пришедшим искать излечения, и обезумевшей матерью, принесшей больного младенца, – его охватила горечь. Здесь все было так же, как в храмах Карфагена и, заподозрил он, в храмах всех богов во всех землях под солнцем. Нищие, хворые, умирающие, завистливые и скорбящие приходили с разнообразными жертвоприношениями, от денег до пищи, стеклянной и глиняной посуды, – и что получали взамен? Банальные слова от жрецов… Ганнона подмывало добавить «и больше ничего», но он не посмел. Только боги могли ему помочь. Это они устроили ему встречу с Аврелией. Они не допустят – не могут допустить, – чтобы все осталось как есть. Ганнон повторял это себе сто раз в день, но его все равно глодали сомнения.

Прошло еще несколько дней. Однажды вечером юноше показалось, что он мельком увидел возлюбленную на балконе, но он не посмел махнуть ей рукой, боясь, что кто-нибудь увидит. В бессильной ярости Ганнон решил поговорить с Клитом, своим единственным другом в Сиракузах. Сделав это, он отдаст свою жизнь в его руки, но теперь уже юноша был согласен на такой риск. Если не начать действовать, Аврелия останется вечно страдать от унижений в руках Гиппократа.

Он постучал в дверь Клита в тот же день, взяв с собой небольшую амфору вина и кусок лучшего окорока, какой можно купить за деньги. Из-за подарков Клит принял его еще радушнее. Предоставив Ганнону единственный табурет, он ловко сломал восковую печать на горлышке амфоры и налил две чаши. Подняв тост друг за друга, они выпили.

– Голоден? – Клит ткнул пальцем в окорок, который выложил на стол.

– Давай займемся им позже, когда вернемся из таверны.

Клит усмехнулся.

– Ага, мы идем в город, да?

– Да, было бы неплохо. Мои солдаты говорят, что есть хорошее местечко на задней улочке в Ахрадине. По общим отзывам, туда стоит сходить.

– «Трезубец Посейдона»! Ты про это место?

Ганнон ощутил легкое разочарование.

– Ты был там…

– Я переступал порог каждой таверны в Сиракузах. – Клит отхлебнул вина. – Впрочем, буду счастлив сходить туда еще раз. Особенно если ты платишь!

– Таково мое намерение, – подмигнул Ганнон. Он поколебался в нерешительности, но мысль об Аврелии заставила его продолжить. – Хочу попросить об одном одолжении.

Клит поставил чашу.

– Я как раз гадал, что у тебя на уме. Если это не нанесет вреда моему городу…

– Ничего такого, – быстро проговорил Ганнон.

– Тогда сделаю все, что в моих силах, – с широким жестом сказал Клит.

– Может быть, узнав, ты бы так не сказал.

– Ха! – Клит поднял руку, останавливая его. – Мне нужно еще вина.

Снова наполнив чаши и сделав большой глоток, он жестом предложил Ганнону продолжать.

– Помнишь ту римскую девушку, женщину, о какой я тебе рассказывал?

– Не так давно? Думаю, что помню… Та, которая замужем?

– Да. – Ганнон почувствовал, как его охватывают горячие чувства, но совладал с ними. Нужно, чтобы голова была холодной. – Она здесь. В Сиракузах.

– Шутишь!

– Нет. Видел ее около двух недель назад.

– Так вот почему ты так озабочен! Задумал, как бы ее трахнуть, да? – Клит зашелся хохотом, но, увидев, что Ганнон не присоединился, нахмурился. – Конечно. Она римлянка и не может свободно расхаживать по городу. Позволь угадать… Она пленница или рабыня, так?

Ганнон кивнул.

– Это будет нетрудно устроить. Положение командира среднего звена дает некоторые привилегии. Я пойду с тобой посмотреть, какой болван ее купил. Если ударить его несколько раз головой об стену, он увидит, как разумно будет продать ее тебе. Естественно, за гроши.

– Спасибо. Ты хороший друг, Клит. Но все не так просто.

– Почему же?

Ему пришлось бросить кости и рискнуть надеждой.

– Потому что ее владелец – Гиппократ.

У Клита захватило дыхание.

– Ты шутишь.

– Хотел бы я, чтобы это была шутка.

– Ты знаешь, что я поклялся служить Гиппократу и Эпикиду, обоим, не жалея сил, до самой смерти. – Голос Клита звучал твердо. Он уже связал себя обязательством.

– Раньше ты говорил, что Гиппократ может быть… – Ганнон помолчал, подыскивая слово. – Неприятным. Меня беспокоит, что он проделывает с Аврелией самые отвратительные вещи. Я не могу остаться в стороне и ничего не делать. Я должен освободить ее. – Клит ничего не говорил, и страх Ганнона возрос. – Здесь ничего общего с войной против римлян и моей верностью правителям. Если дойдет до такого, я умру, защищая ваш город. Клянусь тебе могилой моей матери.

Его слова потонули в зияющем молчании между ними.

– Будь я проклят, Клит, это женщина, которую я люблю, – сказал Ганнон.

Он уже видел, как стража Гиппократа приходит арестовать его. И был ошеломлен, когда Клит расхохотался.

– Что такого смешного?

– Твоя жгучая страсть, друг мой. Твои старания убедить меня, что твое желание не повлияет на военные усилия.

– Так ты поможешь мне?

– Как я могу не помочь? Ведь ты помог бы мне освободить мою возлюбленную, разве нет? Если бы это не противоречило твоей войне против Рима?

– Баал-Хаммон мне свидетель, помог бы! – с жаром подтвердил Ганнон.

– Значит, я прав. Нам нужен план, – заявил Клит. – Но особенно не надейся. Одно то, что нас двое, еще не значит, что все получится. Более вероятно, что у нас на глазах Гиппократа сбросят со стены.

Мрачное предупреждение не удержало Ганнона от улыбки. Теперь он был не один.

Глава X

– К этому можно привыкнуть, – сказал Матвей, подставив лицо склоняющемуся к горизонту солнцу. – Теплое солнышко днем. Приятный ветерок с моря. Никаких командиров в пределах видимости.

– Как и долбаных сиракузцев, – добавил Урций, плюнув с деревянной стены в направлении осажденного города.

Квинт не собирался спорить с товарищами. И правда, в последние недели жизнь немного успокоилась, но после ужаса неудачного штурма Сиракуз солдаты не видели в этом ничего плохого. Кроме того, было большой удачей, что командующий Марцелл не взял их часть с собой, когда недавно отправился преподать урок городам, объявившим себя союзниками Сиракуз. Мегару Гиблейскую он взял штурмом и сжег в назидание тем, кто бросает вызов Риму. Хотя победу и рассматривали как нечто большее, чем возвращение одного городка, римляне понесли большие потери… Хватит думать об этом! Временами Квинт задумывался, не сдают ли у него нервы, отчего испытывал стыд. Он не признавался в этом ни одной живой душе, даже Урцию. Но теперь вспыхнул.

– Нам бы не помешало встретить вражескую атаку, – сказал он с жаром.

– А? – Матвей посмотрел на него, как на сумасшедшего. – С какого перепою тебе этого захотелось?

– Солдаты коснеют, если не видят активных действий, – огрызнулся Квинт.

– Спятил, – сказал Матвей, постучав по голове. – Меня вполне устраивает еще немного побыть в стороне от сражений.

Раздраженный и немного обеспокоенный, что кто-то разглядит правду под его бравадой, Квинт немного прошел вдоль укрепления. Секция, какую они охраняли, располагалась близ основного лагеря и включала одни из проделанных через равные промежутки ворот, выходивших на Сиракузы. Ворота открывались, только когда посылали дозор проследить за возможной активностью противника. К счастью, такое случалось редко. До сих пор солдаты испытывали разумное почтение к смертоносным устройствам Архимеда. «Зачем рисковать жизнью солдат на ничейной земле, когда не планируется никакого штурма стен? – думал Квинт. – Марцелл не такой дурак. Он временно бережет силы для того времени, когда они понадобятся».

Ходили слухи, что в Сицилию направляется флот из Карфагена. Говорили, что он высадит войска на юго-западе. Это имело смысл. Там, на побережье, располагались города Гераклея и Акрагас, и почти до окончания предыдущей войны они служили оплотом Карфагену. Если слухи имели под собой основание, Марцелл не станет принимать вызов, решил Квинт. Несомненно, поэтому он и стал покорять городки вроде Мегары Гиблейской. Если слишком большая часть острова перейдет к Сиракузам и Карфагену, положение римлян в Сицилии окажется тяжелым для обороны, особенно если скоро прибудут тысячи карфагенян.

– Ставлю обол, что знаю, о чем ты думаешь, – откуда-то справа и сзади донесся голос Урция.

Квинт обернулся; ему не понравилось, что он не услышал приближения друга, и его по-прежнему раздражали собственные мысли.

– Ни о чем особенном.

– Врешь.

