/ / Language: Русский / Genre:detective, / Series: КРОН-детектив

И Скоро День

Барбара Майклз

Американка Кэтлин Малоун едет в Италию, на родину своего погибшего мужа. В Тоскане, на вилле семейства Морандини, вдову холодно принимает графиня — тетка ее покойного мужа. Она старается избавиться от непрошеной гостьи, но внезапно решает, что Кэти ждет ребенка, который в будущем может носить гордый титул графа Морандини. Молодая женщина остается на вилле, где ее тревожат призраки ушедшей любви, а на горизонте восходит звезда нового глубокого чувства. Она знакомится с очаровательным внуком графини. Кэти искренне привязывается к мальчику, и когда случайно узнает о грозящей ему опасности, то не раздумывая бросается ему на помощь.

Барбара Майклз. И скоро день Крон-Пресс Москва 1998 5-232-00757-2 Barbara Michaels The Grey Beginning

Барбара Майклз

И скоро день

Нет, светить не надо.

Не бойтесь за меня, нет ни души

На улицах, дорога мне знакома,

И скоро день, чтоб черт его побрал.

Роберт Браунинг, «Фра Филлиппо Липпи»

1

С Пьяццале Микеланджело[1] можно увидеть почти всю Флоренцию. В лучах послеполуденного солнца город напоминал разноцветную мозаику, фрагментами которой были и старинная позолота с полудрагоценными камнями, и янтарь с топазами, гелиодорами и хризобериллами. Флорентийские мастера издревле считались непревзойденными художниками в этой области. Немного найдется на земле городов, которые могли бы сравниться по красоте с Флоренцией, мало и тех, чья история отмечена великими именами. Это и Микеланджело, и Леонардо, и Брунеллески, и Фра Анжелико.

Я спокойно сидела в своей машине, равнодушно повернувшись спиной ко всему этому великолепию. Мне не доставляло ни малейшего удовольствия мое присутствие здесь. С каким облегчением я бы вообще убралась отсюда, если бы это было возможно, — ноги бы моей не было во Флоренции, несмотря на всю ее неземную красоту. Судя по карте, маршрут не должен вызвать каких бы то ни было затруднений. Надо только съехать с автострады Дель Соло в районе Фиренз Эст, пересечь Арно по первому же попавшемуся мосту и держать курс на север в направлении Фьезоле, небольшого городка, редко посещаемого туристами. Мне никогда еще не приходилось переезжать реку. Конечно, на карте не были отмечены неуютные и негостеприимные пейзажи, которые мне встретились при подъезде к городу, ничего не было сказано и о его запутанных улочках с их таинственными лабиринтами и совершенно противоречивыми знаками. По крайней мере, теперь, находясь на Пьяццале Микеланджело, я не сомневалась в своем местопребывании. Мне пришлось остановиться здесь, чтобы избавиться от навязчивого ощущения езды по кругу, бесцельного кружения на одном месте.

С трудом мне удалось оторвать от руля свои затекшие пальцы, руки бессильно упали на колени. В Тоскане стояла ранняя весна, несмотря на ослепительно сияющее солнце, было свежо и прохладно. Руки у меня вспотели, кроме того, их свело судорогой, от которой я никак не могла избавиться. Всю дорогу от самого Рима я держалась за руль мертвой хваткой. Мне необходимо было проделать этот путь. Если бы еще три месяца назад кто-нибудь сказал мне, что я окажусь на Флорентийских холмах, я, наверное, рассмеялась бы — и смеялась до тех пор, пока не пришла бы медсестра и не сделала бы мне успокоительный укол.

Обычно, настолько я помню, меня всегда успокаивали именно таким образом, и не один раз. Даже сейчас я не до конца понимаю, что так сильно потрясло меня и вывело из равновесия, я не помню точной причины того, что моя тетка Мэри называла «дорогостоящим сумасшедшим домом Кэти». Моя дорогая, тактичная тетя Мэри. Ни у кого в нашей семье никогда не было ничего похожего на нервный срыв. Только слабые люди могут быть настолько подвержены своим эмоциям. Именно так относилась к этому тетя Мэри: новомодные термины, связанные с психиатрией, явно не имели никакого отношения к ней. Можно называть это учреждение сумасшедшим домом, психиатрической лечебницей или домом милосердия; заболевание можно считать нервным срывом или длительной депрессией, можно назвать его и меланхолией, как это делали в викторианскую эпоху; так или иначе, каждый из этих терминов причиняет страдания тому, кто еще в состоянии понимать, о чем идет речь.

Тетя Мэри была абсолютно уверена в том, что ее самонадеянная лекция, преподнесенная в «приземленной и доходчивой» форме, заставит меня стыдиться всех тех неподобающих поступков, которые я совершала за последние недели нашего с ней общения. Видимо, она ожидала, что мне самой будет страшно неловко за все происходящее и я поспешу извиниться. Доктор Хочстейн попытался лечить мое «заболевание» с помощью своих новомодных методов. Доктор Болдвин считал, что у меня вообще нет никакого заболевания.

— Мы так и не добрались до корня проблемы, Кэти. Четыре-пять лет интенсивной терапии...

Болдвин и Хочстейн принадлежали к противоположным школам: Болдвин ратовал за традиционные методы лечения, Хочстейн верил в самые современные и модные веяния терапии: для него было совершенно неважно, что послужило причиной заболевания; столкнувшись с болезнью, надо бороться с ней всеми доступными средствами. Теоретически я не имела ничего против подобных методов лечения, однако их использование в моем конкретном случае едва не стоило мне жизни. Для начала Хочстейн заставил меня влезть в машину и сесть за руль, что я послушно исполнила, не переставая рыдать до тех пор, пока он не позволил мне выбраться из машины. Второй и третий сеансы оставили у меня не лучшие воспоминания. Я возненавидела доктора Хочстейна, но его лечение пошло мне на пользу. Я только что доказала это. Даже в те безмятежные дни, которые предшествовали моему нервному срыву, мои водительские способности были не на высоте, а уж сама мысль о том, что мне придется проделать не одну сотню миль по итальянским дорогам, да еще на взятом напрокат автомобиле, просто вызывала у меня приступ тошноты и недомогания.

Я взяла машину прямо в аэропорту. До города можно было добраться по современному скоростному шоссе. Однако я бы не сказала, что этот путь доставил мне удовольствие, преодолеть его было совсем непросто. Приходилось постоянно следить за дорогой и каждым своим маневром. Иногда, видя, как несутся автомобили, лавируя с умопомрачительной лихостью, мне хотелось просто закрыть глаза, в голову лезли дурацкие мысли о том, что их владельцы еще более ненормальные, чем я. Ни о чем ином, кроме как доехать до города без происшествий, я не могла и думать, отступили даже воспоминания о ярко-красном «Торино», похожем издалека на красивую детскую игрушку, который несется по шоссе с ужасной скоростью, кажется, что еще немного — и он просто взлетит... но вместо полета он врезается в деревья... раздается скрежет сплющивающегося металла, и в небо взвивается столб огня и дыма.

Я протянула руку за сигаретами. Курить я бросила давно и вот теперь опять начала после всего... Болдвин категорически возражал против этого. Болдвин совершенно не верил в то, что мне это просто необходимо. Когда он начинал читать мне лекции о возможности эмфиземы, сердечно-сосудистых заболеваний и рака легких, я отшучивалась и ссылалась на Альфреда Е. Ньюмана. Как, неужели мне стоит об этом задуматься? Зачем мне беспокоиться по этому поводу? Кого волнуют сердечно-сосудистые заболевания в моем возрасте? Молодые люди могут погибнуть в одночасье. Я видела, как это происходит, доктор Болдвин.

Автомобиль мчался с такой скоростью, что даже заболели руки, судорожно сжимавшие руль. Это, однако, был единственный способ избавиться от тягостных воспоминаний и переключиться на что-то другое. Делать что угодно, где угодно, и делать все очень быстро, чтобы не оставалось времени на болезненные воспоминания.

Благодаря массе прочитанных мною брошюр и просмотренных фотографий я была подготовлена к тому, с чем мне придется здесь столкнуться. Вид с Пьяццале Микеланджело поражал воображение: передо мной лежала Флоренция. Честно говоря, я совершенно не ожидала увидеть подобное великолепие, я даже не предполагала, что это может быть так прекрасно. С высоты я не могла видеть осыпающейся штукатурки и облупившейся краски на древних стенах. Мне казалось, что город парит в воздухе, словно неземное видение волшебной красоты, я не обращала внимания на разрушительную работу времени. Скорее всего, если бы кто-то сказал мне об этом чуде, я бы просто не поверила, что такое возможно. Город, открывшийся моему взору, казался нереальным, как окутанный облаками Авалон.

Я облокотилась на парапет, как заядлая туристка, пытаясь отыскать взглядом знакомые по путеводителям достопримечательности. Купола великого Брунеллески с колокольней знаменитого Джотто; стройную башню с зубцами на Палаццо Веккьо и шпили Санта Кроче и Барджелло. Изящные изгибы Арно, переливающейся в солнечном свете, и Понте Веккьо.

Ласковые лучи заходящего солнца напомнили мне о том, что минувший день был слишком насыщен для меня, я чувствовала невероятную усталость. Мне не хотелось сейчас вторгаться в дом к совершенно незнакомым людям, кроме того, для подобного визита было уже поздно — во всяком случае, для цели моего посещения. Поэтому я решила довериться своей интуиции и отправилась на поиски места ночлега; каких бы усилий мне это ни стоило, я должна была отдохнуть. Конечно, я понимала, что пытаться осуществить свою затею без предварительной договоренности, не имея на руках никакой информации, — идея совершенно дикая и абсурдная. Я бы никогда не осмелилась на такой шаг, если бы не была за рулем автомобиля в решительном расположении духа, меня обуяло какое-то детское чувство, когда необходимо сделать что-то, что делать совершенно не хочется, но избежать этого никак не удастся. Но я уже не ребенок. Мне двадцать три года, я совершенно независима, вполне могу себя обеспечить, я абсолютно здравомыслящий человек, во всяком случае считаю себя таковой. И мне наплевать, что об этом думает доктор Болдвин.

Город становился все более таинственным по мере того, как гасли последние лучи заходящего солнца. На крышах домов заиграли причудливые лилово-розовые, лавандовые и опаловые тени. Мне стало немного не по себе от этого зрелища, и я поспешила покинуть смотровую площадку, простившись с двумя приятными леди из Дании, которые стояли рядом со мной, любуясь на красоты раскинувшегося перед нами города. В своем благоговейном оцепенении они напоминали статуи.

— Мне необходимо найти место для ночлега, — объяснила я им причину своего неожиданного ухода.

Леди были потрясены до глубины души и даже не пытались скрыть своего недоумения.

— Но, дорогая, разве вы не забронировали себе номер заранее? — спросила одна из этих почтенных дам. — Боюсь, вы поступили опрометчиво. Никогда не следует пускаться в дорогу, не позаботившись об этом заблаговременно.

Если они и не были еще чьими-нибудь тетушками, то, полагаю, в будущем у них это получится просто неподражаемо. В их голосе прозвучали знакомые мне нравоучительные интонации, но я постаралась не обращать на это внимания. Совет датчанок был разумен. После того, как дамы объяснили мне всю беспечность моего поступка, они заметили, что чем меньше времени я потрачу на обсуждение сложившейся ситуации, тем скорее я смогу приступить к ее разрешению. Они были настолько любезны, что сообщили мне название и адрес того пансиона, где остановились сами. Они дали мне свой адрес на тот случай, если я не смогу найти подходящего отеля. «Мы вместе обязательно что-нибудь придумаем», — пообещали доброжелательные леди.

Честно говоря, я уже позабыла, как добры могут быть незнакомые люди. «Незнакомые» — стало для меня ключевым словом: я была слишком зациклена на событиях внутри нашей семьи; единственные посторонние, с которыми я общалась в последнее время, — это доктора, подавляющие меня и убеждающие в моей неполноценности. Очень приятно чувствовать внимание людей, с которыми ты никогда больше не встретишься. Действительно, к каким последствиям может привести обмен любезностями? Я от души поблагодарила датчанок и спустилась к машине, чтобы отправиться навстречу ужасам флорентийских дорог, просто невыносимых в час пик, когда кажется, что все население города одновременно торопится попасть домой.

Похоже, однако, что понятие «час пик» несколько не соответствовало действительности. У меня сложилось впечатление, что движение транспорта на дорогах Италии — это вечное столпотворение и непрекращающиеся гонки на выживание. Думаю, что даже при желании я вряд ли смогла бы описать свой маршрут. Безусловно, я узнавала некоторые достопримечательности, встречавшиеся на пути: это напомнило мне семейные встречи, на которых рассматривают старые альбомы с фотографиями родственников, которые пожелали запечатлеть себя на фоне тех мест, которым была оказана честь их посещением. «Боже мой, да это кузен Джек!» или «Господь Всемогущий, да ведь это же Палаццо Медичи!» Тем не менее, сейчас меня мало интересовало Палаццо Медичи, гораздо больше меня интересовало наличие или отсутствие свободного номера в каком-нибудь мало-мальски подходящем отеле. Первые два из попавшихся на моем пути оказались полностью забитыми. Я уже подумывала о том, чтобы провести ночь в машине, если не решусь воспользоваться любезным предложением датчанок, как вдруг поняла, что в очередной раз заблудилась. Стало очень жаль напрасно потерянного времени. Судя по всему, я находилась достаточно далеко от центра города, где-то позади остались и Университет, и Сан Марко, когда неожиданно мне показалось, что на сей раз усилия потрачены не зря. Я заметила отель под названием «Гранд Алберго Сан Марко е Стелла ди Фиренце». Однако его внешний вид совершенно не соответствовал тому величественному названию, которое и привлекло мое внимание. Вывеска венчала узкое строение, втиснутое между двумя домами, с массивными шпилями. Эти здания равно походили и на средневековые дворцы, и на современные банки. Во Флоренции вообще оказалось довольно сложно на глаз определить назначение того или иного строения. Выбравшись из автомобиля, я решила, что место вполне уютное и милое. Мне здесь понравилось, и я рискнула проникнуть внутрь. Все здесь было выкрашено в белый и красный цвета. Красные стены и белые орнаменты в прихожей, белые стены и красные орнаменты в буфетной создавали иллюзию арочного перекрытия. Похоже, на этот раз мне действительно повезло.

Я облокотилась на стойку.

— Мне нужно переночевать, — немного задыхаясь от усталости, пробормотала я. — У вас найдется комната?

Мужчина, сидевший за конторкой, посмотрел на меня поверх журнала, который он, по-видимому, внимательно изучал до моего появления. Мне почему-то показалось, что за журналом скрывается один из тех представителей мужского пола, которые не обойдут своим вниманием ни одной женщины, и еще я подумала, что у него при себе обязательно должен быть нож.

