/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Город Анатоль

Бернгард Келлерман

В маленьком провинциальном городишке на Балканах нашли нефть. Городок охвачен предпринимательской лихорадкой, смертельной борьбой за прибыли. Крушатся патриархальные устои старого Анатоля (название вымышленное). На смену им приходят все пороки современного индустриального города.

1932 ru de З. А. Вершинина Niche niche@rambler.ru FB Tools 2006-03-29 OCR Niche 2194CB5C-C0D8-40DA-80E7-10EADE0439A2 1.2 Келлерман М. Город Анатоль Правда М, 1979

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Когда молодой инженер Жак Грегор, о котором теперь говорит весь Анатоль, вернулся несколько месяцев назад из-за границы, его прибытие в город никем не было замечено. Он приехал в запыленной коляске со станции Комбез в жаркое послеобеденное время, и жители Анатоля спали еще, как обыкновенно, за закрытыми ставнями. Спал даже кучер на козлах, но лошади сами подвезли экипаж прямехонько к «Траяну». Они могли бы завезти ездока и на другую сторону площади, к подъезду «Рюсси» — третьеразрядной гостиницы, кишевшей клопами, но они узнавали пассажиров по запаху и не сомневались ни секунды, что этот элегантный приезжий может остановиться только в «Траяне».

Позже рассказывали, что Корошек, хозяин «Траяна», вообще не хотел принимать Жака, потому что в прошлый раз молодой господин Грегор позабыл уплатить по счету. Так вот, Корошек будто бы рассвирепел (всем известно, что с ним это случается) и закричал: «Не надо мне его денег!» Да мало ли чего теперь наговорят в городе! Во всяком случае, вся эта история насчет Корошека — злостное преувеличение. Жаку просто пришлось подождать несколько минут в вестибюле, вот и всё. Он слышал за матовым стеклом конторки пыхтенье и шепот. Пыхтел Корошек, а Ксавер, лакей, шептал. Но когда Жак нетерпеливо откашлялся, Ксавер немедленно появился в вестибюле, готовый к услугам:

— Господин Корошек сейчас выйдет.

— А вот и мы, Ксавер! — воскликнул Жак со смехом, и его звонкий властный голос прозвучал для Ксавера как труба, так что он даже вздрогнул от испуга. Этот голос перебудит весь сонный «Траян». Он разбудит весь город.

— Ca va, mon vieux? Still going strong, old boy?Сноска1

Ксавер покраснел. Дыханием большого света повеяло на него от бодрого, задорного голоса Жака. Он бросил восхищенный взгляд на элегантный костюм инженера — голубовато-серый, словно подернутый сизой дымкой. С какой непринужденностью, как самоуверенно развалился этот Грегор на облезлом кожаном диване в вестибюле, — ну не так ли вот сидят путешественники в больших отелях Вены и Будапешта? Кто же осмелится усомниться в их платежеспособности?

— Дай мне четвертый номер, как в последний раз, Ксавер! — крикнул Жак, вытирая пот с лица.

— Занят, к сожалению. Дама из Бухареста.

— Дама? Старая, молодая, безобразная, красивая?..

— Довольно молодая, не красивая, но и не безобразная.

На лестнице Жак вдруг весело рассмеялся.

— Что это такое с нашим милейшим Корошеком, Ксавер? — спросил он, остановясь и взглянув на Ксавера. — Он, кажется, в дурном настроении, а?

— Это всё из-за тогдашней истории, — шепнул Ксавер. — Вы ведь знаете, это мужичьё… они бросились тогда прямо в полицию.

Жак снова рассмеялся. Да, то была веселая прощальная вечеринка. Двадцать одну бутылку вина выпили!

— Кстати, послушай, Ксавер, барон Янко Стирбей в городе?

— Да, в городе. Он оставил вам письмо. Я сейчас принесу. Пожалуйте вот сюда, в третий номер. Надеюсь, вы будете довольны, господин Грегор. Багаж я сейчас пришлю.

Ксавер поклонился, по старой привычке быстро скосил глаза на лакированные башмаки Жака. И такого-то гостя хозяин чуть не выпроводил! Прямой способ погубить всё дело, такие гости приезжают не каждый день…

Не успел Ксавер закрыть за собой дверь, как из номера уже раздались звонки, поднявшие на ноги всю гостиницу. Коридорный, весь в пыли, словно над ним только что пронесся самум, притащил багаж. Но едва он ушел, снова раздался резкий звонок. Коридорный еще раз просунул голову в дверь третьего номера. Горничная должна немедленно принести два ведра воды. Да, теперь «Траян» действительно начал просыпаться.

Жак с наслаждением плескался в тазу с холодной водой. Всё сошло гладко, черт возьми! Но что это, однако, стряслось с Корошеком? Вот чудак! Что это он забрал себе в голову? В «Рюсси»? Нет, совершенно невозможно. Это было бы плохое начало. Если бы он остановился в «Рюсси», никто бы ему не дал ни одной кроны взаймы. Он эту дыру хорошо знает. Жак вылил себе на голову туалетную воду из зеленого флакона и стал усердно тереть каштановые кудри.

— Войдите!

За дверью кто-то запыхтел, в комнату, прижимаясь к стенке, протиснулся Корошек и раскланялся несколько смущенно:

— С приездом, господин Грегор!

Жак повернул к нему улыбающееся лицо.

— Очень любезно вы приняли меня, господин Корошек! — воскликнул он, весело улыбаясь и великодушно прощая. — Черт возьми, когда я в Берлине появляюсь в «Бристоле», то швейцар — ростом в два метра — распахивает двери: «Честь имею, господин Грегор!»

«Берлин, — бормотал сконфуженный Корошек. — Берлин, да, да…» — Он шептал всё это в вырез своего жилета и астматически пыхтел от смущения. Он не смел отойти от двери и положил на край стола два письма, полученные на имя Жака. Корошек был приземист и толст, носил всегда очень широкую одежду; голова у него была необыкновенно длинная, яйцеобразная, волосы — белесоватые. Человек с плохим зрением мог бы подумать, что Корошек носит на плечах спелую, пожелтевшую дыню. «Да, да», — Корошек раскаивался, вид у него был озабоченный. От раскаяния он держал свою дыню несколько набок. Запах крепких духов, наполнявший комнату, внушал ему почтение к гостю. Будем надеяться, что молодой господин Грегор не слышал того, что Корошек в конторе сказал Ксаверу. Тогда дело было бы совсем плохо. Во всем виновато его сердце. Только оно. Это от сердца кровь застаивается… А господин Грегор стал еще красивее. Вот таким и должен быть молодой человек: свежий, здоровый, может, несколько дерзкий и легкомысленный… То-то порадовался бы старый господин Грегор, Христиан-Александр. — И у Корошека — он был чувствителен — появились слезы на глазах.

— Пожалуйста, простите, господин Грегор, — заблеял он. — У нас были тогда недоразумения с полицией из-за вашего прощального праздника. Молодые люди выбрасывали бутылки прямо на площадь, и осколки стекла врезались коровам в копыта. Вот наши крестьяне и побежали за полицией… — Тут Корошек закашлялся и сплюнул в синий носовой платок.

Жак громко рассмеялся.

— Что за жалкая дыра! — презрительно воскликнул он, бегло просматривая письма, которые Корошек положил на стол. А, Берлин, «Альвенслебен и К°»! Альвенслебены, должно быть, удивляются, почему они так долго ничего не слышат о нем… Да, загадки жизни, милейшие господа, они непостижимы! А вот это от Янко!..

— Но послушайте, господин Корошек! Откуда же на площади коровы? Коровы в городе! Ну посудите сами: разве им тут место?

Альвенслебены конечно удивлены, как он и предполагал. «Мы уже три недели не получаем от вас известий… надеемся, что…» Да как могли знать Альвенслебены, что он отправился домой через Париж и приехал только сегодня! А в Париже была Ивонна! И ваш аванс на расходы, милейшие господа Альвенслебены, растаял до последней кроны. Вам нужен отчет?.. Обратитесь в небесную канцелярию… «Мы просим немедленно известить нас, нам необходимы точные сведения».

— А знаете ли вы, уважаемый господин Корошек, что сделали бы с этими крестьянами в Берлине или Париже, если бы они явились в город со своими коровами? Знаете? Ну?

Корошек не знал. Он беспомощно уставился на Жака выпученными фиалковыми глазами.

— Их просто-напросто арестовали бы!

Корошек удивился. Он попросил разрешения присесть, — ох уж эта лестница! — и спросил:

— А разве там нет коров? Разве там не пьют молока?

Жак энергично взбивал мыльную пену в чашечке для бритья.

— Ну разумеется, там пьют молоко, — ответил он рассеянно, — но коров там не видно. Я думаю, многие в больших городах совсем забыли, что молоко получается из вымени коровы. Пожалуй, они перестали бы пить молоко, если бы вспомнили, что это продукт животноводства. Скотина — она всегда скотина, всякие там выделения, да и у скотниц и доярок руки тоже отнюдь не стерильные. Впрочем, теперь уже приготовляют молоко из бобовых растений, из бобов сои. Так-то, уважаемый господин Корошек.

В дверь постучали, вошла горничная с ведром воды. Молоденькая, лет шестнадцати, крестьянская девушка с блестящими ласковыми глазами теленка. Она задрожала от страха, когда Жак взглянул на нее.

— Господину Грегору нужно два ведра, понятно? — повторил Корошек приказание Жака. — А всё-таки это была неприятная история, господин Грегор, с этими коровами. Крестьяне выставили невозможные требования, — у них ведь нет ни стыда, ни совести. Они грозили судебным процессом. Вы должны понять, господин Грегор, ведь все мы только люди. А затем, — Корошек сказал это с каким-то подобострастием, — за вами еще остался маленький должок в сто восемьдесят крон…

Жак принялся намыливать щеки.

— Я вас просил связаться с моими братьями. Разве они вам не заплатили? — Жак изобразил на своем лице крайнее удивление.

Корошек замотал головой:

— Нет, господин Рауль очень рассердился. Он сказал, что платит вам ежемесячную ренту и больше ни в какие деловые отношения с вами не входит. А господин Феликс, как он сам сказал, все свои деньги истратил на постройку. У него тоже долги.

Жак нахмурился.

— Как досадно, — сказал он, быстро пробегая письмо Янко. Янко ждет его сегодня вечером в гостинице — вот и всё, что он написал. Да, жизнь прекрасна. Прощанье, приезд, свидание с друзьями, волнения, острые моменты! Там, под закопченной стеклянной крышей парижского вокзала, стояла Ивонна. Слезы блестели у нее на глазах, несмотря на то, что она смеялась. А в спальном вагоне «Вена — Будапешт» — эта рыжая толстушка. Жаль, что не было денег, он бы остановился в Будапеште. Как чудесно, что Янко тут! Первый вечер в этой дыре всегда бывал смертельно скучен. Даже первая ночь в тюрьме была бы, пожалуй, не хуже. Вставляя новое лезвие, Жак взглянул в зеркало на Корошека.

— Право же, это очень досадно, — повторил он, делая вид, что искренне жалеет Корошека. — Но как я мог это предвидеть? Да, мои братцы… Ну, я им скажу, что я о них думаю… Но мы можем сейчас же уладить все эти пустячные недоразумения, — прибавил Жак и опустил пальцы в жилетный карман.

Но теперь очередь удивляться была за Корошеком. Он откинулся на спинку кресла и заклинающим жестом воздел руки к небу. Глаза его еще более выкатились.

— Нет, нет, вы меня не так поняли, убедительно прошу вас. Вы, пожалуйста, простите меня, что я не подошел к вам, чтобы нас приветствовать, когда вы приехали. Но ведь не всегда бываешь в хорошем настроении. Времена плохие. Торговля вином с каждым годом всё падает. С изюмом дела еще хуже. Мы не можем конкурировать с Турцией и с Грецией. Единственно, что еще идет хорошо, так это розовое масло. Но накладные расходы… вы себе представить не можете… В результате остаешься почти ни с чем. Вы к нам прямо из Берлина, господин Грегор?

Жак брился, разговаривая с Корошеком.

— На этот раз я из Парижа, — ответил он, рассматривая себя в зеркале.

— Из Парижа? — Жак поднялся в глазах Корошека на недосягаемую высоту. Так вот с кем он имеет дело — с человеком, который просто-напросто взял да и приехал сюда из Парижа! — Ну, и как там, в Париже? — спросил он, почтительно понижая голос. Глядя на отражение в зеркале, он благоговейно ловил каждое слово Жака.

— В Париже? — Жак тихо засмеялся. — Ну, это невозможно рассказать, господин Корошек. Там нет ночи. День и ночь одинаковы. Деньги текут по улицам. Роскошь, женщины и музыка. Торговый оборот в одну секунду… слушайте, что я вам скажу, Корошек, — в одну секунду больше, чем в Анатоле за весь год.

— Праведный боже, — вздохнул Корошек.

Жак брил теперь верхнюю губу, оставляя только маленькие, едва заметные усики, и не мог уже вразумительно отвечать на расспросы любознательного Корошека о Париже и Берлине.

Хозяин встал.

— Чуть не забыл, — сказал Корошек в дверях, — господин барон Стирбей просил вас быть сегодня вечером в половине восьмого в красной комнате.

Жак набрал на ладонь крепких духов из флакона и вытер лицо.

— Окажите Ксаверу, чтобы принес мне телеграфный бланк! — крикнул он Корошеку сквозь волну благоухания.

— Будет исполнено, господин Грегор.

Ксавер принес бланк, и Жак немедленно написал телеграмму: «Альвенслебен Берлин занят переговорами работой подробности письмом». Не сворачивая бланка, он отдал телеграмму Ксаверу.

— Вели снести на почту, но только сейчас же. Лучше всего отнеси сам. Ваш коридорный, кажется, форменный идиот.

— Я пойду сам.

В коридоре раздались торопливые шаги Ксавера. Да, теперь «Траян» действительно проснулся.

Вот полное и правдивое описание того, как Жак Грегор приехал в Анатоль. Пусть люди рассказывают теперь всё, что им угодно.

II

В половине восьмого, минута в минуту, Жак спустился по лестнице в столовую. Он отдохнул, освежился и был теперь в превосходном настроении.

Даже здесь, внизу, как и во всех номерах, стоял приторный запах лизола. Из года в год Корошек и его жена вели борьбу с насекомыми. «Тут наш клопик прифрантился, с блошкой он плясать пустился», — вполголоса напевал Жак, весело спускаясь по лестнице, очень довольный собой. Подумать только, этот старый осел Корошек не позволил ему заплатить долг, просто не позволил. Вот уж не ожидал.

Ксавер, старший лакей, скрыл свое изумление в глубоком поклоне, когда увидел Жака. А Корошек, с любопытством высунувший свою желтую дыню из стеклянной двери, от удивления не мог даже пробормотать приветствие. Жак расфрантился и, чтобы пустить пыль в глаза Корошеку, Ксаверу, Янко, всему Анатолю, надел смокинг. Смокинг? В «Траяне»? К обыкновенному ужину? Такого здесь еще никто не видывал! А я-то так распетушился, что чуть не отказал… Святой Иосиф, так бы и было, если б Ксавер меня не остановил! Да только для одной рекламы нужно принять такого гостя! Для рекламы, даже если б он не заплатил ни гроша!

Чтобы попасть в красную комнату, святая святых «Траяна», нужно было пройти через кафе и через столовую. Маленькое кафе с десятком мраморных столиков было пусто, но в небольшой затхлой столовой, в углу, склонившись над тарелкой супа, сидела среднего роста дама с темными, несколько растрепанными волосами. Она с любопытством подняла голову, когда вошел Жак. Жак рассматривал ее с полной бесцеремонностью молодого человека, только что приехавшего из Парижа. Темноволосая дама неподвижно держала в руке ложку, и в ее черных блестящих глазах, казалось, прыгали насмешливые огоньки. Откровенно говоря, похоже было на то, что она над ним потешается. В дверях красной комнаты Жак обернулся: ему почудилось, что дама быстро спрятала во рту язык, который она высунула у него за спиной. Но, может быть, он и ошибся.

«Ишь ты, — думал Жак, — что это? Жаль, что она чуточку не покрасивее, малютка. Ну не чудесно ли всё это? Приезжаешь из Берлина или Парижа в какую-нибудь дыру на периферии цивилизации, и вот уже снова манит жизнь, загадочная, вечно на взводе, как скрученная пружина. И маленькая очаровательная Ивонна уже далеко, черт возьми! И всё это хорошо…»

— А, ты уже здесь, Янко! — воскликнул Жак звонко и радостно.

Янко Стирбей лежал на красном плюшевом диване, лениво растянувшись и задрав ноги на валик, но мгновенно вскочил, когда вошел Жак. Одним прыжком он очутился около Жака. Все движения Янко были порывисты и быстры.

— Наконец-то хоть одна живая душа! — закричал он. Янко всегда был шумлив, — пожалуй, чересчур шумлив, будто немного навеселе. Он обнял Жака и расцеловал его в обе щеки. Глаза его были влажны.

— Ну, наконец-то ты здесь! Слава богу! Дай мне посмотреть на тебя, Жак. Ты загорел, как цыган! — нежно разглядывал Янко своего друга.

В противоположность Жаку, у Янко с юности всегда был бледный, зеленоватый цвет лица. Даже горячее солнце Анатоля не могло наложить загар на его кожу. Как всегда, он казался невыспавшимся, щеки у него немного ввалились. Но он был необычайно вынослив, его здоровье не могли расшатать никакие излишества. Он мог не спать по нескольку суток, и действительно спал очень мало. У него не хватало времени на сон. Жизнь слишком интересна, чтобы спать! «Ну конечно, опять закутил, — подумал Жак, когда увидел Янко. — Он иначе не может».

Янко Стирбей принадлежал к одному из знатнейших семейств этого края. Его отец, барон Микаэль Георг Стирбей, много лет был министром и близким другом покойного короля, старший брат Борис занимал место секретаря посольства в Лондоне; среди его родственников были генералы, советники, губернаторы, прокуроры. Но сам Янко был простым лейтенантом, без малейшего честолюбия, как он сам заявлял, и в Анатоле пользовался славой «первого шалопая в городе». Пока у него были деньги, он сорил ими без оглядки (отец уже не раз спасал его от кредиторов), а когда денег не было, делал долги, не ломая себе голову над вопросом, как он их будет платить. Янко был игрок, кутила и большой почитатель прекрасного пола. О его приключениях рассказывали бесчисленные истории. Много раз они кончались форменным скандалом. Только из уважения к его больному отцу Янко еще не прогнали из армии.

— Эй, Ксавер! — окликнул Янко лакея, по обыкновению несколько рисуясь резкостью своего тона. — Мы начинаем. Принеси коктейль.

— Коктейль? Это еще что за новости? — спросил Жак.

— Да, коктейль. Мы хоть и живем на краю света, но тоже не отстаем от жизни. Изобретен в честь тебя, Жак! Ты удивишься. Наше здешнее сладкое вино, джин, чуть-чуть розовой эссенции — для букета — и одна оливка. Надеюсь, у тебя хороший аппетит? Я уже несколько дней ломаю голову, как бы тебя получше встретить. Отведай даров отечества: вот поросенок, вот барашек, вот курица. Разумеется, мне следовало бы приготовить для тебя какую-нибудь красотку, но этого я сейчас сделать не в состоянии. Но подожди, может быть, отыщу завтра, кто знает? Во всяком случае стол здесь будет не хуже, чем в Берлине или Париже. Я уже побывал на кухне у госпожи Корошек, там пахнет, как на небесах. Эй, Ксавер, поторапливайся!

Жак и Янко были, можно сказать, братьями. Много лет они учились в одной школе и вместе пережили все мальчишеские увлечения и грешки. Бессчетные юношеские проказы и сумасбродства, нескончаемые беседы и жаркие споры сделали их друзьями на всю жизнь. Окончив школу, Янко поступил в военную академию, а Жак уехал продолжать образование в Вену. После нескольких лет разлуки они снова встретились в доме родственницы Янко, жены судебного советника госпожи Ипсиланти, и здесь их опять связала одна общая страсть: они одновременно и одинаково пылко влюбились в дочь советницы Соню, и влюбились, нужно прибавить, одинаково несчастливо: красивая девушка смеялась над обоими приятелями.

Когда Жак в первый раз приехал из Вены на каникулы, он начал смотреть на Янко критически. И в это же время Янко почувствовал умственное превосходство Жака. Он осознал его умение дисциплинировать себя, его скрытую энергию и с тех пор всегда восхищался своим другом.

Изобретенный Янко коктейль был превосходен, а сам ужин — маленькое произведение искусства. Когда Жак положил в рот первый кусок жареной колбасы, в нем проснулось нечто вроде патриотического чувства, хотя вообще он презирал патриотизм. Госпожа Корошек и в самом деле была первоклассным поваром: корень квадратный из Будапешта плюс Константинополь, — так формулировал ее искусство Жак. А затем запеченные цыплята! И знаменитое анатолийское розовое вино, слегка пенящееся, как шампанское… Да, Жак вдруг почувствовал себя дома, как будто бы никогда не разгуливал по ярко освещенным улицам Берлина и Парижа. Ксавер, бесшумно двигаясь, подавал блюда, тарелки, бутылки. Пот катился по его веснушчатому лицу. У него сегодня был большой день. «Garcon, waiter, Ober!»Сноска2 — Жак обращался к нему на всех языках, а Янко то и дело покрикивал: принеси то, принеси это. Корошек вошел, чтобы засвидетельствовать почтение. Он надел новый темно-серый сюртук: смокинг Жака не давал ему покоя.

III

Янко слушал рассказ Жака весь обратившись в слух, с мечтательным, почти влюбленным выражением лица. Берлин! Париж! Впрочем, и у него, Янко, тоже есть кое-что порассказать, а как же… Недавно он провел два месяца в портовом городе Станца, — его перевели туда в порядке взыскания. Станца? Ну да, такой же городишко, как Анатоль, только еще скучнее, если это возможно. За всю неделю туда заглянет две-три баржи с дровами да несколько рыболовных судов. Там стоит всего-навсего одна батарея. Но бог милостив! В своем милосердии он поставил Янко на квартиру к некоей Габриэле Гилкас. Габриэле — тридцать лет, а ее мужу, рыботорговцу господину Гилкасу — шестьдесят.

— Габриэла — настоящая Юнона, скажу тебе, Жак. В самую отчаянную жару тело у нее остается холодным как мрамор, изумительно!

Да, вот так он и жил в этом городишке Станца. В сущности совсем неплохо. А взыскание он получил в двух словах вот за что: он приказал арестовать Яскульского. Просто арестовать.

— Какого Яскульского?

Янко еще и теперь смеялся до слез, когда вспоминал об этой истории:

— Да того Яскульского, что торгует лесом. Высокий такой, метра два в нем будет. Разве ты его не помнишь? Единственный человек в Анатоле, у кого есть радио. Его еще прозвали «Радио-Яскульский». Простой мужик, а прибрал к своим рукам полгорода. Дело было так: все они выпили немножко больше обыкновенного. Что еще прикажешь здесь делать? Сели играть. Яскульский выигрывал и выигрывал… Янко и теперь убежден, что Яскульский плутовал. Это разозлило Янко. В довершение всего Яскульский начал рассуждать об армии.

— Ты ведь его знаешь, Жак! «На что нам армия? Если будет война, вы будете разбиты в полчаса, и даже меньше — в десять минут». Ну, это уж он перегнул! «А без войны армия и вовсе ни к чему. Вам надо воевать! Перейдите-ка границу да отхватите кусок чужой земли». Вот какой вздор он нес, этот мужик. «Да где вам, вы, верно, броситесь наутек, как только направят на вас хоть одну пушку! Не так, что ли?»

Этого Янко не мог стерпеть. Он приказал арестовать лесоторговца. И Янко с громким смехом принялся рассказывать, как Яскульский орал в своей камере, точно сумасшедший: «Я убью тебя, Янко, дай мне только выбраться отсюда!» Это была непередаваемо комичная сцена. На следующее утро Янко проснулся и вдруг вспомнил: «Боже мой, ведь я арестовал этого проклятого Яскульского!» Конечно, это вызвало страшный скандал. Командир разбушевался. И в результате Янко очутился в городишке Станца.

Это была лишь одна из проделок Янко; он мог рассказывать часами. Следует признаться, что порой он не мог совладать со своей фантазией и немного увлекался. В своих рассказах изображал себя более остроумным, дерзким, более находчивым, чем он был на самом деле. Он сам признавался, что зачастую немножко привирает.

— А не сказать ли нам Ксаверу, чтоб он еще раз подал цыплят? Как ты думаешь?.. Ксавер!..

Ну вот, а теперь он пытается ужиться в этой дыре. Да, провиденье явно благоволит к Янко: он завел себе восхитительную подружку! Очаровательную, влюбленную, страстную. Заходит он недавно в маленькую лавчонку, — без всякой задней мысли, просто чтобы купить кусок мыла, — и вдруг видит: за прилавком стоит она, — стройная, изящная, хорошенькая, как видно, немножко недалекая, но глаза, глаза! Как у газели, право.

— И теперь плутовка по ночам вылезает в окно, чтобы прийти ко мне, а ей нет еще и семнадцати лет. Я должен ее тебе показать. Вот увидишь! Если захочешь, я, может быть, даже уступлю ее тебе. Ты знаешь, я люблю тебя. Ах, боже мой, сколько мне нужно тебе рассказать! Но как хорошо, что ты опять здесь! — воскликнул Янко с радостной улыбкой. — Наконец-то хоть одна живая душа! Знаешь ли ты, что за люди здесь живут? Не люди, а какие-то скоты. Знаешь ли ты, как меня здесь мучило, сжигало желание поговорить с настоящим человеком? Надеюсь, ты на этот раз подольше поживешь здесь? Не так ли?

Жак медлил с ответом.

— Я еще не решил окончательно, — сказал он задумчиво. — Может быть, проживу несколько месяцев. — Янко перестал жевать и посмотрел на него недоверчиво. — А может быть, даже дольше. У меня на этот раз дела в нашем городе. Но всё это пока еще не выяснено.

— Дела в Анатоле? — у Янко отвалилась челюсть. Он даже как будто немного испугался. — Да ты в уме, Жак?

— Да, дела, — повторил Жак, улыбаясь. — И, может быть, даже очень значительные и необычные дела, — прибавил он, напустив на себя важности и понизив голос. — Тебе я могу это сказать, Янко, но ты пока не рассказывай никому. Дело вот в чем, — но только пусть это будет между нами: я сделал одно изобретение, или, скорее, открытие…

Янко слушал с вытаращенными глазами. Он снова глядел на Жака с нежным обожанием:

— Изобретение, вот как? Я всегда знал, что ты когда-нибудь удивишь мир, Жак. Весь мир! Но какое же это изобретение, скажи? Можно узнать?

Но Жак покачал головой и выпустил дым в воздух. Об этом ему пока не хочется говорить, даже с ним, Янко. Нет, это преждевременно. Он уже сказал, что всё это еще не решено. — Нужны некоторые исследования, Янко, хотя я лично — слушай, что я тебе скажу, — твердо уверен в успехе дела.

Всё это звучало весьма таинственно. Голос Жака был спокоен и тверд. Янко показалось, что Жак вдруг сделался старше на несколько лет. В его голосе звучали совершенно новые, уверенные нотки. Интересно, где Жак научился так разговаривать? Должно быть, в Берлине и Париже, когда он излагал свои мысли тамошним дельцам.

Жак вдруг задумался.

— Один вопрос, — обратился он к Янко, резко повернувшись в его сторону, — раз уж мы коснулись этой темы. Как обстоят у тебя дела? Есть у тебя деньги, Янко?

— Деньги! — Янко остолбенел от удивления.

— Я хочу сказать, не при деньгах ли ты теперь? Мне нужны деньги для дела, о котором я тебе сейчас намекнул. Тысяч двадцать меня бы вполне устроили.

— Двадцать тысяч крон. Ничего себе! — Янко всплеснул руками и залился таким громким, раскатистым смехом, что Ксавер с любопытством просунул свою рыжую голову в дверь.

Жак тотчас же встал и не спеша подошел к двери.

— Не хватало только, чтобы этот бездельник нас подслушивал. — Жак выглянул в столовую. Маленькая черноволосая дама всё еще сидела там, и опять Жаку показалось, что в ее черных глазах мелькнули насмешливые огоньки. Но когда он спустя некоторое время снова заглянул в столовую, чтобы позвать Ксавера, ее уже не было.

— Вот умора-то! — Янко всё еще не мог успокоиться. — Тысяч двадцать! — воскликнул он. — Недурно сказано! Если б ты знал, чего бы я не отдал за какую-нибудь сотню или две сотни крон! А ему, видите ли, двадцать тысяч понадобилось!

Нет, в настоящее время он, барон Иоганн Стирбей, он же Янко, не может наскрести у себя в кармане и трех крон, честное слово. Он прогорел, вконец прогорел. Позавчера, играя в казино, просадил последние сто крон. Сегодня он хотел купить какой-нибудь небольшой подарок для той девочки, о которой он только что рассказывал. Завтра у нее день рождения. Ей исполняется семнадцать лет. Какой-нибудь знак внимания — сумочку или колечко… И он обыскал все свои костюмы, все ящики. Ничего. Хоть шаром покати. Нет, в настоящее время его финансовое положение безнадежно. Ему очень жаль, но он должен разочаровать Жака.

— Ты знаешь, Жак, — прибавил Янко, — отец мой серьезно болен. Каждую минуту жизнь его может оборваться. Вот тогда ты сможешь получить тысячи. Столько тысяч, сколько тебе понадобится и сколько ты пожелаешь.

— А ты не можешь достать денег под залог, Янко? — настойчиво допрашивал Жак. — Мы могли бы с тобой нажить большие деньги. Так, между делом, без всякого усилия, понимаешь? Я бы тебя, конечно, сделал участником в половине прибыли.

— Прибыли? Ты из этого хочешь извлечь доход?

Жак рассмеялся.

— Я современный человек, — сказал он строго, с несколько комичной серьезностью. — Дело без прибыли? Усилие без результата? Что ж это было бы? Откровенно говоря, я совсем не идеалист! Эй, Янко, не с луны ли ты свалился? — Жак рассмеялся весело и громко.

— Мы об этом подумаем, — поспешил заверить Янко. Он взглянул на часы. — Еще нет десяти. У нас куча времени. Единственное преимущество у нашего города в том, что здесь всегда много времени. А теперь Ксавер подаст нам кофе и ликеры.

IV

— А как Соня? Она здесь? — спросил вдруг Жак, устроившийся в углу красного плюшевого дивана.

Янко быстро взглянул на Жака и поставил на стол рюмку, которую только что взял. Вопрос смутил его. На губах у него появилась сконфуженная улыбка. Точно так же он улыбался, когда мальчиком его уличали в каком-нибудь нехорошем поступке. Он покраснел и встал, так велико было его волнение.

— Ты угадал мои мысли, Жак, — сказал он, всё еще смущенно улыбаясь, и начал расхаживать по комнате. — Я только что думал о Соне! Весь вечер я болтал всякий вздор, но думал всё время только о ней одной, поверь мне. Сто раз я хотел заговорить о ней, но никак не мог найти удобный момент. На что мне в конце концов эта девочка, эта Роза, с ее большими глазами? Она мне не нужна. Решительно не нужна. В сравнении с Соней… Нет, разве можно с ней кого-нибудь сравнивать! Мне даже трудно произнести их имена рядом друг с другом. — Его голос зазвучал мягче: он потерял свой обычный резкий, разухабистый тон.

Янко остановился подле Жака.

— Да, она здесь, Жак. Уже несколько недель, как она вернулась. — Он сдвинул на мгновение брови и снова зашагал по комнате. — Она стала серьезнее, еще серьезнее. И еще красивее.

Он помолчал, прошелся несколько раз взад и вперед, затем снова приблизился к Жаку.

— Да, еще красивее, — повторил он мечтательно. — Ты завтра ее увидишь. Она теперь в полном расцвете. Она… как бы сказать?.. Представь себе сказочно красивую белую розу, розу в самом полном, самом прекрасном ее цветении. Это она!

Жак улыбался в тени, и Янко увидел, как блеснули его белые зубы.

— Ты смеешься, Жак? — сказал он. — Ну ладно же. — Он рассмеялся своим прежним, коротким и вызывающим смешком и налил себе рюмку коньяку. — Ты увидишь ее, Жак. И я предсказываю тебе: ты влюбишься в нее так же горячо, как и я. Совершенно так же. Я тебя знаю.

Янко снова стал ходить по комнате. Он был очень задумчив. Соня сделалась, пожалуй, даже чересчур серьезной. Почему баронесса отдала ее в католический пансионат на юге Франции, заведение, где царил строго религиозный дух? Не лучше ли было бы для Сони, при ее склонности к мечтательности и прочей туманной дребедени, не лучше ли было бы, если бы мать послала ее в современный швейцарский пансион, где танцуют, занимаются спортом и веселятся? Но как она хороша! Боже мой, как она хороша!

Янко размечтался. Жак вдруг почувствовал усталость. Колеса вагона, казалось, еще вертелись у него под ногами. Пока Янко разглагольствовал, он немного вздремнул. Хорошо, что Янко этого не заметил.

Когда Жак поздно ночью вошел в свою комнату, он остановился на пороге удивленный и даже как будто испуганный. Лунный свет потоком вливался в окно. Город, казалось, был покрыт снегом, а за ним высились горы, точно отлитые, но не обработанные серебряные глыбы. С высокого светлого неба под неумолчное пиликанье мириадов кузнечиков, казалось, непрерывно сыпалась серебряная пыль. С гор веял теплый ветер, напоённый сладким запахом роз. Анатоль славился своими розами, из которых добывалась розовая эссенция. Розы только что начали цвести, и маленький спящий городок был окутан их благоуханием.

В Париже сейчас ревут автомобили, запах бензина слышен даже в пятом этаже, друзья играют на бильярде в кафе «Версаль», а маленькая Ивонна терпеливо сидит у своего мраморного столика и презабавно дурачится с посетителями. Словно огненный прибой, катятся волны света по уходящим вдаль бульварам. Подожди, в один прекрасный день и ты вернешься на эти бульвары с карманами, наполненными банкнотами, и купишь себе сотню таких Ивонн! О нет, благодарю покорно! У него нет ни малейшего желания сидеть в какой-нибудь конторе и лизать шефу пятки за какие-то четыреста крон в месяц! Он не дурак. И не трус. Так-то!

Жаль, жаль этого Янко! Он живет одним днем, влюбляется и еще не знает, что жизнь каждого человека, так же как и каждое здание, должна быть построена по точному плану и что малейшая ошибка в расчетах может мстить за себя в течение всей жизни. Он, Жак, будет очень осторожно и внимательно составлять план своей жизни. Ах, Янко, глупец, одумайся!

Оказалось, что можно прекрасно спать под рев автомобилей, а тонкое стрекотание кузнечиков не дает уснуть. Жак захлопнул окно. Но теперь у его уха начала дышать стена. То ли плачут, хихикают, смеются. Совсем рядом кто-то громко сморкнулся. «Траян» передавал все звуки с этажа на этаж. Может быть, это маленькая брюнетка, которая над ним подсмеивалась? Она, кажется, косит немного. Что она, просто так одета в черное или в трауре? Может быть, она и в самом деле спит рядом, отделенная от него лишь тонкой стеной? Не постучать ли ей? Еще третьего дня в Париже скрещивались взгляды в непрерывном поединке между мужчиной и женщиной, а вчера эта рыжая блондинка в поезде на Будапешт!.. Если бы во время кораблекрушения его выбросило на песчаную отмель, он и тогда стал бы искать женщину и нашел бы ее. Он уверен, что нашел бы, не будь он Жак Грегор… Чудесно быть молодым!

«Voire serviteur, messieurs, damesСноска3 , приветствую вас». Это Ивонна, прелестная газель!.. Тихо, словно издалека, играет негритянский джаз-банд в зале для танцев на площади Клиши… Саксофон бесновался и хохотал еще в левом ухе Жака, а он уже спал блаженным сном молодого человека.

V

Рано утром Жака разбудил душераздирающий крик осла. И мгновенно Жак понял, что он снова на родине. Хрюкали свиньи, перебранивались крестьянки. Был базарный день.

Жак быстро соскочил с постели и так поспешно оделся, точно боялся потерять даже секунду. Вскоре он, вычищенный, выглаженный, пахнущий духами и эссенциями, уже выходил из гостиницы. Со снисходительной улыбкой столичного жителя смотрел он на суету базара, на молоденьких девушек, бесцеремонно изучая их лица. Интересная темноглазая дама стояла на балконе дома, где помещался бельевой магазин «Роткель и Винер», и кокетливо улыбалась ему. Он поклонился. Это не то Гизела, не то Антония Роткель, — он не мог бы сказать точно, так были похожи сестры. Одну из них он когда-то поцеловал во время танцев. Боже мой, в этом захолустье решительно ничего не изменилось! Так и есть: вот белый шпиц ювелира Рокка, он опять сидит перед входом в магазин, как и в прежние годы.

Жак кланялся, улыбался, кокетливо показывая красивые белые зубы, и теперь весь Анатоль знал, что «молодой господин Грегор» вернулся на родину. Неподалеку от ратуши он свернул в переулок и вошел в ворота одного дома, из подвала которого доносился крепкий запах вина. Здесь жил его брат Рауль, адвокат и нотариус, и ему Жак всегда наносил первый визит. Жак слегка насвистывал, чтобы придать себе мужества. Этот первый визит к Раулю всегда был для Жака малоприятной обязанностью. Сейчас он, как водится, услышит, что опять истратил много денег, редко писал и вообще пора бы ему найти себе какое-нибудь солидное занятие. Рауль был педант, одним словом — придира. На много лет старше Жака, он был опекуном младшего брата и всё еще не хотел понять, что его питомец давно уже стал взрослым. Этот мягко-отеческий, увещевательный тон… он просто навяз у Жака в зубах.

На этот раз Жаку повезло. Горничная сказала, что брат уже в суде, а Ольга, его невестка, еще не закончила своего туалета и не может его принять. Вот как хорошо всё сложилось! Откровенно говоря, у Жака не было ни малейшего желания повидаться со своей невесткой Ольгой. Он обыкновенно избегал оставаться с ней наедине и, по правде сказать, боялся этого, так как совсем не знал, о чем с ней говорить. Он не понимал ее, да и не старался понять. Она казалась ему тщеславной, легкомысленной болтуньей, которая ждет только, чтобы ей говорили любезности. Но этого она от него не дождется. Между ними установился вежливый, холодноватый, иногда немного насмешливый тон.

Ольга поздоровалась с ним сквозь полуоткрытую дверь спальни. Она высунула ему пухленькие пальчики и полную, открытую почти до плеча руку, на которой блестели золотистые волосики. Белокурые локоны были закручены штопорами на папильотки и смешно торчали вокруг ее хорошенького, ничего не выражавшего кукольного личика.

— Мы живем, конечно, опять в «Траяне»? — спросила она. Она почти всегда говорила с ним на «мы».

— Разумеется. Что ж мне, в «Рюсси» жить, что ли?

Ольга кокетливо улыбнулась, и ее светло-голубые глаза блеснули.

— Разумеется, разумеется, каждый живет по своим средствам, — ответила она и насмешливо скривила ротик.

Жак весело рассмеялся.

— Я живу на проценты с миллионов, которые скоро заработаю, Ольга, — ответил он, несколько рисуясь.

Ольга не знала, что на это сказать. Она пригласила его к обеду, и Жак поспешил распрощаться. Нет, им не о чем было говорить друг с другом.

«Но как всё хорошо устроилось», — думал Жак, когда с довольной миной снова выходил на улицу. Он прошел через весь город, быстро поднявшись между стенами виноградников на гору, подошел к скромному домику, стоявшему несколько в стороне от других домов, за изгородью диких агав и кактусов, и толкнул садовую калитку. Здесь жил его брат Феликс, которого он очень любил.

VI

— Господин Феликс в библиотеке, — сказала горничная-крестьянка, открывшая ему дверь, и Жак услышал голос брата в полуподвальном этаже дома.

Ну конечно, где же еще мог быть Феликс Грегор, как не в своей библиотеке! Здесь он сидел, согнув широкую сутулую спину над большим письменным столом, как всегда в светлом, очень широком полотняном костюме, в котором он казался еще полнее, чем на самом деле. Рубашка на груди была расстегнута, на ногах лапти, как у крестьянина.

В этом приятном прохладном полуподвале Феликс проводил большую часть дня. Только иногда он поднимался в сад, чтобы немного размяться. В город он почти никогда не ходил. Все, однако, хорошо знали, кто такой Феликс Грегор: его окружал ореол ученого и философа. Несколько лет назад одна венская газета поместила его очерки, и он стал чем-то вроде знаменитости. С тех пор он ничего больше не напечатал, но всему городу было известно, что он работает над большим историческим исследованием.

— Милости просим, милости просим! — радостно воскликнул Феликс и звонко расцеловал Жака в обе щеки. — Я, разумеется, уже слышал, что ты приехал, — продолжал он, улыбаясь. — Весь город это знает. Вчера вечером мы, конечно, ужинали с бароном Стирбеем, мы остановились в «Траяне» и так же, как и раньше, отвергли гостеприимство наших братьев. Видишь, дорогой мой, я знаю всё, и даже немного больше.

Феликс смеялся добродушным, дребезжащим смехом, от которого колыхалось всё его дородное тело. Он весело расчесал пальцами бороду и хитро подмигнул Жаку:

— В этом городе не может быть никаких тайн. Все твои планы уже раскрыты. Сегодня утром мне сообщили, что ты приехал сюда для того, чтобы строить дорогу из Комбеза в Анатоль.

Жак испуганно отступил.

— Позволь, как же это так? — пробормотал он в смущении.

Феликс громко расхохотался.

— Ты, я вижу, немножко удивлен, сынок, не правда ли? Вот видишь, какой это город! Сегодня утром я считывал показания метеорологических приборов и вдруг вижу — едет Гершун, что привез тебя вчера со станции. Он слез с навоза, которым была нагружена его телега, и тут же начал выкладывать новости. По пути со станции ты раз десять останавливал экипаж и занимался геологическими изысканиями (что я нахожу очень похвальным). Ты шутил с этим Гершуном, а он всё принял за чистую монету и рассказал об этом всему городу. — И Феликс опять затрясся от смеха.

Жак действительно болтал с Гершуном, не придавая значения своим словам. Сейчас он всё еще был смущен и то и дело краснел. «Это предостережение, — подумал он. — Здесь надо быть очень осторожным».

Служанка принесла скромный завтрак — маленькие грибки в уксусе и масле. Феликс с наслаждением уплетал грибки и, чмокая губами, рассказывал о легендарном, загадочном городе Симбабве в юго-восточной Африке, развалины которого были открыты между реками Замбези и Лимпопо, и о боге-солнце Амоне с бараньей головой. В несколько секунд он перенесся на тысячи лет назад. Настоящее интересовало Феликса гораздо меньше, чем прошлое. Жака, например, интересовал проход в горах между Комбезом и Анатолем. Но что за дело Феликсу до этой жалкой дороги в какие-нибудь двенадцать километров! Это ж пустяки! Он думал о торговых путях, существовавших еще до рождества Христова, длиной в пять тысяч километров, иногда даже больше, путях, которые пересекали всю Азию.

— Вот об этом еще стоит говорить, как ты думаешь?

И тем не менее Феликс был удивительно хорошо осведомлен о всех последних достижениях в научной и технической области. В углу библиотеки лежала целая гора французских, немецких и английских газет и журналов, и Жака, как всегда, вновь поразила необычайная память брата.

Феликс с наслаждением раздавил последний грибок толстым языком и обстоятельно вытер рот. Он благодушно посмеивался, сложив руки на животе. Ну что ж! Расщепляйте атом, если это доставляет вам удовольствие. Почему бы нет? Превращайте звуки в свет и свет в звуки. Он ничего не имеет против. Но он отнюдь не склонен приписывать технике то значение, какое ей придают теперь. Решительно не склонен. Это всё равно что устанавливать мотор на органе. Пусть теперь орган полетит, очень хорошо, но при этом позабыли усовершенствовать звучание, пренебрегли самым существенным. Музыка, святое искусство…

Лицо Жака стало холодно и непроницаемо. Он вежливо улыбался.

— Святое искусство… — сказал он. — Прости меня, Феликс. Это слова!

— Слова? — Темные глаза брата разгорелись.

— Это просто фразы. Во всяком случае, никто в Европе не спорит больше об этих вещах…

Феликс в недоумении покачал своей крупной головой:

— В Европе не спорят больше об этих вещах? Но ведь это самое главное, самое важное.

Жак встал.

— А как твоя работа? Как она подвигается? — спросил он другим тоном.

Феликс набрал воздуха в грудь, и плечи его стали как будто еще шире.

— Терпение, терпение, — ответил он со вздохом. — Ученому нужно много терпения. Источники, откуда приходится черпать сведения, разбросаны по всему миру. И эта вечная корреспонденция отнимает ежедневно много часов.

Феликс изо дня в день писал длинные письма ученым, академиям, библиотекам, архивам.

Он проводил Жака через сад, — знак высокого внимания.

Феликс нежно взглянул на Жака.

— Ты знаешь, чего ты хочешь, — сказал он с улыбкой. — Ну, прощай, приходи ко мне к обеду, когда пожелаешь.

«Об искусстве мы забываем, — подумал Жак, когда за ним захлопнулась дверь. — Может быть, он прав, как знать! Черт возьми, он не прав! Это только фразы!»

VII

Выйдя из калитки сада, Жак остановился в нерешительности. Не пойти ли ему теперь к госпоже Ипсиланти? Дом баронессы находился в каких-нибудь десяти минутах отсюда. Янко посоветовал ему вчера поухаживать за баронессой. У нее есть деньги. Может быть, она и согласится дать ему взаймы… двадцать тысяч, а может, и пятьдесят, как знать! Но Жак вдруг решил повернуть в другую сторону. Несмотря на жару, он быстро зашагал вперед. Дорога шла между каменными стенами виноградников круто вверх, а затем через большие поля, усаженные розами, откуда неслась густая волна ароматов. Но Жак не бросил ни одного взгляда на цветущие розовые поля. Он нетерпеливо и быстро прошел через огромный пустынный выгон, который простирался до самого леса. Только на опушке он остановился, перевел дыхание и вытер пот с лица.

Медленно, с некоторой торжественностью, даже с благоговением, вошел Жак в лес. Только он один, Жак Грегор, знает тайну этого леса, только он один, никто больше! Лес этот был известен под названием Дубовый лес, хотя здесь росли не только дубы, но и березы, и буки. В некоторых местах кроны деревьев были так густы, что солнце почти не проникало сквозь них. Здесь царила необыкновенная тишина. Лишь изредка подавала голос какая-нибудь птица, но даже ее пение казалось странно тихим, словно разреженный воздух доносил его откуда-то издалека. Еще мальчиком Жак думал, что лес этот заколдованный, и ему казалось, что птицы произносят какие-то странные слова, которых он не мог понять. Часто ему вдруг становилось страшно, и он в паническом испуге убегал из леса.

Жак медленно бредет между деревьями. Глаза его прикованы к земле, точно он ищет чего-то. Часто он останавливается, поднимает какой-нибудь камень, рассматривает его и прячет в карман. А затем подозрительно оглядывается. Уж не боится ли он, как боялся когда-то? Он знает здесь каждую скалу, каждую тропинку. Вот огромная выветрившаяся скала, сплошь заросшая дикими розами, — обломок разрушенного временем горного хребта. Именно здесь Жак пережил когда-то самую страшную минуту своей жизни.

Как-то раз Феликс рассказал пятнадцатилетнему Жаку, что Анатоль, как гласят исторические хроники, обязан своим возникновением религиозной секте огнепоклонников, которая, по-видимому, пришла сюда с берегов Черного моря. Огнепоклонники? Это слово распалило фантазию мальчика. И так как Феликс считал возможным, что где-нибудь здесь в лесах можно найти развалины их храмов, то мальчика охватила археологическая лихорадка. Разрушенные фундаменты, развалины домов… он месяцами только и делал, что рыскал по всем окрестностям и искал. Однажды, увлеченный своими поисками, он обследовал вот эту самую огромную скалу, как вдруг чей-то грозный окрик пригвоздил его к месту. Голос слышался отовсюду сразу — с верхушек деревьев, из скалы, из-под земли. Он грянул как гром с ясного неба, как труба архангела, и Жак окаменел от страха.

Среди обломков скал стоял человек. Нет, это был не человек, а какой-то лесной дух. Косматая пепельно-серая борода, косматые седые волосы. Лицо его загорело дочерна, а на нем белели два пятна. Это были глаза. Но, увидев искаженное ужасом лицо Жака, лесной дух вдруг громко рассмеялся, чтобы успокоить перетрухнувшего мальчика, и в то же мгновение Жак узнал его: это был Маниу, владелец Дубового леса.

Об этом Маниу шла дурная слава. (А это ведь было еще до того известного процесса, который привел Маниу в тюрьму.) Взрослые избегали его, дети боялись. Жак иногда видел его издали и немедленно убегал.

Но теперь Маниу заговорил с мальчиком, успокоил его и с интересом выслушал, склонив голову, его рассказ об огнепоклонниках.

«Здесь, в этом лесу, нет никаких развалин, — сказал он, и Жак словно сейчас слышит его низкий, немножко ворчливый голос. — Стены? Если хочешь увидеть толстые стены, приходи ко мне в усадьбу. Там ты увидишь стены в два метра толщиной. Может быть, это и есть то, что ты ищешь? Заходи ко мне!» — Его борода еще раз мелькнула между деревьями, и он исчез.

Жак набрался смелости и на следующий день пошел к Маниу; они стали друзьями. Во время каникул Жак никогда не забывал навестить его. Маниу, желчный, разочаровавшийся жизни старик, учил Жака остерегаться людей, этих злобных тварей; он не признавал бога и верил в дьявола. Но в то же время Маниу был добродушен и почти по-детски наивен.

«Он, верно, уже ждет меня, — подумал Жак, добравшись до ухабистой проезжей дороги, и снова зашагал быстрее. — На последнее письмо я ему так и не ответил, конечно. Отвратительная леность!»

Впереди показалась усадьба, мрачная как тюрьма. Она называлась «Турецкий двор», но турки не имели к этому названию никакого отношения. Усадьба называлась так просто потому, что в течение ста лет принадлежала семье по фамилии Турок. Усадьба была окружена высокой полуразвалившейся стеной. Ворота закрыты. Всё кругом точно вымерло, как в воскресенье, когда все работники и служанки уходят в церковь. Жак слышал, как гремели цепями коровы и как в конюшне лошади били копытами.

— Есть тут кто-нибудь? — крикнул он и забарабанил кулаком в ворота. Скрипнула дверь, послышались шаркающие шаги, и Жак узнал слугу Мишу, который не спеша, волоча подагрические ноги, подходил к воротам. Голова у Миши была похожа на чертополох, — так торчали на ней во все стороны всклокоченные седые волосы. Он с опаской выглянул за ворота.

— Ах это вы, господин Грегор… — пробормотал он и попытался улыбнуться, показав два желтых обломанных зуба.

— Маниу дома, Миша?

Миша по обыкновению наклонил голову набок, словно глубоко задумавшись, затем ответил:

— Нет, Маниу нет дома.

— Он, должно быть, куда-нибудь пошел?

От этого вопроса Миша, как видно, растерялся. Он посмотрел на Жака воспаленными глазами, опустил голову и замолчал.

— Когда же он вернется?

Миша долго и мучительно размышлял. Лицо его сморщилось.

— Так вы, значит, еще не знаете? — спросил он, и по тону, каким Миша произнес эти слова, Жак сразу же понял все. Он отступил.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он с тревогой.

Миша хотел сказать только то, что Маниу покинул этот мир, он ведь был такой же человек, как все мы, грешные, и три дня назад его похоронили.

У Жака перехватило дыхание: «Маниу!.. Не может быть! Быть того не может!»

— Но, Миша, ведь Маниу был богатырь, перед такими, как он, и смерть бессильна!

— Да, да. Других сводит в могилу какая-нибудь болезнь, а его погубил колодец, — вон там в углу, всё из-за этого колодца. Господин Грегор знает этот колодец. Прошлой осенью он сам из любопытства спускался в него. Тогда в нем было восемь метров глубины. Затем настала зима, и Маниу не мог уже больше рыть его. Но как только солнце опять проглянуло, Маниу стал пробовать, насколько оттаяла земля, а когда потеплело, снова стал рыть. В последнее время колодец был так глубок, что лестница высовывалась из него только на три перекладины, а воды всё еще не было. Затем несколько дней подряд шел дождь, и вот, верно, поэтому колодец и обрушился на него.

— Неужели Маниу не сделал обвязки?

— Да, конечно сделал, но колодец всё-таки обвалился. Так и придавило его землей, и мы потом сразу же засыпали колодец, чтобы ни с кем больше не случилось несчастья.

— Сразу же и засыпали, — машинально повторил Жак. — Ну что ж, очень хорошо, что вы так сделали, Миша, очень хорошо.

Оба замолчали. А затем старый слуга сказал:

— Он последние дни часто о вас говорил, господин Грегор.

Жак тотчас же насторожился. Он испытующе посмотрел на Мишу и спросил:

— Обо мне говорил? А что же он говорил?

— Он сказал мне: «Вот опять этот господин Грегор замолчал и не подает о себе никаких вестей». Он заговаривал об этом несколько раз.

— И больше ничего?

— Нет, больше ничего не говорил. А в прошлую пятницу с ним стряслось это несчастье.

В глубокой задумчивости шел Жак через лес. На его гладком лбу появились морщинки, вид у него был подавленный. Смерть Маниу глубоко взволновала его. И надо же ему было умереть именно сейчас! Как назло! Солнце вдруг блеснуло в лицо Жака. Он не заметил, как прошел через лес. Теперь его волнение немного улеглось. «А может быть, это и к лучшему, — подумал он, — кто знает? Со стариком не легко было вести дела». Жак посмотрел на часы. Если он хочет посетить госпожу Ипсиланти, надо торопиться, иначе он придет как раз во время обеда.

VIII

Жак быстрым шагом шел к городу, а Маниу все не выходил у него из головы.