Уязвленный Квинт открыл рот, чтобы дать язвительный ответ, но Урций опередил его:

– Все мы забиваем себе голову дерьмом, с ужасом думая о еще одном сражении, брат.

Юноша посмотрел в обе стороны вдоль вала; к счастью, там никого не было.

– Кто сказал, что я думал об этом? – с пылом спросил он.

– Это ясно как день при взгляде на твое лицо, Креспо. Почему? Да потому что все мы до одного думаем о том же! Тразименское озеро и Канны были ужасны, и мы никогда их не забудем, но побоище в гавани было чуть ли не хуже. Все утонувшие… – Урций состроил гримасу. – Человек не может без ущерба для себя видеть такие вещи. Снова испытать тот кошмар никому не захочется. Это нормальная реакция. У нас всех на душе одно и то же.

Он крепко сжал другу локоть. Квинта распирала масса чувств. Страх. Облегчение и гордость, что у него есть такой друг, как Урций. Любовь к человеку, который видит его слабость и не осуждает за нее.

– Когда придет время идти и сражаться снова, твои яйца съежатся, но ты будешь сражаться вместе с нами, верно?

– Конечно! – ответил Квинт.

Несмотря на возможный исход – смерть, – было бы невообразимо повести себя иначе. Товарищи значили для него все.

Урций перехватил его взгляд.

– И мы будем рядом с тобой. Что бы ни случилось.

Квинт прислонил свой пилум и щит к парапету и неуклюже обнял приятеля.

– Ты хороший друг.

– Как и ты для меня, – ответил тот, обнимая его в ответ.

Юноша почувствовал, как в уголках его глаз выступили слезы.

– Я и не знал, что вы парочка моллисов! – воскликнул Матвей.

Вместо ответа Квинт и Урций сделали непристойный жест.

– Берегись, а то и тебя оприходуем! – с плотоядной улыбкой предостерег Квинт.

В это время Марий, еще один из их новых товарищей, издал свист, означавший «идет начальство», и все с внезапным интересом стали наблюдать, что происходит за валом.

Простучали шаги по ближайшей лестнице, и Квинт рискнул посмотреть влево. Поднимался кто-то незнакомый.

– Ребята, глядите! Это не из наших, – проговорил он краем рта.

Урций двинулся вдоль вала, как и полагается часовому. Его друг остался на месте в надежде, что командир, кто бы он ни был, не задержится здесь надолго.

К его досаде, шаги вновь пришедшего остановились рядом с ним. Квинт оглянулся и отдал салют.

Подошедший, центурион, критически осмотрел солдата. Он был чисто выбрит, с квадратным подбородком, лет сорока.

– Вольно.

– Чем могу служить? – спросил Квинт, становясь «вольно».

– Значит, это Сиракузы, – сказал центурион, рассматривая стены вдали. – Укрепления внушительные.

– Так точно.

– И неудивительно: полагаю, они простояли полтысячелетия… Ты принимал участие в штурме?

«Он пришел с подкреплениями», – удивленно подумал Квинт.

– Так точно.

– Все было так плохо, как говорят?

– Так точно. – Юноша старался забыть, как погибли Волк и Невезучий, но не получалось.

Центурион хмыкнул.

– Вы только что прибыли, центурион? – рискнул спросить Квинт.

– Да. Сенат прислал нас из Цизальпинской Галлии.

Квинт вдруг ощутил к центуриону родственное чувство.

– Вы тоже были при Требии?

На лице прибывшего мелькнула досада.

– Нет. Я находился в Виктумуле, в городке к западу от Плацентии. Во время сражения при Требии мне пришлось остаться за его стенами.

– Я помню Виктумулу. Ганнибал разграбил этот город после Требии. Вам повезло выжить.

Тут лицо центуриона потемнело. «Почему ему это не понравилось?» – удивился Квинт и попытался спасти ситуацию:

– Наверное, Фортуна улыбнулась вам в тот день, как и нам в гавани под Сиракузами.

Лицо центуриона немного смягчилось.

– Богиня удачи в лучшем случае капризна, но когда пала Виктумула, она, наверное, была в хорошем настроении.

– И с тех пор вы воевали с галлами?

– Да, с теми грязными дикарями. Будет неплохо для разнообразия повоевать с сиракузцами. Я слышал, тут можно убить и гуггу… Было бы здорово. – У центуриона загорелись глаза.

– Конечно, – бесстрастно проговорил Квинт.

Не стоило говорить, как его порадовало время, когда строили вал вокруг Сиракуз.

– Пера!

Центурион взглянул вниз. То же сделал Квинт. Внизу сидел на коне другой центурион, держа в поводу другого коня.

– В чем дело? – спросил Пера.

– Я тебя обыскался. Вызывают. На закате надо быть на совещании у командования. Марцелл хочет нас видеть. Ты готов?

– Да.

Ничего не сказав Квинту, Пера спустился по лестнице.

«Похоже, жесткий человек», – подумал Квинт. Он не знал, почему, но Пера ему не понравился.

Урций подошел к нему раньше, чем центурион добрался до своего товарища.

– Чего ему было нужно?

– Как обычно: посмотреть на Сиракузы.

– Значит, новичок?

– Да. Он и его часть прибыли из Цизальпинской Галлии. Они не сражались при Требии, и это, похоже, его больная мозоль.

Тут Пера оглянулся, и у Квинта похолодело в животе. «Дерьмо! Надеюсь, он это не услышал!»

– У вас прекрасный конь, – крикнул он, чтобы отвлечь внимание, указывая на вороного жеребца с белыми бабками.

Пера скривил губы.

– Что понимает в лошадях рядовой гастат?

Уязвленный, Квинт вспыхнул. Он скакал верхом с юных лет, может быть, вероятно, в отличие от Перы. Юноша сам решил пойти в пехоту, но в подобных случаях, когда не мог открыть слишком много, чтобы не быть разоблаченным, в нем вскипало возмущение. Не подумав, Квинт ответил:

– В детстве у нас было несколько лошадей.

– Умеешь скакать верхом? – В голосе Перы слышалось недоверие.

Квинт ощущал на себе взгляд Урция и понимал, что друг безмолвно умоляет его немедленно закончить разговор. Но им овладел какой-то демон. Плевать на Перу. Этого высокомерного болвана.

– Умею. И неплохо.

Пера взглянул на своего товарища и усмехнулся.

– Слыхал? Мы наткнулись на гастата, которому следует быть в коннице!

Второй центурион рассмеялся.

– Прекрасная находка! Может быть, тебе стоит устроить с ним гонку?

– Это мысль! – Пера снизу посмотрел на Квинта. – Что скажешь? Ты и я, сегодня вечером. Гай, – он кивнул на товарища, – даст тебе своего коня. Дашь?

– Конечно, – подтвердил центурион.

– Спасибо, но не смогу, – ответил Квинт, чувствуя, что ситуация быстро выходит из-под контроля.

Лицо Перы посуровело.

– Почему же?

– Рядовой не может соревноваться с центурионом, – ляпнул Квинт.

– Может, если ему прикажут, – прорычал Пера. – Хочешь, чтобы я сходил и поговорил с твоим командиром?

Квинт был почти уверен, что Коракс пошлет Перу куда подальше, но в таком случае сам он почувствует себя мальчиком, который ищет у папы защиты от хулигана. И снова самолюбие взяло верх.

– Нет, не надо. Я поскачу с вами.

– Креспо! Ты спятил? – прошептал Урций.

– Тогда до вечера, – сказал Пера. – Здесь, при смене второй стражи. Мы поскачем за валом.

– Хорошо, центурион.

Уже поняв, что сделал глупость, Квинт смотрел вслед двоим всадникам. Они перешучивались друг с другом.

– Вот болван! – воскликнул Урций. – О чем ты думал?

– Кем он себя возомнил? – злобно ответил Квинт. – Отец посадил меня на коня, когда я еще не умел ходить. Я обгоню его, как черепаху.

– Может быть. Но не сделаешь этого! Неужели ты такой идиот? Это же центурион! Такие, как ты и я, – ничто в сравнении с ним.

– Кувшин прав, – сказал подошедший Матвей. – Если ты его обгонишь, он тебе устроит веселую жизнь.

Марий тоже что-то проворчал, выражая согласие.

Квинт сердито кивнул, неохотно соглашаясь.

– Да, я слышу.

Его товарищи были правы. Соперничать с Перой было безрассудством. Придется дать центуриону победить. Его уныние еще углубилось, и на какое-то время Квинт пожалел, что отказался от своего привилегированного положения всадника четыре года назад. Но очень скоро сожаление прошло. «Если б я остался в коннице, у меня бы не было моих товарищей, и Коракс не был бы моим командиром, – подумал он. – Разве этого не достаточно?» Однако его наполнила горечь, когда он представил грядущую гонку. Ему придется не только проиграть, но и пережить унижения со стороны Перы…

Квинт проклял себя за то, что не умеет держать язык за зубами.