— Для вас, синьорина, у нас всегда найдется свободный номер. Все комнаты в нашем отеле в вашем распоряжении. Желаете одноместный номер или... — Он выдержал многозначительную паузу. — Может быть, вам нужен номер для двоих?

— Честно говоря, мне абсолютно все равно. Я страшно устала... — Нетерпеливое пощелкивание пальцев не дало мне закончить фразу, так как, похоже, на мой счет у молодого человека не было никаких сомнений, этот вопрос он для себя уже решил.

— Если у вас имеется приятель, то вам, скорее всего, понадобится двухместный номер.

Я уже собралась было сказать, что у меня нет никакого приятеля, как вдруг поймала на себе пристальный взгляд клерка. Его темные глаза не отрываясь многозначительно смотрели на меня. Приглядевшись к нему повнимательнее, я отметила, что его едва ли можно было назвать мужчиной; судя по всему, ему было лет семнадцать-восемнадцать, хотя циничные взгляды, которые он все время бросал в мою сторону, вполне могли бы принадлежать какому-нибудь старому распутнику. Все это несколько настораживало меня, я пребывала в растерянности.

Почему я заколебалась? Уж мне-то были понятны причины моей неуверенности. На сей счет существовало несколько теорий. Самой простой была точка зрения тети Мэри: «Эта юная особа — самая большая лгунья, которую мне только приходилось видеть». Сестра Урсула была более великодушна в своих оценках, однако она и не могла иначе вести себя по отношению к окружающим, так как на протяжении двадцати с лишним лет только и занималась тем, что неустанно боролась с разного рода пороками, в которых погрязли воспитанники Высшей Школы Святой Богоматери. Это было благородное и нелегкое сражение, которое наложило определенный отпечаток на мировоззрение и характер сестры Урсулы. На ее безмятежном бледном лице появлялось выражение недоумения, брови удивленно поднимались, от чего на гладком лбу собирались морщинки, когда она пыталась разговаривать со мной на эту тему: «Я уверена, что тебе вовсе не хочется постоянно лгать, дорогая Кэтлин. Просто ты всегда стараешься сказать людям то, что, по-твоему, они хотят от тебя услышать. Однако, тебе необходимо избавиться от подобной слабости, ты ведь можешь это сделать. Настанет день, когда твое поведение может оказать тебе медвежью услугу и в конце концов приведет к серьезным проблемам».

Я старалась, очень старалась. Мне изо всех сил хотелось поверить в то, что точка зрения сестры Урсулы, а не тети Мэри, более близка к истине. Тем не менее, иногда я ловила себя на том, что говорю неправду не потому, что мне хочется доставить кому-либо удовольствие, а лишь по малодушию и трусости. Мой ответ молодому человеку за стойкой гостиницы был лживым по обеим этим причинам. Ему так хотелось сделать меня своей любовницей! Он предложил мне любовь в том виде, в каком он сам ее понимал, он явно собирался составить мне компанию. Поэтому я испугалась, что мое согласие поселиться в двухместном номере он истолкует как желание разделить с ним постель, а меня это совсем не устраивало. Вот почему было легче ответить на его настойчивые вопросы следующим образом:

— Мой приятель несколько задерживается. Поэтому на сегодня одноместный номер, пожалуйста.

— Задерживается? Он не появится сегодня?

— Он подъедет позже.

— Да он просто глупец!

— Благодарю вас, — сказала я, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Вы очень любезны. Вы менеджер отеля, мистер...

— Анджело. Для вас, синьорина, — Анджело. Я здесь занимаюсь сразу всем. Все обязанности лежат на мне, я изучаю гостиничное дело. Когда-нибудь у меня будет свой собственный отель — великолепный, шикарный, очень дорогой отель.

Старательно зарегистрировав меня, он занялся багажом. Он взял мою дорожную сумку и начал подниматься вверх по лестнице. В «Гранд Алберго» не было лифта. Проводив меня до моего номера, клерк попросил меня ключи от автомобиля, доверительно заметив, что знает неплохое местечко для парковки. Я начала устало распаковывать вещи, спрашивая себя, какие же еще таланты таятся в Анджело кроме того, что он является одновременно и коридорным, и портье, да вдобавок ко всему еще и занимается парковкой автомобилей.

Как выяснилось несколько позже, он же выступал и в роли официанта, — причем, единственного. Буфетная оказалась совсем небольшой комнатой, в которой стояло всего лишь шесть столиков, тем не менее, он был занят на протяжении всего обеда, предложив для начала аперитивы, затем бесконечно разнообразные блюда, которые принято подавать в Италии. Еда показалась мне невкусной, позднее я поняла, что повар не отличался особым умением, однако все было внове для меня, поэтому я получила определенное удовольствие. Попробовав «спагетти алла болоньезе», «скаллопайн», различные салаты и сливочное мороженое и выпив половину кувшинчика вина, я вдруг почувствовала смертельную усталость. Я доползла до своей комнаты и выглянула в окно. На улице начал накрапывать дождь, по стеклу ползли серебристые ручейки, поэтому мне пришлось отказаться от небольшой прогулки перед сном. Раздевшись, я рухнула на постель, надеясь, что, может быть, в эту ночь ничто не сможет помешать мне выспаться как следует.

Конечно, мне снились какие-то сны, но, к счастью, я не запомнила ни одного из них.

* * *

Утром, когда я проснулась, за окном все еще шумел дождь. Струйки, смывающие грязь с не очень чистого стекла, уже не казались мне серебристыми. Мне совершенно не хотелось вылезать из постели, не было никакого настроения встречаться с другими постояльцами, поэтому я решила заказать завтрак в номер. Об этом мне гордо поведал во время вчерашней беседы Анджело.

— Нажмите на кнопку звонка, синьорина, — сказал он, указывая на провода, уходящие куда-то из моей комнаты и присоединенные к небольшой кнопочке. — Вы можете заказать себе еду прямо в номер.

Похоже, когда-то эта гостиница знавала лучшие времена и имела более многочисленный штат, так как звонков было несколько. Одним можно было вызвать горничную, другим — портье, еще один был снабжен совершенно непонятной мне надписью «tutti lavori». Я нажала на ту кнопку, которую показал мне Анджело, и пожалуйста — через несколько минут был подан завтрак. Вполне понятно, принес мне его Анджело. Судя по всему, на все эти звонки откликался он сам, включая и тот, назначение которого мне было совершенно неясно. Он кинул на мой халат быстрый похотливый взгляд, которым одаривал в любой ситуации.

— Сколько же часов вам приходится работать? — поинтересовалась я, пока он ставил на стол поднос, прикрытый сверху салфеткой.

Анджело внезапно замер. Его лицо, однако, не выразило никаких признаков удивления, глаза не расширились, губы вопросительно не вытянулись, даже брови не приподнялись, но мне почему-то показалось, что он был поражен моим вопросом.

— Часов? — переспросил он.

— Благодарю вас, Анджело.

— Prego, signorina.

Завтрак был непривычен и возбуждал аппетит: два горячих кувшинчика с молоком и кофе, две булочки с золотистой поджаристой корочкой и божественно мягкие внутри, клубничный джем и великолепное свежее масло, слегка сладковатое на вкус, на подносе также стоял высокий стеклянный бокал с консервированным апельсиновым соком — уступка американскому вкусу. Завтрак мне понравился, даже консервированный сок, но дорога уже звала меня. Мне не терпелось снова сесть за руль. Если бы светило солнце, я погуляла бы по городу, смешалась бы с толпой туристов, посмотрела бы все то, что могло бы меня заинтересовать и что я не успела рассмотреть вчера во время своего кружения по лабиринтам местных улочек. Однако, если дела пойдут так, как я предполагаю, то у меня будет достаточно времени, чтобы полюбоваться местными достопримечательностями. Она вполне может отказаться разговаривать со мной: ведь мне так и не удалось связаться с ней по телефону. Выяснить номер, не включенный в телефонную книгу, в справочном бюро незнакомого города оказалось невыполнимой задачей. Она не ответила ни на одно мое письмо. Исходя из этого, я допускаю, что она просто не готова услышать всю правду, а может быть, не желает иметь ничего общего с ненормальной американкой. Я и сама понимаю, что мои письма были несколько сумбурными. К тому же нельзя сбрасывать со счетов, что они могли просто не дойти по назначению, ведь такое тоже возможно. Поэтому она может вообще ничего не знать обо мне. Я обязана сделать еще одно, на сей раз последнее усилие не только ради нее, но и ради своего собственного спокойствия.

Всеведущий Анджело дал мне ясные и четкие указания, как доехать до места. Боюсь, что без его исчерпывающей информации мне никогда не удалось бы добраться до цели своего путешествия. Больше я не раздумывала ни секунды. Сбивчиво поблагодарив Анджело, я поспешила уложить свои вещи. Мое нетерпение напоминало рефлекторную реакцию подопытного животного, под воздействием электрического разряда спешащего как можно скорее выполнить то, что от него требуется, и получить стимул, вокруг которого вращается весь эксперимент.

Спустившись в вестибюль, я застала Анджело разговаривающим по телефону. Когда наконец эта долгая и неинтересная мне беседа закончилась, он выглядел несколько взволнованным, затем посмотрел на меня и, слегка смущаясь, спросил:

— Зачем вам понадобилось ехать туда, синьорина? Вы собираетесь там встретиться с вашим приятелем?

В этот момент мне совершенно не хотелось поддерживать попытки Анджело завязать со мной романтические отношения, поэтому я сдержанно заметила:

— Нет, я не собираюсь встречаться там со своим приятелем. У меня есть дела.

— Это очень далеко отсюда, синьорина. Вам будет непросто найти это место. Оставайтесь здесь. Побродите по нашему великолепному городу. Я предоставлю в ваше распоряжение самый лучший номер, это будет не слишком дорого, я буду обслуживать вас по самому высшему разряду. А если вам вдруг станет одиноко...

— Благодарю вас, вы очень любезны. Возможно, несколько позже. Поймите меня, Анджело. Я должна сделать то, что запланировала, — это как та работа, которой вы занимаетесь, чтобы впоследствии стать владельцем самой лучшей гостиницы в городе. Объясните мне, пожалуйста, еще раз, как лучше туда добраться?

Цель моей поездки оказалась совсем не так далека, хотя доехать было действительно сложно, так как карты здорово отличались от действительного положения вещей. Если бы не толковые указания Анджело, мне бы так и не удалось разыскать это место. Я не стала спрашивать его, почему он так старался отговорить меня от этой поездки. Может быть, если бы я все-таки решилась задать ему этот вопрос... Теперь это уже не имело никакого значения.

Перед отъездом я попросила Анджело сохранить за мной мой номер, поскольку рассчитывала вернуться. Я даже оставила там сумку. Если вдруг, вопреки всем моим предположениям, она предложит мне погостить, я смогу тактично объяснить свой отказ тем, что мой багаж хранится в гостинице. Мое путешествие нельзя было назвать сентиментальным. Это не попытка разорвать старые нити, связывающие меня. Мне было просто необходимо сделать это для того, чтобы спокойно продолжать жить дальше, не оглядываясь все время назад.

Перед тем как покинуть Флоренцию, я сделала круг по городу. Дождь к этому моменту уже перестал, но небо все еще было затянуто серыми тучами. В этом мрачном и тусклом свете здание напоминало мне не дворец, а скорее тюрьму или казарму. Оно смотрело на прохожих своим нахмуренным фасадом, стены, сложенные из грубо вытесанных каменных блоков, давили на меня со всех сторон, окна, выходящие на улицу, были забраны металлическими решетками. Я не представляла себе, как за этими окнами и стенами могли жить обычные люди. Теперь здесь банк. У меня не было никакого желания заглянуть внутрь. Я отправилась к своей машине. Несколько минут у меня ушло на то, чтобы завести двигатель, потом я решительно выехала на проезжую часть, игнорируя возмущенные сигналы водителей, которые тщетно пытались обогнать мою машину, ползущую с черепашьей скоростью по узкой улочке. Неожиданно я вспомнила слова Барта, которые он когда-то произнес: «Дворец был продан несколько лет назад вместе со всем имуществом, которое еще можно было обратить в наличные. Если ты вышла за меня замуж только из-за моих денег, то боюсь, дорогая, ты совершила большую ошибку. Единственное, что сохранил мой расточительный дедушка, так это загородная вилла. Именно там и прошло мое детство — невинный маленький аристократ, выросший в горах Тосканы».

Именно туда я и отправлялась сейчас: на виллу Морандини в тосканских горах, где Барт провел свои детские годы. Мне нужно было сообщить его бабушке, что ее внук погиб.

* * *

После паломничества к бывшему Дворцу Морандини я вознамерилась покинуть город. Мне пришлось несколько раз повернуть совсем не туда, куда мне на самом деле было нужно, и вовсе не потому, что указания Анджело были неточными, просто я частенько оказывалась в такой ситуации, когда чисто физически не могла им следовать из-за непрерывного потока транспорта. Таким образом, на то, чтобы выбраться за пределы города, у меня ушло гораздо больше времени, чем я рассчитывала. Древние границы Флоренции простирались еще далеко по долине и окружающим холмам. Предместья были так же неприглядны, как и в Америке: однообразные серые маленькие домики и дешевые магазинчики, ряды гаражей и складских помещений. Даже после того, как я проехала Фьезоле и направилась на север, где вдали возвышались горы, окружающий меня ландшафт не стал более живописным. Вершины гор были скрыты клочьями рваных облаков и туманом, горные склоны, лишенные какой-либо растительности, выглядели достаточно уныло и безрадостно. Этот вид был настолько далек от того представления, которое сложилось у меня при изучении справочников и путеводителей с их радостными, полными солнца, пасторальными фотографиями местных красот. Ни многочисленных тучных стад, мирно пощипывающих зелененькую травку на бескрайних лугах, ни следов кружевного изобилия виноградников, которыми славятся эти горы, не было видно даже намека на замок. Барт предупреждал меня об этом, я помнила, как он расхохотался, когда я прочитала ему вслух несколько абзацев из путеводителя с неописуемо восхитительными иллюстрациями.

— Знаешь, дорогая, лучше читай все эти сказочки про себя. Боюсь, что ты увидишь гораздо больше телевизионных антенн, чем средневековых башен, и скромных домишек, чем замков и дворцов.

Погода полностью соответствовала моему настроению, а оно, в свою очередь, зависело от погоды: все вокруг и во мне было серого цвета, без малейшего проблеска, уныло и безрадостно. На заднем сиденье машины лежала моя небольшая пластиковая сумочка коричневого цвета, которую можно было носить на плече, такая же старенькая и потрепанная, как и все мои вещи. То же самое относилось и к мыслям, крутившимся у меня в голове. Под дождевиком, который я надела сегодня, была только одна относительно новая вещь — коричневый костюм, сшитый на заказ несколько месяцев назад. Единственным его достоинством было то, что он не так висел на мне, как вся моя старая одежда. Цвет мне было сложно описать: не насыщенный, теплый тон, который гармонировал бы с цветом моих глаз, а тусклый, серовато-коричневый, придававший лицу болезненный вид. Этот костюм служил мне траурной одеждой после всего, что случилось, и мне казалось, что она поймет меня правильно. Конечно, я вполне могла купить костюм черного цвета, принятый в подобном случае, но мне казалось, что коричневый тоже подойдет, кроме того, никто не будет задавать лишних вопросов.

В сумочке лежало чудодейственное лекарство, которое было способно рассеять мрачное настроение, мне казалось, что оно разгоняет даже серые облака и наполняет воздух ароматом роз. Я поклялась, что никогда больше не буду принимать транквилизаторы. Лучше уж закурить сигарету, чем воспользоваться валиумом, — именно так я и заявила доктору Болдвину. Даже если сигареты и убивают меня, то по крайней мере я буду знать, от чего умираю. Тем не менее, на всякий случай я прихватила с собой лекарства. Если встреча, к которой я так стремлюсь, оправдает мои надежды, то нужно быть во всеоружии. Не падай духом раньше времени, убеждала я себя. Не может все быть настолько плохо, как ты себе это представляешь. Кто предостережен, тот вооружен!

Я была готова ко всяким неприятным сюрпризам, какие только могло нарисовать мое воспаленное воображение. Всегда следует помнить одну простую истину: надо рассчитывать на худшее.

Наконец я добралась до небольшой деревушки под названием Сан-Северино, где решила остановиться, чтобы несколько уточнить дальнейший маршрут, — именно так посоветовал мне Анджело. Выяснилось, что до виллы оставалось всего несколько миль, как мы с ним и предполагали. Деревушка оказалась совсем крошечной. Это было первое местечко, которое я могла внимательно рассмотреть после того, как выехала утром, и сравнить открывшуюся передо мной картину с описаниями прочитанных путеводителей. Небольшие домики, сложенные из камня, украшенный скульптурой фонтан на центральной площади, не работающий по причине дождливой погоды, и приметы цивилизации, добравшейся и в этот глухой уголок Италии, — ярко-красные плакаты с надписью «Выбирайте кока-колу» и гараж с двумя воздушными помпами.

Я надеялась, что мне удастся найти здесь кого-нибудь, говорящего по-английски, однако среди работников гаража такового не нашлось. Парень, который обслуживал меня, заправив бак моего автомобиля, попытался объяснить мне дорогу. Он был одет Как американский подросток: потертые джинсы и мятая рубашка цвета хаки. Юноша активно жестикулировал и даже сделал несколько чертежей на обратной стороне моей карты, при этом он извергал поток незнакомых слов и бешено размахивал руками, постоянно показывая в совершенно противоположные стороны. Наконец поняв, что вразумительного ответа мне так и не добиться, я предприняла последнюю отчаянную попытку узнать хотя бы, в каком направлении мне ехать из деревни.

Да, вот уж не ожидала, что почти в самом конце пути мне придется столкнуться с такими сложностями. Выехав из деревушки, я внимательно оглядывалась по сторонам, пытаясь использовать крохи информации, которые я почерпнула у молодого человека из гаража. Насколько я поняла, от последнего дома в деревне надо будет проехать около трех километров... Я едва не пропустила нужный мне поворот. Дорога, на которую мне следовало свернуть, выглядела настолько узкой, что даже два небольших «фиата» с трудом смогли бы разъехаться на ней. У поворота рос огромный раскидистый дуб. Ветви его нависали над машиной, и дорога, казалось, проходит под живым навесом из листьев.

Деревья и кустарники по обеим сторонам росли так густо, что не давали мне возможности оглядеться. Надо, однако, сказать, что мне еще повезло, поскольку я находилась на вершине небольшого холма, откуда худо-бедно можно было еще что-то рассмотреть в окружающем меня пейзаже. Несмотря на заросли кустарников и бесконечные ряды виноградников на крутых склонах, я заметила кое-где кирпичные стены, которые то и дело скрывались за буйной растительностью. Если эти стены окружали земли, прилегающие к вилле, то, надо признаться, владения ее хозяев были более обширными, чем я себе это представляла по редким рассказам Барта о его семье.

Дорога, по которой я медленно продвигалась, была вымощена булыжником, однако покрытие было старое, изрядно побитое временем, поэтому я изо всех сил старалась проехать по ней с наименьшими потерями. Колеса машины вращались с трудом, она еле-еле ползла вперед. Наконец кустарник по правой стороне дороги стал редеть. Стена казалась такой высокой, что поверх нее можно было увидеть только облака и серые тучи, но я упорно надеялась обнаружить въезд на территорию виллы. Наконец-то показались ворота. Богато украшенные, сваренные из металла двухстворчатые ворота были увенчаны замковым камнем с геральдическим изображением.

Перед въездом было достаточно места, чтобы развернуться на машине. Неподалеку от ворот стояла небольшая сторожка, скорее всего, привратницкая: она была наполовину скрыта буйными зарослями рододендрона и свисающими до земли ветвями деревьев. При взгляде на домик невольно напрашивалось сравнение с хижиной колдуньи из немецких сказок. Судя по всему, колдуньи в данный момент не было дома. Хижина казалась необитаемой. Посыпанная гравием аллея тянулась вдаль от въездных ворот и исчезала на расстоянии примерно десяти футов: по обеим ее сторонам росли высокие стройные кипарисы, перемежающиеся низкорослыми деревьями, отчего дорога казалась туннелем, огороженным с обеих сторон.

Оглядевшись, я решила выбраться из машины. Ворота оказались заперты. Я попыталась открыть их, но они даже не дрогнули. После нескольких тщетных попыток я обнаружила, что единственное средство сообщения с виллой — это звонок, провода от которого тянулись куда-то по ту сторону ворот. Поразмыслив, я нажала на кнопку звонка, но реакции не последовало, я даже не была уверена, что сигнал вообще был услышан обитателями виллы. Тогда я решила привлечь к себе внимание.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? — закричала я изо всех сил, сложив руки рупором, затем грохнула кулаком по небольшой металлической калитке.

И опять никакого ответа. Стояла полная тишина, которую не нарушал ни один звук, кроме шороха медленно стекающей с кустов воды, да еще в ветвях, на макушке высокого кипариса, закричала от неожиданности какая-то разбуженная моим вмешательством птаха. Постояв еще немного, я все же решила вернуться в машину, выкурить сигарету и обдумать свои дальнейшие действия в сложившейся ситуации. Я была совершенно уверена, что второй попытки разыскать эту даму не будет, мне просто не хватит сил. Я должна выяснить все сейчас, иначе мне никогда не сделать этого.

Я прекрасно понимала, что мне не удастся завершить начатое, если вилла окажется пустой. Барт никогда не упоминал ни о братьях с сестрами, ни о кузинах с тетками и дядьями: насколько я могу судить, они с бабушкой остались единственными представителями семейства Морандини на всем белом свете. Что же касается самой старой дамы, то она вполне могла уехать из этого отдаленного места, это в лучшем случае, а в худшем — синьора Морандини могла находиться в данный момент в каком-нибудь пансионе для престарелых или в частной клинике. Может быть, именно это и послужило причиной ее молчания в ответ на мои взволнованные послания.

Неожиданно среди деревьев показался мужчина. Он походил статью на великана, ростом более шести футов и великолепно сложенный, плотный и мускулистый, с широченными плечами и удивительно посаженной головой, которая как бы росла на плечах без всякого намека на шею. На нем была одежда темного цвета, несколько поношенная, на лоб низко надвинута кепка. В руках он держал внушительного вида палку, которую, по-видимому, выломал совсем недавно. На нее он опирался при ходьбе, двигаясь по направлению к воротам и отводя мокрые ветви, мешающие ему пройти. Я смогла внимательно рассмотреть незнакомца еще до того, как он вышел на открытое пространство перед воротами. Увидев его рядом с собой, я еще больше поразилась тому ощущению звериной силы, которое излучала каждая клеточка его мощного тела. Его нос подтверждал характер своего хозяина, он был, вероятно, сломан не один раз, так что невозможно было даже представить себе его первоначальную форму: он был просто расплющен над цинично сжатыми губами.

Когда же, наконец, великан увидел меня, угрюмое выражение его мрачного лица сменилось на другое, едва ли более приятное. Он занес палку над головой. По мере его приближения я волей-неволей отступала назад, он же тщательно рассматривал меня, переводя взгляд с моего лица на ноги и обратно. Он что-то сказал, но я не поняла ни единого слова. Мне показалось, что великан говорит на совершенно непонятном мне гортанном наречии, которое, на мой взгляд, не имело ничего общего с итальянским языком.

Я заранее выучила несколько фраз на итальянском, чтобы воспользоваться ими в случае необходимости.

— La contessa Morandini — ea casa?

— Si. — Это слово мне было знакомо. Слово «si» было достаточно распространено в Америке, кроме того, оно сопровождалось жестом, который явно подтверждал утвердительный ответ на мой вопрос. Мужчина кивнул, и на его лице появилось подобие улыбки, по крайней мере, я именно так восприняла его гримасу. Но вместо того, чтобы открыть ворота и пригласить меня последовать за ним, этот человек так же молча стоял и разглядывал меня, не сводя своего настороженного взгляда с моего лица.

Я повторила свой вопрос, расширив его второй, заранее заготовленной фразой.

— Io desidererei vederla.

Это предложение я взяла из старого итальянского разговорника, который мне удалось раздобыть. Я была уверена, что мое произношение оставляет желать лучшего, тем не менее, он, по-видимому, понял меня. Его улыбка стала еще более неприятной. Он покачал головой и несколько раз потряс указательным пальцем перед моим лицом.

— No, signorina. La contessa — no. Может быть, вы хотите поговорить со мной?..

Он говорил очень медленно и четко, тщательно выговаривая каждую букву, старясь использовать те слова, которые употребляла я, как будто разговаривал с неразумным младенцем. То единственное слово в последнем предложении, значение которого мне было неизвестно, я поняла, так как оно сопровождалось совершенно недвусмысленным жестом.

Каждая женщина, молодая или в возрасте, симпатичная и не очень, но достаточно долгое время прожившая в городе, как правило, хорошо подготовлена к подобным предложениям со стороны представителей сильного пола, но ни одна так и не может смириться с их вульгарностью. Главное — не обращать внимания на подобные выпады и продолжать разговор в том случае, если это необходимо.

Однако меньше всего я ожидала встретить подобный прием здесь, на вилле. Судя по всему, этот человек служил у графини. Интересно, по каким законам жили обитатели этого дома, если слуга мог встречать посетителей хозяйки столь фамильярным образом? Я почувствовала, что на щеках запылал предательский румянец. Мужчина по ту сторону ворот вульгарно расхохотался и повторил свое неприличное предложение, сопроводив его характерным жестом.

Когда же он направился к небольшой калитке в заборе, я поспешила ретироваться к своей машине. Конечно, я не думала, что он осмелится предпринять более решительные действия в отношении меня, но все же он вел себя самым бессовестным образом, а место здесь достаточно пустынное и безлюдное, и мне не к кому было обратиться за помощью. Когда я забралась в машину и оглянулась назад, то заметила, что этот тип, подойдя к воротам и облокотившись на решетку, просто заходится от хохота, сгибаясь в конвульсиях и держась за живот.

Я была взбешена и, на мгновение ослепнув от ярости, буквально рванула с места в том направлении, где незадолго до этого прогуливалась, разглядывая преграждавшую мне путь стену. Проехав еще с полмили, я оказалась на вершине холма. К этому моменту я сумела взять себя в руки, успокоиться и осознать: по-видимому, мне придется возвращаться назад, так и не повидавшись с графиней. Мне не попадалось больше ни строений, ни других дорог. Судя по всему, это была частная дорога, которая, скорее всего, никуда не вела, поэтому мне придется развернуться и пуститься в обратный путь.

Тем не менее, проехав еще немного, я заметила, что дорога идет под уклон, а деревья постепенно начинают расступаться. Передо мной лежала долина с несколькими домиками и небольшими фермами. Дорога привела меня в деревушку, здесь хотя бы удастся узнать, в каком направлении мне двигаться дальше.

Черт побери, но ведь не могу же я бросить все именно сейчас, когда я уже почти у самой цели. Как только найдется подходящее место для разворота, я должна буду повернуть обратно.

Я просто обязана предпринять еще одну попытку. Мне почему-то кажется, что графиня не имеет ни малейшего представления о безобразном поведении своего слуги. Насколько я поняла из нашей с ним беседы, графиня на данный момент находится на вилле. Весь вопрос в том, была ли она там одна с этим животным? Мне приходилось слышать об одиноких пожилых людях, которые в старости оказывались совершенно беззащитными и зависели целиком и полностью от недобросовестных слуг. Может быть, передо мной был именно такой случай?

По немногочисленным рассказам Барта у меня успел сложиться образ его старенькой бабушки. Судя по тому, что я слышала от мужа, это была поистине аристократическая натура, графиня сделала все от нее зависящее, чтобы дать мальчику достаточно тепла и любви и воспитать в нем уважение к самому себе и к окружающим. Она очень ответственно подходила к исполнению своих обязанностей. Вся ее жизнь была подчинена жесткой самодисциплине, того же она требовала и от близких ей людей, однако, как, смеясь, говорил Барт, ей все же удалось здорово испортить его. Он всегда умудрялся победить ее недовольство и лестью добиться от нее желаемого.

Кроме того, мое представление основывалось и на том значении, которое я вкладывала в слово «бабушка». Моя бабушка страстно любила две вещи: занятия аэробикой и пиццу (несколько необычное сочетание, не правда ли?), цвет ее волос менялся от ярко-оранжевого до черного, как вороново крыло, в зависимости от настроения и надеваемого головного убора. Может быть, именно этот образ и служил основой моего представления о графине Морандини. Даже инцидент с ее слугой никак не повлиял на мое представление о ней — хрупкая старая женщина с седыми волосами, затянутая в темный бумбазин и во вдовьей вуали. Мне почему-то казалось, что она сидит в одиночестве в своей комнате, сгорбленная под бременем лет и горестей, и в полной тишине роняет слезы на свои сухонькие морщинистые руки.

Я медленно ехала по разбитой дороге в обратном направлении, и во мне начало зреть чувство, которое мой отец с нескрываемым сарказмом обозначал как «Священная миссия этой недели Святой Кэтлин». Он посмеивался надо мной, а сам снабжал деньгами жалких пропойц и нищих попрошаек, принимая у себя бездомных существ: и людей, и животных, если вдруг ему казалось, что они голодны или больны... Конечно, папа, мне понятна твоя ирония, но сейчас я не могла оставить эту старую леди, пока самолично не удостоверюсь в том, что с ней все в порядке.

Однако мне совершенно не хотелось снова очутиться у этих дурацких ворот. Наверняка в таком обширном поместье имеется и другой вход. Я вспомнила, что в одном месте в плотной стене кустарника имелась брешь, может быть, мне удастся найти проход в каменной кладке или хотя бы место, где ограда несколько ниже. Когда я нашла этот участок дороги и внимательно осмотрелась, то заметила неровную узкую тропинку, отходящую от основной дороги, которая тянулась параллельно каменной ограде.

Я подъехала прямо к этой едва заметной дорожке и остановила машину. Должно быть, этим проходом пользовались местные продавцы и слуги, но, судя по всему, нечасто или просто давно, так как не было заметно ни одного свежего следа. Тропинка тянулась до самой стены, на вид очень старой. Я повесила сумочку на плечо и сунула руки в карманы. Интересно, какой осел присвоил итальянскому климату эпитет «солнечный»? Вот уж с чем я никак не могла согласиться. Вчерашняя солнечная погода казалась мне исключением из правил, пока я стояла на промозглом ветру, раздумывая о том, что мне предпринять.

Наконец я решилась и направилась вперед по дорожке. Не успела я сделать несколько шагов, как ноги у меня промокли насквозь. Над стеной возвышались верхушки деревьев, и ни один звук не нарушал тишины, обитатели виллы не подавали признаков жизни. Я долго шла вдоль стены и в конце концов обнаружила то, что и рассчитывала найти. Конечно, это не была калитка в прямом смысле слова, видимо, время разрушило часть стены и ряд камней просто выпал, причем с наружной стороны образовалась горка кирпичей, которой я воспользовалась, чтобы взобраться на стену немного погодя.

Первое, что я увидела, — это заросли кустарников. Полагаю, что я наделала достаточно шума, пока лезла наверх, и еще больше шума — пока пробиралась сквозь кустарники. Но тщетно я надеялась услышать хоть какой-нибудь звук в ответ на мое вторжение на чужую территорию — ничего, кроме собственного дыхания. Тишина стояла такая, что это место начинало напоминать мне кладбище. Выбравшись наконец из зарослей, я обнаружила, что оказалась в некоем подобии сада. Мне вдруг пришло в голову, что будет нелегко выбраться отсюда, если только в ближайшее время никто не появится. Со всех сторон меня окружали деревья и кустарники; если когда-то в этих местах и были проложены тропинки, то теперь они бесследно исчезли под толстым слоем дерна. Решив никуда не сворачивать, я шла вперед, пока не оказалась в следующем садике, точнее, который когда-то был садиком, затем — еще в одном и еще...

В голове у меня теснились смутные представления о том, как должно выглядеть подобное поместье, но то, что я увидела, не имело ничего общего с картиной, сложившейся в моем воображении до приезда сюда. Здесь не было даже намека на широкие террасы, искусственные водоемы и аккуратно подстриженные газоны; не было ничего, кроме небольших лужаек, окруженных со всех сторон деревьями, которые создавали ощущение пребывания в закрытом помещении, где почему-то отсутствует потолок. Один из виденных мной участков напоминал сад с причудливо подстриженными растениями: если приглядеться повнимательнее, можно было заметить в зарослях фигуры животных или очертания мифологических персонажей. Однако к этим произведениям искусства, похоже, давно не прикасались ножницы садовника. Кое-где вообще было уже невозможно разобрать первоначальный замысел, можно только догадываться, что такая форма не существует в природе сама по себе и требует вмешательства человека. Молодые побеги, не знающие заботливых рук, тянулись к свету, придавая растениям жуткий вид и делая их похожими на непонятных монстров.

В конце концов я добралась до распахнутых ворот, за которыми виднелось открытое пространство. Немного помедлив, я с опаской вошла внутрь. За воротами тянулись посыпанные гравием узкие дорожки, кустарник тут тоже требовал ухода, но, в отличие от тех джунглей, по которым я пробиралась раньше, что-то подсказывало мне, что здесь я могу рассчитывать на встречу с людьми. Совсем недавно здесь кто-то был. Кустарники оказались зарослями азалий и рододендронов; свежая зелень ярко выделялась на фоне пожухлой прошлогодней листвы. Оглядевшись по сторонам, я выбрала одну из тропинок и направилась по ней в глубь сада. Неожиданно раздавшийся вопль заставил меня замереть на месте. Что-то, со свистом рассекая воздух, неслось прямо на меня. Совершенно инстинктивно я протянула руку вперед...

* * *

Интересно, как вы поступите, если вам прямо в лицо летит большой коричневый совершенно круглый предмет? На этот вопрос может быть только один разумный ответ, особенно если вы нарушили границы чужого владения: вы постараетесь увернуться. Если у вас, однако, имеются два старших брата, которые мечтали стать футболистами и войти в американскую сборную, то вы инстинктивно попытаетесь поймать этот предмет.

Так и есть, это футбольный мяч. Мои глубоко запрятанные рефлексы узнали его еще до того, как руки поняли, что им делать. Все происходящее выглядело так неправдоподобно, что я ощутила себя Алисой в Стране Чудес. Ноги вдруг стали ватными, и я шлепнулась на землю, продолжая крепко прижимать мяч к животу. Спустя столько лет звенит предостережение: "Никогда не выпускай мяч до тех пор, пока не услышишь свистка судьи, иначе какой-нибудь шустряк завладеет им и застанет тебя врасплох, сестренка... "

Из-за кустов показался мальчик и осторожно направился в мою сторону. На вид ему было лет десять, и выглядел он совершенно беззащитным. Мальчик изо всех сил старался сдержать восторженную улыбку, что, правда, у него получалось плохо.

— Вот это удар! Если бы я сразу разглядел, что ты всего лишь девчонка, я не стал бы бить так сильно!

Я изумленно вытаращилась. Он явно был не американцем, несмотря на тот пас, что я приняла. В его не совсем правильном английском слышался заметный акцент, и одет он был не просто как европеец, а как европеец прошлых лет. Повсеместно принятые джинсы, как мне до этого казалось, уже успели стать униформой мальчишек со всего света, но этот парнишка был одет в серенькие фланелевые шорты, гольфы и серенький свитерок. Ему следовало бы носить одежду более ярких расцветок. Желтоватого оттенка лицо имело несколько болезненный вид. Он был очень худеньким, однако не по этой причине не могла я отвести от него удивленного взгляда. У мальчика были темные взлохмаченные волосы, тонкий, чувственный рот и глаза серебристо-серого цвета с такими темными, густыми и длинными ресницами, что казалось, тут не обошлось без туши.

Это были глаза Барта.

Улыбка на его лице начала медленно угасать.

— Тебе больно? Ты здорово взяла мяч, совсем неплохо для девчонки.

Я перевела дыхание.

— Это был прекрасный удар! Браво!

Он опустился на корточки рядом со мной.

— У тебя отличные руки, — любезно заметил он, но затем с беспокойством переспросил: — Я правильно говорю? «Отличные руки».

— Все верно, — заметила я, не в силах удержаться от смеха. — Боюсь, что мои братья все-таки не согласились бы с тобой. Они называли меня Дырявые Руки. Надеюсь, что сейчас мне удалось принять неплохой удар.

— Ты поиграешь со мной еще? — С надеждой произнес мальчик, заглядывая мне в глаза.

— Конечно, поиграю. Дай только перевести дух. У меня перехватило дыхание.

— Может быть, ты посидишь на скамейке и немножечко отдохнешь?

Он помог мне подняться на ноги с тем же старомодным изяществом, которым отличался и его костюм. Мы уселись с ним рядышком на скамейку.

— Меня зовут Пит, — с вызовом произнес он и протянул руку.

Пожав ее, я вернула ему мяч.

— А я — Кэти. Пит? Замечательное имя, но мне кажется, что для итальянского джентльмена оно должно звучать иначе, ну, скажем, Пьетро.

— Я итальянец только наполовину. Другая моя половина — американская.

— И какая же половина? — с улыбкой поинтересовалась я.

— Мамина.

Я засомневалась, правильно ли я все понимаю. Непонятно, в каком времени он упомянул свою мать — в настоящем или в прошедшем, однако, до меня дошло, что его мамы нет с ним рядом. Может быть, это подсказали мне его глаза и ресницы, которые предательски задрожали при упоминании о матери.

— А твой отец?.. — спросила я немного погодя, решив не употреблять глаголов и временных форм.

— Я прожил в Америке всего один год, — уклончиво ответил он.

— Так это там ты научился так здорово играть в футбол?

— Да. А ты где научилась? Я думал, что девочки не умеют играть в футбол.

Я начала рассказывать ему о Джиме и Майкле.

— Все свое свободное время они посвящали тренировкам, с августа по декабрь, а когда некому было составить им компанию, они ставили меня на ворота. Я радовалась, когда они приглашали меня поиграть с ними, обычно мне приходилось проводить все свое время в гордом одиночестве. К счастью для меня, а может быть, и для них, игра мне доставляла удовольствие.

Он внимательно слушал мой рассказ. Последнее замечание заставило его немного задуматься, после чего на его губах появилась смущенная улыбка.

— У тебя отлично получается. Наверное, тебе не раз было очень больно?

— Да уж, не без этого.

— А я сразу понял, что ты американка, — заметил Пьетро, болтая ногами. — По тому, как ты среагировала на мяч. Ни одна итальянская девчонка не смогла бы его поймать.

Я сочла, что пришла пора выступить в защиту моего пола.

— Футбол — это вообще американская игра. Хотя я знакома с некоторыми итальянскими девочками, которые тоже классно играют.

Его глазенки распахнулись.

— Классно... классно. Я постараюсь запомнить; это очень хорошее слово. Почти такое же хорошее, как «улет» и «отпад».

Да это же сленг прошлых лет. Мне почему-то не хотелось спрашивать у него, как давно он жил в Америке. Я чувствовала, что что-то не так с его родителями, почти наверняка с матерью, да и с отцом скорее всего тоже. Поэтому, чтобы избежать неприятной ситуации, я просто сказала:

— А ты отлично говоришь по-английски. Тебе нужно почаще практиковаться, и все будет замечательно.

Я, похоже, все-таки допустила какую-то ошибку. Его ресницы предательски дрогнули.

— Они не разрешают мне говорить по-английски. «Sempre italiano, Pietro; non parlare inglese». — Он медленно сполз со скамейки и стоял напротив меня, подбрасывая в руках мячик. — Ну теперь ты поиграешь со мной? Ты уже отдохнула?

Тут я поняла, что у меня совершенно вылетело из головы, как и для чего я здесь очутилась. Вспомнив об этом, я со вздохом сожаления проговорила:

— Пит, я бы с удовольствием поиграла с тобой. Но боюсь, что мне вообще нельзя находиться тут. Я попала сюда через пролом в стене. Меня никто не приглашал.

— Я так и думал, — разочарованно вздохнул он. — Тебе повезло, что ты попала именно сюда. Они не выпускают собаку лишь потому, что это мое любимое место.

— Собаку? Какую собаку? — испуганно переспросила я.

Породы пса Пьетро не знал, но старательно продемонстрировал мне его размеры с помощью жестов.

— Вот такой длины, вот такой высоты, весь совсем черный, вот с такими огромными белыми зубами...

Он оказался прав: мне действительно повезло, что я избежала встречи с этим чудовищем. Я медленно поднялась на ноги.

— Ну что ж, думаю, мне надо идти и принести графине извинения за свое бесцеремонное вторжение. Ты не знаешь, она сейчас дома? Я собиралась повидаться с ней.

— Скорее всего, дома. Если пойдешь вон туда, — он указал на небольшую калитку в дальнем углу сада, — то выйдешь прямо к дверям кухни. Тебе не будет обидно воспользоваться входом для прислуги?

— Нет, конечно, — успокоила я мальчика, заметив смущение в его глазах и виноватое выражение лица. — Мне подойдут любые двери, которые избавят меня от необходимости встречаться с вашей собакой.

— Я обычно и сам пользуюсь этим входом, когда прихожу сюда, и мне не приходится встречаться с этим псом. Я мог бы проводить тебя, но мне надо обязательно поиграть здесь в течение часа. Это правило я должен соблюдать. — Он бросил взгляд на свои наручные часики. — Мне осталось еще целых двадцать минут.

Я успокоила его, сказав, что обязательно вернусь или позову кого-нибудь на помощь, если собака все-таки встретится мне на пути. Мальчик был очаровательный: старомодный, с аристократическими манерами, да еще играющий в американский футбол... Когда я добралась до калитки и оглянулась, то увидела, что он неподвижно стоит с мячом в руках и тоскливо смотрит мне вслед. Я улыбнулась ему, хотя на таком расстоянии он мог и не увидеть этого, и помахала рукой. Затем, помедлив немного, я открыла калитку.

Каждый жилой дом, большой или маленький, обязательно имеет кое-какие жизненно важные детали. Мусорный бак, щетки для мытья полов и метлы стояли около дверей. Я шла мимо аккуратных грядок, на которых скоро вырастут морковь и лук, салат и зелень; здесь же стояли предметы повседневного домашнего обихода: корзины, коробки, веники, грабли и лопаты. С этой стороны дом казался обыкновенным: невысокая крыша и длинные стены, выложенные мозаикой, осыпающейся от времени. Пока я рассматривала здание, сквозь облака и тучи неожиданно проглянуло солнышко, а я все не могла заставить себя сделать последний шаг.

Потом я решила постучать. У меня уже заболела рука, когда наконец дверь открыла седовласая женщина в переднике. Заметив истерзанные костяшки моих пальцев рядом со своим носом, она испуганно отшатнулась, затем изумленное выражение на ее лице сменилось вежливой улыбкой. Мои сбивчивые извинения, похоже, совсем развеселили ее. Она задала мне какой-то вопрос, но я, естественно, не поняла ни слова. Я только заметила, что ее речь более мягкая и музыкальная по сравнению с выговором привратника.

Я выпалила фразу, которой уже один раз воспользовалась сегодня, и протянула ей свою визитную карточку.

Бог знает, зачем я в свое время заказала их. Возраст визиток уже приближался к пяти годам, если считать с того времени, когда мне пришла в голову странная идея обзавестись ими. За несколько дней до отъезда в Италию я разыскала старый, запыленный пакет с визитными карточками, который был к тому же изрядно погрызен собакой. На всякий случай я положила несколько штук в сумочку. Мне почему-то казалось, что наличие визитных карточек придает человеку солидность и респектабельность. А мне так было необходимо почувствовать себя уверенной при знакомстве с настоящей графиней, которая могла даже не подозревать о моем существовании, хотя, конечно, помощь визиток была призрачной: я прекрасно понимала, что они вряд ли помогут мне.

И вот теперь я передала одну из них в руки служанки, открывшей мне двери. Совсем не так представляла я себе появление на вилле Морандини: естественно, в мой план не входило бесцеремонное вторжение через дырку в заборе с последующей передачей визитной карточки в руки обычной кухарки. Подобное развитие ситуации даже не могло прийти мне в голову.

Было похоже, что кухарка так же поражена происходящим. Она продолжала таращиться на меня, пока наконец не решилась взять мою карточку за самый краешек двумя пальцами. При этом она смотрела на нее с таким недоверием, как будто ожидала, что она в любой момент может испариться прямо у нее в руках. Затем она жестом пригласила меня войти.

Кухня, в которую я попала, оказалась большой, с низкими потолками и полом из красного кафеля. Даже самая придирчивая хозяйка, какой всегда была моя мать, не смогла бы найти здесь ни одного изъяна — все вокруг сверкало чистотой, в воздухе витали ароматы пряностей, от готовящихся на плите блюд исходили аппетитные запахи. В кухне, кроме меня и пожилой женщины, открывшей мне дверь, находилась еще и молоденькая девушка, стройная и темноволосая. Стоя возле раковины, она чистила и мыла овощи. При моем появлении она обернулась, и ее глаза изумленно распахнулись. Кухарка держала мою карточку двумя пальцами, недоуменно поворачивая ее в разные стороны. Судя по всему, ей еще не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией, и она не имела ни малейшего представления, как ей вести себя и что делать с кусочком бумаги, который находился у нее в руках. Наконец она пожала плечами, по-видимому, приняв какое-то решение, и указала мне на один из стульев, стоящих вокруг длинного стола. Улыбаясь, я отрицательно покачала головой. Она еще раз посмотрела на визитку, пожала плечами, после чего все же выплыла из кухни.

Потекли минуты томительного ожидания. Честно говоря, я уже сожалела, что отклонила предложение пожилой женщины и не присела. Стоя как столб посреди комнаты, я чувствовала себя по-дурацки: руки мои были судорожно сжаты, ноги напряжены. Девушка, продолжая заниматься овощами, время от времени украдкой поднимала на меня полные любопытства глаза и начинала хихикать. Скорее всего, она была принята в услужение еще в те дни, когда по дому сновало несколько дюжин работников. Вместо обычной формы она была одета в плотно облегающую юбку, стеснявшую ее движения, и в не менее облегающую вязаную блузу. Когда она в очередной раз уставилась на меня, я, улыбаясь, произнесла заранее выученное приветствие, после чего ее хихиканье перешло в откровенный звонкий смех.

На обратной стороне карточки, которую я вручила кухарке, я написала: «Мне необходимо повидаться с вами. Речь идет о вашем внуке». Я не думала о красоте слога, мне надо было как можно короче изложить причину своей настойчивости. Когда кухарка вернулась, я уже была готова к тому, что она выставит меня за дверь, но вместо этого она жестом предложила мне следовать за ней.

Мои каблуки выстукивали дробь по каменному полу, затем их цокот заглушил ковер, потом мы опять услышали, как отдаются мои шаги, теперь уже по мрамору; это были единственные звуки, сопровождавшие нас по дому. Вряд ли я смогла бы описать комнаты, коридоры и холлы, по которым мы проходили: сердце, казалось, выскочит из груди, в желудке чувствовалось противное жжение, в ушах молотом отдавался перестук каблуков. Мысли прыгали в моем воспаленном мозгу. Я думала, что кухарка передаст меня дворецкому, горничной или какому-нибудь лакею, но она все вела меня по бесконечным коридорам до тех пор, пока мы не подошли к очередной двери и не открыли ее.

Комната была залита ярким солнечным светом. При взгляде на это изумительное помещение с ослепительно белыми стенами и позолоченными деревянными украшениями невольно напрашивалось сравнение с шампанским в хрустальном фужере. В тот момент я была слишком взволнована, чтобы обратить внимание на изящные детали отделки, глаза мои устремились на женщину, сидящую за столом возле французских дверей. Она не встала при нашем появлении.

Картина, которую я рисовала в своем воображении, рассыпалась, как стекло от удара камнем. Конечно, в наше время любой может ошибиться, представляя себе пожилого человека, но я была готова поклясться, что женщине, которую я видела перед собой, было чуть больше сорока лет. Солнце падало на нее таким образом, что невозможно было ошибиться в определении ее возраста. Я допускаю, что умелое использование хорошей косметики может скрыть следы, оставленные беспощадным временем на лице человека, но не до такой же степени... Ее чистый высокий лоб отметал всякие мысли о косметических средствах. Волосы были изумительного оттенка серебристой меди, глаза казались серыми, правда, без того стального блеска, которым отличался взгляд Барта, они были темнее и напоминали старинные тонированные зеркала.

Я была уверена, что выгляжу совершенно бестактной, разглядывая хозяйку. Ее губы неожиданно приоткрылись, и она негромко произнесла:

— Вы ведь не говорите по-итальянски, не так ли?

— Нет, извините.

— В таком случае мне придется говорить по-английски, хотя я и не люблю этот язык. Вы писали мне, причем не единожды. Я надеялась, что, не получив от меня ответа, вы поймете, что я не желаю поддерживать с вами никаких отношений.

Я попыталась вставить хоть слово, но она прервала меня повелительным жестом.

— Я не могла даже предположить, что вы предпримете попытку явиться сюда. Если вы рассчитываете вытянуть из меня деньги, то боюсь, что вас ждет разочарование. Я не намерена давать вам ни пенни. Я достаточно ясно изъясняюсь?

— Более чем ясно.

— Великолепно. — Она отвела от меня взгляд и тронула кнопку звонка, стоящего на столе. — Мне больше нечего вам сообщить. Всего доброго, мисс... — графиня демонстративно бросила взгляд на мою визитную карточку, которую держала в руках, — мисс Малоун.

Мой папа частенько говаривал, что нас, Малоунов, нельзя оскорблять безнаказанно. В моем отце было шесть футов и три дюйма роста. Я на десять дюймов ниже и на сотню фунтов легче его, но, как он сам признавал, размеры в подобной ситуации не играют никакой роли.

Медленно и с чувством собственного достоинства я произнесла:

— Не мисс Малоун. Я — миссис Морандини. Я была женой вашего внука, графиня.

Она откинулась назад в своем кресле, скрестив руки перед собой, на лице ее застыла недовольная маска. Мне трудно сказать, какой эффект произвела моя коротенькая речь, если она вообще что-либо значила. Я еще до конца не осознала, что я только что наделала, как в ответ на ее звонок открылась дверь. Вошедшая оказалась не кухаркой, которая привела меня сюда, а более плотной и смуглой женщиной с небольшими усиками и удивительно черными волосами. Она бросила на меня быстрый оценивающий взгляд и тут же отвела глаза.

Графиня что-то сказала ей по-итальянски. Она с достоинством кивнула в ответ и вышла, успев еще раз окинуть меня быстрым, внимательным взглядом, в котором не было и тени доброжелательности. Мне почему-то показалось, что графиня несколько изменила свое первоначальное мнение обо мне и тот приказ, который она только что отдала, несколько отличается от ее первоначального намерения.

Тем не менее, она не произнесла больше ни слова. Я тоже хранила молчание. Она должна была сама решить, как ей реагировать на мой вызов. Во мне начало закипать негодование. Мне хотелось сказать какую-нибудь резкость, чтобы она осознала, насколько грубы и бестактны для аристократки ее манеры. Но я просто позволила себе без приглашения усесться в стоящее поблизости кресло с обивкой из желтой парчи. Оно оказалось ужасно неудобным.

Думаю, мое поведение здорово удивило графиню. Ее изогнутая бровь недовольно приподнялась. В ответ я послала ей самый безмятежный взгляд, который только смогла изобразить. Так мы и сидели с ней в молчаливом ожидании, ничем не выдавая своих чувств, до тех пор, пока не вернулась служанка.

Вместе с ней в комнату вошел Пит. Я с трудом узнала мальчика: на его худеньком личике была надета непроницаемая маска. Однако когда он заметил меня, его глазенки засверкали, а уголки губ немного дрогнули, напомнив мне, что именно так вел себя Барт, когда он старался сдержать улыбку.

Наконец графиня нарушила молчание.

— Догадываюсь, как вам удалось пробраться на территорию виллы, — заметила она. — Полагаю, однако, что вы не были представлены друг другу так, как это принято. Перед вами — граф Пьетро Франческо Морандини. Мой внук. Причем мой единственный внук.

2

Признаки утомленности, заметные в интонациях ее голоса, вряд ли могли иметь отношение ко мне. То выражение, с которым она представила мне мальчика, несло в себе информацию, невысказанную ею вслух, но явно предназначенную для меня: этот слабенький, полудикий и беззащитный ребенок — ее единственный внук. И он несколько юн, чтобы быть тем, о ком я говорила, не так ли?

Конечно, это было жестоко, однако мне показалось, что она не относится к разряду садистов. Графиня отпустила мальчика, легонько щелкнув пальцами. Затем медленным, более грациозным жестом отправила следом за ним свою служанку.

— Так что же теперь? — обратилась она ко мне.

Я поднялась на ноги.

— Вы можете не беспокоиться. Вы никогда больше не увидите меня и ничего обо мне не услышите. Мой приезд сюда доставляет мне своего рода удовольствие хотя бы потому, что я не принадлежу к членам вашего семейства. Я не знаю причины, по которой вы лжете мне, да, честно говоря, мне на это наплевать. Я вышла замуж за Барта, за Бартоломео Морандини; мы прожили с ним вместе около шести месяцев до того, как он погиб в автомобильной катастрофе. Он рассказывал мне о своей бабушке, графине Морандини. Кроме того, — добавила я, — его фотография стоит на вашем столе. Вот эта. Этот человек и был моим мужем. У меня нет ничего общего ни с вашими манерами, ни с вашими моральными принципами, ни с вашими методами воспитания детей. Благодарю Господа, что моя точка зрения на все эти вещи в корне отличается от вашей. А теперь прощайте.

— Подождите.

Я уже была почти у самых дверей, когда это слово со свистом рассекло воздух и достигло моих ушей.

— Я начинаю верить вам, — спустя какое-то время продолжила она.

— Премного вам благодарна.

— На вас нет обручального кольца.

— Я положила его... вместе с Бартом.

— Вы венчались в церкви?

— Мы... Нет. Мы зарегистрировали свои отношения в конторе в Нью-Гемпшире.

По скептически поджатым губам я поняла, что такая регистрация никоим образом не может устроить ее, она считает подобное чуть ли не незаконным.

— Надеюсь, вы хотя бы католичка?

Это было вполне оправданное предположение, если учесть, что Малоуны относятся к старинным ирландским фамилиям. Однако, по моим понятиям, вопрос был несколько неуместен. Поэтому мой ответ прозвучал натянуто:

— Я выросла в лоне Церкви.

Графиня продолжала задумчиво изучать меня. Спустя еще какое-то время она заговорила вновь.

— Мать Бартоломео не была мне сестрой по крови. Она была родной сестрой моего мужа.

В этот момент я почувствовала себя просто отвратительно, боюсь, что не только эмоциональный фактор повлиял на мое самочувствие. Другая вода, другой воздух, молоко на завтрак, может быть, еще что-то... Наверное, я побледнела, как это обычно со мной бывает, поскольку графиня быстро заметила, что мне становится не по себе.

— Думаю, вам лучше присесть.

Я с трудом добралась до кресла.

— Прошу прощения, — едва ворочая языком, пробормотала я. — Я не очень хорошо себя чувствую... Ваш племянник... Тогда почему он всегда говорил мне...

— Он частенько пользовался именем Морандини, хотя, естественно, не мог его носить. Его отец был простым человеком, он работал врачом в Милане. Он не мог понять такого ребенка, каким был Бартоломео. После смерти матери мальчик переехал ко мне. Я вырастила его.

На ее холодном лице не отразилось никаких чувств, голос не смягчился, когда она мне все это рассказывала. У меня никак не укладывалось в голове такое хладнокровие, а может, равнодушие, если учесть, что эта женщина заменила ребенку мать. Насколько я поняла, Барт был ей скорее сыном, чем внуком. Положение, которое он занимал в этом доме и на которое я ни в коем случае не собиралась претендовать, было мне совершенно непонятно; у меня возникали все новые и новые вопросы. Но сейчас я была не в состоянии выяснять все интересующие меня подробности. Мною овладела ужасная слабость. С трудом я поднялась на ноги, надеясь, что мне удастся выбраться из этого негостеприимного дома до того, как я потеряю сознание.

— Благодарю вас, мне очень жаль, что я позволила себе отвлекать вас от ваших дел. До свидания.

Она неожиданно быстро встала и подошла ко мне. Крепко сжав мое плечо, графиня остановила меня.

— Подождите, — повторила она. — Подождите. Гражданская церемония, но ведь... Разве это возможно? Вы явились сюда для того, чтобы... Скажите мне правду. Вы беременны?

Я поняла вопрос, хотя в моем воспаленном мозгу мысли уже начали путаться, а звуки сливаться в непрерывный барабанный бой. Ответ, однако, не требовал от меня особой ясности сознания или пространных объяснений. Надо было произнести всего одно-единственное слово из двух букв, но я не сделала этого. В серых глазах графини отразилось нечто такое, словно неясный образ появился в пыльном Зазеркалье. Однако не поэтому я не сказала ей правды. Я ощутила неосознанную жестокость, исходящую от этой женщины. Если бы я была суеверна... Но я никогда не поддавалась этому чувству.

Спустя несколько минут я лежала в кровати, которая своими размерами напоминала футбольное поле, в комнате, больше всего похожей на великолепный бальный зал. На мне была надета одна из шелковых ночных сорочек графини. Сама же графиня находилась рядом, гладя меня по голове, в то время как я не могла пошевелиться от навалившейся на меня слабости.

* * *

Некоторые болезни окутаны своего рода романтизмом — чахотка, например. Практически все лучшие трагические героини были больны чахоткой. Многие из них в конце концов умирали. И наоборот, есть заболевания, в которых присутствует доля комизма. Некоторые люди всегда стараются подшучивать над своими слабостями. Если бы я растянула лодыжку или на меня напала собака, если бы я не могла двигаться или была без сознания, мне бы еще было понятно, почему меня держат в этой роскошной комнате. Но пока она больше напоминала мне тюремную камеру, как в лучших традициях романтических произведений. Ситуация, в которой я оказалась, бесила меня. Даже если бы я действительно страдала от так называемых утренних недомоганий, мое «интересное положение», в которое поверила графиня, позволяло мне это. В моем плохом самочувствии не было ничего романтического, вызывающего или требующего внимания со стороны окружающих. Я была готова к тому, что это может случиться, я знала, чем оно вызвано, и в этом не было ничего забавного. Беспокойство о чувстве собственного достоинства и о соблюдении хороших манер испарилось из моей головы. Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое, хотелось лежать в полном одиночестве, чтобы я могла умереть с миром.

Все наконец покинули меня после того, как заставили проглотить несколько кусочков отвратительного вещества, с виду походившего на мел и даже по вкусу напоминавшего его, а может, это и был мел. Однако я не умерла, а всего лишь заснула: когда же проснулась, то почувствовала себя гораздо лучше.

Конечно, комната, в которой я спала, была не бальным залом, но все равно казалась мне огромной, раза в четыре больше гостиной в доме Малоунов. На окнах висели тяжелые портьеры густого зеленого цвета, такого же насыщенного тона были и занавеси в изголовье кровати. Рядом находилась одна-единственная лампа. В комнате было темно, как в полночь, но на полу я заметила тонкий лучик света, по которому определила, что проспала я не так долго.

Получая несказанное удовольствие от того, что все признаки слабости и недомогания исчезли, я продолжала лежать в постели. Затем я поняла всю чудовищность своего поведения. Комната, где я нахожусь, сорочка, которая на мне надета, кровать, в которой я лежу, — все это я получила, сказав неправду. Скорее всего, это была самая лучшая спальня в доме. Графиня вряд ли стала бы разыгрывать из себя доброго самаритянина только потому, что я плохо себя почувствована. Пообщавшись с ней, я поняла, что она не замедлит выставить меня за дверь, если усомнится в причине моего заболевания или решит, что я намеренно мистифицирую ее. Моему поведению не могло быть никаких извинений. Даже сестра Урсула при всей ее доброте не простила бы мне подобную выходку.

Я тяжело вздохнула и громко застонала.

— О Боже!

Тонкий лучик света стал медленно расширяться. Он исходил не от окна, как я предполагала, а тянулся от двери. Робкий голос негромко произнес:

— Ты собираешься умереть?

Это было первое свидетельство того, что в доме имеется кто-то, кому я не безразлична, кого хоть немного интересует мое самочувствие. Конечно, я узнала этот голос.

— Входи, — проскрипела я.

Он проскользнул в комнату, как ужик, закрыл за собой дверь и приблизился к кровати.

— Я слышал, — прошептал Пит. — Они послали меня в мою комнату, но я все слышал. Ты помираешь?

— Умираешь, — автоматически поправила я его. — Боюсь, мне действительно было плохо.

— Умираешь.

— Извини, я не хотела поправлять тебя.

— Ничего страшного. Ты всегда можешь поправить меня, если я сделаю ошибку. Я постараюсь ничего не забыть. — Голос его неожиданно стал громче. — Я ничего не забуду!

В том, как он это сказал, мне послышался протест. Я осторожно заметила:

— Надеюсь, у тебя все прекрасно получится, ведь это так здорово — уметь разговаривать на двух языках. Давай договоримся: ты поможешь мне с итальянским, а я тебе с английским. Правда, боюсь, что тебе придется гораздо труднее со мной, чем мне.

Его личико вспыхнуло, как свечка.

— Это означает, что ты пока не собираешься уезжать отсюда?

— Ну... я полагаю, что на какое-то время мне придется задержаться здесь. До тех пор, пока я не поправлюсь.

Он тихо засмеялся: эта черта вообще показалась мне отличительным признаком семейства Морандини. Затем он неожиданно помрачнел.

— Это значит, — осторожно заметил он, — у тебя что-то болит?

— Да.

— Это все из-за меня.

— Ты имеешь в виду футбольный мяч? — засмеялась я. — О, конечно, нет. Пит, футбольный мяч здесь совершенно ни при чем. Хорошим вратарем я была бы, если бы один удар мяча мог вывести меня из строя. Да мои братья просто не стали бы со мной играть, если бы после каждого удара меня приходилось бы укладывать в постель.

— Расскажи мне о своих братьях. Где они играли?

Мне пришлось признаться ему, что братья не играли ни в одной из известных команд. Это был удар для мальчика, но Пит воспринял его достойно. Мы с ним оживленно обсуждали игры и игроков последних лет, когда дверь неожиданно, без всякого стука, распахнулась. Он заметно вздрогнул, одна рука его напряглась, как будто он собрался отразить удар.

В дверях стояла та самая женщина, которая привела его в комнату во время нашей беседы с графиней. Именно она помогла мне добраться до постели, когда мне стало совсем плохо. Графиня называла ее Эмилией.

Она потянулась к выключателю, и комнату залили потоки света, который отражался от светлого потолка. Мальчик сидел на самом краешке моей кровати. Он попытался было юркнуть в спасительную темноту портьер, но женщина успела заметить его. Она произнесла несколько фраз с тем же неприятным акцентом, с каким разговаривал тот отвратительный привратник.

— Она велела мне слезть с кровати, — прошептал мне Пит. — Она говорит, что мне не следует находиться здесь.

— Скажи ей, что мне хочется, чтобы ты остался.

Когда он перевел ей мою просьбу, взгляд женщины потемнел. Ее густых бровей, похоже, никогда не касались щипчики. А волосы были такие длинные, что на самых кончиках они начинали завиваться, их цвет напоминал мне усики различных насекомых. Затем она повернулась и отправилась куда-то в глубь дома, оставив при этом дверь распахнутой.

Тяжело вздохнув, мальчик сполз с кровати.

— Она отправилась за графиней. Мне придется уйти.

Я даже не попыталась остановить его, потому что вновь почувствовала недомогание.

— Возвращайся, если хочешь, попозже. Ты придешь, Пит?

— Тебе хочется, чтобы я вернулся?

— Ты даже не представляешь, как мне этого хочется. Пожалуйста.

— О'кей. — Разговаривая со мной, он продвигался по направлению к двери. — Если я не смогу прийти, значит, они заперли меня.

Он услышал приближающиеся шаги намного раньше меня и моментально исчез за дверью.

Откинувшись на подушку, я пыталась взять себя в руки, чувствуя, что пульс у меня бьется как бешеный, а мысли начинают разбегаться. Это какая-то дурацкая реакция на все, что мне довелось увидеть и услышать в этом доме. Для мальчишки его лет дисциплина абсолютно необходима, а наказание типа запирания ребенка в его комнате никогда не казалось мне слишком жестоким. Почему бы графине не пользоваться этим старым, проверенным средством, если именно она занимается воспитанием Пита и желает ему, наверное, только добра. И хотя я сама была против подобных мер, мне казалось, что вреда они причинить не могут.

В течение трех лет я занималась преподаванием. Это не так уж и много, но достаточно для того, чтобы иметь свою точку зрения на воспитание детей. Если за такой промежуток времени педагог не может наладить контакт со своими учениками, то для всех будет лучше, если он начнет искать себе какое-то другое занятие. Мне были известны многие уловки, к которым прибегали мои подопечные, стараясь завоевать симпатии учителей. Я знала, что практически всегда, за редким исключением, существуют как минимум два решения любой проблемы. Так почему же та ситуация, в которой я оказалась сейчас, так сильно беспокоит меня?

Когда появилась графиня, я поинтересовалась, почему мальчику запрещают общаться со мной, и она ошеломила меня, согласившись, что его не следует наказывать за непослушание.

— Я не запрещала ему навестить вас, — призналась она, — просто я не думала, что вы захотите увидеть его.

Этому я вполне могла поверить. Вот она сама не очень-то этого хотела. Графиня стояла перед кроватью, на которой я лежала, с таким спокойным и безразличным видом, что напоминала мне манекен в витрине очень дорогого магазина. Даже складки ее крепового платья были расположены строго симметрично вокруг безукоризненной фигуры.

Стоило мне, однако, только заикнуться о том, что я собираюсь в ближайшее время покинуть ее дом и навсегда исчезнуть из ее жизни, как она вдруг ответила мне с неожиданной теплотой в голосе.

— Мы с вами обсудим это завтра. А теперь вам надо как следует отдохнуть. Если вам что-нибудь понадобится, позовите Эмилию. Она понимает английский, хотя и с трудом выражается на этом языке. Надеюсь, вам уже лучше, но не следует рисковать понапрасну.

Это был мой второй шанс поговорить с ней начистоту. Я могла воспользоваться им, сведя неловкость к минимуму, — незначительная ссылка на трудности моего путешествия. Вместо этого я выдавила из себя слабую улыбку и заметила, что она очень добра ко мне.

Пит так и не вернулся. Остаток дня я провела, подремывая и путешествуя между кроватью и ванной комнатой, примыкающей к спальне. Нет ничего удивительного в том, что этой ночью я практически не смогла больше крепко заснуть. Несколько раз я просыпалась от того, что мне слышались смеющиеся голоса, однако когда я подходила к двери и открывала ее, за ней меня встречала полная тишина.

* * *

Мое заболевание относилось к разряду тех, что исчезают за двадцать четыре часа. Оно длилось достаточно долго для того, чтобы поддержать заблуждение графини, и могло так же быстро исчезнуть, как и появилось, прояснив возникшее недоразумение. К полудню следующего дня я почувствовала себя совершенно здоровой. Интересно, что она подумает, если мои «утренние недомогания» больше не повторятся. А впрочем, ведь эти приступы невозможно предугадать.

Сказать, что к этому моменту я знала, как мне выпутаться из создавшегося положения, в котором я очутилась по собственному недомыслию, было бы слишком опрометчиво. Сейчас я знала только то, что делать мне нечего.

Абсолютно нечего.

Если эта женщина сделала для себя неправильные выводы, моей вины в этом нет. Цель, ради которой я предприняла свое путешествие по Италии, была достигнута. И если теперь у меня появилось множество новых вопросов, на которые мне хотелось бы получить ответы, — это уже совершенно другая проблема, причем касается она только меня. Я иногда врала посторонним людям, но я всегда была честна сама с собой. Я отдавала себе отчет в том, что истинная причина моего посещения дома, где прошло детство Барта, не имела ничего общего с чаяниями его тетки.

Я слишком мало времени провела с ним. Он слишком быстро исчез из моей жизни, просто перестал существовать на белом свете. Должно было пройти немало недель после его смерти, чтобы я, закрывая глаза, перестала видеть его лицо так ясно, словно передо мной была цветная фотография. Только теперь его образ несколько потускнел в моем сознании. Я так и не смогла смириться с его смертью. Это, как утверждал доктор Болдвин, и было одной из моих проблем.

По крайней мере, я знала об этом. Мне было известно, в чем заключаются и остальные мои проблемы. Тем не менее, несмотря на это, я не могла разрешить их, как это обещали те медицинские книги, которые я проштудировала: обычно человек может справиться с проблемой, если ему известна причина ее возникновения. Мне оставалось только завидовать тем пациентам, которые, осознав правду о себе, могли сказать: «Да, все правильно, доктор. Мой папа бил меня по голове в девять часов утра десятого декабря 1965 года». И вот разрозненные кусочки мозаики сложились в целую картинку, и пациент полностью исцелился. Я знала, что так потрясло меня, однако волшебства не происходило. Может быть, здесь, в мире, который когда-то принадлежал Барту, мне удастся восстановить картину из отдельных ее фрагментов. Возможно, это и побудило меня приехать сюда, а отнюдь не желание утешить осиротевшую старую женщину. Я надеялась обрести здесь успокоение и выздоровление. Пойдет ли мое пребывание в Италии мне на пользу или нет? Прежде чем я узнаю это наверняка, много воды утечет. Тем не менее, первый шаг уже сделан, теперь надо двигаться дальше. Как только доберусь до дома, обязательно напишу графине и сообщу, что я не беременна. Мне понадобится все мое мужество, чтобы рассказать ей правду.

Лишь одно утверждение психологов может претендовать на то, чтобы считаться непреложной истиной, — любое ваше решение, пусть даже неправильное, все же лучше, чем полное отсутствие оного. Стоя около окна в отведенной мне комнате, я любовалась великолепным видом, открывшимся передо мной в свете ярких лучей послеполуденного солнца, и испытывала невероятное чувство умиротворения.

Как будто подтверждая сложившееся представление о том, какой бывает обычно весна в Италии, погода стояла просто сказочная. Небо казалось бездонным, чисто-голубого цвета, какой использовал Фра Анжелико, изображая на своих полотнах божественно прекрасных мадонн. Лишь несколько облаков плыли в вышине, подобно пушистым клочкам белоснежной ваты. Возвышающиеся холмы, украшенные свежей зеленью, придавали окружающему пейзажу именно тот вид, который манил художников, именитых и мало известных, взяться за краски и кисти, чтобы передать все то великолепие, которым природа щедро одарила эти места. Прямо посредине этой картины проходила каменная стена, окружающая территорию виллы и прилегающие к ней сады. Она казалась совершенно неуместной здесь: среди буйства красок и изящных изгибов близлежащих холмов и возвышенностей не было места ничему прямому и геометрически правильному, эта строгость просто резала глаз. В саду прямо под моим окном можно было видеть стройные ряды клумб и аккуратные дорожки. Огромные кусты роз с колючими стеблями и ярко-алыми цветами нависали над широкими тропинками, посыпанными гравием. Все окна в моей комнате были наглухо закрыты: вероятно, Эмилия считала, что даже небольшой глоток свежего воздуха может отрицательно сказаться на моем здоровье. Мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я справилась с тяжелыми задвижками, лишь после этого мне удалось выбраться на крошечный балкончик с металлическими перилами.

Прямо подо мной находилась вымощенная плитами терраса с небольшим фонтаном в дальнем углу. В настоящий момент фонтан бездействовал: в центре его можно было заметить бронзовую фигуру, изрядно загаженную птицами.

Решив оставить окно открытым, я уже совсем было собралась вернуться в комнату, как вдруг заметила, что кусты в самом дальнем углу сада зашевелились и оттуда показался тот самый мужчина, с которым мне уже довелось пообщаться возле ворот. Он раздвигал свисающие ветки палкой, которую нес в руке, совершенно не заботясь о том, чтобы не повредить растения: его путь был отмечен дорожкой из нежных зеленых листочков, которые шелковым ковром покрывали то место, где ступала его нога.

Он по-прежнему был в темной одежде, на лице его сохранялось хмурое выражение, серая кепка была надвинута на самые брови. Он абсолютно не вписывался в этот сад с его пастельными тонами, мне почему-то пришло на ум сравнение с чернильным пятном на китайской акварели, настолько он казался неуместным здесь. Казалось, что он тянет за собой что-то тяжелое: его левая рука была согнута за спиной. Присмотревшись повнимательней, я заметила, что за ним тянется массивная металлическая цепь. Затем последовал резкий и сильный рывок, он выкрикнул какое-то слово, прозвучавшее скорее как эпитет, чем команда.

А ведь я совершенно забыла про собаку. Она появилась из-под низких ветвей неожиданно и стремительно; правильнее будет даже сказать, что она материализовалась. Она была такой огромной, что напоминала теленка, вся абсолютно черная, кроме одного небольшого пятнышка на груди. Мужчина со всего размаху опустил на голову собаки свою палку. Она остановилась и заскулила, после чего начала ластиться к хозяину. Последовал еще удар и резкий окрик: животное медленно и как бы нехотя остановилось и спокойно уселось на землю. Толстые губы дрессировщика раздвинулись в довольной ухмылке. Следующая команда, судя по всему, была «рядом». Он несколько раз прошелся, не переставая размахивать палкой, — собака следовала рядом. Затем они пересекли сад, совершенно игнорируя дорожки, ломая на своем пути ветки, давя цветы, и медленно скрылись из виду.

Я осторожно перевела дыхание. Сцена, свидетелем которой я невольно стала, показалась мне отвратительной. Собака явно не относилась к доберманам, она была даже несколько крупнее, с более массивной грудью и огромными лапами. Если бы я заранее знала о том, какой монстр охраняет территорию виллы, я вряд ли осмелилась бы проникнуть сюда без разрешения хозяйки.

Мужчина, однако, представлялся мне не менее опасным, чем это животное. За всю свою жизнь мне пришлось иметь дело с огромным количеством самых разнообразных собак: практически любая бездомная тварь, появлявшаяся поблизости от нашего дома, рано или поздно как магнитом притягивалась к нам. Иногда это происходило при содействии Майка и Джима, иногда они не имели к этому ни малейшего отношения. «Эй, ма, смотри-ка, кто увязался за мной!» Большинство животных оказывались брошенными бывшими хозяевами, некоторые были жестоко избиты или голодны. Все это не делало чести тем, кто оставил их на произвол судьбы — такая черствость вообще, на мой взгляд, недостойна человека. Несколько дней хорошей кормежки и заботливого ухода превращали этих несчастных в верных друзей, которые искренне радовались уделяемому им вниманию и были готовы следовать за нами хоть на край света. Наверное, имеются собаки с психическими отклонениями точно так же, как и ненормальные люди, но в целом и собаки, и люди не проявляют своих дурных задатков до тех пор, пока они чувствуют любовь окружающих. Полагаю, этот отвратительный тип считал, что занимается обычной дрессировкой — это было самое настоящее издевательство над животным, садизм, уродливый и мерзкий, которому не может быть никаких оправданий.

Меня пригласили на ленч с графиней; это было официальное приглашение, написанное мелким, аккуратным почерком на небольшом листочке бумаги с золотым тиснением, который Эмилия принесла мне на серебряном подносе. Вероятно, мне следовало выбрать что-нибудь более подходящее случаю, но я не стала этого делать. Я надела тот самый костюм, который был на мне вчера, когда я появилась здесь. Он был тщательно вычищен и выглажен, мое нижнее белье было также аккуратно выстирано и накрахмалено. Даже обувь мою почистили, — надо сказать, она весьма нуждалась в этой процедуре. Сорочка, в которой я провела ночь, судя по всему, действительно принадлежала графине. Она практически подходила мне по размеру, только была несколько длиннее: мне приходилось поддерживать шелковый подол, когда я передвигалась по комнате, чтобы не наступить на него и не запутаться. Мне никогда еще не приходилось видеть такой одежды, кроме как в витринах самых дорогих магазинов Нью-Йорка или Бостона. Судя по тому, что рассказал мне Барт, Морандини были бедны, как церковные мыши, однако я начала всерьез задумываться над значением слова «бедны». Учитывая, какое количество земель принадлежит этому семейству, сколько слуг обслуживают дом подобного размера... Все происходящее казалось мне каким-то сном, я совершенно запуталась в своих предположениях.

После того как я наконец оделась, мне пришлось ждать служанку, которая проводила бы меня к графине, но никто так и не пришел за мной, хотя я прождала достаточно долго. Все это время я тщательно изучала комнату, в которой мне пришлось провести ночь. Это было почти так же интересно, как и посещение небольшого музея. Кровать представляла собой шедевр по части фурнитуры, каждый дюйм ее поверхности был покрыт сложнейшими узорами. Несмотря на всю эту красоту, она показалась мне не слишком удобной. Матрас был тонким и жестким, кроме того, от него исходил какой-то затхлый запах. Над кроватью нависал темно-зеленый балдахин, ощущение было такое, как будто лежишь в пещере, вход в которую загораживают густые зеленые заросли. Похоже, что в этой пещере давным-давно кто-то умер, оставив после себя призрачные ароматы тления. Должно быть, эта комната служила спальней, в которой провели свои последние дни многие поколения семейства Морандини. Впрочем, я вполне могла и ошибаться в своих предположениях. Виллы и дворцы не были обычным ареалом моего обитания: из того, что мне было известно, я могла, например, заключить, что эта комната специально отведена для одиноких гостей женского пола — овдовевших тетушек или дочерей, которые еще не успели выйти замуж.

Комната казалась скудно обставленной, но, может быть, такое впечатление создавалось потому, что она была просто огромной. Массивные деревянные панели навевали романтические мысли о спрятанных за ними покойниках — здесь вполне могли разместиться полдюжины неугодных хозяину жен. Череда стульев, намертво скрепленных между собой, имела такую форму подушек для сиденья и спинок, что вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову облокотиться на них и расслабиться — настолько жесткими они выглядели. Здесь же стояло одинокое кресло, обитое ситцем весьма причудливой расцветки. Один или два персидских ковра. Несколько столиков. Секретер с мозаикой из слоновой кости на столешнице. Книжная полочка, прикрепленная к этому секретеру, была действительно заставлена книгами, однако ее стеклянные дверцы были заперты на замок.

Можно было по-прежнему убить время разглядывая мебель, а можно попробовать открыть стеклянные дверцы. Конечно, невежливо рыться в шкафах и буфетах в чужом доме. Моя мама внушила мне эту прописную истину еще в раннем детстве после того, как она взяла меня с собой в гости к тете Мэри и случайно обнаружила, что я исследовала содержимое платяного шкафа хозяйки. «Ты можешь смотреть, но ничего нельзя трогать без разрешения...» К моему великому сожалению, не могу сказать, что я была блестящей ученицей. Мой юный пытливый ум был до такой степени набит разного рода афоризмами и поучениями, которыми меня в избытке снабжали учителя, что в нем уже не осталось места для всего остального.

Наконец я открыла входную дверь и осторожно выглянула из спальни. Коридор был абсолютно пуст. Вчера я не обратила особого внимания на окружающую обстановку, когда мне помогали подняться по ступеням. В памяти сохранились только закрытые двери и кое-что из мебели. Но я ничего не вспомнила о лестнице. Поэтому я решила пойти поискать ее самостоятельно, на свой страх и риск.

Едва начав путешествие, я поняла, что успела заблудиться. Вообще-то я обычно неплохо ориентируюсь, но в данном случае у меня было оправдание. Этот дом просто огромен. Одна дверь выглядела так, будто вела на лестницу, которую я и искала, однако я не могла позволить себе забираться слишком далеко, так как не была уверена в том, что выбрала правильное направление. Эта часть дома показалась мне более старой, чем та, которую я уже видела ранее: потолок здесь был пониже, окна были закрыты ставнями. Стояла мертвая тишина. Я уже было решила вернуться в спальню, как вдруг услышала звук, от которого волосы на голове встали дыбом, а по спине побежали противные мурашки. Я услышала чей-то смех.

Совершенно бессознательно я двинулась вперед. Дверь распахнулась и тут же захлопнулась, мгновение спустя в коридоре появилась Эмилия. В руках она несла поднос, накрытый белоснежной салфеткой. Когда она увидела меня, руки ее задрожали, на подносе зазвенели серебряные приборы и китайский фарфор. Немного погодя она взяла себя в руки и почти бегом направилась в мою сторону.

Эмилия немного говорила по-английски. Видимо, ей не часто приходилось пользоваться этими знаниями до сегодняшнего дня, однако она смогла подобрать нужные слова, чтобы выразить свою мысль.

— Уходить обратно — отсюда! Идти — теперь — быстро — быстро!

Она надвигалась на меня, не переставая выплевывать мне в лицо эти команды, словно стараясь отпихнуть подальше от этого места. Я могла бы остаться там, а могла бы последовать за ней, однако все это показалось мне затруднительным, тем более что никакой причины находиться здесь у меня не было и не могло быть. Поэтому я подчинилась ее натиску. Должно быть, мне просто послышался этот смех. Может быть, причудливое эхо в этих бесконечных коридорах сыграло со мной неприятную шутку...

Эмилия закрыла за мной дверь. Затем указала направление, в котором мне следовало идти. Она держалась позади меня, подталкивая меня подносом, когда я останавливалась, не зная, куда повернуть.

Так мы с ней дошли до того коридора, в котором находилась моя комната. Пройдя мимо нее, мы оказались в ярко освещенном холле, из которого вниз вела лестница. Да, с самого начала я выбрала неправильный путь.

Вот тут-то Эмилия решила, что может оставить меня, так как мы с ней удалились на достаточное расстояние от запрещенных для меня помещений. Она знаками объяснила, что мне следует спуститься вниз. Все вокруг казалось мне смутно знакомым. Я уже пересекала вчера это огромное пространство, вымощенное белым мрамором. Должно быть, двери напротив нижних ступеней лестницы, по которой я спускалась, были парадным входом в дом. К ним вплотную прилегали широкие окна. В огромном вестибюле были ниши с фигурками нимф, наготу которых благопристойно прикрывали драпировки. Эффект от их присутствия был скорее патетический, нежели эротический. Они выглядели совершенно бесстрастными и холодными. Температура воздуха в этом внушительном помещении приближалась к арктической, ледяной холод исходил от стен и каменного пола.

Затем я обратила внимание еще на одну деталь, которую, видимо, не заметила вчера, проходя здесь в сопровождении кухарки. Между лестницей и входными дверьми пол был выложен мозаикой. Единственное цветное пятно на весь вестибюль, которое просто не могло не привлечь к себе внимание, выделяясь своей яркостью на ледяном белоснежном мраморе. По своему невежеству я сначала решила, что мозаика набрана из мраморных плиток, разноцветных от природы или специально тонированных, однако, приглядевшись повнимательней, я заметила, что это поделочные камни. Насыщенная кроваво-красная яшма, зеленый, как лето, малахит, желтый агат — все это образовывало искусно выложенный букет роз прямо под вашими ногами. Каждый лепесток и листик были собраны отдельно, можно было даже заметить игру теней на цветах — эффект достигался благодаря разнообразию оттенков от светло-красного до темно-вишневого. Букет выглядел более чем натурально. Барт любил дарить мне красные розы... Должно быть, они что-то значили для него помимо обычной символики, которую приписывает им язык цветов, — сильные чувства, страсть, пылкую любовь.

Дверь слева от лестницы была единственной, которую я хорошо запомнила: она вела в ту комнату, где меня приняла графиня. Эмилия задержалась перед ней, чтобы перехватить поднос поудобнее, после чего открыла ее и знаком показала, что мне следует войти.

Небольшой столик был почти весь заставлен хрусталем и изящным фарфором. Мне показалось, что эта комната предназначена не для парадного приема гостей высокого ранга, это не столовая и не хозяйская комната или, как там она должна правильно называться, я не знаю. Мне, однако, не понравилось мое повторное присутствие здесь после прохладного приема, которым негостеприимная хозяйка удостоила меня. Я сочла это несколько бестактным. Скорее всего, это была ее любимая комната, где она проводила большую часть своего времени. После знакомства с другими помещениями в этом доме я не могла не одобрить ее выбора. Огромные парадные залы показались мне слишком холодными; многие из них были заперты в целях экономии средств на их содержание и уборку.

Графиня сидела в удобном парчовом кресле и перелистывала журнал. На столе перед ней стоял графин и два бокала для вина. Она приветствовала мое появление холодной улыбкой и тут же постаралась изменить выражение лица.

— Вам не следовало спускаться по лестнице. У вас несколько усталый вид.

— Благодарю вас, я чувствую себя неплохо. — У меня не было ни малейшего желания обсуждать с ней причину, которая вывела меня из равновесия, пока я добиралась до нее. Скорее всего, это была просто галлюцинация, слуховой обман, со мной, кстати, подобные неприятности случались и раньше, так что в этом не было ничего удивительного. Тем не менее, какой-то настойчивый внутренний голос упорно отказывался выбросить происшедшее из памяти: ведь если это была всего лишь галлюцинация и в той комнате никого не было, то почему Эмилия несла оттуда поднос с едой?

— Боюсь, что я заблудилась. Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать.

— Вы заблудились? Что же вы не воспользовались звонком? Кто-нибудь из прислуги обязательно пришел бы за вами.

После ее искреннего недоумения по поводу того, что я не воспользовалась звонком, наш дальнейший разговор на эту тему выглядел бы несколько глуповато. Честно говоря, мне даже в голову не пришла эта мысль. Прошло не так много времени с тех пор, как члены семейства Малоун должны были отвечать на звонки своих хозяев. Вместо того чтобы оскорбиться, я развеселилась.

— Прошу прощения, — стараясь не рассмеяться, проговорила я.

Эмилия тем временем разлила по бокалам охлажденное вино, которое заискрилось на солнечном свете, и предложила мне. Я небрежным кивком поблагодарила ее. Она, быть может, хотела запугать меня, но черт возьми, если я позволю третировать себя обычной служанке.

После того как Эмилия удалилась, мы обменялись с графиней несколькими ничего не значащими замечаниями. Затем наша беседа плавно перетекла в монолог, поскольку графиня начала описывать антикварные предметы ее обстановки, рассказывать о великодушии и благородстве хозяев виллы и истории этого дома, принадлежащего семейству Морандини. Пока я все это внимательно слушала, у меня вдруг возникло чувство, что я чего-то не понимаю в рассказе графини, какой-то скрытый подтекст ее красочных описаний все время ускользал от меня. Я, наверное, еще долго мучилась бы от этой мысли, если бы она неожиданно не произнесла следующую фразу.

— Если вам не нравится комната, в которой вы провели ночь, выберите себе другую. Если хотите, можете просто что-либо изменить по своему вкусу...

К счастью, я уже допила вино. Бокал задрожал в моих руках и начал выскальзывать из внезапно ослабевших пальцев: я едва успела перехватить его.

— Не стоит так беспокоиться обо мне, — ошеломленно выпалила я. — У меня уже есть комната, я сняла номер в «Гранд Алберго»...

— Альберто привезет ваш багаж.

— Но... но я...

— Вы останетесь здесь. Жена Бартоломео не должна останавливаться в отеле, даже если он носит название «Гранд Алберго».

На короткий миг, когда она произносила претенциозное название выбранной мною гостиницы, на ее губах появилась улыбка. Факт, свидетельствующий о том, что ей не чуждо чувство юмора. Меня это весьма обрадовало. Затем она продолжила:

— Вы должны позволить мне исправить свою грубость по отношению к вам во время нашей первой встречи. Надеюсь, вы отнесетесь к случившемуся как к досадному недоразумению.

Я злорадно подумала, что она не знает обо мне и половины, однако, менее чем когда-либо мне хотелось выложить ей всю правду. Резкие и жестокие слова могли вдребезги разрушить хрупкий фасад ее аристократического благородства, которое выглядело как декоративная скала в витрине магазина. Вы можете назвать меня трусихой, но я все равно не стала бы делать этого — пока еще я не могла позволить себе рисковать.

Так и не дождавшись от меня ответной реакции на свое последнее замечание, графиня позвонила. Эмилия появилась почти мгновенно с подносом и начала сервировать стол. Похоже, тот поднос, который я сегодня уже видела в ее руках, был не единственным. Этого просто не могло быть. Суп, который она начала разливать нам, был таким горячим, что он просто не мог быть на том, первом подносе.

Эмилия выставила на стол все блюда. Так как стол, за которым мы с графиней сидели, был не очень большим, то можно было легко дотянуться до любого кушанья. Графиня продолжала разглагольствовать о красотах весны и великолепии тосканских пейзажей. Она даже процитировала Данте — по крайней мере, я решила, что это был именно Данте. Она говорила до тех пор, пока Эмилия, собиравшая грязную посуду, не вышла с подносом из комнаты; только после этого графиня решила сделать передышку. Она откинулась на спинку кресла, положила ногу на ногу и взялась за сигарету. Надо сказать, я удивилась, увидев столь привередливую и требовательную особу за таким занятием, как курение. Затем я обратила внимание на ее пальцы, играющие с золотой зажигалкой и золотым портсигаром — руки выдавали ее возраст. На тыльной стороне ладоней бросались в глаза вспухшие темно-голубые вены.

Немного погодя она перешла к более земным материям. Мы начали с того, что мне предстоит остаться на вилле. У меня не было ни малейшего повода отвергнуть это предложение, поскольку все уже было решено за меня. Казалось, графиня постаралась предусмотреть все нюансы. Альберто привезет мой багаж... Вот уж этому я решительно воспротивилась, сказав, что я предпочитаю сама собрать свои вещи. Альберто будет в полном моем распоряжении, после того как я рассчитаюсь с агентством по прокату автомобилей... Благодарю, но я хотела бы оставить машину за собой. Графиня не стала со мной спорить, вместо этого она пустилась в описание внутреннего уклада и достопримечательностей виллы. Вероятнее всего, она решила, что я просто варвар и дикарь, которого необходимо срочно научить, как надо обращаться со слугами, с которыми мне волей-неволей придется иметь дело.

Штат прислуги на вилле состоял из шести человек. Несмотря на то что часть дома была закрыта, а большинство земель не обрабатывались, эти шестеро человек выполняли работу за все сорок! Эмилия носила почетное звание домоправительницы, она также являлась горничной графини — я полагаю, что эта последняя обязанность отнимала у нее все свободное время. Муж Эмилии, Альберто, был шофером и старшим садовником. Местный «дурачок» — именно так выразилась графиня — помогал ему. На кухне хозяйничала Роза, смешливая помощница которой звалась Анной. К имени Анна она добавила какое-то слово по-итальянски, которое не сочла нужным перевести мне. Однако я достаточно много времени посвятила изучению справочников и разговорников итальянского языка, чтобы понять, что оно означает «девочку на побегушках». Кроме того, на виллу периодически приходила женщина для генеральной уборки. Это была вся прислуга, которая обслуживала семейство Морандини.

Симпатию у меня вызвала только «девушка на побегушках». Внимательно слушая всю ту информацию о прислуге, с которой сочла нужным меня познакомить графиня, я заметила, что в перечисленном мне списке не было указано ни одного человека, который занимался бы мальчиком, за него никто не отвечал. Ничего не было сказано об обязанностях няни или гувернантки ребенка. Я, однако, не сразу отметила этот нюанс. Можно было предположить, что мальчик посещает местную школу и уже не нуждается в присмотре, так как он достаточно взрослый и самостоятельный.

Альберто и Эмилия были явно неместными. Скорее всего, они жили в Риме с графиней, до того как она вышла замуж. Это объясняло странный жесткий акцент, который я успела отметить. Флорентийская речь более музыкальна и приятна на слух, римский же диалект сухой и твердый. Может быть, их говор тоже сыграл не последнюю роль в том сугубо отрицательном впечатлении, которое произвела на меня эта пара. Попросту говоря, они мне не понравились с первого взгляда.

Тут я вспомнила сцену, которую мне довелось наблюдать в саду сегодня утром с балкона, и я решила спросить.

— Полагаю, что Альберто — это тот самый мужчина, который занимается собакой?

Графиня незаметно бросила взгляд на свои наручные часики.

— Благодарю вас, что невольно напомнили мне об этом. Дело в том, что сегодня я должна быть у своего парикмахера, у меня осталось не так много времени, но прежде всего вы должны познакомиться с нашей собакой.

Собака была удостоена особой чести, в которой было отказано даже прислуге — меня не сочли нужным представить им лично, а вот псу это было необходимо. У меня не было ни малейшего желания встречаться с этим монстром, но если уж мне так необходимо познакомиться с ним поближе, то я предпочитаю сделать это в официальной обстановке, в присутствии людей, которым это животное подчиняется.

Треньканьем звонка в очередной раз была вызвана Эмилия, которую графиня снабдила соответствующими инструкциями, затем она благожелательно кивнула ей, после чего та удалилась из комнаты. Спустя несколько минут графиня взяла перчатки и сумочку со столика, и мы с ней направились к выходу.

Мне было несколько странным выходить через двери, в которые еще не приходилось входить. Наконец передо мной предстал фасад здания. Он показался мне достаточно большим, однако в отличие от великолепных дворцов, которые я видела во Флоренции, он выглядел обитаемым — если можно применить это слово к дому с двадцатью или тридцатью спальнями, бесчисленными гостиными и салонами. Фасад был прямоугольной формы с белой туковой облицовкой, на нем выделялись оконные рамы и балкончики из темно-серого камня. В доме было три этажа над высокой террасой, на которую вела двойная лестница, весьма искусно орнаментированная. Открытые арки на платформе поддерживали террасу и вели на невысокий первый этаж, по-видимому, отданный под различные хозяйственные помещения. В огромных красно-коричневых вазах, цепочкой опоясывающих террасу, росли различные кусты и цветы, которые, должно быть, в пору их цветения наполняли воздух своими ароматами, сейчас эти растения стояли без листьев, их время еще не пришло, да и выглядели они не слишком здоровыми и ухоженными. Между вазами стояли небольшие статуи. Лестница выходила на полукруглую площадку, посыпанную гравием, в центре ее находился фонтан с бронзовой статуей мускулистого мужчины, застенчиво прижимавшего к своей металлической груди прекрасных русалок. Фонтан тоже бездействовал. Кучки садового мусора и старой травы под стволами деревьев говорили о том, что по крайней мере этот участок сада находится под присмотром, когда-нибудь здесь распустятся и заблагоухают цветы, о которых есть кому позаботиться. Теперь мне стало понятно, почему у Альберто и его помощника не хватает времени на уход за остальной частью этого гигантского сада. Для того чтобы содержать четыре акра земли в полном порядке, от них требовалась постоянная и кропотливая работа, которая не оставляла им ни секунды свободного времени.

Машина — это был, естественно, «мерседес», какой же еще автомобиль мог подойти для этой чопорной семейки? — стоял всего в нескольких шагах от входа. Альберто переоделся в обычную форму, предназначенную для шоферов. Эта одежда не слишком сильно изменила его облик. Тугой воротничок скрывал его бычью шею, на груди сверкали форменные пуговицы. На нем были начищенные до блеска ботинки и военного покроя пиджак, что делало его похожим на отставного отчаянного кавалериста.

В руках он держал цепь, на которой была привязана собака. Когда животное заметило меня, оно резко рвануло вперед. Альберто, неприятно ухмыляясь, позволил псу пробежать на всю длину цепи, я поспешила отскочить назад. Графиня резко выкрикнула какую-то команду, после чего ухмылка исчезла с лица Альберто.

Он моментально преобразился, манеры его стали заискивающими, та же метаморфоза произошла и с собакой. Альберто стал подтягивать цепь к себе, пока псина не оказалась у его ног. После чего он заставил ее сесть. — Попытайтесь медленно подойти к собаке, — обратилась ко мне графиня. — Протяните ему свою руку и дайте ему почувствовать ваш запах.

Мне была известна процедура знакомства с собаками, но еще никогда не приходилось иметь дело с такими устрашающими экземплярами. Кроме того, мне почему-то совсем не хотелось устанавливать с этим псом хоть какие-то отношения. Даже когда он сидел, его голова была на уровне моей груди. Из горла его вырывалось приглушенное рычание, когда я медленно начала приближаться к нему. Альберто полоснул его по морде концом цепи.

— Остановитесь! — неожиданно для себя закричала я.

И собака, и Альберто казались в равной степени потрясенными моим воплем. Я быстро преодолела оставшееся расстояние и положила свою руку прямо на морду собаки.

— Ты хороший парень, такая красивая собака... Ты же совсем не хочешь ни на кого бросаться, — медленно, нараспев продолжала я, не снимая своей руки с его морды. — Альберто, старый черт, не знаю, насколько хорошо ты понимаешь по-английски, однако мне очень хотелось бы, чтобы до тебя дошло то, что я сейчас собираюсь тебе сказать. Я требую, чтобы ты немедленно перестал бить и издеваться над этим несчастным животным. Нельзя, кретин, бить собаку. — Последнее предложение я постаралась произнести по-итальянски для большей доходчивости.

Я даже не обернулась для того, чтобы посмотреть, какой эффект произвели мои слова на графиню, однако, до моего напряженного слуха донеслись мелодичные переливы веселого смеха, а может быть, мне это только послышалось. Альберто был мрачнее тучи. В любом случае, он явно понял, что я хотела ему сказать. Собака сидела совершенно спокойно. У нее было достаточно времени, чтобы изучить мой запах и понять, что я не причиню ей зла. Пес продолжал сопеть, напоминая по звуку старинные паровозы. При этом он старательно обнюхал каждый палец на моей руке. Лишь после этого я отошла в сторону.

— Этот человек считает, что нет другого способа дрессировать животных, кроме как бить их и издеваться над ними, — с возмущением обратилась я к графине. — Почему вы позволяете ему...

— У него свои методы, — равнодушно проговорила графиня. Она сделала жест рукой в сторону Альберто, и тот поспешил увести собаку. Графиня натянула перчатки. — Обычно я обедаю в восемь, — сказала она. — Надеюсь, вы не откажете составить мне компанию за коктейлем часов в семь.

Она начала медленно спускаться по лестнице. Когда графиня подошла к машине, откуда-то материализовался Альберто и открыл перед ней дверцу. Все происходящее напоминало истории, слышанные мной о привычках королевы Виктории, — она никогда не оглядывалась назад перед тем как сесть, потому что твердо знала, что кто-нибудь обязательно подвинет ей кресло в нужный момент.

Я взглядом провожала автомобиль до тех пор, пока он не скрылся за деревьями. Чувствовала я себя совершенно разбитой и обессиленной, словно только что пробежала несколько миль. Предположим, что графиня именно таким образом знакомит своих гостей с этой собакой. Неужели мне придется сдаться не потому, что она сильнее, а потому, что я не слишком настойчива.

Поднявшись в свою комнату, я собрала сумочку и отправилась на поиски своей машины. К моему величайшему изумлению, она стояла именно там, где я вчера и оставила ее. Заведя мотор, я направилась в сторону Флоренции.

Весь путь занял около часа, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Я пришла к выводу, что все происшедшее не делает мне чести. Мои родители не одобрили бы меня. И, конечно, мои поступки возмутили бы сестру Урсулу. Доктора Болдвин и Хочстейн наверняка разошлись бы во мнениях, впрочем, их точки зрения всегда были строго противоположны. В конце концов, я подумала, что пора послать к черту и доктора Болдвина, и доктора Хочстейна. Я слишком измучена, чтобы разобраться в мотивах своих действий. Свое решение я считаю правильным на данный момент. Я чувствую, что поступила совершенно верно. Ведь это всего на несколько дней. Графиня даже не интересовалась, как долго я намерена пользоваться ее гостеприимством: я, в свою очередь, тоже не собиралась делиться с ней этой информацией. Если обстоятельства вынудят меня, мне придется просто извиниться и уехать.

Добравшись наконец до «Гранд Алберго», я припарковалась прямо перед входом и вышла из машины. За стойкой никого не было. Из столовой доносилось характерное звяканье посуды и столовых приборов, а также ровный гул людских голосов. Было еще достаточно рано, а итальянцы обычно надолго растягивают часы, отведенные для ленча, смакуя вино и кофе за приятной и необременительной беседой. Мне уже практически удалось дотянуться до ключа от своей комнаты, как вдруг в дверях буфетной появился Анджело и стремительно направился в мою сторону. Поверх костюма портье на нем был белый пиджак официанта, в руках он держал Пизанскую башню из чашек. Увидев меня, он резко остановился и уставился так, как будто никогда не встречался со мной раньше.

— Я уезжаю и хочу рассчитаться с вами, — проговорила я. — Не беспокойтесь, я не тороплюсь — вижу, вы сейчас заняты. Я пойду пока соберу свои вещи. Когда у вас появится свободная минутка, вас не затруднит подготовить мне счет, будьте любезны?

— О! — выдохнул наконец Анджело. Затем он поставил груду чашек на стол и подошел к конторке. Подавая мне мой ключ, он сказал: — Приехал ваш приятель.

— Мой приятель... Боюсь, что вы ошибаетесь.

— Вы не ночевали здесь прошлой ночью, — заметил Анджело. Это была простая констатация факта, скорее предположение, чем утверждение. Анджело совсем не пытался осуждать меня.

— Я переночевала на вилле, — объяснила я свое отсутствие. — На вилле Морандини, помните? Я остановлюсь там на несколько дней.

— А-а... — Анджело явно обдумывал услышанное, затем сообщил: — мой брат служит в полиции.

— Это прекрасно, — удивленно произнесла я, не совсем понимая, к чему он клонит.

— Именно от него мне удалось узнать, где находится вилла Морандини. Мой брат знает абсолютно все. Если ваш приятель так и не приехал, вам стоит обратиться к моему брату.

— Благодарю вас, я обязательно воспользуюсь вашим советом, если мне понадобится помощь. Но не думаю...

— Он гораздо выше меня, — перебил Анджело. — Он намного выше вас. Он очень высокий. — И он продемонстрировал мне рост своего брата, подняв над головой вытянутые руки. