/ / Language: Русский / Genre:foreign_contemporary, prose_history, prose_military, foreign_adventure, adv_history / Series: Ганнибал

Ганнибал. Кровавые поля

Бен Кейн

III век до нашей эры. В самом разгаре война между Карфагеном и Римом. Войска блистательного Ганнибала выиграли несколько крупных сражений и продвинулись глубоко на юг Италийского полуострова. Все это время римляне, сжав зубы и отдавая врагу новые и новые территории, избегали генерального сражения и копили силы. Постепенно свежие легионы окружили карфагенян и принудили их остановиться на поле у местечка Канны. В рядах римлян служит молодой воин Квинт из благородной семьи, который, нарушив волю своего отца, не остался дома, а пошел воевать простым пехотинцем. А под началом Ганнибала командует манипулой копейщиков его сверстник Ганнон. В недавнем прошлом их связывала крепкая дружба. Что станет с нею на кровавом поле под Каннами?..

Литагент «1 редакция»0058d61b-69a7-11e4-a35a-002590591ed2 Ганнибал. Кровавые поля Эксмо М. 2015 978-5-699-81307-0

Бен Кейн

Ганнибал. Кровавые поля

© Гольдич В.А., Оганесова И.А., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Артуру, Кэролл, Джоуи, Киллиан и Тому: одноклассникам-ветеринарам из далекого прошлого, которые до сих пор остаются моими верными друзьями

Глава 1

Цизальпийская Галлия, зима

Земля здесь, по большей части плоская и возделанная, обеспечивала зерном соседний городок. Зеленые побеги пшеницы высотою с ладонь были единственным ярким пятном на фоне замерзших полей. Все остальное сильные морозы окрасили в серебристо-белые тона. Дополняли картину низкие черные тучи и стены Викту́мулы, которые высились вдалеке, серые и внушительные. Вдоль дороги, которая заканчивалась у ворот, тянулась маленькая, скучная роща.

За деревьями прятался высокий худой мужчина с бледным лицом, крючковатым носом и поразительными зелеными глазами. Из-под шерстяного капюшона выбилось несколько прядей черных вьющихся волос. Ганнон с беспокойством оглядывал местность, но не видел ничего особенного. Прошло некоторое время с тех пор, как он отправил солдат на поиски провизии. Ганнон стоял здесь совсем недолго, но у него уже онемели ноги, и он тихонько выругался.

Холода не собирались отступать, и снег не таял несколько дней. На Ганнона накатила волна тоски по дому. Этот мир был совсем не похож на его родину на северном побережье Африки, которую он покинул несколько лет назад. Однако юноша по-прежнему мог легко представить массивные стены Карфагена, построенные из песчаника, покрашенного известью, и отражавшиеся от них ослепительные лучи солнца. А еще – великолепную Агору и чуть дальше – изысканные гавани-близнецы. Ганнон вздохнул. Даже зимой в городе, где он родился, было достаточно тепло, и почти каждый день светило солнце, но здесь ему лишь один раз за много недель удалось увидеть бледный желтый диск, появившийся и тут же пропавший в рваной прорехе между серыми тучами.

Пи-и-и-эй. Пи-и-и-эй. Характерный крик заставил Ганнона поднять голову. На фоне серо-белых туч пронеслась пара галок, преследовавших голодного и злобного сарыча[1]. Знакомая картина, когда маленькие птицы атаковали большую, показалась ему исполненной иронии. «Наша задача гораздо труднее, чем у них», – мрачно подумал он. Чтобы осознать, что Карфаген стал его господином, Рим должен истечь кровью, как никогда прежде. Было время, когда Ганнон думал, что это невозможно. Республика одержала решительную и не вызывавшую сомнений победу над его народом в жестокой и долгой войне, закончившейся целое поколение назад. Поражение наполнило сердца карфагенян ненавистью к Риму, но в конце концов у них появилась надежда расплатиться с врагом за унижение. Однако за последний месяц мир, казалось, перевернулся с ног на голову.

Только безумец мог поверить, что, когда начнется зима, армия сможет, совершив переход через Альпы, пройти несколько сотен миль от Иберии до Цизальпийской Галлии. Однако движимый желанием победить Рим, Ганнибал Барка это сделал. Заключив союз с местными племенами, полководец разгромил значительные силы римлян, отправленные ему навстречу. В результате вся Северная Италия оказалась уязвимой, и Ганнон, который попал в рабство около Капуи, сумел бежать и присоединиться к войску Ганнибала, где встретился с отцом и братьями, считавшими, что он давно погиб.

Теперь все казалось возможным.

В животе у Ганнона заурчало, напоминая, что он получил приказ найти провизию и произвести разведку, а не разглядывать птиц и размышлять о будущем. Его фаланга, состоящая из ливийцев-копейщиков, пряталась у него за спиной, там, где растительность позволяла укрыться от посторонних глаз, и нуждалась в еде не меньше его самого. Однако Ганнону предстояло выполнить еще одно задание, и он посмотрел на пустынную, грязную тропу, которая проходила мимо того места, где он стоял, и вела между хрупкими ростками пшеницы к воротам в город. Ему рассказали о ней часовые. В затянутых льдом лужах тут и там виднелись ямки, говорившие о том, что к Виктумуле рано утром кто-то быстро проскакал на лошади. Ганнон не сомневался, что это был посыльный с сообщением о приближении армии карфагенян.

Легкая улыбка промелькнула на его губах, когда он представил, какая в городе поднялась тревога.

После победы Ганнибала у реки Требии все римляне на расстоянии сотни миль[2] от нее жили в постоянном страхе за свою жизнь. Люди бросали фермы, бежали из деревень и даже маленьких городов; охваченные ужасом горожане спешили укрыться там, где имелись толстые стены и гарнизон, который их защитит. Разразившаяся паника сыграла карфагенянам на руку. Измученные тяжелым переходом через Альпы, а затем яростным сражением с объединенной консульской армией, они отчаянно нуждались в отдыхе и возможности залечить раны. Сотни воинов, раненых и тех, кто не пострадал в бою, погибли, став жертвой жестоких холодов, начавшихся после битвы. Из тридцати с лишним слонов в живых остались всего семь.

Отличавшийся благоразумием и осторожностью Ганнибал приказал своему ослабленному войску отдыхать. Все незначительные обязанности были отменены на неделю. Брошенные местными жителями фермы и дома оказались настоящим благословением, поскольку для того, чтобы забрать оттуда провизию и все, в чем нуждалась армия, требовались всего несколько человек и пара мулов.

Однако довольно скоро провизия закончилась, а следом и все, чем их снабдили новые союзники – галлы. Тридцать тысяч мужчин ежедневно поглощали огромное количество зерна, и именно по этой причине карфагеняне неделю назад разбили здесь свой лагерь и сейчас шли маршем на Виктумулу. Им стало известно, что запасов, имеющихся в городе, армии Ганнибала хватит на несколько недель. Полководец выслал патрули, среди которых была и фаланга Ганнона, чтобы перед боем разведать обстановку и изучить местность. Ганнон получил приказ вернуться, только если он обнаружит признаки вражеской засады; в противном случае он должен был держаться рядом с городом до тех пор, пока основные силы до него не доберутся, – примерно день или два.

Он остался доволен, не обнаружив нигде признаков людей. Если не считать одной схватки с неприятелем, из которой они вышли победителями, и ночи, проведенной в галльской деревне, где к ним отнеслись очень дружелюбно, казалось, будто они попали в страну, населенную призраками. Кавалерия Ганнибала, проводившая разведку далеко впереди, принесла гораздо более интересные новости. Большая часть тех, кто остался в живых после недавнего сражения, нашли убежище в Плацентии, находившейся в пятидесяти милях к юго-востоку. Другие бежали на юг, туда, где их не могли достать карфагеняне, остальные – никто не знал, сколько – попрятались в городках вроде Виктумулы. Несмотря на уверенность, что город падет под натиском армии Ганнибала, Ганнон решил рискнуть и подобраться к нему немного ближе, чем кавалеристы. Он хотел выяснить, с каким количеством защитников им придется иметь дело; возможно, ему даже удастся нанести удар по вражескому патрулю. И тогда он сможет снова завоевать расположение своего полководца.

Ганнон с печалью размышлял о том, что пока дела обстояли не слишком благополучно. С того самого момента, как Ганнибал собрал большую армию и захватил Сагунт, снова вступив в противостояние с Римом, Ганнон мечтал только об одном – присоединиться к полководцу в его борьбе. Да и какой карфагенянин, в жилах которого течет горячая кровь, не хотел отомстить римлянам за то, что те сделали с их народом? Сначала, после того, как Ганнон снова встретился со своими родными, все шло хорошо. Ганнибал оказал ему честь и назначил командиром фаланги. Однако довольно скоро все изменилось.

Сердце быстрее забилось в груди молодого человека, когда он вспомнил, как докладывал Ганнибалу о том, что сделал во время засады на римский патруль за несколько дней до битвы при Требии. Услышав его рассказ, военачальник пришел в неописуемую ярость и каким-то чудом не приказал распять Ганнона, а вместе с ним и его братьев Бостара и Сафона за то, что те не вмешались. С тех пор только слепец не заметил бы, как изменилось к нему отношение Ганнибала.

Во время той засады он отпустил двух римских кавалеристов – Квинта, своего бывшего друга, и Фабриция, отца Квинта. «Возможно, я поступил глупо», – подумал Ганнон. Если бы он их убил, жизнь была бы намного проще. А теперь, чтобы восстановить доброе имя и репутацию, он вызывался добровольцем во все патрули и самые опасные вылазки. Но пока все оставалось по-прежнему. Ганнибал даже виду не показывал, что замечает его…

Охваченный раздражением, Ганнон пошевелил внутри кожаных сапог пальцами ног, пытаясь вернуть им чувствительность, – ничего не вышло, и он разозлился еще больше. Вот он стоит тут, на жутком холоде, и уже, наверное, отморозил не только конечности, но и все интимные части тела, исполняя приказ, который обречен на поражение. Какие у него шансы оценить силы противника, засевшего за стенами Виктумулы? А устроить засаду на вражеский патруль? Армия Ганнибала приближается, и вероятность того, что какого-нибудь легионера пошлют в разведку за стены города, ничтожно мала.

Ганнон задумался о событиях, ставших причиной немилости военачальника. Несмотря на то, что Квинт был сыном его хозяина, они подружились, и карфагенянин считал, что убивать его неправильно – ведь, среди прочего, Квинт дважды спас ему жизнь. Долг есть долг, так считал Ганнон. И, когда наступает подходящий момент, его следует вернуть, даже под угрозой наказания. Он пережил гнев Ганнибала, а потом и сражение. И это само по себе доказывало, что он поступил правильно – и боги пока на его стороне.

Когда все закончилось, Ганнон принес щедрые подношения Танит, Мелькарту, Баал Сафону и Баал Хаммону, главным богам Карфагена, в благодарность за то, что они его защитили. Он невольно вскинул голову, надеясь, что, если повезет, они и дальше будут его оберегать. И в конце концов он сумеет собрать столь необходимые Ганнибалу сведения.

Ганнон внимательно, с вновь вспыхнувшим интересом посмотрел на Виктумулу. Из труб в небо поднимались тонкие пальцы дыма – единственное доказательство того, что город не брошен. Оборонные сооружения производили сильное впечатление: за глубоким рвом высились каменные стены с круглыми башнями. И карфагенянин не сомневался, что на бастионах установлены катапульты. Так что ни ему, ни его людям в город не пробраться. Восточную границу Виктумулы защищал извилистый Падус, могучая река, благодаря которой земли здесь были такими плодородными. На западе раскинулись еще поля; а вдалеке Ганнон разглядел очертания большой виллы с множеством построек, и сердце затрепетало у него в груди от внезапно появившейся надежды. Может быть, там кто-то есть? Очень даже возможно. Владения располагались так близко от городских стен, что упрямый хозяин вполне мог чувствовать себя в безопасности. Что, если он вывез все ценное, а сам остался в доме до тех пор, пока не появится враг? Ганнон не раздумывая принял решение. По крайней мере, попытаться стоило. Они подберутся к вилле в темноте и, если там никого не окажется, возможно, найдут какую-нибудь еду. Если же нет, больше шансов отыскать провизию у них не будет, поскольку они использовали все возможности.

Впрочем, он колебался, прежде чем принять окончательное решение. Его план означал, что он может раскрыть свое присутствие защитникам города. А когда враги поймут, что здесь всего одна фаланга, они могут их атаковать. И тогда все погибнут – он и его солдаты. Ганнон сказал себе, что этого не случится. С другой стороны, удастся ли им найти что-нибудь полезное? Он изо всех сил сражался с нежеланием идти на риск и сомнениями. У него будут еще возможности вновь завоевать расположение Ганнибала. Например, он покроет себя славой во время битвы за город. Или в следующем бою. И полководец поймет, что он, Ганнон, достоин доверия.

Время до наступления темноты тянулось бесконечно долго. Солдат Ганнона, которых было чуть меньше двух сотен, постепенно охватывало беспокойство, становившееся все сильнее. Они уже много дней мерзли и устали от тягот походной жизни, но, по крайней мере, могли каждый вечер разводить костры. Сегодня Ганнон запретил им это, и его людям пришлось использовать одеяла вместо дополнительных плащей и ходить взад-вперед по роще, чтобы хоть как-то согреться.

Надеясь, что они найдут провизию на вилле, в качестве утешения Ганнон позволил им доесть остатки пайков. Конец дня и вечер он провел, переходя от одной группы к другой, как учил Малх, его отец; шутил, делился вяленым мясом и обращался к ним по именам, которые постарался запомнить, когда получил командование.

Копейщики – в красных туниках и бронзовых конических шлемах, точно таких же, какие Ганнон с раннего детства видел в Карфагене, – почти все были ветеранами, годившимися ему в отцы, и принимали участие в стольких кампаниях, что и не сосчитать. Они последовали за Ганнибалом из Иберии и пересекли Альпы, оказавшись в самом сердце вражеских земель и потеряв по пути примерно половину своих товарищей. Всего несколько недель назад Ганнона пугала бы необходимость командовать такими солдатами. В Карфагене он прошел военную подготовку, но ни разу не вел за собой людей. Впрочем, ему пришлось срочно этому научиться, когда Ганнибал назначил его командиром фаланги. Это произошло после бегства Ганнона из рабства – что было похоже на чудо – и путешествия с Квинтом на север. Возглавив фалангу ливийцев, он организовал засаду, а затем вместе с ними пережил жестокое сражение при Требии. Кое-кто из ливийцев все еще бросал на него презрительные взгляды, когда думали, что он не смотрит, но большинство приняли командира и даже стали уважать – так ему казалось. Судьба улыбнулась Ганнону, позволив спасти жизнь Муттумбаала, своего заместителя, во время недавней схватки с врагом, и теперь тот относился к нему с уважением, что очень помогло Ганнону занять свое место в фаланге. Когда небо начало темнеть, он подумал, что скорее всего именно по этой причине ворчание солдат не переросло в нечто более угрожающее.

Убедившись, что с трудом различает во мраке даже свои руки, Ганнон отдал приказ выступать. Большинство людей укладывалось спать почти сразу после наступления темноты, и карфагенянин решил, что, если на вилле кто-то есть, они наверняка поступили так же. С довольным ворчанием и стонами солдаты вышли из-за деревьев, поднимая и опуская массивные щиты и делая выпады копьями, чтобы размять мышцы, скованные холодом. Кольчуги, которые многие сняли с тех, кто пал в сражении у Требии, тихонько позвякивали, хрустела замерзшая земля под сандалиями, тут и там слышался приглушенный кашель. Офицеры отдавали короткие приказы, и солдаты выстроились в боевой строй – двадцать человек в ширину и десять в глубину. Прошло совсем немного времени, прежде чем они были готовы к бою. Воздух, густой от дыхания, казалось, гудел от напряжения.

Вдалеке Ганнон видел крошечные красные точки, медленно передвигающиеся по бастионам: легионеров, которым не повезло нести ночную стражу. Он ухмыльнулся. Римляне на стене понятия не имели о том, что он и его фаланга прячутся в темноте и наблюдают за ними. И что их факелы дают достаточно света, чтобы он смог найти дорогу до виллы.

– Готовы? – шепотом спросил Ганнон.

– Все, как один, командир, – ответил Муттумбаал, худой, с вечно печальным лицом, чье длинное имя, естественно, сократили, в результате чего получился Мутт.

– Пойдем шагом. Старайтесь производить как можно меньше шума. И никаких разговоров!

Ганнон подождал, когда его приказ услышат все, затем, перехватив понадежнее собственный щит и выставив перед собой копье, сделал шаг вперед, в темноту.

Наверняка определить было невозможно, но примерно в трехстах шагах от городской стены Ганнон остановился и показал Мутту, что остальные должны последовать его примеру. Подняв голову, он принялся изучать бастионы и прислушался. Они во мраке, за пределами видимости, да и катапульты не могли их достать. Когда он услышал голоса часовых, надежда, что им удастся незаметно мимо них пробраться, превратилась в уверенность. И, тем не менее, внутри у Ганнона все сжималось от напряжения по мере того, как они приближались к темной вилле. Он вздрогнул, когда закричала сова, но постарался прогнать беспокойство. Карфагеняне не считали сову вестником несчастья, и Ганнон узнал о том, что римляне боятся ее крика, когда жил в доме Квинта. И все же он порадовался, что его солдатам не известно о предрассудках римлян.

Карфагенянин медленно и осторожно пробирался дальше, и вскоре впереди выросла вилла, безмолвная и мрачная, точно гробница. Ганнон почувствовал, как сердце сжимается еще сильнее, но продолжал идти вперед. «Сейчас все дома в Италии выглядят именно так, – сказал он себе. – А собаки не лают, потому что хозяева забрали их в дом». Тогда, вопил его внутренний демон, ты ничего не найдешь. И ты наивный дурак, если думаешь, что обитатели дома не забрали провизию, потому что она нужна Виктумуле не меньше, чем вам.

Вспомнив помпезные лекции, которыми потчевал его старший брат Сафон, Ганнон сжал зубы. С точки зрения разведки то, что он делал, было разумно. Да и отступить он уже не мог, поэтому сказал себе, что они быстро проверят виллу и вернутся назад.

Командир решил оставить Мутта и его людей снаружи на посту, чтобы они следили за появлением солдат со стороны города. Если это произойдет, Мутт должен свистнуть, предупреждая Ганнона, дабы они могли, не привлекая внимания, отойти. Пока Мутт будет стоять на страже, четыре отряда по десять человек войдут на территорию виллы. Один, под командованием самого Ганнона, проберется в дом, в то время как остальные с надежными копейщиками во главе будут искать в других постройках провизию.

Ганнон осторожно подошел к маленькому окошку в южной стене виллы и заглянул в узкую щель в деревянных ставнях. Внутри царил непроглядный мрак. Тогда он приложил ухо к холодному дереву и некоторое время прислушивался, но не уловил ни единого звука. Успокоившись немного, юноша выбрал тех, кто пойдет с ним.

– Будь осторожен, командир, – прошептал Мутт.

– Обязательно. И помни: если поймешь, что приближаются римляне, ты должен сразу отступить. Я не хочу потерять людей в бессмысленной схватке.

– А ты, командир?

– Мы вас догоним. – Ганнон наградил его уверенной улыбкой. – Займи свою позицию.

Мутт отсалютовал и скрылся из виду, а за ним – и остальная фаланга. После этого Ганнон повел за собой свой отряд. Три группы с копейщиками во главе шагали рядом с колонной командира. Они прошли вдоль восточной стены и остановились около угла дома, за которым начинался двор. Прежде чем выйти из тени, Ганнон быстро осмотрелся. В темноте он не смог увидеть многого, но различил очертания мощеных тропинок и ухоженных растений и деревьев: значит, это сад, решил он. Чуть дальше, в сторону города, были сараи, конюшни и большой амбар. Никакого движения или признаков, что на вилле есть люди, он не заметил. Еще больше успокоившись, Ганнон повернулся к трем командирам-копейщикам.

– Обыщите все строения. Берите только провизию. Будьте настороже. Если столкнетесь с серьезным сопротивлением, отступайте. Мне не нужно, чтобы вы геройствовали в темноте. Все ясно?

– Да, командир, – прошептали все трое одновременно.

Ганнон завернул за угол и почувствовал, что солдаты последовали за ним. В тишине прозвучал металлический звон, когда чье-то копье задело шлем идущего впереди, и командир бросил сердитый взгляд через плечо, но не остановился. Если им повезет, этот звук не разбудит тех, кто, возможно, спит в доме. Ганнон вел своих людей вдоль стены, пытаясь отыскать главный вход. И вскоре обнаружил его в двадцати шагах дальше: самую обычную деревянную дверь, мощную, укрепленную металлическими пластинами, запертую на ключ. Ганнон прижал пальцы к ее поверхности и толкнул. Ничего не произошло. Тогда он надавил сильнее. И снова ничего. Сердце отчаянно колотилось у него в груди.

Неужели внутри кто-то есть, или хозяева виллы заперли дверь, когда ушли в город?

Ганнон спиной чувствовал взгляды своих солдат, но изо всех сил старался не обращать на них внимания. Перед ним стояла дилемма: если он попытается силой открыть дверь – обязательно разбудит тех, кто в доме, если они там есть; с другой стороны, он не хотел уходить с пустыми руками. Вдруг там никого нет, а он даже не попытается войти?

Карфагенянин отошел от двери и поднял голову, пытаясь понять, высока ли крыша. Отложив в одну сторону щит и копье, он подозвал трех ближайших солдат.

– Богу, ты со мной. – Когда самый низкий из троицы поспешил к нему, Ганнон ткнул пальцем в двоих оставшихся. – Вы нас подсадите.

Они уставились на него, не понимая, что он задумал.

– Мы с Богу заберемся наверх, спрыгнем на другой стороне и откроем ворота изнутри.

– Может быть, мне пойти вместо тебя, командир? – спросил тот из солдат, что был старше.

Ганнон даже не стал рассматривать его предложение – кровь бушевала в жилах, и он не хотел останавливаться.

– Нет, нам потребуется всего пара минут.

Они послушно подошли ближе и сделали замок из рук.

Ганнон поставил одну ногу на их переплетенные пальцы, и они тут же подбросили его вверх. Он вскинул руки для равновесия, перебросил другую ногу через край и выбрался на крышу. Нижняя часть его панциря громко звякнула о черепицу. Проклятье! Скорчившись на месте, Ганнон замер. Несколько мгновений он прислушивался к тишине, и тут в саду появился мужчина, который закашлялся и проворчал:

– Проклятые коты, вечно шляются по крыше, – произнес он на латыни.

Ганнон ждал, чувствуя, как грохочет в груди сердце, когда мужчина вернулся на свой пост, прямо под ним. Получалось, что хозяин скорее всего в доме. Что делать? Ему потребовалось всего мгновение, чтобы принять решение. Если он сейчас уйдет и не проверит, что внутри, будет всю жизнь жалеть о том, что мог обнаружить там что-нибудь полезное для Ганнибала. Да и чем он рискует? Они с Богу легко справятся со старым, слабым рабом. Этот идиот наверняка снова уснул.

Карфагенянин наклонился через край и поманил Богу, шепотом предупредив, чтобы тот проследил за своей кольчугой, и тот бесшумно взобрался на крышу.

– Внизу один человек, – прошептал Ганнон. – Я пойду первым. Ты за мной.

Осторожно, стараясь не касаться панцирем и концом ножен глиняной черепицы, Ганнон на согнутых коленях начал медленно двигаться вперед. Добравшись до конька, он посмотрел вниз и увидел обычный двор, похожий на тот, что был в доме Квинта: прямоугольник, выложенный плитками, по краям декоративные кусты и статуи. Почти все остальное пространство занимали фруктовые деревья и виноградник, посередине – фонтан, сейчас замерзший. И ни одного живого человека.

Успокоившись, Ганнон сполз на внутреннюю часть крыши и сразу понял, что, если он хочет спуститься вниз без проблем, ему придется сесть. А это означало, что панцирь снова ударится о черепицу и привлечет внимание стража. Значит, есть только один выход: встать, пройти вперед, набрать скорость и спрыгнуть вниз. Ганнон поделился с Богу своим планом и велел ему сразу следовать за ним. Он предположил, что упадет примерно с высоты своего роста, приземлится на мозаичный пол, перекатится, вскочит на ноги, вытащит меч и убьет стража, а потом откроет дверь, чтобы впустить внутрь своих людей.

Ганнон не ожидал, что приземлится прямо на слугу, охраняющего вход, который снова вышел наружу.

Оказалось, что это вовсе не слуга, а ветеран-легионер, триарий, в полном боевом снаряжении.

Ганнон понял, что его план провалился, когда они оба упали, размахивая руками и ногами. К несчастью, из них двоих именно карфагенянин ударился головой о землю. Шлем немного смягчил удар, но Ганнон все равно на мгновение потерял ориентировку в пространстве. Чувствуя сильную боль, он попытался оценить обстановку, но получил мощный удар от разъяренного триария и снова приложился шлемом о землю. Каким-то непостижимым образом ему удалось высвободиться из державших его рук и встать на ноги. Триарий тут же последовал за ним. В мерцающем свете лампы, висевшей в алькове в стене, они принялись изучать друг друга, не в силах скрыть потрясения от того, что увидели.

«Что, во имя Баал Хаммона, здесь делает легионер?» – подумал Ганнон, сражаясь с паникой и понимая, что он тут явно не один.

– Богу! Спускайся, быстро!

– Властители небесные, ты из армии Ганнибала! Просыпайтесь! Подъем! На нас напали! – выкрикнул римлянин.

Ганнон быстро оглянулся на дверь в воротах, и сердце замерло у него в груди. Она была не просто закрыта на засов, на ней висел огромный замок. Он снова перевел глаза на триария и увидел, что на позолоченном ремне у него висит связка ключей. Громко выругавшись, Ганнон выхватил меч, понимая, что должен как можно скорее прикончить римлянина и впустить внутрь своих людей.

Громко призывая товарищей, триарий вытащил гладиус и завопил:

– Ах ты, вонючий гугга!

Ганнона и прежде называли «крысенышем», но оскорбление по-прежнему причиняло боль. Вместо ответа он направил свой меч в живот врага и рассмеялся, когда триарий дернулся в сторону, не сумев отбить удар.

– Это я вонючий крысеныш? Да от тебя разит хуже, чем от свиньи.

С крыши послышался грохот. В следующее мгновение появился Богу, которому хватило здравого смысла приземлиться с дальней стороны от триария, и тот громко выругался, потому что не мог сражаться сразу с двумя противниками. Однако вместо того, чтобы броситься бежать, он отважно отступил в арку, обрамлявшую вход, перекрыв обоим карфагенянам подступы к двери.

Ганнон услышал громкие голоса во дворе и понял, что им нужно спешить.

– Богу, атакуй его! – крикнул он.

Когда копейщик начал наступать, Ганнон сделал вид, что собирается нанести удар по левой ноге римлянина. Тот попытался отступить, чтобы оказаться вне пределов досягаемости, а Ганнон вскинул вверх правую руку и врезал рукоятью меча врагу в лицо. Раздался громкий треск сломанного носа, потом крик боли, из ноздрей триария хлынула кровь, и он сделал шаг назад. Ганнон, точно змея, атакующая мышь, метнулся к нему и изо всех сил вонзил клинок в плоть римлянина в том месте, где заканчивалась верхняя часть кольчуги. Миновав позвоночник, меч погрузился в тело врага почти до самой рукояти. Глаза триария вылезли из орбит, на губах появилась кровавая пена, и он умер.

Застонав от усилия, Ганнон вытащил меч из его тела и закрыл глаза, чтобы хоть как-то защитить их от хлынувшей крови. Затем он наклонился к упавшему на землю триарию, быстро сорвал с ремня связку ключей, оглянулся и тут же пожалел, что сделал это. В их сторону через двор бежали по меньшей мере дюжина полуодетых триариев.

– Останови их! – крикнул он Богу и быстро повернулся к двери, по которой с внешней стороны колотили сразу несколько кулаков.

– Командир? Ты в порядке? Командир? – выкрикивали его люди.

Ганнон не стал тратить время и отвечать. Первым делом он снял засов, затем выбрал на связке ключ, вставил в замок и повернул влево. Ничего. Повернул вправо – с тем же результатом.

Сражаясь с паникой, Ганнон взял другой ключ. Он услышал, как по мозаичной плитке стучат сандалии, потом сердитые крики, когда римлянине обнаружили тело своего товарища. Богу издал боевой клич, и всего в дюжине шагов от Ганнона зазвенело оружие. Близко, как же они близко! Он возился с большим ключом, ему никак не удавалось вставить его в замок; он изо всех сил боролся с воплем отчаяния, готовым сорваться с губ, но заставил себя не торопиться. В конце концов, ключ вошел в замок, легче, чем предыдущие, и у Ганнона появилась надежда, что все получится. Он повернул ключ влево… ничего не произошло. Однако он не потерял самообладания, повернул ключ вправо и в этот момент услышал у себя за спиной стон.

– Я ранен, командир! – крикнул Богу.

И тут Ганнон совершил фатальную ошибку: он обернулся, чтобы посмотреть. В этот момент сразу два триария бросились в атаку. Богу сделал выпад копьем в того, что был без щита, но второй получил возможность к нему подобраться, с силой ударил Богу щитом и прижал его к стене, и тут Ганнон понял, что триарий не собирался убивать копейщика – он давал возможность своим товарищам промчаться мимо и добраться до него.

Ганнон повернулся назад к замку – но слишком поздно. Слишком поздно попытался повернуть ключ. В следующее мгновение что-то ударило его в затылок, перед глазами рассыпался целый каскад искр, и его мир превратился в узкий туннель впереди. Он видел только свою руку: пальцы медленно разжались, и он выронил ключ, который повернулся в замке недостаточно для того, чтобы открыть дверь в стене. Будто издалека, Ганнон слышал крики своих солдат, мешавшиеся с голосами римлян. Ему отчаянно хотелось им ответить:

– Я иду!

Но голос не слушался. Силы тоже его оставили, колени подкосились, и он никак не мог этому помешать. Ганнон упал и погрузился в черный мрак.

Он пришел в себя, мгновенно захлебнулся и принялся откашливаться, когда ему на голову вылили ведро ледяной воды. Охваченный страхом и яростью, Ганнон попытался понять, где находится, и обнаружил, что лежит на спине, на холодном каменном полу – но где, он не имел ни малейшего представления. Юноша попробовал встать, но обнаружил, что у него связаны руки и ноги. Стараясь не обращать внимания на жуткую головную боль, какой до сих пор ему испытывать не доводилось, Ганнон заморгал, чтобы избавиться от воды, заливавшей глаза. Двое мужчин – судя по тому, как они выглядели, триарии – смотрели на него и ухмылялись. Они почти касались головами низкого потолка, Ганнон понял, что он в темнице, и его сердце наполнил ужас. Проклятье, где он?

– Хорошо выспался? – спросил тот из триариев, что стоял слева, неприятного вида тип с косящими глазами.

– Ты неплохо отдохнул, – сказал его напарник с фальшивой заботой в голосе. – Пришла пора немного поболтать.

Ганнон не сомневался, что разговор с ними не принесет ему ничего, кроме боли и страданий; он изо всех сил прислушивался, но снаружи не доносилось шума сражения, не звенело оружие, и внутри у него все похолодело. Мутт и его люди ушли, если он все еще на вилле.

Первый триарий понял, о чем он думает, и презрительно рассмеялся.

– Здесь тебе неоткуда ждать помощи. Мы в полной безопасности, за стенами Виктумулы.

Ганнон услышал стон, посмотрел налево и увидел, что в нескольких шагах от него лежит Богу, на тунике которого в области живота расползлось большое кровавое пятно; рана на левой ноге тоже выглядела серьезной.

Только я и Богу. Ганнон громко выругался на своем родном языке и снова услышал смех.

– Пытаешься понять, почему твои люди не смогли взломать дверь?

Да, Ганнон именно об этом сейчас думал, но постарался придать своему лицу невозмутимое выражение. Его враги не знали, что он говорит на латыни.

– Они сбежали, как только услышали сигнал тревоги, – сказал второй солдат своему товарищу. – Мы не могли поверить такому везению. Они, наверное, подумали, что к нам на помощь из города пришлют подкрепление. Тупые ублюдки.

Ганнон вдруг почувствовал, что страшно устал. «Они выполнили мой приказ», – подумал он.

– Знали бы они, что сигнал трубы был пустым звуком и мы не ждали никакой помощи…

Ганнона затошнило от одной мысли об этом, и он закрыл глаза, но пинок под ребра заставил его снова их открыть. Он попытался откатиться в сторону, чтобы хоть как-то защититься от следующего удара, и получил пинок в спину. Понимая, что сопротивляться бесполезно, юноша приготовился к новой вспышке боли.

– Хватит, – послышался другой голос. – Мне решать, когда эти червяки будут наказаны.

Ганнон услышал, как триарии встали по стойке «смирно».

– Да, командир. Извини, командир.

– Поднимите его.

Ганнон почувствовал, как чьи-то руки схватили его под мышки и резко поставили на ноги. Он огляделся по сторонам и увидел, что находится в мрачном квадратном помещении из камня и без окон. Свет маленьких ламп выхватывал из темноты сырость на стенах и падал на стоявший у стены стол с набором пугающих на вид инструментов – каждый с острым лезвием или колючками. Присутствие горящей жаровни означало, что им с Богу уготованы страшные мучения. Пришедший офицер молча и равнодушно наблюдал, как триарии подняли Ганнону руки и прикрепили веревку, которой были стянуты его запястья, к крюку на потолке. Когда под весом тела затрещали плечевые суставы, Ганнон испытал новую, невыразимую боль. В отчаянии он попытался достать ногами до пола, но сумел только коснуться его краем сандалии. Пол был совсем близко, но ему удалось лишь на несколько мгновений перенести на ноги весь свой вес. Задыхаясь от отчаяния и боли, он поднял голову.

И был потрясен, узнав стоявшего перед ним приземистого офицера – квадратный подбородок, гладко выбритая кожа, лет тридцать пять. Именно ему он сохранил жизнь во время стычки с римским патрулем около недели назад, чтобы спасти Мутта. Он был бы сейчас пленником, которым занимался бы другой палач.

Ганнон понял, что офицер его не узнал, но у молодого человека появился крошечный шанс, что это ему поможет, и Ганнон ухватился за разгоревшуюся искру надежды.

Офицер мрачно рассмеялся.

– Очень больно, да? Считай, тебе повезло, потому что я мог приказать связать твои руки за спиной. Тогда в тот момент, как тебя подняли бы в воздух, плечевые суставы не выдержали бы нагрузки. – Он нахмурился, когда Ганнон ничего не ответил. – Не понимаешь ни одного слова?

Ганнон промолчал.

– Подвесьте второго, – приказал офицер.

С бессильной яростью юноша смотрел, как триарии притащили стонущего Богу и тоже подвесили его на крюк. Через некоторое время в его глазах появилось осмысленное выражение, и он попытался улыбнуться, но получилась лишь гримаса боли.

– С нами все будет хорошо, – прошептал ему Ганнон.

– Все в порядке, командир. Тебе не нужно меня обманывать.

Ганнон собрался ему ответить, но слова так и не сорвались с его губ, потому что он увидел свежую кровь, которой насквозь пропиталась туника Богу. Они оба знали, что умрут здесь, и делать вид, что это не так, не имело смысла.

– Да облегчат боги наш путь.

– Молчать! – рявкнул офицер и щелкнул пальцами. – Найдите идиота-раба, о котором мы говорили.

– Слушаюсь, командир. – Косоглазый солдат направился к двери.

– Нет нужды звать раба, я достаточно хорошо говорю на латыни, – сказал Ганнон.

Офицер сумел скрыть свое удивление и громко рявкнул:

– Откуда ты знаешь мой язык?

– У меня был учитель-грек в детстве.

Офицер приподнял бровь.

– Значит, нам попался цивилизованный гугга?

– Многие из нас прекрасно образованы, – сдержанно проговорил Ганнон и получил в ответ удивленный взгляд.

– А твой человек говорит на латыни?

– Богу? Нет.

– Значит, у вас тоже существуют различия между классами, – задумчиво произнес офицер, бросив презрительный взгляд на своих солдат. – Однако у тебя не греческий акцент. Твой латинский звучит так, будто ты из Кампании.

Теперь пришла очередь Ганнона удивляться. Впрочем, ничего странного в том, что он говорил на латыни, как Квинт и его родные, не было.

– Я жил в Южной Италии, – признался он.

Римлянин подошел ближе и толкнул Ганнона в спину, тот качнулся вперед, и его ноги перестали касаться пола, а руки вывернулись в суставах назад. Юноша взвыл от боли.

– Не лги мне! – выкрикнул офицер.

Охваченный отчаянием карфагенянин попытался уменьшить давление на плечи, изо всех потянулся вниз, и ему удалось совсем чуть-чуть замедлить движение, но тут его снова пронзила острая боль.

– Я сказал правду. Моего друга и меня захватили на море между Карфагеном и Сицилией. Меня купила семья из Кампании. Я жил недалеко от Капуи около года.

– Как звали твоего хозяина? – быстро и требовательно спросил офицер.

– У меня нет хозяина, – гордо вскинув голову, ответил Ганнон.

И тут же задохнулся от удара в солнечное сплетение; его окатила новая волна боли, когда плечи приняли на себя вес его тела. Его затошнило, и он сплюнул на пол.

Офицер подождал немного, а потом приблизил лицо к покрасневшему, кашляющему Ганнону.

– Я очень сомневаюсь, что твой хозяин подарил тебе свободу, чтобы ты мог присоединиться к армии Ганнибала. А значит, ты все еще его раб. Тебе понятно?

Спорить было бесполезно, но Ганнона охватила ярость.

– То, что меня захватили пираты, не сделало меня проклятым рабом. Я свободный человек и карфагенянин!

За свою вспышку он получил очередной сильный удар, и его снова вырвало остатками жидкости, которая еще была в желудке. Ганнон пожалел, что не попал на ноги своего мучителя, но тот успел отступить на пару шагов назад. Он стоял и терпеливо ждал, когда пленника перестанет рвать, а потом прошептал ему на ухо:

– Если тебя продали римскому гражданину, ты раб, и не важно, нравится тебе это или нет. Я не собираюсь с тобой препираться, и, надеюсь, у тебя тоже хватит здравого смысла со мной не спорить. Как звали твоего хозяина?

– Гай Фабриций.

– Никогда о нем не слышал.

Ганнон ожидал нового удара, но его не последовало.

– Его жену зовут Атия. У них двое детей, Квинт и Аврелия. Их ферма находится примерно в половине дня пути от Капуи.

– Продолжай.

Ганнон рассказал о своей жизни в доме Квинта, о том, что он подружился с Квинтом и Аврелией, и о визите в их дом Гая Минуция Флакка – аристократа, занимавшего исключительно высокое положение. Он не стал упоминать Агесандра, надсмотрщика, который превратил его жизнь в кошмар, и не рассказал, что пытался разыскать своего друга Суниатона.

– Ладно, достаточно. Может быть, ты действительно был рабом в Капуе. – В глазах офицера появилось задумчивое выражение. – Значит, ты сбежал, когда узнал, что Ганнибал вошел в Цизальпийскую Галлию?

Ганнон решил, что скорее умрет, нежели признается в том, что прятался в ночи, точно дикий волк.

– Нет. Меня отпустил Квинт, сын моего хозяина.

На лице офицера появилось недоверие.

– И ты рассчитываешь, что я в это поверю?

– Это правда.

Офицер недоверчиво фыркнул.

– А где был его отец, когда он тебя отпустил? И мать, кстати?

– Фабриций ушел с армией. Атия же не имела ни малейшего представления о том, что задумал ее сын.

– Маленький гаденыш! Не хотел бы я иметь такого сына… – Офицер покачал головой. – Впрочем, все это не имеет значения. Гораздо важнее другое: что ты и твои люди делали ночью около виллы?

Ганнон решил, что правда ничего не изменит, а потому ответил:

– Я надеялся найти кого-нибудь, кто знает, сколько в городе защитников.

– И ты нашел такого человека! Меня! – прохрипел офицер. – Но я тебе не скажу.

Дерьмо!

– Значит, ты производил разведку для Ганнибала?

Ганнон кивнул.

– Говорят, его армия направляется сюда, это так?

– Да.

Офицер секунду молчал, а потом спросил:

– Сколько?

– Около пятидесяти тысяч, – соврал Ганнон.

Лицо офицера потемнело, и карфагенянин испытал мрачную радость.

– Каждый день к его армии присоединяются все новые и новые жители Галлии.

Произнеся эти правдивые слова, Ганнон понял, что погорячился. Следующий удар был самым сильным из всех, а боль – такой невыносимой, что он потерял сознание, но пришел в себя, когда офицер влепил ему пощечину.

– Думаешь, это боль? Ты даже не представляешь, какие страдания тебя ждут. Ты превратишься в пустую оболочку, когда мои люди с тобой закончат.

Ганнон проследил за взглядом офицера, который посмотрел на инструменты, лежавшие на столе, и почувствовал, что его сейчас снова вырвет. Сколько пройдет времени, прежде чем он начнет молить о пощаде? Или до того, как обделается? Может быть, ему даруют быструю смерть, если он напомнит офицеру, что пощадил его в той стычке… Но уже в следующее мгновение его наполнил жгучий стыд. Имей гордость!

– Римское дерьмо, – прохрипел Богу на отвратительном латинском. – Подожди… ты узнаешь, что… такое боль… армия… Ганнибала… тебе покажет… Ганнибал… самый лучший… полководец. Вам… такого никогда не… видать.

Ганнон бросил на Богу предостерегающий взгляд, но опоздал.

– Нагрей железо, – выкрикнул офицер, подошел к Богу и, сжав руку в кулак, ударил его в самый центр кровавого пятна на тунике.

Богу взвыл от боли, и офицер рассмеялся.

– Оставьте его. Он же ранен! – крикнул Ганнон.

– Значит, он быстрее заговорит. Когда этот пес сдохнет, у меня останешься ты.

Молодой человек на мгновение испытал облегчение, которое тут же сменило чувство вины за то, что Богу выпало страдать первым.

– Приведи вонючего раба! Я хочу понимать, что скажет этот раненый кусок дерьма, и не собираюсь доверять переводу его напарника.

Косоглазый солдат бросился к выходу.

Офицер стоял около жаровни, нетерпеливо постукивая ногой о пол, пока второй солдат не объявил, что железо достаточно раскалилось. Взяв кусок толстого одеяла, римлянин ухватился за холодную часть прута и поднял его вверх. По спине Ганнона пробежал холодок, когда он увидел оранжево-алый конец. Юноша попытался высвободить запястья, но только причинил себе еще большую боль.

– Это может остановить кровотечение, – задумчиво произнес офицер.

Глаза Богу вылезли из орбит от ужаса, когда римлянин медленно направился в его сторону, но он не издал ни звука.

Послышалось шипение, офицер напрягся от усилия, вонзил раскаленный прут в живот копейщика и повернул его несколько раз.

Богу издал долгий, душераздирающий вопль.

– Ты жестокий ублюдок! – прорычал Ганнон, забыв о собственной боли.

Офицер резко повернулся и поднес все еще ярко-красный конец прута к лицу Ганнона, который в ужасе отшатнулся, опираясь о пол кончиками пальцев ног, а римлянин, ухмыляясь, остановил прут на расстоянии пальца от правого глаза Ганнона.

– Тоже хочешь попробовать?

Ганнон молчал, он слышал крики Богу, но все его силы уходили на то, чтобы не шевелиться. Он уже чувствовал, как протестуют мышцы ног, как начали затекать пальцы, и представлял, что в следующее мгновение его глаза коснется раскаленный прут. «Великий Баал Сафон, – взмолился он. – Помоги мне!»

В этот момент открылась дверь, вошел косоглазый солдат, за ним по пятам следовал смуглый мужчина с вьющимися черными волосами, в почти прозрачной от времени тунике, который вполне мог быть одним из земляков Ганнона. Офицер обернулся и опустил железный прут.

– Наконец-то. – Он наградил раба суровым взглядом. – Ты говоришь на латыни?

– Да, господин.

Раб взглянул на Ганнона и Богу, и в его карих глазах промелькнуло сострадание, но он мгновенно его спрятал.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты переводил мне каждое слово, которое будет произносить эта тварь. – Он показал на Богу прутом, положил его в жаровню и взял другой. – Какова численность армии Ганнибала?

Раб перевел.

Богу что-то пробормотал.

Офицер посмотрел на Ганнона, который пожал бы плечами, если бы мог.

– Я же говорил.

Он решил, что римлянин проглотил наживку, но тот нахмурился, и Ганнон понял, что ошибся.

Офицер принялся изучать инструменты на столе, потом радостно вскрикнул, и Ганнон увидел у него в руке длинный железный прут, конец которого имел форму буквы «Б». Офицер победоносно помахал им перед носом Ганнона.

– Видишь? «Б» означает «беглый». Тебе не суждено пережить нашего милого свидания, но с этим клеймом ты до конца жизни – сколько бы тебе ни осталось – не забудешь, кто ты такой.

Ганнон с нарастающей тревогой смотрел, как его мучитель засунул конец прута в жаровню. Он уже видел беглого раба с таким клеймом. Сморщенная на лбу кожа наполняла его отвращением. И вот теперь ему уготована такая же судьба. Он принялся извиваться в своих путах, пытаясь высвободить запястья, но добился лишь того, что его окатила новая волна страшной боли.

Офицер выхватил из жаровни раскаленный прут и снова подошел к Богу.

– Кто эти люди, господин? – осмелился спросить раб.

Офицер замер на месте.

– Солдаты Ганнибала. Мы схватили их за стенами города.

– Ганнибала? – медленно повторил раб.

– Совершенно верно, идиот! – Офицер поднял прут, и раб отступил на шаг назад.

«Бьюсь об заклад, что твое сердце наполнилось радостью, когда ты услышал про армию Ганнибала, – подумал Ганнон. – Как и мое. И пусть боги приведут его солдат к воротам города как можно скорее. Я хочу, чтобы это чудовище и его подручные умирали долго и мучительно». Но он знал, что его семья и товарищи придут слишком поздно и не успеют спасти их.

Пришла пора приготовиться к смерти.

Глава 2

За стенами Плацентии

В разразившемся после поражения у Требии хаосе Квинт и его отец оказались в одном из двух отрядов, бежавших за стены города, рассчитывая, что там они будут в безопасности. Семпроний Лонг, консул, который командовал римской армией во время сражения и которому удалось вывести из боя около десяти тысяч легионеров, прибыл почти сразу вслед за ними. А с ним и второй консул, Публий Корнелий Сципион, лишившийся способности руководить схваткой после того, как был ранен во время предыдущего столкновения с врагом при Тицине.

Плацентия быстро заполнилась людьми, которых было так много, что, казалось, стены не выдержат. Через два дня, наполненных невероятным страхом, Лонг приказал открыть ворота. Консул сумел сохранить самообладание в столь сложной обстановке и вывел почти всех своих людей за стены города. Под его личным командованием половина солдат стояла на страже, в то время как остальные строили большой походный лагерь. Поскольку Квинт оказался одним из кавалеристов, сумевших спастись, его тут же отправили патрулировать окрестности с приказом сообщать о появлении любых отрядов карфагенян.

Первый день оказался самым тяжелым. Он, его отец Фабриций и примерно два десятка всадников – принадлежавших прежде к разным соединениям – провели разведку больше чем на пяти милях к западу от Плацентии, иными словами, на территории, захваченной врагом. Перед мысленным взором Квинта то и дело вставали картины бойни, устроенной армией Ганнибала, и он едва справлялся с волнением и тревогой; некоторые всадники патруля паниковали. Однако Фабриций стал исключением: он был спокоен и сдержан, постоянно настороже. Его пример вдохновил Квинта, а через некоторое время и остальных. То, что они не встретили неприятельские разъезды, тоже помогло.

Известие об отряде под командованием Фабриция быстро разнеслось по окрестностям, и в последующие дни каждый всадник, которому удавалось добраться до Плацентии, сразу вставал под его командование. Жесткий командир, Фабриций отправлял людей на разведку дважды в день, а почти все остальное время посвящал тренировкам. Он не делал никаких поблажек Квинту, скорее наоборот, обращался с ним суровее, чем с другими, и дополнительные наряды стали для Квинта нормой. Он полагал, что причина заключалась в том, что тот отпустил Ганнона, а сам, не испросив разрешения отца, отправился на север, чтобы присоединиться к армии; поэтому, сжав зубы, юноша молча делал все, что ему приказывал отец.

Сегодня утром Фабриция неожиданно вызвали на совещание к консулам, и Квинт с товарищами получили возможность немного отдохнуть от ежедневной рутины. Патрулировать окрестности им предстояло только ближе к вечеру, и Квинт решил использовать свободное время с толком.

Вместе с Калатином, приземистым, мускулистым воином, единственным из его друзей, оставшихся в живых в сражении при Требии, он отправился в Плацентию. Впрочем, довольно скоро настроение и жажда приключений их покинули. Несмотря на то, что бóльшая часть армии сейчас жила за воротами, улицы по-прежнему были забиты людьми, начиная от обычных горожан и заканчивая офицерами и солдатами, пробиравшимися сквозь толпы. И все, кого они видели, выглядели несчастными, голодными или озлобленными. Зазывные крики лавочников звучали мрачно и одновременно требовательно и резали ухо. А также жалобный плач голодных младенцев. Число попрошаек, казалось, удвоилось со времени последнего визита Квинта в город. Даже полуодетые шлюхи, торчавшие на ступеньках разваливающихся лестниц и пытавшиеся заманить их в свои жалкие комнаты, просили в два раза больше за свои услуги.

Несмотря на холод, город окутывала вонь мочи и дерьма, преобладавшая над всеми другими запахами. Продовольствие заканчивалось, а то, что еще осталось, стоило запредельных денег. Вино теперь могли позволить себе только богатые. Ходили слухи, что провизия скоро прибудет с побережья по реке Падус, но пока о ней не было ни слуху ни духу.

Замерзшие, голодные и раздраженные, друзья покинули город и, обойдя по большому кругу свои палатки на случай, если Фабриций уже вернулся, направились к южной границе лагеря, где разместилась потрепанная армия Лонга. Они решили, что по крайней мере немного пройдутся и разомнут ноги.

Юноши выбрали самый короткий путь по главной дороге, делившей лагерь на две части, но им то и дело приходилось отскакивать в сторону, чтобы пропустить центурии легионеров, покинувших свои палатки и направлявшихся на юг. Калатин все время ворчал, а Квинт искоса бросал восхищенные взгляды на солдат-пехотинцев. Прежде он смотрел на них свысока, но теперь все изменилось. Юноша больше не считал их идиотами, копающимися в земле, топтунами, как называли пехоту кавалеристы. Легионеры оказались единственными, кто сумел с честью противостоять армии Ганнибала, в то время как кавалерия изо всех сил старалась вернуть себе доброе имя, которого лишилась в сражении при Требии.

Центральная часть лагеря, где находился штаб консулов, выходила на главную дорогу и была отмечена шестом с красным флагом. На маленькой площади перед большими палатками жизнь била ключом. Кроме обычных стражников, Квинту с Калатином встречались верховые посыльные, которые доставляли в лагерь новости и покидали его с очередными приказами; невдалеке стояла группа что-то напряженно обсуждавших центурионов и трубачи, дожидавшиеся распоряжений. Пара находчивых торговцев умудрилась расставить здесь прилавки со свежим хлебом и жареной колбасой. Судя по всему, они попали сюда, щедро заплатив офицеру, отвечавшему за охрану главных ворот.

– Твоего отца не видно, – сказал Калатин и радостно подмигнул. – Он наверняка погрузился в обсуждения с Лонгом и другими старшими офицерами. Наверное, решают, как нам лучше действовать дальше.

– Возможно. – У Квинта еще больше испортилось настроение. – И я об этом узнаю, только когда придет время претворить их решение в жизнь.

– Как и все мы. – Калатин успокаивающе хлопнул друга по плечу. – Могло быть и хуже. Ганнибал вот уже несколько недель нас не трогает. Здесь отличные позиции, а скоро по реке Падус начнут прибывать корабли с провиантом. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как мы получим еще и подкрепление.

Квинт попытался улыбнуться.

– Что такое? – Калатин склонил голову набок. – Продолжаешь переживать из-за того, что отец может отправить тебя домой?

Стоявший рядом солдат с любопытством на них посмотрел.

– Не так громко! – пробормотал Квинт и пошел быстрее. – Да, переживаю.

Когда он встретился с Калатином после Требии, их дружба обрела новую глубину. Они много разговаривали, и Квинт рассказал Калатину про Ганнона и гнев Фабриция, когда сын неожиданно появился в армии незадолго до первой схватки при Тицине.

– Он ничего такого не сделает. Просто не может. У нас ведь не хватает людей! – Калатин заметил, как покраснел его друг. – Ты же знаешь, что я имел в виду. Ты прошел кавалерийскую подготовку, а всадников у нас можно по пальцам одной руки пересчитать. Сейчас не имеет ни малейшего значения, какое в глазах твоего отца ты совершил преступление. – Калатин выгнул колесом грудь. – Мы с тобой представляем огромную ценность.

– Надеюсь.

Квинту очень хотелось чувствовать такую же уверенность. И под действием отличного настроения Калатина он сумел заставить себя прогнать сомнения.

Добравшись до южной границы лагеря, они поднялись по лестнице на верхнюю часть восточного бастиона, который был десяти шагов высотой и шести в ширину. Внешнюю часть стены утыкали острыми ветками, дальше находился глубокий ров. Укрепления производили впечатление, но Квинту совсем не хотелось узнать на деле, насколько они надежны. Воспоминания о поражении, понесенном от армии Ганнибала, все еще причиняли боль, и боевой дух оставлял желать лучшего – по крайней мере, его боевой дух. Квинт снова погрузился в мрачные мысли и принялся вглядываться в горизонт.

Вражеских солдат никто не видел вот уже несколько дней, но это не означало, что сегодня они не появятся. Квинт испытал облегчение, когда не заметил никаких признаков жизни на холмистой местности от ворот города до серебристой полоски Падуса. По дороге, уходившей к Генуе, несколько мальчишек вели овец и коз на пастбище; старик с запряженной мулом телегой, доверху нагруженной дровами, прихрамывая, ковылял к главным воротам. На более плоском участке земли слева тренировались легионеры, офицеры громко выкрикивали приказы, свистели в свистки и размахивали палками, вырезанными из виноградной лозы. Квинт хотел бы стоять и смотреть на пехотинцев, но, с другой стороны, мечтал забыть о войне и сражениях хотя бы на несколько часов. Он взглянул на друга.

– Видишь что-нибудь?

Калатин пожал широкими плечами.

– Рад ответить тебе, что не вижу.

Все было как обычно, как и должно быть. Квинт принялся разглядывать пугающие нагромождения черных туч, которые собирались у них над головами. Ледяной ветер с Альп гнал их на юг, но вслед за одними тут же появлялись другие.

– К вечеру пойдет снег.

– Тут ты прав, – раздраженно проговорил Калатин. – И если снегопад будет таким же сильным, как позавчера, нам придется несколько дней спать в мокрых палатках.

Неожиданно на Квинта снизошел дух озорства.

– Тогда давай поохотимся, пока есть возможность.

– Ты что, окончательно спятил?

Квинт весело ткнул друга кулаком в бок.

– Я не имел в виду только нас с тобой. Соберем человек десять, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– В безопасности? – недоверчиво переспросил Калатин, но ткнул в ответ Квинта в живот. – Сомневаюсь, что такое понятие, как «безопасность», еще существует в природе… но человек не может жить в вечном страхе. Как ты думаешь, может, нам удастся подстрелить оленя?

– Если нам поможет Диана. Кто знает… А вдруг мы выследим кабана?

– Вот это серьезный разговор. – Калатин уже бросился к лестнице, по которой они поднялись на бастион, и начал спускаться. – Если у нас будет достаточно мяса, мы сможем обменять его на вино.

Квинт поспешил за ним, чувствуя, как у него поднимается настроение.

Через некоторое время юноша уже спрашивал себя, а такой ли удачной была его идея. Он и его спутники, всего десять человек, проскакали несколько миль через лес к востоку от Плацентии. Оказалось, что отыскать свежий след дикого животного гораздо труднее, чем он думал. Несмотря на то что здесь рос смешанный лес из берез и дубов, деревья не смогли достаточно укрыть землю листьями, и она превратилась в один сплошной кусок льда. Старых следов было множество, но увидеть свежие на такой земле было невозможно. Один раз они заметили пару оленей, но испуганные животные бросились бежать еще до того, как кто-то из них успел выстрелить из лука.

– Нам придется скоро повернуть назад, – пробормотал Квинт.

– Это точно, – согласился с ним Калатин. – Твой отец сервирует наши головы на серебряном блюде, если мы не вернемся к тому времени, когда нужно будет выступать в патрулирование.

Квинт поморщился и натянул поводья.

– Думаю, можно возвращаться прямо сейчас. Диана сегодня не в самом лучшем настроении, и вряд ли оно изменится.

Те, кто находились рядом, согласно закивали. Они прокричали остальным, что пришла пора возвращаться, и никто не стал спорить с решением Квинта. Все промерзли до костей и не хотели пропустить горячий ужин перед патрулированием.

Тропинки в лесу были узкими, и они ехали по одному, друг за другом; впереди – Квинт, за ним – Калатин. Веселые разговоры и шутки, которыми все обменивались вначале, смолкли; на их место пришли жалобы на холод и голод и грустные рассуждения о том, как кто-то хотел бы провести вечер на постоялом дворе около камина, где пил бы до самого утра. А если там окажется симпатичная шлюха, которая согласится подняться с ним наверх, – еще лучше.

Квинт слышал подобные разговоры сотни раз, так что они влетали в одно ухо и вылетали из другого. Казалось, его конь знает дорогу домой, и поэтому Квинт погрузился в неспешные размышления. Он подумал о письме, написанном Фабрицием, и своей приписке, сделанной в самом конце, надеясь, что оно дошло до его матери. Его сестра Аврелия, конечно, станет горевать о смерти своего жениха, Гая Минуция Флакка, но, по крайней мере, будет знать, что ее отец и брат живы и вернутся домой.

Немного успокоившись, Квинт погрузился в приятные грезы о родном доме недалеко от Капуи. В них присутствовали он сам, его отец и Атия, его мать; и, конечно же, Аврелия. Они сидели на мягких диванах вокруг стола, заставленного роскошными блюдами: жареная свинина, кефаль, запеченная с травами, и лещ, приготовленный в печи, колбаса, оливки, свежий хлеб, огромное количество зелени… Он так ясно все это представил, что, казалось, еду можно потрогать рукой, и рот у него наполнился слюной. Потом перед его мысленным взором появился Ганнон, входящий в комнату с большим блюдом в руках: дичь в великолепном ореховом соусе… Квинт заморгал. Что это с ним? С благословения богов он снова будет обедать со своей семьей, только Ганнона больше не увидит в своем родном доме.

Карфагенянин отдал свой долг, но теперь он принадлежит к числу врагов. Квинт не сомневался, что Ганнон убьет его, если появится такая возможность. И он, Квинт, сделает то же самое, если судьба снова сведет их. Он попросил богов о том, чтобы этот день не наступил. Ведь не так и многого он хотел – просто больше никогда не встречаться с Ганноном.

Темные мысли мгновенно прогнали возникшее было хорошее настроение. Квинт, мрачно прищурившись, посмотрел по сторонам и пришел к выводу, что они примерно на полпути от лагеря. Он попытался убедить себя, что время пройдет быстро, но у него не получилось. Он знал, что им осталось проехать еще довольно много. Ноги в сандалиях замерзли, а жаровня в его палатке, около которой он мог их согреть перед тем, как отправиться в патрулирование, казалось, находится на другом краю света.

Квинт не сразу обратил внимание на приглушенный свист, который через пару мгновений повторился, и вдалеке тут же стихло громкое стаккато дятла. Потом тревожно закричал дрозд, следом – еще один. Квинт почувствовал, как на лбу у него выступил пот. Где-то поблизости есть люди. Диана не оставила их в своей милости. Ветер дул ему в лицо, поэтому он услышал того, кто свистел, а не наоборот. Юноша обернулся и поднял руку ладонью в сторону Калатина – сигнал тревоги.

Его друг, ехавший в двадцати шагах позади, посмотрел на тропинку впереди.

– Олень? – с надеждой в голосе спросил он.

– Нет. У нас гости! Скажи остальным, чтобы заткнулись, будь они прокляты!

Калатин удивленно нахмурился, но уже в следующее мгновение понял, что означают слова Квинта, и быстро повернулся на своей лошади.

– Тише! В лесу кто-то есть. Замолчите!

Раздался новый свист, и Квинт принялся вглядываться в просветы между деревьями, пытаясь уловить там какое-нибудь движение. Он порадовался, что между стволами с голыми ветками большие расстояния, нет кустов и спрятаться там невозможно. Дорога постепенно шла под уклон, к маленькому, тихо журчащему ручью, через который они перебрались по пути в лес. Инстинкт подсказывал Квинту, что тот, кто свистел, не знает об их присутствии. В сигнале не было предупреждения – скорее, один охотник сообщал другому, где он находится. Это были явно не римляне – по крайней мере, вряд ли его соратники. После сражения у Требии люди предпочитали не отходить далеко от Плацентии, разве что большими группами. Значит, здесь карфагеняне или, что более вероятно, кто-то из племени галлов. Внутри у Квинта все сжалось.

У него остались яркие воспоминания о том, на что способны галлы – так называемые союзники римлян. Им с Калатином повезло остаться в живых во время ночного нападения, произошедшего вскоре после прибытия сюда, когда несколько десятков их товарищей были обезглавлены. Алые следы, оставшиеся на снегу, когда галлы бежали со своими трофеями, преследовали Квинта до сих пор. Во время сражения у Требии на него напали и чуть не убили галлы, скакавшие на лошадях, с чьих седел свисали отрубленные головы. Эта картина, всплывшая в памяти, на мгновение наполнила Квинта ослепляющей яростью и желанием поквитаться с врагами, вставшими на сторону Ганнибала. Он сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться. Сейчас жизненно важно было соблюдать осторожность. Возможно, его с товарищами преследовали с тех пор, как они въехали в лес. И враг превосходит их числом. Кто знает, может быть, они прячутся где-то в засаде?

Выпустив из рук поводья, которые повисли до земли, Квинт соскользнул с лошади и тихо подошел к Калатину.

– Пойдем, посмотрим, что там такое.

– А остальные?

– Пусть подождут здесь. Если мы не появимся в ближайшее время, они должны будут вернуться в лагерь.

Калатин кивнул. Они быстро обсудили ситуацию с оставшимися восьмерыми всадниками, вид у которых был совсем не веселый. Когда снова раздался свист, все следы хорошего настроения окончательно исчезли.

– Одним богам известно, сколько там воинов. Мы не будем ждать вас долго, – предупредил самый старший из их компании, неразговорчивый кавалерист по имени Виллий.

– Дайте нам время выяснить, кто там прячется, – сердитым шепотом ответил Квинт. – Иначе вы можете угодить в ловушку. Кто знает, возможно, они уже нас окружили.

Виллий почувствовал его настроение и ответил:

– Хорошо. Мы досчитаем до тысячи, а потом уедем.

– Этого может не хватить, – запротестовал Квинт.

– Мне все равно, – злобно заявил Виллий. – Я не собираюсь тут торчать и дожидаться, когда меня прикончат галльские дикари.

Его слова были встречены дружным одобрительным хором голосов.

Квинт бросил сердитый взгляд на Калатина, но тот только пожал плечами, и ему пришлось проглотить свою ярость. Его удивила реакция товарищей, но сейчас было совсем неподходящее время для колебаний.

– Начинай считать, – сказал он и повернулся спиной к мрачно улыбнувшемуся Виллию.

Выставив перед собой копье, Квинт сорвался с места. Калатин следовал в двух шагах за ним.

– Ты тоже считай, – прорычал Квинт.

– Хорошо. Один. Два. Три…

Квинт быстро подстроился под темп друга, и вскоре они подошли к своим лошадям, шепотом успокоив животных на ходу. По дороге Квинт смотрел по сторонам, стараясь не упустить ни одной детали. Тридцать восемь. Тридцать девять. Старая кривая береза, выше любого из домов Капуи. Паутина на кусте, прихваченная морозом. Листья, примерзшие к земле, одинокие и кучами, и на поверхности лужиц. Над ними переплетение голых ветвей, тянущихся к серому небу. Мертвый дуб с почерневшим и треснувшим от удара молнии стволом прислонился к соседнему дереву, точно набравшийся под завязку пьяница. Цветное пятно среди ветвей – дятел сорвался с места. Интересно, это его он слышал? Квинт замер на месте, но не увидел ничего впереди и не услышал новых сигналов. Видимо, птица испугалась, когда они оказались рядом.

Однако сердце продолжало отчаянно колотиться у него в груди, и ему приходилось то и дело вытирать пот, заливавший глаза. Оглядевшись по сторонам, Квинт увидел, как побелели костяшки пальцев Калатина на древке копья, но его друг решительно ухмыльнулся, и, немного успокоившись, Квинт двинулся дальше.

Двести пятьдесят пять. Двести пятьдесят шесть.

Тут и там возникали просветы между деревьями, но только когда стало видно подножие склона, Квинт сумел впервые как следует рассмотреть речушку. Он разглядывал ее, спрятавшись за толстым стволом березы, когда рядом присел Калатин. Все выглядело так, как помнил Квинт: заросший травой узкий берег с одной стороны и деревья у самой воды – с другой. Река была совсем мелкой, только посередине, где лежали камни, становилась чуть глубже. Вода ударялась о камни, и в воздух поднимался каскад брызг. Перебраться на другой берег не составляло никакого труда на лошади, но для пешего человека – холодно и скользко.

– Проклятье, где они? – прошептал Калатин. – Неужели нам показалось, что кто-то свистел?

– Ты знаешь, что ничего нам не показалось.

Четыреста. Четыреста один.

Квинт раздумывал, не спуститься ли вниз по склону, но они не могли идти дальше, не опасаясь, что их товарищи уйдут. Калатин тоже это понимал.

Они молча смотрели на речушку.

С неба, медленно кружась, начали падать снежинки. Первые спускались на землю, точно во сне, но довольно скоро снегопад набрал силу, и Квинт уже плохо различал берег и реку. Возможно, ему это только показалось, но у него возникло ощущение, что воздух стал холоднее.

– Я уже досчитал до четырехсот семидесяти пяти, – сообщил Калатин. – А ты?

Квинт вздохнул, и его лицо окутало облачко пара.

– Четыреста шестьдесят.

– Ты же знаешь, что этот кусок дерьма Виллий сорвется с места, как только досчитает до тысячи.

– Мы можем вернуться назад бегом и сэкономить сто или даже сто пятьдесят.

Калатин нахмурился, но, к радости Квинта, не сдвинулся с места.

Они смотрели вниз на речушку, чувствуя, как мышцы сковывает холод. Квинт досчитал до пятисот восьмидесяти, но так и не увидел ничего необычного и решил, что тот, кого они слышали, ушел в другую сторону. Значит, все хорошо, и беспокоиться не о чем. Он повернулся к другу.

– Пора уходить.

Ответа не последовало.

Квинт уже собрался ткнуть друга в бок, когда увидел выражение глаз Калатина. Он резко обернулся и с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть. Посреди речушки стоял мужчина – воин – огромный, в шерстяном плаще и штанах и сапогах с характерным галльским рисунком. В руке он держал длинное охотничье копье. У него за спиной из-за деревьев появилось еще двое, одетых точно так же. Они направились к реке и вошли в воду. Оба держали в руках луки с натянутой тетивой и стрелами. Когда первый воин добрался до берега, он подал знак, и из-за деревьев вышел четвертый охотник.

– Они ищут нас? – спросил Калатин, приблизив губы к самому уху Квинта.

– Нет, это охотники. Согласен?

– Да, ублюдки чувствуют себя совершенно спокойно.

Квинт принялся внимательно изучать охотников. Пока их было только четверо, но это вовсе не означало, что другие не появятся вскоре из-за деревьев на дальнем берегу. Первый галл уже взбирался по склону в их сторону. Нервы Квинта превратились в натянутую струну.

– Нам нельзя здесь оставаться.

– Я знаю, – ответил Калатин и поморщился. – Счет уже, наверное, добрался до шести сотен.

Они начали пятиться и остановились, только когда больше не видели речушки, примерно в ста шагах от того места, где совсем недавно находились. Затем, оглянувшись назад, туда, откуда могли появиться воины, бросились бежать. Изо всех сил.

– Что, во имя Аида, нам делать? – спросил Калатин. – Они перекрыли дорогу к лагерю. Другого пути нет.

– Можем попытаться их обойти.

– Легче сказать, чем сделать.

– Либо так, либо мы выскочим прямо на ублюдков. Будем молиться, чтобы там не оказались еще человек двадцать, которые охраняют тылы.

Под ногами у них скрипел лед, но они бежали дальше, не обращая внимания на шум.

«Атаковать опасно, – думал Квинт. – Но это единственное, что остается». Пытаться сбежать от галлов, по его представлениям, было трусостью, особенно когда их так мало.

– Слушай, давай нападем на них, – сказал он, заставляя сердце биться ровнее.

– Я согласен, – прошептал Калатин. – Хочу им отомстить за то, что произошло у Требии.

Квинт яростно ухмыльнулся. Вместе они могли быстрее убедить своих товарищей вступить в схватку с галлами.

Юноши добрались до того места, где оставили свой отряд, как раз в тот момент, когда их товарищи собрались уходить. Тихий, напряженный крик Квинта заставил их остановиться, и они развернули лошадей, когда друзья выскочили из-за деревьев. Кое у кого на лицах появилось смущенное выражение – им стало стыдно, что они не стали дожидаться, – но Виллий злобно оскалился и ядовито поинтересовался:

– Вы что, не умеете считать?

Квинт наградил его в ответ не менее сердитым взглядом.

– Мы только что видели галлов.

Виллий уже собирался что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Все остальные принялись вглядываться в просветы между деревьями за спинами друзей.

– Боги! Сколько? – прошептал кто-то.

– Мы видели четверых, – ответил Калатин.

– Они ищут нас? – спросил Виллий и заерзал в седле.

– Не думаю. Похоже, они решили поохотиться, – сказал Квинт.

Все дружно вздохнули с облегчением.

– Но там могут быть и другие? – предположил Виллий.

– Конечно. Впрочем, у нас не было времени, чтобы узнать, – ледяным тоном ответил Квинт.

– Послушайте, я считаю, мы должны их обойти, – нахмурившись, заявил Виллий. – По большой дуге.

Кое-кто закивал в ответ, но Квинт решил не сдаваться.

– Мы можем заблудиться. А что, если другого брода через реку нет? И тогда мы окажемся в местности, которую знаем еще хуже, чем эту. К тому же, если снегопад усилится, у нас и вовсе не будет шансов найти дорогу в лагерь.

– Он предлагает нам атаковать ублюдков, – пояснил Калатин.

– Даже если их больше чем четверо, они не ждут нападения, – настаивал Квинт. – Если мы не станем терять время и сразу поскачем туда, застанем вонючих псов врасплох. И уберемся восвояси до того, как живые узнают, что произошло. – Он переводил глаза с одного своего товарища на другого. – Кто со мной?

– Только не я, – рявкнул Виллий.

– Поднимайте руки, – предложил Квинт до того, как Виллий успел произнести еще что-то.

Он поднял руку, за ним Калатин.

Не обращая внимания на злобное выражение на лице Виллия, еще двое последовали их примеру. Пожав плечами, еще один кавалерист поднял руку. К нему тут же присоединился шестой. Как только это произошло, трое других вскинули руки вверх. Квинт победоносно сжал кулак.

– Ладно, я с вами, – заявил Виллий, наградив его злобным взглядом.

Квинт уже был на полпути к своей лошади.

– Тогда вперед! Они наверняка перебрались на нашу сторону. Двигаемся двумя колоннами по пять человек. Те, у кого луки, будут замыкающими. Убивайте всех, кого встретите, но останавливайтесь только затем, чтобы вытащить копье. Теперь каждый за себя. Перебирайтесь через ручей и скачите изо всех сил. Перегруппируйтесь, когда мы въедем в лес.

Все дружно закивали, подтверждая, что они поняли, потом обмотали поводьями левые руки и крепко сжали в правых копья. Двое наиболее смелых и уверенных даже наложили стрелы на тетиву. Однако Виллий к их числу не принадлежал. Все почти одновременно сорвались с места и пустили лошадей галопом. Квинт находился в середине колонны; Калатин скакал справа. Виллий занял позицию сразу за ним. Ни у кого не было с собой щитов, и Квинт чувствовал себя голым.

Галлы воевали копьями и стрелами, причем стреляли отлично. Значит, придется отдаться на волю богов и рассчитывать, что их неожиданная атака посеет панику среди врага и растерявшиеся галлы будут не слишком точны. Квинт прогнал эти мысли, заставив себя сосредоточиться. Они уже преодолели половину расстояния до реки, когда среди деревьев юноша неожиданно заметил человека в плаще, а через мгновение воин напрягся – он тоже увидел Квинта. Их разделяло около ста шагов.

– Вперед! – крикнул юный римлянин и пришпорил коня. – Вспомните о наших товарищах, которые погибли у Требии!

Воздух наполнили яростные крики всадников, Калатин выкрикивал злобные ругательства и оскорбления в адрес галлов. В ушах Квинта ревела кровь; он приготовил копье и отправил молитву богам, чтобы хотя бы один галл оказался в пределах его досягаемости. Это была его третья встреча с неприятелем, и впервые он не испытывал страха. На смену ему пришел безумный восторг от того, что он организовал атаку и вот-вот расплатится с врагом за страдания, что выпали на их долю у Требии.

В этот момент Квинт увидел реку, потом еще раз, и его сердце наполнилось радостью. Один, два, три, четыре… галлы мчались к воде.

– Они бегут! – завопил он. – В атаку!

Низкие ветви деревьев со свистом проносились мимо, конь, словно ветер, мчался вперед. Краем глаза Квинт видел еще двоих всадников, одним из них был Калатин; шум сзади говорил о том, что там тоже кто-то есть… Виллий?

В бешеном возбуждении погони Квинт забыл, что галлов может быть больше чем четверо. Неожиданно из-за деревьев слева выскочил человек в плаще, и Квинт с ужасом увидел копье, направленное прямо ему в грудь. По счастливому велению судьбы оно угодило в бок лошади, совсем рядом с бедром Квинта. У коня подкосилась передняя нога, он резко остановился, Квинт вылетел из седла – он никак не мог этому помешать – и рухнул на жесткую землю на левый бок. Его окатила жуткая волна боли, и он понял, что сломал пару ребер. Однако юноша откатился в сторону и сумел встать на ноги, сжимая в руке копье. Мир вокруг него вращался в бешеной пляске, Квинт тряхнул головой и возмущенно зашипел. Его конь – возможно, единственная возможность отсюда выбраться – ковыляя, спускался вниз по склону. Однако предаваться сожалениям о своей судьбе Квинту было некогда, потому что галл – крупный, точно медведь, воин, – что-то рыча и выкрикивая на своем гортанном языке, подскочил к нему, приготовившись вонзить в живот отвратительного вида кинжал. Квинт замахнулся на врага копьем и заставил отступить.

В ответ тот облил его потоком грязных оскорблений.

Квинт бросился в атаку, и галлу пришлось сделать еще несколько шагов назад. Римлянин видел, что он совершенно не испуган, и это показалось ему странным. Человек с кинжалом не имел ни одного шанса победить того, у кого в руке копье. Мгновение спустя он почти пропустил вспышку ликования в глазах врага. Почти пропустил. Квинт бросился на землю и откатился влево, на бок, которым ударился, когда упал с лошади. Когда его окутала новая волна боли, он услышал знакомое шипение – в то место, где он только что стоял, ударила стрела, и галл выругался. Квинт с трудом поднялся на ноги и быстро оглянулся. В тридцати шагах от него, среди деревьев, стоял воин с луком в руках и уже накладывал новую стрелу на тетиву.

В этот момент Квинт услышал топот копыт и увидел Виллия, который взглянул на него и воина с кинжалом и натянул поводья. Квинта окатила волна облегчения, но оно тут же исчезло, потому что Виллий заметил лучника и передумал. Не оглядываясь, он пустил своего скакуна вниз по склону, в сторону безопасного берега.

Воин с кинжалом ехидно рассмеялся.

Снова послышался характерный свист; усеянная колючками стрела порвала тунику Квинта, оставила алый след на коже и вонзилась в ствол дерева.

– Ублюдки, вы все ублюдки! – выкрикнул Квинт.

Переводя взгляд с одного галла на другого, он направил копье на врага с кинжалом, и тот еще немного отступил. Квинт решил, что, если ему не суждено пасть от стрелы лучника, он прикончит его приятеля. Но нужно было действовать очень быстро. По спине у него пробежал холодок, ему казалось, что он вот-вот почувствует, как стрела вонзается ему между лопаток. Или в бок. Сам не зная, почему, он метнулся влево, прежде чем нанести галлу новый удар, и тот взвыл от ярости, когда понял, что сделал Квинт.

Защищенный от стрел телом галла, он снова сделал выпад копьем. Воин ушел в сторону, но Квинт знал, что он так поступит, и одним уверенным движением вонзил копье ему в живот. Душераздирающий вопль разорвал тишину, и Квинт повернул копье, чтобы было наверняка, а потом вытащил его из тела врага. Воин споткнулся, даже не заметив, что выронил свой кинжал, и прижал руки к животу, однако не мог помешать внутренностям вывалиться наружу. У него подогнулись колени, но все равно он изо всех сил пытался устоять на ногах.

Квинт вспомнил свою схватку с медведем, дома, в Кампании, – как же давно это было! Медведь получил почти такое же серьезное ранение – и все равно чуть не убил его. Отец любил повторять, что человек перестает быть опасным, только когда мертв. Поэтому Квинт сделал шаг вперед и вонзил копье в грудь галла, на лице которого появилось изумление; губы искривились, он громко застонал, и его глаза потухли. Галл обмяк, повиснув на копье, но Квинт не дал ему упасть на землю. Прикрываясь трупом врага, он оглянулся через плечо и увидел, как стрела вонзилась в спину мертвого галла.

Он решил, что этого достаточно, с громким кряхтением вытащил копье, и кровь врага залила ему руки, грудь и лицо, но он не стал обращать на это внимания. Быстро развернувшись на каблуках, сражаясь с подступившей к горлу тошнотой, Квинт бросился к реке. Теперь все решали скорость и тактика. Как далеко он сможет убежать, прежде чем лучник выпустит новую стрелу, и насколько сложной он будет мишенью? Через пятнадцать шагов римлянин повернул направо, еще через десять, вырисовывая зигзаги, метнулся влево. Ш-ш-ш-ш. Стрела ударила в землю рядом с его ногами. Квинт вскрикнул, испытав смесь ужаса и облегчения, но не стал оглядываться. На счет «десять» он снова сменил направление, галл опять промахнулся, Квинт решил рискнуть и побежал прямо вниз по склону, а потом взял чуть правее. Стрела ушла далеко в сторону, и сердце Квинта затрепетало от радости. Юноша был уже примерно в ста шагах от линии деревьев, и река неуклонно приближалась. Он знал, что если ему удастся до нее добраться, лучник вряд ли сможет его достать.

Один из его товарищей уже находился на середине брода через реку, и Квинт испытал облегчение, пока не понял, что это Виллий. У пса был лук, но он не смотрел назад. Теперь приказ, что каждый должен позаботиться о собственной безопасности, показался Квинту глупостью. Ублюдок. Он мог отвлечь галла. Больше Квинт никого из своих не видел. Он повернулся и бросился влево, по диагонали к реке. Двадцать шагов, затем направо. Пять шагов, поворот налево. Пауза, возникшая после предыдущего выстрела, была длиннее прежних, и внутри у Квинта все сжалось. Он рискнул оглянуться на галла и пожалел, что сделал это. Тот отслеживал все его движения, и сейчас стрела была нацелена прямо ему в грудь.

Квинта впервые охватила паника, он не мог остановиться или бежать медленнее. Ему оставалось только продолжать двигаться, постоянно менять направление и надеяться, что галл не сумеет предугадать его следующий маневр. Но, учитывая, сколько раз ему везло, удача должна была скоро от него отвернуться. До берега оставалось меньше двадцати шагов. Восемнадцать. Шестнадцать. Квинт решил рискнуть. Если он помчится вперед изо всех сил, то доберется до реки за четыре удара сердца, может, пять. Потом нырнет в воду и переплывет на другую сторону. Вот тогда посмотрим, сможет ли сукин сын его достать!

Он опустил голову и устремился вперед. Но через несколько шагов почувствовал сильный удар, а потом такую страшную боль, какой ему еще не доводилось испытывать. Повернув голову, Квинт увидел, что из его левого бицепса торчит окровавленный наконечник стрелы. «Двигаться, я должен двигаться, – подумал он. – Иначе ублюдок достанет меня следующей стрелой». К счастью, берег был уже совсем близко. Квинт влетел в воду и задохнулся – такой неожиданно холодной она оказалась. Плыть теперь он не мог, поэтому пошел вперед, умоляя богов о том, чтобы галл не осмелел и не вышел из своего укрытия среди деревьев, чтобы сделать новый выстрел. Квинт знал, что на другом берегу он будет в относительной безопасности, попасть в него из лука с такого расстояния мало кто сможет. Квинт услышал всплеск справа – в воду упала еще одна стрела, заставив его снова напрячься. Холодная вода, точно голодный зверь, набросилась на него и принялась пожирать силы, ноги налились свинцом, боль в руке стала невыносимой. Квинт понял, что ему нужно хотя бы чуть-чуть отдохнуть, и остановился. Он чувствовал во рту привкус железа, но понимал, что галл будет стрелять столько, сколько сможет. Оглянувшись через плечо, Квинт увидел, что враг прицелился высоко в воздух, чтобы стрела полетела дальше. У Квинта не было никакого желания утонуть в реке, захлебнувшись собственной кровью, поэтому он присел на корточки так, что теперь вода доходила ему до подбородка, и неуклюже, словно краб, заковылял вперед.

Он испытал несказанную радость, когда увидел на другом берегу Калатина, пешего, но с луком в руках, и еще одного кавалериста из их компании, тоже вооруженного луком. Они одновременно выпустили стрелы, направив их высоко в воздух, чтобы придать им дальности. Квинт не удержался и обернулся. Стрелы вонзились в землю в двадцати шагах от галла, который повернулся и бросился бежать к спасительным деревьям. Склон у реки опустел, а измученный Квинт с облегчением выбрался на берег и чуть не упал, но его тут же подхватили сильные руки.

Квинт оттолкнул их.

– Со мной все хорошо.

– Ага, как же!.. Насколько все плохо? – с беспокойством возразил Калатин.

– Не знаю наверняка. Мне было некогда разглядывать, – с улыбкой ответил Квинт.

– Пойдем, отыщем какое-нибудь укрытие и там посмотрим, что с твоей рукой.

Второй кавалерист остался на берегу, чтобы их прикрыть, а они направились к деревьям. Вскоре Квинт увидел еще троих своих спутников, которые с облегчением его приветствовали.

– Видели галлов на этом берегу? – спросил он.

– Ни одного, – услышал он в ответ. – Наверное, они бегут отсюда со всех ног.

Квинт вскрикнул, когда Калатин принялся ощупывать пальцами место, где стрела вошла в руку.

– Извини.

– Что там?

– Тебе повезло. Похоже, кость не задета. Когда стрелу вытащат и обработают рану, она отлично заживет.

– Вынь ее сейчас! – потребовал Квинт. – И покончим с этим.

Калатин нахмурился.

– Плохая идея. Сейчас кровь идет не слишком сильно, и у меня нет пилы, чтобы отпилить древко. Если я попытаюсь ее сломать, кровотечение, скорее всего, усилится. А мы не можем тратить время на то, чтобы его остановить. Мы убили, по меньшей мере, троих воинов…

– Четверых, – перебил его Квинт.

– Но одним только богам известно, сколько их тут еще прячется, – ухмыльнувшись, договорил Калатин.

Со всех сторон послышались возгласы согласия.

Квинт нахмурился, но он знал, что его друг прав.

– Ладно.

– Ты можешь сесть на лошадь позади меня, – сказал Калатин. – Не успеешь оглянуться, как мы будем в лагере.

Сжав зубы, чтобы не застонать от боли, Квинт поплелся за Калатином сквозь лес. Только сейчас он подумал о том, как отнесется к случившемуся отец. Наверняка будет доволен. Они убили четверых галлов и заставили остальных спасаться бегством, а сами не понесли видимых потерь. Это же хорошо. Однако в глубине души Квинт не был уверен, что прав.

«Ты сначала вернись в лагерь, – мрачно подумал он. – И тогда будешь беспокоиться о том, что скажет отец».

По несчастливому стечению обстоятельств, Фабриций находился около южных ворот, когда измученный отряд незадачливых охотников подошел к лагерю. Начался сильный снегопад, который накрыл белым покрывалом бастионы, землю, плащи и шлемы солдат, но не помешал Фабрицию заметить девятерых всадников, въехавших в ворота. В следующее мгновение на его лице появилось удивление, он узнал Калатина, а следом Квинта.

– Стойте на месте! – рявкнул он.

Облегчение от того, что они, наконец, добрались до лагеря, слегка отступило. Они натянули поводья. Квинт, который страшно замерз и находился в полубессознательном состоянии, пробормотал ругательство.

– А ну-ка придержи язык, наглый щенок! – прорычал подошедший к ним Фабриций, который стоял справа и не видел стрелы в руке сына.

Квинт покраснел, собрался что-то сказать, но ярость отца и слабость заставили его промолчать.

Фабриций сурово посмотрел Калатину в глаза.

– Что все это значит? Где вы были?

– Мы… ну… мы решили поохотиться, командир.

– Поохотиться? – громко вскричал Фабриций, который не мог поверить своим ушам. – В такую погоду? Когда вам предстояло отправиться в патруль?

– Погода была не такая плохая, когда мы выехали, командир. – Калатин посмотрел на товарищей, рассчитывая, что они его поддержат. – И, думаю, мы не опоздали на патрулирование.

– Об этом мне судить. – Фабриций перевел взгляд на лошадей, проверить, нет ли на их спинах трупов. Ничего такого не увидев, он поджал губы. – Вам удалось кого-нибудь подстрелить?

– Животных не получилось, командир. – Калатин не сдержался и ухмыльнулся. – Но мы прикончили четверых галлов.

– Да? И что же произошло?

Квинт открыл рот, но отец бросил на него сердитый взгляд, заставив замолчать.

Калатин быстро рассказал о стычке у реки. Когда он дошел до того места, где Квинта ранили стрелой, Фабриций бросился к сыну.

– Куда попала стрела?

– Я в порядке, – чувствуя, что слова получаются не слишком внятными, Квинт попытался поднять левую руку, но не смог.

– Во имя Аида! Тебе нужно немедленно к лекарям. – Фабриций взял поводья лошади. – Еще кто-нибудь ранен?

– Десятый человек из нашего отряда не появился в назначенном месте, командир, – сообщил Калатин. – Мы немного подождали, но погода становилась все хуже, поэтому мы вырезали на стволе слово «лагерь» перед тем, как уехать, в надежде, что он его увидит.

– Один человек пропал, еще один ранен ради… четырех жалких галлов? – вскричал Фабриций. – И кто же придумал отправиться в эту идиотскую экспедицию?

– Я придумал, командир, – сказал Калатин.

Квинт попытался протестовать, но язык его не слушался.

– Ты, проклятый богами глупец!.. – рявкнул Фабриций. – Мы поговорим об этом позже. Возвращайтесь в свои палатки. Времени у вас ровно на то, чтобы наполнить брюхо и согреться перед патрулированием. Я доставлю сына к лекарю и присоединюсь к вам.

Словно сквозь туман, Квинт услышал, как Калатин желает ему быстрее поправиться, но смог только кивнуть в ответ.

– Слезай с лошади, – прорычал Фабриций.

В следующее мгновение мир принялся отчаянно вращаться у Квинта перед глазами. Он уже не чувствовал под собой лошади, начал терять равновесие, но не смог сопротивляться.

– Отец…

– Помолчи. Береги силы, – на удивление мягко прозвучал голос отца.

Но Квинт уже ничего не слышал. Он потерял сознание и соскользнул с лошади Калатина на землю.

Глава 3

В окрестностях Капуи, Кампания

– Аврелия!

Девушка не обратила внимания на голос матери, который долетел со стороны дома до того места, где она стояла, на границе их владений. Она думала о Квинте и Ганноне, и ноги сами принесли ее сюда. Именно эту дорогу они выбирали, когда втроем сбегали в лес. Там Квинт учил ее владеть сначала деревянным, а потом и настоящим мечом. Атия снова ее позвала, и мимолетная улыбка коснулась губ Аврелии. Как она или отец отнеслись бы к тому, что их дочь умеет владеть оружием? И скакать верхом на лошади? И то, и другое для женщин было под запретом, который не остановил Аврелию, и она уговаривала брата, пока тот не сдался и не согласился ее научить. Как же она радовалась и с каким удовольствием вспоминала те беззаботные дни!.. Но мир изменился, стал темным и опасным местом.

Рим воевал с Карфагеном, и ее отец с братом, возможно, уже погибли.

Прекрати так думать! Они живы!

Фабриций уехал из дома первым, отправившись сражаться с народом, с которым воевал десять лет назад. Квинт последовал за ним через несколько месяцев и забрал с собой Ганнона. Аврелия с грустью вспоминала, как она прощалась с братом и рабом, ставшим другом. Однако теперь он являлся врагом, она больше никогда его не увидит, и это причиняло ей сильную боль, в которой совсем не хотелось признаваться. Иногда Аврелия мечтала убежать в Карфаген, чтобы соединиться там с ним. Впрочем, она знала, что это безумные фантазии. Однако надежда, что они могут сбыться, все-таки жила в ее сердце. А вот увидеть Суниатона – Суни – друга Ганнона, она уже не рассчитывала.

– Аврелия? Ты меня слышишь?

Вспомнив свой ужас, девушка сделала еще несколько шагов вперед. Вопреки здравому смыслу (просто выбора не было), она привела раненого Суни из пастушьей хижины, где он прятался, в дом своей семьи. Беглых рабов было много, и Суни притворился, что он немой. Им удавалось некоторое время обманывать всех вокруг, но однажды Аврелия совершила самую страшную ошибку всей своей жизни – назвала его настоящим именем вместо того, которое он себе придумал. И ничего бы не случилось, если бы надсмотрщик Агесандр не услышал ее и не сложил два и два. Он так и не сумел оправиться после гибели всей своей семьи от рук карфагенян во время предыдущей войны и убил Суни прямо у нее на глазах. Аврелия до сих пор видела своим мысленным взором нож, входящий между ребрами в тело Суни, кровь, окрасившую тунику, и неожиданную нежность, с которой Агесандр опустил его на пол. Она все еще слышала последний вздох Суни.

– Где ты, дитя? – В голосе Атии появилось раздражение.

Однако Аврелии было все равно. После смерти Суни ее отношения с матерью стали прохладными – и это по меньшей мере. Причиной стало то, что, несмотря на сомнения, Атия поверила Агесандру, который сказал ей, что Суни был карфагенянином и, что того хуже, беглым гладиатором, который обманом пробрался к ним в дом, а он защитил их от смертельной угрозы.

– Я знаю, ты считала, что этот юноша не причинит нам вреда, дорогая, – вздохнув, сказала тогда Атия. – Я тоже так думала, глядя на его изуродованную ногу. Но, благодарение богам, Агесандр его раскусил. Не забывай, раненая гадюка еще может укусить.

Аврелия возмущалась и протестовала, но мать настаивала на своем. Девушка не могла рассказать Атии больше, потому что должна была скрывать участие Квинта в побеге Ганнона.

– К нам приехал Гай! Из самой Капуи. Ты не хочешь с ним встретиться?

Аврелия резко повернула голову. Гай Марциал был самым старым и близким другом Квинта, и она знала его с раннего детства. Спокойный, храбрый и забавный, он ей нравился, и она проводила с ним много времени. Однако несколько недель назад он привез новость, которая перевернула ее мир. Сотни римлян погибли во время последнего сражения с Ганнибалом при Тицине; никто не знал о судьбе ее отца и Квинта, а также Флакка, высокопоставленного аристократа и жениха Аврелии. И с тех пор они с матерью жили в постоянном страхе за их жизнь.

Когда они узнали о последующем и неожиданном поражении у Требии – Сенат назвал его «отступлением», но все знали, что это ложь, – их беспокойство уже не знало границ. Скорее всего кто-то из них убит, а возможно, и все четверо. Разве они могли остаться в живых, когда погибли более двадцати тысяч римлян? Внутри у Аврелии все сжималось от этих мыслей, но что-то в голосе матери возродило в ее душе надежду.

В нем не слышалось напряжения или боли. Может быть, Гай принес хорошие вести. В последнее время Аврелия лишь перебрасывалась несколькими словами с матерью и хранила ледяное молчание, когда встречалась с Агесандром. Она произнесла короткую безмолвную молитву о том, чтобы у ее любимых все было в порядке, особенно у отца, Квинта и Ганнона. Потом, помедлив мгновение, добавила к ним Флакка и помчалась по тропинке к дому.

Она нашла Атию и Гая перед большим домом во дворе, представлявшем собой выложенную булыжником площадку, по периметру которой располагались кладовые, сарай с сеном, хранилища зерна и вин, а также дом, где жили рабы. В более теплое время года здесь кипела жизнь. Зимой же вились тропинки между строениями, где держали скот, инструменты и продукты, начиная от рыбы и ветчины и заканчивая самыми разными травами. Когда-то белый, снег сейчас был исчерчен пересекающимися в диковинном рисунке следами от сандалий мужчин и женщин, босых ног детей, собак и котов, домашней птицы, лошадей и мулов. Аврелия шла очень осторожно, внимательно глядя под ноги, чтобы не угодить в кучу навоза. «Пора подмести двор», – рассеянно подумала она.

– Наконец-то ты осчастливила нас своим присутствием… Где ты была? – сердито спросила Атия.

Сердце Аврелии наполнилось радостью: будь все плохо, мать так бы с ней не разговаривала.

Гай наградил ее широкой улыбкой.

Аврелия в ответ кивнула. Ей показалось, или он впервые окинул ее оценивающим взглядом? Неожиданно смутившись, она отбросила назад черные волосы и пожалела, что надела простое платье из тех, что носила в обычные дни, и шерстяной плащ.

– Я гуляла и пришла, как только услышала, что ты меня зовешь.

Мать приподняла брови, она ей явно не поверила, но решила промолчать.

– Я рад тебя видеть, Аврелия, – сказал Гай и поклонился.

– А я тебя, Гай. – Аврелия скромно улыбнулась.

– Ты превращаешься в очень красивую девушку. – Еще один оценивающий взгляд. – Тебе ведь скоро пятнадцать?

– Осенью. – Она почувствовала, что краснеет, но ничего не могла с собой поделать. – Надеюсь, ты не принес нам дурных вестей?

– Счастлив сообщить, что у меня хорошие новости. – Он повернулся к Атии. – Вы что-нибудь слышали о Фабриции или Квинте?

– Нет. И о Флакке тоже. Я провожу достаточно времени на коленях в ларарии[3], чтобы понимать, что отсутствие новостей – хорошая новость, – ответила Атия тоном, не терпящим возражений.

– Мы с отцом каждый день молимся о благополучии твоего мужа и Квинта, – быстро проговорил Гай. – И Флакка. День, когда они вернутся домой, станет поводом для великого праздника.

– Так и будет, – провозгласила Атия.

На мгновение между ними повисло неловкое молчание.

Аврелии вдруг стало стыдно, что она молит богов о помощи Флакку не так рьяно, как просит их защитить отца и брата. «Но я же видела его всего один раз», – мысленно сказала она в свою защиту.

– Ты останешься ночевать? – спросила Атия.

– Ты очень добра, но… – Гай колебался.

– Ты должен, – вскричала Аврелия, схватив его за руку. – Мы несколько недель тебя не видели. Ты просто обязан рассказать нам, что вы с твоим отцом затеваете и что происходит в Капуе. – Она выпятила нижнюю губу. – Мы живем тут на краю света, и до нас вообще не доходят никакие новости.

«По крайней мере, кредиторы Фабриция оставили нас в покое», – мрачно подумала Атия, понимая, что весной все изменится.

– Оставайся. Иначе тебе придется выехать в течение часа. Из-за снега и низких туч сейчас рано темнеет.

– Разве я могу вам отказать? – объявил Гай и изящно поклонился. – Я с удовольствием у вас останусь. Спасибо.

Девушка радостно захлопала в ладоши.

– Займи нашего гостя, Аврелия. Таблинум у нас самая теплая комната. – Атия повернулась и направилась к дому. – Я дам Юлию указания насчет обеда.

– Пойдем? – Молодой человек показал на тропинку, ведущую к дому.

– Давай немного погуляем? В это время года почти все время темно. А подышать свежим воздухом так приятно.

– Как пожелаешь, – не стал спорить Гай. – Куда?

Радуясь тому, что он рядом, Аврелия махнула рукой.

– Единственная тропинка, которая не засыпана снегом, ведет в лес.

– Тогда – в лес.

Следующие несколько часов стали самыми счастливыми в жизни Аврелии за последние несколько недель. Они гуляли с Гаем до тех пор, пока небо на западном горизонте не начало темнеть, вернулись домой с окоченевшими ногами и замерзшими щеками и, миновав пустой таблинум, отправились на кухню, где было тепло. Они путались у слуг под ногами и таскали кусочки еды, которую те готовили. Юлий, главный повар, обычно прогонял Аврелию из своих владений, но сегодня предложил миску самых лучших оливок и пробормотал, что ему приятно видеть ее в хорошем настроении. Когда пришла Атия – проверить, как обстоят дела с обедом, – у нее тоже был очень довольный вид, но Аврелия притворилась, что ничего не заметила.

Гай, не замолкая, рассказывал сплетни из Капуи. Девушка, жившая на уединенной ферме и полностью погрузившаяся в свое горе, с удовольствием слушала новости, которые раньше ее нисколько не заинтересовали бы. Больше всего ей понравилась история про засорившуюся неделю назад канализацию. Гай в мельчайших подробностях живописал, к чему это привело, про то, как потоки отходов затопили город и заполнили дома и лавки сыростью и вонью. Жуткий мороз, ударивший через два дня – всегда не самое приятное событие, – оказался спасением для тех, кому пришлось убирать с улиц огромное количество грязи.

– В такое невозможно поверить, если только не увидишь собственными глазами, – продолжал Гай, фыркнув. – Когда дерьмо и моча превращаются в лед, можно откалывать большие куски лопатами, а потом бросать их в телеги и увозить.

– Врешь! – с ужасом и одновременно восторгом воскликнула Аврелия.

– Ничего подобного! Клянусь честью. Работы было столько, что те, у кого имелись телеги, приходили в город из деревень, расположенных на многие мили вокруг.

Девушка сильно ткнула его в бок.

– Маме твоя история понравится.

Несмотря на бурные протесты Гая, она уговорила его рассказать про канализацию матери – перед обедом. Против собственной воли Атия не могла удержаться и смеялась все время, пока юноша повествовал о жутком бедствии, свалившемся на Капую.

– Потрясающее зрелище, – сказала она, когда он закончил. – Думаю, запах был бы намного хуже, если б это случилось летом.

Гай поморщился.

– Он и сейчас был отвратительным – ведь место, где все произошло, находится в нескольких улицах от нашего дома. Отец велел рабам жечь благовония и лаванду днем и ночью.

– Значит, у вас никто не заболел?

– Нет, благодарение богам. И что удивительно, в городе вообще мало кто заболел, благодаря холоду… или подношениям, которые приносили в храмы.

– Как поживает твой отец?

– Все хорошо, спасибо. Он передал вам привет и сказал, что, если вам что-нибудь понадобится, он с радостью поможет.

– Передай ему мою благодарность. Марциал хороший человек, и я не забуду о его благородном предложении.

Атия тепло улыбнулась, но слова Гая заставили ее снова вспомнить о трудностях, которые на них свалились. Фабриций категорически отказывался рассказывать о своих проблемах старому другу. Марциал не был богат, но его верность не знала границ, и он отдал бы им все, что они бы ни попросили. Атия надеялась, что ей не придется обращаться к нему, но, если Фабриций не вернется, такая необходимость может возникнуть – нравится ей это или нет. Она решила сделать подношения Меркурию, богу гонцов и посланников. Принеси мне добрые вести о моем муже, пожалуйста.

Она махнула рукой ближайшему рабу, тот умчался на кухню, и вскоре в столовую, где на удобных диванах расположились Атия, Аврелия и Гай, вошла процессия рабов с подносами в руках. На некоторое время все разговоры прекратились. Молодой человек набросился на еду так, будто голодал неделю, и хозяйка с довольным видом смотрела, как он берет понемногу с каждого блюда. Несмотря на то, что в животе у нее урчало, Аврелия потихоньку ковыряла рыбу на своей тарелке и отправляла в рот маленькие кусочки. Ей не хотелось, чтобы Гай подумал, будто она обжора.

– Как больная нога Марциала? – спросила Атия. – Нынешняя погода, наверное, не слишком хорошо на нее действует.

– Массаж, который делает отцу его личный раб, позволяет ему передвигаться. И, конечно, дары Бахуса.

Он подмигнул, и девушка захихикала. Марциал всегда любил выпить. Как-то раз Аврелия потихоньку от всех попробовала вино, и оно ей понравилось. Сейчас лишь рука матери, лежавшая на кувшине, удерживала ее от того, чтобы наполнить свою чашу. Бросив на Атию сердитый взгляд, девушка обратила все свое внимание на Гая, чтобы не пропустить ни единого его слова. И почему она раньше ничего не замечала? Он был замечательным – забавным и умным. Но из-за того, что Гай дружил с Квинтом, Аврелия никогда не думала о нем как о мужчине. Однако сейчас все изменилось. Она принялась его рассматривать – не явно, конечно, а искоса бросая короткие взгляды на широкие плечи, мускулистое тело и красивое лицо юноши. Время от времени он встречался с ней глазами и улыбался.

Его следующая история была про одного капуанского чиновника, который воровал деньги из городской казны. Поймали его только благодаря любви к дорогой мозаике. Тревогу поднял один из его сослуживцев, когда увидел у чиновника в доме новый пол, который стоил больше его годового дохода. Расследование показало, что злоумышленник потратил все украденные деньги, и возмущенный городской совет приказал сломать пол, чтобы затем использовать то, что от него останется, для ремонта дорог. Рабочие проявили невероятное рвение и по ошибке сломали полы во всем доме, устроив там страшный хаос. В результате впавший в истерическое состояние чиновник потерял сознание.

– Он умер? – в ужасе вскричала Аврелия.

– Нет, пришел в себя и на следующий день предстал перед судом. По иронии судьбы, зеваки, которые наблюдали за разгромом дома, прихватили часть обломков и засыпали его ими во время заседания. Пострадали даже судьи и представители магистрата. – Гай принялся ерзать на своем месте, изображая, что он пытается увернуться от каменного дождя, и морщиться, как будто в него попадают осколки. – Пришлось вызвать городскую стражу, чтобы та восстановила порядок.

Аврелия фыркнула.

– Ты такой забавный, Гай…

Атия прикрыла рукой зевок.

– Прошу прощения.

– О, извините меня. Я весь вечер морочу вам голову дурацкими разговорами, – смущенно сказал Гай.

– Нет-нет. Мы рады узнать, что происходит в Капуе. Впрочем, полагаю, пришло время отправляться спать. День сегодня был длинным. – Хозяйка со значением посмотрела на Аврелию. – И тебе тоже, юная госпожа.

– Но, мама… – начала Аврелия.

– В постель. Немедленно.

Девушка даже покраснела – так разозлилась, – но, прежде чем она успела запротестовать, Гай встал с дивана.

– Дорога из Капуи утомила меня больше, чем я полагал. Мне тоже пора спать, и завтра я буду как новенький.

– Раб покажет тебе твою комнату, – улыбнувшись, сказала Атия. – В ногах кровати стоит сундук с одеялами, на случай, если они тебе понадобятся.

– Большое спасибо. Встретимся утром. Спокойной ночи. – И молодой человек ушел.

Аврелия встала.

– Я не ребенок, мама, – прошептала она в тот момент, когда он подошел к двери. – И мне не нужно говорить, когда я должна ложиться спать.

– Вот станешь хозяйкой в доме Флакка, – сердито парировала Атия, – и будешь делать, что пожелаешь. А до тех пор, пока находишься под этой крышей, изволь выполнять мои приказы!

Гай услышал ее, повернулся было, но передумал и вышел из комнаты. Щеки Аврелии горели от стыда и смущения из-за того, что он слышал слова матери. Девушка почувствовала, что Атия встала и сжала рукой ее плечо.

– Ты меня поняла? – сурово спросила она.

– Да, мама, – сквозь стиснутые зубы пробормотала Аврелия.

– И больше никаких влюбленных взглядов. Гай хороший человек и станет кому-нибудь прекрасным мужем, но ты помолвлена с другим. И я не потерплю даже намека на непристойное поведение. Гаю Минуцию Флакку это не понравится.

А союз с его семьей ни в коем случае нельзя подвергать опасности, поскольку он имеет огромное значение для финансового положения нашей семьи.

– Мне нет до него никакого дела, я его не люблю, – вскричала Аврелия, забыв, что во время их встречи Флакк показался ей достаточно симпатичным. – И тебя тоже! Я хочу выйти замуж за того, кого сама выберу, как вы с папой.

Атия влепила ей звонкую оплеуху, и левая щека Аврелии вспыхнула болью. Она была потрясена, и ее глаза наполнились слезами от такого неслыханного унижения. Прошло уже много времени с тех пор, как мать ударила ее в последний раз.

– Ты забываешься, – прошипела мать. – Тебя ни в коей мере не касается то, что делали мы с твоим отцом. Ни в малейшей степени! Ты выйдешь за того, кого мы для тебя выберем, и тогда, когда скажем! Ты поняла?

– Это нечестно! Вы с отцом лицемеры.

Еще одна пощечина.

– Будешь продолжать в том же духе, и я прикажу принести кнут.

Внутри у Аврелии все сжалось от страха, она знала, что мать не шутит, поэтому прикусила губу и опустила глаза.

– Посмотри на меня!

Дочь неохотно подняла глаза.

– Ты сделаешь то, что я тебе прикажу?

– Да, мама, – ответила Аврелия, ненавидя себя за слабость.

– Хорошо, что мы друг друга поняли. – Атия помахала рукой. – Иди спать. Увидимся утром.

Аврелия вышла из комнаты, не обращая внимания на любопытные взгляды менее сдержанных рабов. До ее спальни было не более десяти шагов, но исключительно из чувства противоречия она растянула их и добиралась до комнаты целую вечность, напоследок бросив разъяренный взгляд в сторону столовой. «Как же я ее ненавижу!» – подумала она. Ее мать все выдумала – ведь она лишь получала удовольствие от компании Гая. Однако в глубине души Аврелия знала, что интуиция не подвела Атию, и почувствовала укол раскаяния. Разве может ей нравиться другой мужчина, когда она помолвлена? Впрочем, она понимала, в чем причина. Я видела Флакка всего один раз, Гая же знаю много лет. Гай молодой, а не старый. Добрый и не высокомерный. И нет ничего плохого в том, что тебе нравится другой мужчина. Неожиданно перед мысленным взором девушки возник Ганнон, и она испытала еще более сильное чувство вины, однако мгновенно прогнала его. Они ведь даже не целовались. Карфагенянин ушел, чтобы присоединиться к армии Ганнибала, и она, скорее всего, больше никогда его не увидит. И вообще, может, его уже убили…

– Немедленно иди в свою комнату! – грозно велела Атия, которая вышла из столовой, чтобы проверить, что делает дочь.

Аврелию так возмутило поведение матери, что ей захотелось отомстить, но девушка молча открыла дверь и скользнула в свою комнату. В голове у нее созрел план. Скоро все в доме отправятся спать. Она немного подождет, а потом проберется в комнату Гая. Сердце Аврелии наполнилось удовлетворением от собственной находчивости. Она представила, как разозлилась бы ее мать, если б узнала, что она задумала. Впрочем, она не узнает. «Я буду вести себя тихо, как мышка, – радостно подумала Аврелия. – И мы с Гаем останемся наедине».

Примерно через час все звуки за дверью комнаты стихли. Чуть раньше Аврелия слышала голоса рабов, наводивших порядок в столовой, стучала посуда, Юлий отчитывал тех, кто, как ему казалось, слишком громко разговаривал. Мать поблагодарила Юлия за прекрасный обед, потом до Аврелии донеслись ее шаги по коридору, Атия остановилась около ее двери, приоткрыла и заглянула внутрь. Девушка замерла, стараясь не шевелиться и дышать ровно и глубоко, и, похоже, ей удалось обмануть мать, потому что та закрыла дверь и пошла дальше. Потом залаяла во дворе собака и тут же жалобно взвизгнула, когда какой-то раб пнул ее ногой, чтобы она замолчала. Аврелия лежала в темноте, натянув одеяло до самого подбородка, и прислушивалась к тишине, но слышала только стук собственного сердца. Она поняла, что ее поведение и план отправиться к Гаю были всего лишь бравадой, и, к сожалению, это настроение прошло. Стоит ли так рисковать? Если узнает мать, ее ждет суровое наказание. Аврелия видела, как Атия сама выпорола раба, когда рядом не оказалось отца и Агесандра. Раб так отчаянно кричал, что Аврелия до сих пор помнила его пронзительные вопли. Но… «Не будь трусихой», – сказала она себе. То, что она собиралась сделать, нельзя даже сравнить с опасностями, которым каждый день подвергался Квинт.

Набравшись смелости, Аврелия отбросила одеяло и выбралась из постели. Зажигать масляную лампу было слишком рискованно, и потом, она знала свою комнату, как пять пальцев собственной руки. Набросив на плечи одеяло, чтобы не замерзнуть, девушка на цыпочках подошла к двери и приложила ухо к деревянным планкам. Тихо. Аврелия давным-давно научилась открывать засов без единого звука. Потянув на себя, она приподняла его, другой рукой уверенно толкнула дверь и выглянула наружу. В коридоре было пусто.

Девушка скользнула в крытый проход, идущий вдоль всего двора, купавшегося в серебряном свете луны. Почувствовав пронзительный холод, она сильнее закуталась в одеяло, дыхание облачками обрамляло ее лицо, поэтому она старалась оставаться в тени, когда смотрела на площадку перед домом, пытаясь увидеть там какие-то признаки жизни. Единственным живым существом, болтавшимся около кухни, был кот, который не обратил на нее ни малейшего внимания. Успокоившись, Аврелия двинулась вперед по мозаичному полу, считая каждый шаг.

Чтобы добраться до комнаты Гая, ей нужно было пройти мимо спальни родителей, находившейся в пятнадцати шагах от нее. На десятом Аврелия почувствовала, как по спине у нее бегут струйки холодного пота. Одиннадцать. Двенадцать. «Гипнос, – обратилась она к богу сна, – держи крепче мою мать в своих объятиях».

Когда девушка оказалась возле двери родительской спальни, она услышала, как закашлялась внутри Атия, и девушке потребовалось все самообладание, которое у нее имелось, чтобы не броситься бежать со всех ног. Она застыла на месте. Время тоже будто остановилось. Аврелия ждала, что вот сейчас откроется дверь и мать увидит ее. Она представила, как та с кнутом в руке нависла над ней, и заморгала. Страшная картина исчезла, и Аврелия заставила себя делать медленные глубокие вдохи. Она досчитала до двадцати, но вокруг царила тишина, и на подгибающихся от страха ногах девушка двинулась дальше.

Перед комнатой Гая Аврелия остановилась, подумав, что еще может вернуться назад, и никто ничего не узнает. Впрочем, она тут же прогнала предательские мысли, решив, что имеет право на награду за пережитые страхи. И удивила саму себя, когда представила долгий поцелуй с Гаем. Наслаждаясь этим ярким видением, она уверенно толкнула дверь, вошла внутрь и закрыла ее за собой.

Собственное легкомыслие потрясло Аврелию, точно сильный удар. Если Атия узнает, что она сделала, то придет в ярость. И самое меньшее, что будет ее ожидать, это порка. Она уже сомневалась, что поступает правильно, и ее рука сама потянулась к двери.

– Кто здесь? – услышала она голос Гая.

– Это я, Аврелия, – ответила она, чувствуя, как к ней возвращается решимость, и подбежала к его кровати.

– Аврелия? – удивленно переспросил Гай. – Что-то случилось? Пожар?

– Не беспокойся. Ничего не случилось. Просто я захотела с тобой поболтать.

– Понятно. – Гай сел на кровати. В кромешной темноте Аврелия видела лишь очертания его лица. – Твоя мать убьет нас обоих, если обнаружит здесь вместе.

– Не обнаружит. Она спит.

– Надеюсь… Что случилось такого, о чем нельзя поговорить утром?

Аврелия почувствовала, как уходит ее уверенность. Она пришла сюда больше, чтобы бросить вызов матери, а не поговорить с Гаем. Впрочем, девушка не могла признаться ни в том, ни в другом, чтобы не потерять лицо.

– Я так беспокоюсь из-за отца и Квинта, – быстро прошептала она. – Я все время молю богов, чтобы те их защитили, но они не отвечают…

Молодой человек прикоснулся рукой к ее щеке.

– Я очень переживаю из-за отсутствия вестей о Квинте. Представляю, что испытываешь ты.

Неожиданно по щекам Аврелии потекли слезы. В прошедшие после поражения при Требии недели она гнала от себя страхи, а из-за разногласий с матерью ей было не с кем ими поделиться. Поэтому она сражалась с ними в одиночку. Одно простое, ласковое прикосновение – и защитные стены рухнули.

– О, Гай! Ч-ч-что мы будем делать, если они оба погибли? – дрожащим голосом прошептала она.

Юноша подвинулся на кровати, чтобы обнять ее.

– Бедняжка.

Аврелия начала всхлипывать.

– Ш-ш-ш-ш, – прошептал Гай и погладил ее по спине. – Мать разбудишь.

Девушка громко вздохнула и сумела взять себя в руки, а потом, спрятав лицо на плече Гая, вцепилась в него так, будто тонула. Он молчал и крепко прижимал ее к себе. Аврелия разрыдалась уже по-настоящему и плакала долго, но стараясь не шуметь. По Квинту, отцу, Суни – но больше всего по себе. Никогда в жизни она не испытывала такого страшного одиночества, как в прошедшие месяцы. Ей казалось, что Гай все понимает. Он еще сильнее прижал ее к себе, и Аврелия начала успокаиваться. Она расслабилась, наслаждаясь его присутствием, состраданием и еще тем, что он не задает вопросов. Здесь она была в полной безопасности, и никто не мог причинить ей зла. Постепенно страхи отступили, а потом высохли слезы.

Аврелии не хотелось выбираться из объятий Гая, и она старалась не шевелиться. У него была теплая кожа, а дыхание согревало шею. Еще она чувствовала, как бьется его сердце. И запах, очень мужской. Он был таким сильным, что Аврелия вспомнила, зачем решилась прийти в его комнату. Он как будто почувствовал, что у нее изменилось настроение.

– Тебе уже лучше?

Аврелия посмотрела на него и подумала о том, какие у него соблазнительные губы.

– Да, спасибо тебе.

Гай разжал руки.

– Когда тебя охватывает отчаяние, от него очень трудно избавиться. В него легко погрузиться и поверить, что все остальное не имеет смысла.

– Именно так я себя и чувствовала.

– Из Цизальпийской Галлии приходят дурные вести, но твой отец умный человек. Он сражался с Карфагеном десять лет назад и остался в живых. Он присмотрит за Квинтом. Думаю, с ними все хорошо. И с Флакком тоже. Не хорони их раньше времени.

– Ты прав, – прошептала девушка. – Мне очень жаль.

– Не стоит извиняться. Я видел, какие у тебя напряженные отношения с матерью. И тебе не с кем поговорить по душам, верно?

Аврелия с несчастным видом покачала головой.

– Ну, у тебя есть я, – сказал он и сжал ее руку. – Ты сестренка моего лучшего друга и можешь говорить мне всё, что пожелаешь.

«Не всё», – подумала она.

– Спасибо.

– Я постараюсь приезжать каждую неделю или раз в две. Как тебе такой план?

– Было бы замечательно.

Он снова прижал ее к себе, уже с заговорщическим видом, а потом отпустил.

– А теперь иди к себе, пока Атия не проснулась и не обнаружила нас вместе.

Девушка почти не слышала его слов. Его лицо было так соблазнительно близко… Стоило немного наклониться, и она могла бы его поцеловать. Неужели ей показалось, или он действительно потянулся к ней губами? У нее закружилась голова.

– Аврелия…

Ее словно резко выдернули из грез, и она вернулась в реальный мир.

– Что?

Гай немного отодвинулся.

– Ты должна уйти.

– Да, да, спасибо, Гай.

– Всё в порядке. – Она уловила легкое неудовольствие в его шепоте. – Однако будет лучше, если ты не станешь приходить ко мне в комнату в такое время.

– Обещаю.

У нее упало сердце. Я ему не нравлюсь. Он меня утешал только потому, что я сестра Квинта.

– Мы с тобой будем ходить гулять.

У Аврелии сразу исправилось настроение, ведь у нее появится возможность снова оставаться с ним наедине.

– Буду ждать с нетерпением.

– Я тоже. А теперь – спокойной тебе ночи.

Аврелия без происшествий вернулась в свою комнату, а потом лежала в кровати и слушала свое дыхание. Мысли о Квинте и об отце приходили и исчезали, но беспокойство за них перестало быть таким мучительным. О Флакке она не подумала ни разу. Ее занимал только Гай.

Гай…

Несмотря на то, что она почти не спала ночью, на следующее утро Аврелия проснулась в прекрасном настроении. Ей приснился чудесный яркий сон про Гая, и одного воспоминания о нем хватило, чтобы она покраснела. Полоска под дверью говорила о том, что день уже наступил и нужно встать прежде, чем в дверь постучится мать. Аврелия выбрала свое самое лучшее платье, темно-зеленое, свободное – его Атия подарила ей на день рождения. Потом причесала волосы, старательно и аккуратно, как не делала уже несколько недель. Она хотела бы надеть гранатовые сережки, но понимала, что орлиный взор Атии заметит их раньше, чем Гай. Поэтому она удовлетворилась тем, что побрызгала розовой водой шею и запястья и вышла в крытый коридор, идущий вдоль двора. Гай появился там одновременно с ней и подмигнул, она с хитрым видом подмигнула в ответ.

За завтраком и в присутствии матери Аврелия вела себя сдержанно, даже виновато, но Атия ничего не заподозрила, и девушку наполнило облегчение. Судя по всему, мать не раскрыла их тайну.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Атия.

– С вашего разрешения, как только покончу с этим, – Гай показал на свою тарелку с половинкой плоского хлеба, оливками и толстым куском сыра. – Хлеб просто восхитительный.

– У Юлия настоящий талант. Он бы мог зарабатывать на жизнь в качестве пекаря, – сказала Атия и улыбнулась. – Ты должен взять несколько штук с собой, для отца.

– Спасибо. Он будет очень рад.

– Может быть, тебе удастся уговорить его приехать к нам с тобой в следующий раз.

Молодой человек улыбнулся.

– Он будет счастлив повидаться с вами.

Аврелия не обращала внимания на обмен любезностями. Гай уезжает, и так скоро… На место счастью пришло разочарование.

– А тебе обязательно уезжать?

Атия наградила ее сердитым взглядом.

– Гай не может оставаться тут по малейшему твоему капризу. Он служит в союзной кавалерии[4], и у него есть обязанности, которые он должен выполнять.

Аврелия нахмурилась, но промолчала.

– Я бы очень хотел задержаться, но твоя мать права. Я должен явиться на службу сегодня в полдень. – Гай с грустным видом пожал плечами. – Сначала учения с оружием, потом практикум в верховой езде в строю.

– Понятно. – Девушка заставила себя понимающе улыбнуться.

– Я могу приехать к вам дней через десять, если твоя мать позволит. – Он посмотрел на Атию.

– Мы всегда рады тебя видеть.

Аврелия старательно изобразила удовольствие, сказав себе, что это лучше, чем ничего.

Шорох кожаных сандалий по полу в атриуме положил конец разговорам.

Аврелия поджала губы, когда увидела в дверях кривоногого Агесандра. Она его ненавидела. Да и вообще, с какой стати он сюда заявился?

– Если ты не заметил, мы завтракаем, – нахмурившись, сказала Атия.

– Прошу меня простить, госпожа. – Агесандр поклонился, но остался стоять в дверях.

– Что тебе?

– Прибыл гонец. Судя по виду, военный.

Аврелии вдруг показалось, что у нее вот-вот остановится сердце. На лице Гая, сидевшего напротив, промелькнул страх. Даже Атия не смогла найти подходящих слов.

– Гонец? – через мгновение сердито переспросила хозяйка, сумев взять себя в руки. – Откуда?

– Я не знаю. Он отказался сообщить. Хочет видеть хозяйку дома.

– Веди его. Немедленно! – вскричала Атия. – В таблинум.

– Слушаюсь, госпожа. – Агесандр развернулся на пятках и поспешил выполнить приказ.

– Как ты думаешь, он привез известие от отца? – голос Аврелии дрогнул. – Или об отце?

– Будем молить богов, чтобы это было первое, – ответила мать, встала и расправила платье. – Иди за мной.

Аврелия бросилась к матери, точно маленький ребенок, которому срочно требуется утешение.

Гай остался на месте. Атия посмотрела на него.

– Ты с нами.

– Я не хотел бы вам мешать.

– Ты практически член нашей семьи.

Аврелия радовалась, что Гай шагает рядом, когда они быстро направились в таблинум. У них не было времени, чтобы остановиться и помолиться ларам – она уже слышала стук подкованных сапог в атриуме, – но девушка обратила жаркую молитву к своим предкам, чтобы те защитили ее отца и Квинта, чтобы они оба были живы.

Мать с прямой спиной и суровым лицом встала перед домашним алтарем, Аврелия – справа от нее, Гай – слева. Несмотря на все старания сохранять невозмутимое выражение лица, Атия нахмурилась, когда снова появился Агесандр, который привел с собой измученного мужчину в шерстяном плаще. Увидев его, она улыбнулась. Аврелия не понимала, как матери удается оставаться такой спокойной. Ей самой пришлось сжать руки в кулаки и опустить их вдоль тела, чтобы не начать выкрикивать вопросы.

Агесандр сделал шаг в сторону.

– Хозяйка дома, Атия, жена Гая Фабриция.

Гонец приблизился. С широких полей его беотийского шлема на пол осыпался снег, а сапоги, доходившие до икр, оставляли мокрые следы. Аврелия не сводила глаз с его лица: небритый, с впалыми щеками, измученный долгой дорогой. Ей стало так нехорошо, что, казалось, вот-вот ее вытошнит. Неужели он принес дурные вести?

– Госпожа. – Гонец четко отсалютовал Атии.

– Добро пожаловать…

– Марк Луцилий, госпожа. Я служу в кавалерийском корпусе, входящем в состав легионов Лонга.

Мир вокруг Аврелии словно замер и перестал существовать. Она отчетливо видела все детали, даже самые мелкие, лица Марка. Следы, оставленные оспой, пятно на подбородке, шрам – наверное, от клинка – на левой стороне заросшего щетиной подбородка…

– Что привело тебя к нам? – Голос Атии прозвучал спокойно, в то время как во рту у Аврелии все пересохло; у Гая тоже был несчастный вид.

– Я принес вести от твоего мужа, – устало улыбнувшись, ответил гонец.

– Он жив? – спросила Атия.

– Когда я покидал лагерь, который находится рядом с Плацентией, твой муж находился в добром здравии.

– А его сын? – выпалила Аврелия.

– С ним тоже все было в порядке.

– О, благодарение богам! – вскричала девушка и прижала руки к губам.

Мать отреагировала на новости более сдержанно, но выражение ее лица немного смягчилось. Они даже обменялись неуверенными улыбками, зато Гай ухмылялся, точно ненормальный.

Гонец запустил руку в складки своей когда-то белой туники и вытащил свернутый пергамент.

– Прошу простить за состояние письма, госпожа, – извинился он. – Фабриций приказал мне охранять его ценой жизни, и оно все время лежало у меня на груди.

– Это не имеет значения, – сказала Атия и буквально выхватила письмо из его руки.

В комнате повисло напряженное молчание, когда женщина ногтем сорвала печать и развернула письмо. Она пожирала глазами строчки и одновременно шевелила губами.

– Что там, мама? – не выдержав напряжения, выпалила Аврелия.

– Твой отец жив и здоров, – голос Атии слегка дрожал. – Квинт тоже.

По щекам Аврелии потекли слезы, она бросила мимолетный взгляд в сторону домашнего алтаря и на маски, висящие по обеим его сторонам. Спасибо вам, духи нашего дома. Спасибо вам, наши предки. Я обязательно сделаю подношения в вашу честь.

– Он сообщил еще какие-то новости?

– Сражение при Тицине было очень тяжелым. Кавалерия прекрасно себя показала, но враг значительно превосходил их числом. Именно тогда и получил свои ранения Публий Сципион.

Гай и Аврелия одновременно кивнули. Естественно, известие о ранении консула добралось до Капуи вскоре после сражения.

– Через некоторое время отца отправили в патруль на вражескую территорию на другой берег реки. Он принял решение взять с собой Квинта и Флакка.

Аврелия уловила в ее голосе легкий намек на смущение.

– Они попали в засаду, не один раз, а целых два. Лишь горстка всадников сумела добраться до места, где они переправлялись через реку. Среди них твой отец, Квинт и Флакк. – С ее губ сорвался вздох изумления. – Ганнон был во вражеском отряде.

Она замолчала, потом перевела взгляд на Аврелию.

– Мне очень жаль.

Девушка несколько мгновений пыталась понять, что имела в виду мать. Если отец и Квинт живы, тогда…

– Флакк? – едва слышно спросила она.

– Он мертв. Очевидно, его убил один из собратьев Ганнона.

Ее будущего мужа убили? Аврелия не почувствовала ни печали, ни облегчения. Она вообще ничего не почувствовала, словно все это происходило не с ней.

– Я не понимаю. Как же отцу и Квинту удалось остаться в живых?

– Судя по всему, Ганнон сказал, что он вдвойне обязан Квинту жизнью. Две жизни за два долга. Квинта и твоего отца отпустили, остальных убили.

– Дикари! – прорычал Гай, и Луций что-то проворчал, соглашаясь.

«Наши солдаты поступили бы так же», – сердито подумала Аврелия. По крайней мере, Ганнон чтит свой долг. А это больше, чем сделали бы многие римляне. Она по-прежнему ничего не чувствовала по поводу смерти своего жениха.

– Им удалось забрать тело Флакка на следующий день и похоронить его, как полагается, – продолжала Атия. – Это должно послужить некоторым утешением для его родных.

– Там что-нибудь говорится о сражении при Требии? – спросил Гай.

Атия заглянула в письмо.

– Немного. Сражение было еще более жестоким, чем при Тицине. Погода стояла ужасная, и, чтобы попасть на поле боя, нашей армии пришлось перебираться через несколько рек. К началу битвы они промокли насквозь и отчаянно замерзли. Войско Ганнибала, а особенно кавалерия, показали себя с самой лучшей стороны. Кроме того, Ганнибал устроил засаду в нашем арьергарде, и оба фланга дрогнули под давлением карфагенян… – Она на мгновение прикрыла глаза. – Твоему отцу и брату посчастливилось остаться в живых. Собрав тех, кто выжил, они добрались до относительно безопасной Плацентии. Лонг прибыл через несколько часов и привел с собой около тысячи легионеров.

Аврелия попыталась представить, что происходило во время сражения, и не смогла сдержать дрожи.

– Там, наверное, была настоящая бойня.

– Страшная, – подтвердил Луций. – Точнее, так говорят мои товарищи.

– Ты не участвовал в сражении при Требии?

Воин нахмурился.

– К своему стыду должен признаться, что не участвовал, госпожа. Я гонец и вынужден часто отсутствовать. Боги отвернулись от меня, не позволив принять участие в том сражении…

– Или, наоборот, тебе очень повезло.

– Возможно, госпожа, ты действительно так считаешь, – криво ухмыльнувшись, ответил он, – но я жалею, что не бился с врагом рядом со своими товарищами.

– В том, чтобы исполнять свой долг, нет позора, – возразила Атия. – Ты должен гордиться тем, что сделал сегодня. Наша жизнь превратилась в настоящий кошмар с тех пор, как мы узнали о событиях в Цизальпийской Галлии. И, хотя война еще не закончилась, мы испытали искреннее облегчение, получив известие, что наши мужчины живы.

Луций поклонился.

– Ты задержишься у нас, чтобы отдохнуть и подкрепиться?

– Спасибо, госпожа. Я буду рад горячей еде, но потом мне нужно будет вас покинуть. Я должен вернуться в Рим. Сенат приготовил донесения для Лонга и Сципиона.

– Агесандр, отведи Луция в столовую, – велела Атия. – Скажи Юлию, чтобы принес ему все самое лучшее, что есть у нас на кухне.

Аврелия смотрела вслед уходящим Агесандру и Луцию, и сердце у нее запело. Квинт и отец живы! Она подумала про Флакка и, наконец, поняла, что чувствует. Жаль, конечно, что он погиб, но особо она не переживала. Их помолвка разорвана, и, значит, она никому не обещана. Подняв голову, девушка обнаружила, что Гай за нею наблюдает. Аврелия покраснела, когда ее снова окатила волна желания. И ей стало стыдно… впрочем, совсем чуть-чуть.

– Как жаль, что Флакк погиб, – сказала мать. – Нам нужно в ближайшее время отправиться в Капую, чтобы почтить его память жертвоприношением Марсу.

Аврелия кивнула, старательно делая вид, что переживает. Однако все ее мысли были про Гая, и ей в голову пришла безумная мысль. А что, если удастся завоевать его расположение?

Но следующие слова Атии разрушили ее фантазии:

– Через некоторое время мы должны возобновить поиски подходящего мужа для тебя.

Аврелия наградила мать ядовитым взглядом, но, к ее счастью, Атия его не заметила. Она ушла в домашнее святилище, чтобы вознести благодарственную молитву за новости, которые принес Луций.

– Не волнуйся, – сказал Гай. – Атия найдет для тебя достойного человека.

– Правда? Их интересуют только богатые и важные женихи, – сердито возразила Аврелия. «А мне нужен человек, похожий на тебя», – подумала она, но не осмелилась произнести эти слова вслух.

Глава 4

Виктумула, Цизальпийская Галлия

Ганнон испытал настоящее восхищение своим копейщиком. Богу оказался крепче, чем тот мог себе представить. Он выдерживал пытки офицера и отвечал на вопросы, только когда больше не мог выносить боль. Каким-то непостижимым образом Богу умудрялся выдавать лишь обрывки нужных тому сведений, а это означало, что его мучитель продолжал над ним измываться. Он с огромным рвением и удовольствием вырывал острыми щипцами ногти Богу. Красноватая сукровица сочилась из буквы «Б» на лбу копейщика, все тело покрывали ожоги. Время от времени офицер вонзал раскаленный прут в обе его раны. Через несколько часов пленника начали оставлять силы, он ослабел от кровотечения и непрекращающейся боли и потерял сознание. Два ведра воды немного привели его в чувство, но недостаточно, чтобы он выдержал еще один допрос. Богу висел на веревках, уронив на грудь голову, точно забытая кукольником марионетка. «Если он доживет до рассвета, это будет настоящим чудом», – с горечью подумал Ганнон. Впрочем, здесь, в подвале, где не было окон, определить, какое сейчас время суток, не представлялось возможным.

Ганнон понимал, что еще до того, как Богу умрет, ему самому предстоит испытать такие же муки. Железные пруты ждали своего часа; легионеры наблюдали за происходящим; раб был готов переводить. Офицер ушел, пообещав скоро вернуться. Ганнон уже не сомневался, что его судьба решена. Внутри у него все сжалось от страха, заставив забыть о пульсирующей боли в плечах, – по крайней мере, на мгновение. Он уже не чувствовал рук начиная от запястий. Впрочем, это не имело значения. Юноша знал, что скоро умрет и что его последние часы будут наполнены жестокими страданиями. И позором – поскольку он сомневался, что сможет выносить боль так же стойко, как Богу. И почему он не погиб во время сражения? Смерть в бою не так страшна…

Снаружи послышались шаги, громко заскрипела дверь, и на пороге появился улыбающийся офицер. По спине Ганнона потекли ручейки холодного пота.

– Так-то лучше. – Офицер похлопал себя по животу. – Я проголодался, точно дикий зверь. Но теперь снова готов приняться за дело.

Дело? «Ты проклятое чудовище!» – подумал Ганнон.

Триарии обменялись завистливыми взглядами – никто не предложил им сходить подкрепиться.

– У нас мало еды, но за подходящую цену можно получить мясо и сыр. – Офицер насмешливо посмотрел на Ганнона. – Представляешь такое?

– Я не голоден.

Офицер мерзко рассмеялся и махнул рукой в сторону Богу.

– И неудивительно. Он всем испортил аппетит. Но ты ведь хочешь пить?

Во рту у Ганнона так все пересохло, что глотка стала похожа на русло реки в разгар лета, однако он не произнес ни слова.

Римлянин взял со стола красный глиняный кувшин и поднес к губам Ганнона.

– Пей.

«Это моча», – подумал Ганнон и сильнее сжал губы.

Офицер наклонил кувшин, из которого вытекло немного жидкости. Карфагенянин удивился, не уловив отвратительного запаха, и жажда взяла над ним верх. Сделав глоток, он обнаружил, что в кувшине теплая, затхлая, но вода. Офицер влил ему в рот немного, однако юноша не успел все проглотить, и вода попала в дыхательное горло. Он отдернул голову, закашлялся, и его плечи тут же пронзила страшная боль.

Офицер рассмеялся.

– Хватит?

Ганнон понимал, что ему дали напиться только затем, чтобы он смог выносить новые пытки, но он страдал от жажды, и ему было все равно.

– Еще.

Он сумел сделать всего три глотка, прежде чем офицер убрал кувшин от его губ.

– Хорошо, займемся делом. – Обмотав руку куском ткани, чтобы защититься от жара, он провел пальцами по железным прутьям, торчавшим из жаровни. – С какого начнем?

Когда римлянин вытащил длинный прут с буквой «Б» на конце, триарии дружно засмеялись. А Ганнон подумал, что от ужаса не сумеет контролировать свой кишечник. Только не такой страшный позор, пожалуйста!

– Нет, для этой штуки еще рано.

Офицер взял другой прут, точнее, обычную кочергу, конец которой раскалился добела, и несколько мгновений с довольным видом его рассматривал.

«Эшмун, – мысленно взмолился Ганнон, – поделись со мной своей силой, ибо я слаб». Он напрягся, когда офицер направился к нему. Богу рассказал достаточно про армию Ганнибала, что еще им нужно?

Не говоря ни слова, офицер поднял руку и приложил кочергу к левой подмышке Ганнона.

Потрясение от того, что он даже ничего не спросил, наполнило Ганнона, но обжигающая боль была гораздо хуже. С его губ сорвался пронзительный вопль; не в силах контролировать себя, юноша попытался отодвинуться подальше от своего мучителя, но суставы уже практически не действовали, и он рухнул прямо на раскаленную кочергу.

– А-а-а-а-а! – закричал Ганнон, оттолкнувшись от пола пальцами ног.

Офицер усмехнулся и снова прижал кочергу к телу карфагенянина, который уже не мог никуда отодвинуться. Он услышал шипение, в следующее мгновение почувствовал запах горящей плоти и снова закричал. К его невероятному стыду, мочевой пузырь не выдержал; теплая моча промочила одежду и потекла по ногам.

– Смотрите, гугга обмочился! – прохрипел офицер и сделал шаг назад, чтобы получше рассмотреть дело рук своих.

Ганнон призвал на помощь все силы и остатки гордости.

– Подойди поближе. Я пытался попасть на тебя, – с трудом выговорил он.

– Ах ты кусок дерьма! Вы только посмотрите, он еще не растерял боевой дух…

Ганнон наградил его яростным взглядом.

– Значит, ты командир этого червяка?

– Да.

– Ты слишком молод, чтобы командовать фалангой. Видимо, дела Ганнибала совсем плохи, если он позволил мальчишке вести за собой своих лучших воинов.

– Мы многих потеряли во время перехода через Альпы. – Ганнон не стал говорить, что Ганнибал прислушивается к мнению его отца.

Офицер презрительно фыркнул.

– Не сомневаюсь, что кое-кто из младших офицеров все-таки выжил, а также ветераны, доказавшие свою храбрость на деле.

Ганнон промолчал.

На лице офицера появилось хитрое выражение.

– В римской армии такие вопросы нередко решаются по знакомству. Сомневаюсь, что у вас иначе. Кто твой отец? Или брат? – Когда Ганнон не ответил, он поднес кочергу к его лицу.

Молодого человека снова охватил почти невыносимый ужас. «В конце концов, какое это имеет значение?» – подумал он.

– Моего отца зовут Малх.

– Какое у него звание?

– Он командир фаланги, как и я.

– Ты врешь.

– Нет, не вру.

– Ладно, разберемся с этим позже. – Он посмотрел на Богу. – Твой солдат не соврал про численность армии Ганнибала? Примерно тридцать тысяч солдат?

Ганнон понимал, что честный ответ не скажет офицеру ничего такого, что не узнают хорошие разведчики.

– Примерно, но армия Ганнибала постоянно увеличивается. К ней каждый день присоединяются все новые и новые галлы и лигурийцы.

– Отбросы, дикари, живущие племенами! Большинство из них родную мать продаст, если это будет им выгодно… – Офицер, погрузившись в размышления, принялся расхаживать по подвалу. – Насколько я понимаю, Ганнибалу нужно наше зерно?

– Да.

– А если мы ему его дадим?

Ганнон сомневался, что офицер наделен достаточной властью, чтобы открыть ворота города, и задал свой вопрос, потому что напуган. Это послужило ему некоторым утешением. Карфагенянин не имел ни малейшего представления о том, какая часть населения Виктумулы являлась гражданами Республики. Скорее всего большинство. Негражданам не было нужды прятаться за стенами города. Знают ли они, что их ждет, когда Виктумула падет? Ганнибал использовал новую и очень умную тактику, основанную на том, что Республика не полностью контролировала Цизальпийскую Галлию. Негражданам даровали жизнь, если те сдавались на волю победителя. Им говорили, что у Карфагена нет с ними разногласий, и отпускали. С другой стороны, захваченных в плен римлян казнили или продавали в рабство. Целью Ганнибала было посеять сомнения среди союзников римлян. Он еще только начал прибегать к данной стратегии, но возлагал на нее большие надежды.

Офицер наверняка понимает – или, по меньшей мере, предполагает, – что произойдет, когда армия Ганнибала ворвется в город. Ганнон решил, что стоит напустить страха на сукина сына; пусть знает, что его ждет мучительная смерть.

– Большинство горожан станут рабами, других казнят. Их собственность будет конфискована или уничтожена.

Его мучитель поджал побелевшие губы, триарии дружно зарычали от ярости.

– А что будет с теми, кто не является гражданами Республики?

– Им не причинят вреда. Карфаген не желает им зла.

Ганнон подумал, что Ганнибал очень умно это придумал.

– Вы слышали ублюдка? – вскричал офицер. – А у него есть характер…

– Позвольте мне им заняться, – взмолился косоглазый триарий.

– И мне! – добавил его товарищ.

Офицер принялся внимательно изучать лицо Ганнона. И, хотя страх пленника уже достиг заоблачных высот, молодой человек сумел ответить ему злобным взглядом. Несколько долгих мгновений ни тот, ни другой не опускали глаз.

– Я знаю гораздо более надежный способ заставить пса страдать, – сказал офицер. – Сильнее всего он разозлился, когда я назвал его рабом.

Непередаваемый ужас наполнил Ганнона, когда римлянин вытащил из жаровни прут с буквой «Б». Только не это, боги, прошу вас! Баал Хаммон, защити меня! Мелькарт, сделай что-нибудь!

Однако его мольбы оказались напрасными.

– Это нанесет самый страшный удар по твоей гордости, верно, гугга? – размахивая прутом, офицер направился к Ганнону. – Тебе ведь придется до конца жизни носить клеймо раба.

Больше всего на свете Ганнон жалел, что в руках у него нет меча, которым он проткнул бы своего мучителя насквозь. Но меча не было, и он сжал зубы, приготовившись к самой страшной боли, какую ему доводилось испытывать.

Офицер посмотрел на триариев.

– Разумеется, через несколько часов он отправится в царство Аида, но это не важно.

Хохот солдат оглушил Ганнона, который не мог отвести глаз от приближающейся буквы «Б».

И страх победил.

– Не делай этого. Я сохранил тебе жизнь.

– В каком смысле? Ты спятил? – вскричал офицер, но его рука замерла в воздухе.

– Около недели назад ты и твои солдаты попали в засаду недалеко от вашего лагеря. Столкновение получилось яростным, и многие твои люди погибли. Ты отступал, когда я тебя догнал. И я подарил тебе жизнь, хотя мог убить.

Когда на лице офицера появилось потрясение, Ганнон вознес молитву богам, чтобы тот не узнал, что на самом деле он спасал жизнь Мутту.

Похоже, на сей раз боги ответили на его мольбу, потому что офицер улыбнулся.

– Клянусь Юпитером, ты там действительно был! Иначе откуда бы тебе знать такие подробности?

– Я прошу только о быстром конце, больше мне ничего не нужно, – поспешил сказать Ганнон.

В подвале повисла тишина.

Пусть он меня убьет. Пожалуйста.

– Тебе следовало меня убить. Я бы с тобой так и поступил, – заявил офицер, и жестокая улыбка искривила его губы. – Впрочем, твои слова ничего не меняют. За то, что вы заявились на наши земли, вы, ублюдки, заслуживаете самой страшной кары. Держите его, – приказал он. – Он будет вырываться и лягаться, как мул.

Ганнон постарался прогнать разочарование и страх и рискнул сделать совсем уж безумную ставку.

– Им не нужно меня держать, – сказал он. – Я смогу вытерпеть боль.

Офицер удивленно приподнял брови.

– Крысеныш смирился со своей судьбой.

Римлянин старательно прицелился в самый центр лба Ганнона. Невыносимый жар раскаленного прута ударил Ганнону в лицо, но он замер, а потом, в самый последний момент, дернул головой вверх и влево. Офицер выругался, но уже не смог остановиться, и буква «Б» отпечаталась справа на шее Ганнона, сразу под челюстью.

Послышалось шипение, и перед его глазами заплясали искры; волны боли стекали от шеи к груди, проникали в мозг. Юноша выругался, потому что предательский мочевой пузырь снова его подвел. Потом у него подкосились ноги, и плечевые суставы приняли на себя вес тела. Однако эта боль не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал, когда железо соприкоснулось с плотью. Запах паленого мяса наполнил ноздри Ганнона и застрял в горле. Его вырвало, но на губах осталось всего лишь несколько капель вонючей жидкости. А потом он начал падать в бездонный колодец; на его дне маячило смутно различимое, перекошенное от ярости лицо офицера, который что-то кричал, но Ганнон не разбирал слов. Он хотел ответить, сказать: «Я не раб», но не смог произнести ни звука. В этот момент хлопнула дверь, и послышались новые громкие голоса, тоже неразборчивые.

Ничего не понимая, Ганнон провалился в небытие.

Бостара переполняла ярость, когда он смотрел на Виктумулу, лежащую в четверти мили от того места, где он стоял. Город был полностью окружен крошечными, точно муравьи, фигурками людей. Воздух вибрировал от топота ног по твердой земле и громких приказов – солдаты занимали позиции для атаки. То и дело, с равными промежутками, слышался звон легких баллист, стрелявших по бастионам. С гулким грохотом падали камни, потом раздавались крики. Отряды балеарских пращников в тонких туниках стояли у стен, осыпая их градом снарядов. По дороге к городу приближались большие отряды галлов, которые распевали боевые песни и дудели в рога, создавая оглушительное крещендо звуков. Окруженный старшими офицерами и группой скутариев, своих лучших воинов-пехотинцев из Иберии, Ганнибал наблюдал за военными действиями, сидя на лошади в двухстах шагах от ворот города. Оставшиеся в живых слоны стояли неподалеку, чтобы одним своим присутствием вселить в неприятеля страх.

После только что произнесенной вдохновляющей речи Ганнибала Бостар мечтал только об одном: находиться среди галлов, подступавших к стенам Виктумулы с лестницами в руках, или с теми, кто пытался разбить тараном ворота из массивного дуба. Ганнибал высоко оценил воинов своей армии, сказал, что гордится мужеством, с которым они преодолели все трудности по пути сюда. И что он восхищен их дисциплиной, храбростью и силой духа. Он добавил, что может отплатить им за верность только одним способом – остаться с ними до конца.

«Я сделаю все ради вас, моих солдат, – крикнул полководец. – Разделю с вами любые испытания. Буду спать на той же жесткой земле, сражаться с теми же врагами и проливать свою кровь. И, если потребуется, отдам за вас жизнь!» Его последние слова глубоко тронули Бостара, и по реву, которым они были встречены, он понял, что они произвели такое же впечатление на всех, кто их слышал. После этого больше всего на свете Бостар хотел пойти в атаку на врага. Однако он и его копейщики получили приказ остаться в резерве. Как и в сражении при Требии, Ганнибал берег ветеранов. Они приняли участие в столкновении по пути к городу, и всё. Бостар сжал рукоять меча. Надеюсь, я повстречаю парочку римлян, которых смогу прикончить, когда мы войдем в город. Он отчаянно мечтал пролить кровь врага не только из-за зажигательной речи Ганнибала.

Ему стоило огромного труда смириться с известием о смерти Ганнона, когда пришло сообщение, что его брат утонул, и потребовалось несколько месяцев, чтобы боль постепенно отступила. И почему только боги не забрали Сафона, другого его брата, с которым у него были не слишком хорошие отношения? То, что он неожиданно смог воссоединиться с Ганноном, Бостар считал самым невероятным даром богов, но он почти сразу снова его потерял, и ему казалось, что это жестоко.

– О чем задумался? – услышал он глубокий, сиплый голос и резко повернул голову.

Перед ним стоял невысокий, но очень красивый офицер в пилосе[5], украшенном алым конским волосом. Металлическая кираса, отделанная золотом и серебром, защищала грудь и живот; юбка из кожаных полос скрывала пах. Под доспехи он надел красную тунику с короткими рукавами и толстый жилет, на перевязи на плече висел гладиус. Люди вокруг Бостара заулыбались и принялись ему салютовать.

– Отец, – сказал Бостар и уважительно опустил голову.

– Когда я подошел, мне показалось, что ты находишься где-то очень далеко, – сказал Малх. – Бьюсь об заклад, что ты думал про Ганнона.

– Разумеется.

– Я тоже постоянно о нем думаю. – Малх почесал крутой завиток седых волос, выбившийся из-под войлочной подкладки шлема. – Нам остается только надеяться, что он умер, как герой.

«Слабое утешение», – грустно подумал Бостар, но промолчал.

– Было бы неплохо узнать, что с ним произошло, – вместо этого сказал он.

Малх поморщился.

– Речь Ганнибала так вдохновила галлов на подвиги, что вряд ли тебе удастся найти хотя бы одного живого римлянина, когда город падет.

– Это одна из причин, по которой я хотел принять участие в первой атаке, – прошептал Бостар.

– Ты же знаешь, почему Ганнибал послал галлов вперед, – вздохнув, сказал Малх. – Нарушить его приказ было бы не слишком разумно с твоей стороны, какие бы благородные причины тобой ни руководили. Мы всегда должны ставить нужды армии выше своих.

Бостар понимал, что отец прав, но ему было трудно это принять, хотя он и старался изо всех сил. Он не сомневался, что Ганнон пытался собрать сведения, которые могли бы оказаться полезными для Ганнибала. И, если бы ему сопутствовал успех, он бы сделал первый шаг в том, чтобы вернуть себе его расположение. Но Ганнон погиб. А теперь Бостар лишится шанса узнать, что произошло с его младшим братом. Он заставил себя прогнать гнев. Ганнибал – их командир и лучше знает, как следует действовать.

– Да, отец.

– Боги даруют, и они же забирают. Но, по крайней мере, сегодня мы сможем отомстить римлянам. – Малх поджал губы и заговорил громче. – Чтобы остальные города поняли, что сопротивление бесполезно, Ганнибал приказал убить каждого гражданина за стенами Виктумулы, даже если город решит сдаться.

Его слова вызвали бурю восторга у копейщиков Бостара.

Бостару никогда не нравились приказы подобного рода – в отличие от Сафона, – но от мысли, что, возможно, пришлось вынести Ганнону, у него вскипела в жилах кровь, и он повернулся к своим солдатам.

– Галлы должны оставить в живых хотя бы нескольких римлян.

– Да! – взревели копейщики. – Убить их! Убить их! Убить их!

Их вопль подхватила фаланга, стоявшая на некотором расстоянии справа. Бостар поднял руку, приветствуя их командира. Мутт помахал ему в ответ. После исчезновения Ганнона он стал временным командиром фаланги.

– Эти парни будут сражаться за место под солнцем, – сказал Малх. – Если хотим довести нашу миссию до победного конца, мы должны преподать римлянам жестокий урок. Милосердие по отношению к их городам и пленным, которых мы захватим, не заставит врага сдаться.

Малх тоже не получал удовольствия от необходимости убивать мирных жителей, однако понимал, что это нужно для победы. «Почему же Сафон другой?» – подумал Бостар.

– Именно по этой причине Ганнибал отправил вперед людей вроде Сафона, – сказал отец, как будто прочитал его мысли.

Бостар промолчал. Малх наградил его пронзительным взглядом.

– Да уж, вы с ним вечно ссоритесь. Ганнибал знает, что ты мастер в других вещах, и никогда не забудет, как ты спас ему жизнь в битве при Сагунте. Он призовет тебя в будущем. Но это не означает, что он не нуждается в Сафоне.

– Я понимаю.

В глубине души Бостар хотел, чтобы все сложилось иначе. Чтобы в плен попал и погиб Сафон, а не Ганнон. Такие мысли и раньше приходили ему в голову, но до сих пор не были такими настойчивыми.

– Может быть, вы оба отнесетесь к тому, что сейчас происходит, как к возможности продвинуться вперед. И немного сблизиться.

«Отец представления не имеет, какая пропасть нас разделяет», – с горечью подумал Бостар.

Их разногласия начались более полутора лет назад, когда они покинули основной лагерь Ганнибала в Южной Иберии. Вражда слегка притупилась во время всеобщего ликования после победы при Требии, но вскоре все вернулось на круги своя. Сафон был готов пойти на все и ни перед чем не останавливался, рассчитывая стать одним из любимчиков Ганнибала. А его жажда проливать кровь римлян казалась неистребимой.

Однако Бостар испытывал угрызения совести, потому что, в конце концов, Сафон был его братом. Единственным оставшимся в живых братом, который спас его в Альпах, – несмотря на то, что совсем не хотел этого делать. Бостар поклялся себе, что обязательно отдаст ему долг, но до тех пор ему приходилось притворяться – ради отца. Может быть, как следствие, их отношения станут теплее.

– Я с ним поговорю, отец, обещаю.

– Ганнону это понравилось бы.

– А еще он был бы доволен, если бы мы достойной жертвой облегчили ему путь в мир Аида, – ответил Бостар и бросил на стены Виктумулы безжалостный взгляд.

– Думаю, это мы можем ему обещать, – проревел Малх.

Ганнон пришел в себя и обнаружил, что лежит на полу и дико кричит. Боль, непрекращающаяся пульсация в районе шеи, была еще сильнее, чем прежде, и все остальное отступило. Она пожирала Ганнона, точно пламя сухое дерево, и он мечтал только об одном – чтобы она прекратилась.

– Помогите, – пробормотал он. – Помогите.

Ему ответил чей-то мягкий голос.

Ганнон его не узнал, и озадаченный этим, открыл глаза. Вместо офицера-римлянина он увидел наклонившегося над ним смуглого мужчину, который показался ему отдаленно знакомым.

– К-кто ты? – облизнув губы, спросил он.

– Меня зовут Бомилькар.

– Бомилькар? – Ганнон ничего не понимал, но уже в следующее мгновение его снова поглотил мрак.

Очнувшись, он почувствовал, как что-то холодное льется ему в рот. Вода. Ганнон резко раскрыл глаза. Бомилькар наклонился к нему, держа у его губ чашу. Юноша испытывал всепоглощающую жажду, но его охватил ужас, когда он представил, какая боль его ждет, если он попытается сделать глоток.

– Ты должен попить, – настаивал Бомилькар.

Ганнон видел, как умирали люди от жажды жарким летом в Карфагене, и заставил себя сделать маленький глоток. Горло пронзила страшная боль, но удовольствие от утоления жажды заставило ее немного отступить, и он пил, пока уже больше не мог проглотить ни капли. Потом юноша растянулся на холодном камне, не понимая, куда подевались офицер и его солдаты, но он так устал, что его это почти не беспокоило. Ганнон закрыл глаза.

– Проснись, тебе нельзя сейчас спать!

Юноша почувствовал, что кто-то взял его за руку, и его шею окатила новая волна ослепительной боли.

– Боги, как же больно! Оставь меня в покое! – прорычал он.

– Если хочешь жить, ты должен встать.

Ганнон, наконец, уловил напряжение в голосе Бомилькара и искоса на него посмотрел.

– У тебя карфагенское имя.

– Да. Меня привели сюда, чтобы я переводил слова твоего товарища, помнишь?

Медленно, мучительно Ганнон все вспомнил.

– Ты раб?

По лицу Бомилькара пробежала тень.

– Да.

– Тебя прислали сюда, чтобы ты выяснил, что я знаю? – с подозрением спросил Ганнон.

За дверью послышались какие-то звуки. Кричал мужчина.

Бомилькар быстро взглянул на дверь, но через некоторое время шум стих, и он немного расслабился.

– Нет, я здесь, чтобы помочь тебе выбраться.

– Я… я не понимаю.

– Ты можешь сесть? – Бомилькар протянул к нему обе руки.

Пытаясь понять, что происходит, Ганнон помог ему усадить себя и сразу увидел Богу, висевшего на своих путах. Не вызывало ни малейших сомнений, что он мертв. «Доброго тебе пути, увидимся в другом мире», – мимолетно подумал Ганнон. В следующее мгновение он перевел глаза на жаровню, которая уже остыла. Видимо, прошло несколько часов с тех пор, как римский офицер над ним измывался.

– Где римляне?

– Ушли защищать город.

Ганнон испытал потрясение, которое тут же сменила надежда.

– Здесь армия Ганнибала?

– Да. Римляне вышли ему навстречу, но он остановил их на дороге. Сотни легионеров убиты, многие совсем рядом с городом. Армия Ганнибала наступает со всех сторон и значительно превосходит числом гарнизон. Очень скоро наши солдаты займут бастионы.

Наши люди. В голове у Ганнона все перепуталось, в мыслях царил настоящий хаос. Он не сомневался, что его братья Бостар и Сафон будут в авангарде наступления.

– Сколько времени я здесь?

– День и две ночи. Мы должны уходить. Пера поклялся вернуться и убить тебя, когда станет ясно, что город не выстоит.

– Пера?

– Офицер, который тебя пытал.

– Значит, ты действительно пришел сюда, чтобы меня освободить? – прошептал Ганнон.

– Конечно. Ты же карфагенянин, как и я. Но, если мы не поспешим, все будет напрасно.

Сердце молодого человека наполнилось радостью и благодарностью.

– Спасибо тебе.

– Не за что, – ответил Бомилькар, протягивая руку. – Встать можешь?

У Ганнона от страшной боли кружилась голова, но желание жить оказалось сильнее. Он схватился за руку раба и позволил ему поставить себя на ноги. Только сейчас юноша заметил в другой руке Бомилькара гладиус.

– Где ты его добыл?

Бомилькар подмигнул ему с заговорщическим видом.

– Взял у стража, стоявшего около двери – после того, как разбил ему голову амфорой, а потом перерезал горло его же собственным кинжалом. – Он протянул Ганнону меч. – Мне достаточно ножа. Ты умеешь с ним обращаться?

Ганнон быстро протянул руку, и его пальцы сомкнулись на рукояти. Меч оказался тяжелее его собственного, но, боги, как же хорошо было снова держать в руках оружие… Впрочем, он понимал, что в его нынешнем состоянии вряд ли сможет стать достойным противником легионерам. Ганнон уже собрался отдать меч Бомилькару, когда увидел в его глазах восхищение. Для него появление армии Ганнибала у ворот города было даром богов. И Ганнон промолчал. Несмотря на раны, он имел больше шансов в сражении, чем Бомилькар, который, скорее всего, впервые в жизни прикоснулся к такому оружию.

– Давай, покажи мне ублюдка-римлянина.

Бомилькар улыбнулся.

– Если Баал Хаммон на нашей стороне, в этом не будет необходимости.

– Ты что задумал?

– Я принес такой же, как у меня, плащ. Когда ты наденешь его, люди перестанут обращать на нас внимание. – Стараясь не прикасаться к ране, Бомилькар накинул плащ на плечи Ганнона, потом надел капюшон ему на голову, и тот скрыл его шею. – Мы пойдем к главным воротам. Там сосредоточены основные силы Ганнибала. Они пытаются разбить их тараном, а катапульты устроили настоящий хаос среди защитников на стене.

– Но мы же не можем просто стоять на улице и ждать, когда они ворвутся в город.

– Нет, конечно. Рядом с воротами есть конюшня, которая принадлежит постоялому двору. Совсем рядом. Мы спрячемся в сарае, где хранится сено. Как только наши войдут в город, мы выйдем, и ты назовешься.

– Это легче сказать, чем сделать, – ответил Ганнон, вспомнив рассказы Бостара о безумии, которое охватило солдат Ганнибала, когда пал Сагунт в Иберии. Их вполне могли убить в разразившемся хаосе. Он видел, что Бомилькар его не понял, однако объяснять не стал. – Но это лучшее, что мы можем предпринять. Показывай дорогу.

– Я постараюсь идти как можно медленнее, а ты держись поближе ко мне. – Бомилькар осторожно прокрался к распахнутой двери и выглянул наружу. – Никого.

Не веря в то, что ноги ему подчиняются, Ганнон последовал за ним. Острая боль в шее немного отступила, возможно, от того, что его охватило возбуждение, или от страха. Ганнон не знал ответа, но молил богов, чтобы они не оставили его в своей милости, а если придется сражаться, дали силы противостоять врагу.

Стоявшая в алькове снаружи тусклая мерцающая лампа проливала свет на мертвого легионера, который лежал в расползающейся луже крови, и Ганнон испытал мрачное удовлетворение, когда увидел изумление на лице косоглазого триария. Он надеялся, что ему представится возможность поквитаться с Перой и оставшимися легионерами. «Не спеши, – вмешалась более здравомыслящая часть его сознания. – Ты и с ребенком не справишься, не говоря уже о полном сил солдате». Сейчас главная задача состояла в том, чтобы выжить. Отбросив в сторону жажду мести, Ганнон осторожно обошел лужу крови.

Сырой коридор тянулся от его камеры мимо еще нескольких дверей. Юноша остановился около одной из них и прислушался. Через пару мгновений он уловил едва различимый стон. «Какой еще несчастный находится за дверью?» – подумал он.

– У нас нет времени помогать другим узникам, – прошипел Бомилькар.

Постаравшись не думать о судьбе неизвестного пленника, Ганнон пошел дальше. Каждый шаг причинял ему невыносимые страдания, но он упрямо передвигал ноги, заставляя себя не останавливаться. Поспевать за Бомилькаром было трудно, и Ганнон попросил его немного передохнуть в конце коридора. Гладиус оттягивал ему руку, точно был сделан из свинца, но молодой человек продолжал крепко сжимать его в руке.

Наконец, Бомилькар повернул налево и, показав Ганнону, чтобы тот оставался на месте, осторожно поднялся по каменной лестнице. Вскоре он вернулся, и вид у него был довольный.

– Все так же, как когда я сюда вошел. На посту только один стражник, остальных отослали защищать город.

– Почему он тебя пропустил?

– Я сказал, что Пера приказал мне доставить сообщение стражнику у твоей двери. – Он снова подмигнул Ганнону. – Он ничего не заподозрит, пока мой ножичек не перережет ему глотку.

– Я тоже пойду, – запротестовал Ганнон.

– Нет. Лучше я один. Жди здесь, я тебя позову.

Рана Ганнона начала пульсировать с новой силой, и он смог найти в себе силы, только чтобы кивнуть.

Передвигаясь тихо, точно кошка, Бомилькар исчез на лестнице.

Стараясь не обращать внимания на отчаянно бьющееся сердце, Ганнон прислушивался к тому, что происходило наверху. Тихие голоса, оба добродушные, потом приглушенный смех, стук подбитых гвоздями сандалий по полу, вопрос – и крик, который тут же стих. Упало что-то тяжелое, и снова воцарилась тишина.

Кто умер? Не зная, что произошло, Ганнон поднял гладиус и приготовился встретить смерть с оружием в руках. Когда появился Бомилькар, он с облегчением выдохнул.

– У тебя получилось!

– Вонючий пес даже не понял, что его убило, – в голосе Бомилькара слышалось удивление. – Жаль, что я не сделал этого давным-давно.

Ганнон сумел выдавить из себя ободряющую улыбку.

– В армии Ганнибала у тебя будет много возможностей отточить свое мастерство. Такого воина, как ты, там примут с распростертыми объятиями.

Бомилькар с довольным видом посмотрел на него, но сказал:

– Нам нельзя стоять на месте.

На верхней площадке лестницы имелась маленькая квадратная комната стражи. У одной стены стояла пара пустых коек, в очаге тлели толстые поленья, в разных углах были расставлены масляные лампы. Рядом с очагом лежали бронзовые горшки и кухонные принадлежности, буханки плоского хлеба и кусок мяса. Стражник, которого оставили караулить темницу, растянулся на спине перед огнем, будто обнимая ногами табурет. Из глубокой раны на его шее все еще текла кровь.

Они обошли тело и направились к единственной двери, ведущей наружу. Когда Бомилькар собрался ее открыть, внутри у Ганнона все сжалось. Кто знает, что ждет их там? Карфагенянин заметил его сомнения.

– Мы поднимемся еще по одной лестнице и выйдем во двор перед домом, где расквартирован гарнизон. Там никого нет, всех отправили сражаться на стены.

– Но на воротах наверняка стоят стражники?

– Один.

– Нам придется его убить.

– Это слишком опасно. На улице за воротами всегда много народа. Но рядом с тюрьмой находится кладовая. Мы возьмем по амфоре с ацетумом и скажем, что нам приказали отнести их солдатам на передовой.

– Я должен буду снять капюшон. А вдруг он увидит мою шею?

Бомилькар нахмурился и задумался.

– Он стоит справа от входа и ничего не заметит.

Понимая, что другого пути нет, Ганнон кивнул, мысленно умоляя богов о помощи. Потому что она была им очень нужна – любая.

После того как он столько времени провел в подвале без окон, Ганнон почувствовал себя немного странно, когда вышел во двор. Холодный воздух жалил рану, но одновременно заставил боль немного отступить. Юноша окинул взглядом мощеный двор, окруженный по периметру бараками. Нигде никого. Небо у него над головой было окрашено в темно-красные и розовые тона. Уже наступило раннее утро, и солнце, наконец, заняло свое законное место, обещая грядущее кровопролитие. Бомилькар показывал дорогу, и вскоре они оказались в небольшом хранилище, где взяли по маленькой амфоре. Ганнон споткнулся, когда пристраивал свою на плече, и все его тело мгновенно наполнила сильная боль.

– Теперь он не увидит.

Бомилькар с одобрением на него посмотрел.

– Хорошая мысль. Ты сумеешь дойти до первого угла? Там можно отдохнуть.

– Мне придется.

Ганнон напряг колени, чтобы удержаться на ногах. Я должен туда добраться.

Не говоря больше ни слова, они пересекли по диагонали двор и направились к главным воротам. Бомилькар не стал останавливаться, когда они к ним подошли, Ганнон с трудом держался на ногах и смотрел в землю прямо перед собой. С каждым новым шагом гладиус, который он спрятал под туникой, под мышкой, казалось, вот-вот выскользнет из-под руки. Ему оставалось только сильнее прижать его к боку и молить богов о милости.

– Куда собрались? – послышался сердитый голос.

– Мы несем немного ацетума для бойцов на бастионы, господин, – ответил Бомилькар.

– По чьему приказу?

– Одного из центурионов, господин. Я не знаю его имени.

На мгновение стражник погрузился в молчание.

– Тогда поторопитесь! Мои товарищи наверняка умирают от жажды.

Пробормотав слова благодарности, Бомилькар свернул налево; Ганнон, который видел только ноги и калиги стражника, едва поспевал за Бомилькаром, но, несмотря на сильную боль, не осмеливался замедлить шаг. Он чувствовал, как глаза солдата буравят ему спину, и его начала охватывать паника, но он постарался ее прогнать.

– Эй!

Ганнон чуть не уронил амфору.

– Не останавливайся. Делай вид, что ты не слышал! – прошептал Бомилькар, не поворачивая головы. – Он не может оставить пост.

– Эй, ты! Раб!

Они продолжали идти дальше. Десять шагов, потом двадцать. Стражник выругался, но не стал их догонять. Когда Бомилькар свернул направо, на более широкую улицу, Ганнон не сдержал радостный возглас. Его рана и мышцы шеи отчаянно протестовали, и он чувствовал, как что-то течет на тунику. Завернув за угол, он разжал пальцы, державшие амфору, но Бомилькар успел ее подхватить, прежде чем она ударилась о землю.

– Осторожнее! Если она разобьется, ты привлечешь к себе внимание. И твой меч тоже. – Он засунул выскользнувший гладиус обратно под тунику Ганнона.

– Прости.

Молодой человек прислонился к стене, чувствуя, что ему наплевать. Все силы у него уходили лишь на то, чтобы не упасть на землю.

Бомилькар заглянул за угол.

– Нам везет. Стражник стоит на месте.

– Хорошо. Я все равно не смог бы от него убежать. – Несмотря на холод, по лицу Ганнона стекал пот.

– В таком состоянии тебе не добраться до постоялого двора. Я избавлюсь от амфоры, а ты надень капюшон и жди здесь.

Ганнон не спорил, он даже не заметил, как Бомилькар ушел. Он закрыл глаза, сражаясь с приступами тошноты, которые сменяла острая боль, пожиравшая тело. Юноша смутно слышал испуганные голоса людей, проходивших мимо по улице, а еще имя «Ганнибал», произнесенное несколько раз. «Всё так, ублюдки, – подумал Ганнон. – Он скоро за вами придет».

– Готов?

Ганнон вздрогнул от неожиданности, услышав вопрос Бомилькара.

– Что ты сделал с амфорами?

– Оставил в конце переулка, – в голосе Бомилькара прозвучало беспокойство. – Ты сможешь идти дальше?

Ганнон собрал остатки сил и выпрямился.

– Я здесь не останусь.

– Хорошо. – Зубы карфагенянина сверкнули в широкой улыбке. – До постоялого двора двести пятьдесят шагов. Мы пойдем очень медленно. Притворись рабом. Ни на кого не смотри.

Сжав зубы, Ганнон поплелся за своим спасителем. Ему показалось, что они шли целую вечность. По большей части люди спешили оказаться как можно дальше от ворот, мужчины уводили жен и семьи подальше от сражения. Рабы бежали за ними, нагруженные добром своих хозяев, или вели за собой мулов с едой и одеялами. «Куда они все идут?» – промелькнул вопрос в голове Ганнона. Им не спастись. Город наверняка окружен. Несколько солдат быстро шагали в том же направлении, что и они, но были погружены в обсуждение происходящего и не обратили на них внимания. Ганнона это обрадовало; он понимал, что в сражении с ними у него не будет ни единого шанса. Вес амфоры отвлек его от боли в шее, но сейчас она вспыхнула с новой силой, окатывая все тело обжигающими волнами, которые добирались даже до пальцев ног. Перед глазами у него то и дело вспыхивали ослепительные искры, и он изо всех сил старался удерживать рвоту. У него так кружилась голова, что он не слишком отчетливо видел перед собой Бомилькара, и, собрав оставшиеся силы, пытался удерживать в поле зрения спину карфагенянина. Ганнон считал шаги десятками, каждый раз ставя перед собой новую цель, и, когда ему сопутствовал успех, радовался так, будто пробежал милю; но к тому времени, когда Бомилькар остановился, он уже едва держался на ногах.

– Мы почти пришли. Еще пятьдесят шагов, и мы на месте.

Ганнон посмотрел в конец улицы и увидел слева дом с вывеской, изображавшей мужчину с луком и стрелами, и надписью «Приют охотника».

– Это он.

Они уже отчетливо слышали шум сражения, и сердце Ганнона наполнилось ликованием. Глухой грохот говорил о том, что солдаты Ганнибала атакуют ворота при помощи тарана. Более тихие звуки означали, что катапульты осыпают бастионы каменными снарядами. Кричали мужчины. Но самое главное – до них доносился звон оружия. Значит, Ганнибал уже здесь!

– Ты слышишь?

Бомилькар нахмурился.

– Что?

– Звон металла, соприкасающегося с металлом. Это означает, что солдаты Карфагена добрались до бастионов. Нам нужно поспешить. Мы должны где-нибудь спрятаться, пока они не очистили улицы возле ворот.

Бомилькар быстро оглядел улицу, потом взял Ганнона за правую руку и, положив ее себе на плечо, прижал своей правой рукой.

– Я смогу, – запротестовал юноша, но карфагенянин не обратил на его слова ни малейшего внимания.

Благодарный за помощь Ганнон не стал больше возражать. Он почти не помнил конца их путешествия. Мимо, хромая, прошла пара раненых солдат, направлявшихся к лекарю. Ребенок бросил на странных рабов удивленный взгляд. Конюх в конюшне посмотрел с подозрением, но тут же расслабился, когда Бомилькар вложил ему в ладонь несколько монет. Сарай, заполненный сеном. Заржала лошадь. И больше ничего.

Солдаты из фаланги Сафона радостно завопили, когда ворота треснули, а потом упали внутрь. В воздух поднялись тучи пыли от разбитых деревянных планок, галлы бросили таран и с громкими криками, точно одержимые, ворвались в образовавшийся проход. Сотни их соратников, с нетерпением ждавших этого мгновения, последовали за ними. Вооруженные до зубов воины с обнаженной грудью, в туниках или кольчугах промчались за ворота и набросились на поджидавших их римлян. Сафон и его люди одобрительно взревели. Они войдут в город после того, как галлы раздавят потрясенных легионеров.

Сафона наполнило ослепительное чувство гордости. Он был приземистым, с широким носом и черными вьющимися волосами – весь в отца. Он находился здесь, потому что Ганнибал не потерял веры в него. Его фаланга первой из армии Ганнибала войдет в Виктумулу. Им не грозит серьезная опасность, но зато представится прекрасная возможность убить столько римлян, сколько встретится на пути. Ганнибал лишил их права на жизнь. И чем больше врагов умрет, тем веселее. Полководец отдал приказ, и он, Сафон, исполнит его до последней буквы. Как и его братья, он вырос на историях о злодеяниях Рима против Карфагена. Эта война и это сражение давали шанс им отомстить. А если повезет, он сумеет захватить хранилища с зерном и тем заслужит одобрение Ганнибала.

Сафон сомневался, что они найдут Ганнона, но это возможно. Он решил, что нужно проверить все строения гарнизона. Отец будет доволен, если ему удастся отыскать тело брата. Несмотря на ревность к Ганнону, который всегда был любимцем Малха, Сафон считал, что его младший брат заслуживает достойных похорон.

Он бросил презрительный взгляд в сторону фаланги Бостара. Наконец он получил признание Ганнибала и обошел брата. Жаль, что его не видно. Перед тем как войти в город, Сафон хотел бы насладиться несчастным выражением его лица. Неожиданно он почувствовал возбуждение солдат у себя за спиной. Их ряды раскачивались, делая шаг вперед, потом назад. Позади них большой отряд иберийских всадников требовал, чтобы он вел своих людей вперед. Пришла пора действовать. Ведь на него смотрел сам Ганнибал.

– Стройтесь, шеренги по шесть, сомкнуть строй. Первый ряд и на флангах, поднять щиты. Будьте готовы к обстрелу и приготовьте копья.

Встав в центре первой шеренги, Сафон медленным шагом повел копейщиков вперед. Он внимательно изучал бастионы, чтобы не пропустить атаки врага, и с радостью обнаружил, что защитники сосредоточили все силы на галлах, которые спрыгивали на бастионы с полудюжины лестниц. Сафон продолжал смотреть по сторонам, пока они не оказались у стены. Но и здесь он не позволил себе расслабиться. Даже один легионер с дротиком может представлять серьезную опасность.

Они прошли под аркой ворот, наступая на разбитые доски. Еще несколько шагов, и его глазам предстали результаты кровавой бойни: улица, усеянная телами, по большей части римлян, глубокие рваные раны на шеях, груди и конечностях, многие обезглавлены. И все вокруг окрашено в алый цвет крови. Повсюду валялось оружие, брошенное солдатами, которые пытались спастись бегством. Сафон еще больше зауважал галлов, получив подтверждение эффективности их атак на запаниковавшего врага.

– Надеюсь, они оставили и для нас парочку римлян, – крикнул он.

Его солдаты издали в ответ леденящий душу вопль.

Они двинулись по главной улице, а иберийцы рассредоточились по боковым. Сафон не знал, что Ганнон, все еще живой, находится совсем рядом. И что его судьба висит на волоске.

Ганнон очнулся от криков, потом услышал проклятья и стоны. Когда он открыл глаза, боль в шее обожгла его с новой силой, но то, что он увидел, заставило забыть о себе. На одной из балок с веревкой вокруг шеи висел Бомилькар. Кусок ткани, обмотанный вокруг головы, почти не давал ему дышать. Трое иберийских пехотинцев стояли, образовав круг, и пинали Бомилькара ногами, подталкивая его друг к другу. С каждым новым ударом Бомилькар пытался сохранить равновесие и не упасть. Иначе он бы просто задохнулся. Иберийцы по очереди прикладывались к треснутой амфоре, и по их раскрасневшимся лицам Ганнон понял, что они уже достаточно выпили. Скорее всего именно по этой причине Бомилькар был жив. Впрочем, сколько еще он сможет продержаться, Ганнон не знал. Один из солдат вытащил свою фалькату и принялся точить ее оселком для правки.

«Почему они не поступили так же со мной?» – подумал Ганнон и, пошевелив рукой, все понял.

Из сена торчала только его голова. Бомилькар набросил на него сено, как одеяло, и иберийцы попросту его не заметили. С бьющимся сердцем Ганнон снова откинулся на кучу сена. Если он не будет шевелиться, они не найдут его укрытие, которое находилось в пятнадцати шагах от них, в глубине сарая. Завтра утром он спокойно выйдет на улицу и отыщет своих родных.

Но радость тут же испарилась под давлением чувства вины. Чтобы это сделать, ему придется смотреть, как умирает Бомилькар, замученный так же, как его истязал Пера. Ганнон не мог так поступить, как не мог убить Квинта, когда тот попал в засаду. Значит, следовало действовать, и быстро. Ганнон почувствовал, как что-то жесткое упирается ему в бок, и вспомнил про гладиус; но он не сомневался, что если встанет, держа его в руке, умрет сразу и мгновенно. Лучше быть безоружным – тогда он не покажется иберийцам опасным. Ганнона окатила новая волна страха. А что, если они плохо знают карфагенский язык и он не сможет объяснить им, кто он такой? Многие в нижних слоях армии Ганнибала либо вовсе не говорили на его родном языке, либо почти не говорили. Впрочем, в этом не было нужды, потому что у них имелись офицеры, понимавшие карфагенский.

Солдат с фалькатой в руке проверил большим пальцем, достаточно ли остер меч, удовлетворенно оскалился и перевел взгляд на Бомилькара.

Ганнон решил, что ему придется рискнуть. В противном случае будет слишком поздно. Отбросив в сторону сено, он сел, стараясь не касаться гладиуса.

Иберийцы по-прежнему его не замечали, поэтому он встал и откашлялся.

В следующее мгновение к нему повернулись три изумленных лица, иберийцы замерли, но тут же вытащили оружие и бросились к нему.

– ГАННИБАЛ! – выкрикнул Ганнон так громко, как только мог.

Все трое резко остановились.

– Ганнибал и мой командир! – сказал Ганнон на карфагенском языке. – Вы понимаете?

Двое солдат тупо уставились на него, третий нахмурился и быстро что-то спросил на своем языке.

Ганнон не понял ни слова. Он повторял имя Ганнибала снова и снова, но его попытки не принесли успеха. Подняв вверх мечи, иберийцы двинулись к нему, напомнив о том, какими они могут быть опасными на поле боя. «Не получилось, – устало подумал Ганнон. – Я мертвец».

И тут один из них показал на него и задал новый вопрос.

Ганнон, ничего не понимая, посмотрел вниз, потом на их малиновые туники и на свою красную. Сообразив, в чем дело, он, точно маньяк, принялся размахивать краем туники.

– Да, я командир фаланги! Копейщики из Ливии! Ливийцы!

– Фа… ланга? – повторил один из иберийцев и добавил на карфагенском с сильным акцентом: – Ты из Карфагена?

– Да! Да! – вскричал Ганнон. – Я из Карфагена! И он тоже!

Напряжение отступило, и ветер унес запах смерти. Неожиданно иберийцы дружно заулыбались.

– Карфагеняне! – взревели они. – Ганнибал!

Бомилькара развязали под пространные извинения, и обоим тут же предложили вина. Когда они увидели рану Ганнона, все трое возмущенно заворчали, и один из иберийцев протянул Ганнону кусок чистой тряпки, потребовав, чтобы тот обвязал им шею.

– Лекарь, – твердил он. – Тебе к… лекарю.

– Я знаю, – ответил Ганнон. – Но сначала мне нужно найти отца или братьев.

Ибериец не понял, но, уловив волнение в его голосе, приказал:

– Подожди.

Ганнон с радостью повиновался. Сидя рядом с Бомилькаром и чувствуя, как вино согревает тело, он ощущал себя почти человеком.

– Мы справились, – сказал он. – Спасибо тебе.

Бомилькар улыбнулся.

– Поверить не могу. Я свободен после пяти лет рабства.

– Ты получишь щедрое вознаграждение за то, что сделал для меня, – поклялся Ганнон. – И я всегда буду твоим должником.

Они пожали друг другу руки, закрепляя дружбу.

Вскоре вернулся ибериец, который привел офицера, немного говорившего на карфагенском. Услышав историю Ганнона, тот приказал принести носилки и отправил гонца к Малху.

– Мне нужно сначала увидеть отца, – настаивал Ганнон.

– Ты бледен, как призрак. Он найдет тебя у лекарей, – ответил офицер.

– Нет… – Ганнон попытался встать, но у него подкосились ноги.

Это было последним, что он помнил.

Очнувшись, юноша услышал громкие голоса, в голове у него возникли образы иберийцев, мучающих Бомилькара, и он быстро открыл глаза. Но, к своему несказанному удивлению, увидел Бостара, который сердито размахивал руками и что-то говорил кому-то, кто находился за пределами поля зрения Ганнона. Над головой у себя он разглядел потолок палатки, и он лежал на кровати, а не в сене в сарае.

– Где я?

– Благословение богам! Он к нам вернулся! – вскричал Бостар, и выражение его лица смягчилось, когда он спросил: – Как ты себя чувствуешь?

– Наверное, х-х-хорошо. – Ганнон невольно поднес руку к шее и успел нащупать там толстую повязку, прежде чем Бостар положил на его руку ладонь.

– Не трогай. Лекарь сказал, что твоя рана только начала заживать.

Ганнон чувствовал в месте ожога тупую пульсацию.

– Болит уже меньше.

– Это благодаря соку мака, которым лекарь поил тебя три или четыре раза в день.

Перед глазами Ганнона промелькнуло сразу несколько картин, и он смутно вспомнил, как ему в рот кто-то вливает что-то очень горькое.

– Бомилькар рассказал нам многое из того, что произошло, – сказал Бостар, но в его голосе Ганнон уловил вопросительные интонации.

Он сумел сесть и тут же поморщился, когда рана отозвалась волной боли.

– После того, как меня захватили в плен?

– Да, – мягко ответил Бостар. – А Мутт поведал о том, что было до того.

Ганнон заметил, как любимый брат перевел глаза на его шею.

– Там все плохо, да? – спросил он.

Бостар промолчал.

– Что сказал лекарь? – продолжал расспрашивать молодой человек.

– Сначала – что ты умрешь. Но ты пережил первую ночь и день, потом следующие ночь и день. Мы все очень обрадовались. – Бостар посмотрел на Сафона, который кивнул в подтверждение его слов. – Если молитва помогает, тогда к твоему выздоровлению приложили руку боги. Мы почти все это время провели на коленях. Даже отец к нам присоединился.

Ганнону было приятно видеть облегчение на лицах братьев, особенно Бостара.

– Как долго я спал?

– Шесть дней, – ответил Бостар. – Однако опасность миновала только вчера, когда отступила лихорадка. Лекарь говорит, что рана стала суше и начала заживать.

– Это не рана. Это латинская буква «Б», – с горечью в голосе сказал Ганнон. – Первая в слове «беглый».

– Но ты же не раб! – возмущенно вскричали оба брата.

– Я сказал офицеру, который меня допрашивал, что был рабом, – объяснил Ганнон. – Он же захотел поставить на мне клеймо беглого раба, чтобы я прожил с ним те несколько часов, что мне оставались. Метил в самый центр лба, но я успел в последний момент увернуться. Уж лучше пусть клеймо стоит на шее, верно? – Он мрачно улыбнулся.

Однако его братья оставались серьезными.

– И куда подевался тот грязный сукин сын? – в ярости выкрикнул Сафон.

– Думаю, ушел защищать стены города. И это единственная причина, по которой я остался в живых. Бомилькар наверняка рассказал вам, как он пришел и убил стражника, охранявшего меня. Если бы не он… – Ганнон не договорил.

– Да. Он хороший человек, и его заслуги перед нашей семьей не будут забыты, – сказал Бостар. – Жаль, что мы не знали о случившемся, когда вошли в Виктумулу. Хотя искать тебя было все равно что пытаться найти иголку в стоге сена.

– Многим римлянам удалось сбежать? – спросил Ганнон; он понимал, что мерзавец, вроде Перы, смог бы найти способ скрыться даже из захваченного города.

– Только негражданам, но и их мало, – ответил Сафон со злобной усмешкой. – Наши люди не знали имени твоего мучителя, но, можешь не сомневаться, он сейчас не живее облепленного мухами трупа, который провисел на кресте неделю.

– Я бы хотел прикончить его собственными руками, – сказал Ганнон, подумав, что, как это ни странно, ему повезло, что Пера отказался даровать ему быструю смерть. Если бы римлянин выполнил его просьбу, он бы здесь не лежал… Впрочем, молодому человеку очень хотелось, чтобы Пера умер под собственные пронзительные крики.

– У тебя будет достаточно возможностей убить множество таких, как он, – утешил его Сафон. – Нам навстречу идут новые римские армии.

– Это хорошо! – Ганнон мечтал о том, чтобы побыстрее наступил момент, когда он сможет принять участие в сражениях.

Ему отчаянно хотелось отомстить за то, что с ним сделали. Конечно, он бы с радостью отплатил Пере, но и любой другой римлянин подойдет.

– Скоро мы отправляемся на юг. Ганнибал хочет, чтобы мы все, включая тебя, приготовились к переходу.

– Он обо мне спрашивал? – удивился Ганнон.

– Спрашивал? Он навещал тебя, дважды, – провозгласил Сафон.

– Он сказал, что у тебя больше жизней, чем у кошки! – Бостар подмигнул младшему брату. – Даже он слышал разговоры наших копейщиков о том, что ты – нечто вроде их талисмана. «Пусть принесет нам удачу на марше», – так сказал Ганнибал.

Сердце Ганнона наполнилось радостью. Значит, полководец простил его, что было совсем уж неожиданно. Его необдуманный поступок все-таки принес пользу.

Глава 5

Окрестности Плацентии

Квинт нахмурился, заметив приближающегося отца. Очень многое произошло за месяц после охоты, но одно оставалось неизменным: неистовый гнев Фабриция из-за его поступка. Гнев не был столь очевидным в течение первой недели, пока Квинт находился в лазарете, где его рану почистили и дважды в день делали припарки. Но, как только лекарь отпустил Квинта, все изменилось. Фабриций долго объяснял сыну, как глупо он поступил: покинув лагерь без разрешения, взяв с собой людей и атаковав галлов вместо того, чтобы попытаться избежать схватки с ними. Отец все говорил и говорил, пока Квинту не начало казаться, что его голова разлетится на куски. Он попытался обосновать свои действия, объяснить, что они понесли совсем небольшие потери по сравнению с противником. С тем же успехом он мог биться головой о стену.

Фабриций, будучи его отцом, мог делать все, что пожелает. Глава римской семьи имел право убить своего ребенка, если тот вызывал его недовольство. Квинт знал, что такое едва ли возможно, но Фабриций поклялся, что сын вернется домой, как только придет в себя после ранения. Кроме того, он заявил, что у него достаточно высокопоставленных друзей, и, если потребуется, он сделает так, чтобы Квинта даже близко не подпустили к армии. Мысль об этом была для юноши невыносимой.

Но самым худшим в период его выздоровления было то, что он не мог тренироваться вместе с Калатином и своими товарищами и участвовать в патрулировании. Квинт понимал, что ему не скоро представится такая возможность. Ребра заживали, левая рука вновь обретала силу, но он все еще не мог долго держать щит. Каждый день юноша проводил несколько часов верхом на лошади, но его интерес к этому занятию заметно уменьшился. Фабриций постоянно давал ему поручения, посылая в разные концы лагеря, но Квинту это казалось унизительным.

Он начал избегать отца и оставался в палатке после того, как товарищи уходили утром; там он часами играл в «Три в линию» на маленькой глиняной доске Калатина. А в перерывах поднимал левой рукой щит, чтобы к ней побыстрее вернулась сила. Конечно, Фабриций знал, где его искать, и пришел в палатку. Квинт хотел было забраться в какой-нибудь дальний угол, но понимал, что в этом нет никакого смысла. Так что он расправил плечи и вышел навстречу Фабрицию.

– Отец…

– И снова я нахожу тебя здесь.

Квинт равнодушно пожал плечами.

– Я поднимал тяжести левой рукой.

Фабриций поджал губы.

– Утром ты должен первым делом приходить ко мне.

– Я забыл.

Ладонь отца звонко хлестнула Квинта по щеке, и от неожиданности он вскрикнул.

– Ты еще не настолько вырос, чтобы я не мог воспользоваться кнутом. Ты этого хочешь?

– Делай, как посчитаешь нужным, – ответил Квинт, презрительно скривив губы. – Я не могу тебе помешать.

В глазах Фабриция полыхнула ярость.

– На твое счастье, мне нужно отправить важное послание. В противном случае я бы содрал с тебя шкуру прямо сейчас!

Квинт ощутил горькое удовлетворение от гнева отца. Он ждал.

Фабриций вытащил плотно скрученный пергамент.

– Найдешь центуриона по имени Марк Юний Коракс. Он служит в первом легионе Лонга и командует манипулой гастатов.

– И что там написано? – Отец редко ему что-то рассказывал, но Квинта охватило любопытство. Кавалерия и пехота почти не общались друг с другом.

– Не твое дело! – резко ответил Фабриций. – Просто доставь треклятое сообщение.

– Слушаюсь, отец. – Прикусив губу, молодой человек взял пергамент.

– Дождись ответа, а потом найди меня в поле за лагерем. – Фабриций уже успел отойти на дюжину шагов.

Квинт бросил ему вслед ядовитый взгляд. После возвращения ему придется до конца дня находиться рядом с Фабрицием и исполнять роль неофициального гонца. Он потер пурпурный шрам на бицепсе, мечтая, чтобы тот побыстрее исчез. Юноша решил, что пришло время сделать еще одно жертвоприношение Асклепию, богу целителей. Но это будет вечером. А сейчас, надев плащ, Квинт зашагал в сторону палаток легионеров. Ему не хотелось ехать верхом, левая рука быстро уставала от поводьев.

Несмотря на потери в сражении у Требии, лагерь был выстроен, как двойной консульский, только меньше размером. Тот факт, что Коракс служит в одном из легионов Лонга, означал, что Квинту предстояла долгая прогулка. Шатер консула находился за последней линией палаток легионеров, у самого дальнего вала.

Постепенно у юноши улучшилось настроение. Он все еще испытывал интерес к легионерам; ему хотелось понять, что делает их такими стойкими воинами, но ни разу не удалось провести с ними достаточно времени. Кавалеристы стояли выше пехоты, и они очень редко общались. Квинт мечтал преодолеть барьер, хотя бы на короткое время, узнать, что чувствуют легионеры, когда прорубаются сквозь ряды карфагенян. Он рассчитывал, что Коракс не сразу даст ему ответ и он успеет немного поговорить с его людьми.

Поиски заняли у Квинта много времени, но все же он сумел найти палатки манипулы Коракса. Они находились рядом со штабом Лонга, но центуриона там не оказалось. Как сказал гастат с циничным выражением лица, Коракс любит разнообразие. Сейчас он тренировал своих людей.

– Где-то на плацу.

Стараясь не поддаваться разочарованию, Квинт направился к порта претория, находившимся в самом дальнем конце лагеря. За стенами и глубоким защитным рвом раскинулось поле, на котором тренировались легионеры. Как всегда, здесь находились тысячи людей. Четыре типа легионеров, как правило, довольно сильно отличались друг от друга, что немного упрощало задачу Квинта. Многие велиты, или стрелки, стояли на посту у каждых ворот; остальные, самые молодые и бедные солдаты армии, под присмотром младших офицеров метали дротики. У некоторых на шлемах были прикреплены полоски волчьих шкур. Чуть дальше – триарии, опытные легионеры, из которых формировалась третья шеренга во время сражения, выделялись благодаря кольчугам и длинным метательным копьям.

Гастатов и принципов, составлявших первые и вторые шеренги, было сложнее различать. И те, и другие носили простые бронзовые шлемы, у некоторых украшенные гребнями из птичьих перьев; прямоугольные пластины защищали грудь. Только самые богатые могли позволить себе кольчуги, как ветераны-триарии. Их оружие и щиты также не отличались друг от друга. Тысячи легионеров маршировали, останавливались, перестраивались в манипулы или двойные центурии. Затем следовал залп копьями и переход в атаку, потом все повторялось снова. Центурионы и опционы наблюдали за тренировкой, выкрикивали приказы и поносили нерадивых солдат. Тут же развевались штандарты манипул, но с такими мелкими надписями, что прочитать их удавалось, только подойдя к каждому вплотную. Вздохнув, Квинт направился к ближайшему.

На десятой манипуле его охватил гнев. По смешкам, которые слышались у него за спиной, Квинт понял, что его специально посылали не в ту сторону. Одиннадцатая манипула находилась чуть в стороне от остальных. Два центуриона разделили своих солдат на центурии. У каждого был деревянный щит и меч. Снова и снова они атаковали друг друга, лишь немного притормаживая в последний момент, а потом сталкивались с грохотом, который напомнил Квинту шум сражения. Бойцы наносили друг другу удары так, словно шел настоящий бой. То, что он сейчас видел, очень сильно отличалось от действий кавалерии – там схватка редко составляла более двух ударов. Поглощенный новым для себя зрелищем, Квинт подошел к центурионам, сам того не заметив.

– Тяжелая работа, – послышался голос.

Квинт удивленно оглянулся. Один из центурионов, мужчина среднего возраста с узким лицом и глубоко посаженными глазами, смотрел прямо на него.

– Да, так и есть.

– Ты здесь по делу, – сказал он, указывая на пергамент, зажатый в кулаке Квинта.

– Да, командир. – Квинт и сам не знал, почему, но ему не хотелось, чтобы его приняли за избалованного сына кавалерийского офицера. Поэтому он заговорил с чуть более сильным акцентом, чем всегда. – Ты не знаешь, где я могу найти Марка Юния Коракса, центуриона гастатов Первого легиона Лонга?

На губах центуриона появилась насмешливая улыбка.

– Твои поиски завершены. Зачем ты меня искал?

– Вот, командир. – Квинт поспешно подошел к центуриону. – Послание от Гая Фабриция, командующего кавалерией.

– Я о нем слышал. – Взяв послание, Коракс сломал восковую печать, развернул пергамент и принялся читать, беззвучно шевеля губами. – Любопытно, – сказал он через некоторое время.

Квинт его не услышал. Все его внимание было сосредоточено на ближайших гастатах, которые обменивались мощными ударами щитов.

– Это неприятная, грязная работа, – сказал Коракс. – И она совсем не похожа на славные дела, в которых принимают участие кавалеристы.

– В наши дни быть кавалеристом не так уже и приятно, – с горечью ответил Квинт.

– Думаю, ты прав. Однако я слышал много хорошего о Фабриции.

– Уверен, что так и есть, командир, – ответил Квинт, но ему не удалось скрыть иронию.

Он облегченно вздохнул, когда Коракс не стал комментировать его слова.

– Когда он хочет получить ответ?

– Он сказал, что мне следует подождать, командир.

– Хорошо. Это не займет много времени.

Коракс выкрикнул приказ, его люди прервали тренировку, и Квинт услышал их тяжелое хриплое дыхание. Центурион подошел к ним и отдал новые приказы. На этот раз солдаты выстроились в две колонны и начали быстро бегать по кругу.

Квинт, точно зачарованный, наблюдал за ними, сообразив, что это тренировка на выносливость; прежде он никогда не видел ничего подобного. Деревянные щиты и мечи были вдвое тяжелее настоящих, и очень скоро гастаты начали сильно потеть. Коракс приказал им десять раз пробежать туда и обратно на полной скорости.

«Отец никогда не проводит таких тяжелых тренировок», – скептически подумал Квинт, решив, что это не слишком разумно, и не важно, что они сражаются верхом. Он вновь попытался представить, каково было бы сражаться в пешем строю, рядом с дюжинами товарищей по оружию. Возможно, лучше, чем быть кавалеристом?

– Тебе интересно?

– Да, командир.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать пехотинцем?

Квинт искал, что ответить. Его искусственный акцент, простые плащ и туника должны были навести Коракса на мысль, что он слуга Фабриция.

– Да, командир.

– Ну, велиты нам нужны не меньше, чем любые другие солдаты.

Квинт попытался выглядеть довольным. Он мечтал служить в тяжелой пехоте, но слова Коракса породили в его сознании сумасбродный план. И юноша решил, что, если он хочет, чтобы его мечты стали реальностью, следует продолжить игру.

– Да, командир.

– Твой хозяин не будет очень доволен, но мы с радостью тебя возьмем. Конечно, если ты выдержишь начальную подготовку. Некоторые офицеры не слишком сильно нагружают новичков, но только не я.

– Благодарю, командир. Сочту за честь.

«Но так ли это?» – спросил себя Квинт. Он не раз слышал, что велиты пользуются наименьшим уважением среди легионеров. Однако стать одним из них лучше, чем с позором вернуться домой. Или никогда больше не служить в армии.

– Не нужно говорить о чести. Лучше хорошенько подумай. Риму необходимы такие солдаты, как ты. Через год или два службы ты сможешь получить повышение и стать гастатом.

Квинта охватило радостное возбуждение, но боль в левой руке заставила не принимать поспешных решений. Если он сейчас начнет тренироваться вместе с велитами, то его ранение скоро будет обнаружено. Объяснить, почему он был ранен стрелой, будет практически невозможно. Кроме того, ему требовалось учесть все варианты.

– Я подумаю, командир, – сказал он.

Коракс посмотрел на него, но тут его помощник прокричал какой-то вопрос, и центурион вернулся к своей работе.

Однако к тому моменту, когда Коракс написал ответ на нижней части пергамента Фабриция, разум Квинта проделал отчаянную работу. Отец грозил отправить его домой в самое ближайшее время – а так у него появился шанс остаться в армии. Он не мог перейти в другую кавалерийскую часть – Фабриций этого не позволит; к тому же офицеры знают, кто он такой. Однако здесь у него может получиться. И если он будет хорошо служить, его произведут в гастаты. План казался ему удачным, и походка Квинта обрела упругость, когда он возвращался к кавалеристам. Осталось лишь подождать, когда левая рука вновь обретет силу.

Но через несколько часов он был уже не так уверен в правильности своих рассуждений. Калатин ему сначала даже не поверил.

– Твой отец не станет отсылать тебя домой! – воскликнул он.

Но, увидев, что Квинт в этом уверен, он принялся всячески отговаривать друга от вступления в пехоту. Все очень скоро узнают, кто он такой. Новые товарищи никогда не будут считать его своим из-за акцента; не говоря уже о том, как много велитов гибнут во время сражений.

– Ты помнишь, сколько людей мы потеряли на берегу Требии? – запротестовал Квинт.

Однако последний довод Калатина произвел на него самое сильное впечатление.

– А как же я? – спросил он. – У меня не останется друзей. Не поступай так со мной, пожалуйста.

– Ладно, – пробормотал юноша, стараясь не думать об отце. – Я останусь.

Однако он не был уверен, что сможет долго все это выносить.

Этрурия, весна

Ганнон почувствовал легкий зуд и в сотый раз потер шрам на шее. Плоть в том месте, где ее коснулся раскаленный металл, исцелилась, но по какой-то необъяснимой причине привлекала мух, точно свежая коровья лепешка. Он раздраженно махнул рукой.

– Пошли вон!

– Здесь не так уж много мух, командир, – кротко сказал Мутт. – Тебе еще повезло, что сейчас зима.

– Говорят, летом в воздухе от них черно, – добавил Сафон.

Ганнон бросил на них раздраженный взгляд, хотя знал, что они правы. В середине лета он видел тучи мошкары, которая вилась над болотистой землей возле дома Квинта и покрывала укусами каждый открытый участок человеческой кожи. Впрочем, причин для раздражения у него имелось великое множество. Он вытащил левую ногу из глубокой грязи. Раздался громкий чавкающий звук. Ганнон попытался найти сухой участок земли, чтобы поставить ногу, но у него ничего не получилось.

– Что за адское место, – проворчал он.

– Так и есть, командир. Но ты найдешь отсюда выход, правда?

Не смеется ли он над ним, промелькнуло в голове у Ганнона, но грязное лицо Мутта было безмятежным, как у ребенка.

– Да. Я найду. Или Сафон.

Брат ухмыльнулся в ответ. Уже не в первый раз Ганнон подумал, что его предложение было слишком поспешным. Вчера он подошел к Ганнибалу и попросил разрешения повести в разведку отряд, чтобы отыскать более быстрый путь через топи, в которые попала армия. Сафон приятно удивил брата, предложив составить ему компанию. «Для моральной поддержки», – сказал он.

Ганнон невероятно обрадовался, когда Ганнибал согласился.

– Еще один отряд разведчиков вреда не принесет. Если кому-то по силам найти новый путь, то именно тебе. Ведь ты счастливчик, правда? – проворчал он, вытирая красную жидкость, сочившуюся из-под повязки, закрывавшей его правый глаз.

Ганнону была приятна такая похвала, и пришлось заставить себя не отводить взгляд. Люди болтали, что Ганнибал ослепнет и что они потеряют не меньше солдат, чем во время перехода через Альпы. Ганнон очень резко осаживал тех, кто распространял такие слухи. Их полководец провел армию через Альпы зимой. И теперь найдет выход из создавшегося положения с его помощью или без нее, сказал себе юноша. Но здесь, в этих диких, забытых богами местах, без Ганнибала, прежняя уверенность начала его оставлять.

– Возможно, армии следовало выбрать другой путь, – пробормотал он.

– Все не так просто, – возразил Сафон.

Ганнон вздохнул.

– Я знаю. Мы не хотели вступать в сражение, и у нас не оставалось выбора.

С наступлением весны стало известно, что Гай Фламин, один из новых консулов, передвинул свои легионы в Арретиум, что в Апеннинах. В ответ Ганнибал решил избежать столкновения с Фламином, а для этого пересечь пойму реки Арно, которая несла свои воды на запад, к морю, через центр Этрурии.

– Поход получился трудным, но план сработал, – сказал Сафон. – Мы не видели римские войска уже несколько дней.

– Конечно, нет! Зачем им сюда идти? – Ганнон сердито указал на окружавшую их со всех сторон воду.

– Скоро все закончится, – весело заявил брат.

В ответ юноша только фыркнул. Их положение лишь ухудшалось с того момента, как они вошли в дельту. Из-за сильных весенних дождей Арно вышла из берегов. Теперь, когда вся земля покрылась водой, оставался только один способ преодолеть эти пространства – выбрать путь и идти вперед. Этот способ оказался чрезвычайно опасным: десятки людей тонули в глубоких ямах, других уносило мощное невидимое течение. Вьючные животные также гибли. Некоторые начинали паниковать, и вода уносила их прочь, к верной смерти. Другие погружались по самое брюхо в жижу, и их не удавалось вытащить. Некоторых, более счастливых, убивали, с других снимали поклажу и оставляли умирать.

Часто подобное случалось и с людьми. Неверный шаг в сторону от тропы мог оказаться фатальным. Оказавшись в вязкой грязи по грудь или даже шею, солдаты просили их спасти. Сначала им пробовали помочь, но это лишь приводило к гибели других солдат, и от таких попыток пришлось отказаться. Фаланге Ганнона повезло – они потеряли только трех человек. В подразделении, в которое определили Бомилькара, погибло втрое больше. Не желая, чтобы его люди задыхались в грязи, Ганнон сам прекращал их мучения выстрелом из лука.

Галлы особенно сильно страдали из-за тяжелых условий. После того как Ганнибал обнаружил, что среди них участились побеги, он приказал поставить недисциплинированных воинов в середину колонны. Иберийская и ливийская пехота шла в авангарде, тяжелая кавалерия замыкала колонну. Нумидийские всадники под предводительством Магона, брата Ганнибала, следили за возможными дезертирами на флангах.

«Этот шаг предотвратил массовое дезертирство, – уныло подумал Ганнон, – но привел к тому, что дух солдат начал стремительно падать – так опускаются на дно люди и животные, которых засасывает ненасытная жижа». Молодой человек был благодарен Бостару и отцу за способность сохранять бодрость духа перед лицом трудностей. Даже Сафон помогал, с его мрачными шутками об ужасных вещах, которые ему доводилось видеть. И все же, несмотря на поддержку семьи, ужас не отпускал.

Температура воздуха повысилась, и вся свежая провизия начала гнить, так что голод стал новым врагом армии. Запасы воды и вина уменьшались, вынуждая людей пить воду из реки. Естественно, это приводило к рвоте и поносу. Большинство сохраняли достаточно сил, чтобы продолжать марш, но некоторые стали слишком слабыми. Как и застрявших мулов, их оставляли на верную гибель. Однако и наступление ночи, которое обычно приносило отдых, не давало облегчения. Все настолько пропиталось влагой, что костры разжечь не удавалось. Холод, голод, отсутствие сухого места для ночлега – солдаты пытались спать на собственном снаряжении. Ганнон видел, как некоторые засыпали на телах мертвых мулов.

Так что он отправился к Ганнибалу не только для того, чтобы заслужить его одобрение. Все лучше, чем брести по бескрайним топям, в мире, состоящем только из неба и воды. Ганнона не удивило, что почти все копейщики его фаланги вызвались пойти с ним. В конце концов, он выбрал двадцать самых сильных солдат. Юноша предпочел бы оставить Мутта командиром, но суровый ветеран заявил, что пойдет с ним.

– Однажды я уже тебя потерял и не допущу, чтобы это случилось во второй раз, – пробормотал он. – И я тебе должен.

Ганнон снова посмотрел на товарища и решил, что он произнес эти слова искренне, и иронии в них не было. Во время схватки с римским патрулем, перед тем, как они добрались до Виктумулы, Ганнон спас своему помощнику жизнь – разумеется, не для того, чтобы заслужить верность Мутта, но теперь это его радовало. Юноша был полон решимости действовать так, чтобы преданность его заместителя не была напрасной. Да и перед Сафоном ему хотелось показать себя с лучшей стороны.

Они покинули колонну перед рассветом, взяв с собой только копья, воду и пищу. По прикидкам Ганнона, сейчас время близилось к полудню. Они шли уже более пяти часов и за это время не нашли ни одного сухого участка земли, размеры которого превышали бы несколько десятков шагов. Куда бы он ни посмотрел, всюду расстилалась бесконечная вода. Наконец, тучи разошлись, и Ганнон с радостью увидел солнце, потому что теперь он мог выдерживать направление на юг. Они будут двигаться вперед и с помощью богов найдут тропу, по которой сможет пройти армия.

Ганнон шел вперед, и каждый шаг был труднее предыдущего.

Время уходило, солнце стало клониться к горизонту. Мухи продолжали атаковать шею Ганнона. Шрам болел, в животе урчало, в горле пересохло. Грязь, прилипшая к ногам, стала такой тяжелой, что ему приходилось часто останавливаться, чтобы избавиться от нее. Он и сам не понимал, зачем это делал. Облегчение продолжалось не более двадцати шагов, после чего он снова останавливался.

Ганнон начал думать, что даже схватка с отрядом римлян, который многократно превосходил бы их числом, лучше, чем необходимость сражаться с почти непроходимой топью. Что угодно, только бы прекратить эти муки…

Его взгляд метался слева направо, но вода все так же равнодушно текла мимо. Однако далеко впереди он заметил линию деревьев. И что-то еще.

– Что это?

– Где, командир? – К нему подошел Мутт, который использовал копье как костыль.

– Вон там, – сказал Ганнон, указывая вперед и влево.

Мутт прищурился, а потом его мрачное лицо смягчилось.

– Маленькая лодка, командир.

– Клянусь богами, так и есть, – сказал Сафон.

Ганнон постарался подавить радость. Они не видели ни души после того, как оказались в пойме реки. Местные жители сбежали, но сейчас у них появился шанс найти проводника.

– Кто-то рыбачит.

– Может быть, командир, – отозвался Мутт.

– Что будем делать? – спросил Сафон, не пытаясь взять командование на себя.

– Если они увидят, что нас двадцать человек, то сразу исчезнут.

– Но один ты не пойдешь, командир, – сразу сказал Мутт.

– Я пойду, – предложил Сафон.

Губы Ганнона растянулись в улыбке.

– Вы как две старые женщины. Я не пойду один, иначе мне придется без конца слушать ваш спор.

И хотя сухой земли было совсем мало, копейщики с радостью остановились на отдых. Ганнон приказал им держаться подальше и зашагал вперед вместе с Сафоном. Они оставили шлемы и щиты, захватив только копья. Крестьян напугает вид солдат – любых солдат, – так что Ганнон старался, чтобы они не выглядели угрожающе.

Воины осторожно двигались вперед. Карфагенянин так внимательно изучал лодку сквозь просветы в кустах, что перестал уделять должное внимание ходьбе. Внезапно земля под его ногой исчезла, и он оказался в глубоком водоеме, но не закричал, чтобы не спугнуть рыбаков. Когда вода сомкнулась у него над головой, Ганнон выставил одну руку, чтобы выровнять тело. Другая рука была бесполезна – она продолжала инстинктивно сжимать копье. Затем Ганнон попытался ногами достать дно.

Казалось, прошла вечность, прежде чем его ноги коснулись чего-то твердого. Облегчение сменилось ужасом, когда его правая сандалия погрузилась в ил. Он начал отчаянно грести руками и колотить другой ногой, но это не помогало. Вода попала ему в горло, и он начал кашлять, с трудом удерживая подбородок над водой. В глазах расплывалось от брызг. Его охватила паника. «Я могу здесь утонуть», – подумал он и принялся отчаянно оглядываться, пытаясь отыскать Сафона. Если он протянет ему копье, брат его вытащит.

Возможно, Ганнону это показалось, но, когда он увидел лицо Сафона, то мог бы поклясться, что в глазах брата промелькнуло удовлетворение, как у кошки, поймавшей мышку. Ганнон заморгал, и все исчезло.

– Помоги! – прошипел он. – У меня нога застряла в жидкой грязи.

– А я подумал, что ты решил искупаться.

«Не самое подходящее время для шуток», – подумал Ганнон. Однако он испытывал такое отчаяние, что мысль тут же исчезла.

– Можешь достать до моего копья? – Он протянул копье в сторону Сафона.

Тот воспользовался собственным копьем, чтобы не провалиться, сделал несколько шагов и вскоре смог ухватиться за конец копья.

– Держись!

Едва ли Ганнон когда-нибудь испытывал такое же облегчение, как когда его сандалия вырвалась из грязи. Он не хотел умереть в воде. Влажная почва у него под ногами показалась ему чудесной опорой.

– Спасибо, – сказал он.

– Все, что угодно, для брата. Ты в порядке?

– Промок, но в этом нет ничего нового.

Сафон похлопал его по плечу, и они двинулись дальше, используя копья, чтобы проверить надежность земли впереди. К счастью, дальше стало суше, и они постепенно приближались к лодке. Когда до нее оставалось около двухсот шагов, Ганнон отметил, что рыбак не обратил внимания на плеск воды. Лодка застыла в неподвижности. Человек внутри лодки наклонился в сторону, поправляя нечто похожее на рыболовную сеть. Карфагенянин ускорил шаг. Примерно через тридцать шагов липкая грязь у него под ногой громко хлюпнула, он тихонько выругался и пригнулся, но было поздно. Человек в лодке напрягся, посмотрел в их сторону и сразу начал вытягивать сеть.

«Проклятье!» – подумал Ганнон. То, чего он так боялся, произошло.

– Он уплывет задолго до того, как мы сумеем к нему приблизиться, – мрачно заметил Сафон.

– Я знаю. – Ганнон приложил руки ко рту. – Помогите! – закричал он на латыни.

Рыбак продолжал втаскивать сеть в лодку.

– Пойдем, – сказал юноша. – Он уплывет, как только вытащит сеть.

Шагая, а иногда проплывая небольшие участки с более глубокой водой, они сократили расстояние до лодки вдвое – но тут рыбак окончательно втащил сеть внутрь. Затем он схватил весла, вставил их в уключины и начал грести.

Полное разочарование овладело Ганноном.

– Пожалуйста! – вскричал он. – Помогите нам. Пожалуйста! Мы не причиним вам вреда.

Рыбак с сомнением посмотрел на них и принялся грести с удвоенной энергией.

– Мы вам заплатим! Серебром. Золотом. Оружием!

Рыбак бросил взгляд назад через плечо и перестал грести.

Ганнон посмотрел на Сафона и сделал дюжину шагов вперед.

– Нам нужен проводник. Вы можете помочь?

– Проводник?

– Да, именно. – Ганнон сделал еще десяток шагов. – Чтобы вы провели нас через пойму на юг. Вы знаете дорогу?

Рыбак коротко рассмеялся.

– Конечно.

Теперь Ганнон видел, что это мальчишка лет десяти. Костлявый, с гладкими волосами, он выглядел напуганным и голодным. Его единственной одеждой была туника с множеством дыр.

– Ты можешь взять нас с собой? Клянусь, ты получишь достойную награду. Как тебе кошелек с серебром?

– Зачем мне серебро? – проворчал мальчишка. – Здесь от него никакой пользы.

– А как насчет такого копья? – спросил Ганнон и приподнял в воздух свое копье. – С ним можно охотиться.

Мальчик нахмурился.

– Может быть. Но стрелы были бы лучше.

– Ты получишь стрелы, – обещал Ганнон. – Столько, сколько захочешь.

Впервые на губах мальчишки появилась улыбка.

– Правда?

– Клянусь могилой матери.

Ответа не последовало. Ганнон дал мальчишке подумать.

– Могу я подойти ближе? – наконец спросил он.

– Только ты. А жестокий пусть остается на месте.

Сафон, который совсем плохо знал латынь, никак не отреагировал. Ганнон скрыл свое удивление.

– Подожди меня здесь, – сказал он брату и двинулся к лодке.

Когда их разделяло двадцать шагов, мальчик жестом показал, что ему следует остановиться.

Ганнон повиновался.

– Меня зовут Ганнон. А как твое имя?

– Сенти. Но чаще всего меня называют «мальчик».

Карфагенянин почувствовал, что жизнь этого мальчишки намного труднее, чем была у него в доме Квинта.

– Я буду называть тебя Сенти, если ты не против.

Мальчик кивнул.

– Покажи копье.

Ганнон выставил копье перед собой, держа его обеими руками.

– Им можно наносить удары и делать выпады. Можно использовать для рыбной ловли или во время охоты на оленя.

Сенти с жадностью посмотрел на копье.

– Дай мне его. Древком вперед.

Не обращая внимания на недовольное шипение Сафона, Ганнон подошел к лодке и протянул мальчику копье. Его совершенно не удивило, когда Сенти вырвал его и тут же направил острием в лицо Ганнона. Тем не менее, внутри у юноши все сжалось от страха.

– Сейчас я могу тебя убить. – Копье слегка переместилось вперед. – И твой друг не сумеет мне помешать. Я успею уплыть, прежде чем он приблизится ко мне.

– Верно, – сказал Ганнон, оставаясь на прежнем месте. Он заставил себя думать о том, что скажет Ганнибал, когда он приведет к нему проводника. – Но если ты так поступишь, то не получишь обещанных стрел.

– Я хочу не меньше двух сотен.

– Хорошо.

– И дюжину копий, – быстро добавил Сенти.

– Если ты сможешь вывести отсюда армию моего командира, то получишь все.

Наступила короткая пауза. Однако Сенти так и не дал своего согласия, и Ганнона это беспокоило.

– Ты хочешь еще что-то?

– Говорят, твое войско сопровождают огромные звери. Существа, которые выше дома, с длинными носами и длинными белыми зубами.

– Слоны, – сказал Ганнон.

– Сло-ны, – с благоговением повторил Сенти.

Карфагенянина наполнила радость. Он уже не сомневался, что сможет завоевать доверие мальчика.

– Верно. К сожалению, у нас остался только один. Ты хотел бы посмотреть на него вблизи? Его зовут Сура.

Мальчик с сомнением посмотрел на Ганнона.

– А это не опасно?

– Слон опасен только после того, как его хозяин отдает приказ об атаке. А в остальное время они совершенно безобидные.

– Ты покажешь мне сло-на?

– И даже больше. Если ты захочешь, то сможешь покормить Суру. Особенно он любит фрукты.

Сенти выглядел пораженным.

– Так мы договорились? – Ганнон протянул ему правую руку.

Сенти ее не взял.

– Ты останешься со мной?

– Я буду рядом все время, что ты проведешь с нами, – обещал Ганнон. – И пусть меня накажут, если я не выполню свое обещание.

Глаза Сенти сверкнули.

– Я могу наказать тебя. Твоим собственным копьем!

Ганнон распахнул тунику, обнажив грудь.

– Ты можешь сделать это прямо сейчас.

Теперь Сенти выглядел удовлетворенным и протянул молодому человеку грязную ладошку.

– Договорились.

Ганнон улыбнулся, и они пожали друг другу руки. Сенти еще не вывел их на твердую землю, но он это обязательно сделает. И тогда их страдания подойдут к концу. Цена в две сотни стрел и дюжину копий, а также возможность покормить Суру – это гораздо дешевле, чем мог представить себе Ганнон. Он не сомневался, что произведет впечатление не только на Сафона, но и на Ганнибала.

– Ты слышал про быка, который вчера сбежал из Форума Боариум[6]? – спросил Калатин.

Наступил вечер, и они покончили со всеми своими обязанностями. Их товарищи отправились на поиски вина, оставив друзей вдвоем в палатке.

– Нет. Они постоянно сбегают из загонов. Раб забыл задвинуть засов, и ворота открылись, – небрежно бросил Квинт. – Я видел, как такое случалось в Капуе.

– Не имеет значения, как именно животное выбралось наружу. Важно, что бык сделал потом. По неизвестной причине он побежал вверх по лестнице на внешней стороне трехэтажной ценакулы.

Квинт сел на одеяле.

– Что?

– Ты меня слышал, – сказал Калатин, довольный, что сумел, наконец, завладеть вниманием друга.

– Кто тебе рассказал?

– Знакомый из другого отряда, который разговаривал с одним из гонцов из Рима, прибывших вчера. Судя по всему, обезумевший зверь забрался на самый верх здания! Жители дома начали кричать от ужаса, что привело его в еще большую ярость. Он перепрыгнул через перила на улицу и задавил до смерти ребенка.

– Боги, – пробормотал Квинт, представив кровавую сцену.

– Я бы не возражал, если бы случилось только это, – мрачно продолжал Калатин, – но список печальных событий только начинается. В тот же день в святилище на овощном рынке ударила молния; в небе, среди грозовых туч, люди видели призрачные очертания кораблей. И еще: ворон спустился на храм Юноны и устроился на священном ложе.

– И гонец все видел собственными глазами? – спросил Квинт, думая о том, как его отец презирает такие истории. – Или он это слышал от кузена чьей-то тетки?

Калатин бросил на него уничижительный взгляд.

– Множество людей стали свидетелями того, как бык бросился с балкона, тут всё правда без всяких сомнений. Гонец сам видел молнию, ударившую в храм, и корабли на небе.

Квинту это не понравилось, но он не собирался в этом признаваться.

– А ворон?

– Ворона он не видел, – не стал отрицать товарищ.

– Ну, вот. Даже если он и влетел в храм, то всего лишь чтобы спрятаться от дождя.

На губах Калатина промелькнула улыбка.

– Может быть. Ты знаешь, я бы не стал обращать на такие вещи внимания, но они происходят все время. Недавно в Пицене шел каменный дождь.

– Да брось! Каменный дождь?

Казалось, товарищ его не слышит.

– На прошлой неделе жрецы видели капли крови в источнике Геркулеса. Это может означать только одно…

Квинту стало не по себе. Люди суеверны и охотно видят божественное вмешательство в самых обычных происшествиях, но жрецы не столь легковерны. Многие считают, что они знают, когда боги начинают обращать внимание на земные дела. Отец Квинта был более циничным; юноша вспомнил, что Фабриций говорил о жрецах после того, как его сын убил медведя, чтобы отпраздновать свое совершеннолетие, и потом, перед сражением у Требии, когда зловещие предзнаменования случались регулярно.

«Тогда было проще отбросить подобные истории как глупые слухи», – с тревогой подумал Квинт. Но поражение от Ганнибала казалось исполнением дурных предзнаменований. И, если они повторяются, не значит ли это, что боги недовольны? И что Карфаген добудет еще одну победу? Прекрати!

– Могу спорить, что Гай Фламин не тревожится о такой чепухе, – сказал Квинт, стараясь, чтобы его слова прозвучали уверенно.

Калатин рискнул выглянуть наружу.

– Вполне возможно. Но какой новый консул покидает Рим прежде, чем его утвердили на Форуме?

– Он поступил так, чтобы разозлить Сенат. Фламин затаил обиду на многих сенаторов из-за того, как они себя повели шесть лет назад во время его триумфа после победы над инсубрами.

– Кого это теперь волнует? – воскликнул Калатин. – Сейчас не время сердить богов. А он так и поступил, покинув столицу, не дождавшись окончания надлежащих церемоний.

Квинт не ответил, потому что считал так же. Будь это единственным неправильным поступком, совершенным Фламином, таких неприятных мыслей не возникало бы. То, что он игнорировал требования Сената и не возвращался в Рим, еще не было концом света, но Квинту не нравилась история о выборе теленка для жертвы, когда Фламин прибыл в Арретиум. Ко всеобщему ужасу, теленок вырвался из рук жреца после первого неудачного удара ножом. И даже после того, как его поймали, ни у кого не нашлось мужества его убить. Привели второго теленка, который умер без сопротивления, но, все вместе, это оставило очень неприятное впечатление.

– Именно по этой причине лошадь его сбросила, когда он попытался уехать на следующий день, – сказал Калатин. – И штандарт застрял в земле.

– Я думаю, он правильно поступил, когда приказал знаменосцу выкопать проклятый штандарт, если ему было не по силам просто выдернуть его из земли, – сказал Квинт, пытаясь разжечь в себе боевой дух. – Фламин храбрый человек и достойный лидер. Солдаты его любят. И нельзя сказать, что мы ничего не предпринимаем. Мы отслеживаем движение войска Ганнибала и ждем подходящего момента для сражения. Нам повезло, что нас определили в кавалерию Фламина. Представь, как бы мы себя чувствовали, если бы застряли в Аримине. Не сомневаюсь, ты бы предпочел находиться в армии полководца, который намерен сражаться?

– Гней Сервилий Гемин не трус! – рявкнул знакомый голос.

Они оглянулись, удивленные и смущенные. Калатин вскочил и отсалютовал, а Квинт лишь бросил мрачный взгляд на вошедшего.

– Не думаю, что Квинт имел это в виду, командир, – запротестовал Калатин.

Фабриций перевел строгий взгляд на сына.

– Ну?

– Я не говорил, что Сервилий трус, – пробормотал Квинт.

– Рад слышать! – саркастически проговорил отец. – Не тебе, юному кавалеристу, судить о консуле. Сервилий делает то, что ему приказывает Сенат, – охраняет восточное побережье на случай, если Ганнибал направит туда свое войско. В задачу Фламина входит защищать западное побережье, если гугга примет решение его атаковать.

– Мне кажется неправильным позволять Ганнибалу и его армии грабить сельскую местность. Меня тошнит от вида разоренных и сожженных дотла ферм и убитых жителей, – сказал Квинт, разрешая вспыхнуть гневу на отца, который усиливали злодеяния карфагенян.

– И мне, – искренне признался Калатин.

– О, нетерпение юности! Не бойтесь, – подмигнул им Фабриций. – Фламин рассчитывает поймать Ганнибала между своей армией и армией Сервилия. Если ему будет сопутствовать успех, мы разделаемся с гуггой, как с галлами у Теламона.

Слова отца порадовали Квинта, но следующая его фраза оказалась подобной удару в солнечное сплетение.

– Если все получится, Калатин, ты еще увидишь боевые действия.

Квинт уставился на отца. «Только не сейчас, – подумал он. – Пожалуйста». Калатин также не смог скрыть удивления.

– Я не понимаю… Моя рука почти зажила. Я готов сражаться.

– Это не имеет отношения к твоей ране. Ты должен немедленно вернуться домой. Калатин же и семеро других всадников будут служить в кавалерии Сервилия.

Ошеломленный Квинт молчал.

– В Аримин? Но почему, командир? – недоуменно спросил Калатин.

– Фламин получил послание от Сервилия. Ему нужны люди, имеющие опыт сражений с кавалерией Ганнибала. В распоряжении Фламина таких воинов много. А у Сервилия их почти нет, и ему нужны всадники, способные рассказать его людям о тактике карфагенян. Мы согласились отправить к нему восемь кавалеристов. Я выбрал подходящих воинов.

– Но почему я не могу отправиться вместе с ними? – с жаром спросил Квинт. – Я уже достаточно взрослый! Кроме того, я давал клятву.

– О, Гадес[7]… Ты никогда не научишься следить за своим языком. Я все больше и больше вижу в тебе твою мать, – резко сказал Фабриций. – Я говорил с Фламином. Ты отправляешься домой, и тут больше нечего обсуждать. – Он что-то прочитал в глазах Квинта и сурово поднял палец. – Ты все еще будешь кавалеристом. Тебя могут призвать снова, но только после того, как ты будешь готов. Если я услышу о твоих новых похождениях, то позабочусь о том, чтобы твоя клятва была аннулирована.

В этот момент Квинт ненавидел отца всеми силами души.

Фабриций повернулся к Калатину.

– Ты также намерен протестовать?

– Нет, командир. Я бы предпочел остаться, но если таков твой приказ, я его исполню.

– Хорошо. Как и ты. – И Фабриций быстро вышел из палатки.

Разъяренный Квинт посмотрел ему вслед. Отправляйся в Гадес!

– Клянусь богами, это неожиданность, – пробормотал Калатин.

– Возможно, для тебя, но не для меня, – с горечью сказал его товарищ. – Ты хотя бы получишь шанс сразиться с Ганнибалом. А я буду сидеть дома, с женщинами…

– Тебе вредно находиться рядом с отцом. Вы постоянно ругаетесь. Может быть, если вы окажетесь подальше друг от друга, это пойдет вам обоим на пользу. Едва ли война скоро закончится. Похоже, Ганнибал хороший полководец. Могу спорить, что через двенадцать месяцев мы все еще будем воевать. Твой отец не может навсегда запретить тебе быть кавалеристом. Постарайся дома вести себя хорошо. Позаботься, чтобы твоя мать была довольна.

Квинт не стал спорить. Он не сомневался, что отец сделает все, чтобы не позволить ему вернуться в армию. И он принял окончательное решение. Сейчас был самый подходящий момент обратиться к Кораксу и стать велитом. Тогда он сможет остаться в армии Фламина, чтобы сражаться с Ганнибалом. А отец ничего не узнает. «Он не сможет отослать меня домой, – подумал Квинт. – Я буду хозяином своей жизни. Научусь сражаться как пехотинец».

На душе у него сразу стало спокойно.

Капуя

Настроение у Аврелии улучшилось, когда она вышла из храма Марса. В первый раз она охотно туда отправилась, чтобы помолиться за душу Флакка, но ей не нравилось делать это снова и снова. Однако ее мать сказала, что это важно, и Аврелия решила, что лучше не спорить. По правде говоря, она сожалела о его смерти. В тот единственный раз, когда она встречалась с Флакком, он показался ей привлекательным. Девушка даже немного увлеклась его внешностью и исходившими от него уверенностью и силой. Но потом он вместе с ее отцом уехал в Рим, и Аврелия больше его не видела. Она получила одно письмо – и больше ничего. Девушка ощутила укол совести. Они бы больше общались, если бы не война, оказавшаяся важнее, чем письма к ней, еще совсем ребенку. А вскоре Флакк погиб. Печальное событие, но она не собиралась всю свою жизнь тратить на слезы по человеку, которого совсем не знала.

Теперь, когда долг был исполнен, они могли навестить Гая и его отца Марциала. Сердце Аврелии радостно забилось в груди. Когда они в прошлый раз приехали в Капую, Гая дома не оказалось – он был в своем отряде. Аврелии нравился Марциал, но без Гая ей было совсем не интересно находиться в его доме. Ей очень хотелось, чтобы он перестал видеть в ней лишь сестру Квинта. Девушка надела свое лучшее платье и все драгоценности, и даже позаимствовала немного духов, принадлежавших матери. Если повезет, этого никто не заметит, но Аврелия старалась не подходить близко к Атии, которая славилась своим прекрасным обонянием и к тому же предвидела все намерения дочери.

– Кажется, все прошло хорошо, – сказала Атия.

– Да, – пробормотала Аврелия.

Как она могла об этом судить? Ведь статуя Марса никому не давала ответа. Она лишь стояла, величественная и огромная, глядя сверху вниз на узкое помещение в центральной части храма.

Атия нахмурилась и посмотрела на дочь.

– Надеюсь, твои молитвы о Флакке были искренними?

Аврелия сразу почувствовала опасность. Лучше не начинать споров, пока они не встретились с Гаем.

– От самого сердца, – сказала она, стараясь, чтобы голос прозвучал соответствующим образом.

Лицо Атии расслабилось.

– Его душе будет спокойнее, если она будет знать, что его все еще помнят. Ты не забыла попросить богов, чтобы они присматривали за отцом и Квинтом?

– Конечно, не забыла! – На этот раз Аврелии не пришлось прикидываться.

– Хорошо. А теперь пойдем на рынок. Нужно купить то, о чем я забыла сказать Агесандру.

Взгляд девушки метнулся в толпу при упоминании Агесандра, но, к ее облегчению, его нигде не было. Если повезет, они встретят его только в доме Марциала. Чтобы купить все по списку, Атии потребуется некоторое время. Однако не так много, как обычно. Когда они были на рынке в предыдущий раз, Аврелия заметила, что мать стала заказывать меньше еды; сегодня она поступила так же.

Аврелия не стала задерживаться на этих мыслях; их вытеснил образ Гая. Она представила, как он улыбнется, когда увидит ее. И как он красив в своей форме! Потом он предложит ей руку, чтобы они могли погулять. Скажет что-нибудь приятное о ее внешности. Наклонится, чтобы коснуться ее губ своими…

– Подай монетку, юная госпожа!

Аврелия заморгала и вздрогнула от ужаса. Рядом с ней стоял одетый в лохмотья нищий, и его морщинистая ладонь с обрубками пальцев оказалась совсем рядом с ее лицом. Но на этом его уродства не заканчивались. У несчастного практически не было носа, лишь две зияющие дыры под воспаленными слезящимися глазами. Казалось, вместо кожи у него чешуя, как у змеи. Лицо покрывали маленькие красные шишки, размером не больше ногтя, и припухлости размером с косточку от персика. Аврелия множество раз видела прокаженных, но не так близко. Обычно стража не впускала их в городские ворота Капуи. Девушка отпрянула – она страшно испугалась, что заразится ужасной болезнью.

– У меня нет денег.

– У такой богатой юной госпожи? – Голос прокаженного был вкрадчивым, но полным недоверия. Он снова замахал уродливой рукой перед ее носом. – Мне поможет даже самая маленькая монетка, если ты не против.

– Отойди от моей дочери!

Прокаженный раболепно поклонился и отскочил назад.

– Да сохранит нас Асклепий от такой судьбы. – Атия поманила дочь к себе. – Обойди его.

Аврелия невольно посмотрела на несчастного. Хотя он вызывал у нее глубокое отвращение, ей стало его жалко. Быть обреченным на такую ужасную медленную смерть – едва ли что-то могло быть хуже.

– Пожалуйста, мама. Дай ему что-нибудь.

Атия посмотрела на дочь, потом вздохнула и потянулась к кошельку. Какое значение имеет одна монетка при наших проблемах?

– Вот. – В воздухе сверкнула полудрахма.

Прокаженный потянулся к ней, но не смог поймать своими изуродованными руками. Маленькая серебряная монетка упала на землю, и он ее подобрал, благословляя их обеих именами всех богов.

Аврелия посмотрела вниз и ахнула. На левой ноге у него не было пальцев, а на месте правой остался лишь обрубок, замотанный тряпкой.

– Пойдем, дитя. Ему хватит этого на еду на несколько дней, – мягко сказала Атия.

Они быстро зашагали прочь, а прокаженный исчез в толпе.

– Я не заболею? – К Аврелии снова вернулся страх.

– Нет, с благословения богов. Он к тебе не прикасался, и ты была рядом с ним совсем недолго. – Атия бросила взгляд через плечо. – Должно быть, стража у ворот сегодня утром спала, если они пустили такое существо в город.

Она наморщила нос; опасаясь, что мать почувствовала аромат своих духов, Аврелия сделала шаг в сторону. Однако Атия продолжала идти вперед, и девушка поблагодарила богов за удачу.

Сначала они зашли к гончару, потом в лавку, где продавали вино. Там Атия начала препираться с владельцем из-за качества вина, которое она заказала в прошлый раз, и Аврелии стало скучно. Ее внимание привлекли сережки и ожерелья, выставленные у входа в лавку ювелира, которая находилась напротив, и она направилась туда, чтобы получше разглядеть украшения. Как только она оказалась рядом с ними, на нее налетел невысокий лысеющий человек в хорошем греческом хитоне. Он пробормотал извинения; Аврелия не сводила взгляда с украшений и не обратила на него особого внимания.

Ювелир, египтянин с пронзительным взглядом, сразу заметил интерес Аврелии.

– Чем я могу помочь?

Она улыбнулась.

– Я подошла лишь посмотреть.

– Пожалуйста, заходи, я полностью к твоим услугам. Ты можешь примерить все, что пожелаешь.

Аврелия вздохнула. Своих денег у нее не было. Она бросила грустный взгляд на Атию, но просить мать не имело никакого смысла. Она наверняка скажет, что с нее достаточно украшений, которые она сейчас носит, – пары золотых подвесок с голубыми стеклянными бусинами и простого золотого кольца с гранатом. Мать ничего не станет для нее покупать до самой свадьбы.

– Мне нравится вот это, – заявила она, указывая на ожерелье с дюжиной маленьких трубчатых красных и черных камней.

– Сердолик и гагат, – пояснил ювелир. – Из Парфии. Красиво, верно?

– Да.

– Не хочешь примерить? – Его руки уже расстегивали замочек. – Оно будет гармонировать с цветом лица. Твоему мужу оно понравится, а обойдется совсем недорого.

Аврелия не стала возражать. «Гаю ожерелье понравится», – подумала она. Девушка уже собралась разрешить ювелиру приложить ожерелье к своей шее, когда услышала громкие голоса за спиной. Она повернулась и увидела в винной лавке невысокого мужчину, который с ней столкнулся, и Атию, чем-то ужасно разгневанную. Аврелией овладело любопытство.

– Благодарю вас. Быть может, в другой раз, – сказала она, не обращая внимания на протесты ювелира.

Девушка перешла улицу, пробираясь сквозь толпу, и заметила пару крупных мужчин, стоявших возле виноторговца. Они наградили ее пристальными взглядами, а один даже причмокнул губами. Аврелия, привыкшая к такому вниманию, даже головы не повернула.

Винная лавка, самая обычная, с открытым входом, внутри представляла собой просторное прямоугольное помещение, в альковах мерцали масляные светильники, с полок на Аврелию смотрели раскрашенные статуэтки Бахуса и менад[8]. С другой стороны, вдоль стен были расставлены амфоры, а еще дальше находилась низкая стойка, за которой покупатели могли попробовать вино. Атия стояла в десяти шагах от входа с чашкой в руках. Рядом с ней находился владелец лавки, выглядевший смущенным. Невысокий мужчина поднял руки так, словно пытался успокоить Атию.

– Я всего лишь хотел сказать, моя добрая госпожа, что это следует обсудить, – сказал он, когда Аврелия подошла ближе.

– Здесь не самое подходящее место для обсуждения подобных вопросов, – резко сказала мать. – Как ты посмел подойти ко мне?

Мужчина пожал плечами.

– Будет лучше, если я приду в дом Марциала?

Губы Атии побледнели.

– Что происходит, мама? – спросила Аврелия.

– Ничего важного.

Невысокий мужчина обернулся. Его карие глаза окинули Аврелию с головы до ног и похотливо заблестели. По ее спине пробежал холодок.

– Это твоя дочь? Аврелия, если я не ошибаюсь…

– Да. А как зовут тебя?

Его смазанные маслом вьющиеся волосы дернулись, когда он наклонил голову.

– Фанес, ростовщик, к вашим услугам.

Аврелия все еще не понимала, что происходит, но, прежде чем она успела задать следующий вопрос, ее мать двинулась к выходу.

– Пойдем, – сказала Атия. – Мы уходим.

Аврелия поняла, что сейчас лучше не спорить, и последовала за матерью.

Фанес двигался очень быстро для человека такого маленького роста и мгновенно оказался на пути у Атии.

– Однако до сих пор не решен вопрос о долге твоего мужа, госпожа. Мы его не обсудили.

– Мы не будем ничего обсуждать! – резко сказала Атия и попыталась обойти Фанеса, но он снова преградил ей дорогу.

Аврелия не верила своим глазам и ушам.

– Прочь с моего пути, отвратительное греческое отродье! – приказала Атия.

Фанес не пошевелился.

– Возможно, я низкого происхождения, и я, несомненно, грек. Но это не заставит исчезнуть сорок тысяч драхм, которые мне должен твой муж.

– Ты получишь свои деньги! Ты прекрасно знаешь, что он всегда выполняет свои обязательства, да будут прокляты твои глаза.

– Да, казалось бы, учитывая его и твое происхождение, но я уже год не видел ни одной драхмы. Человек не может так долго ждать, он умрет от голода.

– Фабриция здесь нет. Быть может, ты не заметил, что сейчас идет война!

– Несомненно, Фабриций служит образцом для нас и всей Республики, но из этого не следует, что он может забыть про свои долги. В течение первых месяцев прошлого года я досаждал ему требованиями вернуть деньги. Ведь его отослали в Иберию вместе со Сципионом. Я стал задавать вопросы, и мне рассказали, что он вернулся, но его тут же отправили в Цизальпийскую Галлию, и тогда я послал ему письмо. Он мне не ответил.

– Вероятно, он не получил твоего письма. Там воцарился настоящий хаос. Проклятые галлы убивали всех наших гонцов.

На губах грека появилась хитрая улыбка.

– Я отправил свое письмо морем.

Уверенность Атии несколько уменьшилась.

– Но из этого еще не следует, что он его получил.

– Верно. Однако после того как без ответа остались мои второе и третье письма, я решил, что пришло время поговорить с тобой. Я собирался нанести вам визит, но мои источники сообщили, что ты намерена посетить город именно сегодня. Какая прекрасная возможность поболтать… И узнать, получила ли ты какие-то указания от своего мужа по данному вопросу.

Атия никак не показала, что она слышала слова Фанеса. Она лишь смотрела на него так, словно перед ней ядовитая змея.

– Кто тебе сказал, что я приеду в Капую? Марциал мог поделиться этой новостью только с друзьями.

Как и Гай, сообразила Аврелия.

Улыбка Фанеса стала еще шире.

– Раб, – презрительно бросила Атия. – Ты подкупил одного из рабов Марциала.

– У меня есть глаза и уши по всей Капуе. – Грек взмахнул руками. – Я ростовщик. Такие люди, как я, должны знать, о чем говорят в городе. Кто встревожен, кто хочет начать новое дело, ну, и другие сведения…

– Ты настоящий кровосос, – прорычала Атия.

Фанес укоризненно покачал головой.

– Твой муж всегда был вежлив со мной. В особенности, когда хотел, чтобы я продлил срок возврата долга. Должно быть, дело в его римском происхождении.

Атия не снизошла до ответа.

– Идем, Аврелия!

На этот раз Фанес не попытался ее остановить, он лишь повернул голову.

– Ахилл! Весельчак!

Двое мужчин, которых Аврелия заметила раньше, появились в дверном проеме. Они не были вооружены, но на их лицах застыло мрачное выражение.

– Господин? – спросил первый головорез, щеки которого избороздили глубокие шрамы.

Аврелия ощутила дурноту. Должно быть, его звали Весельчак. Она уже видела таких мужчин. Пара бывших гладиаторов, которым теперь платил грек.

– Никто не покинет лавку, пока я не разрешу, – заявил Фанес.

– Да, господин. – Громилы встали плечом к плечу, закрывая выход на улицу.

Хозяин винной лавки проворчал приглушенным голосом, что порча товара является преступлением, и исчез в задней комнате.

Атия расправила плечи.

– И что ты намерен делать? Прикажешь своим головорезам напасть на нас?

– Надеюсь, до этого не дойдет, – кротко ответил Фанес.

– Ты – жалкий пес! Если я закричу, сюда сбегутся люди.

– Может быть, да, а может быть, и нет. Но если у кого-то достанет глупости так поступить, Ахилл и Весельчак объяснят им, что они совершают грубую ошибку.

Ростовщик был прав. Аврелия поняла это по молчанию матери. Даже днем жители Капуи не станут вмешиваться в драку или ссору. Если прольется кровь, могут вызвать городскую стражу, но в остальных случаях каждый должен сам заботиться о себе. Сейчас ей ужасно захотелось, чтобы появился Агесандр, но даже ему будет не просто справиться с такими огромными и решительными мужчинами.

– Они могут поступить так с любым, если получат мой приказ.

– Ты осмеливаешься нам угрожать? – воскликнула Атия.

– Угрожать? Какие угрозы? – Фанес улыбнулся, но его глаза остались холодными. – Я всего лишь хочу поговорить о значительной сумме, которую вы мне должны. И я не сомневаюсь, что тебе это прекрасно известно.

Губы Атии дрогнули, но она ничего не ответила, из чего Аврелия сделала вывод, что мать знает о долге. «Должно быть, она его избегала», – подумала Аврелия, отчаянно мечтая выбраться из винной лавки. Девушка оглядела комнату, надеясь найти какое-то оружие, но ничего подходящего ей на глаза не попалось, и она почувствовала, как ее охватывает паника. «Они не осмелятся причинить нам вред», – сказала себе Аврелия. И все же полной уверенности у нее не было. Она подошла поближе к матери, понимая, что пришло время проявить сплоченность.

– Почему ты нас задерживаешь? Чего ты хочешь? – Аврелия очень надеялась, что он услышит презрение в ее голосе.

Однако грек никак на это не отреагировал, он сохранял невозмутимость.

– Волчий детеныш наконец заговорил… И в его словах больше вежливости, чем у матери! Я прошу лишь о соглашении.

– О каком соглашении может идти речь? – резко спросила Атия.

– Ни о чем большем, чем я заслуживаю. Мне нужны регулярные выплаты денег, которые вы мне должны.

– А если я откажусь? – Взгляд матери метнулся к бывшим гладиаторам. – Ты пришлешь эту парочку?

– Перестань. Ты женщина, занимающая высокое положение. Несмотря на твое мнение обо мне, я цивилизованный человек, – запротестовал Фанес. – Дело может быть передано в суд. – Он посмотрел в глаза Атии.

После долгого молчания мать вздохнула, и Аврелия поняла, что грек одержал победу. Ей хотелось броситься на него, расцарапать лицо, но ее удерживал страх перед двумя громилами.

– Как часто ты хочешь получать платежи? – спросила Атия.

– Каждый месяц.

– Это невозможно!

На губах грека появилась хищная улыбка.

– Можно платить один раз в два или даже в три месяца, но тогда я буду вынужден увеличить процент с двух драхм с каждой сотни до четырех. Естественно, они будут прибавлены к той сумме, которая набежала из-за отсутствия платежей в течение последнего года.

– И у тебя есть документы, которые это подтверждают?

– Конечно. Они в моем доме, если ты пожелаешь на них взглянуть. Подпись твоего мужа засвидетельствована не только мною, но и моим служащим.

Аврелия чувствовала беспомощную ярость, исходящую от матери. Однако интуиция подсказывала ей, что Фанес не врет и они в его власти. Она бы все отдала, чтобы появился отец и все исправил, но надежды на это не было. Он находился очень далеко, сражался на войне, и одни лишь боги знали, вернется ли он домой. Безнадежность смешалась со страхом, и ее гнев угас.

– Ладно, – сказала Атия, и Аврелии показалось, что ее мать мгновенно постарела. – Где твой дом?

– На улице, которая идет за зданием суда, рядом с домом адвоката. Вы увидите знак.

– Я приду завтра утром, чтобы обсудить… условия.

– Буду ждать с нетерпением. – Фанес низко поклонился. – Ахилл, Весельчак, выходите наружу. Вам больше не следует портить настроение госпоже своими безобразными физиономиями.

Аврелия испытала огромное облегчение и последовала вслед за ними. Она твердо решила вести себя так, словно ничего не случилось, как если бы она была их хозяйкой. Однако у нее пресеклось дыхание, когда она увидела, что Весельчак разгадал ее намерения, прижал руку к своему паху и облизнул губы. Ахилл ухмыльнулся. Аврелия повела себя так, словно ничего не заметила – не показывай им слабость! Они не посмеют к тебе прикоснуться, – и вышла мимо них на улицу. И наткнулась на прохожего. Она потеряла равновесие, бывшие гладиаторы принялись хохотать, и девушка отступила назад, стараясь не упасть.

Сильные руки подхватили ее и удержали на месте.

– Ты так торопишься, юная госпожа?

Аврелия посмотрела в веселые голубые глаза. Они принадлежали молодому человеку с открытым лицом и короткими волосами, одетому в свежую белую тогу. Вероятно, на пару лет моложе Квинта, а еще он показался Аврелии красивым.

– Нет. Да. Нет, – сказала она, чувствуя, что краснеет.

– Ты не совсем уверена. – Он рассмеялся, но потом его взгляд упал на Ахилла и Весельчака, и его глаза стали жесткими. – Эти животные тебя побеспокоили?

Радость наполнила Аврелию, когда она увидела за спиной молодого человека трех крепко сложенных рабов. Она не сомневалась, что достаточно произнести одно слово, чтобы ее спаситель натравил своих людей на Фанеса. Аврелия посмотрела в сторону винной лавки. Грек внимательно за нею наблюдал. Однако Атия слегка покачала головой, и девушка поняла, что ей не стоит усугублять их положение.

– Нет. Однако мне следовало смотреть, куда я иду. Приношу свои извинения.

– Прекрасной молодой госпоже нет нужды приносить извинения. – Юноша отпустил ее руки, и Аврелия покраснела еще сильнее. – Меня зовут Луций Вибий Мелито.

Атия внезапно оказалась рядом с Аврелией.

– Атия, жена Гая Фабриция. А это моя дочь, Аврелия.

– Для меня честь знакомство с вами. – Он поклонился. – Мои комплименты твоей дочери. Вне всякого сомнения, она самая красивая молодая женщина из всех, кого я встречал в Капуе. И аромат жасмина, которым она пользуется… просто пленительный.

Аврелия опустила глаза. Она была смущена вдвойне: во-первых, его комплиментом, а во-вторых, существовало только одно место, где она могла взять духи. Она знала, что потом ей за это достанется.

– Ты слишком добр, господин, – промурлыкала Атия. – Я уже слышала твое имя. Кажется, ваша семья живет к югу от Капуи?

– Да. Мы с отцом навещаем друзей. – Взгляд Луция вновь обратился к Аврелии, заставив ее отвести глаза.

– Как и мы. Вы долго здесь пробудете?

– По меньшей мере, пару недель.

– Как чудесно. Быть может, мы еще встретимся на форуме?

– Для меня это будет огромным удовольствием, – ответил Луций, однако его улыбка предназначалась Аврелии.

– Тогда до встречи, – сказала Атия и легонько хлопнула девушку по руке. – Пойдем, дочь моя. Нам еще многое нужно сделать.

– До свидания, – сказал Луций.

– До свидания, и спасибо тебе, – сумела ответить Аврелия, прежде чем Атия увлекла ее за собой.

Она успела заметить помрачневших Ахилла и Весельчака и задумчивое выражение, появившееся на лице Фанеса. И еще восхищенный взгляд Луция. А потом вошла в толпу и больше ничего не видела.

Аврелия заметила, что мать внимательно на нее смотрит, и внутренне сжалась, приготовившись выслушать длинную лекцию о том, что ей не следует брать чужие вещи, но Атия не стала ничего говорить о жасминных духах.

– Какой приятный молодой человек. Он из хорошей семьи. Кажется, один из его дедушек был эдилом. Луций красив и вежлив, и он был готов помочь людям, попавшим в беду. Что ты об этом думаешь?

– Да, пожалуй, я с тобой согласна, – сказала Аврелия, возненавидев себя за румянец, который появился на ее щеках.

– Не нужно изображать скромность. Тебе он понравился – да или нет?

Аврелия с опаской огляделась по сторонам, но в толпе никто не обращал на них внимания.

– Да, он вел себя очень мило.

– Значит, ты не станешь возражать, если вы встретитесь еще раз?

А что ее может остановить? Аврелия подумала о Гае, но она не могла упоминать о нем. Когда она в прошлый раз это сделала, Атия сказала, что Марциал недостаточно богат. Это было так несправедливо! Почему она не может делать то, чего ей хочется?

– Ну?

– Неужели отец действительно должен Фанесу сорок тысяч драхм?

– Говори тише, дитя.

Атия выглядела смущенной, и это придало Аврелии смелости.

– Так он должен или нет?

– Да.

– Почему?

– Ты же знаешь, что в последние несколько лет у нас был плохой урожай пшеницы. Наш доход по большей части основывался на продаже зерна. Если бы отец не занял у Фанеса и… – Атия немного помолчала, – если бы он не занял денег у Фанеса…

– Он должен деньги нескольким ростовщикам? – перебила ее дочь.

Краска стыда залила лицо Атии.

– Это тебя не касается.

– Мы потеряем наше поместье. Наш дом. Так будет, если ты не сможешь вернуть долги Фанесу и другим, верно?

– Пусть боги даруют мне терпение… Что ты себе позволяешь? Если бы не люди вокруг, тебя ждала бы хорошая порка!

Несколько мгновений они обменивались гневными взглядами.

– Да, у нас трудности с деньгами. Но мы с твоим отцом их обязательно решим.

Что-то в ее голосе позволило Аврелии понять, что на уме у матери.

– Так вот в чем дело, – пробормотала она, охваченная ужасом и гневом. – Вот почему ты так стараешься найти мне мужа… Если я выйду за человека из богатой, могущественной семьи, ростовщики оставят вас в покое. И Мелито – твой очередной кандидат…

Атия отвела глаза, что было совсем для нее не характерно.

Гнев придал Аврелии мужества.

– Так кто же я для тебя? Имущество, которое ты продашь тому, кто даст лучшую цену?

Мать ударила ее по лицу.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать?

– Я тебя ненавижу! – Девушка повернулась и побежала прочь.

Мать продолжала что-то кричать ей вслед, но Аврелия уже ее не слушала.

Глава 6

Окрестности Арретиума, север Центральной Италии

Естественно, Калатину не понравился план Квинта, и впервые за все время они по-настоящему поссорились, но Квинт не отступал. Чтобы помириться, он предложил другу последовать за ним, но тот лишь рассмеялся.

– Если ты думаешь, что я откажусь быть кавалеристом, чтобы стать велитом, то ты сошел с ума. – Калатин немного подумал. – Ты точно спятил, если решил так поступить. Дезертирство – серьезное преступление. Ты дал клятву, когда стал кавалеристом, и ты от нее до сих пор не освобожден.

– Но я буду продолжать нести службу, – возразил Квинт.

– Твой отец не будет об этом знать. Никто не будет знать, кроме меня, а я ничего не смогу рассказать. Тебя назовут предателем, или еще того хуже. Столько риска! Если же ты сейчас отправишься домой, то сможешь вернуться в кавалерию менее чем через год.

– А если Ганнибал будет разбит в ближайшие несколько месяцев? В Капуе меня будут знать как мужчину-ребенка, отосланного домой отцом и проспавшего все сражения. Ты бы мог с этим жить?

Калатин увидел решимость в глазах друга и воздел руки к небесам.

– Ты принимаешь решение самостоятельно. Я отказываюсь иметь с ним что-то общее.

– Хорошо, – кивнул юноша, уверенность в собственной правоте которого только усилилась.

Тяга к сражениям плечом к плечу с солдатами, которые не отступают перед карфагенянами, в особенности по сравнению с управлением домашней фермой – а ведь именно этим его заставит заниматься мать, – была слишком велика. Квинт и в самом деле боялся, что станет в глазах римлян человеком, бежавшим от исполнения долга. Он не раз слышал о чувстве вины, посещавшем солдат, которые пропустили решающее сражение из-за ранения.

Потом друзья напились, и на следующее утро, когда они расставались, между ними не осталось никаких обид. Калатин поклялся, что ничего никому не расскажет. Через два дня после того, как они покинули лагерь Фламина – Квинт ехал рядом с другом, чтобы провести оставшееся время вместе, – он остановился справить нужду и небрежно сказал остальным, чтобы они его не ждали. Калатин прошептал благословение и уехал, махнув на прощание рукой и сказав, что не хочет ощущать запахов, которые останутся после трудов Квинта.

Молодой человек немного подождал, а потом направился обратно. Он ехал достаточно быстро, но старался беречь своего скакуна. Если он замечал римских солдат, то съезжал с дороги. Ему следовало избегать встречи с солдатами Фламина до возвращения в лагерь. После долгих месяцев, проведенных рядом с друзьями, юноше было странно спать в одиночестве, возле маленького костра под вой волков, который доносился со стороны гор.

На следующий день, когда до лагеря оставалось около пяти миль, Квинт неохотно отпустил лошадь. Ничего другого он сделать не мог. Если повезет, животное найдет патруль. Почти все личные вещи Квинт отдал Калатину, а шлем, копье и щит спрятал в кустах, оставив себе лишь простой кинжал. Затем юноша разделся догола и надел свою старую одежду: поношенное нижнее белье и грубую шерстяную тунику. Он даже выбросил любимые кожаные сапоги, заменив их калигами, купленными несколькими днями раньше.

Когда Квинт зашагал пешком по дороге, до него стала постепенно доходить значимость того, что он сделал. Сначала он встретил патруль, состоящий из всадников-нумидийцев, и лишь в самый последний момент успел отскочить в сторону. Затем увидел небольшой отряд гастатов, который прошел мимо, не удостоив его взглядом. Квинт даже усомнился, заметил ли его хоть кто-то из них. Вещи, о которых он думал и – и опасался, – становились реальностью.

Он начинал новую жизнь – с самого дна. Если забыть о рабах в лагере, он занимал теперь самое низкое положение. Уйдут месяцы, если не годы, пока он добьется признания. Если только его не убьют в первом же сражении, в котором он примет участие. По сравнению с другими легионерами, велиты несли самые большие потери, и Квинту пришлось призвать на помощь все свое мужество. «Мне следовало погибнуть в сражении при Требии, – сказал он себе, – но я выжил». Он решил, что нет никаких оснований считать, что его убьют, когда он станет велитом. Зато теперь у него появится шанс сразиться с армией Ганнибала, а не возвращаться домой. Его вновь наполнила уверенность в том, что он принял правильное решение.

Квинт не мог не думать об отце, который придет в ярость, когда узнает, что сын не вернулся домой. Мысль об этом заставила его улыбнуться. Он увидел ворота лагеря и ускорил шаг. Как только он окажется среди велитов, он начнет играть новую роль. Квинт слегка волновался, но тщательно продумал свою историю. Они спросят, что ему нужно, а он ответит, что был одним из слуг Фабриция.

Этого будет достаточно, чтобы его впустили в лагерь для встречи с офицером. Затем он найдет велитов. Квинт хотел попасть к стрелкам, приписанным к манипуле триариев или принципов, но у него не было уверенности, что у него получится. Как новый рекрут, не имеющий офицера, готового за него поручиться, он будет вынужден присоединиться к велитам, которые служат вместе с гастатами. С другой стороны, он сможет найти Коракса, показавшегося Квинту достойным человеком.

На сей раз он легко нашел центуриона. Как и всегда, палатки двух центурий манипулы занимали прямоугольное пространство в сотню шагов шириной. Проход со стороны ближайшей дороги, пересекающей лагерь, был свободным. Напротив стояли фургоны манипулы и загоны с мулами. Коракс за столом, стоявшим возле большой палатки, ел похлебку. Рядом сидел центурион манипулы, который разрезал буханку хлеба кинжалом. Слуга разливал вино. Никто не обращал на Квинта внимания, что заставило его волноваться еще сильнее. Когда он подошел ближе, второй центурион, массивный мужчина с редеющими черными волосами, посмотрел на него и нахмурился.

– Чего тебе?

– Я пришел поговорить с центурионом Кораксом, командир, если это возможно.

Коракс бросил на него равнодушный взгляд.

– Я тебя знаю?

– Мы встречались этой зимой, – ответил Квинт, стараясь усилить акцент. – Я привозил тебе послание. Ты сказал, что я мог бы стать велитом твоей центурии.

Коракс положил ложку и оглядел Квинта с головы до ног.

– О, да, ты слуга командующего кавалерией.

– Да, командир.

«Пожалуйста, не спрашивайте меня о нем», – подумал Квинт, сердце которого забилось быстрее. Если повезет, Коракс не вспомнит имя его отца.

– Так ты передумал?

Квинт заранее приготовил свою историю.

– Пришло мое время, командир. Ганнибала следует остановить, или Республика погибнет.

Коракс одобрительно кивнул.

– Твой господин тебя отпустил?

– Да, командир. – И Квинт вознес молитву – пусть Коракс больше не задает вопросов.

– У тебя нет фермы, нет земли?

– У моего отца есть крошечный клочок, но он почти ничего не стоит. Ему приходится работать в ближайшем поместье, чтобы свести концы с концами, – смиренно солгал Квинт.

Он не мог сделать вид, что у него есть какие-то средства – тогда Коракс мог попросить его предъявить доказательства.

– Так я и думал. Как тебя зовут? Откуда ты родом?

– Квинт Креспо, командир, – ответил Квинт, который не мог назвать свое настоящее имя, чтобы отец не узнал, что он сделал. – Я из пригорода Капуи.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, командир.

Наступило молчание, и Квинту стало совсем нехорошо.

– Ну что ж, у тебя нет шанса принять присягу в Риме, так что ты можешь стать солдатом прямо сейчас.

– Благодарю, командир! – Юноша не сумел сдержать улыбку.

– Ты вступаешь в армию на шестнадцать лет, – сказал Коракс, не сводя с Квинта пристального взгляда.

– Может быть, даже двадцать – если мы в ближайшее время не разобьем Ганнибала, – со смехом добавил другой центурион.

– Разве такое возможно, чтобы мы так долго не могли покончить с гуггой? – заявил Квинт.

– Во всяком случае, после того, как ты вступил в армию? – рассмеялся центурион, и юноша покраснел.

– Он полон энтузиазма, Пуллон. В этом нет ничего плохого. – Коракс встал и подошел к Квинту. – Ты готов?

Юноша сглотнул.

– Да, командир.

– Повторяй вслед за мной: «Я, гражданин Республики…»

– Я, гражданин Республики…

– «…клянусь хранить верность Республике и защищать ее от врагов. – Коракс замолчал, давая возможность Квинту повторить его слова. – Я буду повиноваться своим офицерам и выполнять их приказы в меру всех своих сил. Так я клянусь перед отцом священной триады Юпитера, Юноны и Минервы».

Квинт повторил последние слова, беспокоясь о клятве, которую он принес при первом вступлении в римскую армию. «Если удача от тебя не отвернется, – подумал он, – боги увидят твое желание сражаться за Рим и простят за то, что ты ослушался отца и дезертировал из кавалерии». Ему стало нехорошо. Если боги не одобрят его поступок, он погибнет во время первой же схватки.

– Превосходно. – Коракс ударил его по плечу. – Добро пожаловать в велиты, Креспо, и в мою манипулу.

– Благодарю тебя, командир, – сказал молодой человек, который начал понемногу успокаиваться.

– Теперь начнем с самого главного. Тебе нужно найти место в палатке. Потом сходить к интенданту и получить снаряжение и оружие. Твое обучение начнется завтра.

– Я понял, командир.

Коракс указал рукой.

– Видишь загоны для мулов?

– Да, командир.

– Рядом с ними стоят палатки велитов.

«Там, где самый сильный запах мочи и навоза», – подумал Квинт.

– Да, я вижу, командир.

– Во второй от конца палатке есть свободное место. Отправляйся туда и сообщи о своем прибытии. Кто-нибудь из солдат расскажет, как найти оружейный склад. Я хочу видеть тебя завтра на рассвете. Свободен.

– Благодарю, командир! – Квинт отсалютовал, развернулся и пошел в сторону палаток.

– Он еще совсем зеленый, – услышал юноша слова Пуллона, и в нем вспыхнул гнев.

– Может быть, но он полон энтузиазма. Думаю, из него получится хороший солдат, – ответил Коракс.

Ярость Квинта начала отступать. Коракс что-то в нем увидел. Теперь все зависело только от него самого, и он решил, что докажет центуриону и богам, что не зря нарушил клятву кавалериста.

Несколько гастатов кивнули ему, когда Квинт проходил мимо, но остальные лишь бросали холодные взгляды. Юноша перестал улыбаться и нахмурился, поняв, что жизнь здесь не будет легкой.

Перед второй палаткой с конца полдюжины молодых мужчин в грязных туниках сидели в круг, заканчивая трапезу. Никакой похлебки, как у Коракса и Пуллона. Похоже, они ели хлеб с сыром. Двое подняли головы и посмотрели на Квинта.

– Меня прислал центурион Коракс, – сказал он.

– В самом деле? – ухмыльнулся солдат с блестящими светлыми волосами. – Чтобы поцеловать мою задницу?

– Я только что стал солдатом. Зовут Креспо.

– А мне какое дело?

– Я должен спать в этой палатке.

Все громко застонали.

– Как и следовало ожидать. Мы только успели привыкнуть к относительной свободе, но Коракс все испортил, – пожаловался коротышка с ушами, похожими на ручки кувшина.

Квинт смутился.

– В каждом контуберниуме[9] спят по восемь гастатов, но с велитами не так, – пояснил коротышка. – После твоего появления у нас будет полный набор – и нам придется спать вдесятером. – Он ткнул пальцем в сторону палатки у себя за спиной. – Некоторые, вроде Рутила, – он указал на женоподобного мужчину, – совсем не против, но остальным будет тесновато.

Послышались дружные смешки, но Рутил только пожал плечами.

– Что я могу сказать? Мне нравится.

– Любитель задниц, – прорычал высокий солдат.

– Не беспокойся, Мацерио, ты меня не привлекаешь, – парировал Рутил. – И я не стану залезать к тебе под одеяло. Если только ты сам не попросишь.

– Думай, что говоришь. – Мацерио подался вперед, и Рутил отскочил в сторону.

Снова раздался смех, и Квинт улыбнулся.

– Ты думаешь, это смешно? – Мацерио перевел взгляд на юношу как коршун перед атакой.

Первая проверка. Хотя Мацерио был крупнее Квинта, юноша знал, что не должен показать себя слабаком.

– Да, забавно, – спокойно ответил он.

Мацерио бросился на Квинта, размахивая кулаками.

– Пришло время научить тебя манерам, новичок!

– Это глупо.

Квинт отступил, уходя от первых ударов, но Мацерио с презрительной усмешкой продолжал его преследовать.

– Смотрите, парни! В нашей палатке будет жить трус.

Молодой человек подумал о засаде, которую он пережил, и о Требии, где не отступал до тех пор, пока отец не увел его прочь. Его кровь закипела. Едва ли Мацерио был в то время велитом.

– Я не трус!

– Нет?

Мацерио попытался дважды ударить его в лицо. Второй выпад попал в щеку Квинта, и из глаз у него посыпались искры. Юноша отступил еще на шаг.

– Нет! – прорычал он, чувствуя, что его охватывает волнение.

Он понимал, что в случае поражения его жизнь среди велитов станет еще труднее. Значит, он должен был одержать победу. «Гнев заставляет человека терять хладнокровие», – подумал Квинт.

– Знаешь что? Рутил проявил к тебе доброту. Ты самый уродливый сын шлюхи из всех, кого мне доводилось видеть. А я повидал немало. Кто захочет тебя трахать?

– Ублюдок! – С губ Мацерио полетела слюна.

– Достань его, Мацерио!

Квинт услышал, что два солдата поддерживают Мацерио. Если не считать того, что ни один из них не был Рутилом, Квинт не сумел понять, кто стоит на стороне громадного солдата, с которым ему предстояло выяснить отношения. Руки у юноши были короче, и он понимал, что ему необходимо сократить дистанцию. Закрыв лицо кулаками и сгорбив плечи, он пошел в атаку. Квинт двигался так быстро, что застал Мацерио врасплох. Его удар просвистел над головой Квинта, и этого оказалось достаточно. Бум, бум. Квинт дважды попал в живот Мацерио и услышал стон боли. Он нанес еще один удар и отскочил назад, вновь увеличив дистанцию и надеясь, что теперь буян оставит его в покое.

– Ну, подожди, ублюдок! – прохрипел велит, чьи глаза широко раскрылись от гнева.

– Ты первый начал, – ответил Квинт, потирая разбитую щеку.

– Да, и намерен закончить!

Рассвирепевший солдат снова бросился на Квинта, и тот беззвучно выругался, сообразив, что ему следовало сбить Мацерио с ног – его противник больше не повторит свою ошибку. Некоторое время они обменивались ударами, но никому не удавалось получить преимущество. Мацерио необычайно быстро действовал правым кулаком, несколько раз попал Квинту в голову, и в ушах у того зазвенело. «Еще пара таких ударов, и схватка будет закончена», – подумал юноша. Он понимал, что в случае победы Мацерио его жизнь станет невыносимой, поэтому решил выиграть любой ценой. Но светловолосый солдат тоже не собирался отступать. Несколько мгновений назад Квинт лишь в самый последний момент успел увернуться от удара в пах и перехватил многозначительный взгляд, который Мацерио бросил на своих товарищей.

«Если я не буду осторожен, – подумал Квинт, – любой толчок в спину со стороны одного из них приведет к победе Мацерио».

Обычно он не применял во время драки грязных приемов, но сейчас, когда противник настолько превосходил его габаритами, ему захотелось причинить Мацерио боль. Он наклонился и подхватил с земли согнутый гвоздь, какими солдаты писали инициалы на своих вещах.

Лицо Мацерио исказила злобная гримаса.

– Хочешь ослепить меня песком? – Его взгляд переместился в сторону. – Парни, сбейте ублюдка с ног, если у вас появится шанс!

Несколько солдат радостно заржали, и внутри у Квинта все сжалось. Мацерио не заметил в руке у противника гвоздь, но он еще больше усугубил свое положение. Теперь у Квинта не оставалось другого выхода, и он пошел в яростную атаку, нанося один удар за другим левой рукой, но приберегая правую, в которой был зажат гвоздь. Удивленный Мацерио отступил, и Квинту удалось нанести несколько чувствительных ударов ему в живот. Рот солдата широко раскрылся, ему уже не хватало воздуха, и Квинт решил воспользоваться своим шансом. С гвоздем, зажатым между средним и безымянным пальцами, он нанес сильный удар по щеке Мацерио. Тот громко закричал от боли, когда железо оставило глубокую рану, но Квинт продолжал атаковать. Он собрал все силы и ударил противника левой рукой в челюсть. Послышался громкий треск; Квинт ощутил боль в левом кулаке, а Мацерио рухнул на землю.

Юноша, тяжело дыша, отошел на шаг и потер ноющий левый кулак. Мацерио не двигался. Схватка закончилась.

«Благодарение богам, – подумал Квинт. – Я победил». Рутил и солдат с огромными ушами радостно приветствовали его победу, а приятели Мацерио бросились к нему. Квинт незаметно уронил гвоздь. В образовавшейся суматохе никто этого не заметил. Он оглядел лица остальных солдат и с облегчением обнаружил, что в глазах у некоторых появилось уважение. Однако многие продолжали бросать на него угрюмые взгляды, и Квинт понял, что впереди у него еще не одна драка. Многим не понравится, что новичок победил более опытного солдата.

– Ты грязный кусок дерьма! Никто не смеет проделывать со мной такие трюки! – раздался голос Мацерио.

Квинт потрясенно повернулся. Светловолосый солдат поднялся на ноги при помощи друзей. По его левой щеке обильно текла кровь, в глазах появилась жажда убийства.

– Давай покончим с этим. Надлежащим образом, – прорычал он, сжав кулаки. – Посмотрим, как у тебя получится быть велитом, когда ты лишишься глаза.

Удивленный тем, что Мацерио поднялся на ноги, Квинт шагнул вперед. Теперь он уже серьезно опасался за исход схватки. Юноша так сосредоточился на своем противнике, что не заметил, как ему сделали подсечку, споткнулся и упал вперед. Он попытался откатиться в сторону и вскочить, но Мацерио набросился на него, как собака на зайца. Удар ногой в живот, и Квинт мучительно застонал. Пока он пытался втянуть в себя воздух, Мацерио опустился рядом с ним на колени и принялся наносить удары по корпусу и голове.

– Думаешь, тебе по силам прийти сюда так, словно ты всем тут владеешь?

– Этого достаточно, Мацерио, – раздался чей-то голос.

– Отвали, Рутил, или я и с тобой проделаю то же самое.

Квинт слабо пытался защититься, но Мацерио отбросил его руки в сторону и нанес серию ударов в лицо. Боль была очень сильной, но Квинт не мог ответить своему противнику. Перед глазами у него стало расплываться, и он ощутил вкус крови во рту. Далекий голос говорил, что ему следует встать и продолжать драку, но у него больше не осталось сил. «Наверное, теперь меня изобьют до потери сознания, – с тоской подумал он. – А потом он меня ослепит».

В этот самый момент юноша почувствовал прикосновение пальцев к глазницам, закричал и попытался поднять руки, но у него не хватало сил, чтобы остановить Мацерио.

И тут раздался чей-то голос. Квинт не понял, кто говорит, но эффект был мгновенным. Пальцы исчезли. Он почувствовал, что его противник встал. Квинт с облегчением перекатился на бок, закашлялся и выплюнул зуб. Слезы боли заливали ему глаза, и юноша вытер их, испытывая невероятную радость, – он сохранил способность видеть.

– Что здесь происходит?

На этот раз Квинт узнал голос Коракса.

– Ничего, командир, – сказал Мацерио. – Креспо и я решили поближе познакомиться. Небольшое приветствие для новичка нашей палатки. Ну, вы же знаете, как это бывает.

– Значит, именно так все и случилось?

– Да, командир, – ответили солдаты хором.

– Хм-м-м. – Коракс подошел и встал перед Квинтом. Губы центуриона недовольно изогнулись; ему не понравилось то, что сделал Мацерио, или же то, что Квинт не сумел себя защитить. Командир постучал тростью по левой ладони. – А что ты скажешь в свою защиту?

Квинт сел, посмотрел на Мацерио, в чьих глазах горела злоба – тот явно ждал, что новичок расскажет о нападении. Квинту очень хотелось, чтобы Мацерио получил по заслугам, но интуиция подсказывала, что центурион ничего не должен знать.

– Все, как сказал Мацерио, командир, – пробормотал он. – Мы просто немного поиграли.

Коракс посмотрел на него с плохо скрытым удивлением.

– Поиграли?

– Да, командир, – сказал Квинт.

– В таком случае, Ганнибалу следует соблюдать осторожность.

Солдаты немного нервно рассмеялись.

– Мацерио!

– Да, командир!

– В будущем придержи свою агрессию для врага. Тебе понятно? – Голос Коракса стал холоден и жесток.

– Да, командир.

– А теперь оба приведите себя в порядок. И как только ты закончишь, Креспо, отправляйся к интенданту.

И Коракс зашагал прочь, постукивая тростью.

Квинт поднялся на ноги, и мышцы его живота яростно запротестовали. Он огляделся по сторонам. Все солдаты из его палатки не сводили с него глаз, стоявшие поодаль велиты внимательно наблюдали за происходящим. Многие гастаты заинтересовались дракой, но теперь, когда Коракс навел порядок, стали отворачиваться. Квинт вновь посмотрел на лица своих будущих товарищей. Их реакция интересовала его гораздо больше. На лице Рутила, как и парня с огромными ушами, он увидел сочувствие. Двое презрительно щурились; Мацерио бормотал какие-то ругательства. Остальные были готовы его принять. Несмотря на усиливающуюся боль, Квинт почувствовал некоторое удовлетворение. Он не вызвал ненависти всей палатки, большинство новых товарищей его приняли. Однако злобный взгляд Мацерио поведал, что он получил настоящего врага.

Юноша вздохнул. Решив присоединиться к велитам, он не ожидал, что у него возникнут подобные трудности. В кавалерии ему не приходилось опасаться, что кто-то из товарищей причинит ему вред.

Теперь он это знал.

«Что ж, я сам сделал выбор. Теперь остается ему следовать».

Берег Тразименского озера, север Центральной Италии, лето

Ганнон закончил вечерний обход. В теплую погоду, да еще в такой прекрасной местности, он с удовольствием ходил между палатками, болтал со своими людьми, выпивал пару глотков вина и старался оценить настроение бойцов. Воздух был мягким и успокаивающим; в небе на западе, озаренном лучами заходящего солнца, носились сотни стрижей, пронзительные крики которых напоминали ему о Карфагене. За последним рядом палаток и кустарника, росшего вдоль берега, Ганнон видел поверхность озера. Еще совсем недавно лазурная, сейчас она приобрела таинственный и влекущий темно-синий цвет. Уже не в первый раз Ганнон подумал, что было бы неплохо искупаться. Хотя его фаланга не участвовала в грабежах последних недель, дневной марш получился долгим и жарким. Покончив со своими обязанностями, тысячи солдат плескались на мелководье.

Сейчас на берегу воцарилась тишина. Лишь немногие рисковали входить в воду после наступления ночи, но Ганнон не был настолько суеверен. Они с Суни провели много вечеров, рыбача с Хомы, рукотворного полуострова на юго-восточной границе Карфагена. И ночное купание казалось ему невероятно увлекательным приключением. «Боги, как бы я хотел, чтобы Суни был рядом», – подумал Ганнон и вознес молитву о благополучии друга.

Он узнал коренастую фигуру Сафона и нахмурился. Ганнон все еще был обижен на старшего брата. Возвращение вместе с Сенти стало для юноши моментом торжества. Ганнибал не скрывал своего удовлетворения тем, что тот сделал, и это наполнило Ганнона гордостью. И тут Сафон, по одному ему известной причине, рассказал всем, как он спас брата из болота. Все стали смеяться, в том числе и Ганнибал.

– Ты потерял еще одну из своих жизней, – с улыбкой сказал полководец.

Ганнон обиделся, и после того, как армия двинулась дальше, у него возникло сомнение, запомнил ли Ганнибал, кто добыл для армии проводника. Когда он высказал свое неудовольствие брату, Сафон рассмеялся и заявил, что лишь хотел поднять всем настроение.

– Ганнон?

«Конечно, никаких других мыслей у Сафона не было», – подумал молодой человек, прогоняя обиду. Он бы предпочел встретить Бостара, но сойдет и этот брат. Быть может, теперь у него будет компания для купания. Кто знает, вдруг ему удастся застать брата врасплох и слегка его притопить…

– Я здесь.

– Наконец я тебя нашел. – Сафон подошел к нему.

Как и Ганнон, он снял бронзовые доспехи и птериги и остался в одной тунике. На перевязи висел кинжал в кожаных ножнах. Они обменялись рукопожатием.

– Не хочешь поплавать? – спросил Ганнон.

– Что?

– Вода теплая и очень приятная.

– Может быть. Но сначала я должен кое-что тебе сказать.

Ганнон почувствовал тревогу.

– Пойдем со мной, – предложил он и зашагал к берегу; Сафон последовал за ним.

Юноша шел быстро, опасаясь того, что скажет ему брат.

С тех пор как они покинули дельту Арно, по приказу Ганнибала солдаты громили и уничтожали все, что встречалось у них на пути. Сначала только кавалерия и стрелки, но потом стали использовать и пехоту. До сих пор фаланга Ганнона не участвовала в рейдах, которые устраивали ежедневно.

Большая часть Этрурии лежала в развалинах. То, что не удавалось унести с собой, сжигали или портили. Население тоже страдало. Рабов не трогали, но граждане Рима всех возрастов становились жертвами солдат. Всякий раз, когда Ганнон встречался со старшим братом, Сафон с особенным удовольствием рассказывал, что сделали его солдаты. А вот Бостар и их отец, которым приходилось участвовать в таких же рейдах, предпочитали молчать. После перенесенных пыток Ганнона не слишком беспокоило, что происходило с гражданским населением врага, но он не хотел выслушивать жуткие подробности. Юноша слишком хорошо представлял, что нечто похожее может случиться с Аврелией – если их армия доберется до дальнего юга Римской империи.

Неделю назад Ганнон был удивлен, когда вместо того, чтобы встретить легионы Фламина у Арретиума, Ганнибал предпочел продолжать грабежи ферм и деревень. Теперь, двигаясь на восток от озера, они намеревались проделать то же самое с Умбрией. Теперь Ганнон понял, что полководец с самого начала хотел поставить Фламина в неудобное положение, и ему удалось добиться своего. Консул уже несколько дней преследовал их армию, хотя держался на значительном расстоянии.

Сражение становилось неизбежным, но Ганнон опасался, что оно произойдет слишком скоро. Фламин решил зажать Ганнибала между своими легионами и армией Сервилия, который наверняка знал о передвижениях врага. И чем больше Ганнибал уходил на юг, тем сильнее рисковал оказаться между двумя римскими армиями.

Ганнон пришел к выводу, что Ганнибал решил действовать, и Сафон пришел ему сказать, что Фламина следует заставить пойти в наступление. Наверное, им предстояло уничтожить целую деревню или сделать что-то еще более ужасное. До сих пор Ганнону везло, и ему не приходилось участвовать в акциях жестокого насилия. Но если полководец отдаст приказ, он не сможет отказаться, какие бы причины ни пытался отыскать. Однако такое деяние позволит ему окончательно вернуть доверие Ганнибала, сказал себе Ганнон. Что такое жизнь нескольких людей по сравнению с этим?

– И что он хочет, чтобы я сделал? – спросил юноша, не глядя на брата.

– Кто?

– Ганнибал, конечно.

– С чего ты взял, что я пришел к тебе с поручением от Ганнибала? – с любопытством спросил Сафон.

– А разве нет? – отозвался Ганнон, стараясь скрыть смущение.

– Вполне возможно. Пока ты ничего не должен знать, но я подумал, что ты будешь рад услышать об этом раньше остальных.

Несмотря на желание вернуть расположение вождя, у Ганнона появились неприятные предчувствия.

– Что мне нужно будет сделать?

– Мой младший брат не хочет сражаться? – Пальцы Сафона коснулись шрама на шее Ганнона. – Ты потерял силу духа, пока находился в плену у римлян?

– Не трогай меня! – Ганнон резко повернулся к брату, и его глаза засверкали от гнева. Он пожалел, что снял шарф, который защищал его еще не зажившую до конца рану от жесткого края доспехов. – Покажи мне строй римских солдат – и посмотрим, сколько времени у меня уйдет на то, чтобы прикончить каждого!

– Я рад, что ты все еще испытываешь гнев, – сказал Сафон. – Я бы с удовольствием провел пару часов с мерзавцем, который тебя пытал.

Гнев на Сафона, коснувшегося его шрама, стал стихать.

– Спасибо, но это моя привилегия. И пусть боги даруют мне еще одну встречу с Перой, если он остался в живых. Его ждет конец, который он сам не сможет себе представить.

– За это я готов выпить, – сказал брат, показывая маленькую амфору, которую он незаметно держал у бедра. – Будешь?

Ганнону вдруг захотелось вина.

– Да.

Они нашли просвет в кустах, маленький песчаный участок берега, и уселись рядом. Сафон сломал печать, вытащил ножом пробку, сделал большой глоток и со смаком облизал губы.

– Очень вкусное. Попробуй.

Ганнон засунул указательный палец в одну из ручек амфоры и, поставив ее на предплечье, сделал глоток. Вино обладало необычным земляным вкусом, ничего подобного он прежде не пил. Юноша сделал глоток, потом еще и еще. Он собрался продолжить, но Сафон толкнул его в бок.

– Мне оставь!

Ганнон сделал еще глоток и вернул амфору брату.

– Извини, оно просто изумительно.

– Я так и думал, – торжествующе сказал Сафон. – Я взял его на большой вилле, одной из самых крупных, что мне доводилось видеть. Человек, который владел ею, был необыкновенно богат.

– Он мертв?

– Нет, мерзавца не было дома, о чем я очень сожалею. Нам пришлось удовлетвориться, уничтожив его семью.

Ганнон закрыл глаза.

Аврелия.

– И тебе досталась только одна амфора?

Сафон расхохотался.

– Конечно, нет! Там было еще двадцать таких же. Держись поближе ко мне, братишка, и в ближайшем будущем сможешь надираться каждую ночь.

Такая перспектива Ганнону понравилась, в особенности если ему придется командовать солдатами, убивающими женщин и детей.

– Дай еще, – прорычал он.

– Мой брат энофил[10]! Однако сегодня тебе лучше больше не пить, – посоветовал Сафон.

Ганнон помедлил, не поднося амфору к губам.

– Проклятье, почему?

– Завтра тебе потребуется свежая голова.

Я знал.

– Почему завтра? – задал он глупый вопрос.

– Или послезавтра. – Сафон прищурился. – Ты не собираешься спросить, чего хочет от тебя Ганнибал?

– Говори, – монотонным голосом ответил юноша.

– Тебе не кажется, что нужно проявлять побольше энтузиазма? – спросил Сафон. Однако Ганнон промолчал. – Ганнибал – наш лучший командир за многие, многие годы. Он умен, и он великолепный тактик. И солдаты его любят.

– Я знаю. И тебе прекрасно известно, что я его тоже люблю. – Даже если он отдает приказы, заставляющие нас совершать ужасные вещи. Ганнон взял себя в руки. Если они уничтожат несколько семей, ничего страшного не случится, верно? – Где находится деревня, которую я должен разграбить?

– Что?

Ганнону стало не по себе, когда Сафон взглянул на него.

Старший брат прищурился.

– О, теперь я понимаю, почему ты так странно себя ведешь. Ты думаешь, я принес приказ напасть на местную ферму?

– Да, – смущенно пробормотал Ганнон.

– Ты можешь считать подобные вещи тошнотворными, мой маленький брат, но придет день, когда и тебе придется этим заниматься, – предупредил Сафон. – И когда он настанет…

– Я выполню приказ, – резко ответил Ганнон. – Я следую за Ганнибалом до самого конца, как и ты.

Сафон бросил на него изучающий взгляд.

– Хорошо.

– Так о чем речь? – спросил Ганнон, которому хотелось поскорее сменить тему.

– Это поинтереснее, чем жечь амбары с сеном и убивать мирных жителей. – Сафон перешел на шепот и наклонился поближе к Ганнону, хотя рядом никого не было. – Помнишь Замара?

– Конечно.

Так звали нумидийского офицера, командовавшего патрулем, на который Ганнон наткнулся, когда искал армию Ганнибала более шести месяцев назад. С тех пор они не раз сражались бок о бок.

– Сегодня он и его люди отправились вперед на разведку и нашли подходящее место для засады. Когда Ганнибал об этом услышал, он решил посмотреть сам. После возвращения он собрал всех старших офицеров и некоторых других. Бостар и я оказались среди них.

Незнакомец мог бы не уловить перемену интонации Сафона, когда тот произносил имя Бостара, но только не Ганнон. «Они до сих пор в ссоре», – устало подумал он.

Неожиданно закричала ночная птица, пролетавшая над волнами озера. Звук был жутковатым, и волосы на затылке Ганнона встали дыбом.

– Что сказал Ганнибал?

– Теперь тебе стало интересно? – Зубы Сафона сверкнули в темноте.

– Проклятье, ты прав. Мы будем сражаться?

– Примерно в двух милях отсюда – высокая горная гряда, которая начинается в миле от берега. Там образовалось нечто вроде прохода к раскинувшимся дальше землям. Если продолжать движение на восток, откроется еще один проход в форме полумесяца – небольшое пространство, с севера ограниченное горами. Дорога идет вдоль береговой линии, пока не упирается в узкое место – ущелье, находящееся в нескольких милях дальше. Там достаточно места, чтобы расположить нашу армию на склонах горы. И мы будем скрыты от всех, за исключением галлов в центре. Ганнибал хочет, чтобы римляне их увидели, как только минуют вход. Галлы и должны заманить римлян в западню.

– О боги, – выдохнул Ганнон. – Если у нас получится, они окажутся, точно рыбы в садке.

– Мне нравится такая аналогия. И рыбе будет некуда деваться, разве что в озеро – где ей самое место! – Сафон рассмеялся.

– Значит, таков план? – возбужденно спросил Ганнон.

– Вся армия утром войдет внутрь. Каждый отряд займет предназначенную ему позицию так быстро, как только возможно, на случай, если римляне попытаются нас догнать.

– Но ведь это маловероятно? Они отстают, по меньшей мере, на день.

– Я знаю. Римляне доберутся сюда только послезавтра, но Ганнибал не хочет рисковать.

Это звучало вполне разумно, и Ганнон кивнул.

– Если галлы будут в центре, то какое место предназначается нам?

– На левом фланге, вместе с пращниками. Кавалерия останется справа, готовая отсечь римлянам пути к отступлению.

– Это блестящий план. Ганнибал настоящий гений!

– Тогда выпьем за него и за великую победу, – с чувством сказал Сафон.

Они по очереди сделали по большому глотку из амфоры. Ганнон и думать забыл о купании. Он не испытывал такого волнения со времен Требии. Если план Ганнибала сработает, римлян ждет второе тяжелое поражение за последние шесть месяцев. Это сулило хорошее будущее. К тому же он ощутил новую близость со старшим братом. При обычных обстоятельствах Ганнон ожидал бы появления Бостара с такой новостью, но вместо него пришел Сафон. У них сложились непростые отношения, но Ганнон решил, что должен их улучшить. Почему он не может дружить не только с Бостаром, но и с Сафоном? Быть может, он даже сумеет их помирить…

Но сначала нужно одержать победу в сражении.

Юноша вдруг представил себе Квинта, и им овладела печаль. Ганнон постарался ее отбросить, и это получилось легче, чем раньше. Он не встретит своего бывшего друга во время сражения. А если и встретит, сделает то, что будет необходимо.

Квинт слегка привстал, но постарался сделать это так, чтобы оставаться невидимым. Он смотрел вниз по склону, заросшему каменными дубами, бересклетом и кустами можжевельника. Все вокруг пронизывал сильный смолистый аромат кевовых деревьев[11]. В разгар летнего дня было очень жарко. В неподвижном воздухе стрекот цикад казался особенно громким, но Квинту нравилось его слушать. Их голоса напоминали ему о доме; кроме того, стрекот говорил о том, что на участке дороги внизу никого нет. Только безумцы и карфагеняне двигались в такой час. «И еще велиты», – с легким сарказмом подумал он.

Его взгляд переместился к поместью, что раскинулось к западу от холма. Он ожидал увидеть работающих на полях рабов, но над строениями поднимались колонны тонкого дыма, которые были видны с большого расстояния – они рассказывали совсем другую историю. Как и все остальные виллы и фермы, находившиеся в окрестностях, их атаковал и сжег враг в предыдущие несколько дней. Квинт не раз видел, что сделали карфагеняне. Трупы мужчин, женщин и детей: они никого не щадили. Убивали даже собак и домашнюю птицу. Интересно, принимал ли Ганнон участие в подобных рейдах? Конечно, нет. Впрочем, это не имело значения. Многие его соплеменники творили страшные вещи. Разгневанный Квинт отполз назад.

Рутил и солдат-коротышка с большими ушами, которого называли Урс, что означало «кувшин», сидели на корточках слева. С другой стороны расположились два других его товарища. У всех четверых к простым шлемам были прибиты полоски волчьей шкуры. Этой традицией велиты гордились – полоски показывали офицерам тех, кто хорошо сражался. Квинт еще не успел получить знак отличия, но рассчитывал, что после первого боя у него на шлеме появится такой же знак доблести.

– Увидел что-нибудь? – спросил Урс.

– Нет, – ответил Квинт, раздраженный тем, что развеялись его надежды на схватку с патрулем карфагенян. – Все как обычно. Они давно ушли. – Юноша постарался, чтобы его голос прозвучал уверенно.

Они получили приказ постоянно держать дистанцию в несколько миль от армии Карфагена. В этом был определенный смысл – чтобы следовать за врагом, им оставалось лишь ориентироваться по клубам дыма, отмечавшим горевшие жилища их соплеменников, – однако Квинт ощущал невероятное разочарование.

– Рано или поздно мы найдем проклятых гуггов. У них закончатся места, где можно прятаться. – Голос Рутила прозвучал одновременно насмешливо и успокаивающе. – Но можешь радоваться, что мы до сих пор с ними не столкнулись. Так тебе удается прожить еще один день. А мертвым ты остаёшься целую вечность.

Квинт научился ценить своеобразное чувство юмора Рутила.

– Говори за себя. Я собираюсь выжить в этой войне.

– Как и я, – прорычал Урс. – У меня дома остались поля, за которыми нужно ухаживать, и женщина, которую нужно вспахивать.

– А ты ничего не перепутал? – усмехнулся Рутил и тут же уклонился от здоровенного кулака Урса.

Квинт улыбнулся. Жизнь велита оказалась труднее, чем он представлял, но между ними завязалась настоящая дружба, к тому же он ощущал удивительную свободу. Коракс и младшие офицеры командовали одной половиной из сорока стрелков манипулы, а Пуллон и его офицеры – другой. Однако офицеры направляли их в сражение с некоторого расстояния. Да и в патрулях они не сопровождали велитов. Обычно команду брали на себя самые опытные солдаты. Квинт не знал, из-за чего так происходило – возможно, из-за того, что велиты были выходцами из самых бедных слоев общества, – но ему нравилось, что между теми, кто их вел, и всеми остальными отсутствовали формальности.

К счастью, Мацерио не имел над Квинтом никакой власти. Он был самым обычным рядовым солдатом. После первой драки их отношения испортились еще сильнее. Дважды они даже обменялись ударами, но всякий раз их разнимал Большой Теннер, могучий командир их десятки. С тех пор они старались избегать друг друга – насколько это возможно, когда живешь в одной палатке. Однако Квинт понимал, что их следующее столкновение – лишь вопрос времени. И шрам на щеке Мацерио служил тому постоянным напоминанием.

Поэтому Квинта радовало, что он в пятерке под командованием Урса, с которым у него установились дружеские отношения. Мацерио оказался под началом Большого Теннера. Маленький Теннер, миниатюрный, но харизматичный командир другой десятки той же центурии, находился со своими людьми правее, оставшиеся двадцать велитов вели разведку левее. Они координировали свои действия при помощи коротких пронзительных свистков и посланцев, сновавших между командирами.

– Двигаемся дальше. На юг, как и прежде. И будьте внимательными, – сказал Урс, поднимаясь на ноги. – Держитесь на одной и той же высоте. Люди Большого Теннера на склоне под нами.

Густой кустарник не давал возможности разглядеть остальных велитов, но Квинт все равно попытался. Где-то там находился Мацерио, и Квинта совсем не удивило бы, если бы сукин сын поджидал его где-нибудь с дротиком. На войне подобные вещи периодически случались, и если рядом не оказывалось свидетеля, виновник оставался безнаказанным. Мысль об этом заставила Квинта покрепче сжать в правой руке легкое копье. У дротиков было древко из ясеня и узкий, заостренный наконечник. Под строгим взглядом Коракса Квинт и его товарищи проводили долгие часы, метая дротики в связки соломы. Квинту пришлось тщательно скрывать свое умение обращаться с копьем, и, похоже, никто ничего не заметил.

Они пробирались сквозь кустарник, сохраняя четкий строй и стараясь не шуметь. Урс шел в центре; Квинт двадцатью шагами правее, а еще дальше – Рутил. Двое других солдат занимали такие же позиции слева от Урса. По большей части это была скучная работа. Они не рассчитывали встретить противника, поскольку карфагеняне находились несколькими милями южнее, их интересовали только фермы и имения, а не пустые холмы и поля. Так что ничего удивительного в том, что Квинт расслабился, не было. Под ногами у него шуршала палая листва, мимо проползла змея, чей покой он потревожил. Ящерицы наблюдали за ним глазами-бусинками, а потом прятались среди камней. Наконец, он поднял голову, увидел в небе множество стервятников; внутри у него все сжалось, и к нему снова вернулось внимание.

Жестокая тактика карфагенян привела к тому, что стервятники постоянно парили в небе, выбирая себе подходящую добычу. Трупов было так много, что Фламин отдал приказ, запрещавший их хоронить. Солдат его приказ сильно возмутил. Урс говорил, что именно к этому и стремился консул, и Квинт был склонен с ним согласиться. Ему очень хотелось сойтись в битве с врагом. Да, лучше бы подождать момента, когда они встретятся с Сервилием и его легионами, но, если представится возможность, будет глупо ею не воспользоваться. Сколько невинных людей должны погибнуть, прежде чем римляне остановят Ганнибала?

Послышалась серия коротких свистков, означавших, что приближаются люди Большого Теннера. Без единого слова Урса все пятеро остановились. Несмотря на то, что сигнал был от своих, каждый велит поднял щит и приготовил дротик. Коракс вбил в их сознание, что они должны уметь жалить, как пчела, и улетать, как муха, или делать то же самое в обратной последовательности. Квинт вопросительно посмотрел на Рутила, но тот пожал плечами.

– Кто знает, что это может быть?

Квинт увидел направлявшегося к ним Мацерио и нахмурился. Мацерио сразу подошел к Урсу.

– В чем дело? – спросил тот.

– Поверишь ты или нет, но впереди отряд нумидийской кавалерии.

Урс удивился не меньше, чем все остальные.

– На дороге?

– Да, я увидел их первым. – Мацерио бросил презрительный взгляд на Квинта, словно хотел сказать: «Тебе следовало их заметить».

Юноша сделал вид, что ничего не понял.

– Сколько всадников? – спросил Урс.

– Шесть.

Урс неодобрительно зашипел.

– Скорее всего передовой дозор большого отряда. Нам лучше к ним не приближаться.

– Они сами по себе. И все мертвецки пьяны. – Дерзость в голосе Мацерио стала очевидной. – Может быть, они задержались, когда их отряд уходил с фермы. Так сильно напились, что всё проспали.

– Хм-м-м. – Урс выглядел заинтересованным, и Квинт мысленно выругался. И почему Мацерио увидел их первым?

– Большой Теннер со мной согласен.

– Звучит разумно, – оскалился Урс.

– А он послал за Маленьким Теннером и остальными? – спросил Рутил.

– Ради шести солдат? В этом нет нужды, – презрительно ответил Мацерио.

– Верно, – добавил Урс. – Остальные разозлятся, когда узнают, что мы обагрили кровью наши копья, а они – нет. Что ты видел, Мацерио?

– Одна из лошадей захромала, поэтому они остановились, чтобы всадник посмотрел, что произошло. Если мы поспешим, то сможем атаковать их с двух сторон, – заявил Мацерио, бросив еще один торжествующий взгляд на Квинта.

«Пропади ты пропадом, Мацерио, – подумал Квинт. – Это еще не делает из тебя великого командира».

– Мне нравится! – сказал Урс. – Нужно поспешить, или мы опоздаем к празднику.

И Урс знаком показал Мацерио, что они присоединяются к нему.

Они побежали, и нетерпение придало быстроты их ногам. Квинт поддался искушению и расположился за Мацерио. Он с огромным удовлетворением наблюдал, как его недруг то и дело бросает на него взгляды через плечо. Они спускались вниз по склону, иногда бок о бок, иногда один за другим, продираясь сквозь кустарник. Их пятки скользили по осыпающейся земле, и они старались уберечь лица от хлеставших веток. Квинт выругался, когда взлетела птица, издав тревожную трель.

Большой Теннер ждал их на полянке, и его широкое лицо искажала гримаса нетерпения. Отсюда были видны двое из его оставшихся трех человек – они наблюдали за дорогой.

– Вы топочете, как стадо тупых овец, – проворчал он. – Вас услышал бы и глухой с расстояния в милю!

Мацерио покраснел.

– Ну, не все так плохо, – прорычал Урс.

– Хорошо еще, что эти мешки дерьма так напились, иначе они бы давно ускакали. – Большой Теннер поманил их к себе. – Взгляни сам.

Урс нырнул в просвет в кустарнике и исчез из вида. Через мгновение его голова появилась снова.

– Вам лучше самим посмотреть, – сказал он Квинту и остальным. – Тогда мы все будем знать место предстоящей схватки.

Они довольно быстро смогли оглядеться. В тридцати шагах под ними находился прямой участок дороги, ведущей на юг, к Тразименскому озеру. В тени нескольких высоких деревьев они увидели спешившийся отряд нумидийской кавалерии. Как Мацерио и говорил, их было шестеро. Двое возились с лошадью, один держал поводья, другой пытался приподнять ее левую заднюю ногу. Остальные сидели на обочине, и их позы ясно говорили о состоянии, в котором они находились. Они передавали друг другу амфору, что окончательно убедило Квинта в правоте Мацерио. У них появилась отличная возможность для удара, а также преимущество в численности и внезапности. К тому же все римляне были трезвыми.

– Ты отведи своих парней на двадцать шагов назад, а мы останемся здесь, – сказал Большой Теннер. – Постарайтесь подобраться на расстояние броска дротика. Я дам вам достаточно времени. Когда услышите мой свисток, метайте дротики, сначала первый, потом второй. После этого атакуйте. Никто не должен уйти, иначе их дружки откроют на нас охоту. – Он посмотрел на них. – Ну, чего вы ждете? – прошептал он. – Быстрее занимайте позиции.

Урс, бесшумно ступая по земле, пошел вперед. Квинт и остальные последовали за ним. Когда они оказались на расстоянии в тридцать шагов от ничего не подозревающих нубийцев, Урс жестом показал, что им следует немного разойтись в стороны. Четверка тут же повиновалась. Напряжение достигло предела. Квинт вытер правую ладонь о тунику и наметил себе жертву.

– Вам следует выбрать разные цели, – приказал Урс.

– Я возьму на себя того, что с амфорой, – прошипел Квинт.

– А я того, что слева от него, – отозвался Рутил.

– Урод справа мой, – прорычал другой легионер.

Урс посмотрел на последнего.

– Мы атакуем лошадей. Это вызовет панику.

Квинту вдруг стало жалко нумидийцев, которые смеялись какой-то шутке. Потом его взгляд остановился на амфоре, и он почувствовал обжигающую ярость. Где они ее взяли? Кого им пришлось убить, чтобы завладеть вином?

Воздух прорезал свист Большого Теннера.

Квинт размахнулся и метнул дротик. А в следующее мгновение услышал, как его товарищи последовали его примеру. Затем он перехватил второй дротик в правую руку и метнул его еще до того, как попал в цель первый.

– Пошли! – взревел Урс.

Квинт бросился вперед с третьим дротиком наготове. Ветка хлестнула его по щеке, наполовину ослепив, но он уже выскочил на дорогу – для этого ему пришлось спрыгнуть вниз с высоты своего роста. Через мгновение к нему присоединились Рутил и остальные. На дороге воцарился настоящий хаос. Дротики летели со всех сторон. Двое, трое, четверо нумидийцев были убиты или умирали. В хромую лошадь попало два дротика, и она с отчаянным ржанием встала на дыбы. Оставшиеся скакуны в панике били копытами или помчались на юг, окутанные клубами пыли. Большой Теннер и его люди бежали к ним с другой стороны. Взгляд Квинта заметался. Клянусь Гадесом, где остальные нумидийцы?

Потом он сообразил. Ноги сами понесли его к тем двум лошадям, которые не сбежали. Они ржали и били копытами в двадцати шагах слева, но оставались на месте – потому что кто-то пытался их успокоить. Когда Квинт приблизился, нумидиец вскочил на спину небольшого чалого жеребца, бросил короткий взгляд через плечо и ударил пятками по бокам жеребца. Квинт остановился и метнул свой третий дротик, но поспешил – снаряд описал дугу и перелетел через всадника. Дерьмо. У него остался только один дротик.

– Сюда! – закричал он. – Двое уходят!

В кого бросать? Тот, кого он не достал, находился уже в тридцати шагах и, пригнувшись к шее своего скакуна, возвращался на север. Квинт снова выругался. В безумии схватки Урс и остальные его не заметили. Армия Ганнибала была в другой стороне, но если нумидиец уйдет, то без особых проблем вернется к своим через поля. Квинт сморгнул пот и снова выругался, понимая, что не сможет сделать точный бросок с такого расстояния. Значит, другой всадник, и терять время нельзя! Квинт увидел, как рука вцепилась в гриву вороной лошади, и понял, что происходит. Да! Он заметил босую ногу на загривке лошади. Нумидиец свисал с дальней стороны, используя своего скакуна как щит.

– Сюда! Сюда, он здесь! – закричал Квинт и помчался к лошади, которая перешла с шага на рысь.

Через мгновение он увидел нумидийца, гибкую фигуру в тунике без рукавов, прижавшуюся к груди и брюху лошади. У Квинта перехватило дыхание. Если он промахнется, дротик попадет в вороную лошадь. Он закрыл один глаз, прицелился и изо всех сил метнул дротик, который со свистом рассек воздух, затем звук глухого удара – дротик вошел в спину нумидийца. С криком му́ки всадник разжал руки и упал на землю. Освобожденный от ноши вороной ускакал прочь. Квинт облегченно вздохнул – он не заметил на черной шкуре следов крови. Если бы дротик бросал Большой Теннер, тот пробил бы и нумидийца, и лошадь.

Выхватив гладиус, Квинт побежал к нумидийцу, но успел сделать несколько шагов, когда почувствовал, как над его плечом пролетел дротик и вонзился в землю у ног нумидийца.

– Неуклюжий ублюдок! Смотри, куда бросаешь! – крикнул Квинт и повернулся, чтобы посмотреть, кто совершил такую глупую ошибку.

И встретил полный ненависти взгляд Мацерио.

Он мог бы поклясться, что светловолосый легионер готов метнуть в него и другой дротик, но тут появились Урс и Рутил, которые с криком набросились на нумидийца и закололи его мечами. Мацерио молча повернулся и отбежал туда, где приканчивали остальных всадников. Урс и Рутил принялись поздравлять Квинта с удачным броском, которым он сбил уходящего всадника, и тот облегченно вздохнул. Все кончено. Они одержали победу.

Напряжение ушло, и Квинт вдруг почувствовал страшную усталость, хотя схватка продолжалась всего несколько мгновений. За это время пятеро нумидийцев были убиты. Двум лошадям пришлось перерезать горло, чтобы не мучились, остальные ускакали прочь. Тем не менее, нападение на врага увенчалось полным успехом. Все выглядели довольными и теперь облегченно вздыхали.

Однако Большой Теннер не потерял бдительности.

– Нам не следует задерживаться на дороге! – рявкнул он. – Одни лишь боги знают, кто может здесь появиться. Возможно, у спасшегося нумидийца есть поблизости друзья. Можете обыскать мертвецов, если хотите, а потом нужно уходить.

Урс быстро подошел к лежавшей на боку амфоре, из которой медленно вытекало на землю вино, и заглянул внутрь.

– Там еще много осталось, – удовлетворенно заявил он. – Мне больше ничего не нужно.

Легионеры с радостными воплями забирали монеты и кольца из кошельков, найденных на телах нумидийских солдат. Квинт с некоторым недоумением смотрел, как его товарищи обыскивают мертвецов. «Все ценности по праву принадлежат римлянам», – подумал он.

Рутил перехватил его взгляд.

– Те, кто этим владел, мертвы, – сказал он.

– И все равно похоже на воровство.

– Брось! Если ценности не возьмут наши, они достанутся кому-нибудь другому.

Рутил был прав, но из этого еще не следовало, что Квинту нравился такой порядок вещей.

– Пора уходить! – Большой Теннер хлопнул в ладоши. – Надеюсь, вы не забыли, что мы должны продолжить патрулирование.

С довольным ворчанием легионеры вернулись за деревья. Когда отряд снова разделялся на две пятерки, легионеры обменивались колкостями и издевались над неудачными бросками дротиков, не раз вспоминая нумидийца, которому удалось сбежать. Амфора, прихваченная с собой Урсом, пошла по кругу. Товарищи Квинта радостно ухмылялись, но тоска опустилась на его плечи, точно влажное одеяло, когда он смотрел вслед Мацерио, исчезнувшему за деревьями. Юноша перехватил всего лишь один взгляд светловолосого легионера, однако прекрасно понял его смысл. Мацерио пытался его убить.

Квинт испытал разочарование и одновременно гнев. Он не мог ничего доказать. Если он обвинит Мацерио в том, что тот швырнул в него дротик, мерзавец станет все отрицать. Конечно, если Квинт его убьет, проблема будет решена, но хладнокровно убить человека, даже такого, как Мацерио, – нет, на такое он не был способен. Юноша решил помалкивать и оставаться настороже. Когда Урс предложил ему амфору, Квинт вежливо отказался. «С этих пор, – мрачно размышлял он, – ты должен позаботиться о том, чтобы никогда не оставаться в одиночестве». Теперь ему придется думать не только о воинах Карфагена, но и о враге в собственном лагере.

Такова была его новая реальность.

Глава 7

Капуя

С первой официальной встречи Луций понравился Аврелии. Он был внимательным и обходительным и сразу дал понять, что находит ее привлекательной. Как только это стало очевидно, Атия решила отложить возвращение на ферму. Неделя превратилась в две, потом в месяц. Аврелия не возражала. Здесь было намного лучше, чем дома, где после отъезда Квинта и Ганнона не происходило ничего интересного. А тут каждый день случалось что-то новое и возбуждающее.

Как и большинство римлян, Луций был скуп на комплименты, но ей никогда не дарили так много подарков. Улыбка удовольствия появлялась на ее губах, но она ощущала уколы совести, когда прикасалась к ожерелью из черного янтаря и сердолика, которое теперь украшало ее шею. Она получила его после того, как вскользь упомянула о нем во время прогулки с Луцием по городу. Ее маленькая шкатулка для драгоценностей, прежде пустая, теперь наполнилась – в ней появились кольца и браслеты. Кроме того, Луций подарил ей изумительный веер из хвостового оперения экзотической птицы, которая называлась павлином; он даже попытался вручить ей маленькую обезьянку.

Они гуляли по Форуму в сопровождении матери Аврелии, катались на лодке по реке Волтурн, наблюдали за гонками колесниц в амфитеатре. Дважды посещали театр, совершив путешествие на побережье. Со дня неприятной встречи с Фанесом их захватил водоворот самых разнообразных развлечений. Однажды даже зашел разговор о поездке на остров Капри. И хотя Аврелия не знала, хочет ли выйти замуж за Луция, она чудесно проводила время; так почему бы не насладиться происходящим в полной мере? Агесандр, который постоянно ее раздражал, отсутствовал – Атия отправила его управлять поместьем.

Однако Аврелия хорошо понимала причины своего беспокойства. Каждый день она размышляла о них до тех пор, пока не начинала болеть голова. Во-первых, она не находила Луция таким уж привлекательным. Он был достойным, симпатичным мужчиной, но таким… она никак не могла подыскать подходящее слово. Серьезным. «Да, пожалуй», – подумала она. Он был слишком серьезным, умным, хорошо образованным, по-своему довольно красивым и действовал из самых лучших побуждений. Но, к сожалению, чудесные качества не мешали ему быть скучным. В первый раз Аврелия подумала об этом, когда во время путешествия по реке Волтурн Луций начал рассказывать, какие рыбы здесь водятся. В тот момент Аврелия сделала вид, что ей очень интересно, а потом ругала себя за то, что подобная мысль могла прийти ей в голову. Хотела ли она знать разницу между рыбами, обитающими в пресной воде и в морской, не имело значения – ей не следовало плохо думать о Луции. У нее были все причины считать его физически привлекательным – как Гая и Ганнона. Но как бы он ни старался, чувства Аврелии не менялись. Она относилась к нему как к другу, и не более того. К тому же она каждый день встречала Гая – ведь они жили в доме Марциала. В результате девушка увлеклась им еще сильнее.

Вторая проблема состояла в том, что ее матери Луций очень нравился. Оказалось, что отец Атии дружил с его дедом; они вместе служили в армии во время первой войны с Карфагеном. Его семья не только отличалась образованностью, но еще владела большими участками земли, и расположенные на них поместья занимались в основном выращиванием оливковых деревьев.

– В последние годы оливки не пострадали так, как пшеница, – прошептала однажды Атия на обеде с Луцием и его отцом. – Оливковое масло подобно жидкому золоту, если у тебя его много. А у них его очень много.

Аврелия пыталась объяснить матери, что Луций ей не интересен, но та ничего не хотела слышать.

– Ты ему нравишься, он тебя хочет. К тому же отец Луция настаивает, чтобы тот поскорее женился. Пришло время обеспечить семью наследником. А это очень хорошее обоснование для брака. Там, где есть дружба, может вырасти любовь, – твердо сказала Атия. – Луций – хороший человек. И твой отец одобрит ваш брак.

– Отец ничего о нем не знает, – запротестовала Аврелия. – А он должен дать свое согласие, прежде чем мы заключим брак.

Однако все ее надежды рухнули, когда она услышала ответ матери.

– Я уже отправила письмо твоему отцу, в котором написала, что Луций будет для тебя идеальным мужем. Если все пойдет хорошо, мы получим ответ через месяц или два, и тогда можно будет заявить о помолвке.

Побежденная Аврелия погрузилась в мрачное молчание, которое Луцию никак не удавалось развеять. Рассерженная Атия увезла дочь домой, сославшись на головную боль. В доме Марциала она строго отчитала девушку. Слова Атии еще долго звучали в голове Аврелии. Луций не старик, как Флакк; они ровесники. Он не страдает высокомерием и напыщенностью, как Флакк. Луций живет рядом, а не в Риме, так что она сможет регулярно встречаться с семьей. Луций не собирается служить в армии – и в этом нет ничего плохого – он решил изучать юриспруденцию, после чего заняться политикой. Выбор такой карьеры означает, что ему – если только дела не пойдут совсем плохо – не придется идти на войну, как многим другим молодым аристократам. Значит, нет риска, что он погибнет в сражении, что может произойти с ее отцом и Квинтом. Почему она всячески противится попыткам матери организовать помолвку, которая поможет спасти состояние ее семьи? Если Аврелия все испортит, продолжала свои напыщенные речи Атия, она обречет свою семью на бедность и еще худшие неприятности. Неужели она хочет такого исхода? Неужели ей понравится, если такой человек, как Фанес, завладеет их поместьем?

Доводы матери показались Аврелии такими убедительными, что она расплакалась. Ей хотелось убежать к Гаю – единственному другу, который у нее был в Капуе, – броситься в его объятия и рассказать о своих чувствах. Ей хотелось сесть на корабль, отплывающий в Карфаген, чтобы найти Ганнона. Последнее было всего лишь мечтой – Ганнона там могло и не быть, – но в комнату к Гаю она могла пробраться. Но Аврелия не стала так поступать. Она вытерла слезы и согласилась с требованиями матери, сказав себе, что брак с таким человеком, как Луций, может оказаться удачным выбором. Многим женщинам приходилось выходить за худших мужчин. Лучше сосчитать все преимущества и принять свою судьбу.

На следующий день, стараясь отвлечься от неприятных мыслей, Аврелия попросила разрешения посетить храм Марса, чтобы помолиться за отца и Квинта. Помолвка приближалась, и Аврелия особенно остро ощущала их отсутствие. К ее облегчению, Атия с некоторой неохотой согласилась, но потребовала, чтобы ее сопровождали два раба Марциала, которые смогут ее защитить в случае необходимости.

– Фанес дал мне месячный срок, но я не могу верить ему или другим кровососам – вдруг они пристанут к тебе на улице, – нахмурившись, сказала Атия. – Если ты увидишь его даже издалека, немедленно поворачивай в другую сторону.

Обещав, что она так и поступит, Аврелия вышла из дома. Она остановилась, чтобы купить жирную курицу, – вполне подходящее жертвоприношение, – и только после этого направилась в храм. Внутри все прошло хорошо. Жрец, молодой внимательный мужчина с бородой, похвалил красивое оперение птицы, блестящие глаза и кажущееся отсутствие страха. Курица умерла без борьбы, а ее органы оказались безупречными. Марс принял дар, он будет защищать ее отца и брата, заверил Аврелию жрец. Девушка была не такой религиозной, как следовало бы; она часто забывала произносить молитвы или преклонять колени в домашнем святилище, но ритуал и слова жреца принесли ей душевное успокоение.

Теперь настроение Аврелии стало чудесным, она с улыбкой отдала последнюю монету, полученную от Атии, и собрались покинуть храм. В этот момент в него вошел Гай в полной военной форме: беотийский шлем, бронзовые доспехи, льняные птериги и кожаные сапоги. Он произвел на нее потрясающее впечатление, и в животе у Аврелии что-то затрепетало. Она внезапно смутилась и опустила голову, чтобы Гай ее не заметил.

– Аврелия? Ты?

Она сделала вид, что поправляет ожерелье, и только после этого подняла глаза.

– Гай! Какой сюрприз.

– Я могу сказать то же самое, никак не ожидал встретить тебя здесь.

– Ты очень красив в доспехах, – решилась на комплимент Аврелия.

Он по-мальчишески улыбнулся.

– Ты так думаешь?

Аврелии хотелось сделать ему еще несколько комплиментов, но она почувствовала, как краска заливает ее щеки.

– Я пришла, чтобы попросить Марса защитить Квинта и отца.

Его лицо стало серьезным.

– Я так и подумал.

– Жрец сказал, что жертвоприношение получилось удачным и что он видит очень хорошие предзнаменования.

– Благодарение Марсу! Как и всегда, я включил их в свои молитвы.

Ей хотелось его поцеловать, но она лишь сказала:

– Ты хороший человек, Гай.

– Квинт – мой лучший друг, а твой отец всегда был добр ко мне. Это меньшее, что я могу для них сделать.

– Но что привело тебя в храм в доспехах?

– Ты слышала, что сброд Ганнибала разоряет Этрурию?

Аврелия кивнула, благодарная, что Капуя находится далеко от мест военных действий. Она не могла и мысли допустить, что война может переместиться на юг.

– Это ужасно.

– Я не стану тебе рассказывать о некоторых вещах, которые слышал, – нахмурившись, сказал Гай. – Но хорошая новость состоит в том, что консул Фламин следует за врагом. Он пытается выбрать момент, когда появится возможность нанести по нему одновременный удар с легионами Сервилия.

– За это стоит помолиться, – сказала она, решив, что теперь будет чаще просить богов о победе римлян.

– Но дело не только в этом. – Юноша заговорщицки ей подмигнул. – Ходят слухи, что будут мобилизованы войска союзников.

Пораженная Аврелия не сразу поняла, что это значит.

– Скоро меня вместе с моей частью могут отправить на север. Разве ты не рада за меня?

У Аврелии закружилась голова. Как она может радоваться? Ей хотелось кричать от ярости, просить Гая не оставлять ее одну.

– Это слишком опасно. Квинт и отец…

– Они живы, несмотря на все поражения римских легионов. И, если удача не отвернется, я тоже уцелею. – Его глаза были полны надежд и решимости.

– Я буду скучать по тебе, Гай.

Если бы только он знал, как сильно…

– Я еще здесь. Но, когда меня не будет, твой новый друг составит тебе компанию. Я слышал о нем от твоей матери. – Гай снова подмигнул. – Ты даже не заметишь моего отсутствия.

Девушке стало еще хуже. Казалось, Гай не ревновал ее к Луцию.

– Я буду молиться за тебя, – прошептала она. А что, если он не вернется? Мне нужно что-то ему сказать, я должна. – Гай, я…

Гай был так возбужден, что не расслышал ее последних слов.

– После твоего ухода я принесу свою жертву.

– Конечно.

Она смотрела ему вслед, и сердце отчаянно колотилось у нее в груди. Теперь все шансы завоевать его любовь потеряны.

– Какой эффектный молодой солдат, верно?

Аврелия резко повернулась. В тени колоннады, окружавшей храм, стоял Фанес и смотрел на нее. Аврелия не знала, как долго он там находился. Она не заметила ростовщика, когда входила в храм. И, хотя за ее спиной стояли рабы, ею овладел страх, когда она всматривалась в темноту.

– Не беспокойся. Я оставил Весельчака и Ахилла дома.

– И как давно ты за мной следишь? – Аврелия не сомневалась, что его не было, когда она входила в храм. – Что ты слышал?

– Достаточно давно. Я думал, ты встречаешься с Луцием Вибием Мелито, – с хитрой усмешкой сказал он. – А это сын Марциала?

Фанес шагнул вперед, и солнце засверкало на его смазанных маслом волосах.

– И что с того? – Аврелии очень хотелось уйти, но ее сковывал страх – вдруг ростовщик понял, что ее с Гаем связывает больше чем дружба.

– Красивый юноша, вне всякого сомнения.

– Он хорошо выглядит в доспехах, как и мой брат. Как и большинство мужчин.

– Похоже, тебя тревожит, что ему скоро предстоит отправиться на войну.

– Он мне дорог. Я знаю его с самого детства, – небрежно ответила она. – Он и мой брат Квинт – лучшие друзья.

– Да охранят его боги, если ему придется отправиться на север. Рим потерял много сыновей в последние месяцы, – вполне искренне сказал Фанес.

– Он из осков, не из римлян. – Аврелия больше не могла выносить пристальный взгляд расчетливого грека. – Марс дарует нашим солдатам победу, и Гай будет с ними, чтобы ее отпраздновать, – заявила она и решительно пошла вперед, радуясь, что рабы следуют за ней.

– Передавай мое почтение твоей матери.

Аврелия не снизошла до ответа. Ей лишь хотелось поскорее уйти.

Фанес нанес последний удар:

– А Мелито знаком с твоим другом?

Несмотря на все усилия, Аврелия замерла. Однако она заставила себя успокоиться и повернулась к Фанесу с удивленным видом.

– Конечно, и будет скучать по Гаю, как и я.

Фанес кивнул, словно получил именно тот ответ, который хотел услышать.

– Не сомневаюсь, что так и будет.

Аврелия решительно зашагала прочь. Но чем ближе к дому она подходила, тем сильнее становилась ее тревога. Фанес сообразил, какие чувства она питает к Гаю, – в противном случае он не произнес бы последних слов. Боги, не позвольте ему поделиться своим знанием с Луцием! Если у него будут хотя бы малейшие сомнения, он не согласится на помолвку. Аврелия не стала бы переживать, но сейчас это означало крах для всей ее семьи. Будь проклят мерзкий грек!

И все же девушка сумела немного успокоиться, сказав себе, что Фанес не мог ничего понять – ведь он слышал лишь ее короткий разговор с Гаем. Но ей никак не удавалось избавиться от тревоги. Очевидно, у Фанеса были шпионы по всей Капуе. Приближаясь к дому Марциала, девушка наблюдала за людьми на улице: вот мальчишка продает фруктовый сок с тележки; каменщик с учеником чинят стену; два старика сплетничают под лучами теплого солнца; женщина продает безделушки с маленького прилавка… «Любой из них может работать на ростовщика», – с горечью подумала Аврелия. И даже в доме Марциала у грека могли быть шпионы.

Девушка чувствовала себя, как мышь в западне.

И тогда она приняла решение избегать Гая и уделять побольше внимания Луцию. Она должна – ради семьи. Аврелии показалось, что у нее отобрали свободу. Прежде она могла делать вид, что принимает самостоятельные решения. Теперь все закончилось.

В окрестностях Тразименского озера

– Еще раз расскажи, что ты видел, – приказал Коракс.

Яркий лунный свет освещал его лицо, но глубоко посаженные глаза оставались в тени, что делало взгляд более суровым. Квинт, получивший приказ сопровождать центуриона вместе с Большим Теннером и всей десяткой, был рад, что Коракс рядом.

– Как ты знаешь, командир, к востоку от нашего лагеря есть узкий проход, после которого местность становится ровной, – сказал Большой Теннер.

– Да, да.

– Это место имеет форму полумесяца, размером примерно в квадратную милю. С восточной стороны горная гряда доходит до самого берега реки. Ганнибал разбил наверху, над дорогой, лагерь. Мы осмотрели берег, примыкающий к лагерю врага на протяжении полумили, но затем стали появляться отряды нумидийцев. Если бы мы пошли дальше, то наткнулись бы на них.

– А вы ничего не видели в горах на севере? – спросил Коракс.

– Нет, командир. На обратном пути я даже отправил пятерку солдат, чтобы те осмотрели нижние склоны. Они ничего не нашли.

Пока Коракс обдумывал его слова, Большой Теннер облегченно вздохнул. Квинт понимал, почему. Теннер сделал рапорт, когда они вернулись в лагерь, который находился к западу от входа в ущелье. Потом ему пришлось все повторить для Фламина. А теперь Коракс заставил его рассказать еще раз. Квинт, сидевший на корточках за спиной у Коракса, заерзал. Рутил посмотрел на него, словно хотел сказать: «Сколько еще это будет продолжаться?»

Даже при слабом освещении было видно, что Урс недоволен. И ничего удивительного. Они отправились на разведку рано утром. Все устали, обгорели на солнце, и им хотелось пить. В животе у Квинта заурчало от голода, но он молчал. Они должны сидеть смирно, пока центурион их не отпустит. Но едва ли это будет продолжаться долго.

– Так что же планирует этот сын шлюхи? – задумчиво проговорил Коракс. – Ему, как и нам, известно, что Сервилий движется сюда от Аримина. Если он останется на прежнем месте, где озеро прижимает его к горам, его армия будет раздавлена.

– Поэтому они завтра должны покинуть лагерь, командир, – предположил Теннер.

Коракс рассмеялся.

– Да, пожалуй, ты прав. – Он одобрительно кивнул велитам. – Сегодня вы неплохо потрудились. И заслужили выпить и поесть. – Бойцы дружно закивали, и Коракс щелкнул пальцами. К нему поспешно подошел слуга. – Отнеси амфору моего вина и круг сыра к палатке этих парней.

– Благодарю тебя, командир, – сказал Теннер, широко улыбнувшись.

– Спасибо, центурион, – подхватили остальные.

– Получайте удовольствие, но не засиживайтесь слишком поздно, – предупредил Коракс. – Утром вам лучше иметь трезвые головы. Фламин выступит рано. Свободны.

Велиты направились к своей палатке, радуясь щедрости Коракса.

– Он хороший офицер, – пробормотал Квинт. – Я буду рад стоять с ним рядом в одной шеренге.

– Но он дал нам всего лишь пищу, а не повышение! – возразил Рутил. – Пройдет не меньше года или даже два, прежде чем нас сделают гастатами.

– Я знаю, знаю…

Квинт не стал больше ничего говорить. Он хотел уйти из велитов из-за Мацерио, который в последнее время начал распространять о нем злобные слухи.

«Креспо мочился в реку. Он испортил воду. Вот почему люди начали болеть». «Креспо заснул, когда стоял на посту, и мне пришлось будить этого пса». «Креспо трус. Он убежит, как только появятся первые гугги». И так далее.

Квинта уже тошнило от этого. К счастью, большинство солдат из их десятки не верили Мацерио. Они видели, как Квинт дрался с нумидийцами. Однако другие велиты начали прислушиваться к словам клеветника. Но если он, Квинт, станет гастатом, то сможет начать все заново.

Не будь дураком. Мацерио тоже произведут в гастаты. И, если они окажутся в одном отряде, издевательства возобновятся… Квинт стиснул челюсти. Сейчас глупо об этом думать, они все остаются велитами, и так будет продолжаться еще достаточно долго.

– Забудь обо всем, кроме вина и сыра, – посоветовал Рутил. – И купания в озере перед сном.

Квинт улыбнулся. Мысль о том, чтобы наполнить пустой желудок, а потом смыть с себя накопившуюся за день грязь, показалась ему невероятно привлекательной.

Завтра будет новый день.

Следуя приказу Ганнибала, Ганнон и его люди заняли позиции, как только небо начало светлеть. Они и остальные ливийские копейщики исполняли роль наживки. Солдаты расположились на склонах холма под лагерем, напротив дороги, идущей вдоль восточной части долины, имеющей форму полумесяца. Фаланги были хорошо видны всякому, кто приближался с востока, – открытое предложение Фламину начать сражение. Прошло больше часа с того момента, как они заперли проход на восток, где небо начало быстро бледнеть. В сотый раз Ганнон внимательно изучал восточный горизонт. Красное, розовое и оранжевое смешалось в роскошном пиршестве цвета. При обычных обстоятельствах он бы насладился великолепным зрелищем, но сегодня его взгляд переместился на запад.

Неожиданно Ганнон ощутил радость. Никто не мог такого предвидеть! Все исчезло за серой пеленой. «Похоже, боги Карфагена решили действовать совместно, чтобы помочь Ганнибалу», – подумал он, наблюдая за маслянистыми клубами тумана, который поднимался над озером. Плоские берега уже скрылись из вида; пройдет совсем немного времени, и нижнюю часть склона также окутает густой полог тумана. Им повезло, что солдаты разведали местность загодя и что Ганнибал отдал приказ занять позиции так рано. Сейчас вся армия успела развернуть свои порядки.

Ганнон заметил лишь несколько раз блеснувший на солнце металл, когда галлы рассредоточивались на северных склонах, но не более того. Его сердце сжималось от возбуждения и страха. Ганнон не осмелился бы это признать, но он испытывал нечто сродни восторгу. Раньше их засаду римляне могли бы обнаружить, выслав перед легионами разведку. Но теперь, когда все затянуло туманом, враг не сможет заметить солдат Карфагена, даже если сначала пустит разведчиков. «Не нужно быть слишком самоуверенным, – сказал себе Ганнон. – Все еще может пойти не так». Если галлы допустят глупую ошибку до того, как большая часть армии Фламина пройдет через горловину оврага, в ловушке окажется лишь часть вражеской армии. Ганнон молился, чтобы доверие Ганнибала к галлам, самой недисциплинированной части армии, оправдалось в полной мере.

Бостар рассказал ему, как обрадовались вожди галльских племен, когда узнали, какую важную задачу перед ними поставили, как и в битве у Требии. Для них большие потери не имели значения – ведь им доверили возглавить атаку. Однако из этого еще не следовало, что какой-нибудь глупый галл не издаст боевой клич раньше времени.

Все фигуры заняли свои места на доске. Скоро начнется сражение. Теперь было бесполезно о чем-то волноваться, но Ганнона не оставляла тревога. Он нетерпеливо расхаживал вдоль первой шеренги копейщиков, кивал, улыбался, называл их по именам, обещал, что они одержат победу. Солдаты кровожадно улыбались в ответ. Даже грустное лицо Мутта расплылось в улыбке, когда Ганнон подошел к нему. Ничего не изменилось со времен Виктумулы. Пальцы Ганнона проникли под ткань, защищавшую шею от края доспехов, и нащупали букву «Б»; он знал, что так будет до конца его жизни. Быть может, пытки и боль того стоили. То, что он уцелел, вопреки всем сложившимся против него обстоятельствам, превратило Ганнона в приносящий удачу амулет для его солдат и для других фаланг. Очевидно, они решили, что его невозможно убить. «И пусть Танит сделает так, что это будет верно хотя бы сегодня», – подумал Ганнон.

– Вы готовы, командир? – спросил Мутт.

– Насколько вообще можно быть готовым. Ждать труднее всего, верно?

– Да, – проворчал его помощник. – Пусть уж все поскорее начнется.

Ганнон хлопнул Мутта по плечу и пошел дальше. У конца своей фаланги он увидел Бостара, который говорил с Сафоном и их отцом. Заметив Ганнона, они поманили его к себе.

– Отец. – Он кивнул Бостару и Сафону. – Братья.

Малх посмотрел на сыновей.

– Это счастливый день, дети мои, – сказал он.

Все одновременно улыбнулись, но Бостар и Сафон не смотрели друг на друга.

– Кто бы мог предположить, что нам доведется стоять в Северной Италии в рядах армии Карфагена? – спросил Малх. – И что римская армия уже готова войти в нашу ловушку…

«Да, все это кажется невозможным», – подумал Ганнон. Еще совсем недавно он был рабом. На него нахлынули воспоминания. Не думай о Квинте.

– Не нужно искушать богов, отец, – сказал Бостар, глядя на небо. – Мы еще не одержали победу.

Сафон бросил на брата презрительный взгляд.

– Ты боишься, что мы проиграем?

Бостар не стал отвечать, лишь стиснул челюсти.

– Чрезмерная самоуверенность не нравится богам, – вмешался Малх, – тут Бостар прав. Проявление гордости может предшествовать падению. Лучше просить о победе, укротив свое сердце.

– Я прошу лишь о том, чтобы кровожадные галлы молчали до тех пор, пока авангард римлян не доберется до нас. Остальное мы сделаем сами, – заявил Сафон. – Ты согласен, брат? – Он ткнул Ганнона в бок.

«Не пытайся использовать меня в своей борьбе с братом», – сердито подумал Ганнон.

– Я уверен, что каждый из нас сыграет свою роль. И исполнит долг перед Ганнибалом.

Издалека донесся зов труб, и волосы на затылке у Ганнона встали дыбом. Да, сегодня битва состоится.

– Они идут! – выдохнул Бостар.

– Слепо, в туман. Возблагодарим Баал Хаммона за их заносчивость. – Малх оскалил зубы. – Возвращайтесь к своим фалангам. Мы увидимся, когда все закончится, если того пожелают боги.

Они обменялись улыбками и разошлись.

Крошечные капли влаги покрывали железо дротиков Квинта и край его щита. Его кожа стала липкой, туника – влажной, а из-за сырой травы промокли ноги. Пустой желудок напоминал, что он ничего не ел, и Квинт пожалел, что не съел хотя бы кусок хлеба во время марша, как это сделали многие его товарищи. Однако сейчас физические неудобства тревожили его меньше всего. Видимость становилась все хуже, серый туман окутывал землю тяжелым одеялом. Рутил и Урс находились в нескольких шагах слева и справа, но остальных Квинт уже разглядеть не мог. К счастью, Мацерио шагал максимально далеко, в самом конце шеренги. Тем не менее, двигаться вперед в таком плотном сумраке, когда враг всего в полумиле, было страшновато.

– Неужели это разумное решение? – пробормотал он. – Проклятье, ничего не видно…

Урс его услышал.

– Фламин считает, что к середине утра туман рассеется. Коракс и я с ним согласны. Надеюсь, тебе этого достаточно?

– Коракс отдавал приказ о выступлении без особого энтузиазма, – ответил Квинт.

И его не могло радовать, что они находятся всего в пятидесяти шагах впереди авангарда. Обычно это расстояние составляет не менее полумили, а далее должна следовать кавалерия.

– Такой опытный офицер не может испытывать особой радости. Он знает, что часть его людей сегодня погибнет или получит ранения, но его долг – выполнять приказы. Такой же долг лежит на мне. И на тебе, Креспо.

Квинт уловил предупреждение в голосе Урса. Он решил не говорить о своих тревогах относительно кавалерии, не желая рассердить Урса еще сильнее.

– Не беспокойся, – сказал Квинт. – Я все сделаю, как надо.

Урс что-то недовольно пробурчал в ответ и посмотрел в другую сторону.

– Передай остальным: двигайтесь медленно. Держитесь поближе друг к другу, расстояние не более пяти шагов. Я не хочу, чтобы кто-то из вас потерялся, слышишь?

Квинт повторил слова Урса Рутилу, а тот передал приказ соседу справа.

Сзади до них доносился тяжелый шаг тысяч легионеров, идущих следом. Снова и снова трубили трубы, к марширующей колонне присоединялись новые солдаты. Шум усиливался горным склоном, к которому приближались велиты, оставив озеро слева. Вскоре грохот стал таким оглушительным, что перекрывал все остальные звуки. Он вызывал тревогу, но громкий ритм внушал еще и уверенность. И ужас. «Он должен вызвать страх у карфагенян», – подумал Квинт. Если они, конечно, не ушли.

Какая-то часть его сознания отчаянно надеялась, что враг остался наверху. Карфагеняне слышали, как приближаются римляне, но не могли их видеть. Такое не может не пугать. Они не настолько безумны, чтобы выйти нам навстречу в тумане. Они будут ждать на склонах, пока мы не подойдем ближе. А к этому моменту туман начнет рассеиваться, и все вокруг прояснится.

Они шли вперед, оставляя темные влажные следы в высокой траве, растущей по обе стороны дороги. Никто не разговаривал. Внимание каждого легионера было сосредоточено на земле под ногами и на плотном тумане, сквозь который они пытались разглядеть врага. Но бойцы ничего не видели и ничего не слышали. Они оставались одинокими в этом сыром полумраке. Квинту стало не по себе, и он порадовался, что рядом с ним его товарищи. Ему никогда не доводилось так долго идти в тумане. Если бы не другие велиты, он мог бы не справиться с сомнениями.

В отсутствие солнца полностью исчезло ощущение времени. Постепенно начало светлеть, наступило утро, но лучше не стало. Сначала Квинт пытался считать шаги, но мысли о карфагенянах и Ганноне мешали ему сосредоточиться. Вскоре он бросил это занятие. Говорить вслух о том, как много они прошли, не стоило, поэтому Квинт помалкивал. Наконец терпение у него закончилось, и он спросил об этом у Рутила.

– Понятия не имею. Может быть, милю, – последовал ответ.

– А ты что думаешь, Урс?

Командир их пятерки откашлялся и сплюнул.

– Я бы сказал, около мили. Мы уже совсем близко.

Они с подозрением всматривались в туман.

– Ничего, – прошептал Квинт.

– Возможно, они ушли, – предположил Рутил.

– Или остались, – прорычал Урс. – Держите глаза открытыми и не отвлекайтесь.

Казалось, Урс подслушал мысли Большого Теннера и идущих позади центурионов. Не позднее чем через пятьдесят биений сердца по цепочке до Урса пришел приказ, и он тут же его повторил.

– От легиона пришел гонец. Готовьтесь метать дротики. Передай дальше.

В животе у Квинта все сжалось, но он улыбнулся Рутилу.

– Готов?

– Да. – Тот посмотрел на соседа справа и поднял копье.

– Иди медленнее. Готовься к броску. Передай дальше.

Приказ усилил напряжение и страх. Рутил хмурился. Квинт заметил кончик языка, торчащий изо рта Урса. Юноша подвигал правым плечом, проверяя балансировку дротика, и прислушался. Единственные звуки, которые ему удалось различить, были тяжелые шаги легионеров, но их ритм замедлился. Еще несколько биений сердца… Бум. Квинт поднял глаза к небу. Туман все еще окутывал все вокруг. Бум. Нет, что-то менялось. Серая пелена над головой начала понемногу светлеть. Проклятый туман! Юпитер, Величайший и Лучший, пожалуйста, сделай так, чтобы туман рассеялся, молился он.

Теперь юноша не терял счет шагам. Десять. Двадцать. Квинт по-прежнему ничего не видел перед собой. Тридцать шагов. Пятьдесят. Сто. Квинт чувствовал, как у него вспотела голова под льняной подкладкой шлема и струйки пота побежали по затылку. Начал чесаться шрам, но сейчас у него не было возможности даже прикоснуться к нему, как и опорожнить внезапно ставший полным мочевой пузырь. Квинт бросил взгляд на своих товарищей. Их напряженные лица и побелевшие костяшки пальцев, сжимавших древки дротиков, отражали его собственное состояние. Через сто пятьдесят шагов туман слегка поредел – вместо всепоглощающей мути возникли белые щупальца, медленно извивающиеся над травой. Затем над головой сверкнуло солнце. Настроение Квинта улучшилось. Наконец.

– Благодарение богам, – облегченно пробормотал Рутил.

– Ш-ш-ш! – свирепо зашипел Урс.

Рутил вздрогнул. «Безмозглый придурок, – подумал Квинт. – Но, если повезет, враг его не услышал».

Впереди из тумана выступали кроны деревьев. Склон холма. Они находились рядом со вторым склоном. Взгляд Квинта обратился к Урсу, который тоже это заметил. Квинт снова стал смотреть вперед и сделал еще один шаг. Ему кажется, или туман раздается в стороны? Еще два шага. Потом он увидел что-то бурое в пятидесяти шагах. Кусты или мертвое дерево?

И тут, без всякого предупреждения, туман исчез. Только что Квинта окружали прилипчивые серые пальцы – и вот уже он оказался на открытом пространстве. Переход и сам по себе получился неожиданным, но его сердце сжалось, когда он увидел многочисленные ряды вражеских солдат, находившихся всего в пятидесяти шагах перед ним. Конические шлемы, большие круглые щиты, длинные копья. Ливийские копейщики, именно такими солдатами командовал Ганнон. Возможно, и он здесь.

За шеренгами ливийцев Квинт увидел солдат в серых туниках и с пращами в руках. Его взгляд метнулся вправо и влево. Здесь собрались тысячи ублюдков. Они стояли и ждали.

Ждали римских легионеров.

– Смотрите! – закричал Квинт. – Они здесь! Они здесь!

И не дожидаясь реакции товарищей, он бросился вперед. Именно этому и обучают велитов. Чем ближе они окажутся, тем больше шансов, что их дротики поразят цель. Он мог не опасаться ливийских копий, которые не предназначались для метания. Однако уже через несколько мгновений пращники начнут метать камни. Внутри у него все сжалось, когда он начал приближаться к рядам вражеских войск.

– Рим! Рим! – закричал Квинт.

Когда до цели оставалось тридцать шагов, он прицелился в офицера из первой шеренги и метнул первый дротик. Квинт очень надеялся, что это не Ганнон. Даже не проследив за ним взглядом, он переложил второй дротик в правую руку. Его внимание привлек бородатый солдат. Он отвел руку назад, прицелился и метнул дротик – так, как его учили. Третий дротик был уже зажат в правой руке, когда Квинт услышал знакомый свист вращающихся пращей.

Он вздрогнул. Ему потребовалась вся его воля, чтобы не смотреть вверх. Первые броски никогда не бывают точными. Они нервничают, как и мы, сказал себе Квинт. Бум. Бум. Бум. Камни начали падать вокруг него. Он выбрал новую цель, метнул дротик, перехватил последний и бросил его в сторону врага. Теперь воздух был полон гулом, словно к ним приближался огромный рой пчел. Квинт с трудом поборол панику и повернулся, чтобы бежать. Обратный путь будет очень опасным. Пращники способны делать точные броски на расстоянии в сто шагов. Он видел это собственными глазами в сражении при Требии. Прекрати.

Юноша повернулся и увидел Рутила, Большого Теннера и остальных своих товарищей, которые метали дротики и уклонялись от летящих камней. Квинту сразу стало легче. Он не один, враг охотится не только за ним.

Но теперь пришло время бегства. Когда они тренировались, Квинт часто задавал себе вопрос, каково это – отступать от врага пешком, а не верхом на лошади, как он делал прежде. Теперь юноша знал. Сердце его отчаянно колотилось, во рту возник ядовитый вкус страха. Действительность оказалась гораздо хуже, чем он представлял. Все его существо было охвачено ужасом. Не раздумывая, он поднял щит над головой, чтобы защитить затылок и плечи. Он понимал, что выглядит смешно для наступающих легионеров, но ему было все равно. Бум. Бум. Бум. В ушах звенело от жутких звуков. Квинт видел, как рядом на землю падают камни: впереди и сзади, справа и слева.

Он пробежал около пятидесяти шагов, когда громкий крик заставил его оглянуться. У него за спиной Рутил упал на одно колено, держась рукой за правое бедро. Возвращаться за ним под градом камней было настоящим безумием, но он не мог оставить товарища погибать. Стиснув зубы и держа перед собой щит, Квинт метнулся обратно. Его рука дернулась. Одновременно юноша ощутил жгучую боль в левой голени. Он выругался и остановился рядом с Рутилом.

– Вставай!

Рутил застонал.

– Ты собираешься погибнуть?

– Заткнись и вставай.

– Мы не выберемся.

– Клянусь членом Юпитера, ты хочешь жить или нет?

Рутил поднялся на ноги, но его лицо исказилось от боли.

– Положи руку мне на спину, – сказал Квинт, обнимая соратника за плечи. – Пошли, будь ты проклят! Я не хочу впустую рисковать жизнью!

– Теперь они будут целиться в нас с особым старанием, – сказал Рутил.

– Я знаю.

Чтобы не позволить страху окончательно им овладеть, Квинт стал смотреть на землю, выверяя каждый шаг. Они были обречены, но это позволяло ему чем-то себя занять. Куда лучше, чем размышлять о том, что он погибнет в первом же сражении, в котором принял участие как велит. Левой, правой. Левой, правой. Четыре шага. Левой, правой. Левой, правой. Восемь шагов. Квинта била отчаянная дрожь. Да, такое отступление намного хуже, чем бегство верхом на лошади.

Но они сделали пятьдесят шагов и продолжали двигаться. Потом Квинт насчитал сто. Мышцы ног у него горели от усталости, и тащить Рутила, чья хромота усиливалась, становилось все труднее. Квинт не знал, как долго сможет идти дальше. Камни из пращей продолжали падать вокруг них, ударяясь о его щит. Пройдет совсем немного времени, и очередной удар окажется смертельным.

– Смотри, – простонал Рутил.

Квинт поднял голову и заморгал. Из тумана выходила основная колонна. Там, в первой шеренге, Квинт разглядел Коракса. Центурион отдавал приказы, а его люди перестраивались в боевой порядок. Квинта охватили радость и облегчение. Он видел, что пращники перестали метать камни в велитов, и стал уходить вправо от марширующих легионеров. Если б они устремились влево, их могли бы столкнуть в озеро.

– Шевели ногами, или мы окажемся у них на пути!

Рутил напряг последние силы.

– Им нужно поскорее занять позиции, иначе фаланги их с легкостью разобьют.

– У них еще будет время. Копейщики врага стоят на месте. Они не станут терять преимущество в высоте, – возразил Квинт.

Прежде чем Рутил успел ответить, воздух наполнился новыми неземными звуками.

Парр-парр-парр. Зззеррп. Парр-парр-парр. Зззеррп. Бууууууу.

И тысячи голосов начали скандировать. Очевидно, солдаты стучали оружием по щитам. К горлу Квинта снова подступила тошнота. Звук доносился издалека, справа, оттуда, где был первый склон холма, рядом с берегом реки.

– Гадес, что это такое? – спросил Рутил, и его голос наполнился страхом.

– Карниксы, галльские трубы, – ответил Квинт, который уже слышал их у Требии.

– Они за спинами нашей армии, – прошептал Рутил.

С другой стороны, справа, где горы спускались к одному из концов полумесяца, раздались пронзительные крики, слившиеся с какофонией, устроенной галлами. Земля задрожала от топота копыт.

– Нумидийцы! – Квинт отпустил Рутила и бросился к Кораксу, размахивая руками и показывая назад. – ЗАСАДА, КОМАНДИР! ЗАСАДА!

Несмотря на отчаянный шум, центурион его услышал, и Квинт увидел, что в глазах Коракса появилось понимание. Однако он знал, что уже слишком поздно. Ловушка Ганнибала была готова захлопнуться.

Теперь только боги определят, кому суждено выжить.

Темная радость охватила Ганнона, когда небольшая группа вражеских разведчиков появилась из тумана и заметила ряды ливийский копейщиков, а за их спинами – балеарских пращников. Римляне подошли так близко, что Ганнон видел страх в их глазах. Однако следовало отдать им должное – эти сорок римлян не уклонились от исполнения своего долга. Один из них сразу бросился в атаку, остальные последовали за ним. Но дротики почти не причиняли вреда ливийцам – их огромные щиты обеспечивали хорошую защиту. Все они были ветеранами, а потому не дрогнули, когда на них посыпались вражеские дротики.

Ганнон прекрасно знал, что очень скоро пращники обрушат на римлян ответный удар. Балеарские метатели славились по всему Средиземноморью, но одно дело слышать об их искусстве, а другое – наблюдать собственными глазами. Их совместный удар напоминал мощный град на небольшом участке земли. Несколько вражеских разведчиков были убиты, более дюжины получили ранения, некоторые – довольно серьезные, после чего они отступили под защиту легионеров.

Настоящая схватка началась вскоре после этого. Воодушевленных ливийцев, которые услышали шум, производимый галлами, и нумидийцев, атаковавших римлян сзади, было трудно удерживать на месте. Ганнону и Мутту пришлось пройтись вдоль шеренг, выкрикивая приказы и угрозы, чтобы восстановить порядок. Он видел, что остальные офицеры поступают так же. Мысль об атаке вниз по склону на дезорганизованного врага была очень привлекательной, но фаланги не обладали подвижностью и маневренностью римских манипул. Если легионерам удастся с самого начала разбить строй ливийских копейщиков, то исход схватки может быть совсем другим.

Сражение сразу стало ожесточенным. Некоторые центурионы, находившиеся во главе колонны, проявили настоящую инициативу. Засада означала, что до них доберутся слишком мало солдат, чтобы создать классический тройной боевой строй. Поэтому римские офицеры атаковали сразу три ближайшие к ним фаланги. Ганнон и его копейщики, затаив дыхание, наблюдали, как наступают легионеры и разведчики, сохраняя порядок в шеренгах.

Как и в первый раз, разведчики метали легкие копья, потом отступали через проходы, которые образовывали для них легионеры. Два залпа дротиками с близкого расстояния, затем атака вверх по склону с целью пробить мощные ряды щитов ливийцев. Они довольно легко отбили первую атаку, но следующая началась почти сразу же, как только подошли новые манипулы. Фаланга Ганнона вступила в сражение и выдержала три последовательных натиска врага.

Всякий раз они отбрасывали легионеров назад, и римляне несли тяжелые потери. После третьей атаки центурионы решили дать своим людям немного отдохнуть. К тому же прибывали все новые и новые манипулы, в том числе триарии. Ганнон был рад передышке. Те его солдаты, что сломали копья или повредили щиты, получили возможность их заменить, подобрав оружие убитых или позаимствовав у тех, кто оставался в задних рядах. Раненых отвели назад и оказали им посильную помощь. Для некоторых она представляла собой кувшин вина и добрые слова. Другие, положение которых было более серьезным, теряли сознание и больше не мучились от боли. Ну, а с теми немногими, кто продолжал кричать, разбирались они с Муттом.

Ганнону уже доводилось это делать во время сражения у Требии. Молитва богам, несколько ободряющих слов на ухо – и короткий удар меча. Юноша посмотрел на свою правую руку, покрытую запекшейся кровью. Она слегка дрожала. Прекрати. Добивать раненых – неблагодарное занятие, но это необходимо. Нет ничего хуже для воинского духа, чем грязные, окровавленные солдаты, которые кричат от боли и зовут матерей.

Покончив с этим тяжелым делом, Ганнон вернулся на свое место в передней шеренге. Какой-то солдат протянул ему мех с вином, и юноша принял его с благодарным кивком. Несмотря на жажду, он ограничился всего несколькими глотками, а потом внимательно оглядел берег озера и свободный участок земли, который больше не скрывал туман. Стоя на холме, он видел, как складывается сражение, и его охватило возбуждение. Римлянам нигде не удалось сформировать боевой строй. Самая далекая часть битвы, где галлы ударили из засады, была окутана клубами пыли, но оттуда все еще доносился отчаянный зов карниксов. Ганнон не сомневался, что галлы дерутся отчаянно. Их воспоминания о поражении от римских легионов еще не померкли, и им не терпелось взять реванш. В сражении при Теламоне, восемь лет назад, семьдесят тысяч их соплеменников погибли в схватке с куда меньшим числом римлян. Из разговоров с галлами Ганнон понял, что месть римлянам занимает их больше всего на свете. Теперь они намеревались окрасить воды озера римской кровью.

Чуть ближе Ганнон видел нумидийскую кавалерию, которая описывала изящные дуги и разила дезорганизованную римскую пехоту. Он завороженно наблюдал, как отряд в пятьдесят всадников мчится к группе римлян, снова и снова слышал пронзительные вопли, перекрывающие звон оружия. Даже с такого расстояния мастерство нумидийской кавалерии поражало. Ганнон и представить себе не мог, как можно атаковать врага, сидя на голой спине лошади без уздечки и поводьев. Точно стая мошек, отряд нумидийцев стремительно приближался к врагу. Но они выводили из себя римлян не укусами, а градом метко брошенных копий.

Ганнон усмехнулся, когда увидел, как несколько крошечных фигурок – разъяренных легионеров – смешали ряды и попытались войти в контакт с противником. Их моментально окружили всадники. Над местом схватки поднялась пыль, скрывшая происходящее от глаз Ганнона, а еще через несколько мгновений всадники ускакали прочь, оставив распростертые на земле тела легионеров. И повсюду, куда он поворачивался, происходили похожие схватки. Битва развивалась очень успешно для Карфагена, и Ганнон уже начал подумывать о том, что исход сражения предрешен.

Если ему и остальным ливийцам удастся удерживать авангард на месте до тех пор, пока остальная часть карфагенской армии не нанесет удар в тыл римлян, это будет не просто победа, а настоящий разгром. Еще одно жестокое поражение Рима, самого ненавистного врага его народа. И вновь перед глазами Ганнона возник Квинт, и юноша не мог не пожелать, чтобы его бывший друг уцелел в сражении. Он потрогал шрам. Остальные римские ублюдки пусть отправляются к Гадесу. Если Пера еще жив, то Ганнон очень надеялся, что к концу дня его настигнет смерть.

Несмотря на успешно разворачивающееся сражение в других местах, он понимал, что его задача будет совсем непростой. Легионеры, собравшиеся ниже по склону, перестроились в три отдельных отряда. В первых рядах каждого находились многочисленные триарии. Среди них Ганнон видел характерные гребни шлемов центурионов. Они громко отдавали приказы и, наконец, образовали треугольник, острие которого было направлено на карфагенян. «Они сформировали “пилу”», – подумал Ганнон, и ему стало не по себе. Легионеры попытаются пробить строй карфагенян. Удар примут на себя фаланги его отца, братьев и его собственная. Теперь для них начнется настоящее сражение.

– Они попытаются сломать нас, парни, – крикнул Ганнон. – Мы ведь этого не допустим?

– НЕЕЕЕЕТ! – ответили ему копейщики.

– Ганнибал будет нами недоволен, если мы не справимся.

– ДАААА!

– Именно это я и хотел услышать. Сомкнуть ряды!

Солдаты встали еще ближе друг к другу, и их щиты образовали сплошную стену. Задние ряды сомкнулись, фаланга стала единым целым и ощетинилась копьями. Люди стояли так близко, что свобода их движений была ограничена, но в этом и состояла сила фаланги. Когда они поднимут копья, перед врагом возникнет бронированная стена, неприступная почти при любой атаке. Окажется ли фаланга эффективной против «пилы»? «Что же, скоро узнаем», – подумал Ганнон. До сих пор боги им помогали. Когда римляне начали подниматься по склону, он вознес молитву, чтобы боги продолжали проявлять благосклонность к армии Карфагена.

Центурионы медленно вели легионеров вверх по склону, и Ганнон слышал, как они выкрикивают приказы, очень похожие на его собственные.

– Спокойно, парни! Сохраняйте ряды! Готовьте пилумы!

Перед пехотой шли велиты, держа оставшиеся дротики наготове. Люди Ганнона начали выкрикивать оскорбления, когда велиты приблизились; фаланга практически не пострадала от дротиков легкой римской пехоты. Ганнон даже слышал, как его солдаты заключали пари – кто из велитов упадет первым после залпа пращников. Однако эти римляне были смелыми воинами; они снова пошли вперед, несмотря на то, что в их сторону полетели сотни выпущенных пращниками камней, и после первого залпа не повернули и не побежали. Теперь осталось менее двух десятков велитов, но они продолжали наступать под градом камней и подошли уже достаточно близко.

«Баал Хаммон, что они собираются делать?» – удивился Ганнон. Казалось, велиты искали смерти. Они падали один за другим, но продолжали идти вперед, что-то кричали и метали дротики.

Их действия были лишь отвлекающим маневром. К тому моменту, когда Ганнон это понял, острие «пилы» изменило направление движения и устремилось к правому краю фаланги Ганнона, где она смыкалась с левым флангом Бостара. Юноша собрался приказать своим солдатам сместиться вправо, чтобы прикрыть слабое место, когда заметил другой зубец «пилы». Он направлялся встык между его фалангой и фалангой отца.

– Да будут прокляты хитрые ублюдки! – выругался Ганнон, который понимал, что если его люди растянутся, их положение станет только хуже. – Мутт!

– Командир? – послышался слева голос его помощника.

– Ты видишь, что они делают?

– Да, командир.

– Быстро передай нашим пращникам – пусть направят огонь против зубцов «пилы». Я хочу, чтобы те, кто там находится, были выведены из строя любой ценой. Понятно?

– Да, командир.

– Ты слышал, что я сказал. Передай мой приказ дальше. Давай! – прорычал Ганнон солдату, стоявшему рядом с ним. – Мутт! – снова позвал он.

– Командир?

– Солдаты слева от нас видят, что происходит, но все же передай им мой приказ. Они должны сдержать врага! – Ганнон повернулся к копейщику, стоявшему с другой стороны. – Передай приказ нашим парням справа. Римляне не должны прорвать строй!

Копейщик нахмурился и передал слова командира.

Ганнон смотрел на римлян, до которых оставалось менее пятидесяти шагов. Он предупредил своих людей, сделал все, что было в его силах. Ему хотелось оказаться в самой гуще схватки, но он не мог нарушить строй, не ослабив стены щитов, чем смогли бы воспользоваться римляне. Так что ему приходилось оставаться на месте, несмотря ни на что.

Время вдруг стало тянуться очень медленно. И даже когда легионеры перешли на бег, перед тем, как врубиться в строй карфагенян, Ганнону показалось, что мир вокруг застыл. Последние велиты отступили назад; они хромали, истекали кровью, но сохраняли боевой пыл. От града камней, выпущенных пращниками, потемнело небо. На глазах Ганнона каменный град обрушился на зубец «пилы». Бум, бум, бум, бум, камни падали на щиты и шлемы, пробивали черепа и рассекали щеки. В рядах римлян начали появляться многочисленные дыры, но места павших легионеров тут же занимали их товарищи, которые просто переступали через тела. Отчаянные вопли раненых не могли остановить наступающий легион.

– Вперед! Вперед! Вперед! – кричали центурионы. – Рим! Рим!

«Остановите их! Остановите!» – хотелось закричать Ганнону, но он понимал, что его слова заглушит грохот сражения.

– Ганн-и-бал! – закричал он, ударяя концом копья по краю щита.

Солдаты с радостью подхватили его клич.

– ГАН-НИ-БАЛ! ГАН-НИ-БАЛ! – пронеслось вдоль всей линии карфагенян, и их боевой крик заглушил все другие звуки.

На мгновение наступление римлян приостановилось, и в груди Ганнона вспыхнула надежда. Однако она тут же исчезла. Центурионы отдавали новые приказы, сыпали проклятьями, и легионеры вновь пошли вперед, ускорив шаг. Ганнон увидел, как с оглушительным скрежетом зубец «пилы» вломился в строй солдат справа от него. Удар получился таким сильным, что по рядам карфагенян пробежала дрожь. А через мгновение последовал другой удар – теперь уже слева.

– Сплотить ряды! Сплотить ряды! – закричал Ганнон.

Он наклонился вперед, чтобы понять, что происходит вокруг. Боги, помогите им удержать удар, помогите им, боги!

– ГАН-НИ-БАЛ! – кричали солдаты, которые пока еще не сражались за свою жизнь.

Ганнону очень хотелось найти цель для своего копья, глубоко вогнать острое железо в римскую плоть и хоть как-то приостановить наступление врага. Вместо этого ему приходилось оставаться на месте, сгорая от нетерпения и ярости, когда острый зубец, похожий на букву V, глубоко вошел в промежуток между фалангами. Ганнон представил смятение своих солдат, чьи незащищенные фланги оказались в опасности. Копейщики другой фаланги смогут нанести ответный удар – но только в том случае, если развернутся влево, а не вперед.

«Держитесь!» – молился Ганнон.

Крики, вопли и приказы на латыни и карфагенском мешались со скрежетом металла. Римляне, которых Ганнон видел, какое-то время оставались на месте, но потом продвигались вперед на несколько шагов. И еще. Сердце замерло в груди Ганнона. Как только строй фаланг перестанет быть единым целым, восстановить его будет невозможно.

Смятение овладело солдатами и стало распространяться вдоль фаланги. Вокруг Ганнона кричали воины, пытавшиеся устоять на ногах. Многие упали на колени, другим вывихнули руки, когда у них вырвали щиты. Первый ряд дрогнул и рассыпался. Солдаты двинулись вперед, и Ганнон вместе с ними. Врага впереди не было, но фаланга потеряла строй. Командир отчаянно боролся с паникой. Что делать? Если он прикажет своим людям атаковать боковую сторону «пилы», это замедлит наступление римлян, но он понимал, что легионеры могут легко развернуться и ударить навстречу, что приведет к катастрофическим последствиям.

Ганнон посмотрел вниз, и сердце у него сжалось еще сильнее.

Вверх по склону поднимались все новые и новые легионеры, полные решимости пробить линию карфагенян. Ганнон понимал, что они будут здесь задолго до того, как потерявшие строй фаланги успеют его восстановить. Не осталось надежды на то, что балеарские пращники сделают то, что не сумели ливийские копейщики. Римляне вырвутся из ловушки.

Ганнон поднял глаза к яркому синему небу. «Почему? Почему вы так поступаете с нами?» – безмолвно вопрошал он.

Ответа не было.

Никогда прежде Квинт так не радовался, что его командиром во время последней части жестокой схватки на склоне холма был Коракс. Большой Теннер погиб, а Урс получил ранение во время третьей или четвертой атаки – когда именно, Квинт уже не помнил. С этого момента его отряд велитов пытался сохранять мужество под непрекращающимся потоком камней пращников. Все велиты понимали, что умирают напрасно; их дротики не могли пробить щиты ливийцев. Квинт не удивился бы, если бы часть бойцов обратилась в бегство – в особенности Мацерио, который выглядел очень напуганным.

«Но куда им бежать?» – цинично подумал Квинт. Одни лишь боги знают, что происходит у них в тылу, но там едва ли дела идут лучше. Карниксы теперь завывали в каком-то безумном темпе, из чего следовало, что галлы побеждают. Казалось, Коракс понял, что восемнадцать оставшихся раненых велитов сражаются из последних сил, и собрал их вместе, вне досягаемости метких бросков пращников. Коракс до небес превозносил их мужество, и на некоторых усталых лицах появились улыбки. Потом он поведал им план спасения, который придумали они с Пуллоном.

– Мы не сможем его выполнить без вас, парни, – прорычал он. – Вы станете жалящими слепнями, что заставят плясать от ярости гуггов, этих подлых шлюхиных детей. Они будут слишком заняты вами и не поймут наших намерений – а потом будет слишком поздно.

– Но мы все погибнем, – пробормотал Мацерио.

Глаза Коракса превратились в две льдинки, когда он посмотрел на светловолосого велита.

– Тебе следует называть меня «командир», солдат.

Мацерио опустил глаза.

– Да, командир.

Однако его слова повисли в воздухе, оставшись без ответа.

Центурион это прекрасно понимал. Он оглядел уцелевших велитов.

– Мацерио – трусливый ублюдок, но он прав. Вас могут убить, если вы снова пойдете в атаку. И я скажу вам только одно. Теперь все зависит от триариев. Если они не сумеют помочь нам пробить шеренги гуггов, мы все умрем. За двадцать лет на войне я научился видеть главное – узнавать момент, когда на поле сражения появляется настоящий тактик. И сегодня здесь есть такой человек. К несчастью, это не Фламин. Засада была придумана просто гениально. Она обеспечит им победу. А мы лишь пытаемся спасти свои задницы, пока еще остается такой шанс.

Бойцы ошеломленно смотрели на Коракса, никто не знал, что ему ответить. Что хуже: скорая верная смерть при новой атаке на врага или верная смерть через час или два, когда их опрокинут превосходящие силы нумидийцев или галлов? Вспомнив головы, которые свисали с упряжи лошадей галлов у Требии, Квинт понял, что он выбирает.

– Я пойду, командир.

– И я, – добавил Рутил.

А когда к ним присоединился раненый Урс, остальным стало стыдно, и они также вызвались участвовать в новой атаке. Коракс не стал их ругать за отсутствие боевого духа; он просто кивнул и улыбнулся.

– Хорошо. Постарайтесь изо всех сил, парни, и я клянусь, что выведу вас отсюда.

И тогда в их глазах запылало пламя – не такое яркое, как прежде, но все же пламя.

«Боги, нам потребуется все, что у нас осталось», – устало подумал Квинт. Балеарские пращники уже пристрелялись. Выпущенные ими камни теперь чаще находили цели – во всяком случае, так казалось Квинту. Первый велит упал, когда они сделали первые двадцать шагов – камень ударил его в лоб. Только четырнадцать бойцов подобрались настолько близко, чтобы метнуть дротики. Лишь одиннадцать из них сумели сделать первый бросок, и только восемь, – когда они услышали, как первый зубец «пилы» врезался в ряды карфагенян. Теперь Квинт решил, что можно отступить. Он бегом вернулся к ближайшему строю легионеров и втиснулся в последний ряд. Вскоре Рутил, Урс и еще двое их товарищей присоединились к нему, но и только. Квинт не знал, сколько из двадцати велитов центурии Пуллона уцелело.

Взять щит из рук павшего гастата показалось Квинту совершенно естественным. Рутил последовал его примеру. При непосредственной схватке с врагом такой более тяжелый щит подходил гораздо больше. Однако оба с облегчением обнаружили, что им не придется ими пользоваться. Многочисленные атаки на врага отняли у Квинта слишком много сил, и он с радостью следовал за другими легионерами, которые пробивали дорогу через смешавшиеся шеренги фаланги. Потом римские офицеры перестроили легионеров и атаковали пращников.

Балеарские воины бросили лишь один взгляд на окровавленных римлян и обратились в стремительное бегство. Лишь немногие солдаты могли выдержать натиск тяжелой римской пехоты, не говоря уже о пращниках.

После этого наступление замедлилось, и на плечи легионеров навалилась усталость. Теперь Квинт возненавидел Коракса, потому что центурион разрешил им лишь очень короткий отдых, а потом заставил подниматься вверх по склону. Однако командир принял правильное решение. Пока только их отряду удалось прорвать вражеские шеренги. Если они остановятся, то погибнут. Поэтому бойцы продолжали ползти вверх и прошли еще милю, до тех пор, пока вокруг не осталось врагов. Тут Коракс приказал остановиться, и солдаты начали падать на землю от изнеможения.

Они находились на склоне холма, откуда открывался прекрасный вид на происходящее у озера. Не самое приятное зрелище, но после того, как Квинт помог Урсу устроиться поудобнее, он не мог оторвать от него взгляда. Рутил стоял рядом и завороженно смотрел вниз.

– Большинство легионеров оттеснили к берегу, – раздался голос у него за спиной.

Квинт оглянулся и с удивлением обнаружил стоявшего за его спиной Коракса.

– Да, командир, – со вздохом сказал юноша. – Им досталось и от нумидийцев, и от галлов.

– Бедные ублюдки, – сказал Рутил.

– Их ряды давно смешались; теперь там царит паника. Большинство офицеров убиты или ранены. Они окружены. – Коракс нахмурился. – Проклятье. Им некуда деваться – только в озеро.

Квинт снова посмотрел на поле сражения. Ему показалось, что вода на мелководье меняет цвет – неужели это только плод его воображения? Он заморгал от ужаса. Да, вода становилась красной. Жажда тут же исчезла. Даже если бы он находился у озера, то не смог бы выпить из него ни капли воды.

– Что с ними будет, командир?

– С теми, кто скопился внизу? Они в большой беде. И мы ничем не можем им помочь. Если вернемся и вступим в схватку, то очень быстро погибнем.

Квинт и Рутил переглянулись – оба они испытали облегчение. Если такой человек, как Коракс, говорит, что бесполезно играть в героев, кто будет с ним спорить? Квинт молился за отца – он надеялся, что кавалерия не прошла через ущелье до того, как западня захлопнулась. Оставалось радоваться, что Калатина там нет.

– Теперь нам нужно позаботиться о том, чтобы с нами не произошло то же самое. Полагаю, гугги устремятся за нами в погоню, как только сумеют перегруппироваться.

– Мы готовы выступить в любой момент, командир, – сказал Рутил, выставив вперед подбородок.

Коракс бросил на него одобрительный взгляд и посмотрел на щит Квинта.

– Как он тебе нравится?

– Он тяжелый, командир, но я справлюсь.

И юноша вознес еще одну безмолвную благодарственную молитву за то, что его рука полностью зажила.

– А тебе? – спросил центурион у Рутила.

– Мне подходит, командир, – ответил тот.

– Вы подобрали щиты павших легионеров?

Квинт кивнул.

– Вам пришлось ими пользоваться?

– Нет, командир. Мы оставались сзади, – ответил Квинт, ожидая, что Коракс прикажет им немедленно отдать щиты.

– Вы приняли правильное решение, когда вооружились щитами. Маленькие круглые штуки, которыми прикрываются велиты, не стоят и пара от моей мочи, когда вы сражаетесь в одном ряду с другими пехотинцами. Пусть они останутся у вас.

Квинт и Рутил удивленно улыбнулись.

– Да, командир!

– Вы и ваши товарищи хорошо сегодня сражались, – одобрительно добавил Коракс. – Совсем непросто бежать вверх по склону, когда подлые пращники мечут в тебя камни. Продолжайте в том же духе – и станете гастатами гораздо скорее, чем вы думаете.

– Благодарим, командир!

– А сейчас постарайтесь отдохнуть. Но до заката нужно уйти от места сражения как можно дальше.

– Мы выберемся, командир? – спросил Квинт.

– Если на то будет воля богов. – Коракс коротко кивнул и отошел.

Квинт был рад скупой похвале центуриона, но после его последних слов ему снова стало не по себе. Такие же чувства он без труда прочитал на лице Рутила. Юноша поднял взгляд к небесам, надеясь найти там какой-то вдохновляющий знак. Неужели боги позволили им пережить этот ад только для того, чтобы они погибли в схватке с превосходящими силами карфагенян? Он опустил глаза, разгневанный отсутствием знамений.

– Проклятые боги никогда не отвечают. Никогда, – прошептал Рутил. – Даже в тех случаях, когда мы нуждаемся в них больше всего.

– Я знаю. – На Квинта вдруг навалилась отчаянная усталость. – Нам нужно выполнять свой солдатский долг.

Глава 8

Капуя

– Аврелия…

Девушка еще крепче прижала подушку к голове. «Уходи, – с тоской подумала она. – Мать прислала тебя только из-за того, что я не стану говорить с ней».

– Я знаю, что ты здесь, – сказал Гай.

Несмотря на подушку, Аврелия слышала каждое его слово.

– Открой дверь, пожалуйста, Аврелия.

Она со вздохом убрала руку от головы.

– Чего тебе?

– Поговорить.

– Тебя послала моя мать, – обвиняюще сказала она.

– Да, она меня попросила, но я и сам хотел с тобой поговорить. Я тревожусь из-за тебя.

– Со мною все хорошо.

– Вовсе нет. – Гай снова постучал. – Я не уйду, пока ты меня не впустишь.

Она еще немного полежала в постели, потом встала и отодвинула задвижку, подумав, что, возможно, разговор с ним поднимет ей настроение.

– Ты плакала, – сказал он, входя в комнату.

Аврелия вытерла покрасневшие глаза.

– А чего еще ты ждал? Ганнибал снова разбил наши армии. Тысячи солдат убиты. Если Фламин погиб, то могли убить и отца с Квинтом. А я… должна выходить замуж? – И слезы хлынули из ее глаз с новой силой.

– Иди сюда.

Гай заключил ее в объятия. Аврелии этого хотелось с того самого момента, как она побывала в его комнате у себя дома. Но только не при таких ужасных обстоятельствах. Однако девушка не стала высвобождаться – она нуждалась в утешении.

Три дня назад пришло письмо от отца, в котором он разрешал ей выйти замуж за Луция. Аврелия ожидала, что так и произойдет. Однако полнейшим сюрпризом оказалась весть о том, что Квинт исчез по дороге из лагеря легиона в Капую. Заверения Фабриция в том, что он делает все, чтобы его отыскать, не слишком успокоили Аврелию и ее мать. Квинт ведь мог погибнуть, упав с лошади, от рук бандитов или вражеского патруля. Два дня спустя – вчера утром – их жизнь вновь перевернулась, когда до Капуи дошли шокирующие подробности сражения у Тразименского озера.

Лицо Аврелии посерело, когда она услышала это известие; и с тех пор девушка почти все время проводила, стоя на коленях в храме Марса. Гай продолжал готовиться к воинской службе на равнине Кампании, он ничего не знал о сражении, но обычно полный энергии и энтузиазма Марциал погрузился в мрачное молчание. Аврелия чувствовала себя опустошенной. Предчувствия подсказывали ей, что отец оказался одним из тысяч погибших римлян. Он дал свое благословение на ее брак, и его убили. Казалось, боги над нею смеются.

– Известия о сражении у Тразименского озера ужасны, – начал Гай, что заставило ее заплакать еще сильнее, – но я слышал, что самые большие потери понесла пехота. Фламин не послал вперед кавалерию, и она не успела миновать ущелье. С того момента, как началась битва, проход оказался закупоренным, и наша кавалерия не смогла присоединиться к остальным. А когда стало ясно, что противник побеждает, кавалерия благополучно отступила.

Пораженная Аврелия отодвинулась от Гая.

– Откуда ты знаешь?

– Новость пришла только утром. Я говорил со вторым гонцом, который прибыл из Рима. Сенат послал его с указаниями к городским властям.

– Так ты думаешь, что отец мог уцелеть? – Ей очень хотелось услышать эти слова от Гая.

Он поцеловал ее в лоб.

– Пока мы разговариваем, он планирует твою свадьбу.

– Благодарение богам. – Как я могла в них сомневаться? Ей удалось выдавить улыбку. – Ты уже рассказал матери?

– Да. Она сказала, что именно мне следует сообщить хорошие новости тебе.

Тут Аврелия вспомнила о Квинте, и ее вновь охватила печаль.

– А что известно о моем брате?

– Он исчез, однако из этого еще не следует, что Квинт мертв.

– Но почему он не вернулся домой?

– Я не знаю, Аврелия, но у него должны были быть на то веские причины. Ты же знаешь, Квинт не трус. Он не стал бы поступать так из-за прихоти.

– Я знаю. Но какими могут быть причины? Девушка?

– Они провели на марше несколько недель. У него не было времени для знакомств.

Они посмотрели друг на друга, и у них возникли одинаковые предположения.

Чтобы отвлечься от мыслей о близости Гая, Аврелия заговорила о первом, что пришло ей в голову.

– Это может быть как-то связано с Ганноном?

– Я не вижу на то никаких причин. Как он мог связаться с Квинтом? Они находятся во враждующих армиях.

– Но даже если так случилось, что могло заставить Квинта сбежать? – Она горестно покачала головой. – Все это не имеет ни малейшего смысла.

– Однако попытки найти разумное объяснение происходящему немного тебя приободрили. – Он нежно прижал ее к себе. – Не бойся, Квинт обязательно вернется.

– Спасибо тебе, Гай.

Аврелия грустно улыбнулась, но настроение у нее заметно улучшилось.

«Почему Луций не может быть таким, как ты?» – подумала она, восхищенно глядя на Гая.

Она слегка придвинулась к нему, он не стал отстраняться, и у Аврелии перехватило дыхание. Девушка опустила взгляд и теперь видела только его нос и губы. Она еще немного приблизилась к нему. И вновь Гай не стал отстраняться. Она ощутила тепло его дыхания на своем лице. Боги, как сильно ей хотелось его поцеловать… Их губы соприкоснулись, и все ее тело затрепетало.

– Так кто здесь появился? – послышался со двора недовольный голос Атии, которая обращалась к рабу.

Тот ответил что-то невнятное, но магия исчезла. Молодые люди смущенно отодвинулись друг от друга и отвели глаза в сторону.

– Пусть войдет. Он же будет стоять до тех пор, пока я его не впущу, – приказала Атия.

Гай нахмурился.

– Кто?

– Фанес, – проворчала Аврелия.

– Кто?

– Ростовщик.

– И что нужно такому человеку, как он, от твоей матери?

«Гай все равно узнает правду», – подумала Аврелия. К тому же теперь это не имеет значения. И она быстро рассказала Гаю все, что знала, о долгах своей семьи.

– Но почему твой отец не обратился за помощью к моему? Или твоя мать?

– А ты бы обратился? – резко спросила Аврелия.

– Да, непросто просить у друзей деньги, – признал Гай.

– Я хочу послушать, что он скажет.

– Не думаю, что Атии это понравится.

– Если она ничего не узнает, то не будет сердиться, – ответила Аврелия, тихонько подходя к двери и выглядывая наружу.

Ее мать стояла напротив двери таблинума, поджидая неприятного посетителя. Аврелия молча наблюдала за происходящим. Наконец, появился Фанес в сопровождении управляющего Марциала. Атия холодно приветствовала грека, но не предложила ему войти в дом, вынудив остановиться на пороге. Аврелии хотелось топнуть ногой. Ее спальня находилась слишком далеко, и она ничего не слышала. Не обращая внимания на отчаянное шипение Гая, девушка выскользнула из комнаты.

Двор в доме Марциала был устроен обычным образом; повсюду стояли статуи, окруженные растениями – виноградом, оливами, фиговыми и лимонными деревьями. Используя деревья в качестве укрытия, Аврелия подобралась так близко к входной двери, что теперь могла все слышать. Обернувшись, она увидела, что Гай последовал за ней. Аврелия присела на корточки за большой статуей Юпитера, оскского бога, которому поклонялись римляне и почитал Марциал. Гай встал у нее за спиной, и она с удовольствием ощутила, как он прижался к ней.

– Я послала тебе сообщение о новом соглашении. Ты получишь первый платеж через месяц, – негромко сказала Атия.

– Когда мы разговаривали в прошлый раз, ты обещала выплатить мне деньги в течение месяца. Ты не имела права менять наш договор без моего согласия, – резко