– Готовы? – спросил Гай, центурион, с которым раньше приходил Пера.

Уже стемнело, и римские укрепления четко виднелись в свете луны. Если присмотреться, можно было разглядеть ходящих там туда-сюда часовых. Из лагеря с другой стороны доносились обычные ночные звуки: ржание боевых коней, людские голоса и взрывы хохота.

Верхом на коне Гая, спокойном гнедом жеребце с роскошной гривой, Квинт ощутил, как от напряжения сжало горло, и только кивнул.

– Давно уже готов, – с ухмылкой сказал Пера, сидя на своем жеребце в десяти шагах справа от юноши.

– Как и договорились, вы поскачете до воткнутого в землю факела – вон там, в пятистах шагах – и обратно. Первый, кто достигнет этой линии, – Гай указал мечом на землю у себя под ногами, – будет победителем. Согласны?

– Да, – ответили оба.

– Тогда – на счет «три», – объявил он.

Прекрасный вечер, подумал Квинт. Прохладно, но не слишком. Ни ветерка. Чистое небо с большой луной, дающей яркий свет. Земля, где им предстояло скакать, была в основном ровной. Он заранее прошел здесь пешком и заметил не много мест, где лошадь могла сломать ногу. Идеальные условия для гонки. Неудивительно, что весть о ней быстро распространилась. Более сотни солдат собрались посмотреть. Несмотря на то что такие вещи запрещались – особенно за осадным валом, – было и много пехотных командиров: опционов, тессерариев и центурионов. Квинту показалось, что он заметил и Коракса в плаще с капюшоном, и не знал, хорошо это или плохо, что центурион не попытался воспрепятствовать его участию в гонке.

Многие проталкивались сквозь толпу, делая и принимая ставки. С лица Квинта не сходила полуулыбка. Если б его противником был не Пера, он отдал бы Урцию все деньги и велел поставить на него, простого гастата, который выступил против центуриона. Конечно, юноша не сделал ничего подобного. Вместо этого он будет скакать, как будто бы стараясь победить, но под конец проиграет. Победа над Перой может доставить ему момент славы, но иметь центуриона врагом будет крайне опасно. Будь оно все проклято! Лучше беречь свой покой.

– Раз… – произнес Гай.

Квинт наклонился вперед и погладил свою лошадь по морде. У него есть шанс пустить ее рысью чуть раньше сигнала. Это было спокойное животное, но он не сомневался, что, если захочет, оно обойдет скакуна Перы, хотя тот казался резвее.

– Постарайся, малыш, – прошептал он. – Не упади и не покалечься, а то мне придется отвечать перед твоим хозяином.

– Два…

Квинт взглянул на Перу; тот тихо произнес какое-то ругательство в его сторону. Как и на сопернике, на нем была лишь легкая шерстяная туника, перепоясанная ремнем. Он также сжимал в правой руке хлыст – его Квинт никогда не любил применять.

– Три!

Несмотря на требования товарищей Квинта соблюдать тишину, зрители тихонько зашумели. В надежде, что о гонке не станет известно высшему начальству, которое оставалось не в курсе, Квинт погнал коня к пятнышку света – факелу, отмечавшему место разворота. Рядом Пера уже орудовал хлыстом, со свистом и треском хлеща по конским бокам. Вороной вырвался вперед, и Пера, торжествуя, оглянулся через плечо на противника.

– Давай! Мы не можем дать этому сыну шлюхи оторваться, – шептал Квинт своему гнедому.

Он дернул поводьями, и, к его восторгу, конь радостно откликнулся, стуча копытами по земле все быстрее и быстрее. Когда они преодолели примерно половину дистанции, Квинт прикинул, что расстояние между ним и Перой сократилось. Колышущийся на легчайшем ветерке огонь факела был уже ясно виден. Прежний демон вернулся, и Квинт оскалил зубы. Ведь не будет никакого вреда, если Перу немного попугать? В конечном итоге центурион все равно выиграет.

– Скорее! – подбодрил он своего гнедого. – Ты можешь догнать противника. Я знаю, что можешь.

Конь храбро прибавил ходу. «Он резвее, чем казалось», – радостно подумал Квинт, чувствуя, как в ушах шумит ночной воздух, и снова улыбнулся. Пера встревоженно оглянулся.

Когда до факела оставалось шагов сто, Квинт и его жеребец догнали вороного. Бок о бок, на расстоянии вытянутой руки, они мчались к точке разворота. Юноше доставляла большое удовольствие злоба на лице центуриона. «Неужели он еще не понял, что я на самом деле могу его победить?»

Трах! Квинт услышал щелчок, и в то же мгновение его щеку обожгло болью. Все поплыло перед глазами, и он чуть не потерял равновесие. От падения спасло только то, что он крепко ухватился за поводья, и конь инстинктивно замедлил бег.

– Ты кусок дерьма! – крикнул Пера. – Я тебе покажу!

Пока юноша приходил в себя, конь центуриона рванулся вперед, к факелу. Поднеся руку к горящей щеке, Квинт вздрогнул, ощутив под пальцами липкую кровь. Пера явно хотел победить, но молодой гастат не ожидал, что этот ублюдок воспользуется хлыстом как оружием. Раскаленная добела ярость обуяла его, и он заколотил пятками по бокам гнедого. Тому словно передалось желание всадника догнать Перу, и он снова устремился вперед; копыта застучали по твердой земле в завораживающем ритме. Квинт жалел, что у него нет копья, чтобы метнуть его, или какой-то другой возможности сбить Перу с коня и растоптать в кровавое месиво. Несмотря на стучащую в висках кровь, юноша понимал, что такой ответ привел бы к смертному приговору. И как же ему захотелось тогда выиграть гонку и преподать Пере урок верховой езды! Гнедой был великолепен; к моменту разворота он уже мог поравняться с вороным.

Квинт глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Выиграть у Перы было немыслимо. Лучше скакать, чуть придерживая коня. Он покажет себя молодцом, примет насмешки от Перы и друзей, и вся гонка станет ему горьким уроком. Потом выпьет амфору вина с товарищами, и это поможет стереть из памяти печальный эпизод.

Его благие намерения подверглись испытанию, когда чуть погодя он увидел, как Пера придержал коня и развернул его назад, не доскакав добрых сорок шагов до факела. И пока гнедой приближался к отметке, Пера на своем скакуне уже мчался назад, навстречу им, к финишной линии.

– Эй! – возмущенно закричал юноша. – Это нечестно!

– А кто проверит? – прорычал соперник, пролетая мимо.

И Квинт забыл обо всем, кроме желания победить.

– Й-ах! – закричал он, посылая гнедого вперед. – Давай!

Конь радостно откликнулся, устремившись к факелу еще быстрее, чем ему удавалось раньше. Он не проявил никакого страха, повернувшись так близко от пылающего факела, что жар пламени обжигал. В пятистах шагах мерцание света отмечало линию, где находились зрители и Гай. Квинт скосил глаза на Перу. Его фигура вырисовывалась на фоне света впереди, и сердце юноши заколотилось о ребра.

– Он далеко, мой храбрец, – сказал солдат, пока гнедой набирал скорость, потерянную при развороте. – Не знаю, сможешь ли ты его догнать. Однако если сможешь, я разыщу для тебя самую сладкую траву во всей Италии. И еще целый мешок яблок. Сможешь?

Копыта тут же застучали еще чаще, и Квинт прямо-таки влюбился в коня. Гнедой хотел победить! Сжав его бока бедрами, юноша наклонился к самой гриве, как делал в детстве, когда соревновался со своим отцом на широких полях около дома. Впрочем, ему никогда так не хотелось победить в гонке, как сейчас, отчего последующее краткое время растянулось в вечность.

Квинт чувствовал тепло коня под собой, его дыхание, учащенное и поверхностное, звучащее в такт стуку копыт; видел луну и сверкающие на небосводе звезды, темную полосу слева, которая была римским валом, и мерцание огней на далеких стенах Сиракуз с другой стороны. Но все его внимание сосредоточилось на силуэте Перы и его вороного. Говнюк!

Они несомненно догоняли центуриона, но все же тот далеко оторвался вперед. Как ни старался гнедой, он не был Пегасом. Квинт не знал, сколько они проскакали, но оставалось не больше половины дистанции, а Пера все еще был шагов на шестьдесят – семьдесят впереди.

– Забери его Гадес!

Но обвинять центуриона в жульничестве было без толку. Слово простого гастата против слова старшего командира ничего не значит. Пера победит.

Тем не менее они мчались что есть силы. Конь и всадник слились воедино; Квинт не испытывал такого чувства с тех пор, как ушел из конницы. Боги, как он стосковался по этому чувству! Как ни хорошо было находиться среди товарищей, когда они шли в атаку, но ничто не сравнится со скачкой на коне полным галопом! Закрыв глаза, он представлял Калатина и всех своих прежних соратников, ощущал дрожание земли под ударами сотен копыт…

От странного звука Квинт открыл глаза и захлопал ими. Силуэт Перы, который раньше был отчетливо виден, благодаря светлому фону от факелов зрителей, теперь исчез. И на скаку Квинт понял: вороной споткнулся на каком-то ухабе и упал. Через пару десятков шагов догадка подтвердилась. Проклятия наполнили воздух, когда в темноте замаячила фигура поднимавшегося Перы. Рядом пытался встать на ноги его жеребец.

– У, негодный грязный мул! – вопил центурион, хлеща коня хлыстом.

Квинт понял, что противник в отличие от него заранее не прошел по маршруту гонки. «Затормози, – говорил внутренний голос, – дай Пере обогнать тебя. Победить должен он, не ты». Ветер обдувал Квинту рассеченную щеку, отчего боль отдавалась в шее. Будучи скромным гастатом, он был в социальном отношении гораздо ниже знатного центуриона – и соблазн одолел его. Чтобы получить победу, требовалось лишь некоторое бездействие, неудача при сдерживании коня… В последний раз оглянувшись на Перу, который все еще пытался взобраться на своего вороного, Квинт дал гнедому волю. И вскоре под звук громовых аплодисментов рядовых легионеров он пересек линию, начерченную Гаем. Наслаждаясь овациями, юноша постепенно остановил гнедого и соскочил на землю.

– Молодец, малыш, молодец! – он потрепал коня по холке.

Ему хотелось поприветствовать товарищей, во всю глотку вопивших «КРЕ-СПО! КРЕ-СПО! КРЕ-СПО!» Некоторые явно поставили на него, хотя и знали, что он попытается проиграть. Однако на линии ждал Гай, арбитр.

– Хороший у вас конь, – громко, чтобы перекрыть шум, сказал Квинт, направляясь к нему. – Спасибо, что дали поскакать на нем.

– Не уверен, что Пера будет очень этим счастлив, но те, кто поставил на тебя, довольны. – Несмотря на эти слова, Гая забавляла ситуация. – Победа заслуженная. Ты хорошо себя показал.

– Спасибо.

– А конь Перы споткнулся?

– Так точно, на какой-то кочке. – Квинт решил не упоминать, как Пера жульничал: в этом не было смысла. – Если б не это…

– Гнусный жулик! – появляясь из темноты, закричал Пера.

Он направил своего коня прямо на Квинта, которому пришлось отскочить. Гаю тоже пришлось быстро отойти в сторону, чтобы его не сшибло. Бац! Пера не промахнулся, вытянув Квинта хлыстом по плечам; тот вскрикнул от боли и отшатнулся. Гнедой, встав на дыбы, заржал, и Квинту пришлось повиснуть на поводьях, чтобы испуганный конь не убежал.

Собравшиеся потрясенно притихли.

Пера соскочил с коня и сделал знак ближайшим солдатам.

– Взять говнюка! Я выколочу из него душу, забью до полусмерти…

Четверо солдат двинулись к Квинту. Сперва тот хотел было оказать сопротивление или убежать, но решил, что ни то, ни другое не будет разумно. Бессильная ярость и страх поднялись в Квинте. Что бы он ни сказал или сделал, не поможет. Грядущее наказание изувечит его. Почему нельзя было держать свой поганый язык за зубами?

Гай нахмурился.

– Погоди, Пера, – сказал он. – Гастат пересек линию первым. Он выиграл.

Лицо Перы побагровело.

– Он выиграл только потому…

– Погодите! – раздался низкий голос, и все взоры обратились на человека в плаще, который приблизился со стороны факела.

Он остановился перед Гаем и Квинтом и откинул капюшон. Это был Коракс. Юноша снова ощутил, как спина покрылась потом, но также ощутил слабую надежду.

– Креспо выиграл, потому что твой конь упал. До этого вы шли ноздря в ноздрю, – заявил Коракс. – По крайней мере, так мне показалось с моего места.

Пера в ярости не мог найти слов.

– Где ты стоял? – наконец смог выговорить он.

– Где-то там, – Коракс неопределенно махнул рукой в темноту. – Жаль, что твой вороной споткнулся… До того шла равная гонка.

Квинт изо всех сил старался скрыть удивление и гнев. Он не сомневался, что Коракс видел, как Пера жульничал. Иначе почему ему пришлось бежать назад? Хорошо, что командир вступился за него, но почему же он тогда не раскроет, как вел себя Пера?

– Отсюда выглядело так же, – с видимым облегчением сказал Гай. – Мы не ожидали такого результата. Ты должен был выиграть, Пера.

– Еще бы!

«Нет, не должен был, подлый говнюк, – подумал Квинт. – Я победил тебя задолго до того, как твой конь упал».

– Боги творят, что хотят, – заявил Гай.

– И не нам гадать об их целях, – согласился Коракс.

Пера грязно выругался. Похоже, он собирался наброситься с новыми обвинениями, но, взглянув на Коракса, замолк.

Гай пролаял солдатам команду разойтись. Те в замешательстве повиновались.

– Пора опрокинуть несколько чаш вина, – сказал Гай. – Пойдем, Пера. Я угощаю.

Квинт чувствовал, как недавний противник буравит его своими горящими ненавистью глазами, но осторожно отводил взгляд.

– Но зачем ты одолжил этой навозной крысе своего гнедого? – услышал он, когда два центуриона направились прочь. – Следовало дать ему другую лошадь.

Как только Пера удалился на достаточное расстояние, Квинт спросил Коракса:

– Ты видел, командир, что случилось у факела?

– Видел, – ответил тот.

– Пера жульничал! Он повернул намного раньше точки разворота. Если б его конь не споткнулся, он бы выиграл – нечестно!

– Знаю.

– Почему же ты ничего не сказал?

Спрашивая, Квинт уже знал горькую правду и получил от Коракса сильный толчок в грудь.

– Следи за языком! Все началось благодаря твоей глупости. Что на тебя нашло – соревноваться с центурионом? Неужели хочешь, чтобы такие, как Пера, узнали о твоем происхождении?

Квинт иногда подозревал, что Коракс догадывается, но теперь, услышав это, был потрясен.

– Ты знал, командир?

В ответ центурион презрительно фыркнул.

– После того как ты столько времени прослужил под моим началом, это стало видно, как нос у тебя на лице. И речь выдает тебя, и манеры, как ни стараешься ты быть похожим на остальных. Ты хорошо говоришь по-гречески и имеешь представление о тактике. Ездишь верхом. Кем еще ты мог быть, как не всадником? – Коракс насмешливо посмотрел на Квинта. – Закрой рот, солдат, муха залетит.

– Ты никому не говорил?

– Должно быть, у тебя были причины пойти в гастаты, Креспо. Если ты никого не убил, – Коракс поднял руку, останавливая протесты Квинта, – то никого не касается, почему ты так решил, и незачем препятствовать этому. Кроме того, ты хороший солдат, один из лучших в манипуле. Ты мне нужен.

– Я не знаю, что сказать, центурион.

– Тогда ничего и не говори, Креспо. – Коракс усмехнулся. – Это ведь даже не твое настоящее имя?

– Да. Мое имя…

Коракс приложил палец к его губам.

– Мне лучше не знать. Если кто-то начнет выяснять, я смогу сказать, что ничего про тебя не знаю.

– Этого не случится, – печально проговорил Квинт. – Мой отец погиб при Каннах.

– Печально слышать. Но не думай, что тебя никогда не разоблачат. Сегодня ты вовсю пытался доказать Пере свое благородное происхождение.

Квинт ощутил, как у него покраснели щеки.

– Мне очень жаль, центурион.

– Что сделано, то сделано. Радуйся, что избежал побоев или еще чего похуже. И берегись теперь Перы. Он тебе не простит, хотя ты и выиграл честно. Ты знал, что он родственник Марцелла?

– Нет, – ошарашенно ответил Квинт.

– Говорят, дальний, но это не значит, что он не попытается нашептать про тебя полководцу.

Квинт был уверен, что Коракс намекает ему, что сам он, как его командир, тоже может привлечь нежелательное внимание начальства.

– Если ты все знал, командир, почему не велел заранее уклониться от гонки? Я бы не смог ослушаться твоего приказа.

В глубоко посаженных глазах Коракса вспыхнул огонек.

– Ты не единственный, Креспо, кто любит отвечать на вызов.

– Так точно, – пробормотал Квинт, еще раз ощутив гордость, что Коракс его командир. – Я могу идти?

– Можешь. Утром зайди ко мне в палатку.

Квинт вопросительно посмотрел на него. К его удивлению, Коракс подмигнул.

– У тебя были большие препятствия на пути к победе, но я подумал, что будет только честно, если я поддержу одного из своих солдат. Не уверен в точной сумме, но я выиграл больше четырехсот денариев. Можешь получить десять.

– Спасибо, центурион!

Квинт вытянулся по стойке «смирно». Воспоминание о пылающей ярости Перы также было утешением. Ну и что с того, что он троюродный или четвероюродный брат или племянник Марцелла? Он просто центурион другой части и не имеет власти над ним и другими солдатами Коракса.

– Ну, иди давай. Вали к своим друзьям. Наверняка они захотят потратить часть того, что выиграли благодаря тебе.

Квинт отсалютовал и направился к воротам.

Глава XI

– Госпожа… – Голос Элиры эхом разнесся по спальне.

Аврелия едва услышала его. Все ее внимание было сосредоточено на свернувшемся комочке на ложе перед нею, – на Публии. Она склонилась над ним и погладила волосики у ребенка на лбу, говоря себе, что краснота его кожи вызвана чрезмерной жарой. Прохладный ветерок, обычно продувавший дворец по вечерам, сегодня еще не пришел. Если б они остались в Риме, если б она не решила ехать на юг!.. Хватит. Нужно оставаться сильной ради Публия.

– Потерпи, мой дорогой. Скоро станет легче.

– Госпожа. – На этот раз Элира потрясла ее за плечо.

Аврелия оторвала глаза от сына.

– Пришел врач?

– Нет, госпожа. Он же сказал, что до завтра больше не придет, помнишь?

– Но лекарство, которое он дал, не действует.

– Это лучшее, что у него было. Малярию очень трудно вылечить, госпожа, особенно у детей, – как можно нежнее проговорила Элира.

В тысячный раз глаза Аврелии обежали хорошо обставленную комнату в поисках выхода. Не считая прилегающего помещения и нужника, ею ограничивался мир наложницы. Ее тюрьма. Кроме случаев, когда женщину вызывал к себе Гиппократ. К счастью, в настоящее время его похоть сосредоточилась на Элире, тупо подумала пленница. С заболевшим Публием она не могла так развлекать хозяина, как раньше…

Малыш закашлялся – и вернул маму к реальности.

– Принеси мне мокрую тряпку.

– Конечно, госпожа.

Элира поспешила прочь. Когда она вернулась, Публий описался. Большое пятно расплылось по простыне вокруг нижней части его тела. Не говоря ни слова, они сменили простыни и вытерли ребенка. Было невозможно не заметить, как малярия измучила его. Остались лишь кожа да кости, а желтизна его кожи уступала по оттенку желтушным белкам глаз. Каким-то образом Аврелия смогла не думать об этом, не обращать внимания на встревоженные взгляды Элиры. Отказываясь признавать, как тяжело болен Публий, было легче представлять его выздоровление.

– Я понимаю, как тебе тяжело, госпожа, но мне нужно поговорить с тобою.

Необычная резкость ее тона пронзила туман в сознании Аврелии.

– О чем?

– Когда я выходила сегодня утром, то получила новую весточку.

Ганнон.

– В пекарне?

– Да, как и раньше, от солдата. Я передала ему ваш ответ на первое письмо.

Дрожащими руками Аврелия взяла крошечный свиток пергамента. Казалось, прошла вечность после ее случайной встречи с Ганноном до получения первой записки. Хотя в ней и не предлагалось способа, как выбраться из дворца – карфагенянин сообщал, что замышляет это со своим другом, – эта весточка помогла ей держаться дальше. А теперь, через две недели после первого письма, пришло второе. «Может быть, Ганнон сможет найти другого врача для Публия?» – подумала Аврелия, но сразу отогнала такую мысль. Поддерживать дух троих человек за стенами дворца – вот единственная ее задача сейчас. И перед пленницей вновь открылась зияющая пропасть отчаяния. Не теряй надежды, сказала она себе. Письмо доказывает, что боги не совсем покинули тебя. Мы как-нибудь выберемся отсюда. Сломав каплю застывшего воска, она стала читать.

Аврелии: приветствие

Приношу извинения за задержку второго послания тебе, но у моего друга мало солдат, которым можно доверить поручение передать это Элире. Я молюсь, чтобы ты держалась изо всех сил.

Аврелия посмотрела на фигурку Публия. Ей пришлось переключить внимание на его дыхание, и боль пронзила ей сердце.

С сожалением сообщаю, что мы все еще ищем лучший способ, как спасти тебя, твоего сына и рабыню. Ясно, что силу применять нельзя, а множество стражи во дворце означает, что хитрость тоже не поможет. Нужно найти способ вам всем оказаться в городе. Мой друг говорит, что если такое станет возможным, ваш побег обеспечен.

Ее взгляд пробежал по оставшимся строчкам до подписи Ганнона. Все фразы вроде «оставайся сильной», «боги защитят тебя» и «скоро мы встретимся снова» ощущались, как последние удары по ее надежде. Публий тяжело болен, и они никогда не выберутся отсюда. Она останется в милости у Гиппократа, пока не надоест ему. А потом Агафокл – с ним ей уже пришлось наспех переспать – захочет свою долю ее тела. В отчаянии она позволила слезам покатиться из глаз.

– Что там говорится, госпожа? Плохие известия?

Аврелия вытерла глаза.

– Все по-прежнему. Но нет ничего страшнее. Ганнон не может найти способ вырвать нас отсюда. Пока. Однако нам не следует терять надежды.

– Легко ему говорить! – выплюнула Элира. – Твоему другу не приходится ложиться под Гиппократа каждую ночь!

– Он делает, что может.

Элирино раздражение улеглось, сменившись печалью.

– Я знаю, госпожа. Но так тяжело – просто ждать и ждать все время…

Вместо выздоровления, на которое надеялась Аврелия, состояние Публия резко ухудшилось. В последующие часы лихорадка все усиливалась, пока тело ребенка не стало обжигающе горячим. Последовали приступы – ребенок корчился в ужасающих судорогах, до смерти напугав обеих женщин. Еще хорошо, что врач предупредил их о возможности такого развития болезни, иначе мать решила бы, что в сына вселился демон. А так она попыталась снизить ему температуру. У нее не было льда, поэтому им приходилось снова и снова окунать Публия в прохладную воду. Когда приступы прекратились, Аврелия надеялась, что теперь станет лучше. Но вместо этого мальчик впал в полное забытье. Потом на коленке, которой он ударился о пол во время приступа, стал проступать синяк. Вскоре стало очевидно, что это подкожное кровоизлияние. Тут женщина отбросила всякую осторожность и обратилась к стражнику, стоявшему за дверью. Она была готова к тому, что ничего сделать нельзя, и ей принесло облегчение, что стражник согласился послать за врачом, узнав, что ребенок серьезно заболел. Аврелия не сомневалась, что причиной такой благосклонности послужила веселая натура Публия и его восхищение перед стражниками. Он очаровал многих из них. Не раз они тайком приносили ему что-нибудь поесть, а иногда передавали деревянные игрушки.

Хорошее настроение врача мгновенно улетучилось, как только он увидел Публия.

– Почему вы не позвали меня раньше? – спросил он и вздохнул. – Можете не отвечать. Расскажите, что он делал.

Попросив больше света, эскулап опустился на колени у постели и выслушал объяснения Аврелии. Он тщательно осмотрел мальчика, приложил ухо к его груди, прислушиваясь к дыханию, проверил пульс и цвет десен, потом приподнял ему веки, чтобы осмотреть слизистую оболочку. Этот процесс так разволновал Аврелию, что ей пришлось схватить Элиру за руку.

Наконец, осмотр закончился.

– Когда ребенок последний раз мочился?

Женщина, не понимая, уставилась на врача.

– Мочился? Не знаю… Давно. Часов шесть?.. Восемь?..

Снова вздохнув, врач еще раз пощупал малышу пульс. Когда он взглянул на Аврелию, его взгляд был печален.

– Извините. Больше я ничего сделать не могу.

У Аврелии было чувство, будто ее ударили в солнечное сплетение. У женщины захватило дыхание, и она упала на колени.

– Что вы хотите сказать? – услышала Аврелия слова Элиры.

– У мальчика классическая тяжелая малярия. Сильная лихорадка с последующими судорогами и нервными признаками. Подозреваю, что он впал в кому. Это пятно на коленке говорит, что его кровь не сворачивается. Из того, что вы сказали, я подозреваю, что его почки тоже не работают.

Аврелия лишилась речи. Она смотрела на Публия, на врача, снова на сына. Когда же опять взглянула на врача, его лицо совсем упало.

– Боюсь, он умирает. Сделать ничего нельзя.

– Умирает? – повторила Аврелия.

– Да. Я никогда не видел, чтобы после тяжелой стадии выздоравливал даже взрослый, не говоря о ребенке. Мне очень жаль.

– Как скоро?

Врач покачал головой.

Аврелия была ошеломлена горем. Она едва заметила его легкое прикосновение к плечу, когда он выходил.

Осев на постель, женщина обняла Публия. На память пришла непрошеная колыбельная, какую она напевала ему в младенчестве. И Аврелия стала тихо ее напевать. Снова и снова она повторяла ее, пока голос ее не замолк. Горе оглушило ее, и вскоре простыни пропитались слезами. Если не считать случайных глубоких вздохов, Публий не двигался. Аврелия была благодарна, что он больше не выглядит страдающим. Ей было легко обмануть себя фантазией, что он просто заснул после расстройства желудка и она утешает его. Женщина все еще была погружена в свою приятную сказку, когда ее одолел сон.

Как только мать проснулась, интуиция мгновенно подсказала ей, что Публий умер. С бесконечной нежностью она положила его головку на подушку. Глазки сына были полуоткрыты, но цвет изменился с прежнего зловеще-красного на серый, как у недавно умерших. Аврелия коснулась пальцем жилки на шее малыша. Досчитав до двадцати, она так и не ощутила пульса. Было уже поздно, но Аврелия приложила свой рот к его ротику, чтобы позволить душе сына перейти в нее.

– Прости меня, мой маленький, – прошептала она. – Боги спокойно пропустят тебя на другую сторону. Пусть они оставят свои наказания для меня.

– Он умер?

Аврелия взглянула на Элиру, по щекам которой текли слезы, и глухо подтвердила:

– Да.

– Пусть благословят его боги и позаботятся о нем… Он был чудесный малыш, – прошептала Элира, и ее голос сорвался.

– Нужно подготовить похороны. Они ведь не откажут? – Аврелия почувствовала, что вот-вот зальется слезами.

– Не знаю, госпожа. Если позволят, появится шанс сбежать.

Пленница не сразу осознала, о чем говорит Элира.

– Ты хочешь сказать, если позволят выйти из дворца?

– Да, госпожа. – У рабыни заблестели глаза. – Ты можешь написать ответ Ганнону? Солдат сказал, что сегодня снова будет в пекарне. Я могу уговорить стражника выпустить меня утром. Если Ганнон узнает о похоронах, он сможет что-нибудь предпринять.

– Но неизвестно, когда нам разрешат их устроить…

– Это понятно, госпожа, но хоть какие-то сведения будут полезнее твоему другу, чем отсутствие таковых, верно?

В тот момент женщине было не до побега и не до Ганнона. Ее мысли занимал Публий и то, как отчаянно ей будет его не хватать. Но пленница понимала, что это может оказаться их первой и последней возможностью выбраться отсюда. Что бы она ни чувствовала, несправедливо обрекать Элиру на пожизненную вынужденную проституцию. Аврелия глубоко вздохнула и заставила себя подумать о будущем.

– Ладно. Я напишу.

Глава XII

После обсуждения с Клитом Ганнон решил сам пойти утром в пекарню вместо солдата.

– Будет разумно, если туда станет ходить не один и тот же человек, – сказал он. – Люди могли запомнить твоего солдата со вчерашнего дня.

И вот теперь он стоял в нескольких шагах от пекарни с теплой буханкой в руке. «Боги, как приятно съесть ее свежей, прямо из печи, – подумал молодой человек. – Не многое на свете бывает вкуснее».

Но удовольствие не прогнало волнения. Несмотря на свою браваду перед Клитом, Ганнону было трудно вести себя как ни в чем не бывало и еще труднее постоянно посматривать по сторонам на улицу, следя, нет ли какой-либо опасности. К счастью, ничто не вызывало подозрений. Собравшиеся у дверей пекарни домохозяйки болтали между собой, и рабы, посланные хозяевами, пользуясь случаем, проскальзывали мимо без очереди. Появился хорошо одетый юноша с полным мешком буханок. Два бродячих пса принюхались в надежде, что кто-нибудь, поедая купленное, обронит корку. Прошло какое-то время, и утренняя спешка купить свежий хлеб прошла. Карфагенянин снова почувствовал себя неловко и обрадовался, что на небольшой площади напротив стояла выходящая на улицу таверна. Никто из посетителей не обратил на него внимания, когда он занял место на улице и заказал чашу вина. Закончился час – и вторая чаша, потом еще час – и третья чаша, а Элира все не появлялась. Ганнон начал беспокоиться. Может быть, что-то случилось? Может быть, Аврелия тоже заболела, и Элира ухаживает за нею? Чтобы отвлечься, юноша пошел в нужник при таверне облегчить мочевой пузырь. Нужник представлял собой загородку вдоль стены в проходе между домами. Как обычно, вся видимая поверхность стены была изрисована и исписана посетителями. Ганнон усмехнулся, читая обычные в таких местах надписи: «Я здесь хорошо посрал», «Эвмен любит Агапе», «У шлюх в этой таверне оспа». Вернувшись на свое место, он продолжил рассматривать входящих и выходящих из пекарни и вздрогнул, увидев выходящую с пухлым мешком Элиру. Она похудела с тех пор, как он ее видел; от крыльев ее носа к углам рта протянулись горестные морщинки. Допив остатки вина, Ганнон поспешил за нею и, когда между ними оставалось не более трех шагов, позвал:

– Элира…

Она обернулась и, чуть не выронив мешок, тихо воскликнула:

– Какая неожиданность!

– Не останавливайся. – Ганнон пошел рядом. – Как там Аврелия?

– Не очень хорошо, господин. Ее сын Публий… Он умер.

– Что? Как?

– Малярия. Умер сегодня ночью.

– Боги! Какой ужас…

Ганнона разрывали противоречивые чувства. У Аврелии страшное горе, но теперь нужно каким-то чудом выкрасть из дворца на одного человека меньше. Через один удар сердца пришло осознание, что и это может не получиться.

– Похороны разрешат?

– Мы не знаем. С помощью богов… – Элира состроила самую соблазнительную рожицу, – и с моей помощью, надеюсь, да.

Ганнон закипел гневом и постарался не думать, что приходится делать Элире и Аврелии с тех пор, как оказались во дворце.

– Если разрешат, тогда мы и нападем. Когда узнаете? – Он понял всю глупость своего вопроса, как только тот сорвался с губ. – Вы, конечно, не можете назвать точных сроков…

– Конечно.

– Не важно.

Клит уже говорил про шайку уличных оборванцев, которых можно привлечь для отвлечения внимания. Им можно заплатить и за то, чтобы следили за дворцовыми воротами.

– Когда станет известно время похорон, отправляйся в пекарню, чтобы дать знать мне или тому солдату. Если не получится, скажи Аврелии, что мы в любом случае придем за вами.

Элира испуганно посмотрела на него.

– Как вы нас освободите?

– Просто поверь мне на слово. Будьте готовы с того момента, как выйдете из дворцовых ворот. Все будет сделано по возможности быстро и бескровно, – пообещал Ганнон, радуясь, что Элира не слышит, как у него колотится сердце. – Передай Аврелии мои глубочайшие соболезнования. Скажи… – Он замолк. Что он мог сказать ей, когда у нее такое горе? – Скажи, что мне очень жаль.

– Хорошо, господин. Скоро ты сам сможешь с нею поговорить. – Она посмотрела на него с неуверенной улыбкой. – Мне теперь лучше поспешить. Нельзя надолго задерживаться, а то стража может что-то заподозрить.

– Будьте сильными.

Смотреть, как Элира уходит обратно в заточение, оказалось тяжелее, чем ожидал Ганнон. Он утешал себя тем, что через несколько дней она и Аврелия убегут. Хотя не имел представления, как они скроются, когда Гиппократ и его солдаты начнут розыски.

– Готовы? – Голос Клита приглушала повязка, закрывавшая нижнюю часть лица.

Он стоял с Ганноном и ватагой пацанов в переулке близ главных городских ворот. Они предположили, что Аврелия и Элира с телом Публия пройдут здесь. Большинство надгробий и самое обширное место захоронений находились по обе стороны от дороги, ведущей из города сюда.

– Конечно, готовы, – ответил вожак шайки, коротко подстриженный широколицый парнишка по прозвищу Медведь.

Его помощники, девять мальчишек от его возраста, то есть одиннадцати-двенадцати лет, до, как прикинул Ганнон, лет шести-семи, что-то забормотали или закивали в решительном согласии. На первый взгляд они казались невзрачными – кроме Медведя, тот был коренастый, как многие взрослые; остальные – тощие, в лохмотьях, сквозь которые просвечивали кости. Но внешность их была обманчива. Клит показал их Ганнону в деле, напустив, как стаю волков, на торговца сыром, закрывавшего свой ларек. Им потребовалось времени не больше, чем на двадцать ударов сердца, чтобы повалить его, избить до полубеспамятства и забрать его кошелек и все остатки товара до последней крошки.

– Повтори мне, что вы должны сделать, – велел Клит.

Медведь бросил на него свирепый взгляд; кто-нибудь из солдат Клита, осмелься он на такое, получил бы взбучку.

– Когда они приблизятся на достаточное расстояние, мы бросаемся к возу сена, стоящему во дворе напротив, и выкатываем его на улицу.

– Процессия должна находиться в тридцати шагах от переулка, – предупредил Ганнон.

– Знаю, знаю. Мы бросаемся к солдатам. Они будут охранять двух женщин. Отвлекаем, сбиваем с ног и все такое – но чтобы они остались живы.

Должно быть, существование этих детей жестоко, подумал Ганнон. По меньшей мере, половина из них носит с собой ножи, и ни одного не пугает мысль об убийстве.

– Главное – чтобы женщины убежали, – сказал Клит. – Вам нужно только задержать солдат как можно дольше – и не попасться самим. Если получится, вы свободны.

– Не стоит и напоминать, – ответил Медведь, крутя пальцами губу. – Это одно из наших правил. Мы все равно ни шиша не сможем поделать, если кого-то из наших схватят. Поэтому просто забываем о нем. Так, парни?

– Да.

– Верно.

– Лучше умереть, чем попасться.

– Хорошо, – сказал Клит, взглянув на Ганнона.

Они оба тоже страстно надеялись, что никто из мальчишек не попадется. Но, приходя на встречу с Медведем и его шайкой, надевали маски и неприметные хитоны на случай, если кого-то из ребят все-таки схватят. Под пыткой он может вспомнить какую-нибудь подробность, которая приведет к дверям Ганнона и Клита вооруженных солдат.

– А что такого особенного в этих женщинах? – спросил Медведь.

– Вам платят достаточно, чтобы вас это не интересовало. – Клит поднял увесистый кожаный кошелек.

Поскольку акцент Ганнона мог показаться странным, нанимал исполнителей и вел переговоры грек. Звон в кошельке привлек взгляды оборванцев, как раненая мышь – кошку.

– Как договорились: по золотому каждому, если все получится.

Медведь выпятил грудь.

– Половину хочу сейчас.

Остальные придвинулись поближе к нему, и Ганнон заметил, что некоторые положили руки на ножи. Маленькие ублюдки… Он напрягся, готовясь драться.

– Не валяйте со мною дурака, ребята. Даю вам три золотых сейчас – как жест доброй воли. Это больше, чем вы увидите за год своего воровства. Остальное, как я и сказал, получите, когда дело будет сделано. Если вас это не устраивает, то катитесь все в Гадес.

Медведь посмотрел на своих дружков.

– Если схватитесь за оружие, – угрожающе проговорил Клит, – мы выпустим половине из вас кишки, прежде чем успеете вдохнуть, а остальным – как только успеют.

Медведь, насупившись, посмотрел на Клита, потом на Ганнона. Оба ответили такими же горящими взглядами. Подумав, пацан рассмеялся.

– Я пошутил. Сделка хороша. Вы заплатите мне у храма Деметры в Ахрадине в начале третьей стражи.

– Ты разумнее, чем выглядишь, – проскрипел Клит. – А теперь, если хотите заработать золото, лучше поглядывайте за улицами вокруг, чтобы мы заблаговременно узнали, что они идут. Мы останемся здесь. Сообщайте нам.

С хмурым видом Медведь погнал свою шайку из переулка.

– Маленький засранец продаст душу, лишь бы получить барыш, – сказал Ганнон.

– Как и любой из городских низов, – ответил Клит, и юноша знал, что он прав.

– Гиппократ накажет свою стражу? – спросил он, выразив тревогу, о которой они уже дважды говорили раньше.

Сопровождающие Аврелию и Элиру, скорее всего, ни в чем не виновны перед этими женщинами.

– Их наверняка высекут, но, думаю, этим все и ограничится. В настоящий момент обученные солдаты – бесценный товар. Кроме того, золото, которое ты мне дал, с лихвой компенсирует их наказание. Прослежу, чтобы им тайно передали деньги от неизвестного доброжелателя.

Они приготовились ждать как можно дальше от обоих выходов из переулка. Ганнон смотрел в одну сторону, Клит – в другую. Заговорщики выбрали это место с большой осторожностью. Узкий проход был полон мусора и нечистот, и поэтому сюда редко кто-нибудь заходил, разве чтобы опорожнить ночной горшок, но их вполне могли обнаружить и здесь. Два человека с повязками на лицах неизбежно привлекут внимание. И все же приятели не снимали повязки из опасения, что мальчишки увидят их лица. Вдобавок Ганнон беспокоился, что Аврелию будет сопровождать слишком много солдат, или что они выйдут из других ворот, или не выйдут вообще. Ожидание действовало на нервы. Разговоры пришлось свести к минимуму, и поэтому не оставалось ничего, кроме как размышлять. Настроение Ганнона не улучшала вонь дерьма и мочи, и ощущение их под ногами на каждом шагу. Он сосредоточил мысли на снятой Клитом комнате над таверной на западном краю города. Известие о сбежавших женщинах не сразу достигнет того района. Если повезет, хозяин таверны ничего не заметит. Он был знакомый Клита, замешанный в кое-каких темных делишках. Клит собирался сказать, что Аврелия и Элира – флейтистки, прячущиеся для запретных встреч с ним самим и его другом (Ганноном). Через какое-то время карфагенянин прогнал из головы и эти мысли. Нынешняя часть их плана тоже была полна риска. А все должно пройти по плану, иначе – беда. «Боги, сражаться на войне легче», – угрюмо подумал юноша.

– Идут!

Перед ним стоял один из самых маленьких подручных Медведя – оборванец с выпученными глазами и копной курчавых черных волос.

– Ты уверен?

Малыш самоуверенно пожал плечами.

– Я увидел двух женщин; одна несла маленькое тело, завернутое в холст. С ними двое солдат. Это вам нужно?

С возбужденно застучавшим сердцем и печалью об Аврелии Ганнон взглянул на Клита.

– Должно быть, они.

– Всего два солдата! Как хорошо… Далеко? – спросил Клит, подойдя к Ганнону.

– В нескольких кварталах. Скоро появятся.

– Медведь и остальные на местах? – спросил Ганнон.

– Да. Мы хотим получить наше золото.

– Получите, если выполните свою работу.

– Не бойтесь. – Мальчишка ощерился, показав коричневые неровные зубы. – Я дам знать Медведю, когда они окажутся в тридцати шагах от входа во двор. – Вложив в рот большой и указательный пальцы, он издал тихий свист. – Я сделаю так, но гораздо громче. Сразу же выкатят воз, и мы с ребятами бросимся на солдат.

– Хорошо. Вечером увижусь с Медведем в Ахрадине, как договорились. Тогда он и получит деньги.

– Я передам ему, – сказал оборванец через плечо, рысцой пускаясь прочь.

Клит подтолкнул Ганнона.

– Нервничаешь?

– Дерьмо! Еще бы!.. А ты нет?

– Мои кишки горят, будто съел тарелку несвежих мидий. – Клит искоса взглянул на него. – Зато бодрит, клянусь бородой Зевса!

– Ага, я тоже чувствую подобное, – сказал Ганнон с натянутой улыбкой.

Лучше делать что-то по любви, а не ради мести, верности государству или какой-то другой из мириада причин, по которым сражаются люди. Если все пройдет хорошо, он воссоединится с Аврелией. Ганнон глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. В бою выживают бойцы с холодной головой, а те, кто чрезмерно возбужден, погибают.

– Я хватаю девушку-рабыню… Элиру, да? А ты бери Аврелию и мальчика.

– А если Медведю с дружками не удастся повалить солдат?

Клит наклонился, покопался в навозе и достал один, а потом и второй обломок кирпича.

– Воспользуемся этим. Ради всех богов, постарайся не убивать их.

Он двинулся к выходу из переулка и остановился шагах в десяти – на достаточном расстоянии, чтобы его случайно не увидел какой-нибудь прохожий, но все же близко, чтобы выбежать, если понадобится. С начала войны Ганнон бессчетное количество раз ждал в засаде. Время растягивалось, угол зрения сужался, как будто впереди был узкий туннель, во рту пересыхало, ладони потели, а в кишках чувствовалась слабость. И все же никогда он так не нервничал. Конечно, юноша знал причину – дело касалось Аврелии, – но не мог заставить свое сердце стучать медленнее. Он начал тревожиться. Если слишком переживать, можно все испортить. И этой мысли было достаточно, чтобы начать нервничать. Закусив изнутри щеку, Ганнон дал резкой боли отвлечь его от всего остального. Затем остановился и вроде как бездумно случайно поскреб грязную лодыжку.

– Они в пятидесяти шагах, – прошипел он и замолк.

Волнение Ганнона, наверное, было хорошо заметно, потому что Клит сжал ему локоть.

– Все будет хорошо.

Карфагенянин судорожно сглотнул.

– Да.

– Мы не знаем, как быстро они двигаются. Я сосчитаю до тридцати, и приготовимся.

Ганнон кивнул.

– Раз. Два. Три.

Клит продолжал считать, а Ганнон не отрывал глаз от части улицы, которую мог видеть в узком промежутке между домами. Мимо проковылял старик, опираясь на палку. В доме напротив женщина высунулась, чтобы выбить коврик на железных перилах балкона.

– Свежие горячие колбаски! Только что приготовлены! Кто хочет? – кричал лоточник.

– Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

В вышине неба презрительно кричали чайки, и им откликались другие. Мимо прошел тот курчавый мальчишка, не взглянув в переулок. Какой-то мужчина провез тележку со скобяным товаром, что-то бормоча себе под нос про ее вес. Две девушки остановились полюбоваться чем-то в примыкающей к переулку лавке, болтая о том, кто угадает, какой стражник стоит у ворот.

– Двадцать пять. Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать, – проговорил Клит.

Оба молчали. Глядя на улицу, они сделали пару шагов. В ушах у Ганнона стоял шум, сердце отчаянно колотилось.

– Фьюуууу-фюить!

Свист оказался гораздо громче, чем карфагенянин мог ожидать от маленького оборванца.

Началось.

«Баал-Хаммон, позаботься о нас. Баал-Сафон, дай нам твою защиту и твою силу!» – молился Ганнон, когда они подошли к выходу из переулка.

Тра-та-та.

Слева донесся стук колес по булыжнику. Пока что Медведь исполнял свою роль, но глаза Ганнона выискивали не воз – они лихорадочно осматривали улицу справа. Юноша чувствовал, что Клит сзади делает то же самое, однако проклятый жрец с компанией загораживали обзор. В десяти шагах впереди стояли трое мальчишек, плохо притворяясь, что рассматривают товары, выставленные у входа в столярную мастерскую. Еще двое на другой стороне улицы играли в кости. Остальные, наверное, были с Медведем.

– Берегись! – послышался мужской крик.

Грохотание колес стало громче, последовали крики и шум, и Ганнон услышал, как воз ткнулся в стену дома на их стороне улицы. Медведь хохотал. «Получилось!»

Но Ганнону было совсем не весело. Если стража Аврелии увидела это, они могут повернуться и убежать.

К его несказанному облегчению, солдат протолкнулся мимо жреца. За ним с каменным лицом прошла Аврелия с маленьким полотняным свертком. Следом – Элира, а за нею – второй стражник, его Ганнон смутно припомнил.

Из-за спины донеслось злобное ругательство.

– Агафокл! Если он меня заметит, я пропал.

«Дерьмо!» – подумал Ганнон. Второй стражник был знакомым Клита, это его они встретили с группой рабынь. В их предприятии возник дополнительный риск.

По сигналу за спиной у них появился Медведь со своей ватагой. Они налетели на первого солдата, который презрительно рассмеялся:

– Не заставляйте меня надрать вам задницу!

Он не видел остальных ребят, которые неслись к нему с обеих сторон.

– Помните, что я вам говорил, – крикнул Медведь своим товарищам.

Бросившись на стражника, пока тот не успел опомниться, он схватил его под коленку и дернул. Солдат повалился навзничь, а четверо мальчишек вскочили на него, колотя руками и ногами.

Ганнон и Клит выскочили на улицу. Элира завизжала, но Аврелия как будто не замечала, что происходит. Агафокл отпихнул их локтем, и его рука потянулась к копису.

– Что происходит, забери вас Гадес? – заревел он. – Маленькие ублюдки!

Это противоречило тому, чему учили Ганнона, – не терять из виду врагов, с которыми столкнулся, – но он не отрывал глаз от Аврелии. Женщина по-прежнему словно не замечала происходящего. Так продолжалось, пока карфагенянин не подбежал к ней и она не увидела его. С печальной улыбкой возлюбленная подняла свой сверток.

– Это Публий. Ты бы полюбил его.

– Аврелия! Пошли… – Он схватил ее за локоть.

– Мне нужно передать его кому-то у ворот. Мне не позволили выходить из города. Посмотреть, как его сожгут.

Ганнон не учел, что горе могло так ошеломить ее.

– Мы совершим обряд после, – ласково проговорил он и потянул ее прочь. – Сейчас же надо идти. Скорее!

Она не двигалась, и юношу охватила паника. Первый солдат был у него за спиной. Судя по болезненным вскрикам и радостным воплям ребят, он получал хорошую трепку, но Агафокл, которого тоже повалили, как-то умудрился снова встать на ноги и увидел, что происходит. Только героическое усилие Медведя, который перерезал ножом его перевязь и отбросил меч в сторону, не дало воину вмешаться в драку с оружием. Но и без меча он двинулся в направлении Ганнона. Медведь с тремя товарищами окружили его, но Агафокл отмахнулся от них, как от надоедливых ос. В отчаянии Ганнон выхватил у Аврелии Публия. Она потрясенно вскрикнула, а он прошипел:

– За мной! – после чего повернулся и побежал к переулку, не отрывая глаз от Клита с Элирой в дюжине шагов впереди.

Ганнон уже почти добежал до переулка, когда заметил, что Аврелии за спиной нет. Развернувшись, он ошеломленно увидел, как она выхватила у одного из мальчишек нож и вонзила Агафоклу в пах под птериги. Тот завопил от боли, а она с криком: «Сын шлюхи!» ударила его ножом еще дважды.

– Что она делает? – закричал Клит.

– Не знаю, – ответил Ганнон.

Агафокл упал на колени, кровь хлестала из его ран. А женщина в совершенном спокойствии подошла к первому солдату, который все еще лежал на земле; ее клинок поднялся и опустился, поднялся и опустился, и крик несчастного перешел в бульканье и затих. Со звоном металла о камень она выронила нож и наконец взглянула в сторону на Ганнона. Карфагенянин снова вышел из переулка.

– Сюда! – позвал он.

Лицо Аврелии оставалось безмятежным, пока она шла – не бежала – к нему. Вокруг царила сумятица. Мальчишки скрылись с глаз, но лавочники стояли в дверях и, вытянув шеи, наблюдали за происходящим. Кто-то подошел к Агафоклу, чтобы помочь, но другой прохожий стоял в оцепенении, словно зачарованный внезапной вспышкой насилия.

– Скорее! – сказал Ганнон, натягивая повыше скрывающую лицо повязку.

Когда Аврелия подошла к нему, Клит бросил на нее раздраженный взгляд и вместе с Элирой направился по переулку.

– Пошли, скорее!

– Не смотри под ноги, – сказал Ганнон. – До другого конца недалеко.

– Я знала, что ты придешь, – выдохнула она.

– Как я мог не прийти, зная, что ты пленница? Извини, что получилось так долго. – Его взгляд упал на ношу в руках, на Публия. – Если бы я успел раньше!..

Клит бежал, петляя, от места засады. Он выбирал переулки между большими улицами. Теперь оба сняли повязки с лица и не привлекали внимания прохожих, но Ганнон на всякий случай завернул Публия в старый плащ Элиры. Извилистый маршрут объяснялся тем, что их провожатый потерял ориентацию, и так продолжалось до тех пор, пока они не вышли на главную артерию города, ведшую к Эпиполам, западной части Сиракуз, где Клит пришел в себя. И сразу напустился на Аврелию.

– Зачем ты убила тех двух людей? – спросил он по-латински. – Они стерегли тебя, а не вели на казнь.

– А тебе какое дело? – огрызнулась она с большей страстью, чем ожидал Ганнон.

– Они сиракузцы, как и я. Я даже был знаком со старшим. Не было нужды их убивать. Мальчишки и так их отвлекли.

– Агафокл не только выбрал меня в наложницы Гиппократу. Он заставил меня возлечь и с ним. И был со мною отнюдь не нежен. Элира тоже натерпелась от него и от второго солдата… Что теперь скажешь?

Глаза Аврелии пылали, а лицо исказилось гневом.

– Понятно, – удрученно проговорил Клит. – Очень жаль.

Но Ганнон был рад, что Агафокл мертв.

– Они теперь никому ничего не скажут, и это снижает шансы, что нас найдут.

– Пожалуй, и я не очень любил Агафокла, – пожав плечами, признался Клит. – В любом случае, теперь уже ничего не поделаешь. Будем надеяться, что у Гиппократа есть другие заботы, кроме мести за убийство своих слуг.

Разговор затих. Вскоре они добрались до снятой Клитом комнаты. Сиракузец пошел вперед и, никого не обнаружив, махнул им рукой. Они поднялись по шаткой лестнице, не показавшись на глаза хозяину.

– Чем меньше он будет знать, тем лучше, – сказал Клит Ганнону, вводя его в тесную темную каморку, где было лишь две койки, стол и стул. У крохотного окошка, выходившего на улицу внизу, стоял ночной горшок. – Не очень шикарно, но сгодится.

– Спасибо, – рискнула выговорить на плохом греческом Элира.

– Простите, что была резка с вами, – сказала Аврелия. – Я очень благодарна за помощь. Эта комна