Старик раньше был довольно богат, но в последнее время у него, как видно, не много уже осталось. Крестьянин из горной деревушки, он долго бродил по свету в поисках приключений. Вначале Жак считал его рассказы хвастовством и выдумкой, но как-то раз, будучи в общительном настроении, Маниу вытащил для него из сундука кучу пожелтевших фотографий, которые доказывали, что он не лжет. Он побывал на Аляске, в Калифорнии, в Китае и в конце концов где-то в Мексике нажил большие деньги. С этими деньгами лет двенадцать назад он вернулся на родину и купил «Турецкий двор», который несколько лет пустовал, так как никто не хотел жить в этой мрачной усадьбе посреди леса. Но Маниу достаточно повидал на своем веку и уже устал от людей; ему хотелось пожить в полном одиночестве. Поселившись в усадьбе, он обзавелся небольшим хозяйством, рубил лес на дрова, — был поставщиком почти всего города — и продавал дубовую кору для кожевенных заводов.

Почти никто в городе не видал Маниу в лицо, никто точно ничего не знал о нем, но вскоре он приобрел репутацию жестокого и на всё способного человека, и его стали бояться. Во всяком случае браконьеры не осмеливались появляться вблизи его усадьбы. Он вел с ними настоящие сражения, а нескольких крестьян, пытавшихся красть дрова, он избил чуть не досмерти.

В усадьбе, кроме Маниу, жило только одно существо мужского пола — Миша, который служил еще прежним хозяевам этого двора. Кроме него, здесь жили обычно еще трое или четверо девушек-служанок, которых Маниу привозил из дальних горных деревушек. К этой семье (все они жили одной семьей и ели за одним столом) принадлежала и молоденькая дочь Маниу — Франциска, которая позже приобрела громкую известность благодаря судебному процессу. Но почти никому в городе не доводилось видеть ее раньше. Она росла, как растут крестьянские девушки, и, так же как они, месила босыми ногами навозную жижу в хлевах. Жены у Маниу не было, он был вдовец. Жена его умерла на пароходе, когда они возвращались из Мексики в Европу.

Таков был «Турецкий двор». Здесь Маниу обрел наконец уединение, к которому теперь стремился; в городе очень редко говорили о его усадьбе. Правда, кое-что всё же вызывало пересуды: почему это у Маниу неизменно три или четыре работницы, молодые девушки, ведь хозяйство у него совсем небольшое? И девушки часто менялись. Маниу выдавал их замуж за дровосеков и поденщиков, выделяя небольшое приданое — белье и деньги. Некоторые уходили из усадьбы беременными. Такие носились слухи, толком никто ничего не знал. Да в конце концов этот Маниу и вся его усадьба не так уж были интересны для горожан.

Но вдруг уединенная усадьба сделалась предметом всевозможных сплетен и самых фантастических предположений. Это случилось лет пять назад, когда начался знаменитый «судебный процесс Маниу». Этот процесс вызвал тогда небывалый шум. Появились корреспонденты из столицы; приехали фотографы; весь город был в волнении, и дамы дрались из-за мест в судебном зале. Жак до сих пор помнит все подробности процесса, так как его брат Рауль защищал Маниу. Это был самый крупный процесс, в котором Рауль когда-либо выступал, он им еще и теперь гордится. Рауль напряг все свои силы, и в конце концов ему удалось добиться оправдания Маниу.

Всё началось из-за дочери Маниу Франциски, которой тогда было семнадцать лет. Однажды она прибежала в страшном волнении в город, и на следующий день в усадьбу Маниу явились жандармы, чтобы арестовать его. Но Маниу просто-напросто выставил их за дверь и грозил уложить на месте каждого, кто к нему приблизится. Скоро защелкали выстрелы. Жандармы послали за подкреплением, и началась настоящая осада «Турецкого двора», продолжавшаяся три дня. Маниу стрелял как одержимый, и весь город дрожал от волнения и страха. Все решили, что Маниу — атаман разбойничьей шайки и что теперь он сбросил маску. Наконец одна из девушек, самая молоденькая, которую звали Лиза Еллинек — Жак запомнил даже ее имя — осмелилась пробраться к взбесившемуся Маниу и убедила его сдаться. Закованного, как разбойника, в кандалы, Маниу отправили в тюрьму. Его обвиняли в том, что он совращал свою дочь. Франциска, не в силах более выносить такую жизнь, сама донесла на него.

Весь город день и ночь только и говорил что об этом процессе. Бывшие служанки Маниу были доставлены в город, от них хотели дознаться, действительно ли они ушли от своего хозяина беременными. О боже мой, какой скандал! Маленькое кафе в «Траяне» в послеобеденные часы было переполнено сплетничавшими дамами.

Судебное разбирательство по большей части шло при закрытых дверях, но всё же тайна усадьбы постепенно прояснялась. Показания служанок были очень уклончивы и противоречивы… Одна девушка сказала, что Маниу болел ревматизмом, принимал горячие ванны и требовал, чтобы она потом растирала его.

«Ну, а дальше?» — «Больше ничего». Свидетельница замолкает, а потом что-то бормочет: она, мол, просто исполняла свои обязанности, вот и всё. К тому же это было много лет назад. И ни одного дурного слова о Маниу, наоборот, все говорят о нем с благодарностью и уважением. Подумать только! А маленькая храбрая Лиза Еллинек даже приняла присягу, что никогда ничего у нее с Маниу не было. Против нее было возбуждено судебное дело, и позже за ложную присягу ей пришлось отсидеть год в тюрьме.

Свидетель Миша, старик с похожей на чертополох головой и с сивой щетиной на щеках, клянется и божится, что ничего не видел, не слышал и не замечал. «Ничего и никогда, вот вам крест». Он — самый надежный оплот Рауля; ничто не может поколебать его. Он делает вид, будто у него с Маниу шапочное знакомство. Судья спрашивает, спрашивает. Ну и спрашивай себе сколько влезет. Миша знать ничего не знает и отмалчивается. Он — как железо: можно раскалить его добела, но все равно ни слова от него не услышишь.

А Франциска? Неужели всё это правда? Нет, это чудовищно, просто чудовищно!

Город разделился на два лагеря: большинство было убеждено в виновности Маниу, и только ничтожное меньшинство верило в его невиновность. Разве не сказал этот молчаливый слуга Миша, который так скупо ронял слова, точно это были золотые монеты, — разве он не сказал, когда судья спросил у него о Франциске. «Она всегда лжет, это уж такой возраст — она не может не лгать!» Конечно, хоть этот Маниу и твердил, что ни в чем не виноват, никто не думал, что он святой, отнюдь нет. И всё же Рауль был твердо убежден в невиновности своего клиента. У него были слезы на глазах, когда он в последний раз обратился к присяжным, увещевая их судить беспристрастно. Маниу пыл приговорен к трем годам тюрьмы.

Каким бы громким ни был судебный процесс, через три дня никто уже не помнит его героев. Каждый день газеты сообщают что-нибудь новое. Что поделаешь, так уж повелось на свете!

Но, ко всеобщему изумлению, через год дело Маниу было пересмотрено. После первого процесса Франциску поместили в санаторий для нервнобольных. Через полгода ее выписали, и она заявила, что была больна и что обвинения, возведенные ею на отца, были, как она выразилась, «плодом расстроенного воображения». Маниу оправдали. С тех пор он одиноко жил в лесу и совсем не показывался на людях. Он еще больше сторонился всех, еще сильнее пристрастился к вину, и его преследовали всевозможные навязчивые идеи. Среди ночи он вдруг начинал стрелять. Сперва ему казалось, что на него нападают разбойники, затем это были солдаты какого-то иностранного государства, которое требовало выдать Маниу, а в конце концов ему стала мерещиться нечистая сила. «Миша, проснись, — кричал он ночью, — посмотри на двор, он весь кишмя кишит красными чертями! Возьми плетку, Миша, мы разгоним всю эту шваль!»

Всё это Миша рассказывал Жаку. Однажды в сумерках на дороге появилось ужасное чудовище, оно двигалось прямо к «Турецкому двору». Наполовину дракон, наполовину дьявол с десятью головами и двадцатью рогами, словом — какое-то страшилище, огромное, раза в три больше всей усадьбы, а рога поднимались над лесом. «Чего он хочет? Видишь ты его, Миша? — кричал Маниу. — С ним мне не сладить». На этот раз Маниу струсил, — раньше с ним этого не случалось. Он упал без сознания. Служанки хотели послать за священником, но Маниу и слышать не хотел о попах.

«И вот теперь он умер, — подумал Жак, — он немало скитался по свету и наконец обрел покой». Тут Жак заметил, что уже подошел к дому госпожи Ипсиланти.

IX

Через решетку Жак увидел пылавшие на ярком солнце цветники баронессы, которые славились по всей округе. Среди них возвышался дом, — скорее небольшой замок, от него веяло богатством и солидностью.

Когда Жак потянул звонок, сбежались, как обыкновенно, собаки баронессы, — целая дюжина. Они с бешенством бросались на ворота, прыгали, словно собирались разорвать Жака на куски. Лакей загнал собак в клетку, впустил Жака, и на террасе появилась сама хозяйка.

Издали госпожа Ипсиланти казалась молодой девушкой, лет двадцати; она была тонка, стройна; темные глаза ее блестели. Но если подойти поближе… Впрочем, и вблизи она тоже производила впечатление молодой девушки, только у этой девушки были что-то слишком уж сильно нарумянены щеки и чересчур смело накрашены губы. Глаза блестели вблизи еще сильнее, чем издали, так что блеск этот казался неестественным.

— Как мило, что вы пришли! — воскликнула она в радостном оживлении. — Вы опять здесь? — Жак быстрыми шагами влюбленного взбежал по лестнице, — он прыгал чуть ли не через три ступеньки — и запечатлел горячий, пожалуй слишком долгий поцелуй на пухлой, надушенной детской ручке баронессы. Он вспомнил совет Янко: «Поухаживай за баронессой, не стесняйся».

— Ах вы бездельник! Что это вы делаете? — с улыбкой погрозила ему баронесса. — Разве так целуют руку у дамы? Я вижу, этот Берлин вас вконец испортил.

Госпожа Ипсиланти — ее мать была француженка, а отец австриец — пребывала вечно в одном и том же оживленном и веселом настроении. Эта веселость ей никогда не изменяла, и она одинаково готова была смеяться, о чем бы ей ни рассказывали: будь это даже скандальная история или чья-нибудь смерть. Даже трагическая судьба ее мужа, который уже несколько лет лежал разбитый параличом, не могла омрачить ее жизнерадостности.

— Входите! — крикнула она. — Расскажите мне берлинские и парижские новости. Ах вы, несносные! — обратилась она к собакам, которых снова выпустили из клетки. — Будете вы слушаться? Пеппи, Лола! Матильда, уберите собак. Ах, боже мой, смотрите, Пеппи утащил вашу шляпу! Ах, Жак, я вижу, вы все такой же хитрец, все такой же иезуит! Да, да, вы иезуит. Вы знаете так же хорошо, как и я, что приходите сюда ради Сони, а совсем не ради какой-то старухи. Нет, нет, молчите, ни слова!

— Помилуйте, я право же от души рад видеть вас, баронесса, — уверял Жак. — Вы прекрасно выглядите, прямо как молоденькая девушка.

— Ну хорошо, Соня придет через несколько минут. Она работала в саду и теперь приводит себя в порядок. Она очень будет рада снова увидеть вас. Ведь у нее всегда была слабость к вам. Я должна вам сказать, моя милая девочка смотрит на жизнь слишком серьезно. Она все размышляет о чем-то по целым дням и — подумайте! — привезла с собой два больших чемодана книг! Сегодня вдруг спросила меня: «Мама, что ты стала бы делать, если бы в твоем доме поймали вора? Ты передала бы его полиции?» К Янко она пристает с такими вопросами, что он просто становится в тупик. Бедный Янко! Он по уши влюблен в Соню. Я не могу сказать, чтобы он был мне несимпатичен, наш Янко, наоборот, но что-то мне в нем неясно. Скажите мне… Ах, я совсем забыла, что вы лучший друг Янко и что вы оба самые неисправимые шалопаи в городе. Жак, mon cherСсылка4, вы не рассердились на меня, не правда ли? Но я хотела вас кое о чем спросить, подождите, что это я такое прочла сегодня в одном венском журнале? Ах, вспомнила! Там сказано, будто в Берлине есть кафе, где на каждом столике стоит телефон. И посетители могут говорить друг с другом по телефону. Правда это? А затем там говорилось об одном танце, как же это он называется?.. Танцоры трясутся, точно у них пляска святого Витта. Ах, Жак, мне кажется, я совсем растерялась бы в этом большом свете!

«Да, большой свет… — подумал Жак. — Каким он должен казаться отсюда? Его шум доносится в Анатоль лишь в виде слабого отзвука. Поезда под землей, трехмоторные самолеты в воздухе! Европа становится сказочной страной. Но о каком это танце она спрашивает?»

— Может быть, шимми?

— Да, да, шимми, совершенно верно! Вы умеете его танцевать?

— Да, разумеется.

— Так протанцуйте же мне шимми, Жак. Покажите мне па.

И Жак, желая поддержать хорошее настроение баронессы, протанцевал перед ней несколько па шимми. Увидев это, собаки окончательно взбесились. Они прыгали чуть ли не через голову Жака. Баронесса смеялась до слез.

— Перестаньте, Жак, заклинаю вас. Как жаль, что Соня этого не видела. Вы непременно должны протанцевать шимми перед Соней! Нет, каких только глупостей не выдумают за границей! Чем только не забавляются! Ну, а Париж, Жак? Каков он теперь, весной?

Жак принялся расписывать Париж, а баронесса улыбалась и вздыхала, мельком бросая взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что лицо ее не изменилось к худшему. Ведь может вдруг появиться морщина, или рот вдруг перекосится. Боже избави! Разговаривая, баронесса время от времени обменивалась кокетливым взглядом со своим отражением в зеркале, это даже вошло у нее в привычку.

Ах, госпожа Ипсиланти томилась и тосковала по большому свету! Париж, Лондон, Ницца! Она хотела бы прокатиться на Ривьеру, чтобы посидеть на скамейке и полюбоваться синим морем, больше ей ничего не надо. Но деньги, мерзкие деньги!

Здесь Жак позволил себе недоверчиво улыбнуться. Баронесса была богата, но по какой-то причине никогда не признавалась в этом. Ее даже считали скупой.

— Вы, конечно, думаете, как и все, что у меня денег куры не клюют! — воскликнула госпожа Ипсиланти. — Только на днях мне пришлось продать лес, чтобы заплатить старые долги моего мужа. — Разумеется, живя здесь, она не испытывает особенных затруднений, но длительная поездка вместе с Соней, которая стала теперь совсем взрослой, потребовала бы огромной суммы! Великий боже!

— А вы сделайте так, как делают в Европе, — прервал ее Жак на полуслове. — Заставьте работать на себя ваше состояние, удвойте, утройте его.

— Как? — Баронесса сидела, вытянувшись в струнку, точно девочка в школе. Она прижала пальцы к щекам, глаза ее заблестели еще ярче и стали совсем черными. — Удвоить, утроить? Как это так?

— Вы, конечно, держите свои деньги в местном банке и получаете три процента, как и все здесь. А вы можете получить десять, двадцать, тридцать процентов!

— Уж не сам ли господь бог послал вас ко мне, Жак? — воскликнула в восторге госпожа Ипсиланти. — Что вы говорите? Двадцать, тридцать процентов? Нет, нет, не вставайте, сидите. Вы явились из большого света. Вы там научились смотреть на вещи другими глазами. Говорите, объясните мне, что я должна делать. Горничная вам сейчас принесет лимонад. А собак мы заставим замолчать. Замолчите, эй, вы!

Жак улыбался своей самой выигрышной улыбкой, кокетливо показывая красивые зубы. Затем он начал излагать баронессе свои планы. В этом городе есть масса возможностей заработать деньги. Деньги здесь буквально на улице валяются. Например: можно было бы основать автомобильную компанию для перевозки грузов и пассажиров от Анатоля до Комбеза или даже до Станцы.

— Бог мой, какая изумительная мысль! — с увлечением воскликнула баронесса. — Да, конечно, это можно было бы устроить. А как вы думаете, за сколько времени можно было бы доехать на автомобиле до вокзала в Комбезе?

— Да за полчаса, и даже за двадцать минут. А теперь мы тратим три часа, и каждый раз это целое путешествие.

— Вы правы. Вы совершенно правы! И как вы все это прекрасно понимаете! Почему же город ничего не делает? Почему «Союз анатолийских граждан» не подумает об этом? А ведь председатель этого общества ваш брат Рауль! — Баронесса подняла руку ко лбу и задумалась. — Да, это было бы прекрасно. Но скажите мне, кто стал бы ездить на этих автомобилях? Никто бы ими не пользовался. Нет, эту мысль придется оставить. Мы только потеряли бы деньги.

— Но ведь я говорю это только так, к примеру, — ответил Жак, продолжая улыбаться все той же обворожительной улыбкой. — Вот в городе очень плохая вода, а главное, ее мало. А в двух-трех часах отсюда имеются великолепные источники в горах, вы это знаете. Мы могли бы провести воду и продавать ее.

— Продавать воду! — воскликнула баронесса и засмеялась.

— Ну разумеется, ведь вы же платите городу за воду. Окрестности Анатоля носят преимущественно степной характер. Но почва местами превосходная, недостает только воды. Мы могли бы оросить большие участки, создать фруктовые сады, насадить розовые поля, табачные плантации. А может быть, даже развести хлопок. — Жак сам увлекся своим проектом. — Мы могли бы освоить огромные участки, которые сейчас можно получить за бесценок, просто за бесценок.

— О боже мой, что это за голова, что это за голова! — воскликнула баронесса и бросила беглый взгляд в зеркало на свое отражение. — Да, великолепно, великолепно! А теперь выпейте лимонаду и продолжайте!

Жак помешал ложечкой лимонад и внимательно посмотрел на баронессу, все еще продолжая очаровательно улыбаться.

— Мне очень приятно, баронесса, что вы не смеетесь над моими планами, — продолжал он. — Я уже привык к тому, что все здесь находят их смешными. И ведь совершенно не нужно, чтобы вы сами лично утруждали себя этими делами. Вы могли бы дать мне ссуду, и вам были бы обеспечены очень высокие проценты.

— Что вы называете высокими процентами?

— Ну, я думаю, от двадцати до тридцати процентов годовых.

— О, неужели? — Баронесса была вне себя от восторга. — А этот Марморош из земельного банка, что он нам платит, этот ростовщик?! Три-четыре процента, как вы совершенно справедливо заметили. Впрочем, mon tres cher amiСноска5, как я вам уже сказала, у меня нет денег, чтобы вложить их в какое-нибудь предприятие. Да я бы и не решилась из страха потерять их.

Но Жак и тут не растерялся.

— Что ж, — сказал он, — я мог бы предложить вам определенный проект, и вы могли бы привлечь меня к участию в нем. Я дам вам совет: приобретите то-то и то-то, а вы отдадите мне потом половину полученной прибыли.

— О, это было бы слишком много. Почему же половину? Это вы уже жадничаете, двадцать процентов я бы еще, пожалуй, дала, но не больше. А что, к примеру, вы бы посоветовали мне купить?

— Ну, например, я говорю вам: купите Дубовый лес. Вероятно, его теперь можно было бы приобрести… — Но Жак вдруг оборвал себя. «Как глупо», — подумал он.

Однако баронесса уже заранее отказывалась от Дубового леса. Она о нем и слышать не хотела.

— Нет, — сказала она. — Об этом лесе я и знать ничего не хочу. Там жил этот страшный человек, который умер теперь. Этот Маниу. Из страха встретить его я никогда не ходила в этот лес. Ведь этот развратник был в связи со своей собственной дочерью.

— Да, но он был оправдан.

— Оправдан или не оправдан, мне все равно, — продолжала госпожа Ипсиланти. — Нет, не говорите мне ничего об этом лесе.

Жак улыбнулся:

— Ладно, я попытаюсь объяснить вам все это на другом примере. Вот, допустим, я говорю вам: купите какой-нибудь земельный участок. Например, виноградник зубного врача Фигдора.

— Ну, и что же мне с ним делать? — прервала его госпожа Ипсиланти.

— Ведь это я все привожу вам различные примеры. Предположим, я говорю вам: купите этот виноградник. Мы начинаем там раскопки и вдруг находим… бирюзу.

— Это было бы чудесно! Послушайте, принесите мне эту бирюзу, и я сейчас же заключаю с вами сделку. — В черных глазах баронессы появился чувственный, алчный блеск.

— Повторяю, я только привожу вам разные примеры. А теперь я буду говорить совершенно серьезно, без всяких «например» и «допустим». У меня действительно есть на примете одно дело, на котором можно без всяких усилий нажить много денег. Я имею в виду перепродажу земельных участков. Мы организуем с вами компанию. Мой вклад — идея, деньги даете вы. Вы составите себе состояние. И для этого нужно только одно: чтобы вы мне доверились.

Госпожа Ипсиланти засмеялась своим звонким, несколько бездумным смехом, но Жак все же уловил какие-то новые нотки в ее голосе и понял, что она готова сдаться. Она задумчиво покачала головой и сказала:

— Не сердитесь на меня, Жак, если я буду откровенна с вами. А можно ли вам довериться? Я, право же, не знаю. Вы всегда были плутом, милым, симпатичным, но все-таки плутом. И вы всегда им останетесь… А вот и Соня.

Соня вошла в комнату. Жак увидел ее еще раньше, когда она проходила застекленную веранду, но сделал вид, что не заметил. Ее приход был для него весьма некстати, так как прервал беседу с баронессой.

— Соня! — воскликнула баронесса. — Покупай виноградник у зубного врача Фигдора. Ты найдешь там бирюзу и разбогатеешь.

Маленькая недовольная складка появилась между бровями Сони.

— Что это за новая история с бирюзой, мама? — спросила она. Соня боготворила мать, но часто была с ней очень строга. — Здравствуйте, Жак, с приездом! — воскликнула она, и ее светлые глаза пристально посмотрели на Жака.

X

Когда Жак взглянул на Соню (он совсем забыл, что ее ждали), то почувствовал короткую острую боль в сердце. Он, конечно, не забыл Соню за два года разлуки, но ее черты побледнели в его памяти. Теперь, внезапно очутившись лицом к лицу с ней, он испугался. Долгие годы его пожирала безумная страсть к этой девушке. Да, вот она, «белая роза», как ее назвал Янко.

Действительно, за эти два года она еще похорошела. Она была из тех женщин, которые повсюду привлекают к себе всеобщее внимание. «В Берлине, в Париже, — все равно, куда бы она ни попала, — подумал Жак, — все будут на нее оборачиваться». У нее были нежные округлые щеки, полный бюст, но узкие бедра. Но лучше всего были ее глаза, необыкновенно светлые, удивительно одухотворенные. «Ее нельзя не любить, — подумал Жак. — Немудрено, что Янко влюбился в нее по уши».

Жак вскочил и поцеловал ей обе руки. В груди у него разом поднялась какая-то горячая волна.

Светлые глаза Сони испытующе остановились на нем.

— Так вот каким он вернулся к нам, — сказала она, слегка покраснев. — Вы теперь отрастили усы! — воскликнула она с удивлением и засмеялась.

Жак, не смущаясь, пристально смотрел ей в лицо.

— Ах, Соня, какая она у нас стала красавица! — воскликнул он.

Эти слова были обращены не к Соне, а к баронессе. Она была польщена и улыбнулась, но две резкие морщинки испортили ее улыбку. Только позже Жаку стало ясно, что баронесса ревновала всех мужчин к своей дочери.

— Не будьте так банальны, как все, и не говорите глупостей, — сказала Соня со смехом. — Скажите мне лучше: когда я проходила по веранде, вы увидели меня и вдруг отвернулись. Почему вы это сделали?

Жак притворился удивленным. «Вот как, она не выносит никаких неясностей!»

— Вы ошибаетесь, Соня, — солгал он и удивился, как легко было ему лгать. — Я действительно видел, что кто-то идет, но не узнал вас. Мы в это время как раз вели очень интересный разговор с вашей матушкой.

— Мы говорили о делах, — небрежно бросила баронесса.

— О делах?

— Да, Жак вернулся с великолепными идеями в голове. Он хочет провести сюда воду с гор, превратить всю долину в сплошную плантацию и на этом заработать много денег.

Соня взглянула на мать. Теперь, когда она повернула лицо к свету, Жак заметил, что она была так же бледна, как и раньше. Кожа у нее была необыкновенно гладкая и чистая. А голубые жилки на висках, не исчезли ли они?

— Ах, разговоры о делах и деньгах! — сказала Соня презрительно. — Как я их не люблю! Больше всего на свете я презираю разговоры о деньгах и коммерческих делах.

В первый раз Жак открыл в ее лице черточку высокомерия, которой раньше не было.

Баронесса тихо засмеялась.

— Ты живешь как мотылек, — сказала она по-французски.

— Ах, мама! — И Соня раздраженным тоном что-то возразила матери по-французски, но так быстро, что Жак не понял ни одного слова.

— Вот видите, Жак, как она со мной обращается, — сказала баронесса, и в ее голосе прозвучала обида. — Даже родной матери нельзя с ней пошутить.

— Мама, дорогая, — Соня обняла мать и стала целовать ее до тех пор, пока баронесса не закричала, что задыхается.

Затем Соня снова обратилась к Жаку. Она близко подошла к нему и испытующе поглядела в лицо.

— Янко был утром здесь и рассказал мне, что вы сделались ужасно умны, — сказала она с легкой насмешкой. — Да, вы очень изменились за эти последние два года, Жак. Ты не находишь, мама?

— Жак выглядит совсем как прежде. Вот разве только усики.

— Нет, нет, — Соня покачала головой. — Дело не только в усиках. Улыбка у него уже не та. Он улыбается чуть-чуть насмешливо, словно немного потешается над всеми. А затем у него теперь такой решительный вид, на лице написано такое благоразумие…

— А разве не пора мне стать благоразумнее? — рассмеялся Жак.

— Да, да, но… Держу пари, что о стихах вы и думать забыли.

В ответ на это Жак громко рассмеялся.

— Вы, разумеется, выиграли бы пари, Соня. Эти наивные глупости я давно уже бросил.

— Глупости, говорите вы? — В голосе Сони послышалась обида. Брови ее дрогнули, и она сурово взглянула на Жака. «Неужели ты уже забыл, — говорили ее глаза, — как однажды под вечер быстро подсунул мне листок со стихами и просил прочесть их, когда я останусь одна?»

Но глаза Жака отвечали, что он ничего больше не помнит. Соня заговорила другим тоном и тихо рассмеялась.

— Может быть, вы и правы, Жак. Пора нам забыть наши юношеские мечты. Но послушайте, прежде чем я задам вам все свои вопросы, от которых вам не отвертеться, вы должны пройти к папе и поздороваться с ним. Я ему обещала сейчас же привести вас к нему. Вы, разумеется, останетесь обедать?

Как большинство молодых людей, Жак избегал больных, безобразных и несчастных людей и даже как будто побаивался их. Он не мог себя заставить войти в комнату, где лежал больной, а к самим больным испытывал какое-то непобедимое отвращение. Но Соня его попросила, и отказать ей было невозможно.

Несколько лет назад, выходя из здания суда, советник юстиции господин Ипсиланти упал так несчастливо, что повредил себе позвоночный столб. С тех пор он лежал в параличе; падение вызвало, кроме того, серьезное умственное расстройство. Он с трудом узнал Жака.

Тотчас после обеда Жак начал прощаться.

— Надеюсь, что время от времени вы будете к нам наведываться, Жак, — сказала Соня. — Вы сегодня очень интересно рассказывали. — Она улыбнулась, и ее светлые глаза взглянули на него.

Жак хорошо понял ее улыбку и выражение ее глаз. Они говорили: «Неужели ты все забыл? Неужели ничего не помнишь, не помнишь, что было между нами? (Ничего между ними не было, один поцелуй, что за важность!) Неужели не помнишь, как ты умолял меня быть твоей? И теперь ты ничего не помнишь, решительно ничего?»

Жак обещал скоро прийти. Он не избегал взглядов Сони, но глаза у него были холодные и пустые. Ничего он не помнит. Да кроме того, ничего и не было, решительно ничего. Глупости! Все прошло.

И все же сердце колотилось у него в груди, когда он захлопнул за собой садовую калитку. «Недоставало только, чтобы я снова влюбился в нее, — подумал Жак. — Она так хороша, она опасна… Какая у нее стала чудесная грудь! Но что тебе дороже, Соня или свобода? Нет, нет, предоставим это счастье Янко, ему больше нечего делать».

XI

Ольга приготовила действительно великолепный ужин. Сервировала она сама. Столовая сверкала. Домашние добродетели Ольги проявились в таком блеске, что даже Жак не мог их не заметить, хотел он этого или нет. За ужином Ольга завела разговор о литературных новинках и обнаружила при этом такую начитанность, что оставалось только удивляться. Жак, напротив, вынужден был признаться, что за последнее время не раскрывал ни одной книги.

После ужина Рауль закурил сигару и отправился вместе с Жаком в свой кабинет. В присутствии Ольги Раулю курить не разрешалось. На письменном столе Рауля была уже приготовлена желтая папка с документами, при виде которой Жак сразу почувствовал отвращение. Рауль уселся поудобнее и забормотал своим глухим басом:

— Давай приведем в порядок наши дела.

Жак сказал, что Рауль мог бы не тратить на это время, но Рауль запротестовал. Возражать собеседнику было для него потребностью. Рауль управлял маленьким состоянием, которое отец оставил Жаку для того, чтобы он мог закончить образование. Теперь все эти деньги были уже истрачены. Вот счета, вот квитанции. Рауль попросил Жака все проверить, просмотреть оправдательные документы и затем подписать приготовленную общую расписку.

— Ну, теперь все улажено, слава богу! — Рауль откинулся на спинку кресла и стал скрести подбородок возле самой эспаньолки, такой густой, что она напоминала помазок для бритья. Это почесывание, очевидно, доставляло ему наслаждение. Он открыл рот, показались зубы, крепкие и квадратные, как игральные кости. Затем он снял очки, — это был целый телескоп, — и начал протирать их, в то же время дружески и почти отечески нежно посматривая на Жака маленькими воспаленными глазами.

— А теперь, дорогой Жак, — начал он покровительственным, елейным тоном, который издавна был ненавистен Жаку, — ты должен сказать мне, какие у тебя дальнейшие планы.

«И чего он не сбреет эту ужасную эспаньолку», — думал Жак.

Широкое лицо брата, казалось, сделалось еще круглее, оно совсем расплылось. В общем, несмотря на полноту, вид у него был измученный и усталый. Должно быть, Ольга снова мучит его своими нежностями и своей болезненной ревностью.

— Какие у меня планы? — с улыбкой ответил Жак. — Я хочу основать здесь одно предприятие.

— Основать?.. — воскликнул Рауль с легкой иронией в голосе. Он снова принялся усердно скрести свой подбородок. Его пасть раскрылась еще шире, точно он собирался зевнуть. Затем он снисходительно улыбнулся:

— Как интересно, подумайте! Так ты, значит, хочешь что-то основать?

— Совершенно верно, — твердо повторил Жак, — основать новое предприятие.

Лицо Рауля светилось самодовольством и важностью.

— Вот как? Что же, собственно, ты хочешь затеять? — спросил он и нагнулся вперед.

— У меня есть причины пока об этом не говорить. — Жак вызывающе закинул ногу на ногу.

— Вот оно что! — Рауль громко засмеялся, словно ему было очень весело, в его смехе было что-то оскорбительное.

Но Жака, по-видимому, этот смех нисколько не задел. «Надо будет разок проучить этого тщеславного, самонадеянного субъекта, — думал он. — Всему бывают границы». И с самой любезной улыбкой он продолжал:

— Я очень тебе признателен, Рауль, за тот братский интерес, который ты проявляешь ко мне. Позволь мне спросить, не сможешь ли ты мне достать — ведь ты адвокат — около ста тысяч крон.

Рауль отпрянул. Его телескоп заблестел.

— При чем тут «адвокат»? Какое странное представление об адвокатах! Сто тысяч крон?.. — Он громко рассмеялся. — А куда тебе так много денег, смею спросить? — обратился он к Жаку, все еще смеясь, хотя видно было, что он крайне изумлен.

— Так много? Это совсем не много для моих планов. Мне, в сущности, нужно гораздо больше. Я спрашиваю тебя, можешь ли ты мне достать эти деньги или нет?

— А я спрашиваю, на что тебе так много денег?

— Сейчас нет никакого смысла подробно посвящать тебя в мои планы. В конце концов окажется, что денег у тебя нет. Я спрашиваю тебя еще раз, можешь ты их достать или не можешь?

— Нет! — крикнул Рауль, уже начиная нервничать. — Сто тысяч крон, — шутка сказать! — И он снова рассмеялся презрительно и сердито.

Жак встал и дружески протянул Раулю руку.

— Ну что ж, тогда извини за беспокойство, — сказал он, — прости, что я ухожу, мне еще нужно поработать. — Он взял желтую папку с документами и откланялся.

В таком примерно духе проходили все разговоры и споры между братьями. Оставшись один, Рауль все еще улыбался, но в глубине души негодовал на дерзость Жака: «Сто тысяч крон! Для этого нужна немалая наглость, а? Но, может быть, он просто позволил себе пошутить со мной? Это было бы прямо-таки неслыханно». Рауль вдруг почувствовал себя оскорбленным. Как смел Жак говорить с ним таким тоном, с ним, доктором Раулем Грегором, который изучал право в Вене и Будапеште и считается здесь, у себя на родине, одной из самых умных голов? Развязный, дерзкий, а по существу — ничтожество! И большинство молодых людей нынешнего поколения, которые учились за границей, такие же, как Жак. Корчат из себя Наполеонов, а в конце концов делаются агентами страховых обществ. Да, вот что надо было ему сказать, вместо того чтобы нервничать. Нет, Рауль решительно не может обрести утраченное равновесие. Его определенно оскорбили. Надо рассказать все это Ольге.

Он нашел ее в спальне перед туалетным столиком.

— Знаешь что, пичужка, — сказал Рауль со смехом, в котором все еще звучала досада, — не сможешь ли ты достать моему брату сто тысяч крон?

— Сто тысяч крон?

— Да, он хочет основать какое-то предприятие!

Ольга посмотрела на мужа пустыми голубыми глазами, в которых застыло изумление:

— Так ему надо сто тысяч крон? Ну, твой Жак всегда страдал манией величия. — И краска возмущения залила ее гладкое кукольное лицо.

XII

Вспоминая ошеломленное лицо Рауля, Жак всякий раз не мог удержаться от смеха. Вот потеха-то! Как его разбирало любопытство, как он старался навострить свои большие уши! Во всяком случае, теперь он надолго воздержится от всяких расспросов, и это очень хорошо! Жак быстро подписал расписку для Рауля и бросил мерзкую желтую папку со всем ее содержимым в мусорную корзинку.

— Прощайте, двадцать тысяч, вас уже не вернешь!

Затем он сел писать длинное письмо фирме «Альвенслебен и К"» в Берлин. Это была обещанная в телеграмме подробная докладная записка о его деятельности за последние три недели. Да, Жак сам удивлялся тому, что, прокутив три недели в Париже, ухитрился все же переделать столько дел в Анатоле. Он начал геологические изыскания, произвел обмер некоторых участков и в то же время завязал отношения с рядом лиц, пользующихся влиянием в министерствах, и в том числе с одним из самых видных граждан Анатоля — с бароном Янко Стирбеем (тут Жак громко рассмеялся). Его отец — министр в отставке, брат, барон Борис Стирбей, в настоящее время состоит коммерческим атташе при посольстве в Лондоне. И, разумеется, — это важнее всего, — он каждый день вел переговоры с довольно упрямым владельцем известной усадьбы, господином Маниу. К сожалению, судьба совершенно неожиданно спутала все его карты. Переговоры уже значительно продвинулись, но были прерваны внезапной смертью Маниу, погибшего от несчастного случая. Смотри приложение: вырезку из газеты «Вестник Анатоля». (С этими берлинскими деловыми людьми осторожность никогда не помешает, они ведь никому и ни в чем не верят.)

К письму, конечно, был приложен также и отчет о той сумме, которую господа Альвенслебены выдали Жаку в виде аванса на расходы. Когда он сложил все отдельные статьи, они точнехонько покрыли аванс: у него нет больше ни одной кроны, а для того чтобы продолжать работу, ему срочно нужны деньги. Смерть Маниу, конечно, несколько осложнила дело, но он все-таки надеется найти пути и средства, чтобы как можно скорее возобновить переговоры с наследниками. Вероятно, ему придется съездить в Варшаву или в Бухарест. Нельзя терять ни одного дня! Денег!

Жак нашел, что докладная записка написана превосходно. Он прочитал ее дважды и затем, довольный собой, улегся в постель.

Но не странно ли, что смерть этого полубезумного Маниу не выходит из головы у столь жизнерадостного молодого человека, как Жак Грегор, и так сильно занимает его, что он думает об этом даже во сне? Не Соня приснилась ему и не «загадочный город Симбабве» между Замбези и Лимпопо, — ему приснился этот старый, циничный и никому не нужный человек. Так же, как в то утро наяву, Жак и во сне пришел к усадьбе Маниу. Но она была освещена не солнцем, а каким-то призрачным зеленым светом, разлитым по всему опустевшему двору. Такой свет Жаку случалось видеть в Анатоле перед сильными песчаными бурями, налетавшими иной раз на город. По земле кружились осыпавшиеся листья и сломанные ветки, а ворота стучали на петлях.

— Маниу! — крикнул Жак. — Где вы, Маниу? — Он оглянулся кругом, и ему стало жутко от этого зеленоватого, призрачного света.

— Я здесь, — ответил наконец откуда-то голос Маниу.

— Где?

— Здесь, здесь, под землей. — И Жак подошел к колодцу, из которого торчала лестница.

— Вы там, внизу? — крикнул он в колодец.

— Да, я здесь, внизу, — ответил Маниу и захохотал. От его смеха колодец загудел, упругие звуковые волны отдавались в ушах Жака как удары.

— А на какой вы глубине, Маниу?

— На глубине восьмидесяти метров, и она тут есть! Вы были правы.

Жак так испугался, что сердце у него заколотилось. Он поспешно обернулся, чтобы посмотреть, не слышал ли кто слов Маниу. Нет, к счастью поблизости никого не было, ни одной души. Только сломанные ветки и листья кружились по пустому двору.

Но пережитый Жаком страх был так силен, что он наполовину проснулся. Он был бы не прочь досмотреть сон до конца, чтобы узнать, что Маниу делал в колодце, но в эту минуту очнулся совсем.

Рядом за стеной он услыхал шепот, и ему показалось, что это тот же голос, который он слышал прошлую ночь. Он прислушался. И вдруг ему почудилось, что он расслышал слова. Голос шептал: «Янко, Янко, что ты делаешь!» Янко? Что нужно Янко в гостинице? Но все снова стало тихо, больше за стеной не было слышно ни звука. Сияла луна, трещали кузнечики, господин Роткель, глава фирмы «Роткель и Винер» кашлял так, что слышно было через всю площадь, а по площади гуляло эхо. С тех пор как Жак себя помнит, Роткель страдает хроническим бронхитом. А вот где-то заскреблась мышь. Словно кто-то долбит стамеской толстую, неподатливую балку. «Хорошие зубки у этих мышек», — подумал Жак. До рассвета было еще долго, и у Жака не было ни малейшего желания вставать. Он снова погрузился в сон.

XIII

Рано утром Жак сидел в пижаме за столом и переписывал начисто свою докладную записку господам Альвенслебенам. Переписывал тщательно, — ведь известно, какие педанты все эти немцы. С ними держи ухо востро, на каждой запятой можно споткнуться и сломать себе шею. Будем надеяться, что с обратной почтой они пришлют денег. Жак был на мели. Феликс тоже ничего не мог ему дать. Он жил на двести крон в месяц: приходилось приносить жертвы науке. За перестройку библиотеки ему пять лет придется выплачивать долг. У Рауля деньги есть, но его «пичужка» смотрит за ними в оба. А госпожа Ипсиланти и прочие скупердяи упрямо сидят на своих тысячах и все высиживают и высиживают свои три процента. Ну и публика!

Когда Жак спустился в вестибюль, солнце уже заливало его своими лучами. Было, должно быть, около полудня. Ксавер, старший лакей, стоял у входа и с кислой миной на лице ковырял в ушах маленькой костяной ложечкой. Весь он был похож на заржавленный, слегка погнувшийся гвоздь. Синеватое лицо и узкие, блудливо дрожащие руки, усеянные веснушками. Перхоть с головы сыпалась, как ржавчина. Нет, красавцем этого Ксавера никак нельзя было назвать. На его засаленном фраке блестели медно-красные и бронзово-зеленые пятна. Настоящая патина!

— Ну, как дела, Ксавер? — весело спросил Жак и хлопнул его по плечу. — Что нос повесил?

Ксавер покачал головой и обтер ложечку о штаны. Плохие времена! Он думает уехать из Анатоля. На губах у Жака мелькнула какая-то непонятная улыбка, словно он чему-то удивлялся.

— Теперь, когда, может быть, все вот-вот изменится?.. — загадочно сказал он. — Кто знает? Быть может, сегодня или завтра все станет по-другому. Нужно только терпение!

Жак сказал все это как будто между прочим. Затем он вдруг переменил тон и спросил:

— Да, вот что я хотел узнать: барон Стирбей был сегодня ночью в гостинице?

— Барон Стирбей? Нет, его здесь не было.

— А кто живет в номере четвертом, Ксавер?

— В номере четвертом? Барышня Маниу.

Жак начинает проявлять признаки беспокойства. Он смотрит на длинные, блудливые руки Ксавера и спрашивает:

— Какая барышня Маниу? О ком ты говоришь?

— Франциска Маниу, дочь покойного хозяина усадьбы.

Жак улыбается:

— Ах как интересно! Та самая Франциска, которая была замешана в тогдашнем процессе?

— Да, та самая.

— И ты говоришь мне это только теперь?

— Она приехала на похороны отца и сперва назвалась другим именем. Она, должно быть, хотела остаться неузнанной. Но, конечно, на похоронах ее сейчас же все узнали. А сегодня утром в шесть часов она уехала.

— Как? Уехала? Куда же она отправилась?

— Она не оставила адреса.

Корошек высовывает свою дыню из стеклянной двери конторы, и Жак умолкает. Переменив тон, он заявляет Ксаверу, что, может быть, здесь скоро начнется постройка железной дороги. Он говорит так громко, что Корошек непременно должен его услышать.

— Честь имею пожелать вам доброго утра, господин Грегор! — бубнит Корошек и отвешивает поклон.

И тотчас с любопытством спрашивает, серьезно ли господин Грегор думает, что здесь пройдет железная дорога. Жак снова загадочно улыбается.

— Все возможно, — говорит он. — Нужно только насадить здесь какую-нибудь промышленность, и государство вынуждено будет построить наконец эти несчастные двенадцать километров через горы.

Молодой господин Грегор всегда любит делать такие странные намеки. Может быть, он знает больше других? Ведь он только что из-за границы. Корошек глубоко вздыхает. Постройку железной дороги можно только приветствовать! Корошек восхищался своим гостем, который так умно умел говорить обо всем и в голове которого роились планы, как поднять торговлю и улучшить транспорт в этом городе. Если бы все пошло так, как он рисует, Анатоль за несколько лет стал бы таким же огромным, как Будапешт или Бухарест, а «Траян» превратился бы в сверкающий дворец! Корошек любил разговаривать с Жаком. Уверенность этого молодого человека, его осанка, его походка вливали и в Корошека бодрость. После беседы с Жаком настроение у него повышалось, а Жаку это было только приятно: Корошек тогда не думал о неоплаченных счетах.

Через рыночную площадь летит песчаный вихрь, но как странно — почему-то песок совсем красный. Почему это песок такой красный?

— Это степной песок, — объясняет Жак. — Выветрившийся гнейс.

— Выветрившийся гнейс?

Корошек с изумлением смотрит на своего гостя, рот у него чуть-чуть приоткрыт.

XIV

«Хорошо ему живется, этому молодому господину Грегору, — думает господин Роткель, стоя в тени своего магазина (фирма „Роткель и Винер“): — он путешествует, разгуливает, и никаких-то у него забот! Что он делает, где работает?.. Ничего не делает, как и все эти молодые люди. Некоторые считают его просто бездельником, болтуном, но Роткель не разделяет этого мнения. Мозес, сын Роткеля, учился вместе с Жаком в школе и всегда говорил о Жаке с большим уважением. А если уж Мозес что-нибудь сказал…»

Но тут Роткель сделал шаг назад, так как молодой господин Грегор прямехонько направлялся к его дверям. Роткель низко поклонился: молодой господин Грегор вошел в магазин.

— Доброе утро, господин Роткель! — весело крикнул Жак. — Я заглянул сюда только спросить, как вы поживаете? Мозес дома?

— Спасибо, у меня все благополучно, сердечно благодарю! — ответил обрадованный Роткель, шаркая правой ногой. — Я тронут, что вы вспомнили обо мне! Мозесу тоже живется хорошо, спасибо. Он работает в Варшаве, в банке.

Роткель был маленький, коренастый. Его черные глаза светились мягким светом. Лицо, обрамленное черной бородой, всегда было бледное и перепуганное, точно он только что спасся от погрома.

— А ваша супруга и дочери — как они?

— Благодарю вас… Я все эти дни любовался вами, господин Грегор! — Роткель не мог удержаться, чтобы не потрогать кончиками пальцев материю на костюме Жака. — Какой прекрасный синий цвет! Как в дымке! Немецкая материя? Французская? Да, эти французы, они понимают толк в оттенках!

Он восхищенно прищелкнул языком.

На ведущей во второй этаж лестнице показались Антония и Гизела. Они услышали голос Жака, и Антония сразу же узнала его: у нее был тонкий музыкальный слух. Антония и Гизела были хорошенькие, черноглазые дамочки с тонко очерченными лицами и очень маленькими белыми ручками. Они болтали по-французски и по-английски, а Антония очень хорошо играла на рояле. Однако все эти совершенства не пошли им на пользу. Обе были замужем, но через несколько дней после свадьбы вернулись в родительский дом. Это осталось тайным горем Роткеля, терзавшим его день и ночь. Антония была выдана за некоего Коленшера из Аграма, который в первую же ночь сбежал, прихватив с собой приданое, и больше не появлялся. Младшая, Гизела, вышла замуж за жителя Варшавы, некоего Морица Хонига, но она тоже через несколько дней вернулась домой. По городу носился слушок, будто Гизела… А впрочем, мало ли чего не наболтают люди!

Жак сказал обеим сестрам несколько комплиментов и затем откланялся. Так покоряют сердца людей! Антония и Гизела посмотрели ему вслед с восхищением. Какие манеры, какое уменье держать себя! Оно и понятно: Берлин, Париж!..

А Жак задумчиво шагал по улице. «Уехала сегодня утром! И не оставила адреса!»

Но вот уже опять встретился знакомый, которому нужно было пожать руку: молодой доктор Воссидло, сын аптекаря, изучавший медицину в Вене.

— Ну, как дела, Воссидло? — спросил Жак, поднявшись на две-три ступени и протянув руку молодому медику. — Много работы?

Ну конечно же Воссидло сидел без работы. Он был хирург и жаждал блеснуть в какой-нибудь больнице своим уменьем делать кесарево сечение. Мечтал заработать себе состояние операциями аппендицита, но таких больных в Анатоле не находилось: отростки слепой кишки у всех были в порядке, благодарение господу!

— Много работы? Мне просто делать нечего! Кто здесь болеет, в этом городе? В таком воздухе! — Воссидло немного понизил голос:— Если тебе нужны будут туалетные принадлежности, Жак, мыло, зубная паста, зубные щетки, полоскания или лекарства — аспирин, хинин, подумай обо мне, понял?

Доктор Воссидло воровал все эти предметы из аптеки отца и таким способом пополнял свои карманные деньги.

— Жак!

Жак остановился. Лео Михель восторженно бросается ему навстречу, и некоторое время они идут вместе. Михель немного горбат, но пусть никто не говорит, что Жак слишком высокомерен, чтобы идти с горбуном. Напротив, он кладет руку Михелю на плечо, почти на горб.

Михель подбоченился левой рукой, а правой оживленно жестикулирует. Он занимается книжной торговлей, но кто покупает книги в этом городе? Михель пишет стихи, иногда помещает статейки в анатолийской газете и состоит корреспондентом одной столичной. Но, к сожалению, отсюда не о чем сообщать. Раньше Михель был анархистом. Он отрицал государство, церковь, семью, одним словом — все. Но теперь он сделался фанатическим приверженцем социалистов: коммунизм, человеческое достоинство, Третий Интернационал, Россия! Он жестикулирует, словно на трибуне. У Жака уже все в голове смешалось.

XV

Снова Жак на «Турецком дворе». Он открывает ворота и преспокойно входит во двор, словно к себе домой. Работница выглядывает из двери хлева и исчезает. Ее суровое узкое лицо кажется Жаку знакомым. Так и есть: это Лиза Еллинек, та самая Лиза, которая когда-то за ложную присягу попала на год в тюрьму. Воспоминания о злосчастном судебном процессе всё еще призраком витают над мрачной усадьбой.

Из хлева вышел Миша и с недоверчивым видом поплелся навстречу Жаку. И чего нужно здесь этому господину Грегору? Почему он не приходил, когда Маниу был еще жив и спрашивал о нем? В окнах кухни показались головы двух служанок. Миша сделал им знак исчезнуть. Он знает здешнее бабьё, очень хорошо знает! Ему тоже перепадало кое-что за эти годы. Девушки с годами не становились моложе, оставаясь в усадьбе, а Маниу любил только молодую кровь. И всё-таки Миша был нем как рыба, когда его допрашивали в зале суда.

Жак вынул из кармана пачку табаку и протянул Мише. Он шел мимо, ему пришло в голову заглянуть сюда. Он хотел выразить соболезнование Франциске, но ему сказали, что она уже уехала. Жалко!

— Ты не знаешь, куда она уехала, Миша? Я хотел бы ей написать.

Нет, Миша ничего не знает. Она поехала к какой-то тетке.

— А когда она вернется?

— Она ничего не сказала, наверно через несколько недель.

Жак в задумчивости расхаживал по двору. Вот он, этот проклятый колодец! Жак подошел к самой земляной куче. Он тщательно разглядывал землю, оставшуюся после засыпки колодца, взял полную горсть и долго растирал ее руками. Затем он даже понюхал ее! Миша стоял И смотрел на него с удивлением. Тут же лежало еще несколько крупных камней, и их господин Грегор тоже очень внимательно осмотрел. Несколько красных и светло-серых осколков он спрятал в жилетный карман. Вдруг он взглянул на Мишу и спросил:

— Усадьба принадлежит теперь, конечно, Франциске? Они ведь как будто совсем помирились?

— Да, они помирились. Она жила в Бухаресте, но каждый год летом приезжала сюда. Ведь тогда она была совсем девчонкой, бог знает, что ей взбрело в голову.

И Миша рассказал, что Франциска после похорон горько рыдала во дворе. Двери дома были еще запечатаны судебными властями. Франциска как безумная целовала Лизу и говорила, что никогда не забудет ее поступка. А Лиза, так та три дня плакала!

— Только женщины умеют оценить человека, — сказал Миша.

Будет ли Франциска сама хозяйничать в усадьбе или продаст ее? Миша ничего не знал, решительно ничего. Всем работницам Франциска объявила расчет, только Лиза и Миша временно остались. Франциска обещала им обоим по двести крон, как только она получит деньги.

Жак улыбнулся:

— Верно, у Маниу не очень-то много осталось?

Миша покачал головой:

— У старого Маниу осталось не так уж мало!

Но Жака, казалось, всё это уже больше не интересовало. Он распрощался с Мишей.

— Когда она вернется, Миша, ты ей скажи, что я заходил выразить ей соболезнование. А еще лучше, если ты придешь ко мне в «Траян» и скажешь, когда она приедет. Я ведь был дружен с ее отцом. Ты получишь за это три кроны на чай.

За три кроны Миша готов был пойти в город даже ночью, в самую лютую стужу.

XVI

После каждой долгой разлуки Янко не сразу находил свой прежний тон с Жаком, не сразу делался вполне искренним и непринужденным. В первые дни он бывал несколько робок неуверен, даже немного стеснялся Жака, он, который всегда отличался находчивостью и развязностью! Жак иронически улыбался, слегка подтрунивал, и Янко чувствовал себя совсем уничтоженным. В самом деле, кто он такой? Скучный провинциальный тип, вот и всё! Еще больше, чем прежде, он восхищался необыкновенной уверенностью Жака, его умением разрешать все жизненные проблемы сухо, умно, без всякой примеси сентиментальности. Ему, Янко, жизнь, наверно, всегда будет казаться запутанным, непроницаемым лабиринтом.

Но сегодня, в первый раз после своего возвращения, Жак вновь слышал прежний, лишенный всякого притворства голос Янко. Они поужинали в городском доме Стирбеев, во «дворце», как называли маленький скромный особняк, и теперь сидели с папиросами. В комнате было так темно, что, расположившись в удобных креслах, они почти не видели друг друга.

Комната Янко была велика и неуютна, заставлена громоздкой мебелью и увешана старомодными картинами. Жак не мог понять, как можно жить среди всего этого старого хлама и этих ужасных картин. Но Янко был совершенно равнодушен к обстановке комнаты, — он ее просто не замечал.

Над креслом Янко после долгого многозначительного молчания поднялась тонкая струйка папиросного дыма.

— Значит, ты ее видел, — несколько понизив голос, сказал он. — Ну что же, разве я преувеличивал? Когда я увидел ее в первый раз после двухлетней разлуки, я несколько дней ходил как в тумане. Она для меня, Жак, понимаешь ты, — может быть, это звучит очень банально, — она для меня какое-то высшее существо. Ее нелегко понять. Она кажется всегда одинаковой, и в то же время каждый раз другая. — Янко замолчал, как будто ожидая, что скажет Жак, но тот не шевелился.

— Она горда и смиренна, — продолжал Янко, — она религиозна, но в то же время у нее критический ум. В глубине души она очень серьезный человек, но любит шутку… Э, да где мне ее разгадать! Ведь она в десять раз умнее и в сто раз лучше меня. Но я ее чувствую, Жак, и чем больше ее понимаю, тем больше люблю. А чем больше я ее люблю, тем больше желаю. Вот я какой! Просто зверь!

Янко остановился, но Жак и теперь не произнес ни слова. Немного погодя Янко презрительно добавил:

— Скучающий зверь!

Он долго молчал, и Жак слышал, как он глубоко дышит. Затем он вдруг засмеялся насмешливо и сухо; этот смех хорошо был известен Жаку. Он знал, что Янко испытывает сейчас непреодолимую потребность исповедоваться и каяться в грехах, беспощадно осуждать себя и заниматься самобичеванием для того, чтобы на следующий же день приняться за старое.

— Скучающий зверь, да, — повторил Янко с полным удовлетворением, — да, в этом всё дело! Скука — причина всех моих несчастий. Я скучаю потому, что я не творческая натура, меня, в сущности, ничего не интересует, я ничем не могу по-настоящему увлечься. Ты интересуешься машинами, расщеплением атома, а меня ничто не интересует. У тебя есть призвание, профессия, которая тебя захватывает, придает смысл твоей жизни, а моя служба внушает мне отвращение!

Густая волна дыма поднялась к потолку над креслом Янко. Молчание.

— Чего я, собственно, хочу? — спросил Янко, обращаясь с этим вопросом не столько к Жаку, сколько к самому себе. — Вот видишь, Жак, в том-то вся беда, что я не знаю, чего хочу! А пока я ничего не хочу, я скучаю, а оттого что я скучаю, я начинаю кутить. Играю ночи напролет в карты, ищу приключений с женщинами. Да, женщины, по правде говоря, — единственное, что еще не внушает мне скуки… — Янко презрительно рассмеялся. — Вот моя жизнь. Да, к сожалению, это верно — я никогда не остепенюсь. Во мне работают какие-то силы, которые, я чувствую это, хотят моей гибели!

Это прозвучало уже несколько патетически.

Он замолчал. Теперь Жаку пора было бы наконец что-нибудь сказать. Но Жак ничего не сказал. Он налил себе ликеру, так бесшумно, что даже бульканья в бутылке не было слышно.

— Жизнь, которую я веду, разумеется, стоит денег, — продолжал Янко после долгой паузы, и голос его звучал теперь веселее, — а так как мой милый батюшка задался высокой целью воспитать меня в бережливости, я принужден делать долги до тех пор, пока мне оказывают кредит. Этот Марморош из земельного банка — что это за дурак, скажу я тебе! Недавно, когда отцу было очень плохо, Марморош навязал мне турецкие бумаги. За две недели я проиграл пять тысяч крон. Теперь, когда отцу стало легче, Марморош требует, чтобы я возможно скорее покрыл свой счет. Ну не дурак ли?! — Янко громко рассмеялся. — Он прекрасно знает, что денег у меня нет. Эти банковские долги меня мало трогают. Для чего, в конце концов, существуют банки? Но есть другие долги, очень неприятные. Корошеку, например, я должен две тысячи крон. Корошек — добрая душа, а всё же недавно он посмотрел на меня такими глазами, что даже собака могла бы заплакать. (Тут Жак рассмеялся.) Командир полка уже вызывал меня: «Потрудитесь ликвидировать ваши долги… Честь полка… Вспомните о вашем высокочтимом, тяжело больном отце…» Ну и так далее, и так далее — всё, что обычно говорят в таких случаях. Мой отец…

В дверь тихонько постучали. Слабый женский голос прошептал в щель, что смех молодых людей доносится до комнаты больного; барон только что заснул.

Янко замолчал.

После долгой паузы он продолжал, еще более понизив голос:

— Но, повторяю, всё это одни разговоры. Отец мог бы уничтожить мои долги одним росчерком пера, если бы только захотел. Это было бы для него сущим пустяком. Я его, разумеется, каждый день навещаю, чтобы осведомиться, как он себя чувствует. Но как только я делаю малейший намек на мое затруднительное положение, он немедленно прекращает разговор. «Ты должен считаться с моим слабым здоровьем. Мне нужны все мои силы, чтобы кончить работу…» (Он пишет мемуары.) Вот уже три года, как я во всем считаюсь с ним, но что-то не помню, чтобы он хоть раз посчитался со мной. Может быть, это болезнь сделала его таким черствым и нечутким? Не знаю. Что мне, в конце концов, от всех прекрасных наставлений и всей его житейской мудрости, которой он меня потчует? Вовсе не так уж трудно быть мудрым, когда придет старость. Ничего другого тебе всё равно не остается. И какая польза от этой стариковской мудрости? Никакой! Я намерен проделывать такие же точно глупости, какие проделывал мой отец, когда он был молодым, и надеюсь сделаться таким же мудрым, когда состарюсь.

— А теперь скажу еще о моем братце Борисе, который благоденствует в качестве атташе при нашем посольстве в Лондоне. Golf, races, parties, countesses, duchesses.Сноска6 Он сноб. Недавно он разговаривал с принцем Уэльским. Борис немедленно сообщил об этом отцу. Ежемесячно Борис получает от отца добавочное содержание в две тысячи крон. Для него у старика почему-то всегда находятся деньги. Борис представляет свою страну за границей, я понимаю. Всё это прекрасно, но мне-то от этого что за выгода? Я написал моему братцу длинное письмо и просил его повлиять на отца, расположить его в мою пользу. Но Борис решительно отказался. «Как постелешь, так и поспишь», — ответил он. Какая неслыханная наглость!

Янко в волнении встал и подошел к Жаку. Он взял папиросу и закурил. Жак видел, что он взбешен.

— Ну, я ему и ответил! — Янко зло улыбнулся при вспышке спички. — Я ответил ему, что он, Борис, спит спокойно только потому, что его постель постлал наш папаша. Ну и пусть нежится на ней со своими графинями и герцогинями! Говоря между нами, Жак, мой братец не что иное, как хорошо вымытая, надушенная свинья во фраке.

Братья — Жак это знал — не любили друг друга.

Янко опять растянулся в кресле и заговорил вполголоса. Он вздохнул; ему ничего не остается, как поехать в Монте-Карло и сорвать банк. Но вскоре он опять вернулся к разговору о Соне.

— Во всех моих поступках сквозит какое-то безрассудство, — сказал он. — Если я играю в карты, то играю ночи напролет, и в любви я такой же ненасытный.

«О, эта глупая страсть! — думал Жак. — Как можно быть столь неразумным и давать своим чувствам такую власть над собой? Ну разве это не самая настоящая провинциальная узость? Этого Янко следовало бы отправить в Париж или в Берлин. Там у него было бы столько женщин, сколько душа пожелает. Каждый день он мог бы влюбляться в новую!»

— А как у тебя теперь с ней? — спросил Жак из своего кресла.

Янко насторожился. Голос Жака звучал холодно, деловито, безучастно. Может быть, Жак всё еще влюблен в Соню? Все эти дни Янко терзала мучительная ревность, в которой он не смел признаться самому себе. Когда-то давно они чуть не рассорились из-за Сони и решили бросить между собой жребий. Жак выиграл, и Янко плакал от боли и отчаяния. Это было ребячество. С тех пор прошло много лет, и Жак, пожалуй, давно уже позабыл всё это.

— Как у меня с ней? — переспросил Янко с оживлением в голосе. — Имей в виду: я говорю об этом только с тобой. Я люблю ее, она это знает, нужно быть десять раз слепой, чтобы не видеть этого. Я ухаживаю за ней, как ухаживают за красивой, благовоспитанной девушкой. Но она, кажется, не желает понять меня. Она смеется, испытующе смотрит на меня своими светлыми глазами, которые сводят меня с ума, просто-таки сводят с ума, переводит разговор на другие темы… И я не знаю, быть может, всё это бессмысленно?

— Подговори баронессу, если у тебя действительно серьезные намерения.

— Действительно серьезные намерения?! — Янко забылся и чуть было не заговорил во весь голос. — Хорошо сказано, Жак, нет, ты просто неподражаем!

Янко долго молчал, затем начал снова:

— Сперва мне казалось, что баронесса всецело на моей стороне. Она то и дело ободряла меня и говорила: «Янко, вы не должны сходить с ума от причуд молодой девушки. Вчера Соня сказала мне: „Почему это Янко не пришел?“ — а когда вы здесь, она разыгрывает холодность. Не верьте этому, она вас ценит, уважает, она знает вашу семью, знает, что ваш отец был министром и что вас ожидает значительное состояние».

Но всё это мне очень мало помогло. Шли недели, а Соня ничего не делала, что могло бы подать мне надежду, или почти ничего, почти, почти ничего! Иногда какой-нибудь взгляд, или вдруг заслышится что-нибудь в ее голосе. А может быть, это мне только казалось… Однажды я целую неделю не ходил к ним. Баронесса смеялась. «Вы не знаете женщин, Янко, — говорила она, — вы должны запастись терпением. Соня очень горда и сдержанна. Она каждый день о вас спрашивала и уже хотела написать вам письмецо». Да, да! Ах эта старая болтунья!

Но несколько дней назад она вдруг совершенно неожиданно переменила тон. Сказала мне, что ей теперь не спится по ночам. Будущее Сони очень тревожит ее. О ее трудном характере она уж и не говорит. Но что ее особенно заботит, так это, откровенно говоря, материальное обеспечение Сони. Это материальное обеспечение должно быть теперь главной ее целью, главной заботой. Она никогда не отдаст Соню за человека, который не внушал бы ей уверенности в том, что он на всю жизнь — слышишь, Жак? — на всю жизнь обеспечит Соню. Только такому человеку она отдаст дочь, больше никому, нет, никогда, лучше пусть Соня идет в монастырь: когда-то это было ее сокровенной мечтой. Баронесса спросила: «Вот вы, например, — я говорю так, отвлеченно, — что вы могли бы дать Соне? Сердце женщины — это сердце женщины, но сердце матери — это сердце матери».

Что я мог бы дать? Я не понял баронессы. Дать? Ей, Соне? Кольца? Драгоценные камни? Ей, девушке с такими идеальными стремлениями? Что же? Гарантию на всю жизнь?.. Холодный пот выступил у меня на лбу. Я увидел всю безнадежность моего положения. Я понял, что могу принести ей очень мало, в сущности ничего. Долги, изрядно запутанные дела… Мало, очень мало! Баронесса смеялась: «Но моя дочь не может ждать, пока вы сделаетесь генералом, Янко!» Я это понял и был совершенно уничтожен.

«Давайте подумаем, — сказала баронесса, — что у вас, собственно, есть, Янко? Я подразумеваю лично ваше имущество, кроме того состояния, которое принадлежит вашему отцу и часть которого перейдет вам по наследству. Нет, вы слушайте: ваш отец сейчас болен, а завтра он может выздороветь. Стирбеи живут до восьмидесяти, до девяноста лет. При таком положении ни одна мать не станет рассчитывать на наследство. Что же есть у вас еще?» — «Ничего, одни долги. Впрочем, если вам угодно, у меня есть участок для застройки около старого кладбища». Этот участок я купил у Дубранке. (Ты помнишь, Жак, этого лейтенанта из отряда летчиков, который потом разбился и сгорел? Об этом писали все газеты. Его мать была больна, ей нужно было сделать операцию, а у него не было денег. Я купил у него этот участок за шестьсот крон, хотя он был мне, разумеется, совершенно ни к чему.)

«Ну вот и прекрасно, — сказала баронесса, — достаньте денег под этот участок!» А я ей ответил: «Баронесса, вы бы только посмотрели на этот участок! По нему разгуливают гуси, на нем поселился канатчик и работает там. Этот наглый малый у меня даже позволения не спросил. Кто захочет строиться на этом участке? Понравилось ли бы вам жить в соседстве с покойниками? Вам, я думаю, меньше, чем кому-либо! Вы любите ваших собак, ваши цветники — розы, гвоздики, тюльпаны и всякие там другие цветы. А тут еще рядом цыганский квартал. (Баронесса в ужасе подняла руки к небу.) Ну, так вот, это и есть мои владения! Вот какой у меня участок. Я хотел продать его за двести крон, но надо мной просто посмеялись». — «И больше у вас нет ничего, Янко?»— спросила баронесса. «Как же, есть, — ответил я. — Мне еще принадлежит дом в городе». — «А, это хорошо. Дом — это дом! Сделайте закладную под него. Завтра же идите к Марморошу».

Ты, наверно, знаешь, Жак, что у меня есть дом в городе? — Янко тихонько рассмеялся. — Он стоит в Монастырском переулке и занимает по фасаду ровно столько места, сколько нужно, чтобы проехала повозка с сеном. Расскажу тебе откровенно, как он мне достался. Я выиграл его в карты у капитана Силинского. «Ну хорошо, — сказал я баронессе, — посмотрите сами на мой дом, Монастырский переулок, семнадцать, и посоветуйте, к кому бы мне обратиться насчет закладной». Баронесса действительно отправилась осматривать дом и на следующий день встретила меня громким смехом. «Но, Янко, это же не дом, — сказала она, — это просто-напросто сарай!» — «А вы думали, — заметил я, — что его можно у кого-нибудь заложить! Я хотел этот дом подарить, да никто не берет. Одна надежда, что он скоро развалится». Баронесса сказала: «Да, Янко, так вы далеко не уедете. Вы должны что-нибудь приготовить для своей невесты. Никто не требует, чтобы это был непременно дворец. Особняк Стирбеев вам, к сожалению, не достанется, он, конечно, отойдет к Борису. Впрочем, он слишком угрюм и мрачен для Сони. Соня любит свет. Но ей совсем не нужны какие-то палаты; просто хороший загородный дом с садом». Я слушал всё это, и пот опять выступил у меня на лбу… Но что это? Слушай!

Янко встал с кресла и напряженно прислушался.

Ясно послышался тихий стук в оконную раму.

— Да это просто птица клюет что-то на окне, — сказал Жак.

Но Янко вскочил, взволнованный, радостный. Он сразу забыл про свой неприятный разговор с баронессой, забыл про Соню, забыл всё на свете.

— Боже мой, — шептал он, — ведь это малютка Роза! Какой сегодня день? Среда? Ах, я совсем забыл!

Жак встал.

— Нет, нет, останься! Хоть на несколько минут.

Янко подошел к окну и тихонько стукнул. Затем он вышел впустить Розу.

XVII

В доме несколько мгновений стояла мертвая тишина. Ни одна дверь не скрипела, ничьих шагов не было слышно. Но вдруг на Жака повеяло легкой струей воздуха, и он почувствовал, что неподалеку от него кто-то есть. В комнату легкой танцующей походкой вошла тоненькая, хрупкая фигурка, голова и плечи которой были закутаны в пестрый платок. Янко тихонько прикрыл за собой дверь и включил свет.

Маленькая фигурка размотала платок и в то же мгновение с ужасом всплеснула нежными руками:

— Здесь кто-то есть?!

Янко успокаивающим жестом обнял девушку за талию:

— Это Жак, мой друг! Тот Жак, что приехал из Парижа, помнишь? — сказал он вполголоса.

— Ах, Жак? Жак Грегор?

Большие светлые глаза блеснули на Жака.

«Да ведь это ребенок, — подумал Жак, — совсем еще девочка. Что говорил Янко: семнадцать? Ей не более двенадцати! Так вот она какая, эта газель!» У девушки было тонко очерченное лицо. Черные как смоль волосы напоминали перья какой-то дикой гордой птицы, а светлые глаза были полны скорби и страсти. Они были непропорционально велики, и такого блеска, как в этих глазах, Жак еще никогда не видывал. Красавицей эту Розу не назовешь, но ее глаза он никогда не забудет.

— Как я рада, что наконец вижу вас… — прошептала Роза. — Янко мне много о вас рассказывал. Так вы приехали из Парижа? Париж! Увижу ли я его когда-нибудь?

Грустная черточка легла вдруг около губ Розы и сделала ее сразу намного старше. Она взглянула на Янко вопросительно, пытливо, умоляюще.

— Я дал тебе слово, Роза! Она хочет сделаться танцовщицей, Жак. Ну что, Роза, разве он не красив? Я тебе правду говорил.

— О да, красавец! Я влюблюсь в него! — нежным, мелодичным голосом прошептала Роза.

Она взяла Жака за руку и сделала такое движение, точно собиралась ее поцеловать.

— Когда вы входили в комнату, я сразу заметил, как вы ходите, — словно в танце, — сказал Жак с самой обольстительной своей улыбкой. — Я убежден, что вы добьетесь своего.

Роза покраснела:

— Да, вы думаете? О, я должна этого добиться! Я больше не могу выносить эту жизнь, я не вынесу ее. Здесь я погибну.

Жак распрощался — ему нужно еще поработать.

«Ну, не такой уж Янко пропащий человек!» — подумал он, выходя на окутанную ночным мраком улицу, и на его лице появилась лукавая улыбка.

XVIII

Жак написал несколько строк Франциске Маниу по адресу «"Турецкий двор», здесь». Он выразил ей соболезнование и посетовал на то, что ему не удалось познакомиться с дочерью своего искренне уважаемого друга. Он надеется, однако… Но письмо вернулось в отель, и Ксавер положил его на доску для писем.

Альвенслебены ответили на докладную записку Жака. В общем, в Берлине, по-видимому, довольны его деятельностью, и ему удалось — это самое важное — всучить им свой счет, за исключением нескольких статей расхода, по которым его просят представить оправдательные документы, после чего ему пришлют аванс на дальнейшие расходы. Оправдательные документы? Вот и связывайся с финансистами. Ну что ж, они получат эти оправдательные документы…

Только глупцы работают до переутомления — таков был девиз Жака. Но когда было нужно, он мог некоторое время трудиться как вол, не давая себе спуску.

Теперь он ежедневно разъезжал по окрестностям. Каждое утро, в шесть часов, к подъезду «Траяна» подкатывала пролетка Гершуна. Жак ездил в Комбез. Он изучал местность вокруг станции, что-то зарисовывал, делал заметки. По дороге Гершун должен был останавливаться раз десять. Жак взбирался на холмы и скалы и делал наброски цветными карандашами. Он собирал образцы пород, отбивая их маленьким молоточком, а Гершун в это время терпеливо сидел на козлах. И если всё это тянулось слишком долго, он попросту засыпал. Они ездили в Станцу, — три дня туда, три дня обратно. Дорога, хотя и несколько песчаная, была очень сносной: по ней свободно можно было ездить на автомобиле.

— Заводи-ка себе автомобиль, — говорил Жак Гершуну. — За пять часов ты можешь спокойно доехать до Станцы и забрать оттуда товары.

Да, Гершун хорошо знает эту дорогу. Он уже десятки раз проехал по ней в течение своей жизни. На этот путь ему нужно три-четыре дня, он встречает знакомых, болтает с ними и вовсе не стремится к тому, чтобы добраться до места непременно за пять часов.

Жак внимательно исследовал местность вокруг гавани. Глубины, длина причалов, — его интересовало всё. Он осмотрел даже полусгнившие амбары на берегу. Здесь пахло рыбой и жиром, который вытапливали из дельфинов.

Жак передал привет от Янко госпоже Габриэле Гилкас — «Юноне, чье тело даже в самую большую жару оставалось прохладным». Какая радость, подумайте! Она немедленно предложила Жаку свою гостиную, но Жак поблагодарил. У него не было никакого желания. Эта госпожа Гилкас, несмотря на свою молодость, весила по крайней мере сто килограммов. Муж Габриэлы, господин Гилкас, говорил о Янко с неприязнью. Неудивительно: когда Габриэла ворочается в кровати, треск слышится, наверно, по всему дому!

Когда Жак возвращался, Корошек каждый раз с любопытством выбегал из подъезда. Он много дал бы за то, чтобы заглянуть в желтую тетрадь с набросками, которую возил с собой Жак. А что это за камни, — они так брякают у него в мешочке? Руда? Молодой господин Грегор всё больше становился для него загадкой. «Геологические изыскания»! Ну, Корошек не так глуп, его не проведешь!

Измученный жарой и усталый, Жак обычно несколько минут беседовал с Корошеком в прохладном вестибюле.

— А что, в горах тоже был песчаный вихрь? Здесь в городе он бушевал целый час. Правда, Ксавер? Сегодня ночью лесоторговец Яскульский избил спьяну ночного сторожа. Это удовольствие стоило ему сто крон. Ютка Фигдор, дочь зубного врача, была застигнута в очень рискованной позе с фабрикантом розового масла Савошем. Ну, не будем об этом больше говорить! Савошу, хочет он или нет, придется жениться. Приятного мало. А наследство Франциски Маниу составляет — теперь это уже точно известно — восемьдесят тысяч крон.

Даже у стен нотариальной конторы в Анатоле есть уши.

Жак идет к себе в комнату, намереваясь немедленно лечь спать. «Восемьдесят тысяч крон, — думает он. — Не очень много, но с ними можно было бы кое-что начать». Его усталости как не бывало.

Вечером Жак обрабатывал свою дневную добычу. Его память была непогрешима. Он прекрасно помнил все места, где он нашел тот или иной осколок. Когда Янко увидел сделанные им кроки окрестностей Станцы, он от удивления раскрыл рот.

— И ты утверждаешь, что пробыл в Станце только три дня? Янко пробыл там два месяца, но он изучал другие ландшафты!

— Твоя Габриэла стала ужасно толста. Просто великанша какая-то!

— Да, женщины здесь быстро расползаются. Такой уж у нас климат.

— А господин Гилкас, очевидно, кое-что заметил, Янко!

Янко рассмеялся.

— О, Габриэла не очень-то стеснялась. Она громко кричала: «Пусть себе стонет, старый черт!», — он часто стонал в комнате рядом, точно душа грешника в аду. Негодяй! Жениться на молоденькой девушке семнадцати лет, а самому уже пятьдесят! Так ты отверг ее гостеприимство? Как глупо!

— Семьдесят килограммов — это для меня предел.

— Ты сделался эстетом, — вздохнул Янко. — Европа тебя испортила!

— А ты действительно утверждаешь, что Габриэла не потеет? — спросил Жак и налепил ярлычок на камень.

— Честное слово, — заверил его Янко. — Всегда прохладна как мрамор.

— Ну, ну!..

Они были одни в комнате Жака. Никто их не слышал.

Дорога в монастырь Терний господних, являвшийся излюбленным местом паломничества, поднималась довольно круто между виноградниками. Подъем заканчивали сто ступеней — заветная цель паломников, которые, как положено, взбирались по ним на коленях. Уже в семь часов утра Жак сидел на самой верхней ступени крутой лестницы.

Отсюда можно было прекрасно видеть всю котловину, в которой лежал город. Анатоль со своими садами раскинулся меж холмов, а вокруг города пестрели веера полей и виноградников. Еще дальше виднелась окутанная знойным маревом степь. «Здесь, почтенная баронесса, — подумал Жак и засмеялся, — лежат наши знаменитые табачные и хлопковые плантации. Помните?»

Несколько дней Жак рисовал в тетради план окрестностей Анатоля, и работа здесь, на вершине холма, наполняла его радостью.

Однажды утром на лестнице показалась фигура, одетая во всё белое. Жак внезапно почувствовал какое-то беспокойство. Присмотревшись внимательнее, он узнал Соню.

— Вы здесь, Жак? — воскликнула Соня; она очень удивилась, увидав его на холме около монастыря. — Что это вы здесь делаете?

— Я рисую. А вы идете к обедне, Соня?

Соня слегка покраснела.

— Иногда я хожу сюда в часовню к ранней обедне, — ответила она и заглянула в альбом Жака. — Но вы рисуете географическую карту? Зачем это вам?

— Я только упражняюсь, — уклончиво ответил Жак. Соня недоверчиво покачала головой, и взгляд ее выразил легкое неодобрение. Возвращаясь от обедни, она посмотрела кругом, но Жака с его чертежами уже не было видно. Он перешел в Дубовый лес.

XIX

Что за муха укусила Корошека? Он только что выглянул из дверей конторы, но стоило Жаку показаться на лестнице, как он быстро спрятал свою желтую дыню. Странно, странно! Жак вернулся с Гершуном под вечер. Корошек стоял на лестнице. Но, едва завидев Жака, он бросился вверх по лестнице с такой поспешностью, будто ему влепили в казенную часть заряд дроби. На следующий день он, однако, остался на лестнице и, весь красный, смотрел на Жака, выпучив глаза и не говоря ни слова. Таков был этот Корошек. Сперва он не осмеливался даже рта раскрыть, всё таил глубоко в себе, а затем вдруг его прорывало. Жак в бешенстве побежал к себе в комнату. Там лежало письмо от Альвенслебена, и, когда он разорвал конверт, оттуда выпал чек. Жак тотчас же позвонил и, когда вошла горничная, крикнул ей, чтобы она позвала Ксавера. Ксавер прибежал, испуганный и бледный.

— Счет, сейчас же счет! — Жак бросил ему чек. — Скажите Корошеку, что я сегодня же уезжаю из его гостиницы.

С трудом переводя дыхание, Корошек поднялся к Жаку и чуть не на коленях заклинал его не уезжать. Что подумают люди? Неужели Жак собирается переехать в «Рюсси»? Это невозможно, совершенно невозможно! Уважаемый господин Грегор, милейший господин Грегор, дорогой мой господин Грегор!

В конце концов Жак позволил уговорить себя и остался в «Траяне». Он испытывал удовлетворение и смаковал его, но в столовую не пошел. Надо было показать Корошеку, до какой степени Жак возмущен. Он заказал холодное мясо, бутылку местного вина и попросил принести всё это к нему в номер. Но Ксавер принес ему не обычное местное вино, а покрытую паутиной и пылью бутылку:

— Господин Корошек просит вас принять вот эту бутылку старого вина; у него в погребе три таких осталось.

Вино было чудесное. Оно пахло всеми цветами, какие растут на виноградниках. Но, несмотря на это, Жак был в дурном настроении. Уж эти миллионеры! Прячут себе в карман миллионы и не моргнут глазом, а если нужно вынуть из кармана какую-нибудь тысячу, с ними делается припадок падучей. Письмо Альвенслебена не понравилось ему. «Шеф нашей фирмы в настоящее время лечится на водах в Карлсбаде…» Ну разумеется! В то время как он, Жак, ежедневно рискует получить солнечный удар ради этого господина шефа. «И мы, к сожалению, не можем распоряжаться без него. Прежде чем взять на себя какие-нибудь дальнейшие финансовые обязательства, мы просим вас ответить на прилагаемую анкету, так как видные специалисты выражают большие сомнения…» Жак разозлился. Пусть эти видные специалисты отправляются к дьяволу! Альвенслебен-младший прислал до смешного маленький чек. «На собственную ответственность». Всё это ничего хорошего не предвещало.

Но самое скверное было то, что Жак никак не мог узнать, где находилась Франциска. Он просто застрял, и дело не трогалось с места. Не ехать же ему наугад в Бухарест или Львов искать ее! Черт знает, как ему не везет!

Жак был измучен дневной жарой, но всё-таки решил работать, если это понадобится, всю ночь. Ответить на поставленные Альвенслебеном вопросы было нисколько не трудно, но Жак понимал, что в каждый его ответ должна быть вложена сила внушения. Если Альвенслебены напоследок усомнятся и откажутся, — а разве можно быть в чем-нибудь уверенным с этими финансистами! — то окажется, что Жак проработал много месяцев понапрасну. У него кружилась голова, когда он думал о такой возможности. Почва уходила из-под ног.

Город уже спал, город храпел, этот храп можно было явственно услышать. Жак работал с яростной, холодной решимостью. В наше время не так просто молодому человеку пробить себе дорогу, если он не хочет удовлетвориться положением чистильщика сапог.

В дверь постучали. Это, верно, Ксавер принес содовую воду.

— Войдите! — крикнул Жак.

Нет, сегодня с ним творилось что-то неладное: он продолжал писать, не оглядываясь.

В это мгновение низкий женский голос спросил:

— Простите, я не помешала?

Жак с изумлением обернулся. Он не поверил своим ушам. Но еще труднее было ему поверить своим глазам. В дверях стояла молодая девушка, и это поздним вечером: было уже десять часов! Неужели все это происходит в «Траяне»?

— Пожалуйста, входите! — недоуменно, недоверчиво произнес Жак и встал.

— Простите за беспокойство, — сказала девушка, засмеялась несколько странно и беспричинно и закрыла за собой дверь. — Я Франциска Маниу.

Жака как будто внезапно окунули в кипяток. Франциска Маниу! Быть того не может! Но в следующее мгновение он уже овладел собой:

— Ах, здравствуйте! Какая приятная неожиданность!

Франциска внимательно присматривалась к Жаку. Она объяснила, что нашла его письмо, когда сегодня вечером вернулась из своей поездки. Это письмо ее чрезвычайно обрадовало. Видно было, что она заранее обдумала свои слова.

— Никто мне не выразил соболезнования, — сказала она. — Вы единственный. Я только от вас и получила письмо. Вот почему я тотчас же пришла поблагодарить вас.

Жак вполне оправился от своего удивления. Он поклонился вежливо, но сдержанно и придвинул гостье ужасное зеленое плюшевое кресло.

— Я, право же, очень, очень рад, — сказал Жак, и в голосе его слышалась задушевность.

Затем он пробормотал несколько фраз о том, какую боль причинила ему смерть ее отца, человека слишком большого размаха для ничтожных масштабов этого города.

— Вы уезжали? — прибавил он уже более веселым, звонким голосом.

Франциска села. Она несколько дней гостила у тетки. А теперь живет здесь в гостинице, рядом с ним, в четвертом номере. Она увидела свет в его комнате.

— Вот я и решилась попросту зайти к вам, — сказала она и снова засмеялась странным, беспричинным смехом. — Пожалуйста, не поймите меня дурно, ваше письмо так обрадовало меня… — Жак поспешил предложить гостье вина и папирос. Франциска взяла папиросу, неловко закурила и выпустила дым изо рта. Было заметно, что она редко курит. Вина она теперь не пьет и просит ее извинить.

— Мы с вами уже как-то раз виделись, — сказал, улыбаясь, Жак.

— Да, вы тогда были в смокинге, правда?

Жак ясно вспомнил свою первую беглую встречу с Франциской в тот вечер, когда он приехал в Анатоль и проходил через столовую. Ему показалось тогда, что Франциска подсмеивалась над ним. И действительно, теперь, когда она улыбнулась, в ее глазах снова появилось то же насмешливое выражение.

Франциска была похожа на цыганку, накрашенную под столичную даму. Непокорная темно-каштановая прядь волос то и дело падала ей на глаза, и когда она быстрым движением отбрасывала волосы назад, на ее лице появлялось задорное выражение, напоминавшее Жаку старого Маниу. Глаза у Франциски были темные, какого-то неопределенного, чуть зеленоватого цвета. Они были необычайно широко расставлены, и иногда казалось, что она немного косит. Франциска была вовсе не красива, но все же ее лицо приковывало к себе, — в нем было что-то дерзкое, загадочное.

Франциска сильно надушилась. И почему она так часто смеется, без всякой видимой причины? Начиная смеяться, она каждый раз подносила руку ко рту, чтобы скрыть отсутствие одного зуба.

— Отец часто говорил о вас, — вдруг сказала Франциска, и Жак насторожился. — У вас были с ним какие-то дела?

— Дела? — Жак подозрительно взглянул на Франциску.

— Я хорошенько не помню. Это было во время моего последнего приезда. Отец говорил о вас. Он, кажется, ждал от вас какого-то важного письма из Берлина, насколько я помню.

— Да, мы с ним переписывались.

— А теперь мне пора идти, — сказала Франциска.

Но Жак ни за что не хотел отпускать свою гостью. Он взял Франциску за руку, чтобы помешать ей встать, и несколько мгновений держал ее руку в своих руках.

— Нам с вами надо еще потолковать. Но, может быть, вы привыкли рано ложиться?

— Я никогда не ложусь рано. Я долго читаю и засыпаю поздно ночью, — ответила Франциска. — Еще немного я могу посидеть.

Жак уговорил ее выпить глоток вина. Затем она раздавила недокуренную папиросу в пепельнице и взяла другую. У нее были выхоленные руки с острыми, блестящими ногтями.

Да, она много читает. Больше всего она любит детективные романы. Другие книги, о которых так много говорят и которые все так расхваливают, ей не особенно нравятся. В них много всякой лжи. Люди совсем не такие, какими их описывают. Ах нет, Франциска читала только один-единственный роман, Который изображает жизнь такой, какова она в действительности. Этот роман написан каким-то французским писателем и называется «Земля». Но писателя она забыла.

— Вероятно, вы говорите о романе Золя «La terre»?

— Да, кажется так. Да, Золя!

— Вы читали роман по-французски?

— По-французски? Да, отчасти по-французски. Впрочем, Франциска предпочитает всяким книгам кино.

Здесь, конечно, тоже много лжи, но все-таки тут иной раз можно увидеть кусочек настоящей жизни, — ведь в кино ходят люди простые, а их не одурачишь.

— Это все очень, очень интересно, что вы говорите, — прервал ее Жак, слушавший с большим вниманием.

— О, вы надо мной подтруниваете! — воскликнула Франциска и рассмеялась. — Но теперь я действительно ухожу. Покойной ночи!

Жак вежливо проводил ее до двери:

— Доброй ночи и до свидания. Спасибо вам, что зашли!

И Жак долго смотрел на закрывшуюся дверь. Франциска Маниу!..

XX

На следующее утро, когда Франциска выходила из своей комнаты, почти одновременно показался в дверях и Жак. Он поздоровался с Франциской, как с давнишней знакомой.

— Мы с вами вчера очень приятно побеседовали! — воскликнул он.

— А я уж и не помню, о чем, собственно, я болтала! — ответила Франциска и покачала головой.

— Вы очень интересно говорили. Особенно меня восхитила ваша искренность.

— Я слишком откровенна, это мой недостаток. Я говорю с каждым человеком так, точно я его давно уже знаю. Вы не находите, что это немного наивно?

Франциска позаботилась о своем туалете. На ней было черное платье и шляпа с траурной вуалью. Шляпа сидела на голове чуть-чуть набок. Франциска была, пожалуй, слишком напудрена. Следы пудры виднелись на платье. И опять она сильно надушилась какими-то дешевыми духами. Да, ей еще многому нужно поучиться!

— Мне так стыдно, что я похвастала своим знанием французского языка, — сказала Франциска, когда они спускались по лестнице. — Я его плохо знаю, и прочесть роман по-французски, конечно, не могу. Я была только два года в пансионе. Если бы вы услышали, как я говорю по-французски, вы, наверное, смеялись бы до упаду.

— Ну, это мы посмотрим, — сказал Жак. — Давайте будем болтать по-французски!

И он тотчас же произнес замысловатую французскую фразу. Франциска даже остановилась в удивлении.

— О боже мой, — воскликнула она, — да вы и впрямь говорите как настоящий француз! Вот так же быстро говорила наша учительница. — Франциска протянула Жаку руку. — Ну, я должна идти, мне надо к зубному врачу. Вы, вероятно, уже заметили, что у меня сломан зуб. Это ужасно некрасиво. Я хотела раскусить орех, вот и сломала.

— Даме не полагается грызть орехи, — сказал Жак с легким порицанием. — Однако это еще не причина, чтобы мы с вами расстались. Если вы позволите, я провожу вас к зубному врачу.

Франциска подозрительно взглянула на него. В первый раз Жак увидел настоящий цвет ее глаз — на них упал солнечный луч. Глаза были темно-карие, с легким красноватым оттенком, от этого в них было что-то мятежное, грозовое, словно отблеск пламени.

— Разумеется… вы можете меня проводить, если у вас есть время, — сказала она, запинаясь. — Отчего же нет?

Когда они проходили по рыночной площади и встречные с любопытством разглядывали Франциску, она вдруг залилась своим странным, глуповатым смехом.

— Вы видите, как люди глазеют на нас?! — воскликнула она. — Может быть, вам все-таки лучше расстаться со мной?

— Люди здесь все одержимы любопытством, — улыбнулся Жак.

Франциска остановилась и испытующе посмотрела на Жака.

— Да, а вы разве не знаете моей истории? — спросила она, слегка наморщив лоб. — Нет? Я хочу сказать, знаете ли вы, кто такая Франциска Маниу?

— Знаю, конечно, знаю. Почему вы спрашиваете?

Жак улыбался, уклоняясь от прямого ответа.

— Вы притворяетесь, что не понимаете меня. Неужели вы никогда не слыхали о моем судебном процессе? Ведь вы здешний. Пожалуй, если б вы знали, вы не пошли бы со мной через весь город.

Жак в ответ только беспечно покачал головой.

— Но почему же? — спросил он с удивлением, а затем сделал вид, будто что-то вспомнил. — Ах да, — сказал он, — смутно припоминаю. Ведь я все время жил тогда за границей.

— Я вижу, что вы все знаете, — продолжала Франциска, и лицо ее омрачилось. — Как глупо, что я спрашиваю вас! Ведь ваш брат защищал тогда моего отца.

— Все это было давно, с тех пор прошло много лет, — ответил Жак и попросил позволения закурить. — Кто станет теперь вспоминать об этих старых делах? Я ведь вам говорил вчера, какими смешными мещанами я считаю всех здешних жителей.

Франциска молчала. Она занялась своими перчатками, а затем поправила шляпу. Когда они подошли к дому зубного врача Фигдора, она взглянула Жаку в глаза и покраснела.

— Еще никто ни разу не гулял со мной по городу! — сказала она.

Жак вежливо снял шляпу.

— Да, вот как глупы здесь люди! — сказал он, вздохнув. — Вы будете вечером в отеле? Не доставите ли вы мне удовольствие поужинать с вами?

Жак узнал, что Франциска останется в городе по крайней мере еще на месяц. Ее все еще задерживают судебные формальности по делу о наследстве.

XXI

Нет, Жак, разумеется, не был настолько узок, чтобы заботиться о мнении анатолийских обывателей. Он не заходил так далеко, как Янко, который намеренно дразнил здешнюю публику, но не желал делать ни малейших уступок косности и предрассудкам анатолийцев. Он часто обедал у своих братьев и у госпожи Ипсиланти, но, когда ему приходилось обедать в «Траяне», без всякого смущения садился за столик Франциски. Было бы просто смешно сидеть в крошечном зале за разными столиками.

Вначале Корошек с трудом скрывал свое смущение, когда видел Жака за столом Франциски. Корошек находил, что Жак в своей любезности зашел уж слишком далеко. А госпожа Корошек с недоверием выглядывала через окошко для подачи блюд в столовую, и Жак мгновенно упал в ее глазах. Его мать перевернулась бы в гробу! И как ласково он улыбается этой преступной особе! Убиралась бы она лучше в «Рюсси»!

Ксавер прислуживал с величайшим вниманием. Откуда этому Корошеку и его старухе знать, что такое светский человек! Да и восемьдесят тысяч крон — это в конце концов восемьдесят тысяч крон!

У Франциски, слава богу, вышли ее ужасные духи, запах которых Жак ощущал даже в своей комнате через дверь. От нее пахло, как от настоящей кокотки, и госпожа Корошек затыкала себе нос, когда Франциска проходила мимо. Франциска утверждала, что эти духи — dernier criСноска7 у бухарестских дам, но Жак был очень рад, когда мог преподнести ей другие.

Франциска в первые дни разыгрывала перед Жаком роль «дамы из Бухареста», но затем с каждым днем к ней все больше и больше возвращалась ее естественность. «Она просто крестьянка, лишенная своей натуральности двухлетним пребыванием в пансионе», — думал Жак. Однако ее характер был все же значительно сложнее, чем ему показалось вначале. У нее были свои причуды, совершенно неожиданно в ней просыпались порой ее старое недоверие и подозрительность.

— Я не знаю, чего вы от меня хотите, господин Грегор, — сказала она, — но иногда мне кажется, что вы издеваетесь надо мной.

— Я просто вижу в вас товарища, — ответил Жак. — Мы оба чувствуем себя в здешнем обществе чужаками, почему бы нам не познакомиться поближе? Как вы считаете?

Франциска нахмурилась. Когда она над чем-нибудь серьезно задумывалась, на лице у нее порой появлялось какое-то злое выражение.

— Товарища? Я вам не верю. Я никак не могу понять, чего вы от меня хотите.

И она внезапно рассмеялась своим беспричинным смехом, действовавшим Жаку на нервы. Этот смех звучал как-то неприятно резко, — так смеются деревенские девушки. «Она, должно быть, совсем не музыкальна», — подумал Жак. И действительно, Франциска призналась, что ничего не понимает в музыке. В пансионе она была освобождена от уроков игры на рояле.

Жак пытался понемногу подчинить ее своему влиянию, но так, чтобы не задеть ее самолюбия. У Франциски были дурные манеры, она не умела держать себя за столом. Клала локти на скатерть, когда ела суп. Но ему приходилось быть очень осторожным.

— Почему вы все придираетесь ко мне? — говорила иногда Франциска недовольным тоном.

По вечерам Жак часто стучал к ней в дверь и спрашивал, не хочет ли она составить ему компанию. Иногда она отвечала отказом. Она слишком устала. Но чаще всего она приходила к нему поболтать часок. Ей ведь и так делать нечего, и она очень скучает. У Жака всегда были припасены папиросы и конфеты. Он рассказывал ей о Берлине, Париже, о театрах, концертах, спорте, скандалах, людях, машинах… Франциска внимательно слушала. Сломанный зуб теперь украсился коронкой, так что ей уже не нужно было закрывать рот рукой, когда она смеялась. Может быть, этот сломанный зуб и придавал ей раньше то задорное выражение, которое часто появлялось у нее на лице? Теперь о нем напоминала только упрямая прядь волос, с которой ей было никак не справиться.

Франциска не только слушала, но и рассказывала сама. Бухарест, Калеа Викторией, ипподром, ландо на резиновых шинах и с чудесными лошадьми!.. Многие сравнивают Бухарест с Парижем. Щеки у нее пылают, зрачки расширяются, вся она словно в лихорадке. Теперь это уже не благовоспитанная дама, а просто крестьянская девушка, вернувшаяся из большого города и рассказывающая о его чудесах. Жак молчит. Он не прерывает ее, лишь время от времени вставляет вопрос, чтобы подзадорить свою собеседницу.

Франциска могла без конца говорить о своих переживаниях, приключениях, планах, желаниях, мечтах. Все это было перемешано у нее в голове, и трудно было разобраться, где кончалась правда и начинался вымысел. Недавно, когда она гостила у своей тетки, в нее влюбилась одна девушка и сдуру дошла до того, что вскарабкалась на дерево перед домом, где жила Франциска, и, к ее великому ужасу, влезла к ней в окно. Чего только не случается на белом свете! А кроме того, в Бухаресте был один капитан, его фамилия Попеску. Он приказывал оркестру играть, когда проходил мимо ее дома со своим батальоном, а она стояла у окна. Гарцуя на коне, он посылал ей воздушные поцелуи; так вот, с этим капитаном она, можно сказать, обручена.

Подобные истории Франциска могла рассказывать бесконечно. То, чего не довелось пережить ей самой, происходило с ее подругами. С ними случались приключения, какие бывают только в кино или в детективных романах. Ах, какие печальные вещи случаются в жизни! Одна из ее подруг недавно пыталась покончить с собой. А из-за чего? Ее отец совершил растрату, и ему грозила тюрьма. Подруга была обручена, и ее жених, видный чиновник, немедленно взял свое слово назад. Тогда она приняла веронал. Но разве можно его осуждать в конце концов, если он, видный чиновник, не захотел жениться на девушке, отец которой попал в тюрьму?

Но тут Жак горячо запротестовал.

— Как, и вы согласились бы жениться на девушке, отец которой сидит в тюрьме?

— Разумеется, — ответил Жак, — если бы я любил ее, я женился бы на ней, даже если бы ее отец был повешен.

— У вас, кажется, и в самом деле нет никаких предрассудков, — удивилась Франциска.

— Я, может быть, просто менее глуп, чем многие другие, — ответил Жак.

Однажды вечером, в довольно поздний час, Франциска снова заговорила о своем процессе, который, судя по тому, что она рассказывала Жаку, все еще сильно занимал ее.

— А как вы думаете, — неожиданно спросила она, — было у меня что-то с моим отцом или нет? Скажите по правде.

Но об этом Жак не хотел говорить. Он уклонился от прямого ответа и сказал, что все это было давно, да в конце концов это и не так важно.

— Не важно?

Франциска казалась почти оскорбленной.

— Нет. Государство вмешивается здесь в частную жизнь, которая его не касается. Ведь это никому не причиняет никакого ущерба!

— Я вижу, вы увиливаете от ответа, — возразила Франциска. — Вы, наверно, щадите мое самолюбие. Во всяком случае, на вашем лице было такое выражение, точно вы хотели ответить на мой вопрос утвердительно, а затем передумали и уклонились от ответа. Ведь вполне возможно, что я все-таки была возлюбленной моего отца, не так ли?

— А почему бы и нет? Вы тогда были ребенком. Вы были очень юны и ничего не знали о жизни.

— Да, это правда, — согласилась Франциска, — о жизни я тогда еще ничего не знала. Многие думали, что я донесла на отца из ревности к этой молоденькой служанке, Лизе Еллинек. Да, это правда, я тогда действительно ненавидела Лизу, — на лице у Франциски появилось злое выражение, воспоминание об этой ненависти взволновало ее. — Я даже радовалась, что ей пришлось отсидеть год в тюрьме. — А затем она прибавила спокойно, почти нежно:— Теперь у меня к ней больше нет ненависти.

И она отбросила со лба непослушную прядь.

В этот же вечер Франциска рассказала о том лечебном заведении, где она пробыла почти год. Это было закрытое заведение, сказала она. Она была совершенно здорова, по крайней мере так ей казалось. Но врачи хотели, чтобы она была больна, без конца расспрашивали ее и в конце концов нашли у нее все, что им было нужно.

В этом заведении был один врач — ассистент, который ухаживал за ней.

— Это единственный человек на свете, который знает, как все было в действительности. Ему я все рассказала, ему одному!

Она глубоко раскаивалась в том, что навлекла на отца несчастье. И молодой влюбленный врач дал ей совет притвориться, что она больна именно той болезнью, какую у нее хотели найти врачи и профессора, а затем медленно «выздоравливать», точно так, как они предсказывали. Она до сих пор хохочет до слез, вспоминая этих знаменитых профессоров и докторов и как она водила их за нос.

Вот что рассказала о себе Франциска. У нее, очевидно, была потребность поделиться всем этим с кем-нибудь, и хотя она всячески маскировала свое признание и говорила нарочито сбивчиво, Жаку все же казалось, что он догадывается об истине.

«Могло быть и так и этак, — думал Жак. — Никто и никогда не дознается, как было дело, даже она сама. Да в конце концов это и безразлично. Но так или иначе эта девочка себе на уме, с ней нужно быть осторожным».

— Что я у вас хотел спросить, — вдруг вспомнил Жак, когда Франциска собралась уходить:— правда ли, что вы в первый вечер, когда я проходил через столовую, высунули мне язык?

Франциска притворилась удивленной, но затем рассмеялась и ответила:

— Нет, нет, но я охотно это сделала бы, так как у вас был тогда необыкновенно высокомерный вид. Вы, должно быть, прочли мои мысли.

— Невольно принимаешь высокомерный вид, когда попадаешь сюда из-за границы. Но я теперь исправлюсь. Покойной ночи!

Жак поцеловал обе руки Франциски и крепко сжал их. Его глаза приняли какое-то странное выражение.

Франциска посмотрела на него, улыбаясь, немного удивленная, потом вдруг вырвала руки с гордой и оскорбленной миной.

— Что вы делаете? — сердито воскликнула она и сдвинула брови. — Вы, наверно, думаете, что если я говорю с вами так откровенно…

Она быстро вышла из комнаты.

Жак запер за ней дверь. Он услышал, как она тихонько рассмеялась в своей комнате рядом.

«Я держу себя с ней совсем не так, как надо, — подумал Жак, испытывая стыд и досаду. — В чем тут причина?»

Несколько дней он не показывался. Пусть она подождет! Вечера он проводил в «Парадизе», сомнительном кабачке, где прислуживали женщины. В последнее время там часто собирались его приятели.

XXII

Соня идет навстречу утру.

В свете наступающего дня высокий небосвод ясен и чист. Сердце Сони преисполнено благодарностью. Оно так же устремлено ввысь, как это утреннее небо, и на душе у нее так же ясно и светло. Капли росы висят на стебельках трав. Соня прикасается к ним, и их свежесть наполняет ее ощущением счастья. Жаворонок взмывает в поднебесье и запевает свою песнь. Это — душа Сони, она рвется ввысь, под своды храма небес, чтобы пожелать им доброго утра, им и гуляющему там ветерку.

Легкое дуновение проносится над полями; травы тихо склоняются. «Это дух божий, — думает Соня, содрогаясь от счастья, — он здесь, он повсюду». Соня еще верна себе; она еще чиста, как роса на траве. И потому, что она чиста, она так глубоко чувствует красоту утра. Она склоняется, как былинка под ветром, так благодарна она всей этой красоте. Былинка под ветром — вот что такое Соня. Голоса звучат в ней: «Склонись в смирении, склонись!» Но один голос ясно говорит: «Иди, Соня, неуклонно по своему пути».

А вот Жак. Она видит его: он сидит и рисует. Она видит, как он быстро окидывает взором местность; он торопится, лицо его напряжено. Она видит его, хотя лестница теперь пуста. Нет, не надо думать о нем! Соня поднимает глаза вверх, где светлое небо уходит в бесконечность. Свет, солнце, ветер — вот и всё.

Соня любит эту маленькую полутемную часовню монастыря, ее запах, тусклый блеск и холод каменных плит, когда она становится на колени. Без боязни возносит она молитву богоматери: пусть пресвятая дева пошлет ей силу оставаться чистой. Без боязни поверяет она свои самые сокровенные мысли старому священнику за деревянной решеткой. Смирись! Ведь он — ухо спасителя, ты можешь смело сказать ему всё. Нецеломудренные мысли, они так часто приходят ей на ум… «Молись, дочь моя, молись усердней!»

Соня любит эту маленькую тихую часовню и всё же вздыхает с облегчением, когда выходит из нее. Ведь часовня создана человеческими руками, а здесь кругом дом божий. Здесь, в этом светлом бескрайнем просторе, — ее истинная родина. Небо с летящими по нему облаками — это алтарь, перед которым сердце ее само собой раскрывается. Здесь ей дышится легко и радостно. В семнадцать лет она страстно желала уйти в монастырь, но мать с такой горячностью воспротивилась этому, что она волей-неволей принуждена была уступить. Теперь Соня улыбается, вспоминая об этом. У нее не хватило бы сил, нет, нет! Только она одна знает, как она слаба. Ах, как жалок человек!

Теперь поет уже не один жаворонок, теперь их бесчисленное множество. Ветер клонит траву до самой земли.

Соня снова идет по лестнице и опять думает о Жаке. Будь он здесь, она сказала бы ему несколько добрых слов. Вчера вечером она обидела его. И пока она с раскаянием в сердце медленно спускается по бесконечным ступеням, она думает о том, что вчера они по-настоящему поссорились.

Как это началось?

Она спросила Жака, какая, собственно, у него цель в жизни. И Жак ответил, что его цель — стать миллионером. Сказав это, он улыбнулся. Очевидно, он шутил.

«Сделаться миллионером? Разве это цель?» Она вся вспыхнула. Разумеется, он шутит. Но разве можно так жестоко шутить? Он должен почувствовать, что его легкомыслие оскорбляет ее. Но Жак пожал плечами и заявил, что ответил совершенно серьезно. Может быть, он хотел ее подразнить? Похоже на то. Он заговорил о том, что богатым и неимущим трудно. Пожалуй, даже невозможно понять друг друга. «Вот я, например, — сказал он и снова улыбнулся, — у меня денег нет». А затем прибавил, что поэтому он не может позволить себе иметь идеалы, в противоположность ей, происходящей из состоятельной семьи. И сказал очень горькие для нее слова: сказал, что если бы она была маленькой швеей, с заработком в шестьдесят крон в месяц, то она, вероятно, поняла бы его гораздо скорей. Тогда она рассердилась, по-настоящему рассердилась!

Плохо же он о ней думает!

Если бы она была бедной швеей, она и тогда была бы верна своим идеалам. Она сказала ему, что он сделался легкомысленным, циничным, что она не узнаёт его. Просто ужасно, что с ним сталось за последние два года! Он стал эгоистом, думающим только о том, как бы пожить в свое удовольствие. И затем она сказала ему, — конечно, она не должна была этого делать: «Самое скверное, что вы с такой удивительной легкостью прибегаете ко лжи».

Тогда Жак встал и ушел. С ужасом смотрела она на его бледное, искаженное лицо.

Соня остановилась и оглянулась кругом. Если бы он пришел сюда! Она должна сказать ему несколько слов. Ведь это всё гордыня, — присваивать себе право быть судьей над другими.

Соню охватила тревога. Куда исчезло дивное спокойствие раннего утра! Прежние мысли снова начали мучить ее…

XXIII

Соня идет между виноградниками. Она внимательно смотрит под ноги и старается не наступать на муравьев и жуков. Каждое существо, даже самое маленькое, — божье создание. Солнце начинает уже припекать. Тощий ослик взбирается по тропинке с бочонком воды на спине. У него кроткие, красивые глаза, из которых на нее изливаются мир и тишина.

Очень трудно (быть может, это самый трудный жребий на свете) быть молодой девушкой; во всяком случае, трудно быть Соней Ипсиланти. Нелегко жилось Соне в ее юные годы, ужасной мукой было созревать и делаться знающей. Она хотела бы думать только о чистом и прекрасном! Когда она в семнадцать лет начала догадываться о тайнах жизни, она заболела от отвращения и стыда. Ужас перед жизнью охватил ее. Тогда-то и проснулось в ней желание уйти в монастырь. Она отстранилась от своих подруг. Все они были чувственными созданиями, бесстыдными и испорченными. Их испорченность доходила до того, что они хвастали друг перед другом своей грудью и ощупывали друг друга. О, они были совершенно бесстыдны! Соня сделалась недоверчивой и стала презирать, людей. Кругом не было никого, кто мог бы внушить ей настоящее уважение. Как глупы и пусты были эти люди! Своим ничтожеством они вызывали просто смех. Говорили ли они когда-нибудь о великих мира сего, которым можно подражать как образцу, о философах и поэтах, о чудесах творения? О нет, никогда! Они говорили о деньгах, о ценах на вино, о пирогах. Они были пошлы, глупы и грубы.

Здесь в городе у нее раньше были две близкие подруги. Но после возвращения сюда она решительно порвала с ними. Одна из них была Антония Роткель, девушка болезненная и чувствительная. Они много музицировали вместе. Но после своего возвращения Соня с первых же слов поняла, что Антония сделалась поверхностной и тщеславной. Второй подругой была Ютка Фигдор, которую она раньше горячо любила. В первую же минуту их свидания Ютка рассказала, что у нее есть возлюбленный, женатый человек и что самое интересное на свете — это чувственные переживания. «А как ты, Соня?» Нет, лучше оставаться одной!

А ведь у нее и в самом деле никого не осталось в этом городе. Вот теперь она потеряла еще и Жака. И ей особенно обидно, что и в нем она обманулась. Любила ли она Жака? Да, когда-то это было. Она любила его. А теперь? Нет, нет! Она может любить только человека, который поведет ее вверх, к совершенству, куда она не может прийти одна, своими силами. Но ей всё-таки хотелось, чтобы Жак любил ее как прежде, любил ее так, как любит Янко. И даже больше! Еще больше!

Есть очень хороший способ прогнать глупые фантазии. Слышишь, Соня? Для этого нужно работать, как работают крестьяне на виноградниках. Их не осаждают ненужные мысли.

Придя домой, Соня под палящим солнцем принялась полоть сорняки на клумбах. Мухи совсем замучили ее, — ведь Соня не в состоянии убить ни одну тварь, — пот лил со лба. Очень хорошо, как крестьяне на виноградниках… Она стояла на коленях, и камешки посыпанной гравием дорожки больно впивались ей в ноги. Еще не было десяти, она будет работать, пока не пробьет двенадцать. Пусть болит спина!

Янко нашел ее копающейся в земле, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами.

— Добрый день, Соня! — удивленно воскликнул он. Соня бросила на него беглый взгляд.

— Добрый день, Янко, — сказала она, не отрываясь от своего дела. — Не сердитесь на меня, Янко, что я продолжаю работать.

— Чего ради вы себя мучите, Соня? Это могли бы сделать и ваши слуги!

Он с восхищением смотрел на прелестную, стройную и белую шею Сони, покрытую крошечными золотистыми волосиками, и плавную линию округлых плеч.

— Я работаю, чтобы не допускать в свою голову глупых мыслей, Янко, — ответила Соня, стоя перед ним на коленях. — Имеете ли вы понятие о том, какие глупые и скверные мысли могут приходить в голову молодой девушке?

— Только не вам, Соня!

— Почему не мне? Почему я должна быть исключением? Нет, я совершенно такая же, как другие, совершенно такая же, только хочу казаться лучше.

Она покраснела без всякой видимой причины, и Янко нашел ее смущение очаровательным.

На несколько мгновений Соня оторвалась от своей работы.

— Вы сегодня уже виделись с Жаком? — спросила она, нахмурив лоб. — Мы с ним вчера поссорились, вернее — я его обидела. Я откровенно признаю это и очень хотела бы, чтобы он об этом узнал.

— Жак не злопамятен, Соня. Он ни на кого не может долго сердиться. Вы это знаете.

Соня нахмурилась. Ни на кого? Она не «никто». Было бы обидно и для нее и для него, если бы он так быстро простил ей. И она усердно продолжала работать.

«Боже мой, — думал Янко. — Если б она позволила прикоснуться к ее руке. Если б у меня хватило смелости взять ее за руку!»

XXIV

Жак целый вечер спорил с Феликсом о существовании бога и о жизни и вернулся к себе в гостиницу очень поздно. Не успел он войти в комнату, как Франциска вполголоса спросила через дверь, может ли она побеспокоить его на несколько минут. И, не дождавшись ответа, Франциска вошла в комнату.

— Надеюсь, вы не сердитесь на меня? — спросила она, бросив на него быстрый испытующий взгляд. — Я была очень невежлива с вами, я знаю. Но вы посмотрели на меня так странно! — Она близко подошла к Жаку. — Ну что же, не сердитесь?

Жак вовсе не забыл ее тогдашнего глупо-надменного вида, но сегодня он был весел и настроен миролюбиво.

— Может быть, вы были переутомлены? — сказал он, улыбаясь в знак примирения.

Да, она была утомлена, и вообще она иногда не умеет владеть собой. Такой уж несчастный у нее характер. Сегодня, конечно, слишком поздно, чтобы разговаривать. Она пришла только затем, чтобы сказать ему, что завтра утром она переезжает к себе в усадьбу. Ей страшно подумать, как там будет скучно.

— Вы будете меня навещать? — спросила она. — Ведь вы на меня больше не сердитесь? Я буду паинькой. Не сердитесь? Да? Когда же вы придете?

— Ну, скажем, послезавтра, в шесть часов.

Жак сдержал слово. Через день, около шести часов вечера, он пришел на «Турецкий двор». Франциска была в превосходном настроении.

— Как чудесно, что вы пришли! — радостно воскликнула она. — Я вчера чуть не умерла со скуки. Простите мне мой костюм. Это от жары я так оделась. Я сегодня с семи часов утра хлопочу по хозяйству.

На ней было легкое розовое кимоно, на ногах желтые шелковые, немного стоптанные туфельки. Лицо ее пылало, и сегодня волосы решительно отказывались подчиняться ей: напрасно она обеими руками старалась их пригладить.

Жак нисколько не интересовался «примитивным сельским хозяйством», но вежливость обязывала его хотя бы мельком заглянуть на скотный двор и на конюшню. Там стояли коровы, стояли дюжие битюги, которые привозили из леса тяжелые возы с дровами.

— Ну что, разве они не красавцы? — спросила Франциска, преисполненная гордости.

Всё это принадлежит ей. Теперь всё будет вычищено и побелено. Дом и ставни будут заново выкрашены. Она, наверно, продаст усадьбу. Нужно, чтобы у дома был более привлекательный вид. В сарае были сложены железные трубы. Эти толстые трубы вдруг заинтересовали Жака. В первый раз лицо его оживилось.

— Что это за трубы? — с удивлением спросил он. — Откуда они здесь?

— Ах эти? Они, должно быть, предназначались для нового колодца, который хотел вырыть отец, — ответила Франциска.

Подошла Лиза, служанка, с вытянутым обветренным лицом, и сказала, что чай готов.

Жак и Франциска сидели за чаем в комнате Маниу с оконными нишами глубиной почти в метр. Франциска отбросила назад рукава кимоно, чтобы удобнее было разливать чай, и Жак восхищался ее смуглыми сильными руками.

— Кимоно чудесно идет вам, Франциска, — сказал он, бесцеремонно оглядывая ее сверху донизу. — Оно прекрасно обрисовывает вашу фигуру.

Но Франциска боялась, что кимоно ее полнит.

— Вы хотите услышать комплименты? — Жак положил руку на талию Франциски. — У вас фигура, как у семнадцатилетней. Но послушайте, Франциска, вы серьезно хотите продать усадьбу? Я покупаю ее.

Франциска громко рассмеялась. Жак в роли крестьянина! Представить себе только этого изящного молодого человека в лакированных туфлях на телеге с навозом!

— Ну, а сколько вы предлагаете? — спросила она, полушутя.

— Ну что же, я дал бы двадцать тысяч крон, — серьезно ответил Жак.

Это, конечно, было предложение, о котором вообще не стоило и говорить. За один только лес, — а он был довольно большой, — без усадьбы, без лугов и полей, дадут по крайней мере тридцать тысяч крон. Меньше чем за пятьдесят тысяч Франциска и не думает уступать усадьбу.

— Может быть, я снова привыкну к лесу, как знать, — сказала она.

Тогда Жак сделал другое предложение:

— Заключите со мной по крайней мере договор, который предоставил бы мне право быть первым покупателем на тот случай, если вам сделают какое-нибудь серьезное предложение.

Чего он хочет? Франциска усиленно соображала. Она была подозрительна и всегда боялась, что ее хотят перехитрить. Нет, никогда! Зачем ей себя связывать! Да кроме того, она пока и не думает продавать усадьбу.

— Отец оставил мне столько денег, что я годы могу жить без всяких забот. Мне нечего спешить.

Жак казался задумчивым и рассеянным. От его хорошего настроения не осталось и следа. Он молча выпил чашку чая и раскрошил кусочек печенья. После долгого молчания он пристально посмотрел Франциске в глаза и сказал, особенно подчеркивая слова:

— Обещайте мне хоть одно, Франциска, — вы не продадите ни усадьбы, ни леса, не предупредив меня об этом. Ни усадьбы, ни леса, понимаете! Это обещание ничего вам не стоит. Но оно может оказаться более в ваших интересах, чем вы думаете. Больше я вам ничего не скажу.

Франциска была смущена и встревожена. Чего ему надо? Что ему за дело до этого леса, до этой усадьбы? Он подружился с ней так, как будто это вышло само собой, но она заметила, что он преследует какие-то тайные цели. Франциска не так глупа! Она покачала головой.

— Я не понимаю вас, Жак, — взволнованно сказала она. — Вы становитесь всё загадочней. Вы говорите теперь со мною так же, как говорил отец, когда намекал на какие-то таинственные дела, связывавшие его с вами. Почему вы не говорите со мной откровенно?

Жак взглянул на нее и улыбнулся. Он встал, закурил папиросу и несколько минут расхаживал по комнате. Потолок был так низок, что он почти касался его головой. Жак улыбнулся, сморщил лоб, затем рассмеялся, остановился перед Франциской и бросил папиросу в окно.

— Ну хорошо, — сказал он, снова садясь за стол. — Я буду говорить с вами теперь вполне откровенно — насколько это возможно. Слышите, Франциска, насколько это возможно! А вы будете молчать о том, что я скажу, я это знаю, так как это в ваших же интересах. Заметьте, наши интересы очень тесно связаны. Слушайте…

Жак понизил голос, и Лиза, с любопытством подслушивавшая у двери, не разобрала больше ни одного слова.

Миша прошел мимо окна. Франциска крикнула ему, чтобы он перенес на сеновал сложенные в сарае железные трубы.

— В сарае они мешают пройти. Лиза, помоги Мише, трубы тяжелые.

Затем Франциска закрыла окно.

— Они говорят об усадьбе! — сказала Лиза Мише.

О, Миша хорошо знает всё это! Молодой господин Грегор всё время охаживал старого Маниу, и они постоянно шептались. Миша часто видел его в последнее время разгуливающим в лесу, он там всё что-то выискивал. Может быть, Жак хотел купить лес из-за дубильной коры? Случайно встретив Мишу, Жак долго говорил с ним о новых способах дубления. И чему только не учат теперь в школах! Миша и Лиза нарочно гремели трубами. Пусть Франциска слышит, что они работают.

Франциска приказала подать ужин. Но и после ужина молодой господин Грегор остался в усадьбе. Франциска отослала Лизу спать:

— Ты можешь идти к себе. Мне еще нужно поговорить по делу с господином Грегором.

Лиза еще долго слышала, как они разговаривали. Потом она заснула, а когда проснулась, услышала, что Франциска тихонько смеется. Затем она взвизгнула, а господин Грегор громко расхохотался. Лиза снова заснула. И когда проснулась вторично, оттого что ей на лицо вскочила мышь, в доме было совершенно тихо. Вероятно, гость уже ушел. Но вдруг она услышала, как заскрипела входная дверь. И когда она выглянула в окно, — для этого ей не нужно было даже вставать, — она увидела Франциску и молодого господина Грегора, освещенных луной.

— Совсем светло, — звонким голосом сказал господин Грегор, — через час я буду дома!

Франциска была бледна, и глаза ее блестели. Так казалось при свете луны. Волосы были как будто еще более растрепанны, чем днем. И как странно звучал ее голос: точно она плакала.

— Покойной ночи, Франциска!

— Покойной ночи!

Франциска осталась на месте. Но затем вдруг что есть духу побежала за Жаком. Лишь через полчаса вернулась она домой. Она казалась еще бледнее, чем раньше.

На следующее утро Жак послал длинную телеграмму в Берлин.

— Послушай, Ксавер, — сказал он, возвратившись в гостиницу, — я жду телеграммы из Берлина. Немедленно принеси ее мне в комнату. Если я буду спать, разбуди меня. Мы всю ночь сидели в «Парадизе». Ну и кабачок! Купи-ка его, у него есть будущее.

Под вечер был получен ответ из Берлина. Жак отлично выспался. Он сейчас же спустился к Корошеку.

— Послушайте, в четверг ко мне приезжает из Берлина мой компаньон, банкир Альвенслебен. Лучшую комнату и самое внимательное обслуживание! У этого господина собственная вилла, два автомобиля, и он очень избалован. Понимаете? И пожалуйста, уберите из комнаты все олеографии и особенно гипсовые фигуры. Вот так, дорогой господин Корошек.

Затем Жак опять пошел на «Турецкий двор». Франциска ждала его у ворот.

— Телеграмма из Берлина пришла только час назад, Франциска, — сказал Жак. — Он приезжает в четверг вечером. Я дам тебе точные инструкции.

— А ты приготовил наш договор? — спросила она.

— Да, вот он.

Франциска взяла у Жака вечное перо и подписала договор.

— Да ты прочитай его по крайней мере!

— Нет! — Франциска наклонилась к плечу Жака, прошептала что-то и вдруг укусила его за ухо так, что он вскрикнул. — Всё мое недоверие к тебе прошло. И никогда, никогда больше не вернется!

Ухо у Жака ныло. «Не так-то просто будет с ней!» — подумал Жак, но рассмеялся.

Подали ужин. Франциска сегодня была в вечернем туалете, точно собиралась на бал.

— Иди спать! — прикрикнула она на Лизу.

И опять Лиза слышала, как они смеялись и болтали. Франциска хихикала и взвизгивала. Но любопытная Лиза не могла ничего разобрать и, как ни крепилась, в конце концов заснула. На этот раз она не слыхала, как Жак ушел из усадьбы.

XXV

Альвенслебен младший прибыл точно в четверг. Жак поехал его встречать в Комбез, а Корошек от усердия едва не слетел с лестницы, когда коляска остановилась перед «Траяном». Белоснежный, точно высеченный из глыбы сахара, вышел берлинский господин из коляски. Корошек был ошеломлен. Берлинский банкир, которого он представлял себе толстым, жирным, с блестящей лысиной, оказался молодым человеком, едва ли старше Жака, тонким, гибким, с бледно-голубыми глазами. Когда прибывшие вышли из коляски, Корошек долго искал чего-то в экипаже, но нет, там ничего не было. Господин Альвенслебен приехал без шляпы. Этот элегантный молодой человек, очевидно, так и приехал из Берлина в Анатоль без шляпы. У него была совершенно гладко остриженная голова, и только на темени слегка вились плойки светлых волос.

Жак и его гость обедали в красной комнате. Молодой господин из Берлина кушал с изумительным аппетитом, но пил только содовую воду. Никакого вина, ни рюмочки. Уж эти богачи! Вечно боятся за свое здоровье. Ксавер навострил уши, но господа говорили только на самые общие темы: о Берлине, о политическом положении, о знакомых.

После обеда они отправились в комнату Жака и долго беседовали о чем-то вполголоса. Жак показывал свои чертежи и зарисовки местности, излагал планы и предложения. Теперь видно было, как много он поработал.

— Отец хотел уже прекратить все переговоры, — сказал Альвенслебен младший, — не легко было его переубедить. Он стареет, и ему порой не хватает смелости. Так вы думаете, что эта девица Маниу продаст свою усадьбу за сорок тысяч крон?

— Она будет счастлива от нее отделаться. Она просила меня похлопотать, чтобы ей дали пятьдесят тысяч. Но вы, пожалуй, уговорите ее продать и за сорок.

На следующее утро, в семь часов, Гершун уже ждал со своей коляской у подъезда «Траяна».

— Ну, Гершун, теперь ты должен показать нам достопримечательности Анатоля! — сказал Жак так громко, чтобы все могли слышать.

Но, бог мой, неужто молодой господин из Берлина хочет ехать без шляпы?

— Шляпу, господин! — крикнул Корошек. — Возьмите шляпу, с вами может случиться солнечный удар!

Альвенслебен не понял его.

Коляска нерешительно двинулась по городским улицам. Достопримечательности? Гершун в смущении ерзал на козлах.

— Вези нас в Дубовый лес, там прохладней! — крикнул Жак.

А когда они проезжали мимо «Турецкого двора», Жак приказал остановиться:

— А не попросить ли нам у Франциски Маниу по стакану молока?

Несмотря на ранний час, Франциска уже закончила свой туалет. Она опять чуть-чуть перестаралась надушиться. Смущенно поклонившись Альвенслебену, она не спускала глаз с его лица. Лизу послали за молоком.

Альвенслебен сейчас же заговорил о деле. Он не привык тратить свои слова понапрасну. Там, в Берлине, у них нет для этого времени. Он интересуется ее усадьбой; короче говоря, он предлагает Франциске сорок тысяч крон наличными. Она может немедленно получить чек. И Альвенслебен вытащил из бокового кармана толстое позолоченное вечное перо.

Франциска улыбнулась и немножко скривила рот. На лице ее появилось смущенное, почти глупое выражение. Она с улыбкой покачала головой. Не говоря ни слова, она дала понять, что не согласна.

Альвенслебен выпил глоток молока. Он похвалил молоко — оно было и в самом деле отменным — и увеличил предлагаемую сумму на пять тысяч. Он не хочет терять время.

— Ваш лес по своему составу, надо признаться, великолепен. Но подумайте, сударыня, в каком глухом углу находится ваше имение!

Франциска снова покачала головой.

— Я вообще не продаю его, — решительно ответила она. Альвенслебен беспомощно взглянул на Жака. Жак вскочил с места в сильном волнении.

— Как? — Он даже позабыл о вежливости. — Вы вдруг, оказывается, вообще не хотите продавать? А еще третьего дня вы заявили мне, что обязательно продадите усадьбу, и господин Альвенслебен приехал сюда по моему телеграфному вызову. Подумайте, что вы говорите!

Франциска опустила голову и закусила губу. Затем она сказала:

— Я этой ночью видела во сне отца, и он запретил мне продавать усадьбу. Значит, я не буду ее продавать. Но, может быть, вы сделаете мне какие-нибудь другие предложения?

И на этом она заупрямилась. Как ни уговаривал ее Альвенслебен, сколько ни величал «сударыней», она не меняла своего решения.

Жак сделал ему знак, и Альвенслебен встал.

— Госпожа Маниу, — сказал Жак многозначительно, — вы привыкли к тому, что здешние люди торгуются неделями. Поэтому я должен вас предупредить, что если господин Альвенслебен закроет за собой дверь, то он уж больше сюда не вернется.

У Жака был чрезвычайно рассерженный вид. Франциска молчала.

— Мне очень жаль, что господин понапрасну проделал такое долгое путешествие, — сказала она наконец, не поднимая глаз.

Мужчины вышли.

— Вот каковы здесь крестьяне! — воскликнул Жак в бешенстве, когда они проходили через двор. — Вы видите теперь сами. Но завтра она будет разговаривать совсем по-иному, она хочет поторговаться, вот и всё.

— Кстати, вы оказались правы, Грегор, — в ней явно есть что-то патологическое, — сказал Альвенслебен.

Банкир отложил свой отъезд и на следующее утро вместе с Жаком снова отправился в усадьбу Маниу. Но Франциска с прежним упорством повторила, что она не хочет продавать. Они могут арендовать у нее усадьбу, если хотят, и заключить договор. На этом она уперлась.

Упрямство Франциски рассмешило Альвенслебена; он расхохотался:

— Арендовать! Слышите, Грегор, эта крестьянка всю ночь ломала себе голову, пока не напала на слово «арендовать»! Но у меня нет ни малейшего желания торчать еще в этой ужасной дыре. Попытайте вы теперь свое счастье, и если она не захочет продавать, тогда арендуйте усадьбу. Может быть, кто знает, это даже лучше? У нас с вами до вечера еще достаточно времени, чтобы обсудить точно условия, и вы мне протелеграфируете в Берлин.

Вечером Альвенслебен уехал.

— Всё сошло хорошо, господин Грегор? — с любопытством спросил Корошек, когда Жак вернулся из Комбеза.

— Всё сошло превосходно, благодарю!

Жак сиял.

Через несколько дней он послал Альвенслебену проект арендного договора. Госпожа Маниу, к сожалению, была упрямее, чем когда-либо. Что-то заставило ее насторожиться. Может быть, отец когда-нибудь сделал при ней неосторожное замечание. Вероятно, за ней сейчас стоит какой-то адвокат; это ясно видно из осторожной формулировки договора. Жак советует поспешить, потому что если в это дело всунут нос адвокаты…

Альвенслебен прислал подписанный договор с обратной почтой. Теперь Жак действительно был в отменном настроении. Ежедневно он уходил из гостиницы рано утром и возвращался лишь к ночи.

— Завтра вечером приезжает молодой инженер, — сказал он Корошеку, — господин Майер из Бреслау, и с ним два монтажника. Монтажникам можете дать комнаты попроще.

Корошек выкручивал шею, чтобы заглянуть в лицо Жаку. Что это творится здесь? Уж этот мне господин Грегор!.. С самого начала он делал какие-то таинственные намеки, затем приехал банкир из Берлина, который путешествует без шляпы, а теперь еще инженер с двумя монтажниками!.. Образцы разных горных пород заполнили всю комнату. Наверное, открыли железо или серебро, а может быть, золото? Господи боже! Ксаверу поручено было навострить уши, и он их навострил. Ведь Жак часто обедал теперь с Янко в красной комнате. И Ксавер услышал, что в горах в лесу будет построен лесопильный завод для использования ценных пород дерева, но лесопильный завод — это не главное, главное — строительство химической фабрики для выработки дубильных веществ. А пока что они роют колодец, им нужна хорошая вода, — плохая вода портит котлы паровых машин.

Из Станцы с грохотом катили подводы, нагруженные всякой всячиной: трубами, жердями, цепями, железными балками, а на некоторых возах были такие тяжелые машинные части, что нужно было впрягать по шести волов. Эти подводы никогда не проезжали через Анатоль; они ехали по другой дороге, прямо лесом в усадьбу. Здесь они исчезали за воротами со всем своим грузом, а ворота усадьбы теперь всегда были плотно закрыты.

Но лесоторговец Яскульский заявил, что все эти россказни о лесопильном заводе и фабрике дубильных веществ просто плутни. В Дубовом лесу нет никаких ценных пород дерева, перевозка которых могла бы окупиться. То же и с дубильными веществами! Ведь Яскульский — специалист по лесу!

— Что, собственно, ты собираешься строить, Грегор, там в лесу? — бесцеремонно спросил он как-то вечером Жака, когда тот ужинал в «Траяне».

Жак поднял голову и недружелюбно посмотрел на Яскульского. Его раздражало, что этот нахальный мужик говорит ему «ты».

— А какое вам до этого дело?

— Что это будет? Лесопильный завод? Фабрика дубильных веществ? Это мне ты хочешь втереть очки?

— Не суйте ваш нос в то, что вас не касается, — отрезал Жак.

Яскульский раскатисто захохотал.

— Не груби, сынок! Поди-ка сюда, выпьем по стаканчику!

Яскульский, которому принадлежала половина города, был самым любопытным человеком во всем Анатоле. С раннего утра и до позднего вечера он переходил из трактира в трактир и знал всё. На другой день он встретил Мишу, тот сидел на возу дров.

— Эй, Миша! — закричал Яскульский и схватил лошадь под уздцы, чтобы Миша не мог от него улизнуть. — Как поживаешь, Миша? Вот получай крону на выпивку. Как там у вас дела с лесопильным заводом? А колодец готов уже?

— Всё еще роют!

И Миша сообщил, что колодец роют в том самом месте, где его рыл и Маниу. Только теперь эти немцы работают электричеством. Они проложили провода до самого леса. Роют колодец машиной; бур, которым они работают, высотой с человека. Сколько же он весит? Его притащили на шести волах. Яскульский смеялся.

— Молодчина этот Грегор! — воскликнул он. — Он наврет вам с три короба!

Врет ли молодой господин Грегор или не врет, это мало тревожило Мишу. Самое главное, что усадьба всё еще принадлежала Франциске. Однако, увидев этого иностранца, одетого во всё белое, Миша решил, что дело плохо: тот, наверно, выставит его из усадьбы.

Яскульский часто бродил вокруг «Турецкого двора», но он слышал только, как ухал копер и грохотали трубы. Где-то стучали по железу.

— Ах, чтоб его черт побрал!

XXVI

— Вы представить себе не можете, как меня беспокоит Соня! — воскликнула госпожа Ипсиланти, когда Жак неожиданно повстречался с ней на площади среди базарной сутолоки; на баронессе была кокетливая красная соломенная шляпка с бледными розочками, и одета она была как семнадцатилетняя девушка. — Вы и не подозреваете, какая она сейчас стала невыносимая! Но больше всего меня беспокоит то, что она становится всё более скрытной. Я прошу ее: «Говори откровенно, дитя мое, доверься твоей матери! Ты знаешь, что ты можешь мне всё сказать». Но Соня молчит, она ходит по дому, как лунатик. Когда к ней обращаются, она ничего не понимает. Люди слишком много разговаривают, утверждает она. Нужно молчать, чтобы услышать внутренний голос. Но что это за внутренний голос? Ах, Жак, если бы вы знали… — Госпожа Ипсиланти вздохнула и попробовала масло у одной из крестьянок. — Нет, подождите, Жак, не убегайте. О, эти крестьяне, они считают нас, горожан, за круглых дураков! Подкрашивают масло, чтобы оно казалось жирнее. Ах, Жак, с вами я могу говорить откровенно… Вы такой благоразумный молодой человек. Я только тогда могла бы спать спокойно, если бы знала, что Соня устроена прочно. Ведь я мать, поймите меня, только мать! Я говорю Соне: «Выходи замуж, и пусть у тебя будут дети, тогда все глупые мысли оставят тебя в покое». Но в ответ на это Соня начинает пристально разглядывать меня, точно сомневается в моем рассудке. Убегает из комнаты и хлопает дверью. Вот она какая! Страшно несдержанная. А затем раскаивается и целует меня. Ведь она, в сущности, ангел, хотя у нее и есть дурные привычки. Что-то с нею будет? Ведь я каждый день могу умереть — вы знаете, какое у меня сердце… Ведь все мы люди! Откровенно говоря, Жак, вначале я была не в восторге от вашего друга Янко, но скажите сами, какие надежды могут быть, в конце концов, у молодой девушки в этом городе? Ах, боже мой, мне с Соней следовало бы путешествовать посещать курорты! Вот там она могла бы сделать партию, настоящую партию! Но как я могу уехать отсюда? Вы знаете, я связана по рукам и по ногам нашим дорогим больным. Борис… он, казалось, был раньше очень заинтересован Соней, но теперь он так далеко отсюда. А в Лондоне у него, говорят, связь с настоящей принцессой! Перед Борисом, конечно, широкая дорога. Он будет посланником, министром иностранных дел, помяните мое слово! А всё-таки, скажу вам, я не знаю, что о нем думать. В нем есть какой-то сердечный холод, он какой-то черствый. В сущности, Янко мне приятнее — он добрее, отзывчивее. Мать должна обо всем подумать, Жак! Янко, может быть, и не идеал супруга, но где вы его найдете в наши дни? Янко легкомыслен, делает много глупостей, конечно, но это понемногу уладится. О, скольких Янко знала я в моей жизни! Все они становятся со временем прекрасными мужьями. У Янко в свое время будет состояние, и Соня проживет без забот. Да в конце концов он и карьеру сделает. Хочет он того или нет, он всё-таки Стирбей, и этим всё сказано! Он будет командиром полка, а может быть и генералом… Ах, Жак, сколько уже дней мы вас не видим! Обещайте мне завтра же прийти к нам. Обещаете? Вы пользуетесь влиянием на Соню. Постарайтесь образумить ее. А скажите, что с Янко в последние дни? Ни одного разумного слова не скажет. Говорят, он опять задолжал. Вексель? О боже мой, повлияйте на него в хорошую сторону, Жак! Он должен просто погасить этот вексель и наконец остепениться…

В конце концов Жаку удалось вырваться. Улыбаясь, шел он по дороге к Дубовому лесу. «Он должен просто погасить этот вексель», — великолепно сказано! Даже Янко смеялся, когда Жак повторил ему вечером эту фразу, хотя у Янко было отчаянное настроение. Марморош из земельного банка на этот раз был неумолим. Он хочет затянуть петлю на шее Янко. От него пощады не жди, Жак! На беду отец Янко был так болен, что к нему невозможно было обратиться. Янко надо было как-нибудь вывернуться, и он сообщил Жаку возникший у него план. Жак нашел этот план превосходным.

— Неплохая мысль, не правда ли?

— Прекрасная идея! Я всегда говорил тебе, что совершенно безразлично, будет ли в галерее висеть двумя картинами больше или меньше. Не забудь только маленького Остаде: «Танцующие крестьянки», слышишь?

— Нет, нет, ни в коем случае! А теперь, Жак, давай выпьем за удачу этого плана.

На следующее утро Янко взял отпуск на неделю «для приведения в порядок своих финансовых дел» и вечером выехал из Анатоля. С ним был маленький ручной саквояж и довольно объемистый пакет, обвязанный крепким шпагатом. Янко ни с кем не попрощался, он просто исчез. Ровно через неделю он вернулся. Жак ждал его в «Траяне». И действительно, перед гостиницей остановилась коляска.

Жак испугался, когда Янко вошел: он был бледен, как только что выбеленная стенка. Очевидно, Янко не спал несколько ночей и еле держался на ногах. Да, вот каким он вернулся! Жак предвидел самое худшее.

— Ксавер, давай обед!

До Вены всё шло хорошо. Продавец картин, с которым отец Янко всю жизнь поддерживал связь, без всяких затруднений дал ему под залог трех картин десять тысяч крон на три месяца. Ну, значит, всё хорошо, всё прекрасно.

— Стакан вина, Жак!

Но в Вене Янко пришла несчастная мысль испробовать наконец свой любимый план, испытать счастье в игре. Ведь он выработал свою особую систему! Он отправился в Будапешт, — там у него много друзей, и они повели его в игорный клуб.

— Я играл точно в каком-то трансе, — рассказывал Янко. Сперва он поставил на номер двадцать один. Почему он так сделал? Очень просто: Соня стояла рядом с ним и шепотом подсказала ему это число. Кроме того, день рождения Сони двадцать первого августа. Шарик покатился и остановился на номере двадцать первом. Соня сказала: «Поставь еще раз на этот же номер». И хотя это покажется почти невозможным, однако шарик снова остановился на номере двадцать первом. Тогда Соня сказала: «Бери деньги». Ведь он сдуру поставил бы и в третий раз на двадцать первый. Он увеличил ставку до тысячи крон и за пять минут выиграл кучу денег. «Выйди в сад», — шепнула ему тихонько Соня, и он пошел в сад.

Там она шепнула ему число восемь, и он продолжал играть. Иногда он проигрывал, но большей частью все цифры, которые подсказывала ему Соня, были счастливыми.

— Публика вокруг стала удивляться, — самодовольно добавил Янко.

В конце концов он выиграл довольно большую сумму. Сколько там было, он уже теперь не помнит, но, разумеется, из этих денег он мог бы уплатить все свои долги, и у него осталось бы еще несколько десятков тысяч. Но он был так глуп, что не уехал сейчас же, хотя Соня и настаивала на этом. На следующий день он играл вяло, без всякого вдохновения. Соня больше ничего не шептала ему. Но он всё-таки продолжал играть; он решил сорвать банк. К вечеру он проиграл все деньги дочиста. Друзья купили ему билет на поезд.

— И теперь у меня в кармане нет ни гроша. Последнюю крону я отдал носильщику.

Янко чуть не плакал. Лицо его приняло жалобное выражение. Однако пил и ел он с большим аппетитом.

Жак взглянул на него и не в состоянии был удержаться от смеха.

— За твое здоровье, Янко! — воскликнул он. — Хоть ты вернулся и без денег, но всё-таки здоровым и бодрым. Хуже было бы, если б ты сорвал банк, а на обратном пути тебе отрезало бы ноги при какой-нибудь железнодорожной катастрофе.

Тут и Янко рассмеялся.

XXVII

Жак любезно улыбался; он старался сохранить прежние уверенные манеры, но всё же от Корошека не ускользнуло, что в последние недели Жак сильно переменился. Там, в лесу, работа, по-видимому, шла не так, как следовало. Яскульский выведал, что там уже выкопали колодец глубиною более чем в сто метров, но всё еще не добрались до воды. Из Берлина одна за другой шли телеграммы. Жак с досадой и раздражением вскрывал их, бегло проглядывал, и его взгляд становился упрямым и холодным. Как-то раз он неожиданно наткнулся в коридоре на Ксавера; Жак вздрогнул и отскочил, — он сделался нервным.

Да он, как видно, немного закутил, этот молодой господин Грегор! Почти каждую ночь возвращается в гостиницу под утро. Корошек слышал, как заливался звонок у входной двери. Коридорный — сонная тетеря, вечно его не добудишься! Молодые господа теперь проводили время в «Парадизе» у Барбары. Корошек никому не хочет вредить, но ведь всем известно, что эта Барбара была прежде в публичном доме в Белграде. Яскульский клялся, что встречал ее там. Тогда ее звали Лола, и она была, по его словам, «бешеной девчонкой».

Нет, Жак теперь совсем не был похож на прежнего Жака. Соня тоже заметила перемену; лицо его вытянулось и стало суровым, а иногда вид у него был совершенно растерянный.

— Что с вами, Жак? — спросила Соня. — У вас заботы? Вы за последнее время что-то побледнели.

Жак качал головою и старался казаться равнодушным.

— Прошу вас, Соня, не будем говорить обо мне. Когда-нибудь я вам всё расскажу, и, может быть, очень скоро.

— Жаль, что вы больше не откровенны со мной, как раньше. Он страдает, что-то его мучит, почему же он молчит? Голос Сони звучал ласково.

Утро. Одиннадцать часов. Светит солнце. Корошек стоит у подъезда гостиницы. Он видит, как Рауль Грегор идет через рыночную площадь с толстым, потертым, совсем порыжевшим кожаным портфелем под мышкой. Рауль направляется прямо к «Траяну», и Корошек уже издали отвешивает ему глубокий поклон. Он знал Рауля по бесчисленным собраниям и конференциям. Нечего и говорить, что Корошек состоял членом всех солидных клубов и обществ, — из деловых соображений, — и во всех этих клубах и обществах Рауль был председателем или вице-председателем, а если не председателем, то уж, конечно, ответственным секретарем или казначеем. Корошек питал к Раулю большое уважение, даже величайшее уважение. Рауль умел быстро разобраться в любой ситуации и всегда давал нужный совет. Трудно себе представить, как сложно в наше время жить на свете! Постоянно возникают вопросы о праве, о компетенции, о подведомственности и бог весть еще о чем! И каким красноречием обладал этот адвокат! «Прошу вас ближе к делу, господин Яскульский!»— а сам он мог говорить несколько часов подряд, и всё время говорил к месту! Корошек поспешил сбежать с лестницы навстречу Раулю.

— Какая честь, господин Грегор, приветствовать вас здесь у нас!

Рауль, однако, очень спешил, — он очень занят, — и спросил только, здесь ли брат.

— Да, он еще не выходил из своего номера.

Корошек озабочен. Ему кажется, что господин Жак переутомлен и стал нервным. А кроме того, он последнее время начал кутить. Сегодня утром он вернулся только в шесть часов и, вероятно, еще спит.

Рауль нахмурил лоб, проворчал что-то про себя и потащился с потертым портфелем под мышкой вверх по лестнице. Он постучал в третий номер. Ответа нет. Толкнул дверь. Жак лежал на постели одетый и спал.

— Ну что вы на это скажете? В одиннадцать часов! Даже башмаков не снял!

Когда Жака разбудил чей-то голос, он с удивлением увидел сидевшего у постели Рауля. Рауль что-то говорил, и Жаку казалось, что он говорит уже давно. Рауль любил слушать самого себя. Если он говорил долго, его низкий голос начинал ритмически «раскачиваться», и когда голос так «раскачивался», Рауль мог говорить часами. Во время знаменитой защитительной речи на процессе Маниу его голос «раскачивался» в течение восьми часов.

Жак ничего не понял из того, что говорил Рауль, но он почувствовал, что Рауль пришел, чтобы в самой вежливой форме сделать ему выговор и предупреждение относительно его образа жизни. Наконец он стряхнул с себя дремоту и закурил папиросу, чтобы проснуться окончательно.

— Чего ты хочешь от меня, Рауль? — спросил он. Рауль сердито взглянул на него:

— Я тебе всё это подробно изложил, но ты, по-видимому, ничего не понял.

Когда Рауль сердился, он пытался под фальшивой дружеской миной скрыть свое раздражение, и его толстое лицо становилось банальным и глупым.

— Как? Значит, люди говорят обо мне? — спросил Жак, насмешливо улыбаясь.

— Да. Зачем ты и твои приятели ведете себя так непристойно? Этот «Парадиз», эта Барбара! Она, говорят, была раньше в публичном доме в Белграде!

Жак усмехнулся.

— Ну и пусть себе говорят, Рауль, — произнес он скучающим голосом.

Рауль скреб свою черную эспаньолку; его телескопы сверкали. У этих современных молодых людей нет никаких нравственных устоев. В обществе есть известные принципы морали, чести, такта, которыми нельзя пренебрегать. Жак прекрасно знает всё это и находит, что всё это просто смешно. Рауль пришел, чтобы совершенно откровенно сказать ему, — они ведь обычно откровенны друг с другом, — что ему не нравится компания, в которой Жак проводит свое время. Ему не нравится, что он так близок с Янко Стирбеем.

— У Янко Стирбея очень расшатаны понятия о морали и праве. Будь осторожен! А этот молодой доктор Воссидло — это же ничтожество! Молодой человек, который крадет товары у своего отца и продает их на сторону! Какое падение нравов! А об этом дураке Михеле, об этом Ники Цукоре и о других я и говорить не хочу!

Тут Рауль вдруг переменил тон. Он заговорил тепло, снисходительно, по-братски. Атмосфера города, очевидно, не подходит для Жака, он слишком долго жил за границей, и эта работа в лесу, эта лесопилка или химический завод — кто вас там разберет, — по-видимому, недостаточно занимают его. Не лучше ли было бы ему опять уехать за границу? В этом случае Рауль был бы готов…

Жак воспаленными глазами смотрел в потолок и молчал. Вид у него был усталый, растерянный, даже грустный.

— Очень возможно, что я опять уеду за границу, — сказал он, немного помолчав, и голос его прозвучал как-то нерешительно и даже смиренно.

Затем Жак снова замолчал и не отрывал глаз от потолка. Куда девались его прежняя самоуверенность и резкость? Тот ли это Жак, который задорно требовал у Рауля сто тысяч крон только для того, чтобы позлить брата? Он приподнялся и сел на постели, устремив глаза в пустоту.

— Это решится в течение недели, самое большее двух, — тихо сказал он.

Рауль добродушно рассмеялся. Он победил. Опыт победил высокомерие юности.

— Ну, не принимай это так близко к сердцу. Разочарование… Мы все пережили это!

Он погладил руку Жака.

Так вот, если Жак снова хочет ехать за границу, Рауль готов помочь ему советом и делом — и даже деньгами. Такой выход был бы, пожалуй, самым лучшим для всех. Во всяком случае, так продолжаться не может, скажем откровенно. Рауль подошел наконец к главному, — до сих пор он только ходил вокруг да около, — к тому, что привело его сюда. Это была Франциска.

— Могу я говорить вполне откровенно, Жак? Люди болтают… Всем бросается в глаза, а дамы буквально возмущены… Ольга передала мне это. Может быть, это клевета, но только говорят…

Он не хочет повторять, что болтают люди. А впрочем, он скажет: открыто говорят, что у него связь с Франциской. С Франциской!

Жак скривил губы.

Всё это имеет еще и другую сторону. Ведь всему есть границы. Рауль как адвокат и нотариус и должностное лицо должен заявить, что такое поведение компрометирует перед всем городом не только Жака, но и его, Рауля. Ведь эта Франциска морально дефективная особа, патологическая лгунья, которая просто со злости отправила своего отца в тюрьму!..

— Нет, не возражай, всё это так и было! И ты, мой брат, среди бела дня показываешься с ней на улицах!

Жак слушал молча, закинув руки за голову. Но теперь он позволил себе улыбнуться.

— Может быть, этот Маниу был не так уж невинен, как ты думаешь! — бросил он.

Нет, этого Рауль не мог допустить. Рауль просто рассмеялся в ответ. Он вел процесс. Он заглянул в бездну человеческой испорченности. Рауль не может говорить об этом процессе без волнения. Тут уж ему очки не вотрешь. Он вскочил и стал расхаживать по комнате. Он неоспоримо доказал Жаку, что Маниу был невиновен, что это ясно по целому ряду причин. Медицинская экспертиза с самого начала дала вполне точное определение психики Франциски. Духовная неразвитость, шизофрения, инфантилизм. Вдруг Рауль остановился и с недоумением повернул голову: Жак смеялся.

Да, Жак действительно смеялся, и когда он увидел, что Рауль от негодования онемел и с гневом смотрит на него, он примирительно сказал:

— Ну, не сердись, Рауль, что я рассмеялся. А может быть, Франциска вас два раза обвела вокруг пальца? В первый раз…

Но в это мгновение постучали, и в дверь просунулась всклокоченная голова Миши. Миша принес письмо. Он был весь в поту, — так быстро он бежал. Он, этот главный свидетель защиты, опора Рауля, стоял в дверях, и от него валил пар, как от лошади.

— Прости, одну секунду, Рауль! — извинился Жак и взял письмо.

Вести от Франциски и от Майера, как часто бывало. Но едва он распечатал письмо, как выражение его лица неописуемо изменилось. Рот широко открылся. Жак сперва покраснел, затем побледнел, глаза его расширились, и всё лицо приняло такое выражение, какого Рауль еще никогда в жизни не видал у него, — почти безумное.

— Что случилось, Жак? — в испуге воскликнул он.

Но Жак не отвечал: глаза у него были по-прежнему широко открыты; он спустил ноги с постели, схватил шляпу и как сумасшедший бросился из комнаты.

— Что это значит? — закричал Рауль. Он был возмущен, у всего есть границы. — Что это за манеры? — крикнул он в коридор.

Но Жака уже и след простыл.

— Бог знает, что еще натворила эта девица! — сказал Рауль и в раздражении схватил свой толстый портфель. — Да, Жаку давно пора уехать отсюда!

На следующее утро лесоторговец Яскульский принес в контору Рауля две большие новости: старый барон Стирбей умирал; Бориса телеграммой вызвали из Лондона. Это была первая новость. А вторая, которая значительно ближе касалась Рауля, это то, что в горах, в Дубовом лесу, нашли нефть.

— Как? Что? Нефть?

— Да! Они спешно созвали полсотни крестьян, которые весь день и всю ночь рыли как одержимые, чтобы накидать земляные валы. Целое озеро нефти там наверху! Нефть ручьями бежит по лесу.

Нос у Рауля стал белый как мел.

— А ты, его брат, конечно, ничего не знаешь? — злорадно воскликнул Яскульский.

У Яскульского не было ни малейшего такта.

— Может быть, у меня были причины… — промямлил Рауль.

— Нет, нет, не ври! Еще третьего дня ты жаловался на своего братца. Сколько денег можно было заработать! Лесопильный завод!.. Здорово он всех нас провел за нос!

Как только Яскульский ушел, Рауль бросился в «Траян». Но Ксавер сказал ему, что господин Грегор рано утром уехал в Берлин.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

В восемь часов утра ландо Стирбеев проехало через город по направлению к станции. В третьем часу экипаж вернулся. В нем сидел Борис, полузакрыв глаза, не проявляя ни малейшего участия к окружающему, холодный и бледный. И весь город знал теперь, что старый барон при смерти.

Приехав домой, Борис побеседовал с врачами, затем прошел в свою комнату и растянулся на диване, готовый тотчас вскочить, если его позовут. Он лежал неподвижно и настороженно смотрел в потолок темными блестящими глазами. Иногда он морщил лоб; его тонкие губы нервно кривились. Он привез с собой из Лондона много забот и мучительных мыслей. В коридоре послышались громкие, бесцеремонные шаги. Янко распахнул дверь и заглянул в комнату.

— А, ты уже здесь, Борис! — воскликнул он. — С приездом! — И Янко протянул Борису руку.

Бледное лицо Бориса выразило порицание.

— Ты мог бы не стучать так ногами и не говорить так громко, — сказал он, понизив голос; он забыл, что Янко жил с больным почти год под одной крышей и в течение многих месяцев ходил все время на цыпочках. — Ну, как живешь? Как твои дела, Янко?

Борис прекрасно знал, как шли дела брата, и Янко ничего не ответил.

— Папа не позволил мне телеграфировать тебе раньше, — сказал он. — На этот раз дело как будто оборачивается неважно.

Борису не нравились ни тон, ни выражения Янко. Он нахмурился. Почему Янко не умеет выбирать слова? Когда наконец научится владеть собой? Янко передал Борису две полученные утром телеграммы. Борис подошел к окну и прочел их. Выражение его лица нисколько не изменилось. Но когда он отошел от окна, его взгляд несколько оживился. Он стал разговорчивее, и голос его зазвучал мягче. Борис заговорил о содержательной жизни отца, о влиянии его политической деятельности, которое ощутимо еще и теперь, о сочувствии печати. Борис говорил необыкновенно гладко и красиво, точно и рассудительно, будто делал публичный доклад. Он говорил без запинки, не подыскивая слов, не делая ошибок в речи. В противоположность Янко, он избегал всех хлестких словечек и местных особенностей в произношении. Он не любил образных выражений, а если пользовался ими, то всегда очень скупо и выбирал их очень строго.

Едва только Янко вышел из комнаты, Борис еще раз вынул из кармана обе телеграммы. Одну он разорвал, другую заботливо сложил, точно какую-то драгоценность, и вдруг прижал к губам с благоговением верующего, целующего библию. А затем стал задумчиво расхаживать по комнате, слегка приподняв плечи и заложив руки за спину. Глаза его блестели. Он пообедал с Янко, и тотчас после обеда лакей тихонько стукнул в дверь. Сердце Бориса замерло. Он немедленно направился в комнату отца.

II

Да, это была несомненно смерть. Борис не видел отца целый год и теперь испугался его вида. Болезнь изуродовала прекрасную крупную голову. Высокий голый череп потерял свой блеск. Пышная белая борода стала невзрачной и жидкой. Глаза блестели каким-то неестественным, свинцовым блеском, испугавшим Бориса. Это был мертвец, в глазах которого тлела последняя искра жизни. Борис бесшумно приблизился к постели больного и робко приложил губы к руке. Рука была холодная и влажная. Бориса вдруг охватил ужас. Старик не двигался, но по едва заметному движению глаз Борис понял, что он узнал его.

Это было все, что осталось от «человека с каленым железом». «Человек с каленым железом», или просто «Каленое железо», — под этим прозвищем барон войдет в историю своей страны. В столичных газетах уже появились статьи с заголовком: «Каленое железо». Барон Стирбей действительно посвятил всю свою жизнь государству, — не из честолюбия или тщеславия, но из фанатической любви к родине. Ум, неподкупность, непримиримость, настойчивость, постоянство — эти качества принесли ему славу выдающегося государственного деятеля и завоевали уважение всего народа. Ни перед какой силой, ни перед какими угрозами барон не отступал. Два раза на него были организованы покушения. В течение нескольких десятилетий он держал в страхе весь парламент. Он прославился своей назабвенной речью, которую начал грозными словами: «А теперь я пущу в ход „каленое железо!“ „Каленое железо“, то есть железо, которым раньше клеймили преступников. И барон действительно жег, как раскаленным железом, словами своей речи продажность политических деятелей, бесстыдный партийный эгоизм, лживость печати, подкупность чиновников и казнокрадство властей. Его речь наделала в парламенте такого шуму, какого еще никто не помнил, а барон спокойно стоял на трибуне и под вопли старавшихся перекричать его противников повторял все одни и те же слова: „каленое железо“, „каленое железо“. И с тех пор за ним осталось это прозвище.

Долгие годы барон был министром земледелия. Он героически боролся, но по сравнению с затраченными усилиями результаты были ничтожны. Дворяне-помещики ожесточенно противодействовали ему, власти саботировали его распоряжения, и большинство реформ увяло в зародыше. В конце концов барон с горечью отказался от всех своих должностей, чтобы продолжить борьбу посредством брошюр, писем и газетных статей. Теперь борьба пришла к концу.

Сиделка вытерла лицо больного мокрым полотенцем. Врач сделал впрыскивание. Борис, полный ужаса и стыда, отвел глаза от голой руки отца, которая была похожа на палку. У барона зашевелились губы, и он остановил глаза с тусклым свинцовым блеском на Борисе.

— Я немного поспал, — прошептал он, облизав губы тонким жутким языком, — и чувствую себя немного лучше. Сядь сюда, Борис, и расскажи мне, что делается на свете: я еще не умер.

Борис заговорил вполголоса. Он очень рад, что опять увидел отца после долгой разлуки, и надеется…

Но больной нетерпеливо похлопал рукой по одеялу и прервал его:

— Говори о Европе, о политическом положении, как ты его себе представляешь, — быстро сказал он тоном приказания. — Положение Италии среди других держав, роль Англии…

Понизив голос, Борис обрисовал политическое положение Европы, как он «его себе представлял». Он говорил плавными периодами, без пауз и запинок. Все это звучало так, точно он делал доклад послу — своему начальнику, и в то же время он чувствовал вокруг себя какую-то призрачную атмосферу. Где-то здесь стояли два человека, которых он не видел: врач и сиделка. Бросая взгляд в сторону, он каждый раз снова видел в зеркале отражение кровати с высоко взбитыми подушками, на которых покоилась голова старика. Свеча вдруг вспыхивала неожиданно ярко; нелегко было в такой атмосфере собрать свои мысли.

Больной напряженно слушал; его помутневший взгляд, в котором отражалось пламя свечи, был прикован к губам сына. Европа! В течение пятидесяти лет он со страстным увлечением следил за европейской драмой. Акт за актом. И каждый следующий акт был запутаннее и кровавее предыдущего. Что по сравнению с этим была вся фантазия Шекспира! Он лично знал почти всех актеров этой драмы своего времени: честолюбцев, шарлатанов, дельцов, дураков, фантазеров, обманщиков и обманутых. Короли и императоры дарили ему знаки отличия. Он видел их всех в лицо. Он насмотрелся на государственных деятелей. Теперь его не обманешь. Он видел гордые армии Европы на парадах, и эти армии бесследно исчезали, как капля воды, упавшая в песок. Лед разрывает гранит, от ничтожной мелочи гибнут великие государства.

Больной скривил губы в горькой усмешке. Тому, кто понял, что мир — это поле битвы, а люди — гиены, готовые растерзать друг друга, тому нетрудно покинуть этот мир.

Борис, его сын, говорил умно, но резкие линии на его висках были признаком опасного честолюбия, а в голосе ясно слышалось тщеславие. Скверно, очень скверно! Он видел эти резкие линии на висках у государственных деятелей и монархов, по чьей прихоти рушились государства.

Старик снова нетерпеливо похлопал рукой по одеялу.

— Расскажи про Лондон, — прошептал он. — Как ты живешь? Твой круг знакомых, твои друзья?

Сиделка бесшумно подошла к постели и провела влажной ватой по губам больного.

Борис охарактеризовал свою деятельность в Лондоне, рассказал о своих светских знакомствах и связях. Он, конечно, участвует в придворных празднествах, он втянулся в свою работу, посол доволен им. Министр иностранных дел Великобритании не пропускает случая обменяться с ним несколькими словами, премьер-министр пожимает ему руку. Затем Борис рассказал о своих успехах в светском обществе. Теперь там играет большую роль леди Кеннворти, одна из первых дам Лондона, — богатая, изумительно красивая. Эта леди Кеннворти протежирует ему, так что перед ним открываются все двери. Борис сказал: «Леди Кеннворти…»

Больной закрыл глаза, и тотчас же к постели подошел врач. Борис встал, но в это мгновение старик еще раз поднял веки. Он сделал знак врачу и сиделкам удалиться, а затем взглядом подозвал Бориса и прошептал, с трудом переводя дыхание:

— Послушай, Борис, берегись своего честолюбия и тщеславия. Берегись своей жажды власти и берегись женщин, да и этой дамы тоже… Как ее фамилия? Берегись ее: она так же тщеславна, как и ты, и потому вдвойне опасна. — Ему не хватало воздуха, и Борис услыхал хрип в его груди. — Янко… — продолжал больной задыхаясь и так тихо, что его едва можно было понять, — я за него беспокоюсь. Он бесхарактерный человек. Более того, он глуп. Может быть, его воспитает сама жизнь. Я махнул на него рукой. Ступай теперь!

Борис почтительно выждал несколько секунд, не пожелает ли отец сказать еще что-нибудь. Но тот молчал. Борис снова прикоснулся губами к холодной, влажной руке и вышел из комнаты.

Позади него уже потухли свечи, кроме одной. Борис был в испарине и дрожал всем телом. Это был самый страшный час в его жизни. Он принял большую дозу снотворного, чтобы заснуть, хотя и так смертельно устал после долгого путешествия.

Засыпая, он увидел перед собой образ женщины с волосами цвета пшеницы, с искрящимися глазами; щеки ее были точно из воска. Ее лицо мелькало за стеклом. Это была леди Кеннворти; такой он ее видел в последний раз на аэродроме Кройдон через окно кабины (в это время шел проливной дождь); леди Кеннворти, от которой только что предостерегал отец.

III

Старый Стирбей умер как барон. С миром земным он распростился в то мгновение, когда Борис закрыл за собой дверь. Теперь он подготовлял себя к переходу в мир иной, как это делали до него все Стирбеи. В десять часов утра в его комнате была отслужена обедня, затем он исповедался. О, он грешил, много грешил в своей жизни — ежедневно, ежечасно… После исповеди он причастился, а затем его соборовали, и он приготовился к смерти.

Приходили письма и телеграммы. Борис отвечал на них, исполненный сдержанной скорби. Являлись посетители осведомиться о состоянии больного. Из своих поместий съезжались бароны. Борис приказал снять чехлы с кресел в зале нижнего этажа, где помещалась семейная картинная галерея. Здесь он принимал гостей, выказывая изысканную учтивость светского человека. Весь он был торжественность и серьезность, и выражение его лица ясно говорило, что у него достаточно такта, чтобы скрывать свою душевную боль.

Баронесса Ипсиланти, разумеется, тоже была среди посетителей; она прибежала в светлом летнем платье, с ярко накрашенными губами и щеками.

— О, дорогой Борис, — затараторила она, — как это ужасно, что это с нашим почтенным бароном! Я непременно хочу еще раз поговорить с ним. А как вы бледны, бедный вы мой! Вы поставили мои цветы перед его постелью? Очень прошу вас, проводите меня к дорогому больному, я хочу еще раз пожать ему руку.

Она вскочила и уже готова была направиться к двери.

Борис незаметно усмехнулся, но его глаза, против его желания, вдруг приняли какое-то злое выражение. Ее испугал этот взгляд.

— Это совершенно невозможно, баронесса, — сказал Борис, — ведь он без сознания.

— Без сознания? — испуганно воскликнула баронесса. — Как ужасно! Обещайте мне передать привет дорогому больному, как только он снова придет в себя. Скажите ему, что я была здесь! Ведь мы с ним столько лет были друзьями! Обещайте мне это, Борис!

Борис распоряжался всем в доме. Как только он вернулся, он сделался неограниченным хозяином. Слуги ждали мановения его руки. Одного взгляда Бориса было достаточно, чтобы каждый знал, что он должен делать; Борис никогда не повышал голоса.

На Янко никто не обращал внимания, и Янко был очень доволен. О, он совсем не завидовал, и его нисколько не огорчало, что отец больше не хочет его видеть. Напротив! Долгие месяцы день за днем он принужден был входить в комнату больного с наигранной веселой и бодрой миной, в то время как его часто наполняли отвращение и ужас. Разве испытал все это Борис, который приехал только к самому концу?

Янко был наготове. Он не выходил из дому ни на один час и, разумеется, присутствовал при последнем богослужении. Эта церемония была для него пыткой. К чему все это?

Смерть отца на этот раз казалась неизбежной, но Янко, к своему удивлению, не испытывал ни малейшего горя, разве только легкую печаль. У него было одно желание — чтобы все это по возможности скорее кончилось. Он заранее боялся похорон. С горечью вспоминал он то равнодушие, с которым относился к нему отец в последние годы. Более того, как это ни странно, Янко начинал просто ненавидеть умирающего, и в то же время он стыдился этого чувства. Борис, как все заметили, был, напротив, не только потрясен, но почти окаменел от горя.

«Я дурной, испорченный человек, — думал Янко, потягивая коньяк в своей комнате. — Я лишен самых естественных чувств. Да, я поверхностный и эгоистичный человек, и поэтому Сопя никогда меня не полюбит. Она читает Гете и Гейне, я совершенно не достоин ее. Теперь, в эту минуту, я вдруг ясно понял все это. Но я не только легкомыслен и эгоистичен, — я просто черствый человек. Ведь, по правде говоря, я жду смерти этого беспомощного старика, что лежит там наверху, только для того, чтобы выбраться из этих несчастных финансовых затруднений, к которым привело меня мое же легкомыслие. Вот истинное положение вещей, вот подлинный облик Янко Стирбея!»

Ночью глухо выла собака, непрерывно, каким-то странным воем. Может быть, она чуяла начинающееся разложение? Янко с ужасом вздрагивал в полусне.

Под утро барон умер. «Каленое железо» остыло.

IV

Баронесса Ипсиланти легко и быстро поднималась по ступеням «Траяна».

— Можно видеть господина Грегора?

— Простите, господин Грегор уехал в Берлин.

Она посмотрела на Ксавера с упреком, точно он был виноват в отъезде Жака.

— Когда же он вернется?

— К сожалению, неизвестно.

Госпожа Ипсиланти поспешно ушла; она даже не попрощалась, в таком она была дурном настроении. Она быстро прошла через рыночную площадь и свернула в переулок Ратуши. Ее шляпка с розочками съехала совсем на затылок, в таком она была возбуждении. Она вошла в земельный банк и, недолго думая, проникла в святая святых, где восседал директор Марморош.

— Ну, что вы на это скажете, господин Марморош?

Марморош водрузил пенсне на своем плоском носу; его толстое лицо было похоже на блин, словно его укатали паровым катком: губы, нос — все было расплющено. Чудо, что пенсне вообще как-то держалось.

— Ну что тут скажешь? Он мог бы получить от меня какую угодно сумму. Национальный капитал!..

— Что ж теперь делать?

— Вот именно, что ж теперь делать?

Этот Марморош идиот, это ясно! Госпожа Ипсиланти довольно бесцеремонно распрощалась с ним и опять побежала по переулку Ратуши, но уже в другом направлении, она решила зайти к Раулю.

— Что вы скажете теперь, доктор Грегор? — взволнованно воскликнула она, но, прежде чем Рауль успел произнести хоть одно слово, она быстро продолжала: — А я? Мне остается только волосы на себе рвать. Он хотел вести дело со мной. Предлагал мне двадцать — тридцать процентов. Он даже советовал мне купить Дубовый лес. Клянусь вам, это правда. А я, что я сделала? Я его высмеяла! Как глупо, а? Ведь можно было миллион заработать, даже больше, подумайте только! Скажите мне, когда он вернется, когда он опять будет здесь?

Но Рауль ничего не знал. Баронесса в волнении вскочила и поспешила дальше. Ну, этот Рауль Грегор тоже пороха не выдумает!

Лесоторговец Яскульский, громко стуча сапогами, входит в вестибюль «Траяна»:

— Грегор здесь?

— Господин Грегор уехал в Берлин.

Затем является Марморош. Он слегка откашливается, прежде чем спросить о Грегоре. Он всегда откашливается перед тем как открыть рот. Является Роткель. Приходит фабрикант Савош. Приходит даже Феликс Грегор, которого почти никогда не видят в городе. Приходят многие другие.

Все немедленно хотят поговорить с Грегором. Корошек смеется за своей стеклянной дверью. Вот так нашествие! И каждый думает, что он единственный! Ну, теперь весь город будет знать, что Грегор уехал.

Да, Жак уже не в «Траяне». Он покачивается на стальных рессорах курьерского поезда Вена — Берлин. Он лежит на полке спального вагона, в роскошном купе, торжественном, как часовня. Стук железных колес восхищает Жака. Быстрый ритм этих колес уносит его вперед, раскачивание поезда на поворотах доставляет ему наслаждение. Какими невероятными количествами энергии жонглируют люди в наше время, и он — один из них! Он теперь доказал свою принадлежность к современности. Колыбель из стали. Она позвякивает и летит вперед. Как чудесно лежать в этой колыбели молодому человеку, на долю которого выпал успех.

Ему еще чудится запах нефти, ее следы еще остались у него под ногтями и в волосах. Он до сих пор ощущает, как она течет по его рукам. Как забила эта струя! Точно вскрылась артерия земли. По колена в нефти ходили они все, когда отводили фонтан. Как-то они управляются там? Впрочем, там Майер, Майер, работавший на нефтяных источниках в Мексике и Калифорнии. Жак не спал уже две ночи. Он не может спать. Ему нужно бодрствовать, чтобы насладиться своим триумфом. Последние недели расшатали его нервы. Восемьдесят метров, девяносто… На сто десятом метре появились ясные следы нефти. Победа!? Нет! Пока еще нет. Наткнулись на слой гранита. Десять метров, двадцать метров, тридцать метров… Этот гранитный слой лежал у него на груди, давил его несколько недель. Нервы не выдержали, и тогда — этот «Парадиз», Барбара и ее девчонки. Он шутит, и никто не догадывается, что гранитный слой в тридцать метров толщины лежит на его груди! А из Берлина Альвенслебен ежедневно шлет телеграммы. Он не желает больше рисковать ни одним пфеннигом. И вот три дня назад они пробились через гранит и дошли до слоя глины. Там была нефть! Это произошло как раз тогда, когда Жак потерял уже всякую надежду.

Призрачные скопления огней пролетают мимо: вокзалы. Десятки тысяч человек стоят там снаружи и кричат: «Ура, ура, Грегор!» У каждого человека хоть раз в жизни бывает свой шанс. Нужно только не упустить его. Про Жака можно сказать все что угодно, но свой шанс он сумел ухватить. Кометы — красные, зеленые — летят мимо его окна. Да, это тот мир, к которому он принадлежит.

Вечером он будет в Берлине. Будет ужинать с Альвенслебенами — старшим и младшим. Потом, сославшись на усталость, уйдет и купит себе красивую женщину, с гладкой кожей, наманикюренную, завитую, выхоленную, с золотисто-рыжими крашеными волосами. Неплохо! Не сделать ли ему своей возлюбленной Соню? Тогда, пожалуй, можно было бы вытерпеть и жизнь в Анатоле. Стальные пружины мягко покачиваются. Какое наслаждение чувствовать себя молодым, счастливым и мчаться сквозь ночь в элегантном, нарядном спальном вагоне! Поезд испускает хриплый торжествующий крик и бросается в темноту.

Пассау! Утро, бежит телеграфист. «Жак Грегор, Жак Грегор!» Вот уже Европа выкрикивает его имя. Жак выпрыгивает на перрон и получает телеграмму от Майера. Он вскрывает ее и машет ею в воздухе, точно знаменем победы. В пижаме, размахивая телеграммой, он производит впечатление безумного.

V

Яскульский опять в «Траяне»:

— Еще не вернулся?

— Нет, еще не вернулся.

Яскульский — мужчина грузный, точно башня, верхушка которой поросла пожелтевшей травой. Ему шестьдесят, но он все еще силен как буйвол. В семь часов утра он надевает высокие сапоги и лишь в десять часов вечера снимает их. Весь день он занят делами, весь день на ногах. Он покупает, продает, торгуется, плутует. Даже после смерти он, наверно, попытается на кладбище продать кому-нибудь свой гроб. А если это не удастся, то, по крайней мере, обменяет его. В десять лет он торговал деревянными башмаками, лопатами и ложками, которые вырезали крестьяне в горах. Позднее он начал продавать дрова, а затем — строевой лес. Соблазнил дочь владельца одной лесопилки, чтобы прибрать к рукам его заведение, и за десять лет составил себе небольшое состояние. Теперь он спекулировал земельными участками в Анатоле, Комбезе и Станце. За несколько лет он сделался «великим Яскульским», которому принадлежала половина всей площади, занимаемой Анатолем. Сколько у него было денег, никто не знал.

— Вот вам и Грегор! — кричал он. — Он весь город поставил вверх ногами.

Хитрые глазки Яскульского беспокойно бегали по сторонам.

Да, Яскульский побывал «наверху». Он хотел сам все видеть. Однако этот длинный немец даже не пустил его в усадьбу. Все же он увидел буровую вышку, — она была совершенно черная, и с нее капала нефть. Корошек слушал Яскульского, не отрывая от него голубых глаз. Роткель, который забежал в «Траян» выпить чашку кофе, слушал, полузакрыв веки.

— А какая там вонь наверху, и рассказать невозможно, — продолжал Яскульский. — Весь лес пропах нефтью!

И нефть он тоже видел. Он не лжет, не сойти ему с этого места, если он соврал. Видел через дырку в заборе. Это был настоящий пруд, полнехонький черно-зеленой нефтью, и даже по дороге через лес текла нефть. За сараем тридцать крестьян сооружали земляные валы для нового резервуара.

— Да, кто мог бы подумать! — прохрипел Корошек. — И как все это вообще возможно? Разве он может видеть на полтораста метров сквозь землю?

Яскульский снисходительно засмеялся.

— У них теперь есть такие чувствительные инструменты.

Роткель кивнул. Его полузакрытые веки вздрогнули. Он был бледен, как всегда, с застывшим на лице испугом, точно ежеминутно ожидал, что его сейчас ударят. Его сын Мозес все это предвидел. Мозес всегда восторженно отзывался о Жаке Грегоре. А вид у это Жака был такой, точно он ни о чем не думал и только изо дня в день прогуливался с папироской во рту. Да, это совсем особого рода праздный гуляка!

— Жак Грегор — гений! — громко сказал Роткель.

Да, гений, никак не меньше. Вот там на улице лежит камешек. И тысячи людей ежедневно проходят мимо. Но затем является единственный, избранный. Он смотрит на камень. И что же, в конце концов, оказывается? Этот камень совсем не камень. Это — алмаз. Вот так было и с Жаком, именно так!

— Сын Христиана-Александра Грегора! Больше Корошек ничего не сказал.

Но Яскульский, у которого всегда было свое особое мнение, заявил, что этого нотариуса Христиана-Александра сильно переоценивали. Депутат он был, прямо скажем, никудышный. Если бы не он, Анатоль давно уже получил бы железную дорогу.

Роткель больше не слушал. Пусть они говорят, что хотят. Его черные глаза неподвижно смотрели в одну точку и приобрели какой-то стеклянный блеск. Кто мог предсказать, как изменится этот город при теперешних новых условиях за один, два или три года! Теперь все возможно! Роткель почувствовал, как у него дрогнуло сердце. Уже несколько дней он жил в лихорадочном возбуждении, не мог спать по ночам. Десять лет назад он побывал в Баку. Там была замужем его сестра. Он видел этот город, видел его торговые улицы, правительственные здания, квартал вилл и дворцов. Гигантский город, рожденный нефтью! Об этом городе он теперь непрестанно думал. Бессонными ночами он представлял себе, что вот Анатоль меняется, исчезает и на его месте вырастает новый город, с торговыми улицами, залитыми ярким светом, с новыми кварталами жилых домов, с трамваем, автомобилями. А на рыночной площади сияет огнями стеклянный семиэтажный дом с огненной вывеской: «Роткель и Винер». Глоток воды. Руки у него дрожали. Ни с кем, даже со своей женой и дочерьми, он не решался говорить об этих мечтах, которые завтра могут стать действительностью, кто знает? Нужно обдумать, как поступить. Хорошенько все продумать, а затем действовать! Сегодня еще все возможно. А завтра, может быть, будет уже поздно. Надо захватить ключевые позиции будущего города, прежде чем спохватятся другие. Завтра же он прикупит соседний дом. Завтра же начнет действовать. И пусть Мозес немедленно приезжает сюда. С ним можно поговорить: Мозес умеет молчать.

Роткель подозрительно взглянул на Корошека и Яскульского. Как бы они не прочли по лицу его мысли!.. Он снова глотнул воды, чтобы успокоиться. Яскульский говорил о своих земельных участках. Они теперь, пожалуй, поднимутся в цене.

— Как ты думаешь, Роткель?

Роткель хитро улыбнулся бледными губами и тихо покачал головой. Он теперь ценил Яскульского в один миллион. Через год, а может быть, и раньше, он, пожалуй, будет стоить пять миллионов.

— Кто может знать. — отозвался он. — Много ли нефти там в лесу или мало, — вот в чем вопрос.

— Да, в этом весь вопрос, — согласился Корошек. Какой-то посетитель, никому не известный, вошел в кафе.

Высокий, уже седеющий человек. Половина лица у него была обезображена красным пятном от ожога. Одет он был небрежно, но держал себя очень уверенно и развязно. Не церемонясь, он подошел к столу:

— Господа, наверно, разрешат мне выпить в их обществе чашку кофе? — Голос его был неожиданно мягок и вкрадчив. — Меня зовут Богумил Ледерман, — представился он, не ожидая ответа. — Я приехал из Борислава, из галицийского нефтяного района. В Бориславе меня знает каждый ребенок. Вы можете справиться. Я аккордант.

И он придвинул к себе стул.

Все приблизительно знали, где находится Борислав, но откуда могли тут знать, что такое «аккордант»? Ледерман в несколько минут объяснил им значение Борислава как нефтяной области и повторил, что он аккордант. Так называют в Галиции бурильщиков, которые берут сдельно подряд на пробное бурение до той глубины, где появится нефть. У него есть свой персонал опытных работников, машины, все нужные аппараты, и он, узнав из газет о том, что здесь нашли нефть, явился посмотреть, что тут происходит. Как скотопромышленник говорит о коровах и быках, так этот Ледерман из Борислава говорил о нефти, — ни о чем другом, кроме нефти. Он пробурил на своем веку более сотни скважин в поисках нефти, в том числе знаменитую скважину «Питтсбург» в Бориславе, которая ежедневно дает десять поездов нефти. Да, десять поездов ежедневно уже в течение трех месяцев. Они могут это проверить. Он им ничего не солгал. Яскульский, который обыкновенно на все возражал, на этот раз жадно слушал, оттопырив свои большие красные уши, из которых торчали седые кисточки волос.

— Подай коньяк, Ксавер!

Через полчаса он уже был с Ледерманом на ты, а когда стемнело, повел его к себе ужинать.

VI

Баронесса Ипсиланти быстро шла по улице в своей кокетливой шляпке с розами. Она была у зубного врача Фигдора, ее зубы требовали осмотра. Она поболтала немного с Фигдорами. Как торжественно прошли похороны старого барона, не правда ли? И как интересно было вдруг увидеть всех этих министров и депутатов, которых знаешь только по иллюстрированным журналам! А почему это Ютка теперь не показывается у Сони? В заключение она заговорила о винограднике Фигдора. Ей очень нравится местоположение виноградника, она охотно купила бы его. Фигдор улыбнулся. Нет, он не продает виноградника. На следующий день она опять заговорила на эту тему. Зубной врач сказал, что обдумал ее предложение и, пожалуй, продаст виноградник, если ему дадут хорошую цену. Фигдор запросил в три раза больше, чем стоил виноградник. Госпожа Ипсиланти вскрикнула. Она немножко поторговалась. Ведь она его старая клиентка! Она обворожительно улыбалась. И в конце концов виноградник остался за нею. Но не надо терять времени. Рауль должен немедленно приготовить купчую. Ведь этот Фигдор может еще передумать! Рауль нашел цену необычайно высокой. Но госпожа Ипсиланти заявила с загадочным взглядом, что у нее есть свои основания приобрести этот виноградник, хотя он и дороговат. (Этот хитрец Жак, один раз он себя все-таки выдал!) И совсем другим тоном, перейдя на полушепот, добавила:

— Мне говорили, что эта особа, Франциска Маниу, в последнее время везде скупает земельные участки. Я это слышала из достоверного источника. Говорят, она уже купила на сто тысяч крон. Вот до чего, значит, дошло: он дает советы этой особе, а не своим друзьям! Ну, подожди же! Пусть только он сюда вернется!

И она поспешно убежала. В эти дни она с утра до ночи бегала по городу.

От этого разговора настроение у Рауля испортилось. За ужином он был молчалив и нервничал. Ольга же была особенно оживлена и весела. Она только что вернулась с «дамского чая» и рассказывала всевозможные сплетни. От ее пустой болтовни и смеха Рауль еще больше разнервничался.

Рауль упрекал себя в том, что в свое время так резко оттолкнул Жака. Вместо того чтобы проявить нетерпение, он должен был дипломатически расспросить его, говорил себе теперь Рауль. Можно было бы основать акционерное общество. Нет ничего легче. Марморош был вне себя. «Как могли вы позволить вашему брату обратиться к иностранному капиталу?» Да, так говорили теперь все здесь. Но Феликс был убежден, что Марморош и все остальные в Анатоле, конечно, просто высмеяли бы Жака. Может быть, Феликс и прав. Он тоже слышал, что Франциска скупает земельные участки. От всего этого в пору головой о стену биться. Настроение Рауля все портилось. А Ольга продолжала весело болтать. Она встретила фабриканта Савоша, и Савош рассказал ей новый еврейский анекдот, просто изумительный! Рауль должен непременно его выслушать.

— Избавь меня, прошу, от глупых анекдотов этого дурака, — проворчал Рауль, покраснев от раздражения.

Ольга звонко расхохоталась.

— Ну и настроеньице у тебя сегодня! — воскликнула она. — Глупые анекдоты? С каких это пор Савоша считают дураком?

Рауль нахмурился.

— Он невыносим. Но не сердись, пожалуйста, — примирительно сказал адвокат. — Я терпеть не могу людей, постоянно рассказывающих анекдоты.

А кроме того, он, Рауль, переутомлен и поэтому нервничает. Госпожа Ипсиланти заговорила его до полусмерти. Она была у него по поводу покупки участка земли.

Ольга слушала с любопытством.

— Как, и она тоже спекулирует земельными участками? Смотрите, и она туда же! Савош говорит, что весь город сошел с ума. Мы тоже должны что-нибудь купить, Рауль, непременно! Я выпытаю у Жака, что лучше всего приобрести.

Рауль помялся.

— Жак не откроет тебе никаких секретов. Я его знаю. Он будет работать только для своего кармана.

О, этот Жак! Ольга считает, что Рауль говорил с ним не так, как следовало. Нет! Нужно было обратить внимание на то, с какой уверенностью Жак держался. Разумеется, ответить на его просьбу о деньгах так грубо было большой ошибкой.

— Грубо? Разве я был груб?

— Ну конечно, я слышала, как ты кричал. Тебе надо было сказать ему, что деньги найдутся, если это дело верное. А ты рассердился и сказал, что он страдает манией величия.

— Я?! Ну, знаешь, Ольга, прошу тебя… Эти слова я от тебя же и услышал!

Ольга весело рассмеялась.

— Я никогда не говорила этого, малышка! Какой ты сегодня рассеянный и нервный! Тебе нужно пораньше лечь в постель и отдохнуть. — Она встала и поцеловала Рауля в толстые губы. — Мой малышка сегодня будет ласков со своей куколкой? — прошептала она.

Теперь настроение Рауля улучшилось.

И вдруг опять появился Жак! Перед подъездом «Траяна» остановилась коляска, и когда Корошек выглянул, он глазам своим не поверил: молодой господин Грегор! Даже телеграммой не предупредил!

На Жаке было новое широкое серебристо-серое пальто, большой новый чемодан пристегнут сзади к коляске. А уехал он с маленьким ручным саквояжем. Да, вот как возвращаются из заграничного путешествия!

В несколько прыжков Жак взбежал по лестнице. «Он всегда был быстроногим, а теперь просто летает!» — подумал Корошек. Так ходят люди, когда их окрыляет успех. И как светятся его глаза! Хорошо бы уцепиться за его фалды: этот человек будет перелетать от успеха к успеху.

Жак вытер лицо; волосы у него прилипли ко лбу.

— Лимонаду, Ксавер! Какая сумасшедшая жара!

И Корошек почувствовал вдруг укол в сердце: «Подумать только, что я давеча чуть было не отказал ему!» Корошек почти со слезами вдруг начал просить прощения у Жака за то, что прошлый раз заставил его ждать. Но Жак только расхохотался.

— Послушайте, Корошек, — сказал он, — давайте сразу же поговорим о делах.

Прежде всего Жаку нужно несколько комнат: одну — для приемной, две или три — для конторы, но так, чтобы все эти комнаты сообщались между собой.

— А затем послезавтра сюда приезжают три господина из Берлина, три инженера. Так вы постарайтесь для них! — Жак сладко зевнул и похлопал себя по рту. — Две недели не спал, поверьте мне, Корошек!

— Я понимаю, всякие светские обязанности! Жак опять не смог удержаться от смеха.

— Нет, нет, совсем не то. Просто кутил, отчаянно кутил! И Жак отправился к себе в комнату.

Вот он какой простой и общительный, а теперь весь город говорит о нем! Корошек, задыхаясь, поднимается за ним по лестнице, чтобы посмотреть, принесла ли ему горничная два кувшина воды. Девушка с глазами теленка теперь уже не дрожит больше, когда видит Жака. Она сияет и тоже радуется его приезду, хотя она здесь и очень маленький человек. Теперь он, может, опять позвонит поздно вечером, чтобы ему принесли воды.

Через полчаса Жак, одетый с иголочки, сходит вниз, прыгает в коляску и уезжает. Он не возвращается в эту ночь. Так много у него дел там наверху, в лесу.

Три инженера из Берлина приехали и прожили в Анатоле неделю. Пожилые господа, солидные, но скромные и молчаливые. Одним словом — большой свет! Затем приехали два правительственных советника из столицы, из министерства внутренних дел. Жак угощал их обедом, и госпожа Корошек блеснула своим искусством. Они держались высокомерно. На Корошека и Ксавера вообще даже не глядели. А когда Жак шел с ними вместе, всегда начинался спор, кому первому проходить через дверь.

VII

Анализы образцов нефти, которые Жак взял с собой в Берлин, были весьма удовлетворительны. Нефть оказалась прекрасного качества и содержала двенадцать процентов бензина. Эксперты, побывавшие на всех крупных нефтяных разработках мира, поздравляли Жака, когда прощались с ним. Телеграммы из Берлина прибывали пачками. Телеграфисты в Анатоле никогда не поверили бы, что на свете бывают такие длинные телеграммы. Фирме «Альвенслебен и К°» явно не терпелось. Неожиданно у них появились и деньги.

Жак трудился до поздней ночи, но в шесть часов утра уже снова бывал на ногах. Для визитов в эти первые недели у него совсем не было времени. Только с Янко он встречался иногда за ужином в «Траяне».

День за днем со скрипом проезжали через город огромные возы, запряженные волами. В некоторые возы было запряжено по шести волов. Они везли строительные материалы для бараков, огромные ящики с деталями машин и трубы, трубы, трубы. Всё это исчезало в лесу. В конце концов грузы стали прибывать и из Станцы: туда пришел пароход с материалами. А затем прогремели через город грузовые автомобили акционерной компании, и в домах задребезжали стекла. Так шло неделю за неделей, без конца. И всё это — туда, наверх! Что они там затевают? Город собираются строить, что ли? Да, целый город, не больше и не меньше.

Анатоль варился как в котле в эту жару — тридцать восемь градусов в тени! Даже ночи не приносили прохлады. Приезжали инженеры, монтажники, архитекторы, купцы, агенты. Приезжали и уезжали; приезжали и оставались. Альвенслебен прислал некоего Мирбаха, которому поручено было управлять финансовой и деловой частью предприятия. А за добычей нефти следил инженер Винтер, работавший раньше на нефтяных предприятиях в Венесуэле. Из бедных горных деревушек в город приходили крестьяне, чтобы получить работу в усадьбе Маниу. Жак нанял пустовавший дом и перестраивал его под контору. Дом помещался на главной площади перед ратушей, на том самом месте, где теперь высится восьмиэтажное здание правления компании. Первым посетителем, который явился к Жаку, был Роткель. Роткель приветствовал Жака, — многие здесь в городе еще ни о чем не догадывались. Бледное лицо Роткеля загадочно светилось. Жак должен был понять, что он, Роткель, о многом догадывается! Он напомнил о дружеских узах, многие годы связывавших его с отцом Жака, уважаемым Христианом-Александром Грегором, и предложил свои услуги. Он понимает дух современности и намерен основать большой торговый дом. Все, что нужно компании, все предметы для оборудования ее бараков, контор, жилых помещений — все это Роткель будет доставлять быстро и недорого.

Жак всегда был приветлив и любезен. Но теперь он, казалось, сделался еще любезнее. Он уверил Роткеля, что ему доставляет особую радость завязать сношения с такой старой и почтенной фирмой (Роткель был городским гласным и пользовался огромным влиянием на городское управление). Роткель поблагодарил и простился с Жаком глубоким поклоном, относившимся не столько к самому Жаку, сколько к той финансовой силе, которая за ним стояла. Роткель питал благоговение к деньгам.

Затем явился аккордант Ледерман из Борислава и привел с собой еще другого коллегу, Венцеля Ломача из Тостановичей, по соседству с Бориславом, который только третьего дня приехал сюда. Оба были опытными и ловкими людьми. Жак тотчас почувствовал это и решил непременно привлечь их на свою сторону. Ледерман (с ожогом на лице) заговорил о том, что он вместе с Ломачем бурил скважину «Питтсбург», которая давала в день…

— О, я знаю, я прекрасно знаю историю скважины «Питтсбург», — прервал его Жак. — Я осматривал ее, когда был в Бориславе.

— Вы были в Бориславе?

— Да, около полугода назад. Я ездил туда осмотреть установки. Я прожил в Бориславе две недели.

И Жак прибавил, что их акционерное общество уже заключило договор с фирмой Хюльзенбек в Бреслау, но что, несмотря на это, он будет работать и с ними. Сегодня же он поговорит о них с главным инженером Винтером.

— Альвенслебены очень торопят всех нас, им не терпится, они ежедневно бомбардируют меня телеграммами. Вот посмотрите сами!

Фирму «Альвенслебен и К°», разумеется, знали оба посетителя. Альвенслебен участвовал и в бориславских нефтяных разработках. В Бориславе полагали, что Альвенслебен связан с «Международной ассоциацией» в Брюсселе. Об этом Жак ничего не знал, и это его не интересовало. Он пожал руки приезжим из Борислава, и они стали друзьями. Затем явился Яскульский. Без всяких обиняков он сделал Жаку блестящее, по его мнению, предложение. Он дает деньги, а Жак пусть дает советы. Спекуляция земельными участками, ну и всякие другие дела! Яскульский предлагал десять, а позже и двадцать процентов.

— Ты ведь знаешь, где есть нефть, — наивно сказал он.

— Мой договор с Альвенслебеном запрещает мне всякие частные дела, — решительно заявил Жак.

Яскульский только расхохотался.

— Ну, ну, полно! Ты не так глуп… Что такое договор с этими немцами? Твой собственный карман тебе ближе, чем карман немца или… ха-ха-ха! — может быть, дела Франциски? И чего ты притворяешься, Грегор? Я ведь тебя немножко знаю!

Жак ничего больше не ответил. Он начал писать. Но это не произвело на Яскульского ни малейшего впечатления. Он стал перечислять свои недвижимости, а также те суммы, которыми мог располагать немедленно. И только когда Жак оборвал его, он ушел. С тех пор он больше не говорил Жаку «ты».

Баронесса Ипсиланти осыпала Жака упреками, подставляя ему для поцелуя обе щеки. Она прижала его к себе. О, как она его любит! И всё же он не выказал ей полного доверия. А ведь она умеет молчать как могила. Жак поцеловал ей руки и дал слово завтра вечером прийти к ней обедать.

— И вы мне дадите указания?

Жак обещал, чтобы только отделаться от нее.

— Вы должны непременно повлиять на Соню, дорогой мой! — просила она. — Соня теперь вбила себе в голову, что она будет работать в больнице сиделкой. Она просто сводит меня с ума своим упрямством!

Наконец баронесса ушла. Но свою тайну — виноградник Фигдора! — она не выдала. Она торжествующе улыбалась, когда думала об этом. «Бирюза!» Ах ты хитрец этакий!

Приехал из столицы журналист интервьюировать Жака. Жак повез его в лес, к месту, где забила нефть. «Необычайно обаятельный человек!» — писал журналист. Теперь наконец все могли прочесть историю открытия Жака, черным по белому. Всё дело было чрезвычайно просто. Совсем не нужно было видеть сквозь землю на глубину полутораста метров. Чудес в этом мире не бывает. Оказалось, что залежи нефти открыл совсем не Жак Грегор, а по сути дела Маниу. Маниу рыл колодец и однажды утром нашел клейкую темную массу, проступавшую между камнями. В это утро в усадьбу случайно зашел Жак. Он раньше интересовался историей древних огнепоклонников, основавших по преданию город Анатоль, и ему тотчас же пришла в голову мысль о нефти. Маниу не придал большого значения этой находке — «земляной смоле», как он ее называл. Но Жак наполнил клейкой массой бутылку и отправил ее в Берлин для анализа. Его предположение подтвердилось. Тогда началась самая трудная часть работы: заинтересовать этим открытием денежных людей. Но Маниу, охваченный нетерпением, продолжал рыть землю всё глубже и глубже, до тех пор, пока колодец не сгубил его.

— Вы, может быть, не знаете, — сказал Жак в конце интервью, — что у этого человека в последние месяцы его жизни была мания преследования, ему повсюду мерещились демоны и привидения. Если бы я был суеверен, я сказал бы, что это были духи огнепоклонников, которые защищали свою святая святых от осквернения. Может быть, эта мысль вам пригодится?

Разумеется, репортер был бы плохим газетчиком, если бы не ухватился за эту идею. Он прибавил в конце своей заметки: «Но я нисколько не суеверен», — сказал мне в заключение беседы молодой инженер с неотразимо любезной улыбкой».

VIII

На «Траяне» рядом с входной дверью появилась теперь черная мраморная доска с золотыми буквами: «Акционерная компания анатолийская нефть. Альвенслебен и К°. Берлин — Нью-Йорк». Доска выглядела весьма внушительно, и Корошек ежедневно с гордостью рассматривал ее. Корошек потирал руки, — теперь он мог быть довольным. «Траян» был полон: заняты все шестнадцать комнат — десять больших и шесть маленьких. Приехал еще этот пожилой инженер Винтер в темных очках, защищавших его глаза от солнца. Корошек уступил ему собственную комнату. Даже каморки служащих пришлось освободить для клиентов. Ежедневно прибывали новые постояльцы. И все они хотели немедленно переговорить с Грегором. Да, точно гиены, почуявшие кости в пустыне, торопились все сюда. И так изо дня в день. Корошек едва успевал писать счета.

Корошек смеялся, но у него были и большие заботы. Новые служащие были плохо подготовлены, и там, куда не достигал глаз Корошека, всё шло кое-как. Корошек бегал по всей гостинице. Лестницы скрипели, двери плохо закрывались. Гости жаловались на мышей, но Корошек был бессилен бороться с мышами. Здание старое, ему больше ста лет. Сколько поколений мышей грызло балки на чердаке! Они прогрызли настоящий лабиринт ходов и теперь бегали ночью по всему дому как им вздумается. А затем — «кабинеты задумчивости»! Он сам знал, что они были в ужасном состоянии. Но он не мог сразу всё переделать. А господа из-за границы привыкли, чтобы всё было из мрамора.

А тут еще Ксавер! Он теперь ничего не успевал делать. Корошек нанял двух молодых официантов. Но и они не справлялись. У Ксавера были больные ноги. А кроме того, что у него за вид, — словно ржавчиной присыпан, весь в веснушках, а на лице эти два белых пятна. Нет, так не может продолжаться! У Корошека только не хватало духу отказать ему.

Но еще хуже, гораздо хуже, чем Корошеку, приходилось от всего этого его жене. Ах ты боже милостивый! С утра до поздней ночи стояла она у плиты. Это было настоящей пыткой теперь, среди знойного лета. Госпожа Корошек была толстая, крупная женщина. В кухне она работала босиком, в балахоне, похожем на длинную ночную рубашку. Ее огромные груди раскачивались из стороны в сторону. А как же ей одеваться иначе? Она и так рискует получить солнечный удар. Но все, что она готовила, было превосходно. А мухи! Это, пожалуй, еще хуже, чем жара! Над плитой, например, висело что-то вроде черного бархата. Но стоило только задеть его черпаком, как весь этот бархат снимался с места. Только бы не забрел на кухню кто-нибудь из иностранных гостей! Это было бы настоящей катастрофой. Об отдыхе теперь Корошек не может и думать. Лишь иногда он позволяет себе маленькую прогулку по базарной площади утром, когда еще не так жарко, или вечером, когда земля начинает остывать. Теперь, когда у входа сверкала эта великолепная мраморная доска, впервые стало заметно, как стар и жалок «Траян». Корошек покачивал своей желтой дыней. Он стыдился вида своей гостиницы. На карнизах от песчаных вихрей лежал толстый слой пыли. Краска поблекла, во многих местах осыпалась штукатурка. Углы у карнизов пообиты. Неуклюжей, безобразной коробкой стоял «Траян», немного наклонившись вперед, точно кланяясь всем проходившим мимо, всему городу.

Однажды утром, выйдя из гостиницы, Корошек услышал шум и крики. Ломали дом покойного врача Филиппа, что рядом с Роткелем. В это же время вышел из своего магазина и сам Роткель. Да, он расширяет свое помещение. Говоря откровенно, он строит большой новый магазин.

«Ну и Роткель — тихий омут!» — подумал Корошек. Каждый день Роткель приходил в «Траян» выпить чашку кофе, но ни полсловом не обмолвился о своем большом магазине. Ну ладно, и у Корошека есть свои планы, и он тоже не будет говорить о них. Как нужно быть осторожным в этом городе!

IX

— О чем же вы думаете целый день?

Соня улыбнулась. В ее улыбке сквозила некоторая ирония, но глаза сияли такой добротой, а рот был так красив, когда она улыбалась, что эта легкая насмешка нисколько не задела Янко.

Они сидели в Сониной беседке, под сводом из больших зеленых листьев жасмина. Здесь даже в самое жаркое лето была приятная прохлада. Янко находился в превосходном настроении. На сердце было легко. Долги больше не угнетали его. После смерти отца кредиторы стали уступчивее; даже Марморош был сама снисходительность. Завещание, однако, все еще не вскрыли. Отец распорядился, чтобы оно было оглашено только через три месяца после его смерти. Почему? Кто поймет капризы старика? Может быть, он хотел еще и под землей не выпускать несколько месяцев из своей власти богатство. Жак дал Янко на первых порах тысячу крон взаймы, и Янко теперь не плохо проводит время. Мир прекрасен, а жизнь — чудесная штука…

Соня сидела с работой, — какая-то затейливая изящная вышивка. Она подняла глаза от пялец, и взгляд ее спрашивал: «Ну что же?»

— О чем я думаю? — ответил Янко. — Думаю я не так уж много, если сказать прямо. Я служу, как вы знаете. Потом есть всякие неприятности и хлопоты, где уж тут много размышлять? И в конце концов я ведь не философ!

— Нет, конечно, вы не философ. Этого никто от вас и не требует. Но вам следовало бы иногда призадуматься над некоторыми вещами. Вот, например, когда вы видите звезды, думаете ли вы о том, как все это появилось и почему существует? Этот бесконечный звездный мир, ведь должен же он был как-то возникнуть?

Янко задумался на несколько мгновений и покачал головой. Он не любил такого рода разговоры. Но он знал, что уклониться от них невозможно.

— Я должен вам откровенно сказать, Соня, — ответил он, — я мало думаю о подобных вещах. Когда я был помоложе, меня иногда занимали эти вопросы. Но затем я увидел, что это ни к чему не приводит. Размышлять о них бесцельно.

Между бровями Сони появилась тонкая морщинка. Она задумчиво посмотрела на Янко. Это выражение всегда особенно нравилось ему.

— Но эти вопросы должны нас занимать всегда, — с легким порицанием сказала она, — хотя мы никогда не сможем разрешить их.

Она продевала шелковую нитку в игольное ушко. Когда это ей удалось, она заговорила снова:

— Верите вы в переселение душ?

Янко испугался. Переселение душ? Что за ужасный вопрос? Он что-то слышал об этом. Когда он представлял себе все это, ему становилось жутко.

Соня запротестовала.

— Я нахожу чудесной мысль, — сказала она, — что человек возвращается на землю в разных образах до тех пор, пока не достигнет совершенства. По-моему, это самая глубокая и прекрасная из всех мыслей, до которых додумалось человечество. А вам все это чуждо? От религии вы тоже давно отошли? Вы не ходите в церковь?

— Откровенно признаюсь, нет. Вы не представляете себе, как живет солдат. Я должен каждое утро вставать в шесть часов, и единственный день, когда я могу поспать немножко подольше, — это воскресенье.

— А накануне вы кутите с вашими друзьями?

— Да, это случается. От службы за неделю так устаешь, что хочется какой-нибудь перемены. Хочется подумать и о чем-нибудь другом.

— Да, если б вы действительно думали о чем-нибудь другом! Эти кутежи не приносят вам никаких новых мыслей. Мужчины, мне кажется, ведут очень пустую, грубую жизнь.

— Прошу вас, не делайте меня ответственным за здешние нравы.

— О нет, я нисколько не делаю вас ответственным за них. Но меня несколько удивляет, как вы можете выносить такую жизнь. Вы ничего не читаете. Ну вот, например, читали вы «Фауста» Гете?

Ужасно, с какой настойчивостью Соня умеет допрашивать. Янко испытывал подлинную муку, но знал, что вранье не спасло бы его. Он должен был признаться, что у него не хватает времени для чтения, что он вообще невежествен и необразован, как и большинство солдат.

— Спросите-ка у нашего командира, читал он «Фауста» Гете или нет?

Соня громко рассмеялась.

— Нет, я не стану его спрашивать. Он принадлежит к старому поколению, которое придавало мало значения духовным запросам. Но вы молоды, у вас другие обязанности. Ну так как же: читали вы «Фауста», Янко?

— Только первую часть, — ответил Янко. — Признаюсь, меня не очень восхитило это произведение. Конечно, это необыкновенная книга, очень глубокая, там много глубоких мыслей… Но до второй части я так и не добрался.

Слава богу, баронесса Ипсиланти вошла в беседку и своей болтовней вывела Янко из затруднительного положения.

X

Жак должен был явиться к Раулю вместе с Франциской Маниу в одиннадцать часов для урегулирования некоторых деловых вопросов. Минута в минуту в назначенное время Жак вошел с Франциской в контору брата.

— Я привел к тебе Франциску Маниу, ты, может быть, помнишь ее, Рауль?

— Разумеется, разумеется! — ответил Рауль, отвешивая Франциске поклон и с любопытством рассматривая ее сквозь свои телескопы. Франциска для этого случая нарядилась во все белое, пахла сиренью, держалась вполне непринужденно, и улыбка ее была даже несколько высокомерна. Эта улыбка привела Рауля в замешательство. Он покраснел, засопел и поспешил придвинуть стул.

— Разумеется, разумеется! Прошу вас садиться. — Он раздвинул толстые губы в любезную улыбку и сказал:— Я так рад снова увидеть вас! Вы очень изменились. Но, если вы позволите мне быть откровенным, — изменились очень выгодно для себя, с тех пор как мы с вами виделись в последний раз.

Жак едва не расхохотался, но Рауль сказал глупую фразу только от смущения. Лучше бы Раулю не говорить итого комплимента! Правда, он из осторожности понизил голос, но всё-таки…

— Вот здесь договоры, о которых я говорил с тобой, Рауль, — деловым гоном сказал Жак, чтобы положить конец всяким дальнейшим упражнениям в красноречии. — Раньше мы не могли закрепить их нотариально, так как по некоторым причинам должны были держать наши дела в тайне.

— Я вполне понимаю… — пробормотал Рауль. «Наши дела?» — подумал он.

Он начал вполголоса читать документы, которые перелистывал.

— Вот покупка земель в Анатоле, Станце и Комбезе, сделки, которые заключила Франциска Маниу за последнюю неделю, — объяснял Жак.

— Анатоль, Станца, Комбез, — прошептал Рауль и кивнул Франциске, как будто одобряя ее действия.

Раулю достаточно было одного взгляда, чтобы заметить, как искусно Жак составил эти договоры. Они связывали продавцов и давали Франциске возможность до известного срока отказаться от покупки при уплате весьма небольшой неустойки. Она рисковала очень немногим, почти ничем.

— А вот здесь еще одно частное соглашение между нами, которое я прошу тебя хранить в особенном секрете, — прибавил Жак. — Мы придем завтра утром.

Рауль поблагодарил Жака за посещение (ему самому было на этом чем поживиться!), и они распрощались. Рауль немедленно углубился в бумаги. Франциска весьма округлила свои владения. Она купила монастырские луга, два больших выгона, значительное число акров земли под полями, большие пустоши в Комбезе и Станце. И всё это чуть не даром, за бесценок! Рауль пыхтел от волнения. С особым интересом изучал он частное соглашение брата с Франциской. «Да, это парень себе на уме, — подумал он с восхищением. — Он далеко пойдет! Одна треть — неплохой процент!»

В дверях стояла Ольга…

Да, лучше бы Раулю не говорить комплимента Франциске. Хоть он и старался понизить голос, Ольга всё слышала. Ольга ведь всегда подслушивала, когда в контору приходила какая-нибудь дама. Она ничего не могла с собой поделать.

Ольга вошла в комнату бледная, три резкие морщинки залегли у нее на лбу. О, Рауль хорошо знал эти морщинки!

— Какие у тебя могут быть дела с этой девицей? — крикнула она вне себя.

Рауль выпрямился в своем кресле за письменным столом.

— Я нотариус, — прошипел он. — Я никому не могу отказывать, если нужны мои услуги. А кроме того, мне надо зарабатывать деньги!

— Зачем ты вообще связываешься с человеком, который уже сидел в тюрьме?

— Это неверно. Она не сидела в тюрьме. Сидел в тюрьме ее отец. Она никогда ни в чем не обвинялась, а просто была одно время душевнобольной.

— А это тоже входит в твои обязанности — говорить комплименты этой потаскушке? — в бешенстве крикнула Ольга.

— Что ты называешь комплиментами? — возразил Рауль. — Что же, мне не разрешается сказать моей клиентке какую-нибудь ни к чему не обязывающую любезность?

— И ты называешь это простой любезностью? — закричала Ольга. — Ты бесхарактерная тряпка! Разумеется, ты немедленно же влюбился в нее, в эту мерзкую тварь!

Такой уж нрав был у Ольги, его «куколки», его «пичужки», такой создал ее господь, тут уж ничего не поделаешь. Рауль знал это. Он знал также и ее хорошие качества. Она была несколько романтическая натура, но, по существу, добрая жещина, не говоря уже о ее талантах хозяйки и поварихи. У нее был только один недостаток: ее болезненная ревность. Когда Рауль шел с ней по улице, он не смел смотреть ни вправо, ни влево. Если случайно в окне показывалась хорошенькая девушка и Рауль не сразу отводил от нее глаза, Ольга немедленно делала ему замечание: «Почему ты строишь глазки этой девчонке? Что за бесстыдные манеры?» Если Рауль осмеливался выказать малейшее внимание даме, ему немедленно устраивались сцены за то, что он «опять хочет завязать любовную интрижку». Опять! Точно Рауль после женитьбы позволил себе хоть единую, самую маленькую любовную интрижку! «Ты за всеми женщинами бегаешь!» И так постоянно. В доме нотариуса непрерывно менялись служанки, несмотря на то, что Ольга выбирала только самых старых и безобразных. Если он не был виноват, то были виноваты они. «Почему это вы смотрите как-то особенно на моего мужа? И всегда вертитесь вокруг него, бесстыжая какая!» И служанки уходили. Такой уж нрав был у Ольги.

На зимних балах Раулю приходилось сидеть в углу с пожилыми дамами, если он хотел сохранить домашний мир и спокойствие. А Ольга флиртовала без всякого стеснения, она веселилась. С Ксавером Савошем она флиртовала иногда так дерзко, что все кругом обращали на это внимание. Но Рауль не смел сказать ни слова.

Каждый вечер, ровно в десять часов, Рауль должен был обязательно возвращаться домой. Ольга ни в коем случае не хотела лишать себя его нежности. За время их брака Рауль был нежен с ней более трех тысяч пятисот раз. Ольга вела точные записи в своем дневнике «Брачный календарь». Она сама рассказывала об этом своим приятельницам, собиравшимся по четвергам на так называемый «дамский чай», так что приходится этому верить. Ольга раньше была продавщицей в кондитерской, — белокурая хорошенькая куколка, со звонким металлическим смехом; и вот в ее светлые волосы и звонкий смех и влюбился Рауль, когда был студентом. Он любил ее и теперь, и Ольга со своей стороны «боготворила» Рауля, как она сама всегда говорила. Даже самое безобидное критическое замечание по адресу Рауля приводило ее в бешенство. Раулю достаточно было кашлянуть несколько раз, чтобы Ольга уже забила тревогу: он болен, он должен сейчас же лечь в постель, хочет он или нет, всё равно. Он должен был пить ромашку, его обкладывали грелками, ставили ему клистир, — тут и тяжелобольной немедленно выздоровел бы. Ее малышка был самым чудесным, самым лучшим, самым умным и самым благородным человеком на свете. Но только он не смел смотреть на других женщин!

Уже два раза Рауль убегал от своей «куколки», потому что у него не хватало терпения выносить ее ревность. Он переселялся в «Траян», но это длилось обычно не более двух дней. А затем супруги снова мирились.

XI

Антония Роткель кончила играть экзерсисы, подошла к окну подышать свежим воздухом и увидела, как в горах над Дубовым лесом взвилось облако дыма. Облако всё росло, дым клубами поднимался всё выше, точно при извержении вулкана, когда небо обволакивается черными тучами на много миль вокруг. Очевидно, Дубовый лес горел. В «Траяне» тоже заметили пожар. Корошек показался в окне верхнего этажа и всплеснул руками. Госпожа Корошек грудью лежала на подоконнике. Обитатели «Рюсси» вскарабкались на крышу. Черно-желтая туча дыма расползалась всё шире и надвигалась на город. Теперь уже леса не было видно. Смрад был ужасный, точно от горевших тряпок и керосина. На город сыпался дождь из хлопьев сажи. Да тут, право же, и задохнуться недолго. Весь город пришел в волнение.

В лес послали солдат, Янко тоже был там. Роткель в ужасе бросился в «Траян». А Ледерман из Борислава только посмеивался. Это в порядке вещей, сказал он. Если бы у него было столько денег, сколько стоила вся сгоревшая на его глазах нефть, он был бы теперь собственником виллы на Ривьере.

— Да там, верно, было порядочное извержение, черт возьми! — продолжал Ледерман. — Я уж давно говорю, что весь Анатоль плавает на нефти.

Ночью над городом встал высокий, как башня, темно-багровый огненный столб. Страшно было смотреть на него. Казалось, что он двигается на Анатоль и грозит сжечь его. Жители закрывали ставни, чтобы не видеть этого страшного пламени. Можно было подумать, что настало светопреставление.

На следующее утро столб дыма всё еще стоял над лесом, но пожар, как видно, уже прекратился. Солдатам удалось-таки потушить его. Вот доказательство, какие молодцы наши военные.

Однако вечером грозный огненный столб появился снова. Так прошла неделя, две недели. Днем чад и дым, ночью огонь. Наконец наступил день, когда пламя исчезло. Дым рассеялся.

На третий день после этого, под вечер маленький желтый форд Жака снова появился на рыночной площади. Наконец-таки! Корошек бросился к Жаку. Какое несчастье! Но Жак казался довольно спокойным, хотя лицо его почернело от сажи, а новый светлый костюм был совершенно испорчен. Он провел по рукаву, — материя на пиджаке разлезлась в клочья. Они надеялись потушить пожар за два-три дня. Ну что ж, теперь они, по крайней мере, знают, что нефть есть и в глубине леса.

Феликс явился в «Траян». Он очень тревожился о Жаке. Феликс пришел еще и по другой причине — он принес с собой большую новость. Наука восторжествовала! Много лет Феликс писал историческую хронику Анатоля и изучал все документы и источники, какие только смог раздобыть. Теперь многие неясности в старинных летописях и церковных книгах нашли свое объяснение. Феликс с торжеством положил на стол Жака заметку: огненный столб на горе был не первым, испугавшим Анатоль. Нет! Феликс смеялся над озадаченным лицом Жака. В тысяча семьсот шестьдесят седьмом году местечко Анатоль за греховную жизнь его жителей было наполовину разрушено землетрясением, и в это же время над городом поднялся огненный столб, пылавший целых три месяца. На том месте, где из земли поднялся этот столб, позднее был построен монастырь Терний господних.

— Ну, Жак, что ты на это скажешь?

Жак глубоко задумался. Так, значит, залежи нефти тянутся в направлении к монастырю! Эта заметка из старой церковной книги была необычайно важна для него. Феликс вспомнил еще и другую интересную запись. В городе был когда-то бассейн, но потом в него начали просачиваться ядовитые газы, и его пришлось засыпать. Он только забыл, где он читал эту запись. Жак пришел в сильнейшее волнение.

— Ты непременно должен найти ее! — воскликнул он. — Наша компания заплатит за твое сообщение, если тебе удастся определить, где находился этот бассейн.

Феликс заклинающим жестом поднял обе руки:

— Нет, никогда! Не надо мне ваших денег. Я поищу эту запись, чтобы сделать приятное тебе.

Какой-то ничем не примечательный бассейн привел Жака в волнение, а вот к чисто научным вопросам он не проявлял ни малейшего интереса.

— А как ты думаешь, — спросил Феликс, — органического или неорганического происхождения здешняя нефть?

— Этот вопрос, — ответил Жак, — мы предоставим решать профессорам, которые получают твердо установленное жалованье и у которых есть время об этом думать. Для меня важно лишь то, что у этой штуки есть определенная цена на мировом рынке.

И он позвонил, чтобы заказать ужин.

XII

Наконец Корошек решился. Он пришел к Раулю с вдовой виноторговца Петера Пауля Кереса, семидесятилетней дамой, у которой на рыночной площади было два дома. Позади домов находились большие дворы. Эти участки, казалось, были созданы для планов Корошека. Когда купчая была составлена и подписана, он вздохнул с облегчением. Теперь можно начинать. Он ждет только архитектора Фехери Дьюла, который строит для акционерной компании «Анатолийская нефть» и которого ему рекомендовал Жак.

Дни и ночи Корошек теперь только и видит в своих мечтах блестящие зеркала, залитые светом залы, обложенные изразцами туалеты, непрерывный шум лифтов.

Корошек потерял сон. Он сидит в постели, а рядом с ним храпит жена, уставшая до полусмерти от работы на кухне и от жары. Счастье еще, что Роткель теперь не так сильно кашляет и ночью стало спокойнее. Да, пожар в лесу очень взволновал Роткеля. Теперь пожар прекратился. Звезды смотрят в окна. Воздух прохладен, и голова у Корошека ясна.

Он видит свой новый отель, обеденный зал с огромной хрустальной люстрой, просторный холл. У стен стоят пальмы в кадках, между ними — зеркала от полу до потолка. Зал полон посетителей, официанты бегают между столиками. Большой салон, библиотека. Корошек еще всех удивит! Жак сказал ему недавно, что через пять лет в Анатоле будет пятьдесят тысяч жителей, может быть, даже больше. А сейчас в Анатоле нет и пятнадцати тысяч. Слава богу, этот архитектор на днях вернется из Будапешта. Корошек не может дольше терять время.

Весь город пришел в движение. Раулю приходится работать с раннего утра до поздней ночи, зато за один месяц он зарабатывает теперь больше, чем прежде за целый год. Сотни земельных участков переменили своих владельцев. Что случилось с жителями Анатоля? В несколько недель цены на участки возросли больше чем на сто процентов и всё еще продолжали подниматься. А Роткеля, который прежде был таким благоразумным коммерсантом, Рауль и вовсе не мог понять. Что он, старые дома коллекционирует, что ли? Роткель покупал и покупал, по большей части дома и земельные участки на торговых улицах, тогда как все остальные покупали виноградники и земли за городом. Теперь можно было видеть, сколько денег было в этом городе!

Весь день в городе слышался стук тяжелых молотков: это шла клепка нефтяных баков. От грохота грузовиков сотрясались дома, шум стоял такой, что с ума можно сойти. Не проходило дня, чтобы в городе не слышно было какой-нибудь новости. Яскульский тоже занялся нефтью, — если могут другие, почему не может он? Ледерман из Борислава начал бурить для него на участке в южной части города. Посреди розовых плантаций фабриканта Савоша стояла теперь новенькая нефтяная вышка. По законам страны нефть принадлежала владельцу того участка, где она появилась. За один день можно было стать богачом, как эта Франциска Маниу, способ теперь известен! В западной части города взад и вперед сновали землемеры, они втыкали в землю полосатые, красные с белым, шесты. От станции Комбез к Анатолю строили железнодорожную ветку. Пустынная равнина, отделявшая Комбез от Анатоля, почти вся принадлежала Франциске. Несколько месяцев назад она приобрела эти земли почти даром. Рауль хорошо знал об этой сделке. Он сам подготовлял договоры. Но откуда Жак знал, что вокзал будет построен именно здесь?

Возвращаясь по четвергам с так называемого «дамского чая», Ольга приносила домой одну новость за другой. Говорят, Савош уже нашел нефть на своем участке, но пока держит это в секрете. Начались работы на винограднике зубного врача Фигдора.

— Ну, а ты? Пора, наконец, и тебе взяться за что-нибудь, малышка! Наши деньги лежат без всякой пользы в банке. Теперь все пускают их в оборот!

Рауль устал от работы, но делает вид, что обдумывает слова Ольги. Он многозначительно улыбается. Терпение, терпение! У него в земельном банке лежит уже восемьдесят тысяч крон. Его час еще придет. Ольга возбужденно смеется. Она верит в Рауля. Когда-нибудь они будут богаты, очень богаты!

С утра до поздней ночи в кафе «Траяна» толпятся теперь шумные гости. Они говорят о делах, о земельных участках, о нефти, и что ни день там появляются новые лица. Даже красная комната битком набита: Корошеку пришлось открыть свою святая святых, ничего не поделаешь!

В город наехали весьма сомнительные личности: искатели приключений, аферисты, жулики. Ежедневно здесь рассказывают истории, от которых слушатели хохочут до упаду. Явился, например, пожилой, весьма почтенного вида господин, профессор Проска из Праги. Он представил удостоверение от администрации курорта в Пестьене, где он только что с помощью своих приборов нашел радиоактивные источники. Так же как и Ледерман, он утверждал, что весь Анатоль плавает на нефти. Он приобрел обширную клиентуру. Баронесса Ипсиланти тоже принадлежала к числу его клиентов. В конце концов он неожиданно исчез, и теперь его разыскивала полиция.

Затем прибыли два господина из Бухареста: господин Валериу Горгеску и его секретарь. Они покупали, по поручению румынской нефтяной компании, участок за участком. У господина Валериу Горгеску на мизинце сверкал бриллиант величиной с крупную горошину, и, когда Горгеску посещал земельный банк, Марморош провожал его с глубокими поклонами до подъезда. Оба оказались мошенниками, рассчитывавшими на комиссионные авансы. В один прекрасный день оба исчезли, как сквозь землю провалились, и весь город смеялся над глубокими поклонами, которые Марморош отвешивал красавцу господину Горгеску с его великолепным солитером.

Жак хохотал до колик в животе, когда слышал подобные истории.

— Держи крепко твой карман, — говорил он Ксаверу. — Смотри, никому не давай денег взаймы. Половина ваших гостей — жулики!

XIII

Борис прожил полтора месяца в Лондоне, а затем снова вернулся в Анатоль. Он взял полугодовой отпуск в посольстве: для этого у него было много причин. Он, разумеется, не мог прочно устраивать свою жизнь, пока не будет вскрыто завещание. Он откровенно признавал, что жил в Лондоне не по средствам. Долги тяготили его. Он был очень щепетилен в денежных делах. Но как велико было состояние покойного, никто не знал.

Борис помнил замечание умирающего отца, что он «махнул рукой на Янко», и истолковал эти слова так, как их и следовало толковать. Разумеется, он остерегался дать это заметить Янко даже малейшим намеком. Только раз он сказал: «Папа за последние годы сделался несколько странным. Бог весть, как он распределил всё в своем завещании. Но что бы ни случилось, мы оба всегда останемся добрыми товарищами». И он протянул Янко руку. Янко был несколько озадачен: их последнее прощание было довольно холодным.

…Некоторые обстоятельства личного характера побуждают Бориса удалиться на довольно долгое время от светской жизни, хотя эта жертва для него и не легка… Но он не будет утомлять Янко своими личными переживаниями. Кроме того, ему нужно сосредоточиться, отойти на известное расстояние от мировых событий: находясь в их гуще, он постепенно начинает терять способность правильно судить о них. Он чувствует также — о, как мучительно! — пробелы в своих знаниях и хочет пополнить их. Он начал перевод «Государя» Макиавелли и надеется найти время окончить эту работу в Анатоле. Как и всегда, Борис говорил четко, не запинаясь, не подыскивая слов; речь его лилась легко и плавно. Янко был удивлен такой необычной для Бориса общительностью.

Вот какие соображения заставили Бориса взять отпуск на полгода. Но об одном пункте, и, пожалуй, самом важном, Борис всё-таки умолчал. На это у него также были особые причины. Это было открытие нефтяных источников в Анатоле, открытие, которое весьма и весьма занимало его, хотя он обмолвился об этом двумя-тремя словами. Если нефти найдено немного, то это дело нестоящее. Если же ее запасы и в самом деле столь значительны, как утверждают все английские газеты, в том числе и наиболее солидные, то этому вопросу надо уделить пристальное внимание. Трудно учесть заранее все возможные последствия этого открытия. Нефть может предопределить не только экономическую судьбу, но также и курс внешней политики его страны. При таком положении дел Борис должен оставаться здесь и тщательно за всем наблюдать, чтобы с самого начала не было совершено какой-нибудь ошибки. Дело идет не только о будущем, совершенно не предвиденном развитии его страны, но также и о первых ростках его личной карьеры, — карьеры, которая отвечала бы его честолюбию. Отказ от Лондона и большого света был весьма мучителен для Бориса, но он признал необходимость этого решения и принял его.

Борис встретил Янко с мягким дружелюбием, которого Янко никогда раньше не замечал в нем. Борис взял в долг у Мармороша пять тысяч крон и половину вручил Янко: «Пока нам всё принадлежит поровну!»

— Не пройтись ли нам как-нибудь вместе по городу, Янко? — спросил однажды Борис.

И действительно, вечером он отправился гулять с Янко по улицам. Появление Бориса вызвало настоящий фурор среди жителей Анатоля. Ведь это был Борис Стирбей, которому все предсказывали блестящую карьеру. Вот у кого можно поучиться, как должен одеваться подлинно светский человек. Что рядом с ним вся эта подчеркнутая элегантность Жака, например? Вот что значит Лондон! Борис был сама сдержанность и достоинство. Он никогда не позволял себе спешить. Он ненавидел резкие движения. От всего его существа исходила холодная любезность. Хотя взгляд его ни на чем подолгу не останавливался, однако он всегда всё замечал.

Борис болтал и даже шутил. Иногда он, по-видимому сам того не замечая, начинал говорить по-английски. Этим языком он владел в совершенстве. Может быть, у него была потребность говорить на языке, который он любил?

— Ты понимаешь меня, Янко?

— Говоря откровенно, с трудом. Я понимаю разве только каждое десятое слово.

— В таком случае, прости.

В городе было много новых лиц, удивительно много новых лиц, которых Борис никогда раньше не видал. Он остановился перед строившимся магазином Роткеля. «Вот как, — подумал он, — этот Роткель глядит дальше других!»

Антония и Гизела прошмыгнули из своего подъезда. С сумочками в руках, они, как всегда, быстро пошли по улице, как будто спешили по важному делу. Но они вышли только для того, чтобы посмотреть на Бориса Стирбея. Подумать только, ведь это Борис Стирбей из посольства в Лондоне! Сестры были одеты по последней моде, и где бы они ни появлялись, глаза молодых людей пристально следили за ними. Над ними немножко посмеивались, о них сплетничали. Обе они были замужем, и обе вернулись к отцу. О Гизеле говорили, что она не настоящая женщина, и поэтому ее муж, Мориц Хониг из Варшавы, после первой же ночи отправил ее назад к отцу. За Антонией многие ухаживали, а на Гизелу лишь смотрели с любопытством. Как можно ухаживать за женщиной, если она не настоящая женщина! Сестры добежали до ратуши, затем повернули назад. Теперь они должны были встретиться с Борисом лицом к лицу. Они хотели испытать, поклонится он им или окажется слишком гордым для этого. Борис раскланялся, правда несколько холодно, но вежливо, и они поблагодарили его ласковым взглядом черных глаз и очаровательной улыбкой красных ротиков. Гизела нашла, что Борис — душка, очень интересный и настоящий аристократ, но Антония сказала, что у него что-то холодное во взгляде, ей больше нравится Янко. Около аптеки они встретили приятельниц и остановились. Видели ли они Бориса Стирбея?.. И пока они болтали, Антония немного пококетничала с доктором Воссидло, молодым врачом, который всё еще ждал практики. Студент Ники Цукор, по прозвищу «акробат», друг Воссидло, так неприлично уставился на Гизелу своими черными масляными глазами, что она принуждена была отвернуться. Ютка Фигдор считала, что он несносный нахал. Однажды во время танца он просто-напросто ущипнул ее! Тут опять показался Борис, но — ах! — он вдруг перешел на другую сторону улицы. Антония и Гизела опять рысцой побежали к своему дому, а затем еще раз вернулись. Так бывало каждый вечер. Иногда у них в руках были желтенькие книжки французских романов.

Прожив в городе несколько недель, Борис вдруг обратился к Янко с просьбой проводить его к Жаку:

— Интересно посмотреть, что там, в лесу, делается!

Больше он ничего не сказал.

И Янко послал Жаку записочку с просьбой разрешить ему завтра днем прийти с Борисом.

На опушке леса всё казалось в полном беспорядке. Кучи наваленных труб, железные балки, бревна, доски и горы мешков с цементом. Лязгали поезда узкоколейки, на лесах возились рабочие, от резервуаров доносилась непрерывная трескотня клепальных молотков. Сарай на сарае, зловоние отхожих мест. Подвода застряла в грязи, возница в бешенстве хлестал лошадей.

В маленьком дощатом бараке; стоявшем несколько в стороне от других, они нашли Жака за грубым деревянным столом, на котором был приколот большой чертеж на кальке.

— Это план города, мы хотим его тут построить, — с любезной улыбкой объяснил он Борису. — Вот здесь нефтеперегонный завод, здесь силовая станция, водопровод, вокзал, столовые, здесь дачи для инженеров, бараки для рабочих, больница… Я вам представлю архитектора Штукенброка из Берлина. Он будет строить город.

Борис поблагодарил его и с большим интересом принялся рассматривать план.

— А вот это — Анатоль? Но ваш город значительно больше!

— Нефтяной город пожрет Анатоль, — засмеялся Жак. — Анатоль будет лишь маленьким пригородом нашего города. Может быть, вы хотите осмотреть буровые вышки?

Раньше Борис был почти не знаком с Жаком. Теперь он обращался к нему с подчеркнутым уважением и нисколько не обиделся на Жака за то, что тот принимал его в измазанной нефтью куртке. Впрочем, Жаку было, по-видимому, совершенно безразлично, какое мнение составит о нем барон Борис Стирбей. Жак был очень вежлив с ним, но это была поверхностная, рассеянная вежливость. Боже мой, что за дело ему до этого Бориса?

— Ваши нарядные башмаки будут совершенно испорчены, если мы пойдем к вышкам, — сказал Жак с улыбкой, заметив на Борисе новые лондонские ботинки.

Они осмотрели скважины, и действительно, нарядная обувь Бориса была вконец испорчена нефтяной грязью. Они побывали около временных земляных резервуаров, куда, пока не будут готовы железные баки, отводили нефть. Борис спросил о предполагаемой годовой добыче нефти. Жак пожал плечами и улыбнулся. Это был нескромный и не совсем умный вопрос. Борис сразу это почувствовал и сам покраснел. Но Жак всё же не замедлил с ответом. Трудно точно сказать. В этом году они надеются добыть сто тысяч тонн. Но уже на будущий год добыча дойдет, как они предполагают, до трехсот тысяч. Жак был, по-видимому, вполне уверен в успехе своего предприятия.

— Хотите теперь посмотреть скважину в лесу, где горит нефть? Но туда лучше будет поехать в моем автомобиле: пешком это отнимет, пожалуй, с полчаса.

Но Борис поблагодарил. Он казался рассеянным, усталым и озабоченным. Он не хотел больше отнимать время у Жака и раскланялся, — что опять-таки было знаком того уважения, которое он питал к Жаку.

— Всё это было чрезвычайно интересно. Благодарю вас!

На обратном пути Борис был задумчив.

— Какой позор, что наши нефтяные источники эксплуатирует иностранный капитал! — сказал он.

Янко расхохотался.

— Жители Анатоля просто-напросто объявили бы Жака идиотом, если бы он обратился к ним за деньгами.

Увы, Борис и сам это понимал.

Вдруг Борис остановился, глядя себе под ноги.

— Что с тобой? — спросил Янко.

— О, ничего!

Борис равнодушно улыбнулся и пошел дальше.

Внезапно ему в голову пришла мысль, которая на секунду ошеломила его. Ведь еще не поздно основать акционерное общество с национальным капиталом, и даже название этого общества он сейчас же придумал: «Национальная нефть».

XIV

Франциска всё еще бредила Бухарестом: самый чудесный город в мире! Какие там люди, какая жизнь! Нигде в мире нет таких красивых лошадей, как в Бухаресте. К тому же у нее там есть друзья и поклонники. И когда капитан Попеску ехал во главе своего батальона, он опускал саблю и салютовал Франциске на глазах у всех. Всё это она рассказала Майеру из Бреслау, технику фирмы Хюльзенбек, в то время как Майер усердно чистил трубку.

Ей давно пора съездить в Бухарест, ежедневно она получает письма, в которых ее умоляют вернуться. А она всё сидит в этой усадьбе. Но здесь стало очень интересно, не правда ли? День и ночь бурят новые скважины, она постоянно слышит монотонный гул бурильных установок, здесь постоянно создается что-то новое, и Франциске приятно наблюдать за работой.

Часами она могла с любопытством смотреть, как добывают нефть на скважине номер один, которая находилась у нее на дворе. Гигантский ковш — «Желонка», почти в шесть метров длиною, с треском опускался в глубину, и было очень интересно ждать, когда он снова поднимется наверх. Свистел трос, затем летели брызги нефти, и среди нефти и газов снова появлялся ковш, стучал железный клапан, и нефть потоками вытекала наружу. Случалось и так, что вслед за ковшом из скважины вырывался целый фонтан, и его струи хлестали по стенам дома и по балкам вышки.

Нефть затопила весь двор. Пришлось проложить дощатые мостки, чтобы добираться до ворот. Но доски быстро пропитались нефтью, и Франциска несколько раз падала на них. Заново оштукатуренные конюшни были уже доверху забрызганы, — вид очень некрасивый, но Франциска не огорчалась, наоборот: ведь с каждой тонны добытой нефти она получала свою долю. А это, в конце концов, составляло изрядную сумму! Какое счастье, что Жак ей дал тогда хороший совет.

У новых скважин работали насосы: воздух был насыщен брызгами нефти. Руки и лица были жирными от нее. Из одной скважины вдруг вырвался фонтан и обрызгал Франциску, но она только смеялась… Скоро-скоро она купит себе ландо на резиновых шинах и будет кататься в Бухаресте по Калеа Викторией. Ее друг Попеску вытаращит глаза и, верно, предложит обвенчаться, как он ей обещал. Но захочет ли теперь она, это еще вопрос!

Франциска могла проводить весь день в полном безделье. Обычно она вставала поздно, но и тогда чувствовала себя невыспавшейся и позевывала с четверть часа. Иногда она выходила во двор в халате, со спутанными волосами, в шелковых туфлях на босу ногу. Но иногда вдруг появлялась в десять часов утра уже напудренная и накрашенная, в шелковом платье, почти бальном. В лаковых туфельках, с папиросой во рту, она разгуливала по двору под горячим солнцем.

— Будьте осторожны, смотрите, чтобы вас не обрызгало нефтью, — предупреждал ее Майер.

— О, это не беда!

Франциска смеялась, пускала изо рта папиросный дым и щурилась на обожженного солнцем жилистого молодого Майера.

Майер приехал сюда из Бреслау от фирмы Хюльзенбек. Это был широкоплечий молодой человек, ростом почти в два метра, остриженный наголо, с гладким бурым черепом, точно из бронзы. Голубые глаза глубоко сидели в глазных впадинах и ярко светились. Если бы на него надеть эскимосскую шубу, его можно было бы принять за полярника. Во всяком случае он отвечал представлениям Франциски об исследователях крайнего Севера. Она любила читать книги о полярных путешествиях. Путешественникам было так холодно, а у нее здесь так тепло и хорошо. Они блуждали в снегах, потеряв дорогу, и Франциска чувствовала себя дома вдвойне уютно.

Майер вначале был очень скуп на слова, почти невежлив, но теперь он довольно часто болтал с Франциской. Когда ему было двадцать лет, он отправился бродить по свету, работал в Венесуэле, Мексике и Северной Америке и мог рассказать много интересного. Когда в лесу горел фонтан, он вернулся оттуда, — о господи! — с совершенно черной головой, и Франциска закричала от ужаса: она подумала, что его голова обуглилась, но это была только сажа, и Франциска помогла ему отмыть лицо. С тех пор он сделался немного доверчивей.

В Бреслау у Майера была невеста; она содержала белошвейную мастерскую. Почти ежедневно он получал от нее письма. Она описывала ему всё, что происходило в ее мастерской; сообщала о всех своих заботах и огорчениях. Нелегко с этими важными дамами, с ними лучше не связываться. Капризничают, придираются. По три раза заставляют переделывать и в конце концов не платят.

— Напишите вашей невесте, что я с удовольствием закажу у нее дюжину рубашек из крепдешина; цена не играет никакой роли, — сказала Франциска.

Майер посмотрел на нее благодарным взглядом; он покраснел: ему очень хотелось, чтобы его невеста получила заказ, но всё же сказал, что пошлина сделает рубашки безумно дорогими.

Это было верно, и Франциска обрадовалась, что ничего не вышло из этого заказа, с которым она слишком поспешила. Что ей за дело до его невесты!

XV

У Майера в усадьбе было очень плохое помещение, но он привык жить кое-как; ему годами приходилось служить на отдаленных разработках и спать в бараках.

Однако Франциска считала, что ему совершенно незачем жить как конюху. Она приготовила для него комнату у себя в доме; комната была, правда, маленькая, но очень уютная, окрашенная в светло-голубой цвет, с белоснежной постелью и даже с занавесочками на окне. Майер не мог, конечно, отказаться хотя бы взглянуть на комнату. Франциска поставила там стол с чисто вымытой доской, на которой он мог разложить свои чертежи. Майер был восхищен комнатой, но молчал, и Франциска видела, что он колеблется.

— Я уже привык к старой комнате…

Но Франциска не дала ему договорить.

— Разве вы не чувствуете, — сказала она, — что здесь значительно прохладнее, прямо как в погребе?

Майер очень страдал от жары.

— Да, это правда, — сказал он, — здесь очень приятная прохлада и можно разложить чертежи. Ну ладно, благодарю вас, барышня!

— За что же благодарить? Зачем вам жить в комнате, где спали служанки?

Теперь они жили в одном доме, их разделял только коридор. Но они почти не виделись. Майер вставал рано, работал весь день и рано ложился спать. Он жил по-спартански, и единственным его удовольствием была трубка, которой он дымил весь день, хотя около нефтяных вышек курить запрещалось. Притом Майер с утра до поздней ночи оставался на свежем воздухе; неудивительно, что он был здоровяком.

— Вы сегодня получили много писем, — сказала однажды утром Франциска. — Это от вашей невесты?

— Нет, это пришли фотографии. Виды нефтяных разработок. Помните? Вы хотели их посмотреть.

— О да!

Франциска поблагодарила. Она была рада, что он не забыл ее просьбу выписать из дому эти снимки.

— Может быть, мы сегодня вечером их посмотрим? — спросила она. — Самое лучшее, если вы придете ко мне поужинать и объясните мне, что изображено на снимках.

Обычно Майер обедал и ужинал в столовой при бараках.

Вечером он пришел к Франциске в чистом костюме и, несмотря на жару, нацепил высокий белый крахмальный воротничок. Он был вымыт чисто-начисто, и тем не менее нефть осталась у него в ушах, глазах, ноздрях, под ногтями. С этим он ничего не мог поделать. Франциска расставила на столе всевозможные лакомые блюда, посредине красовался графин с вином. Вечер был необыкновенно жаркий, и она попросила у Майера извинения за свой костюм: она умирает от жары. На Франциске было светлое японское кимоно; на спине были вышиты таинственные китайские иероглифы, а на груди — бабочки. Нет, Майер, конечно, ничего не имеет против этого, и совсем не нужно было извиняться перед ним. Она не должна терпеть из-за него неудобства. Запах духов Франциски ударил ему в голову, — ведь он привык быть на свежем воздухе. Франциска просила его тоже не стесняться и снять этот ужасный крахмальный воротничок.

— Ах, какие вы, немцы, невыносимые педанты! — смеясь воскликнула она.

Но господин Майер отказался снять воротничок, он предпочел бы задохнуться, чем сделать это. Он знал, как нужно держать себя при дамах.

— Ну, показывайте мне фотографии, — попросила Франциска. — Я сяду рядом, а вы мне будете объяснять.

Майер пояснил, что это виды мексиканских и американских разработок нефти, где он служил. Он не был инженером по образованию, он начал служить простым рабочим-бурильщиком, с самой низшей должности, и гордился этим.

— Вот это нефтяные промыслы в Тампико, — сказал он. — Здесь я начал.

Франциска увидела огромный нефтяной город, лес нефтяных вышек, и нашла этот Тампико весьма безобразным.

— Неважно, безобразен он или нет, главное — здесь нефть! — коротко объяснил Майер. — Вот это горящий нефтяной фонтан в Нью-Мексико. Пламя поднималось на восемьдесят метров, и фонтан горел тогда три месяца. А вот это знаменитый фонтан в Оклахоме, «Сити-Пул». Он выбрасывал три тысячи тонн нефти в день.

Майер знал всё. Он знал доходность каждой скважины, он знал, как она была глубока, сколько стоила. За год они пробурили там более тысячи скважин, беспощадно эксплуатируя землю. Вот как там шла работа! И тут будет то же самое.

Франциска залилась своим беспричинным смехом, каким смеются деревенские девушки. Значит, они только и делают, что грабят землю! Она придвинулась поближе, чтобы лучше рассмотреть снимки. У нее неважно со зрением.

— А это резервуары и нефтеперегонные заводы в Батон Руже, в Луизиане. Разве это не чудесные установки! Да, конечно, всё это просто поразительно. — Тут Франциска извинилась: она близорука, плохо видит, и придвинулась еще ближе. Вдруг Майер прервал свои объяснения. Волосы Франциски щекотали ему подбородок. Он почувствовал ее щеку на своем плече и ее грудь у своей руки. Ее духи окутывали его, точно запахи тропических цветов, и голова у него кружилась. Легкий смешок клокотал в горле Франциски. Он не понимал, что всё это значит, и был смущен и встревожен. Он остановился на полуфразе и внезапно выпрямился. Несколько мгновений он сидел неподвижно, с окаменевшей плоской спиной, совершенно так же, как сидит Гершун на козлах, и большими предостерегающими глазами смотрел на Франциску, но она не поднимала головы.

Затем он тихо и несколько торжественно произнес: «Барышня!»— и слегка отодвинулся от Франциски.

Но Франциска, по-видимому, ничего не замечала. Она тихонько посмеивалась и наливала вино из графина в стакан Майера.

— Вы ничего не пьете!

Майер подозрительно покосился на нее и задумчиво отпил из стакана. Затем он продолжал свои объяснения:

— Вот это нефтяные месторождения близ Баку. Эти рисунки вырезаны из журнала. В Баку, знаете ли, бывало так — да, пожалуй, бывает и теперь, — что нефть плавала по морю и ее зажигали. Буквально можно было видеть горящую воду!

— О, как интересно! — воскликнула Франциска. — Покажите мне, где горит море, я не вижу.

Снова у нее в горле заклокотал странный возбужденный тихий смешок, и снова она близко придвинулась к Майеру.

— Этого нельзя видеть на снимке, — ответил Майер как-то особенно тихо. — Я так только упомянул об этом.

И вдруг правая рука Майера начала тихонько отодвигать Франциску — так медленно, что сперва это было почти незаметно, но с такой страшной силой и так неудержимо, как нельзя остановить паровоз, если даже он движется очень медленно. А затем, когда Майер высвободился настолько, что смог спокойно вздохнуть, он встал и сказал:

— Прошу извинения, барышня!

Он стоял перед Франциской, долговязый и чопорный. Она смотрела на него с растерянным и глуповатым выражением. Легкий поклон, и Майер был уже за дверью.

XVI

Франциска осталась сидеть в той же позе, вцепившись пальцами в стол и вытянув шею. По не успела еще закрыться дверь, как она высунула вслед Майеру язык. Лицо ее исказилось бешенством и стыдом, она тихо взвизгнула, точно ей наступили на грудь.

— Ах ты!..

Она с трудом перевела дыхание и плюнула в сторону двери. Затем бросилась на диван и хотела уже закрыть рукой глаза, чтобы хорошенько выреветься, но тут ее взгляд упал на графин с вином. Что ей сделал графин? Ровно ничего! Но Франциска вдруг схватила его и со злостью швырнула на пол. За графином пришел черед стаканов, стоявших на столе. Она запустила ими в дверь так, что звон пошел, и хотела перевернуть стол. Но тяжелый дубовый стол только чуть-чуть приподнялся, и Франциска остановилась в изнеможении. Мертвенно-бледная, она забегала по комнате взад и вперед. Слезы бешенства текли у нее по лицу.

— Отвратительный, сухой немецкий педант! — бормотала она.

Ах, эти книги на комоде, эти детективные романы, которые она так любит читать! Господин в шелковом цилиндре с револьвером в руке — в угол его! Дама, которая собиралась броситься под поезд, — ее туда же!

В конце концов она убежала к себе в спальню и дала волю слезам. Этого оскорбления она не перенесет! Да кто он такой?! Даже, не настоящий инженер, — высокомерный дурак, с дурой Эльзой в Бреслау! Только что вылез в люди. Ну, подожди! Жак завтра же выбросит тебя отсюда. Выбросит к чертовой матери… Она опять побежала в столовую, взяла из шкафа бутылку вина, налила полный стакан и выпила его одним духом. Затем еще один и еще. Всё еще дрожа от бешенства, она плюхнулась на постель и мгновенно заснула с заплаканным и измазанным лицом, всхлипывая во сне, как ребенок.

На следующий день Франциска не показывалась около вышек. Только в полдень она прошла через двор, направляясь в город. К вечеру она вернулась. Майер, чувствовавший себя неважно, видел, как она шла обратно по двору. Тонкий синий шелк платья плотно облегал ее полные ноги, полную грудь. В лесу она отломила веточку и покусывала ее. Войдя к себе, она позвала Лизу и принялась весело насвистывать.

Через четверть часа Майер осмелился постучать к ней.

Франциска перестала свистеть и отозвалась удивленно и недовольно:

— Войдите!

Стол был накрыт так же, как и накануне. Стояли рюмки для вина, два прибора, а за столом на диване сидела Франциска. Она курила папиросу, и ее черные глаза сурово взглянули на Майера. На лбу у нее залегла сердитая складка, делившая весь лоб на две части. При виде ее холодного, неприветливого лица Майер растерялся.

— Я хотел принести вам свои извинения, барышня! — смущенно пробормотал он. — Боюсь, что я вчера вас не понял. Я не знаю обычаев вашей страны.

Франциска неприязненно взглянула на него. Она даже не сочла нужным вынуть папиросу изо рта, когда презрительно, слегка аффектированно ответила:

— Я тоже не знаю обычаев вашей страны, но у вас, кажется, совершенно особые понятия о том, что значит быть вежливым с дамой.

Майер покраснел. Он не совсем понял ее слова, но почувствовал, что это что-то обидное. .

— Вообще я вижу, что пришел некстати, — пробормотал он. — Вы ждете гостей?

— Да, придет господин Грегор.

— Еще раз прошу прощения.

И Майер вышел.

Франциска опять начала тихо насвистывать. Немного погодя Майер услышал, как вошел Грегор.

Жак бывал у Франциски не слишком часто: раз или два раза в неделю. Конечно, у него работа… Она ведь понимает! Он был неизменно любезен с нею, говорил ей приятные, льстивые фразы, шутил. Его карие бархатные глаза смотрели ласково, зубы блестели. Как бы утомлен он ни был, в комнату Франциски он входил в прекрасном настроении. Да, всё идет хорошо. С инженером Винтером, который руководит добычей, он прекрасно ладит. Вот только директор Мирбах, которого Жаку прислали из Берлина, немного действует ему на нервы. Каждое второе слово у него — «Организация».

— Да, организация заменяет дуракам гениальность, — сказал Жак, улыбаясь. — Тебе, Франциска, в ближайшие дни предстоит удовольствие вести с ним переговоры!

Акционерная компания хотела купить у Франциски выгон, примыкавший к опушке леса. Здесь предполагалось построить нефтеперегонный завод и вокзал. Этот выгон, около двадцати моргенов почти негодной земли, Франциска, по совету Жака, купила за бесценок несколько месяцев назад. Теперь Жак назначил за этот участок очень высокую цену.

— На случай, если на этой земле будут добывать нефть, в договор, разумеется, должен быть включен прежний пункт об участии в прибылях, — прибавил он. — А как идут дела здесь?

— О, очень хорошо!

И Франциска ничего больше не сказала.

После ужина Майер услышал, как Франциска запела какую-то народную песенку. Из комнаты доносился смех. Очевидно, там не скучали. Майер писал письмо невесте в Бреслау, но думал всё время о Франциске. Что это было вчера? Недоразумение?

«Возможно, — говорил он себе, — что она действительно близорука. Нравы здесь, как видно, более свободные, и, может быть, у нее и в самом деле никаких задних мыслей не было?» О, он вел себя как болван. Он мог извиниться, сославшись на жару, и сесть на стул. Но встать и убежать!.. Он не понимал, как он мог это сделать. Да, теперь она смеется, что-то кричит, вероятно рассказывает Грегору, как он себя вел. И, несомненно, привирает! Этот капитан, который во главе своего батальона будто бы опускал перед ней саблю!.. Конечно, всё это только смешно. Кто ей поверит! Но какое ему дело, в конце концов, до этой истории с капитаном Попеску? «Пусть себе хвастается, тебе-то что за дело?»

Теперь в столовой Франциски стало совсем тихо. Вероятно, они перешли в соседнюю комнату. Майер разорвал начатое письмо и лег в постель. Он смертельно устал, но не уснул сразу, как это с ним обычно бывало. Он слышал, как работали около вышки номер один, и узнавал малейший доносившийся оттуда звук. Опять он почувствовал, как прижималось к нему мягкое тело Франциски. О боже, каким идиотом он был! Испортил всё! Она, конечно, не очень красива, но у нее, по-видимому, прекрасное тело. И если серьезно подумать, так Эльза не может требовать от него, чтобы он все эти годы жил аскетом. И вдруг он так ясно услышал запах духов Франциски, что вскочил и посмотрел кругом. А вдруг она вошла в его комнату? Электрический фонарь с вышки номер один бросал тусклый свет на стену. Разумеется, в комнате никого не было.

Он опять услышал, как смеялись и говорили у Франциски. Грегор прощался. Франциска, напевая, заперла дверь своей комнаты.

XVII

После этого Майер несколько дней досадовал на себя и был дурно настроен. Он был теперь вполне убежден, что у Франциски не было никаких задних мыслей. Она просто увлеклась фотографиями, вот и всё. Теперь лучше совсем не показываться ей на глаза и перебраться в бараки. Нет, что за болван! С мрачным, сердитым лицом работал он у новой вышки. Ковш с пробой грунта поднялся наверх. Майер внимательно осмотрел наполнявшую его массу. Взял образец этой массы в бутылку, отметил на этикетке глубину. В это время к его ногам упала тень Франциски.

— Добрый день! — сказала Франциска.

Майер покраснел от смущения. Франциска, по-видимому, больше не сердилась. Она спросила его, чем он занят, и он объяснил ей. Эти образцы нужны для геологического изучения грунта. Ну, в этом Франциска ничего не понимает. Она поглядела, как работали на вышке, попрощалась и ушла. Майер посмотрел ей вслед, затем пошел за ней. Он попросил уделить ему несколько минут и еще раз торжественно извинился перед ней, — ведь в прошлый раз он сделал это не вовремя и кое-как.

— Я, конечно, просто не понял вас, — сказал он. — Меня совсем разморило от этой жары. С тех пор как я работал в тропиках, я плохо выношу жару.

Франциска внимательно слушала его, чуть насмешливо скривив губы. Но лицо ее было спокойным, и она, казалось, готова была пойти на мировую. «А ведь у нее красные глаза, — думал Майер. — В глубине их как будто бегают красные огоньки!»

— Ну ладно, — сказала наконец Франциска. — Теперь всё в порядке. Я, по правде говоря, не знала, что такое вдруг с вами стряслось. — Она взглянула Майеру в глаза. — Скажите мне, чего, собственно, вы не поняли?

Майер опять покраснел, и его синие глаза выразили смущение.

— Чего я не понял? — пробормотал он. — Но как же я вам это скажу?

Да, действительно, как ей это объяснить? Но в эту минуту рабочие около вышки что-то закричали ему, и он, попросив извинения у Франциски, побежал к ним.

— Вы скажете мне это вечером! — крикнула Франциска ему вдогонку и пошла дальше.

После ужина Майер постучал в дверь к Франциске. Франциска только что поставила на стол две рюмки и бутылку вина. Красивого хрустального графина уже не было: ведь она разбила его, разозлившись в прошлый раз на Майера. Франциска казалась усталой и задумчивой. Подперев голову рукой, она курила одну папиросу за другой. О «недоразумении» она больше не заговаривала, Майеру это было только приятно. Она говорила о Жаке:

— Очень умный человек этот Жак, и очень интересный, не правда ли?

Франциска посмеивалась каким-то особенным смешком и испытующе смотрела на Майера. Майер считал Грегора умным человеком. У него были большие знания, но он никогда не щеголял ими. Но самым большим талантом Жака была, по мнению Майера, его необыкновенная способность распознавать людей. Этому нельзя научиться: с этим рождаются. Кроме того, у Грегора есть масса других редкостных качеств, например необыкновенное деловое чутье. Франциска улыбалась. Она была довольна.

— А вы знаете, что он мой жених? — интимным тоном спросила она. — Но смотрите — никто не должен об этом знать.

— О! — Майер притворился удивленным. — Ваш жених? Когда же вы поженитесь?

Франциска громко рассмеялась.

— Мы об этом еще и не думали и не говорили. Забавнее всего то, что она, собственно, уже обручена с капитаном Попеску из Бухареста. Но она не хочет выходить за него, хотя он постоянно грозит, что застрелится. Вообще у нее нет никакого желания выходить сейчас замуж, ей это не к спеху.

— Ну конечно, куда вам спешить! — подтвердил Майер. — Вы молоды, красивы, а если ваши дела и дальше пойдут так же хорошо, у вас скоро будет большое состояние.

Комплименты, а главное, уверенное заявление Майера, что она будет богата, взволновали Франциску: она встала.

— Вы ничего не пьете, господин Майер! Я сегодня немного раскисла, а вы пейте и, пожалуйста, не стесняйтесь — закуривайте вашу трубку; не беда, если вы здесь немножко надымите.

Франциска, по обыкновению, начала рассказывать всякие истории и, казалось, не заметила даже, что Майер принес с собой фотографии нефтяных разработок. У Франциски есть подруга Мария; ее отец растратил на службе деньги. Чтобы скрыть это, он всё подстроил так, будто воры взломали кассу. Это вообще долгая история. Одним словом, его заподозрили и отдали под суд, но Мария показала под присягой, что в ту самую ночь, когда была взломана касса, ее отец находился дома. Разумеется, это была ложная присяга, но зато она спасла отца. Что он, Майер, об этом думает?

Майер попыхивал трубкой.

— Клятвопреступление есть клятвопреступление. Куда же мы придем, если не будем уважать святость присяги?

— Но она сделала это ради своего отца!

— И всё-таки, — покачивая головой, сказал Майер, — присяга остается присягой.

А Франциска считает, что Мария должна была поступить именно так, как поступила.

— Ну как же вы не понимаете! — воскликнула она. — Благородство выше глупой правды. Как вы думаете, господь бог осудит за это Марию или простит? Разумеется, он простит и даже похвалит ее за этот поступок!

А затем началась другая история. Подруга Франциски Эльвира ехала в спальном вагоне из Белграда в Бухарест; в поезде было пусто, — в вагоне находились только Эльвира и какой-то молодой господин.

— Я вам сразу скажу, кто был этот молодой человек. Это был князь Куза из Бухареста, владелец большого имения близ этого города. Эльвире князь очень понравился, но он почти не обращал на нее внимания. Тогда Эльвире пришла в голову чудесная мысль: она заговорила с ним и спросила, нет ли у него случайно лекарства от головной боли. У нее страшная мигрень, сказала она. Князь ответил, что у него есть порошки, и через десять минут пришел в купе Эльвиры. Он принес ей порошок и сказал, чтобы она прилегла, а он будет массировать ей голову, от этого боль очень скоро пройдет. И он стал растирать Эльвире виски. У него были нежные, мягкие руки, они пахли духами; на одной руке у него был серебряный браслет, и это очень понравилось Эльвире. «Ну, как вы себя чувствуете, барышня? — спросил он. — Теперь вам лучше?» Нет, голова у нее всё еще, болит… Массаж понравился Эльвире, и поэтому мигрень не проходила. «Кровь должна отлить от головы», — сказал князь и стал водить пальцами от ее виска вниз к шее, почти к плечам. В конце концов он сделался чересчур смелым. Эльвира встала и поблагодарила. «Достаточно, — сказала она, — благодарю вас, теперь всё прошло». Но князь задержал ее руку в своей, назвал себя и сказал, что она поразила его своей красотой и что он влюбился в нее. Если она потребует, он готов сделать ее своей женой. Но Эльвира сказала: нет, ее мысли всегда с ее женихом, который ждет ее в Бухаресте. Он бедный офицер, и именно потому, что он беден, Эльвира считает, что с ее стороны было бы некрасиво оставить его или изменить ему. Князь без конца умолял ее, но Эльвира осталась непоколебимой. И представьте себе, ведь они были совершенно одни в спальном вагоне! Что вы об этом думаете?

Майер затянулся и выпустил изо рта густой клуб дыма. Он считает, что всё было так, как нужно. Эльвира сделала то, что должна была сделать; она была бы не вправе считать себя порядочной девушкой, если бы тут же завела интрижку с молодым князем. Ведь она его знала только каких-нибудь полчаса!

Франциска улыбнулась.

— Нет, я просто хотела услышать ваше мнение, — сказала она и сейчас же начала новую историю, а потом еще одну, и еще одну… Наконец она зевнула, указала на фотографии и сказала:

— Ах, ведь это фотографии! Но я сегодня очень устала. Посмотрим их завтра, ладно?

Майер собрал свои снимки и пожелал ей покойной ночи.

XVIII

На следующий вечер, когда Майер опять пришел со своими фотографиями, Франциска встретила его лукавым смехом.

— А я вам вчера всё наврала, господин Майер! Садитесь. Сейчас я расскажу вам про Эльвиру, что с ней случилось на самом деле.

Майер окинул ее несколько растерянным взглядом, но добродушно рассмеялся.

— Вы позволите мне закурить трубку?

— Зачем вы опять нацепили этот ужасный крахмальный воротничок? Вот посмотрите на меня!

Франциска была одета очень легко. «Тридцать восемь градусов в тени, подумайте!» На ней было китайское кимоно из очень тонкого желтого шелка, с вышитыми голубыми драконами. Было заметно, что бедра у нее чуточку широки, но шея, грудь и спина были безупречны. Чулок на ней не было. На голых ногах — тоненькие лакированные туфли.

Франциска закурила папиросу и рассмеялась своим странным беспричинным смехом, как будто ее забавляла какая-то пришедшая ей в голову мысль.

— История с Марией — чистая правда, не сойти мне с этого места. Ну а в истории с Эльвирой я немножко приврала. Откровенно вам скажу, я хотела выведать, как вы относитесь к женщинам! Нет, на самом деле всё было немножко иначе. Во-первых, Эльвира тогда еще не была формально обручена с офицером, а во-вторых, она по-настоящему влюбилась в князя. Ну, теперь вы можете себе представить, что произошло? Или не представляете? Ведь они были одни в спальном вагоне! Так вот, послушайте, как всё пошло дальше. Эльвира тоже жила в Бухаресте. Она сообщила свой адрес князю и с нетерпением ждала его: он дал твердое обещание взять ее к себе в ближайшие дни. Расставаясь с ней, он был без памяти влюблен. Прождав понапрасну целую неделю, она написала князю письмо: напомнила ему, как чудесно он провел время в поезде Белград — Бухарест, и спросила, неужели он уже забыл свою спутницу? Послушайте же, что я вам теперь скажу. Эльвира вдруг получает от князя грубое письмо. Он запрещает писать ему подобные письма; он вообще не был ни в каком поезде между Белградом и Бухарестом. Эльвира показывала мне это письмо. Что вы об этом думаете?

— Это был обманщик, — с полным удовлетворением ответил Майер. — Да, обманщик, или, вернее, попросту легкомысленный, молодой человек, позволивший себе пошутить с Эльвирой. Я уже говорил вам вчера, что Эльвира поступила бы страшно легкомысленно, если бы завела роман с молодым человеком, которого она видела каких-нибудь полчаса. — Майер торжествовал. — Видите, вот какова жизнь! Эльвиру просто-напросто провели. И что же сказала потом ваша Эльвира?

— Эльвира? Она только смеялась! Она сказала: «Лучше быть обманутой, чем ничего не пережить». Она немного легкомысленна, моя Эльвира. Я лично на это не способна. Мне нужно знать, с кем я имею дело.

Затем они перешли к фотографиям. Если бы Франциска продолжала болтать, весь вечер прошел бы так же, как вчера.

— Нет ли у вас увеличительного стекла? — спросила Франциска. — У меня немного слабое зрение.

У него нашлось увеличительное стекло, и он немедленно принес его из своей комнаты. Он разложил фотографии по столу, и Франциска, так же, как и в первый раз, уселась на диване рядом с Майером. У нее теперь было даже увеличительное стекло, чтобы лучше всё разглядеть.

— Надеюсь, теперь между нами не будет никаких недоразумений, — сказала она, и странный возбужденный смешок снова заклокотал где-то глубоко в ее горле.

— Теперь на этот счет вы можете не опасаться, — ответил Майер, и рука его легла вокруг талии Франциски. — Вам хорошо видно? Вы должны всё хорошенько рассмотреть.

Его рука была точно тиски. Он всё ближе привлекал ее к себе. Ну и силища у этого полярника!

— Я вижу, вижу, — сказала Франциска и весело рассмеялась.

— Вы должны видеть еще лучше!

Франциске уже не хватало воздуха. Она пищала и хихикала.

— Я вижу очень, очень хорошо!

Вот это нравилось Франциске. Она терпеть не могла церемонных педантов.

XIX

Венгерский архитектор Фехери Дьюла не успел переступить порог «Траяна», как Корошек бросился ему навстречу. Он потащил ошеломленного венгра в свою комнату и поставил перед ним бутылку вина. Неужели Фехери Дьюла не понимает, что для Корошека сейчас настала самая великая минута его жизни?

— Гранитная лестница, шириною в пять метров, сударь, и над нею стеклянная крыша! По бокам большие бронзовые канделябры. Во втором этаже большие зеркальные стекла, и вообще весь фасад — сплошное стекло! Вот здесь — холл, кафе, комната для писем, салоны. — Корошек так ясно видит перед собою свой новый отель, словно он уже совсем готов. — Вот только где обеденный зал? — Это самый трудный пункт во всем плане. Корошек беспомощно качает головой.

— Очень просто: мы перенесем его во двор и сделаем над ним стеклянную крышу. Ведь места у нас достаточно, — сказал Фехери.

Вот так штука! Корошек несколько недель ломал себе голову, а этот архитектор мигом нашел место для зала! Корошек дрожащей рукой налил вина. Вот что значит специалист! Корошек мечтал об огромной блестящей люстре посреди зала. Но Фехери сказал, что люстры теперь не в моде. Всё равно, в моде или не в моде, Корошек не представляет себе зала без большой люстры, ни в коем случае! Он сражался за свою люстру до тех пор, пока лицо у него не побагровело, а фиалково-синие глаза не вылезли из орбит.

— Как же так, дорогой мой, обеденный зал без люстры, — ведь здесь будут устраиваться балы и свадьбы!

В конце концов он ведь за всё платит. Четыреста тысяч крон! Разве это пустяк?

С торжеством смотрит Корошек, как сносят дома Петера-Пауля Кереса. Долой старую рухлядь! Вся площадь превратилась в огромное облако пыли. Иностранцы-подрядчики не шутят! День и ночь Корошек пребывает теперь в непрестанном возбуждении. Он мечется по двору и чувствует себя помолодевшим на десять лет. А то в его жизни уже наступил какой-то застой. Благодарение богу, дело подвигается. Фехери Дьюла настоящий гений. Какие чертежи — просто чудо! Вот только Ксавер с его больными ногами, — ему уже здесь не место. Корошек мог бы его уволить, но вы плохо знаете сердце Корошека! Уволить теперь, после того как Ксавер прослужил все эти семь беспросветных лет! Теперь, когда времена начинают меняться! Корошек нанял второго официанта, стройного, франтоватого молодого человека, который в два прыжка одолевал всю лестницу. Ксавер был повышен в ранге: он рассчитывался с гостями.

Но Ксавер вовсе не хотел оставаться в «Траяне». Ничего подобного! У него только не хватало решимости сказать Корошеку, что он надумал уйти. У Ксавера тоже были свои планы. Гости, особенно из-за границы, часто спрашивали его, нет ли здесь такого места, где можно было бы приятно провести вечер в женском обществе, понимаете? Но разве здесь найдешь что-нибудь в этом роде? Ксавер посылал их в «Парадиз», а они возвращались оттуда разочарованными. Здесь не было ничего в этаком современном стиле, какого-нибудь кафе, где прислуживали бы женщины, где были бы отдельные кабинеты, где можно было бы повеселиться вечерком! Откровенно говоря, ничего в этом духе здесь не было. И вот этим-то Ксавер и решил заняться. Он купил «Парадиз» и в один прекрасный день, собравшись с духом, сообщил Корошеку о своих намерениях. Вот когда можно было убедиться, какое доброе сердце у Корошека! Он сейчас же пришел в восторг от этих проектов. И даже сказал, что если Ксаверу нужны для начала деньги, то одну-две тысячи крон Корошек всегда готов дать. Нет, спасибо, Ксаверу ничего не нужно. Он кое-что сберег. Он просит только дать ему пока что отпуск. Отпуск?.. Пожалуйста! Корошек снова доказал, что он не мелочный человек. Вот так всё само собой и устроилось к общему удовольствию.

И Ксавер исчез на несколько недель. Весь Анатоль теперь начал путешествовать. Непременно кто-нибудь вдруг исчезал на несколько недель.

XX

Янко был прав. Не легко понять Соню. С тех пор как она работала в больнице, с тех пор как она там «мыла грязных мужиков», как выражалась ее мать, Соня была весела и счастлива. Не было теперь резких смен настроения, нервозности. Она была всегда довольна, ровна и распространяла вокруг себя атмосферу спокойствия и веселья, в которой все чувствовали себя хорошо. Через неделю ей приходилось дежурить по ночам, и эта напряженная, тяжелая работа, казалось, особенно удовлетворяла ее. Проведя ночь в палатах, среди бредящих больных, она возвращалась оттуда бодрой, без признаков усталости. Спала два-три часа и днем была воплощением свежести и здоровья. Лицо у нее так и светилось. Жак снова чуть не влюбился в нее, когда она пришла в нефтяной город, где он работал.

— У меня к вам большая просьба, Жак, — сказала Соня. — Из-за нее я и пришла к вам. Образумьте Янко! Я боюсь, как бы он не сделал какой-нибудь глупости.

— Но Янко любит вас, Соня. Что тут поделаешь? — ответил Жак и своим взглядом дал ей понять, что он прекрасно понимает страсть Янко.

— Я рада, если он действительно любит меня. Но мне неприятно постоянно ему отказывать. Постарайтесь убедить его, что для нас обоих лучше всего сохранить дружеские отношения.

— Но ведь вы знаете страстность Янко, Соня!

— Я знаю, но не хочу страдать от нее. Я не люблю Янко, вот и всё. Я питаю к нему симпатию, несмотря на все его слабости, — это вы знаете так же хорошо, как и я. Но и только. Больше я к нему ничего не чувствую. Много раз я давала ему понять это, но он не хочет понимать. Может быть, он даже совсем не так страстен, как вы думаете, может быть, его страсть не сила, а слабость и упрямство. Во всяком случае заставьте его отказаться от бессмысленных надежд. Он любит вас, благоговеет перед вами. Скажите ему, что я не создана для брака. Нет, нет!.. Почему вы не соглашаетесь со мной?

— Почему же это вы не созданы для брака, Соня? — спросил Жак. — Вы, конечно, созданы для того, чтобы давать счастье и радость.

Соня громко расхохоталась.

— Ах, какая нелепость! И вам не стыдно говорить такие банальности, Жак?

«Как она красива и как свежа! — подумал Жак и посмотрел на нее томными глазами. — К ней опять вернулась ее прежняя естественность. Жаль, что ее цена так высока: вся жизнь!

А может быть?.. Во всяком случае, я теперь опять буду чаще ходить к ней, как только у меня поубавится работы».

Жак вовсе не собирался исполнить просьбу Сони. Янко глупец и может позволить себе быть глупцом, — ведь он один из Стирбеев. Нечего и пытаться излечить его от этой страсти. Жак знал, что Янко ждет только вскрытия завещания, чтобы сразу же сделать Соне предложение.

Время ползло медленно. Янко считал дни. Почти каждую ночь играл в казино до рассвета. Две с половиной тысячи крон, полученные им от Бориса, не давали ему покоя. Янко играл, кутил. Так проходило время. Порой он находил удовольствие в том, что весьма метко характеризовал самого себя и положение своих дел. Были недели, когда он называл себя «человеком над бездной». Он твердил эти слова до тех пор, пока «человек над бездной» не становился несколько смешным и «бездна» уже никому не казалась страшной. Сейчас он был очень недоволен собой. Что за жизнь он ведет? Он ненавидел и презирал себя. И когда, разбитый, усталый, с опухшими веками, он брился утром перед зеркалом, то нередко говорил вслух: «Полюбуйтесь, господа, перед вами Янко-свинья».

А сегодня ночью он до тех пор ходил вокруг дома Сони, пока не залаяли собаки и в окнах не появился свет. Но никто не должен об этом знать, никто!

Да, ему действительно не нужно было никаких свидетелей для того, чтобы установить, что «Янко — свинья». Так, например, днем «Янко-свинья» сидит у Сони, восторгается ею, благоговеет. А в семь часов он идет мимо лавки Розы, делает ей условный знак, и в десять часов она шмыгает к нему. И он просто берет ее и представляет себе, что это Соня!

А после — ну не свинья ли этот Янко? — он гонит прочь маленькую влюбленную Розу. Ведь с ней можно делать всё что угодно! Она — как собачонка. Когда он разрешает ей прийти к нему, она целует ему руки и ноги, становится перед ним на колени. И в благодарность за это он говорит ей, что она ему осточертела, что у нее, наверно, есть еще другие кроме него, и Роза плачет от отчаяния. Вот какая свинья этот Янко! Эх, двинуть бы ему сапогом в физиономию!

«О чем вы думаете по целым дням, Янко?» О, он мог бы рассказать Соне, о чем он думает! Если б она узнала, каким потоком грязи были его мысли! Иногда он подсчитывал, сколько женщин перебывало в его руках, и представлял их себе в то мгновение, когда они отдавались ему. Иногда, идя по улице, он рассматривал девушек и думал, как они вели бы себя в минуты страсти: вот эта маленькая брюнетка, верно, смеялась бы от наслаждения, а та, хрупкая блондинка, чуточку стонала бы…

Вот о чем думает Янко. Надо будет когда-нибудь рассказать ей всё о себе, всю правду.

А как он лжет! Чего только не выдумывает каждый божий день! Лжет для того лишь, чтобы что-нибудь сказать, чтобы придать себе важности. А за минуту перед этим и сам не знает, что скажет. Идет он, например, со своим товарищем и вдруг рассказывает ему, что его лошадь вместе с ним перепрыгнула через забор. Забор был почти в полтора метра высоты. И вдруг он очутился в розарии Савоша. «Что ты на это скажешь? Верно, лошадь хотела роз нарвать?»

И разве не странно, что за минуту перед этим он не думал ни о лошади, ни о розах. Или он пьет с Жаком вино и вдруг, чтобы только как-нибудь убить время, начинает рассказывать ему невероятную историю:

«О, я еще тебе не рассказывал о даме с перчаткой. Это случилось со мной, когда я ездил в Будапешт. В купе против меня сидела дама, хорошенькая, свеженькая, понимаешь, точно яблочко, так и хочется укусить! Изумительно красивая женщина! Когда я хотел заговорить с ней, она отвернулась и сделала вид, что спит. Но послушай, Жак, что было дальше! Когда она вышла, на ее месте осталась перчатка. Я взял перчатку, спрятал ее в бумажник, иногда вынимал, нюхал и говорил себе: „Ну подожди же, недотрога, я найду тебя, хотя бы мне пришлось весь Будапешт просеять сквозь сито!“ Но она точно сквозь землю провалилась, и тогда я поместил объявление в газете: „Даму, потерявшую перчатку в четверг, по дороге из Вены в Будапешт, покорнейше просят…“ — ну и так далее. Но она не отозвалась. Тогда я заказал плакат с перчаткой, расклеил огромные плакаты по всему Будапешту и на них написал полностью свое имя: барон Иоганн Стирбей — и адрес отеля. И тогда она пришла ко мне. „Я не могу больше прятаться!“ — сказала она. И что же ты думаешь? Мы с ней отправились на остров Маргариты, и в первый же вечер она позволила поцеловать себя, а на второй ужинала со мной и затем поехала ко мне. Вот каковы женщины!»

И вдруг Янко ужаснулся, так как в этой истории не было ни одного правдивого слова. И с чего это ему вздумалось так лгать? Только для того, чтобы показаться интересным, чтобы поддержать беседу, не так ли? Он боится, что все люди скучают так же, как и он. Вся его жизнь не что иное, как бесконечная томительная скука!

Соня, конечно, его высмеет и оттолкнет; это будет справедливо. Нет, вы только посмотрите на этого Янко и представьте себе его рядом с Соней! Ведь по правде сказать, он ей глубоко безразличен. И нет ничего легче, чем доказать себе это. Он решил больше не бывать у Сони и посмотреть, что из этого выйдет. Но ничего не вышло, решительно ничего. Ее мать, правда, часто говорила ему: «Куда это вы так надолго запропастились? Соня уже хотела вам написать письмецо». Но всё это были одни разговоры!

На этот раз он хотел выдержать характер до тех пор, пока не придет знаменитое «письмецо». «Ну что, ты всё еще ждешь письмеца, Янко? — издевался он над самим собой. — Ах, ты состаришься, а письмецо так и не придет!»

XXI

Однако настал день, когда «письмецо» пришло. Янко не верил своим глазам. Сомнения нет — почерк Сони! Увидеть почерк Сони значит увидеть самоё Соню; буквы были такими же прямыми, ясными и по-настоящему красивыми, как и она сама. Что же сделал «Янко-свинья»? Он вдруг превратился в мальчика, весь притих, а затем прижал письмо к сердцу. Вот видишь! А ты считал, что этого никогда не будет!..

Соня была убеждена, что Жак говорил с Янко и что поэтому Янко и перестал бывать у них. Через неделю она почувствовала тревогу. Она вовсе не хотела оскорбить Янко. И вот она написала ему несколько строк.

Янко прочел «письмецо» и даже взял его с собой в ванну, чтобы перечесть еще раз. «Может быть, твои дела еще не так плохи, Янко? — думал он во время бритья. — В тебе еще осталось что-то человеческое, несмотря ни на что. Если б этого не было, разве написала бы тебе письмо такая девушка, как Соня? Иногда ты немного привираешь, признаем это. Ты должен от этого отвыкнуть!» Впрочем, в присутствии Сони он ведь никогда не лгал. «Почему вы не рассказываете дальше, Янко?»— спрашивала она иногда. «Ах, все это одни глупости», — отвечал он, весь красный от стыда. В ее присутствии ему никогда не приходили на ум грязные мысли. Это нужно признать. Да, конечно, его страстно тянуло к ней. Это было вполне естественно. Но однажды, когда у него была Роза, он осквернил Соню своими грязными мыслями, один только раз. Он раскаялся в этом. И она должна простить ему этот грех. В тот день он был как безумный. И тогда он сказал Розе, что она ему осточертела, и так тяжко оскорбил ее, как только можно оскорбить человека. Да, это верно. Но это было только один раз. И он сейчас же попросил у нее прощения. Она простила его.

Может быть, «Янко-свинья», если приглядеться к нему поближе, вовсе не такой уж пропащий человек. Может быть, в нем осталось еще что-то хорошее, и это хорошее, его ангел, борется со злом, с этим страшным, грязным дьяволом, который хочет его погибели. Когда он думает о Соне, всё хорошее оживает в нем. Ангел побеждает дьявола. Этот крошечный ангел в сердце Янко побеждает страшного безобразного дьявола. Тогда у Янко только добрые мысли в голове. Так, например, он как-то раз накричал на одного рекрута и чуть не ударил его. И вдруг он подумал: «Что сказала бы об этом Соня?.. Ведь это несчастный, глупый крестьянский парень!» И хотя Янко до смерти устал, он отправился в казарму. Делая вид, что проверяет солдат, он подошел к рекруту, рассмеялся и сказал, что он его не хотел обидеть, и отдал несчастному, дрожавшему от страха парню все папиросы, какие у него были в портсигаре. В другой раз он думал о Соне и вдруг вспомнил, что жена их дворецкого больна. По целым неделям он не вспоминал об этом, а теперь подошел к дворецкому и спросил, что с его женой. Он дал ему двадцать крон и сказал, что больной надо пить токайское вино, чтобы восстановить силы. Когда он думает о Соне, он избегает общества таких людей, как доктор Воссидло, Ксавер Савош и Ники Цукор. Их шутки и остроты становятся ему отвратительны. У него такое чувство, будто Соня всё это слышит.

Нет, он еще не совсем пропащий. Если бы Соня полюбила его, он снова стал бы человеком. Он бросил бы пить и играть.

И он еще раз перечитывает письмо Сони. Может быть, она всё-таки немного любит его? Эта мысль пьянит. Он быстро одевается. Он вдруг чувствует себя чистым, не потому, что на нем чистое белье и платье, о нет, он не это имеет в виду! Внезапно он ощущает себя точно заново рожденным. Он стал другим человеком. Он иначе чувствует, иначе мыслит. Он решает сегодня же отправиться к Соне и обратиться к ней «с великим вопросом». «Если она хочет стать моей женой, она даст свое согласие сегодня же, хотя бы у меня не было в кармане ни одной кроны. А если я ей не нужен, то она не возьмет меня и через две недели, хотя бы мне принадлежало тогда имение Сан-Суси и двести тысяч крон. Просто нелепо ждать, пока будет вскрыто завещание!»

Соня встретила его упреками. Затем они пили чай в саду, и Соня говорила. Она не мучила его больше вопросами о буддизме и о загробной жизни. Она говорила о судьбах людей, которых она узнала в больнице. И вдруг спросила его:

— Вы в последние дни виделись с Жаком?

— Да, я видел его на днях.

— Он вам что-нибудь рассказывал про меня?

— Нет, решительно ничего.

Соня удивленно покачала головой. Янко сжал пальцы и наклонился вперед.

— Послушайте, Соня… — начал он, запинаясь и так тихо, что она с трудом расслышала его.

У него вдруг перехватило дыхание. Но она, вероятно, все же поняла его. Она бросила на него быстрый смущенный взгляд, затем встала и сказала:

— Простите, кажется, папа зовет, — и быстро ушла.

Явилась госпожа Ипсиланти и заговорила о спекулянтах, об аферистах, об этом простофиле Савоше, который уже нашел нефть, — так по крайней мере рассказывают. Есть слух, что на горе, на монастырских лугах нашли прямо-таки невероятно огромные залежи нефти. И говорят, что эта женщина, эта Франциска, купила монастырский выгон только два-три месяца назад, прямо за бесценок… Ах, а ей вот не везет и не везет! Она вздохнула. Янко заметил у нее на висках белоснежные волосы. Видно, сегодня у него нет никаких шансов поговорить с Соней…

Всё же решение его было твердо. Не сегодня, так завтра. Однако на следующий день он нашел дом баронессы в тревоге. У Сони были заплаканные глаза. Здоровье отца внезапно ухудшилось. Янко распрощался и ушел. Он долго гулял после этого, что вообще делал очень редко. Вечером остался дома и написал Соне. Он просил ее не спешить с ответом, а написать ему только через три дня. До получения ответа он не будет приходить к ней.

XXII

Что за ужасный грохот? Словно бьют пушки. Это в горах производят взрывы, строят железную дорогу. Клепальные молотки там наверху всё еще стучат день и ночь. Феликс сидит в своей библиотеке, заткнув уши ватой. Жак утешает его — через несколько недель резервуары будут готовы.

Около двух тысяч человек понаехало в Анатоль за последние месяцы. Люди живут в каждой дыре, и по всему городу идет строительство. Множество весьма подозрительных иностранцев работает теперь в нефтяном городе. Вечером они орут в трактирах и кабачках и пьют водку, как воду. Что ни день, происходят драки. Третьего дня оказалось двое убитых: были пущены в ход ножи. Но дела в Анатоле идут превосходно. Деньги хлынули в город непрерывным потоком. Бледное лицо Роткеля сияет. Его новый магазин выстроен и уже открыт. Как огромный фонарь высится его шестиэтажный торговый дом, залитый по вечерам ослепительным светом, и люди сбегаются к нему, точно их ждут там подарки. Антония и Гизела сидят за кассами, Мозес вернулся из Варшавы.

«Траян» сделался настоящей биржей. С утра до поздней ночи в маленьком кафе толпятся бурильщики, подрядчики, агенты, спекулянты, авантюристы и кричат во всю глотку. Они говорят о нефти, о земельных участках, о новых постройках, о деньгах. Трудно дышать от табачного дыма. Корошек весь день кашляет, в груди у него хрипит, глаза слезятся. Благодарение богу, «Новый Траян» растет день от дня. Да, этот Фехери Дьюла ловкий малый! В красной гостиной каждую ночь идет игра. Во что там играют, Корошеку всё равно. Но там часто возникают скандалы, а этого Ломача из Тостановичей один раз избили до крови. Да, это уже не старый «Траян»! Сегодня ночью опять одна служанка кричала «караул!» и Корошеку пришлось бежать наверх. Это не люди, а просто звери. Две горничные уже ходят с толстым брюхом. Плохая реклама для «Траяна»!

«Три коньяка и одно черное кофе на стол господина Савоша!» — кричит Корошек, стараясь покрыть шум.

Ксавер Савош, «самый красивый мужчина в Анатоле», любимец дам, восседает за столиком. Каждый день его можно встретить в «Траяне». Савош раньше делал знаменитое анатолийское розовое масло, а теперь занялся разработкой нефти, и ему очень повезло. У него воинственно закручены усы, и он похож на капитана в штатском. Никто не отвешивает дамам таких изящных поклонов, как он. Савош — лучший танцор в городе, и никто не может так превосходно рассказать еврейский анекдот, как он. Где бы он ни показался, люди корчатся, точно у них судороги в животе: это действие нового анекдота Савоша! Но теперь он уже не рассказывает анекдотов и не острит. Он говорит как заведенный, он продает землю участками, ценой по пяти тысяч крон. Всякий может заработать на этом сто тысяч. По мнению специалистов, нет ни малейшего сомнения, что на этих участках есть нефть. Там уже и сейчас видны следы нефти. Каждый может пойти и убедиться. К сожалению, у него, у Савоша, сейчас нет денег, и он не может продолжать бурение. Он не дотянул каких-нибудь несчастных двадцать — тридцать метров, а может быть, даже через пять метров уже показалась бы нефть! «Анатолийская нефть» предлагала ему большую сумму, но Савош хочет, чтобы деньги остались в его родном городе. «Неужели одни немцы должны зарабатывать на нефти, как вы думаете, господа?»

Весь город говорил теперь о Ксавере Савоше и его участках. Разумеется, Ольга всё уже разузнала и с волнением передала Раулю эту новость.

— Ну, что ты скажешь, малышка? — спросила она. — Этот болван Савош, этот хвастунишка и пошлый остряк нашел нефть!

Рауль проворчал:

— Нефть? Только следы нефти, как мне рассказывали.

Ах, Ольга хорошо знает, что Рауль ревнует ее к Савошу и терпеть его не может. Савош постоянно танцует с ней, говорит ей любезности. И она нисколько не скрывает, что охотно танцует с ним. Самый видный мужчина в городе — это, без сомнения, Савош! И Ольга тихо рассмеялась.

— Я знаю, что ты ревнуешь к Савошу, потому что он пользуется большим успехом у женщин, — сказала она. — Нефть или следы нефти — всё равно: дела у него идут блестяще. Люди просто дерутся за его участки. Если он продаст свои шестьдесят участков пo пяти тысяч крон каждый, то соберет не маленькую сумму. А раньше вся эта земля стоила не больше десяти тысяч крон. Все теперь наживают деньги, все! И Роткель, и Яскульский, и вся эта шатия. А ты со всеми твоими связями, что ты предпринял?

День за днем Рауль должен был выслушивать эти речи. Марморош на одной только сделке заработал пятьдесят тысяч крон!

Раулю было не по себе от этих разговоров. Жак предостерегал его от участия в каких бы то ни было спекуляциях. А теперь ему еще указывают на этого возомнившего о себе дурака Савоша, как на блестящий пример, — нет уж, благодарю покорно. И чего она хочет, эта Ольга? Чего она так волнуется последнее время? У нее нет никаких забот. Ее существование обеспечено даже в случае его смерти. Чего ей, собственно, еще надо?

Ночью — после нежностей — Ольга опять вернулась к разговору о Савоше.

— Послушай, малышка, может быть, нам и в самом деле купить участок у Савоша? — спросила она, приподнимаясь на постели.

— Я поговорю об этом с Жаком, — ответил Рауль. — У меня тоже есть план. Ты скоро увидишь. Потерпи еще немного!

Ольга радостно захлопала в ладоши:

— Возьми из банка наши восемьдесят тысяч крон и сделай из них полмиллиона! Ведь ты умнее всех этих дельцов, вместе взятых.

Она долго еще болтала, и Раулю нравилось слушать в темноте ее звонкий веселый голос. Что они сделают, если у них будет столько денег? Ольга предлагала переехать в Вену. Анатоль — город маленький и скучный. Она мечтает о театрах, концертах. У нее будет собственная ложа в Бургтеатре.

— Правда, малышка? Ах, как чудесно!.. И ты купишь своей пичужке автомобиль, и мы с тобой поедем в Италию и в Испанию? — спрашивала она полушутя.

Да, конечно, он купит ей автомобиль.

— И шубку, и драгоценности, и красивые платья, да, малышка?

— Да, и меха, и драгоценности, и платья.

Ольга снова захлопала в ладоши, и перед тем как заснуть, еще раз влюбленно поцеловала мужа.

XXIII

Борис в последние недели развил кипучую деятельность. Он часто исчезал из Анатоля, потом опять появлялся, вел долгие переговоры с Марморошем в земельном банке, ездил в Бухарест к своей тетке, баронессе Персиус, которая его любила так же горячо, как горячо презирала Янко. Баронесса была дама лет семидесяти. Ее считали очень богатой. И вот жители Анатоля в один прекрасный день узнали из местной газеты об основании нового акционерного общества — «Национальная нефтяная компания», под председательством барона Бориса Стирбея, с капиталом в три миллиона крон.

Когда Жаку показали газету, он мгновенно вспомнил блеск в темных глазах Бориса, когда Жак показывал ему временные резервуары для нефти. Это был подозрительный блеск; теперь Жак знает, что он означал. Ну и прекрасно! Пусть барон Борис Стирбей делает, что ему нравится! В статье, написанной в тоне дифирамба, газета поздравляла город и всю страну с основанием «Национальной нефтяной компании». Это тем более отрадный факт, что руководство компанией берет на себя такой человек, как барон Борис Стирбей. Жак улыбался исподтишка. Три миллиона для нефтепромышленного общества — это капля в море, разве с такими деньгами что-нибудь сделаешь?

И тем не менее город мгновенно охватила какая-то лихорадка. Компанию «Анатолийская нефть» не очень любили. Это был иностранный капитал: доходы уплывали в карманы иностранцев, а теперь возникла «Национальная нефтяная компания». Она будет конкурировать с чужаками. Это просто чудесно! Да еще барон Борис Стирбей! Пропаганда в виде проспектов и брошюр, которую Марморош вел с огромным размахом, была излишня; деньги состоятельных граждан Анатоля и дворян-землевладельцев сами собой стекались в сейфы «Национальной нефтяной компании». Баронесса Ипсиланти немедленно купила акции новой компании — на очень значительную сумму. Теперь и Ольга не могла уже дольше терпеть.

— Это наш шанс! Это наш шанс! — восклицала она в чрезвычайном волнении.

Но Рауль, этот тюфяк, всё еще колебался. «Жак предостерегал…» Ольга расхохоталась ему в лицо:

— Жак! Ведь это их конкурент! Акции «Национальной нефти» уже поднимаются в цене.

В конце концов Рауль отнес свои восемьдесят тысяч крон к Марморошу.

Ксавер Савош торжествовал. Теперь и на его улице был праздник. Как только узнали, что «Национальная нефть» ведет с ним переговоры, в одну ночь цена на его участки поднялась: они шли теперь по восьми тысяч. Они поднялись еще выше, когда стало известно, что «Национальная нефть» купила половину всех участков Савоша. Ольга, торжествуя, подсчитала, что в течение трех недель они заработали бы тридцать тысяч крон, если бы он последовал ее совету и купил десять участков. Ах, этот несчастный Рауль! Жак считал слухи об этой покупке весьма сомнительными, но Марморош вовсе не скрывал, что сделка между «Национальной нефтью» и Савошем состоялась. В этот день Жак обходил свои разработки, весело насвистывая; редко видели его в таком хорошем настроении. Встречая надутого Савоша с воинственно закрученными усами, он едва удерживался от смеха: «Ну и гусь!..»

Разумеется, Жак тоже сходил посмотреть на буровые работы, которые Савош начал на своих розовых плантациях. Последняя проба грунта несомненно была пропитана нефтью, но Жаку показалось, что тут что-то неладно. В это мгновение он вспомнил один случай. Что же это за случай? Чего только не случается за день: то несчастье с рабочим, то порвется канат или заест ковш… Разве всё упомнишь! Но вдруг, когда он осматривал пропитанный нефтью грунт на участке Савоша, он вспомнил, что один из сторожей на промыслах «Анатолийской нефти» недавно задержал в лесу человека, укравшего ночью бочку с нефтью. Он хотел лечить ею свой ревматизм. «Отпустите этого чудака!» — сказал Жак. Сторож знал вора. Это был хромой старик, не замеченный раньше ни в чем дурном. Жак тоже знал его. Звали его Томшак, и еще студентом Жак часто разговаривал с ним; Томшак работал тогда на розовых полях у Савоша.

Жак не рассказал об этом ни Винтеру, ни кому-либо другому. Этот случай очень позабавил его, он запомнил его и помалкивал: ну что ж, теперь у него прибавилось жизненного опыта. В конце концов в задачи Жака не входило просвещать здешних обывателей. Люди — дураки, каждый по-своему с ума сходит, и сам он, разумеется, тоже дурак, только он еще не уяснил себе, в чем именно заключается его глупость. Пусть себе теряют свои деньги — это его не касается. Ведь это не его деньги.

По городу ходят всевозможные слухи. Яскульский тоже нашел нефть. Он начал бурение на своих полях в южной части города. Для него работал Ледерман. Может быть, Ледерман получает сырую нефть в цистернах из Борислава? Всё возможно. У Ледермана была худая слава; он принужден был уехать из Борислава, потому что у него больше не было заказов.

К большому удивлению Жака, на участках Яскульского действительно оказалась нефть, хотя пока еще в таком незначительном количестве, что Ледерман спускал ее в ручей. Ледерман хотел бурить глубже.

Яскульский был опьянен своим успехом и, угощая в «Траяне» вечером знакомых, не скупился на шампанское. Пусть весь город говорит о его находке! Яскульский обычно был очень скуп; он жил со своей дочерью, которая заведовала его хозяйством, в довольно обширной усадьбе на окраине города. Комнаты у него были устланы толстыми персидскими коврами, и Яскульский снимал в передней сапоги и расхаживал по коврам в белых шерстяных носках. Обедал он на кухне. Но сегодня пусть все пьют за его счет сколько влезет! В «Траяне» стоял невероятный гвалт. Яскульский кричал:

— Идите ко мне и посмотрите на мою скважину. Вот это нефть! У «Анатолийской нефти» слюнки текут! Этот Грегор уже прибегал ко мне. Да только кишка у них тонка! Меня зовут Яскульский, это звучит! Официант, еще сливянки на всю компанию, слышишь!

Яскульский мог выпить очень много, но сегодня и он был пьян. Он начал хвастать своей силой и побился об заклад, что вырвет ножку у бильярдного стола. Однако, как ни стар был бильярд, Яскульский, несмотря на свою медвежью силу, ничего не мог с ним поделать. У Корошека от страха холодный пот выступил на лбу. Но Яскульскому уже наскучил «Траян»; у него появился «аппетит на бабенок», как он это называл.

— К Барбаре! — кричал Яскульский. — Плачу за всех! Барбара была хозяйкой «Парадиза» и славилась внушавшим почтение задом. «Точно из бронзы. Только у статуй еще бывают такие!» — говорил о ней Яскульский.

Вся орава повалила туда. До «Парадиза» было с полчаса ходьбы. Но когда добрались до цели, из всей компании осталось шесть человек. Полуодетый слуга заявил им, что «Парадиз» куплен Ксавером и теперь перестраивается, а Барбара переехала в цыганский квартал.

— К Барбаре, плачу за всех! — крикнул Яскульский, и они двинулись туда.

Когда добрались до цыганского квартала, их оказалось только трое — Яскульский, Савош и студент Ники Цукор, племянник лесоторговца.

…Яскульский стучит и кричит так, что его слышно чуть не на милю кругом. Еще не открыли дверь, а он уже заказывает десяток бутылок вина. Наконец в доме появился свет, и Барбара отперла гостям. Барбара была горой жира с ярко-рыжими крашеными волосами и бесстыдным, опустошенным разгульной жизнью лицом. Посетители начали с водки и, угощая

Барбару, лили ей водку и вино в рот, точно в воронку. Яскульский горланил, вино брызгало у него из ноздрей. Наконец Барбара не выдержала: она вся как-то осела и уже не понимала, чего от нее требуют.

— По очереди, — кричал Яскульский, — вы мои гости, но здесь я буду первым! Эй ты, Ники, назад!

На следующий день Барбара ничего не помнила.

XXIV

Янко ждал три дня. Время точно остановилось; каждую минуту он вытаскивал часы. Да, время ползет; как странно, а ведь обычно оно летит так быстро! Янко аккуратно появляется в столовой за обедом и завтраком, к большому удивлению Бориса, который приветствует его слегка насмешливо:

— Случилось чудо, Янко?

Борис обращался с Янко с прежним снисходительным дружелюбием, но, с тех пор как ему удалось основать «Национальную нефть», в его голосе слышалось плохо скрытое высокомерие. За столом он округленными фразами говорил о своих планах, но Янко едва слушал его. В центре города будет построено внушительное здание, многоэтажный дом, эмблема города и всей страны. Марморош уже наметил подходящее место, рядом с теперешним «Траяном», но оно слишком дорого. Как почти все земельные участки, которые можно было купить, это место тоже принадлежало Роткелю. Этот Роткель в последнее время скупил все участки в центре города. Весьма дальновидный человек! Жаль, что он еврей. Через несколько недель Борис хочет отправиться в Лондон, чтобы заказать одному из лучших английских архитекторов проект здания главного управления общества. Только англичане умеют строить! Кстати, он хочет подобрать там для акционерной компании директоров, инженеров и специалистов, так как сам он не может отдавать много времени практической работе. Как председатель общества он считал своей главной задачей представительство. Несколько месяцев в году он будет проводить в Лондоне.

После обеда Янко брал книжку и пробовал читать. Сперва он не понимал того, что читал, но вскоре начал проводить за чтением целых два часа, что раньше с ним случалось очень редко. Потом он принимал холодную ванну и час ездил верхом. Вечера проводил в своей комнате. Он ничего не пил. Нет, Янко в эти дни был абсолютным трезвенником и не позволял себе никаких излишеств… Он даже не виделся с Розой.

Через три дня пришел ответ Сони. Она писала нежно и ласково, почти как любящая женщина. Она очень ценит дружбу Янко; она признаёт его доброту, знает, как много у него достоинств… И всё же это, в общем, был отказ. «Это невозможно, я никогда не соглашусь, никогда, никогда, но мы останемся друзьями. Приходите же, завтра я жду вас».

Янко словно окаменел. У него, конечно, были сомнения, но если быть искренним — в глубине сердца он таил легкую надежду. Ну хорошо, теперь этому конец. Иначе и быть не могло. Он почувствовал себя плохо. Кровь вдруг отлила от сердца, — ему пришлось ненадолго прилечь. Затем он вышел из дому. Он шел, как всегда, спокойной походкой, с самоуверенной улыбкой на губах, но в нем не было никакой уверенности, ни малейшей. Там, где находилось его сердце, он ощущал тупую боль и пустоту, и беспредельное уныние.

Вечер он провел у Жака. Они обедали в номере. Жаку не нужно было ни о чем расспрашивать Янко. Янко притворялся равнодушным, даже шутил, но его голос был странно громким, и в нем звучали фальшивые нотки. Янко почти не ел, только жадно пил вино, стакан за стаканом.

— Не принимай этого трагически, Янко! — сказал наконец Жак. — В конце концов нельзя же ее к этому принудить.

— Да, это верно, принудить ее нельзя, — ответил Янко. Жак, разумеется, счел нужным изложить свою житейскую мудрость. Женщины не должны занимать в жизни мужчины большое место, не нужно относиться к ним слишком серьезно, чересчур близкая и тесная связь опасна, она может стать обузой, ну и так далее. Янко часто слышал все эти рассуждения и сам говорил себе всё это сотни раз.

— Может быть, так даже лучше для тебя, Янко! Вы с Соней очень разные люди.

— Да, может быть, даже и лучше, — ответил Янко. — Может быть, ты и прав, Жак!

Через две недели Жак собирался поехать на месяц в Берлин.

— Поедем со мной, Янко! Берлинские женщины отвлекут тебя от твоих мыслей. В конце концов Соня не единственная женщина в мире.

И Жак засмеялся веселым, беззаботным смехом.

Янко всё меньше понимал Жака. Как видно, жизнь Жака протекает спокойно и трезво, по раз навсегда установленной схеме, которую не могут нарушить никакие страсти. Как, должно быть, удобно так жить! И всё-таки Янко ему не завидовал. Даже та боль, которая в эту минуту жгла ему сердце, даже эта боль была ему драгоценна.

Янко ушел.

— Господин барон? — окликнул Янко тихий подобострастный голос, когда он проходил через вестибюль. — Не хочет ли господин барон тоже заняться нефтью?

Это был Ледерман. Когда бы Янко ни встретил его, он всегда нашептывал ему одни и те же речи.

— Я работаю в кредит, только прикажите, господин барон! Янко одним прыжком перескочил через несколько ступеней, чтобы уйти от этого вкрадчивого голоса. У Янко была мучительная пустота в груди, которая пригибала его к земле. С этой пустотой трудно оставаться одному, и поэтому он отправился в казино, сел играть в карты и выпил бутылку вина. Прошло немного времени, пустота, пригибавшая его к земле, исчезла, и Янко всё забыл. Только иногда острая боль пронизывала сердце, но он делал вид, что ничего не чувствует.

Янко снова зажил прежней жизнью. Он гулял по улицам, смеялся, шутил, играл в карты, на бильярде, подавал условные знаки Розе, и она приходила к нему. Жак был прав. Не нужно всё это принимать слишком серьезно. Иногда у него где-то в сердце вдруг вспыхивал образ Сони, в сердце, или где-то еще в груди, или в глазах, — он не знал точно где. Но он старался притушить этот сияющий образ. Как всё нелепо! Да, вся эта жизнь, если хорошенько к ней присмотреться, немногого стоила. И всё ему теперь было до ужаса безразлично. Как только он получит свою долю наследства, он отправится путешествовать, чтобы развлечься. Может быть, там, вдалеке отсюда, он избавится от своего равнодушия.

Даже Соня теперь как будто стала ему безразлична. Любит ли он ее еще? Неужели он действительно любил ее так безумно? Он навестил ее, и Соня нашла, что у него «очень хороший вид». Это в ее устах прозвучало так, точно ей было бы приятней увидеть его чахоточным.

— Я и чувствую себя вполне хорошо, — сказал Янко.

— Я очень рада, что вы отнеслись к этому так благоразумно, Янко, — сказала Соня и протянула ему обе руки.

Из вежливости он прикоснулся губами к ее рукам, как он привык это делать, но, когда его губы почувствовали нежность ее рук, в груди у него вдруг стало жарко, точно его обожгло что-то, и в горле захватило дыхание. Через мгновение, однако, Соня опять стала ему так же безразлична, как и всё остальное.

Ему было в высшей степени безразлично и то, как разрешится вопрос о наследстве. Совершенно всё равно. Во время вскрытия завещания он едва мог удержаться от смеха при виде торжественности и серьезности Бориса, и чем дальше читал нотариус, тем больше кривилось гримасой лицо Янко. Он чуть не расхохотался и почувствовал на себе укоризненный взгляд Бориса. Может быть, он когда-нибудь ночью громко хлопнул дверью, и самодур старик мстит теперь за себя. Он хотел бы, чтобы Янко целовал ему руки, — ведь этот тщеславный старикашка требовал, чтобы люди боготворили его, и если они этого не делали, он их преследовал как своих врагов. Всё состояние досталось Борису. Родовое имение Генриеттенхое, — ну что ж, этого следовало ожидать, но к нему отошло также и поместье Сан-Суси близ Станцы — приданое их матери. Леса в горах, недвижимости и земли, разбросанные в разных местах, — всё переходило к Борису, так же как и богатый особняк в Анатоле со всем, что в нем было: с библиотекой, картинной галереей, всей обстановкой. Одним словом, решительно всё состояние покойного. Монастырь и университет тоже получили щедрые приношения. Старик не забыл и своих слуг, подумал обо всех нуждающихся родственниках. Как истый вельможа, он раздавал свои деньги направо и налево. Янко получил пятьдесят тысяч крон и несколько елейных наставлений. Почтенный господин с серебристой бородой, читавший завещание, на одну секунду остановил свой взгляд на Янко: ему, очевидно, было стыдно.

На улице Янко расхохотался: старик отомстил.

Янко бродил по улицам. Он вовсе не чувствовал себя несчастным или возмущенным, он только удивлялся. Сперва он хотел было отправиться в Дубовый лес, к Жаку, но стоит ли? Жак и без него скоро узнает об этом. Пятьдесят тысяч крон, — этого как раз достаточно, чтобы заплатить долги. Но Янко и не думает платить! Нет! Теперь это твердо решено. Пусть его кредиторы благодарят старика. Янко беззвучно смеется. «Не нужно относиться к жизни слишком серьезно!»— сказал Жак. Ну вот, Янко теперь усвоил это.

Вечером он пойдет к девочкам в «Парадиз», — надо развлечься. Янко фланирует по улицам, и всякий, кто его видит, уж верно думает, что этот Стирбей получил в наследство пятьсот тысяч крон и имение Сан-Суси в придачу.

XXV

Янко возвращался теперь домой в час ночи, и в два, и в пять, — как придется. Он спал два-три часа или совсем не спал, принимал ванну, переодевался и снова уходил из дому. Последние недели он вообще не показывался за столом и уже много дней не видел Бориса. Однажды вечером, когда он спал до сумерек у себя в комнате, в дверь постучал лакей. Борис просит его прийти на минутку, он хочет с ним поговорить.

— Через десять минут я буду готов, — сказал Янко.

Он умылся, кое-как собрался с мыслями и вошел в кабинет брата.

Борис быстрым, испытующим взглядом посмотрел в лицо Янко, — оно очень изменилось.

— Тебя совсем не видно стало, — сказал он с легкой неодобрительной усмешкой в углах рта. — Ты в штатском?

Рука Бориса была вялая и холодная.

— Да, я взял отпуск.

Янко не сказал Борису, что он вообще распрощался с военной службой. Какое Борису до этого дело?

— Как же ты теперь хочешь устроить свою жизнь? Этот вопрос интересует меня. Садись, Янко!

Янко развалился в кресле и обнял руками колено. Вся его поза была несколько вызывающей. Его раздражал холодный, заносчивый тон, которым вдруг заговорил Борис. Янко злился на себя: зачем он явился по первому зову, не спросив заранее, чего хочет от него Борис. За письменным столом сидел его отец, только на сорок лет моложе, с таким же упрямым лбом, с таким же сухим орлиным носом, с глубоко запавшими глазами, с суровым взглядом и узким деспотическим ртом. Только голова была черная как смоль, лицо выбрито, — изменилась мода, вот и всё. Под столом, подозрительно щурясь на Янко, лежала Диана, серый дог. Она охраняла Бориса точно так же, как прежде охраняла старика.

Янко слегка зевнул.

— Как я намерен устроить свою жизнь? — Он небрежно покачивал правой ногой. — Я об этом совсем еще не думал.

Он не мог бы указать причину, но у него было определенное намерение обидеть Бориса. И тот мгновенно почувствовал враждебность Янко. Он спокойно вздохнул раза два, затем спина его стала еще прямее, — совсем как у отца. Он пристально посмотрел на брата:

— Тебе, разумеется, не так легко перестроиться, Янко. Я это понимаю. Мне жаль, что отец, завещая нам свою последнюю волю, не распорядился иначе. Он был не совсем доволен тобой. Прости, что я это тебе говорю.

Янко сдвинул брови и ответил несколько громче, чем сам того хотел:

— Отец был уже так стар, что забыл свою собственную юность. А впрочем, мне совершенно всё равно, что он обо мне думал.

— О! — Борис в испуге и с какой-то подчеркнутой торжественностью поднял руку. — Советую тебе, дорогой Янко, отказаться от этого тона. У нас есть все основания чтить память отца. Ты бы послушал, с каким уважением говорят о нем на Даунинг-стрит.Ссылка8 — Он замолчал, а затем продолжал уже другим тоном:— Я твердо рассчитывал, что ты получишь Сан-Суси. Это было бы прекрасным полем деятельности для тебя. Говоря откровенно, управление двумя имениями требует от меня больше труда и забот, чем мне хотелось бы, особенно теперь, когда я принимаю на себя руководство акционерной компанией «Национальная нефть».

Янко звонко расхохотался. Его желчное настроение сразу исчезло.

— Но послушай, Борис, — сказал он весело и беззлобно. — Если это тебе доставляет столько труда, ты же можешь подарить мне Сан-Суси! Для этого достаточно одного росчерка твоего пера.

Борис вдруг почувствовал себя оскорбленным. В смехе брата ему послышалась злая насмешка, хотя в действительности Янко только шутил. Глаза Бориса стали холодными, и между бровями залегла резкая морщина, перерезавшая весь лоб до корней волос. Такая же морщина была у отца, когда он гневался.

— Но я же просто не могу этого сделать! — ответил он, покачивая головой, и губы у него запрыгали и злобно скривились. — Это значило бы идти наперекор последней воле отца! Я считаю своим священным долгом строго соблюсти все пункты завещания.

— Ты меня совсем не так понял, Борис!

Но Борис не обратил внимания на замечание Янко. Он сразу изменил тон, заговорил деловито, торопливо, как будто у него не было больше времени:

— Но я тебя не за этим просил прийти ко мне. Я хотел сообщить тебе, что мы должны расстаться.

— Ты хочешь уехать в Лондон?

— Нет, не в этом дело. Ну… пойми же меня! Мы должны в конце концов расстаться, Янко. Я хочу, чтобы дом был в полном моем распоряжении.

«Расстаться?» Так вот в чем дело… Этот дом принадлежит теперь Борису. Янко знал это. Но ему никогда не приходило в голову, что Борис сможет отнять у него его комнаты в доме, где он вырос. Когда он наконец понял, он мертвенно побледнел и его губы приняли землисто-серый оттенок. Это был плохой знак. Янко вдруг почувствовал, что ему нанесли смертельную обиду, но еще не отдавал себе ясного отчета, в чем, собственно, она заключалась. Он выпрямился.

— Одним словом, — крикнул он, — почему ты не выразишься более точно? Ты хочешь вышвырнуть меня отсюда?

Он закричал так громко, что собака под столом заволновалась. Ее глаза блеснули фосфорическим блеском.

— Спокойно, Диана! — сказал Борис и опустил руку под стол. — Ты знаешь Диану: она не любит громких голосов. — Губы Бориса дрожали от злости. — «Вышвырнуть»! Что это за выражение?

— Я выражаюсь, как умею, уж не взыщи. Разумеется, это можно выразить гораздо приличнее.

— Неужели ты не понимаешь, — сдержанно продолжал Борис, — что я хочу жить в своем доме один? Разве не мое право сказать тебе, что, на мой взгляд, нам лучше жить врозь?

«Мой дом! Мое право!» Разумеется, это было его право, и тем не менее Янко чувствовал себя в глубине души жестоко задетым.

— Никто не оспаривает у тебя этого права, — сказал он, — но всё-таки…

Борис прервал его:

— У нас с тобой слишком разный стиль жизни. Мы по-разному представляем себе те обязанности, которые налагает на нас славное имя Стирбеев. У нас с тобой совершенно различные связи в обществе. Я не хочу сказать ничего дурного о твоих друзьях, но — не сердись, пожалуйста, — мне было бы очень неприятно видеть в моем доме таких людей, как доктор Воссидло или этот Ники Цукор.

Глаза Янко вдруг расширились и заблестели.

— Что тебе за дело до моих друзей? Они нисколько не хуже тебя. Только не так чванны!

— Я говорил с тобой вежливо и ожидал, что ты будешь отвечать мне тем же, — заметил Борис, и в его голосе зазвучали резкие ноты.

Дог зарычал. Борис наклонился, взял собаку за ошейник и продолжал:

— Я не хотел критиковать твое поведение, Янко. Но, пожалуй, с твоей стороны было не особенно тактично принимать здесь эту мещаночку в то время, когда папа был при смерти.

Янко вскочил в бешенстве.

— Поди ты к черту! — закричал он. — Герцогинь и принцесс здесь нет, и я должен довольствоваться «мещаночкой», как ты ее называешь.

Борис поднялся. Дог сейчас же свирепо зарычал.

— Я не привык, чтобы со мной говорили таким тоном, — надменно сказал Борис.

— Да кто ты такой, черт тебя побери? — кричал Янко вне себя от бешенства.

Борис с трудом удерживал за ошейник разъяренную собаку.

— Не беспокойся, отпусти Диану! Пусть она только сунется — я размозжу ей голову стулом! Ты хочешь, чтобы я ушел? Ну так я ухожу сегодня же вечером, чтоб тебя черт побрал!

Борис стоял мертвенно-бледный у письменного стола. Янко быстрыми шагами вышел из комнаты и хлопнул дверью так, что весь дом задрожал. Он услышал, как в кабинете залаяла Диана.

— Какой негодяй! — закричал Янко, когда, дрожа всем телом, вошел к себе в комнату.

Он позвонил лакею.

— Уложи всё это, быстро! — закричал он. — Собери вещи, я позже пришлю за ними.

— Чтоб тебя черт побрал! — еще раз крикнул Янко, с громким топотом сбегая вниз по лестнице.

У Янко были дурные манеры.

XXVI

Кипя от злости, Янко быстро шагал по улицам. Над городом опускалась ночь. Через несколько минут он уже забрел в виноградники.

— Я был прав, он действительно просто свинья во фраке! — кричал Янко, и смертельная ненависть к Борису разгоралась в нем. Завтра он вызовет его на дуэль. Он насильно всунет ему в руку армейский пистолет и крикнет: «Ну стреляй же ты, свинья!» О, Янко совершенно обезумел. «Ты знаешь Диану!» Не хватало только, чтобы он натравил на меня собаку! Он держал ее подле себя для защиты, этот трус… Диану я завтра подстрелю!»— скрежетал зубами Янко, полный внезапной ненависти к ни в чем не повинной собаке. Он мчался всё дальше и дальше. «Надменный дурак! Чтоб он околел!»

— Да и чего можно ожидать от человека, который вешает кошек? — кричал Янко в окружавшую его тьму. — Это не выдумка, это правда!

Борису было тринадцать лет, и какая-то кошка осмелилась — вы только подумайте! — расцарапать Борису нос. Как?! Какая-то кошка! Да это просто-напросто оскорбление величества. Борис устроил над кошкой настоящий суд. Она была приговорена к смерти через повешение, и Борис вздернул ее на воротах сарая. Чего можно ожидать от такого человека?

— К черту! — задыхался Янко. — Я ему отплачу! Так это тебе не пройдет! В этом ты можешь быть уверен. Я не умру, — в первый раз он заговорил о смерти, — пока не отомщу тебе, слышишь? День и ночь я буду думать об этом. Не забывай!

Всё безразличие, всё равнодушие Янко вдруг исчезли. Да он вовсе и не собирается умирать. Кто говорит о смерти? Неуёмная жажда жизни охватила его. И в то же время одна смутная мысль, которая занимала Янко уже несколько недель, прежде чем его охватило это ужасное равнодушие, снова вспыхнула в нем. Вперед! Вперед! Не терять времени! Может быть, это даже хорошо, что Борис выбросил его из дому.

Янко вдруг успокоился. Он остановился, несколько раз глубоко вздохнул и окончательно пришел в себя. Вокруг него царили тишина и спокойствие. Над ним раскинулось сине-зеленое ночное небо, усеянное крупными звездами. Наверху, в горах, сияли фонари нефтяного города. Янко даже рассмеялся вдруг. Он совсем забыл, что в десять часов к нему хотела прийти Роза. Может быть, она бросит камешек в окно Бориса? И вдруг господин председатель акционерной компании «Национальная нефть» — помилуй нас, боже! — откроет окно и увидит, что там стоит не герцогиня Хэмэндэггс и не принцесса ХаудуюдуСсылка9, а просто «мещаночка» из Анатоля, у которой даже нет шелкового белья. Да, вот это была бы потеха! И Янко снова расхохотался.

Впереди над камнями встала тень. Это сторож, охраняющий виноградники. Рабочие с нефтяных промыслов воруют виноград чуть не центнерами.

Теперь Янко уже не бежит куда глаза глядят, он избрал себе определенную цель. Нефтяной город служит ему ориентиром, и вот уже показались красные окна «Парадиза». Когда он поднимался по деревянной лестнице, его злость почти испарилась, и только руки всё еще дрожали.

«Парадиз» помещался в небольшой уединенной усадьбе, в получасе ходьбы от города. Раньше здесь был кабачок Барбары, пользовавшийся весьма сомнительной репутацией, а теперь Ксавер попытался превратить его в «первоклассное увеселительное заведение». Он перестроил и обставил трактир в стиле элегантного публичного дома и приказал всё выкрасить в кирпичный цвет. Здесь был центральный бар и отдельные кабинеты, в которых гостей не тревожили ни при каких обстоятельствах. Ксавер пригласил на службу несколько девиц: правда, не красавиц, но всё-таки они были на своем месте. Они приехали из Белграда, Будапешта, Вены, немного усталые и уже потрепанные жизнью. Неудивительно: путь в Анатоль был ведь довольно долгий.

Из «Парадиза» неслись крики, шум. Красные занавески почти всех отдельных комнат были освещены. Из бара раздавался смех Яскульского. Лесоторговец держал на коленях маленькую опьяневшую блондинку и понемногу вливал ей сквозь зубы зеленый ликер.

— Ну, не бойся, малютка! — кричал он. — От этого еще никто не умирал. Ах ты желтая бестия, ты еще кусаешься!

В это мгновение он заметил Янко.

— Да ведь это Янко! — воскликнул он, точно в неудержимом восторге, и вскочил. — Вот и отлично, что ты здесь, барон! Я тебя целый день вспоминал. Хотел даже идти к тебе. Ей-богу, не сойти мне с этого места! Это мой друг Янко, душа человек! А это — Жермена, француженка, она только что приехала из Белграда. Прежде она бегала по канату с зажженной лампой на голове, а затем сорвалась и с тех пор хромает немножко. Но это не беда и даже забавно… Однако когти у нее, как у кошки! Яскульский вдруг замолчал и пристально уставился хитрыми глазками на Янко.

— Да что это с тобой, барон? — закричал он. — Ты точно мертвец, ни кровинки в лице! Посмотри на него, Ксавер!

— Я сегодня упал с лошади, — солгал Янко, чтобы хоть что-нибудь ответить.

— Упал с лошади? Да ты мог бы шею себе сломать, упаси боже! Ну садись, выпей стаканчик. Мы тебя живо на ноги поставим. Слушай, барон, я ждал тебя. Клянусь богом, ждал!

Когда Яскульский начинал говорить, невозможно было прервать его. Как только его собеседник открывал рот, он уже при первых словах громко хохотал, хотя еще не знал даже, что тот хочет сказать. А затем начинал говорить как заведенный и ничто уже не могло его остановить. Последнее слово всегда оставалось за ним.

Яскульский, конечно, заговорил о делах, о нефти, о спекуляции земельными участками. Он удивленно взглянул на Янко.

— А почему ты не затеешь какого-нибудь дела, барон? — воскликнул он. — Теперь ты получил наследство, говорят, папенька оставил тебе полмиллиона. Послушай-ка! Ведь нефть — это просто-напросто жидкое золото. Оно течет из леса по всем улицам города. Нужно только подставить посуду. Нагнись, барон! Вот и всё, что от тебя требуется! Деньги у тебя есть. Сделай из них миллион, два миллиона. Ну, что ты скажешь?

Янко попросил папиросу и, щурясь, смотрел сквозь дым на Яскульского. Вид у Янко был равнодушный, почти сонный. Но в то же время он напряженно думал — так, как только и умел думать Янко: руководясь своим инстинктом, как зверь. Так как же всё это было?.. Брат выгнал его из дому, и сегодня вечером начинается новая жизнь. Он не знал даже, где он будет спать эту ночь. Возбуждение и ненависть вырвали его из недавнего равнодушия, и опять Янко настойчиво стала преследовать «смутная мысль». Первый человек, которого он встретил в этот новый период жизни, был Яскульский, и он заговорил как раз о том, что занимало Янко уже много недель. Нет, эта встреча с Яскульским — конечно, не случайность. Случайностей не бывает. Он опять вспомнил, как в Будапеште, в игорном доме, Соня шептала ему на ухо номера, и он безошибочно ставил на них, словно стал на время ясновидцем. Всё случится так, как предназначено судьбой, ему надо только прислушаться к своим предчувствиям, вот и всё. «Господин барон, а вы не желаете заняться нефтью?» — вдруг услышал он снова подобострастный, вкрадчивый голос Ледермана, который заговорил с ним на днях в вестибюле «Траяна». Этот голос всё еще звучал в ушах у Янко.

Преследовал его, как жужжащее насекомое. У Янко от волнения заблестели глаза.

— Я уже несколько недель думаю об этом, Яскульский, — сказал он. — Эй, Ксавер, принеси мне вина!

Но Яскульский запротестовал:

— Нет, нет, барон! Сегодня ты мой гость! Чего ты хочешь? Рейнвейну? Пора тебе проснуться и протереть глаза, барон! Скажи себе сам, чего надо всем этим людям, нахлынувшим сюда в Анатоль? Они учуяли деньги, вот и всё. Видел ты скважину номер двадцать один, что на монастырском лугу? Нет? Ну так посмотри. Настоящий фонтан, «прыгун», как говорит Ледерман! Фонтан вышиной с дом. Теперь уже основали консорциум: хотят строить в городе новый квартал. Одна немецкая фирма предложила Анатолю построить в кредит трамвайную линию. Нужно быть дураком, чтобы не загребать здесь деньги лопатой!

Нет, он, Яскульский, не такой дурак, ха-ха-ха!

Самодовольно посмеиваясь, он перечислял свои предприятия. Вот, например, он купил старую городскую солеварню и перестраивает ее теперь под кино на пятьсот мест. Нужно только открыть глаза, барон! Риск мал, барыш велик!

Яскульский немного помолчал. Он что-то обдумывал. Потом вытащил из кармана грязную записную книжку и криво надел на нос золотое пенсне. Он слишком много читает, и от этого глаза у него ослабели, говорил он. В действительности Яскульский никогда не читает. Возможно даже, что он вовсе не умеет читать. Во всяком случае, подписать свое имя — задача для него довольно трудная.

— Я хотел с тобой посоветоваться, Янко! Давай поговорим сейчас, а то еще забуду. — Он ищет что-то сквозь пенсне в записной книжке. — «Колизей», «Глория», «Альгамбра», «Нирвана», «Страна грез»… Скажи, какое название ты посоветуешь выбрать?

— Ну, скажем, «Страна грез».

— Хорошо, «Страна грез». У барона ведь больше вкуса, чем у простого мужика.

Но тут у Яскульского разыгрался аппетит, ему надо немедленно перекусить. И Янко пришлось ужинать вместе с ним, — Яскульский не хотел слышать никаких отговорок. Пережевывая куски, он громко чавкал. Да, вот только глаза у него немного сдают, а впрочем он всё еще такой же, как тридцать лет назад. И женщины еще вполне довольны им. Его отец в восемьдесят лет вносил по лестнице мешок в два центнера, и дожил до девяноста. Он умер с зажженной сигарой в зубах. Он уже отошел, а сигара всё еще дымилась. Так и не выпустил ее изо рта. Вот каковы они, Яскульские! Яскульский поковырял во рту зубочисткой и опять заговорил о делах.

Разумеется, такие пустяки, как кино, это только, так сказать, попутные делишки. Главное — это нефть. Специалисты считают, что весь город плавает на нефти. В конце концов буровые вышки будут стоять во всех дворах, и во всех садах, и на городской площади.

— Ну, что ты на это скажешь?

Яскульский бурит уже вторую скважину на своих полях. Ледерман божится…

«Господин барон, господин барон», — опять зазвучал вкрадчивый голос в ушах Янко.

Лесоторговец понизил голос и забормотал совсем уже невнятно. У него был самый низкий бас во всем городе. И когда он понижал голос, можно было подумать, что говорят через какую-то трубу. Да, Марморош писал ему и зазывал к себе. Он хочет, чтобы Яскульский вложил деньги в «Национальную нефть», но Яскульский не желает вести дела с баронами.

— Барон — это всегда барон, слышишь, Янко! Я как-то раз дал взаймы пять тысяч крон одному барону, а когда я ему об этом напомнил, он рассмеялся мне в лицо. У него, видите ли, денег нет! Ездить каждый год в Париж — это он может, а как платить, так у него денег нет. С тех пор я с баронами не веду никаких дел. — Яскульский снова заговорил полным голосом. — Ты, правда, тоже барон, Янко. Но ты человек! С тобой я хочу вести дела. И вот за этим я и хотел прийти к тебе сегодня. И когда я увидел тебя здесь, я подумал: вот судьба! Ведь это Янко! Теперь ты получил наследство, Янко. Давай сложимся: ты дашь двести тысяч и я двести. Это будет четыреста тысяч. Я откровенно признаюсь — мне нужно твое имя. Кто я такой? Лесоторговец Яскульский, только и всего. Мы с тобой начнем бурить, попробуем там, попробуем здесь, постараемся разнюхать, где лежит жидкое золото, пока «Анатолийская нефть» не прибрала всё к своим рукам. Если нам хоть раз повезет… Ну что же, по рукам, барон?

И Яскульский протянул Янко руку, огромную, как те деревянные лопаты, какими он торговал, когда был мальчишкой.

— Я обдумываю, как раз теперь я кое-что обдумываю… — рассеянно и задумчиво ответил Янко.

Яскульский громко рассмеялся.

— Обдумываешь? Что тут обдумывать? — загрохотал он. — Эй, Ксавер, дай-ка еще бутылочку! Нас двое, и мы перевернем Анатоль!..

— Один вопрос, Яскульский, — прервал его Янко, и на этот раз ему наконец удалось вставить слово, — один вопрос. Что, Ледерман бывает когда-нибудь здесь, в «Парадизе»?

— Нет, я его здесь ни разу не встречал. Он паинька, любит поспать, рано ложится. Что, Ледерман был здесь, Ксавер?

— Нет, еще ни разу.

А Янко думает: «Если Ледерман сейчас, в эту секунду, войдет в дверь…» В это мгновение чей-то голос произнес в дверях: «Добрый вечер», — и Ледерман, слегка сутулясь, как всегда, вошел крадущейся походкой. Тотчас же его глаза встретились с глазами Янко.

Эту ночь Янко спал в «Парадизе», в маленькой комнатке, которую отвел ему Ксавер. У него вдруг так разболелась нога, что он, наверно, не сможет дойти до дому. И угораздило же его свалиться с лошади!

XXVII

На следующее утро Янко было уже гораздо лучше. Он почти не чувствовал боли в ноге. «Благодарю, Ксавер, и до свиданья». Корошек был в полном отчаянии, когда Янко явился в «Траян» и спросил себе комнату. Уже несколько недель в гостинице не было ни одного свободного номера. Всё было занято, до самой маленькой каморки на чердаке. В «Рюсси» Янко не хотел идти ни в коем случае. Еще вчера вечером он вспомнил о принадлежавшем ему маленьком доме в Монастырском переулке. Он выиграл этот дом у капитана Силинского: восьмеркой червей он побил семерку червей, просто смех! А как часто у него бывали на руках великолепные карты и он проигрывал. Вот так всегда в игре!

Домик в Монастырском переулке был очень мал. На уровне земли были подворотня и чулан с забитым окном, а наверху — две комнатушки, куда вела узкая лестница. Вот и весь дом. Янко никогда не вспоминал о нем. Теперь Янко приказал чисто вымести две верхние комнаты, затем отправился к Роткелю и в четверть часа купил обстановку: кровать, несколько стульев, железный умывальник, стол. Вот и всё. Через час он уже утроился на новом месте. Больше ему ничего и не нужно. Здесь он может делать всё, что хочет. Плевать ему на Бориса!

В сумерки Янко вышел из дому. Быстро прошел по улицам, по которым никогда раньше не ходил, до конца города, к старому кладбищу. Здесь, рядом с кладбищем, находился сто участок для застройки. Довольно большой пустырь — один песок да щебень, — в сущности не представлявший никакой ценности. Во всяком случае, участок стоил гораздо меньше, чем те шестьсот крон, которые он в свое время заплатил за него летчику, лейтенанту Дубранке. На участке днем работал канатчик и играли дети. Рядом ютились первые хижины пресловутого «цыганского квартала».

Ледерман был уже на месте. Янко быстро поздоровался с ним и в волнении принялся расхаживать взад и вперед по пустому, заброшенному участку. Он что-то искал.

«Что с ним такое? — думал Ледерман. — Кажется, он совсем спятил!»

— Там должен лежать кусок коры или щепка, — шептал про себя Янко, бродя по пустырю, словно лунатик… Как мог знать Ледерман, что у Янко было нечто вроде видения? И в этом припадке ясновидения ему отчетливо представилось место, на котором лежал кусок коры. Вдруг Янко остановился. Вот она, эта кора! Он очертил круг на земле, затем поднялся, крестясь. Лицо его в сумеречном свете казалось синеватым, так оно было бледно.

— Вот здесь, Ледерман, — взволнованно сказал он. — И как мы уговорились, если у вас будут спрашивать, вы взяли подряд у одного коммерсанта из Комбеза. Работать будем день и ночь, как условились…

И Янко уже скрылся в темноте. Он опять перекрестился, еще и еще раз. Свершилось. Всё поставлено на карту. Он сделал свою ставку. Теперь крутись, шарик!

Теперь Янко каждый день совершал вечернюю прогулку между «Траяном» и ратушей. Он старался придать своему лицу веселое, легкомысленное выражение, на его губах играла загадочная, торжествующая улыбка. У него был вид человека, которому везет и который не знает заботы. Яскульский рассказывал всему городу, что он в компании с Янко основал новое нефтяное предприятие — четыреста тысяч крон! Янко это было на руку: кредиторы молчали.

По вечерам его часто навещала Роза. Дом семнадцать в Монастырском переулке нравился ей. Здесь не нужно было шептать, здесь она могла громко смеяться сколько душе угодно. Но Соню Янко видел очень редко.

— Что вы делаете, Янко? — спрашивала Соня. — Какие у вас планы?

— Ничего не делаю. Может быть, скоро поеду путешествовать.

— Вы с Борисом расстались?

— Да, я не мог больше выносить его педантичность. Как хорошо, что Жак в это время был в Берлине и должен был пробыть там еще несколько недель. Это просто счастье. Он еще ничего не знал. Но однажды, когда Янко лежал на постели и курил папиросу, вошел Жак, и Янко сразу увидел, что он знает всё. Жак был по-настоящему рассержен.

— Так вот ты где живешь теперь. Тебя нелегко найти, — довольно холодно сказал Жак.

— Да, я теперь здесь. Не смог ужиться с Борисом.

— И что же дальше? — Жак с упреком посмотрел на него. — Я всегда боялся этого, ты делал опасные намеки!

Да, за последние недели и даже месяцы, еще до вскрытия завещания, Янко вдруг чрезвычайно заинтересовался нефтью. Он часто говорил с Жаком на эту тему. Для него было бы теперь весьма кстати, если бы у него завелись деньги. Он городил несусветную чушь, и Жак однажды остановил его и посмотрел на него так насмешливо, что Янко больше не осмеливался упоминать об этом. Ах, как сердит был Жак! Янко засмеялся просто от смущения.

— О, он уже тебе всё разболтал! — воскликнул Янко.

— Нет, он сказал мне, что выполняет заказ одного коммерсанта из Комбеза, но я-то знаю, что это твой участок. Ты ведь мне его как-то раз показал.

Жак осыпал Янко упреками. Никогда еще Янко не видел его таким раздраженным. Он держит пари, сто против одного, что Янко выбросит свои деньги на ветер.

— Для чего тогда друзья? Послушай, Янко, ведь это же безумие!

Жак не мог успокоиться. Он заговорил о геологических разрезах, о профилях, о слоях разных пород в горах. Они, специалисты, хоть кое-что знают, да и то не всё. Весьма возможно, что Анатоль лежит на больших скоплениях нефти, как это многие утверждают. Но зачем вкладывать свое состояние в более чем сомнительные эксперименты, которые под силу разве только фирме с миллионным капиталом? По лицу Жака было видно, что он очень зол, хотя он и старался сдерживать себя.

Янко уже не смеялся. Смущенный и пристыженный, расхаживал он по комнате и сам был взволнован тем, что Жак так огорчен. Затем он остановился перед Жаком и, словно желая задобрить его, сказал робко, но в то же время с полным убеждением:

— Ведь я ее видел.

— Что ты видел? Нефть?

Янко кивнул:

— Да, нефть! У меня — как бы это сказать? — Янко откинул назад голову, — было как-то раз сумеречное состояние психики. Ну словом, это было видение. Я увидел нефть под землей, настоящий поток.

— О боже ты мой!

Жак в ужасе отскочил, схватил шляпу. Не сошел ли Янко с ума?

— Послушай, Жак, третьего дня мы нашли первые следы нефти.

Уже стоя в дверях, Жак еще раз обернулся:

— О, я знаю их, эти следы нефти там, где работает Ледерман! Хорошо знаю их, — сказал он со злобным огоньком в глазах и побежал вниз по лестнице.

Он быстро вышел из ворот на улицу, и даже спина его казалась сердитой.

«Он только материалист! — подумал Янко и пожал плечами. — Он не может себе представить… Но, черт возьми, ведь бывают же видения, ведь есть же на свете тайны, о которых он и не подозревает!»

И вдруг ему стало невыносимо грустно.

Жак вышел из дома Янко охваченный тревогой, печалью, почти отчаявшись. Да, он любит Янко. Он чувствует это по тому невыносимому страху, который внушает ему теперь затея Янко. Жак начал сомневаться в умственных способностях Янко. Теперь, когда есть возможность хоть немного привести свои дела в порядок, Янко вдруг губит себя этим безумием!

— Нет, никакая сила в мире не может его спасти, — тихо сказал Жак. — Ничем нельзя помешать его гибели: он точно камень, который катится в бездну. Скоро он будет на дне. Янко, Янко!

XXVIII

После долгого перерыва Франциска опять наконец появилась в городе; жители Анатоля с любопытством разглядывали ее. Да, она расцвела, эта Франциска, видно, лесной воздух пошел ей на пользу. Глаза ее стали более светлыми и блестящими, грубоватые крестьянские черты лица смягчились. Теперь Франциску можно было принять за настоящую даму. Она была тщательно одета и только не заметила, что у нее на спине к платью прилипло перышко.

Сегодняшней прогулкой Франциска преследовала совсем особую цель. Разумеется, всё это только нервы, глупость, какой-то заскок, но, однако же, факт остается фактом: каждый раз, когда Франциске приходилось отправляться в Анатоль за покупками или по каким-нибудь делам (она всегда с трудом заставляла себя делать это), входя в магазин, она начинала дрожать, не находила слов, не знала, как себя держать. Франциска?.. Ведь обычно она вовсе не была робкой! Что с ней такое? Этот страх остался у нее в крови от прежних времен. Когда-то, после процесса, все служащие в магазинах, особенно женщины, разглядывали ее с насмешкой и презрением и весьма неохотно обслуживали; некоторые вовсе не хотели иметь с ней дело; они исчезали, а если и подавали ей пакеты, то делали это так, точно она была прокаженная.

Сегодня она шла в город с твердым решением победить наконец эту дурацкую нервозность. Она дала себе обещание смело входить в магазины и, подойдя к дверям, не убегать назад. Она хотела видеть, как примут ее теперь. Ведь с тех пор многое изменилось!

Ее узнали. Некоторые раскланялись с ней. Этого еще никогда не бывало. А, это был Рауль Грегор! Он снял перед ней шляпу, но сделал вид, что очень спешит. Он быстро прошел мимо, и Франциска не догадалась, что у него не хватило духу остановиться около нее: Ольга могла это узнать, и тогда — горе ему! Нет, как изменился город за каких-нибудь несколько недель! Повсюду шла стройка; появился новый магазин какой-то модистки с великолепными моделями шляп; на площади — шикарная парикмахерская, — такой, пожалуй, не встретишь даже в Бухаресте на Калеа Викторией. Но самым удивительным был новый магазин «Роткель и Винер», совсем как в столице.

Как, однако, трудно избавиться от однажды пережитого страха, если он вошел тебе в кровь! Франциска опять дрожала, когда подошла к магазину, но в конце концов победила себя и храбро открыла дверь: была не была!

Гизела, та самая Гизела, о которой сплетничали, будто она не вполне женщина, сидела за кассой и считала. Увидев Франциску, она быстро направилась ей навстречу:

— Как я рада, что вы наконец зашли к нам!

— Я редко бываю в городе, — смущенно ответила Франциска; она покраснела до корней волос и забыла, что хотела купить.

Тут ее увидел Роткель. Он вышел из-за прилавка и отвесил глубокий поклон. Ах да, теперь она вспомнила — ей нужны шелковые ленты, розовые шелковые ленты для белья, больше ничего. Но Гизела сказала, что она сочтет за честь показать ей весь магазин, может быть, ей что-нибудь понадобится — теперь или позже. Как раз сегодня получена партия новых шелковых тканей.

— Великолепный товар, прошу покорно!

Роткель распорядился, чтобы продавщица вынула шелковые материи и разложила их на прилавке; он просил Франциску бросить на них хоть один взгляд.

Краски были действительно чудесные.

— Это искусственный шелк? — спросила Франциска. Все сразу увидели, что она ничего не понимает. Роткель улыбнулся; он даже снисходительно засмеялся и, еще раз отвесив поклон, сказал:

— Я не осмелился бы предлагать искусственный шелк такой клиентке, как вы.

И Роткель ловко задрапировал шелком плечо Франциски.

Гизела повернула зеркало и в первый раз увидела, что Франциска действительно немного косит — почти незаметно; но, может быть, виновато зеркало? И вот опять можно было убедиться, какие гнусные клеветники живут здесь, в Анатоле: они говорили, что Франциска Маниу косит, как заяц!

— А есть у вас кимоно? — спросила Франциска. Кимоно были слабостью Франциски.

Роткель только улыбнулся в ответ.

— Есть ли у нас кимоно?! — сказал он и поднял на Франциску горящие глаза. — Не потрудитесь ли вы подняться на второй этаж?

Там целый шкаф был заполнен кимоно всех цветов.

— Ах, мне теперь не нужно будет выписывать кимоно из Бухареста! — воскликнула Франциска в восторге.

— Ну, разумеется, это теперь ни к чему: вы сбережете деньги на пересылке и избавитесь от хлопот. И что могут вам прислать? Смею вас уверить, что столичные магазины пользуются всяким случаем сбыть в провинцию залежалый товар. А вы посмотрите теперь наши образцы, примерьте их! Если не понравится — не покупайте.

Полчаса расхаживала Франциска перед зеркалом по розовому плюшевому ковру, то закутанная в красное, как кардинал, то зеленая, как попугай, то голубая, то лимонно-желтая. В конце концов она купила четыре кимоно.

Дебют прошел блестяще. Роткель и Гизела проводили ее до дверей и, разумеется, обещали прислать ей всё на дом. Продавцы и продавщицы низко кланялись.

— Ах, разрешите, — сказала Гизела, — у вас на спине перышко. Верно, пристало на улице. До свидания!

Большего нельзя было и требовать.

Ювелир Рокка не хотел верить своим глазам, когда Франциска вошла к нему; он посмеивался от удовольствия. Франциска купила золотые запонки для мужских манжет и спросила, нет ли у него золотого лорнета.

— Золотого лорнета?.. — Он очень, очень сожалеет. У него есть всё, а золотого лорнета нет! — Но я непременно приготовлю его для вас, в самое ближайшее время, в самое ближайшее!

Аптекарь Воссидло принял ее с тонкой любезностью образованного человека. Он тоже предложил ей выписать для нее духи, которые она просила, так как их у него как раз не было.

— Всегда готов к вашим услугам, ваш покорный слуга!

Теперь она решила хоть раз показаться в земельном банке, — это было совершенно необходимо. Молодые служащие, которые в последние месяцы приехали сюда из-за границы, не знали ее, но, как только она назвала себя — Франциска Маниу! — один из молодых людей опрометью выбежал в коридор, и вскоре в конторе появился сам Марморош, который любезно провел ее в свой кабинет — святая святых банка. Там он немедленно распахнул окно, смахнул сигарный пепел с сюртука и, побеседовав с Франциской, проводил ее до подъезда — самый высший знак внимания, какой выпадал на долю знатных клиентов банка.

В заключение Франциска зашла в табачный магазин и спросила трубку. Теперь она держала себя уверенно и даже несколько надменно. Она купила три трубки, табаку и папирос. Очень довольная своим посещением Анатоля, Франциска возвратилась домой. И Роткель, и Марморош, и все остальные… Нет, ей теперь действительно нечего бояться входить в магазины Анатоля.

Трубки и табак она положила на стол Майеру. Запонки она ему решила преподнести вечером. Затем переоделась по-домашнему: жара была невыносимая! Уходя от Роткеля, она взяла с собой купленное у него ярко-красное кимоно. То-то удивится Фриц! Кимоно было широкое, ей было приятно ощущать свою наготу под тонким шелком. Затем пришел с работы Фриц, грязный и потный. Он поблагодарил за трубки, — ему ведь никогда ничего не дарили. Красным кимоно Фриц был восхищен.

— Какое счастье, что я не индюк! — сказал он. Он пойдет умыться, а потом сейчас же придет опять. Майер был худ и черен как мумия. Работать на вышках в эту жару было тяжело. Он казался теперь еще выше, потому что сильно исхудал за последнее время. Блеск его глубоко запавших голубых глаз стал совсем нестерпимым.

Заядлый шахматист Майер научил этой игре Франциску. Они теперь хорошо познакомились, и им нечего было рассказывать друг другу. Рассказы Франциски о капитане Попеску, о князе Куза и о приключениях ее подруг пришли к концу, а от Эльзы из Бреслау тоже не было никаких новых известий.

За домом находился крошечный садик, величиной с комнату; здесь они часто сидели по вечерам и играли в шахматы; здесь им не так мешал постоянный лязг и стук, доносившийся с вышек. Когда становилось совсем темно, они переходили в комнату Франциски и продолжали играть: играли до поздней ночи, и Майер на другое утро приходил на работу только в девять часов. По утрам он бывал в дурном настроении, зевал и бранился, а Франциска появлялась не раньше двенадцати. Миша, который обычно плохо спал, иной раз и после полуночи видел свет в окнах Франциски, слышал смех и разговоры, а иногда в комнате бывало совсем тихо, но свет горел до утра. Как-то раз Франциска сказала ему:

— За шахматами засиживаешься так поздно, что утром никак не встать!

— Это всё равно что с картами, — ответил Миша: — сидишь и сидишь и никак не можешь оторваться.

Но Франциска теперь хозяйка, она может спать сколько хочет!

Иногда между Франциской и Фрицем происходили споры, точно так же, как это бывает и за карточной игрой. Слышался раздраженный голос Франциски, затем крики Майера; в заключение он бешено хлопал дверью, и тогда наступала тишина. Да, все эти игры — изобретение дьявола, сколько людей погибло из-за карточной игры! Однажды Миша не на шутку перепугался: ставни на окне Франциски распахнулись, и она громко позвала на помощь. Но кто это орет в комнате? Неужели Майер? Миша быстро натянул штаны и, забыв даже сунуть ноги в деревянные башмаки, босиком побежал через двор. Но ставни снова уже были закрыты. Он постучал и спросил, что случилось.

— Ничего, — ответила Франциска из комнаты.

Но почему она так закричала?.. Ей показалось, что ломится вор, и она закричала, но к ней прибежал на помощь господин Майер. Теперь всё в порядке. Ей, наверно, померещилось, ведь вокруг бродит столько всякого подозрительного сброда!

Однако на следующее утро Франциска не показывалась. С перепугу она ударилась головой о шкаф и набила себе такую шишку, что пришлось целый день прикладывать холодные компрессы. Даже через три дня у нее на лице были еще видны синие и желтые пятна.

А с Майером в эту ночь тоже произошло несчастье. Он погнался за вором и наткнулся в лесу на терновый куст; всё лицо его было расцарапано. От этой неудачи он пришел в такое бешенство, что вообще не говорил ни слова и не отвечал на вопросы. Вечером он надел крахмальный воротничок и шляпу — боже мой, до сих пор никто еще не видел Майера в шляпе! — и ушел в город. Вернулся поздно, после полуночи, и хлопнул дверью. Так повторялось четыре вечера, пока наконец его гнев не утих.

Опять они играли в шахматы в маленьком садике. Миша часто стоял и смотрел, как долго они думают, прежде чем двинуть какую-нибудь фигуру. А молодой господин Грегор, тот вовсе не показывался в усадьбе…

XXIX

Что такое творится с Янко? Роза наблюдала за ним исподтишка. Он был рассеян и чем-то мучился. Иногда пытался шутить, говорил всякие глупости, но ее не обманешь. Он, как актер, имитировал самого себя в веселом настроении, но это ему плохо удавалось. Роза страдала. Еще недавно Янко клялся поехать вместе с нею в Париж.

Янко проводил дни большей частью дома, — его редко видели в городе; он ходил взад и вперед по своей голой комнате с выбеленными ставнями и курил одну папиросу за другой; окурки он бросал в старый цветочный горшок. А затем часами лежал на постели и смотрел в потолок. Его уверенность вдруг совершенно исчезла. Однажды он проснулся и почувствовал, что веры в начатое дело у него нет. Все свои деньги он поставил на одну карту и ни секунды не сомневался, что выиграет. Несколько дней назад он отдал Ледерману последние две тысячи крон; у него осталось еще несколько сот, и это было всё. Ах, если бы Жак вернулся несколькими неделями раньше! Вечером Янко пошел к цыганке, чтобы она погадала ему на картах. Карты были благоприятны, как всегда предсказывали успех, и как всегда там был какой-то брюнет, которого нужно было остерегаться. Борис, разумеется.

Нет, он больше не верит картам! Жак, конечно, прав. Никаких видений и предзнаменований не существует, мир устроен в высшей степени прозаично и подчиняется законам логики. Чудес не бывает, и все эти карточные предсказания — сплошная чушь. Всё, всё было только самообольщением! И этот Ледерман! Он с самого начала был ему несимпатичен. Янко ненавидел его тихий вкрадчивый голос кастрата, его внешность, его красное пятно на лице от ожога, всю его угодливость. Это просто жулик, который выманивает у него деньги! Но вот Яскульский — ведь он опять нашел нефть! Его вторая скважина дает значительно больше первой. А всё-таки… Нет, Янко потерял веру!

И вот что странно: в тот миг, когда его уверенность рухнула, сразу выступили на сцену сотни препятствий и неприятностей. Кредиторы вдруг зашевелились. Они заявили, что если Янко мог дать Яскульскому двести тысяч крон, то почему же он не может заплатить им какие-то несчастные пятьдесят тысяч? В самом деле, почему же он не платит? Они писали вежливо — это были просто почтительные просьбы. Затем кредиторы стали требовательнее, но Янко больше не читает этих писем до конца, он рвет их. Вот пришло одно письмо, за ним другое. Янко, лишь бы от них поскорей отделаться, дал честное слово заплатить всё на следующей неделе: сейчас он не может взять своих денег. Честное слово Стирбея так же верно, как вексель. Шлют письмо за письмом адвокаты. Просто бесстыдно ведет себя Марморош из земельного банка. Он очень спешит: он высчитывает часы; он дает двадцать четыре часа сроку, после этого он обратится в суд. Янко не отвечает ему.

Взад и вперед, всё время взад и вперед между выбеленными стенами. Цветочный горшок уже переполнен окурками. Всё пропало! Rien ne va plus.Ссылка10 Больше ничего не остается… Жак предложил ему должность у себя на нефтепромыслах. Нет, благодарю покорно, Янко не кули. Взад и вперед, взад и вперед, всё в тех же стенах. Янко ходит, как заблудившийся в тумане, и туман становится всё гуще, с каждым днем гуще. В этом тумане возникают какие-то предметы, через него проникают какие-то звуки, но он их с трудом воспринимает. Собственный голос кажется ему далеким и чужим: туман искажает его. «Человек в тумане! Вот кто я такой». И он даже чувствует некоторое сострадание к себе.

Мысленно, — но только мысленно, так как он больше не видится с ним, — говорит он Жаку: «Представь себе, Жак, человека в тумане. Человека, который бредет сквозь туман и не видит солнца, он сбился с пути. Он всё глубже и глубже входит в туман. И больше нет для него спасения. Это — я!» Сквозь туман к Янко врывается чей-то голос, отвратительный, сладенький голос кастрата. Это Ледерман. Он говорит, а Янко лежит на постели и никак не может вспомнить, сколько времени он так лежит. Голос спрашивал, как себя чувствует господин барон, а затем сообщал, что сегодня в ковше был пропитанный нефтью грунт и что очень сильно пахло нефтяными газами. Господин барон может сам убедиться. Не сегодня-завтра они наткнутся на нефть. Но голос Янко ответил, что он больше не даст ни гроша, что Ледерман может прекратить работы, и конец всему. Сладкий, отвратительный голос говорит еще несколько минут, но Янко поворачивается на другой бок, и тогда Ледерман без единого звука теряется в тумане, даже скрипа двери не слышно.

Когда же все эти люди оставят его в покое? Чего хочет полицейский капитан Фаркас? Он пишет, что ему нужно поговорить с ним официально, по долгу службы. По долгу службы? Янко ни с кем больше не будет говорить по долгу службы. Но через несколько дней к нему явился доктор Воссидло и сказал, что Фаркас очень просит Янко прийти к нему.

— Что с тобой, ты болен, Янко? — спросил Воссидло и вопросительно посмотрел в лицо Янко.

Янко скривил рот.

— О, нет! — ответил он. — Я только по горло сыт, хватит с меня этого свинства, которое называется жизнью, и я положу этому конец.

Доктор Воссидло улыбнулся:

— Душевная депрессия, это пройдет! Но послушай, Фаркас очень сердит на тебя за то, что ты не показываешься.

И доктор Воссидло рассказал историю, которая не могла не рассмешить Янко. Борис заметил, что в картинной галерее не хватает трех маленьких картин; на выцветших обоях были ясно видны три квадрата более темной окраски. Он немедленно сообщил об этом полиции. Фаркас, разумеется, побежал к Борису, допросил всех слуг, и из допроса выяснилось, что это Янко запаковал картины и уехал с ними. Борис вознегодовал, поручил Фаркасу расследовать дело, и Фаркас теперь спрашивает, как всё это вышло. Да, тут Янко не мог не рассмеяться, хотя ему почти всё стало теперь безразлично. Борис злится! Превосходно! Жаль, что он, Янко, не забрал тогда всю галерею! Янко просит доктора Воссидло передать Фаркасу сердечный привет: он желает ему долгой жизни, ведь они провели вместе столько ночей за картами! Отец подарил ему эти картины и разрешил заложить их в Вене, так как у отца не было тогда наличных денег. Фаркас может вызвать свидетелем отца Янко, а Борису до этих картин нет никакого дела. Их не было в галерее, когда он получил в свое владение эту коллекцию, и поэтому он не мог их и унаследовать. Да, заковыристый случай для адвокатов! И опять Янко весело рассмеялся.

Доктор Воссидло оставил его, покачивая головой. Он не понимал, что творится с Янко.

Янко рассказывал всем знакомым, которые только хотели его слушать, что он скоро распрощается с ними. Заметьте хорошенько — распрощается! Он пресытился этой жизнью.

— Что же, ты застрелишься, Янко? — спросил его Ники Цукор с циничной улыбкой.

— Ну, конечно, застрелюсь, — ответил Янко. — Все другие способы я считаю ненадежными.

Удивительно, с каким спокойствием Янко говорил об этом: точно речь шла о какой-нибудь маленькой поездке, о чем-то совсем второстепенном. Но прежде чем исчезнуть, он решил устроить прощальный праздник для своих друзей в «Парадизе».

XXX

Прощальный вечер Янко («прежде чем я отправлюсь в дальнюю дорогу») должен был состояться в четверг вечером в «Парадизе». Разумеется, был приглашен и Жак. Никто не сомневался, что Жак придет. Он обещал это Соне, она очень беспокоилась за Янко. Он так странно вел себя, когда с нею прощался! Но сам Жак не принимал всерьез разговоров Янко о том, что он после праздника «поставит точку», и вообще относился критически ко всему, что о нем рассказывали. Жак хорошо знал Янко.

Жак смог прийти только в десять часов. Уже издали он услышал оглушительный гвалт. Все праздники, которые устраивал Янко, были одинаковы. Цыгане пели любимую песенку Янко:

Ютка, лишь она любить умеет,
Ютка, Ютка, моя Ютка!..

Все так орали и дурачились, что появление Жака никем не было замечено. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Все уже были изрядно пьяны и смеялись над каждой глупостью. Яскульский стучал кулаком по столу и просил не прерывать его каждую минуту.

Жак пробегал глазами по лицам гостей, отыскивая Янко. Ах вот он — веселые, внимательные глаза, радостное, беззаботное лицо мальчика. «Ага, — подумал Жак, — это тот самый Янко, которого мы завтра будем оплакивать! Соня может спокойно отложить все заботы о нем. А кто это рядом с ним? Кто прижимается к его плечу? Это Роза, он в первый раз показывается с ней в обществе».

Роза лихорадочно блестящими глазами смотрела на Яскульского и тряслась от смеха. На щеках у нее выступили красные пятна.

— Прекрати наконец твои глупые шутки, Ники! — крикнул Яскульский и подмигнул «акробату». — Я хочу рассказать историю, как мы застрелили огромную медведицу в горах! Это было в Магуне, помнишь, Ники?

— Так точно, в Магуне, — ответил Ники, делая театральный жест.

Было ясно, что он хочет разыграть Яскульского. Весь сплетенный из мускулов, он ловко балансировал, сидя на спинке стула и положив ногу на ногу, точно акробат на трапеции. На его крупной голове задорно торчал черный вихор.

— Ники, конечно, тоже играет роль в этой истории, хотя и не очень блестящую, — продолжал с насмешливой улыбкой Яскульский. — Вы сейчас услышите!

И Яскульский начал рассказывать совершенно неправдоподобную историю о медвежьей охоте. Снег лежал в два метра толщиной, им несколько раз приходилось откапывать лопатой свои сани. И вдруг Яскульский видит, как под откос катится черный шар — медведица!

Но тут Ники снова прервал Яскульского:

— Ты совсем позабыл про волков, дядюшка! Сперва из лесу вышли три волка, они бежали за нашими санями.

Яскульский не заметил, что «акробат» дурачит его. Он хлопнул себя по лбу:

— Верно, я совсем забыл про волков! Ты прав, Ники! Так вот, мы едем, а я и говорю: «Кто это там бежит под гору?» Это были три огромных волка. Они бежали за нашими санями, страшные звери! Я взял тогда ружье и выстрелил в них. А Ники в это время, — да, да, племянничек, так оно и было, — забился с перепугу на дно саней.

Здесь Ники опять прервал Яскульского:

— Ты ошибаешься, память тебя подводит. Это не ты стрелял, а я. Ты в это время держал вожжи, потому что лошади понесли.

— Правильно, Ники! Теперь я вспоминаю: верно, лошади понесли!

Затем последовал рассказ о том, как Яскульский застрелил медведицу. Вот вылезают они, значит, из саней и начинают подбираться к медведице…

— После первого выстрела она затрясла лапой, точно ее укусила пчела. Яскульский стреляет снова. Медведица упала, тихонько заворчала и подохла.

— Но где же был наш друг Ники? — воскликнул Яскульский. — При первом же выстреле он бросился наутек. Когда я уложил медведицу, он был уже далеко и всё старался добраться до саней. За твое здоровье, мой милый друг, не сердись на меня, но всё было именно так, ха-ха-ха!

Весь бар дрожал от хохота.

«Акробат» ловко балансировал на спинке стула.

— Нет, — спокойно сказал он, — это было не совсем так. Когда показалась медведица, я прекрасно помню, я действительно хотел выскочить из саней, но ты сказал мне: «Ради бога, не оставляй меня одного! Это страшный зверь, это медведица-матка!» Но я всё же выпрыгнул, не спеша подошел к ней вплотную и, вежливо раскланявшись, застрелил ее. А вообще-то я за всю свою жизнь не видел ни одного медведя и ни одного волка.

Слушатели в восторге хлопали в ладоши.

— Ну, знаешь…

Яскульский в гневе встал со своего места. В это мгновение кто-то крикнул:

— А вот и Грегор!

— Цыгане! — закричал Янко, вскочил и бросился обнимать Жака. Глаза его загорелись от счастья. Он смотрел на Жака, как влюбленный.

— Я твердо знал, что ты придешь, Жак! Роза, вот Жак! Поцелуй его!

Роза обняла Жака за шею.

— Ты друг Янко, я люблю тебя! — воскликнула она и поцеловала его. Она была уже немножко пьяна.

— Цыгане, — закричал Янко, — «Ютку»! И цыгане заиграли и запели:

Ютка, лишь она любить умеет,
Ютка, Ютка, моя Ютка!..

Здесь был еще молодой доктор Воссидло, тоже изрядно навеселе, и горбатый Лео Михель, социалист: он приветствовал Жака латинскими стихами, которых тот не понял. Тут же было несколько девиц из бара, — их уже совсем развезло. Белокурая Жермена сделала вид, будто очень близко знакома с Жаком, и немедленно уселась к нему на колени.

Прощальный праздник Янко был выдержан в том же стиле, что и все его прежние вечеринки и кутежи.

XXXI

— А теперь шампанского, Ксавер! — закричал Янко. — Жак Грегор пришел, теперь начинается!

«Акробат» запел. У него был хороший мягкий тенор, только, пожалуй, слишком сладенький. Успех, выпавший на его долю, не давал покоя Яскульскому. Он вскочил и затянул глухим басом:

Не сыщешь девушки нигде
Милей моей голубки!..

Цыгане снова играли и пели. Ксавер так хлопотал над бутылками, что с него пот лил ручьями. Много ли надо молодым людям? Покричат, посмеются — и вот они уже счастливы. Яскульский завел новый охотничий рассказ. В первый раз всё это были, конечно, враки, а вот теперь… Но его никто не слушал. Стоял такой шум, что едва можно было расслышать свои собственные слова.

Доктор Воссидло обнял Жака за шею. Это был белокурый, хрупко сложенный человек. Когда он пил, он становился мягок как воск. Он вздыхал, голос его звучал нежно, точно голос девушки. Да, слава богу, теперь его дела пошли лучше. Ему больше не нужно торговать зубными щетками и аспирином. Теперь у него есть практика, и он хорошо зарабатывает. В городе очень много венерических больных (он чуть было не сказал «слава богу»), — каждый третий мужчина заражен, каждая третья женщина. Приходится много работать со шприцем. Ежедневно, от пяти утра до десяти вечера, он трудится, не разгибая спины. Он снял во дворе почтовой конторы несколько комнат и там принимает по вечерам. Это удобно, пациенты могут незаметно проходить через двор. Разумеется, ему было бы приятней работать в качестве хирурга; но ничего, он всё-таки доволен. Наконец-то и ему улыбнулось счастье!

— За твое здоровье, Жак! В конце концов этим я обязан тебе.

А Лео Михель, право, был скучен со своими вечными разговорами о социализме. Он чокнулся с Жаком и сказал:

— В сущности, мне не следовало бы пить за твое здоровье, Жак!

— Почему же? — весело спросил Жак.

— Ну мне как социалисту! Ты это забыл? Что Жак сделал из этих простых, бесхитростных крестьян? Он отдал их на эксплуатацию капиталу. Да, вот что сделал Жак! Он, Лео Михель, не умеет льстить, он всегда говорит правду. Жак смеялся. Этого Михеля трудно было принимать всерьез. А может быть, крестьяне довольны тем, что зарабатывают деньги? Ведь раньше они подыхали с голоду. Михель вскочил и подбоченился:

— А что, скажи, платит рабочим «Анатолийская нефть»? Между нами говоря, Жак, разве это заработная плата? Это голодная заработная плата, если сравнить ее с европейскими ставками. А эти бараки! Вонь от них даже сюда доходит. Рабочие спят там в страшной тесноте, как рабы на галере, их пожирают вши и клопы. Подожди только, когда у меня будет своя газета…

Жак снова рассмеялся.

— Компания сдала рабочим бараки без вшей и клопов, в этом ты можешь быть уверен! Мы везде устроили горячие души, но они ими не пользуются.

Михель раздражался всё больше.

— А для кого и для чего эти рабы надсаживаются по двенадцати часов в сутки, разрешите вас спросить? — кричал Михель, сверкая глазами. — На кого они работают? Для человечества? О нет! На несколько десятков капиталистов. Капитализм…

Но он не договорил, так как «акробат» поднял его вместе со стулом на воздух, и он яростно дрыгал ногами, пытаясь слезть оттуда. Все кругом смеялись.

Яскульский ненавидел социалистов, ненавидел острой ненавистью. Он горланил:

— Что это ты заладил, милейший? Ты говоришь так только потому, что у тебя нет денег. Если бы у тебя были деньги в кармане, ты бы расписывал капитализм в стихах.

Михель, казалось, задыхался от гнева. Пусть Яскульский положит ему на стол сто тысяч крон, он только плюнет на них.

— Если бы я положил на стол только сто крон, дорогой мой, понимаешь, только сто, так ты стал бы на колени перед столом, если б я потребовал! Я знавал побольше социалистов, чем ты думаешь. И что это были за люди? Вот здесь был один такой болтун. Он говорил на собрании перед деревенскими батраками, мутил их, но они просто разбили ему нос в кровь и выбросили из трактира.

Михель в отчаянии воздел руки к небу:

— Где здесь логика? В твоей диалектике нет никакой логики! С тобой невозможно разговаривать!

И спор потонул в общем смехе.

Янко кричал и смеялся громче всех. Он всё хотел слышать, ни одного слова он не должен пропустить. Жадно схватывал он, что говорилось кругом, в каждый разговор вмешивался, над каждой шуткой смеялся. Роза следила за ним восхищенным взглядом. Если он что-нибудь говорил и его слушали недостаточно внимательно, она кричала: «Слушайте, слушайте, что Янко говорит!» Его остротам она восторженно аплодировала, всё равно, были они удачны или нет. Она не делала ни малейших усилий скрыть свою влюбленность, обнимала его, целовала его лицо и руки.

— Да, я люблю Янко. Я восхищаюсь им!

— Да, люби меня, Роза, восхищайся мною, — благодарно говорил Янко. — Быть любимым, быть предметом восхищения — это такое блаженство!

Но вот настала минута, когда нужно было прощаться.

— Прощайте, друзья мои, прощайте! — Янко целует Розу, целует девиц из бара. — Трудно мне, трудно расставаться с вами!

Он обнимает Жака, обнимает Михеля и Воссидло, обнимает Яскульского. Пусть Ксавер нальет ему стакан вина.

— Завтра в это время я буду далеко от вас. Веселые часы провели мы с вами вместе!

И вдруг у Янко срывается голос. Роза плачет. Она покрывает быстрыми поцелуями руку Янко. Никогда, никогда она не отпустит его одного.

«Куда это он хочет уехать? — думает Жак. — У него нет денег. Последние свои кроны он отдал этому проходимцу Ледерману.

Всё это сплошная комедия. Он вошел теперь в роль трагического героя, и это нравится ему. Никуда он не поедет и вообще ничего не сделает. Завтра я снова увижу его, он рассмеется и скажет: «Куда ж мне ехать, ведь у меня нет ни гроша!» И он, Жак, одолжит ему несколько сот крон. И Янко опять будет смотреть на жизнь веселее. А в конце концов Борис — ему больше ничего не останется — заплатит долги Янко. Ему придется сделать это ради чести семьи Стирбеев».

А эта история с картинами? Чепуха! Фаркас грозил, что заставит Янко явиться к нему в одиннадцать часов утра, грозил его вытребовать, но в конце концов он не захочет ставить себя в смешное положение. Если Янко не придет, он сам отправится к Янко, составит протокол и направит его в надлежащую инстанцию. Протокол этот будет пылиться в шкафу вместе с другими судебными актами, и вся история будет предана забвению. Мы еще и не такое видывали.

— Желаю вам, друзья мои, полного счастья! — воскликнул Янко, поднимая стакан.

Вдруг он покачнулся и смертельно побледнел. Даже губы его побелели.

Ксавер поспешил к нему со стаканом воды. Роза испуганно вскрикнула:

— Что с тобой? 

— Ничего, ничего! Мне нужно глотнуть свежего воздуха. 

И Янко вышел из комнаты.

У него было мучительное чувство, будто он вдруг проваливается в бездонную глубину. Холодный пот выступил у него на лбу.

XXXII

Шатаясь, вышел Янко на воздух. Он всё еще был точно парализован ужасом. Когда кто-нибудь прыгает с парашютом и видит, что парашют не раскрывается, он, вероятно, испытывает ужас, подобный тому, какой испытал Янко! В эту секунду он в первый раз с ужасающей ясностью осознал, что ему нет больше спасения. Беспомощно падал он в бездну. Хмель разом соскочил с него, уступив место беспощадной ясности мысли. Правду нельзя больше скрывать. И эта правда ужасна. Янко Стирбей банкрот! Он банкрот во всех отношениях. Его финансовое банкротство — еще не самое худшее. Нет! Ни эти долги, ни эта глупая история с картинами, ни его страсть к женщине, которая его не любила, — всё это не самое существенное. Главное то, что у Янко Стирбея — так он мысленно называл себя — нет больше никаких моральных резервов, чтобы построить новую жизнь. У него нет для этого никаких предпосылок. «Без денег Янко ничто». Доказательство его полного банкротства заключается в том, что такие, как Янко Стирбей, не могут существовать без денег. И по этой столь простой и столь жалкой причине он должен погибнуть!.. Нет, парашют не раскроется. Конец, конец!

Янко тяжело дышать. Легкие у него тоже как будто парализованы. Он жадно глотает воздух, спускаясь по деревянной лестнице во двор. В горле стоит какой-то комок. На свежем воздухе всё стало еще яснее. До последнего часа он лгал себе, думал, что, может быть, в последнюю минуту перед ним мелькнет какой-нибудь выход. Он на это надеялся, откровенно говоря. Но теперь всё кончено.

Он зябнет. Сразу вдруг похолодало. В воздухе кружатся отдельные снежинки. Что это, зима пришла? Впрочем, ему теперь всё безразлично. Он медленно расхаживал по двору, охваченный ужасом и безнадежностью. Кругом было темно, почти черно. На небе холодным блеском мерцали редкие звезды.

Вдруг Янко испуганно вздрогнул. Кто-то был поблизости. Он ясно почувствовал это, и его сердце сжал страх. Там, у ворот, стоит какая-то фигура. Он едва-едва различает лицо, как слабое сияние, и сразу исчезает страх. Сердце наполняется горячей, никогда не изведанной радостью. Он не мог в этой темноте рассмотреть фигуру, стоявшую у ворот, но инстинктивно узнал ее. Это была Соня. Бесшумно подошел он ближе увидел ее нежное бледное лицо.

— Это вы, Соня? — прошептал он, и его бросило в дрожь.

— Да, это я, Янко, — вполголоса ответила она. — Я давно уже стою здесь и думаю, как бы вас вызвать. Но никто не выходил оттуда. А когда вы вышли, я сомневалась, вы ли это, у вас изменилась походка.

— Должно быть, я почувствовал, что вы здесь. Да, конечно, какой-то тайный голос позвал меня сюда, — прошептал Янко.

Соня тоже говорила шепотом.

— Я вот почему пришла сюда, Янко, — сказала она. — Вы так странно вели себя, когда прощались со мною! Вы сегодня много пили? Зачем вы это делаете?

— Я всегда был пьяницей, — ответил Янко, точно это было извинение. Его по-прежнему трясло. — Если б я только знал, что вы придете, Соня, я бы не выпил ни одной рюмки, клянусь вам. Теперь, конечно, поздно. Но не думайте, что я сейчас пьян. У меня совсем ясная голова. Мне только чудится, будто я сплю. Быть может, я и в самом деле сплю? Позвольте мне дотронуться до вашей руки. Да, это ваша рука. Какие у вас ледяные пальцы! Вы озябли?

— Вдруг сделалось холодно. Даже снег пошел. Итак, завтра вы уезжаете, Янко?

— Да, завтра я уезжаю.

— Вы не хотите сказать мне, куда вы едете? — прошептала она, и лицо ее близко придвинулось к нему. Он ясно видел ее светлые глаза.

— Никому, даже вам, я не могу сказать, куда я еду.

Молчание.

Затем Соня прошептала настойчиво и требовательно:

— Вы должны обещать мне, что не сделаете ничего, что может причинить мне боль. Хорошо, Янко?

Несколько мгновений Янко молчал, затем ответил:

— Обещаю.

— Вот и прекрасно, — сказала Соня так же тихо, но в голосе ее послышалось облегчение, точно она освободилась от какой-то заботы. — Доброй ночи!

— Я провожу вас, Соня! Позвольте мне поблагодарить вас за то, что вы пришли.

— Нет, нет, идите к своим друзьям, я не хочу, чтобы вы меня провожали!

И она выскользнула в темноту.

Секунду Янко стоял в каком-то оцепенении, потом пошел вслед за ней.

— Соня, — вполголоса позвал он. — Соня, Соня!

Он старался слухом проникнуть во мрак. Но кругом была только безмолвная ночь.

XXXIII

Долго ли простоял Янко во дворе, затаив дыхание, прислушиваясь к ночным звукам, он и сам не знал. Но вдруг снова услышал пение цыган за красными занавесками. Правда ли, что здесь была Соня? Или он так пьян, что всё это вообразил себе?

— Нет, нет, конечно, она была здесь. Конечно, была! — громко воскликнул он вне себя от радости. — Я чувствую еще ее руку, я слышу еще ее тихий, нежный голос. Она пришла. Ей было не безразлично, что случится со мной!

И вдруг у него молнией блеснула мысль. «Лучше всего, — подумал он, — если ты сейчас же пойдешь домой и кончишь всё. Сейчас же, пока в ушах еще слышен звук ее нежного голоса и живо воспоминание о ее сияющих глазах. Теперь это будет легко, это будет прекрасно. Соня будет рядом с тобой, и ее взгляд озарит этот миг». Но он вспомнил о том обещании, которое дал Соне. Как он мог всего несколько минут спустя думать о том, чтобы нарушить его?

«Никогда я не причиню тебе боли, Соня, никогда, никогда!» Новая надежда наполнила его. Он чувствовал, как новые, таинственные силы вливались в него. И несколькими прыжками он взбежал по лестнице.

Когда Янко вошел, Жак тотчас же заметил происшедшую в нем перемену. Лицо его сияло. Жак никогда еще не видел столько света на лице Янко. Глаза расширились и блестели. На губах играла блаженная, умиротворенная и прекрасная улыбка. «Что за штука, — подумал Жак, — Янко и впрямь задает нам , загадки!»

— Что случилось? — спросил он. — Тебя так долго не было.

Янко нагнулся к уху Жака.

— Я сейчас встретил ангела, — тихо сказал он.

И когда Жак с недоумением взглянул на Янко, тот встряхнул его за плечо и повторил слегка дрожавшим голосом:

— Я только что встретил ангела!

— Ты здорово пьян, только и всего, — ответил Жак, громко рассмеявшись.

— Я знаю, что ты не веришь в ангелов. Да и в чертей тоже. Я, конечно, пьян, не буду этого отрицать. Эй, цыгане, — закричал он, — праздник только теперь начинается!

Роза вздохнула с облегчением, когда Янко вошел. Страх сжимал ей горло. Безумный страх, что Янко не вернется. Но он вернулся. Сердце ее забилось спокойнее: он снова здесь. О, этот глупый страх! Она теперь сама смеется над собой. Яскульский мнет маленькую ручку Розы, плотоядно прищелкивает языком и смотрит на нее влюбленным взглядом. А Роза делает большие глаза, чтобы он влюбился еще сильнее.

— До чего мила, до чего хороша! — восклицает Яскульский. — А глаза-то каковы! Настоящие лампы! Неудивительно, что Янко влюбился. И какая фигурка! Нет, нет, я ничего больше не скажу! Танцовщица? О да, весь мир будет лежать у твоих ножек, дитя мое! Весь мир! И первый будет Яскульский, клянусь тебе.

Эти слова приводят Розу в восторг. Она смеется. Ей нравится слушать, когда высказывают уверенность в ее будущей карьере танцовщицы. И ей нравится, когда мужчины без памяти влюбляются в нее. А Яскульский откровенно признаётся в этом. Да, он старый грешник. Сотни красивых женщин принадлежали ему. Но лицемерить он не умеет. А какие лицемеры все люди! У каждого есть свои грехи, но они держат их в секрете. Он мог бы многое рассказать о дамах, настоящих дамах, но он молчит. Яскульский еще никогда ни одной женщины не выдал!

— Спроси Янко. И если Янко не захочет дать тебе образование, то я, Яскульский, готов всё сделать.

Ей нужно только прийти и сказать ему.

Роза громко смеется. Она хорошо понимает его и грозит вылить ему стакан вина на голову, если он сейчас же не замолчит.

Жак устал. Он ушел так, что никто этого не заметил, даже Янко. У Янко не было времени следить за Жаком. Он непрерывно говорил. Янко умиляется пред чудесами жизни, он говорит о чудесных поворотах судьбы, которые порой совершенно неожиданно случаются в жизни каждого человека, и как раз тогда, когда, казалось бы, всякая надежда потеряна. Он сравнивает жизнь с чудесно придуманной азартной игрой. Выпивает стакан вина и снова наполняет его. Только божественный гений мог создать эту игру с ее тысячами шансов, хороших и плохих. Тот, кто знает и страстно любит эту игру, тому, конечно, трудно встать и уйти.

— Послушай, Воссидло, ответь на мой вопрос: разве не трудно оторваться от этой игры, да или нет? Отвечай!

Но Воссидло спит. Он только немного всхрапывает, — вот и весь ответ, который Янко получает на свой вопрос. Янко обращается к Лео Михелю, он не может остановиться.

— Божественная мысль создателя, — восклицает Янко, — заключалась в том, чтобы разделить человечество на два пола и зажечь в них вечное, неутолимое стремление друг к другу! Не правда ли, Лео? Только богу могла прийти такая мысль, только богу!

И снова Янко выпивает стакан вина, и опять ему наливают новый. Теперь все окончательно перепились. Бар беснуется. Цыгане тоже пьяны, один цыган два раза свалился со стула. Роза непрерывно смеется, она никак не может удержаться от смеха.

Яскульский пытался защемить ее туфельку под столом между своими сапогами, и она так ударила его по ноге, что Яскульский вскрикнул, а она никак не могла сдержать хохот. Она больше ничего не понимает из того, что говорит Янко, только чувствует с восхищением, что он высказывает глубокие, прекрасные мысли. Жермена сидит на коленях у Ники, платье ее высоко поднято, и видны ее бледные жалкие ляжки. «Акробат», который выдерживает любую дозу, сидит с безумными глазами и ласкает ее, но Жермена плачет. Жизнь жестоко обошлась с нею. С двенадцати лет ей пришлось бегать по канату с лампой на голове и двумя лампами в руках, и ее постоянно колотили. Доктор Воссидло мирно спит и видит во сне свою работу со шприцем. Лео Михель вдруг вскакивает, раскидывает руки в стороны, точно собирается улететь, и декламирует одно из своих стихотворений:

Я горю! Я пылаю, а солнца кружатся!

Это космическое стихотворение. Ники грозит вышвырнуть поэта в окно, но Янко просит позволить Михелю догореть.

Ники начинает показывать номера своей знаменитой программы. Недаром же прозвали его «акробатом»! Он ходит на руках, потом делает стойку на спинке стула. В заключение он съедает осколок разбитой рюмки. Девицы в испуге кричат и просят его перестать. Но Ники теперь не отступит. Стекло трещит на его зубах, он грызет его и грызет, пока не съедает всего осколка.

XXXIV

Янко приходит домой в три часа. Несмотря на тяжелое опьянение, он ни одной секунды не сомневается в том, что не сможет сдержать данное Соне обещание. Он сидит при свече несколько минут, мрачный, потерявший всякую надежду. Он намеревался тотчас после праздника «поставить точку». Но сейчас он испытывает такую усталость, что голова у него больше не работает. Он бросается на постель и мгновенно засыпает.

Через несколько часов сна, похожего на смерть, он просыпается, весь облитый потом. Чуть брезжит утро. Жуткая белесая мгла курится за окнами. Она наполняет Янко ужасом. Таким бывает утро сражения, в котором человеку суждено быть убитым. Янко зябнет, зубы у него стучат. Он не смеет поднять голову, не смеет окончательно проснуться. Пусть хоть немного продлится этот сладкий сон, эта теплота, ведь это жизнь! Он опять крепко засыпает. Но его будит громкий стук в дверь. Он не шевелится, не отвечает. Шаги вниз по лестнице. Он, наверно, спал очень недолго: заря только-только разгорается, небо похоже на кровавую рану. Нет, больше ему не заснуть! Он лежит и смотрит, как наступает день. Тонкий слой выпавшего за ночь снега покрывает крыши, точно иней.

Янко поднимается. Кровь отливает у него от лица, и опять то же мучительное ощущение внезапного падения в бездонную пропасть. Руки у него дрожат. Зубы слегка стучат. Невыносимый страх наполняет его. Он встает. Это конец. Он не может; сдержать обещание. Он чувствует себя совсем больным. Сейчас он, чего доброго, потеряет сознание. Шатаясь, выходит он в переднюю выпить стакан воды. Холодный пот покрывает его лицо. На полу лежит записка. Он поднимает ее, не думая. И читает, не думая. Это от Ледермана. Теперь с часу на час можно ожидать появления нефти. Янко должен немедленно прийти. Когда принесли записку? Вчера вечером, сегодня утром? Янко с отвращением кривит рот и рвет записку. Слишком долго гонялся он за обманчивым призраком! Разумеется, записка лежит здесь давно. Ведь работы на скважине уже несколько дней как остановились.

Нет, это не легко. Кто сказал, что это легко?

Теперь он начинает приводить себя в порядок. Выбирает самое тонкое белье, бреется, пудрится — несколько сильнее, быть может, чем обыкновенно, — тщательно приглаживает пробор, затем надевает светло-серый костюм. Так! Теперь он скоро будет готов. Привычные жесты при одевании несколько успокаивают его. Он выкуривает папиросу, с наслаждением вдыхает в легкие дым, ходит по комнате и размышляет. Да, теперь он готов к выступлению, как он это называет. Он открыл окно и впустил в комнату холодный воздух. Это освежило его. Как чудесно дышать! Как всё-таки прекрасна жизнь! Сияет солнце, идет дождь, благоухают цветы. Скачешь верхом. Поскрипывает седло, конь храпит. Ты был расстроен, но вот плохое настроение проходит, радость и бодрость духа возвращаются. Ты опять любишь жизнь и готов прощать своих врагов. Из скольких маленьких волнений, не упоминая уже о больших, состоит жизнь!

И вдруг, набрав в легкие холодного воздуха, Янко спрашивает себя: «К чему, собственно, такая поспешность? Зачем?» Он мог бы еще сделать маленькую прогулку, он любит этот холодный воздух. Снег и солнце, как чудесно! Он мог бы ходить по улицам до вечера, ведь и вечером еще будет не поздно. В сером костюме он нашел двадцать крон, чудесно, — он еще сможет выпить вечером в «Парадизе» бутылку вина, а затем — прощай, прекрасный мир! Вот и всё. «Я просто дам себе отсрочку на один день. Еще один день, Янко!»

Страх, этот забравшийся глубоко в сердце страх, вдруг исчез. Янко снова надеется. Он находит эту мысль великолепной. Дать самому себе отсрочку на один день! В чудесном настроении он идет к двери. Но вдруг останавливается и хмурится. Он останавливается перед этим порогом, как лошадь, которая не хочет перешагнуть через чью-то тень. «Нет, — тихо говорит он, — нет». И качает головой. Он не может переступить через порог. Он мрачно смотрит перед собой. Лицо его холодно. Он весь упрямство. Он не раз нарушал слово, данное другим людям. Это уже довольно бесчестно. Но когда он нарушит слово, данное самому себе, это будет окончательной подлостью. Он будет обанкротившимся негодяем!

Нет! Янко бросает шляпу и решительно открывает ящик, в котором лежит револьвер. Он вынимает его и осматривает барабан. Но одно прикосновение к холодной стали наполняет его ужасом. Он дрожит, руки его трясутся, гортань сохнет, и зубы снова начинают стучать. Он боится револьвера и отодвигает его от себя. Ноги бессильно подгибаются, и он садится. Нет, нет, он не может! Он слишком труслив. И в то время как один Янко приказывает сделать это сейчас, сию секунду, другой Янко визжит, моля о пощаде. Яд? Он может попросить у Воссидло яду и вечером принять его. Нет! И этого он не сделает. Ложь, всё ложь! Он никогда не решится. Как обанкротившийся негодяй, будет он жить и дальше. Он будет попрошайкой сидеть у дороги, если иначе нельзя. Он — обесчещенный, погибший человек…

Дрожа всем телом, с остановившимся взглядом, с серым лицом, покрытым мелкими каплями пота, идет он к двери. Но на лестнице ноги его не держат больше, колени трясутся. Отвращение искажает его лицо. Он в отчаянии, он полон стыда, он чувствует себя запятнанным. Его следовало бы ударить по лицу. Бесчестный, бесстыдный попрошайка! Он поднимает руки к лицу и плачет.

Нет, нет, нет! Янко, шатаясь, возвращается в комнату, берет револьвер, приставляет его к груди, не раздумывая спускает курок. «Боже мой!» — шепчет он.

Глухой короткий стук раздается у него в ушах. В тот же миг точно удар тяжелого бревна в грудь бросает его на стул. Он падает в бездну. В это время он слышит удары грома и еще раз открывает глаза. Какой-то человек подходит к нему. Чего он хочет? Человек подходит совсем близко и что-то говорит. Но Янко не понимает его. Он снова закрывает глаза и проваливается в бездонную, мягкую глубину.

Человек, вошедший в комнату, был посыльный Ледермана. Он должен был передать Янко, что они наконец натолкнулись на нефть. В первое мгновение посыльный подумал, что Янко пьян, — в такой позе сидел тот перед ним, — но вдруг он увидел пятна крови на светло-сером костюме, а затем кровь хлынула у Янко изо рта. Посыльный в ужасе выбежал из комнаты.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Ледерман напрасно ждал Янко, и посыльный, который должен был сообщить Янко, что нефть найдена, тоже не возвращался. Ледерман намеренно промолчал о том, что из скважины уже вырвался фонтан, да к тому же необычайной силы. Барон последние недели был оскорбительно недоверчив, и Ледерман хотел поразить его, когда он придет. Подрядчик заранее предвкушал свой триумф, но проходил час за часом, и в конце концов он забыл и про Янко и про посыльного. Этот тихий человек, с мягким, вкрадчивым голосом и крадущейся походкой вдруг переродился. Что с ним случилось? Он кричит во всю глотку, словно с ума сошел. Его помощник и он сам, вымазанные нефтью с головы до пят, потерявшие облик человеческий, возились в нефтяной грязи: они орудовали огромными, под стать великану, инструментами, стараясь закрыть скважину, из которой била мощная струя. Над их головами гудит черный фонтан вышиною с дом, он бьет под давлением тридцать атмосфер, — Ледерман чувствует это по своим барабанным перепонкам. Ветер разносит нефть далеко за пределы участка; иногда струя вдруг падает, — скважина фонтанирует неравномерно, — а затем нефть опять бешеными каскадами устремляется вверх. Тогда надо быть осторожным — она может сбить человека с ног!

«Вот это „прыгун" — не хуже чем в Оклахоме! — думает Ледерман. — Настоящий „Голиаф"!»

Дней семь назад Янко приказал Ледерману прекратить бурение и отказался оплачивать дальнейшие работы. Но Ледерман продолжал бурить. Было бы безумием послушаться Янко; на этот раз Ледерман был твердо уверен в успехе. Этой ночью, в четыре часа, произошли первые извержения газов и нефти; Ледерман тотчас послал извещение Янко с просьбой немедленно прийти. Через несколько часов жидкая нефтяная грязь вырвалась из скважины с такой силой, что разрушила буровую вышку, начисто срезав ее верхнюю часть. Было еще очень рано, но сотни любопытных уже окружили участок и смотрели, как барахтаются в маслянистой жиже грязные как черти рабочие. Вдруг все бросились врассыпную: черный столб нефти повернулся в другую сторону и грозил обрушиться на глазевших. Теперь над всем участком повис гигантский пузырь из хлопьев нефти и шипящих газов. Всё это производило довольно жуткое впечатление. И опять фонтан взвился в вышину. Весь участок преврати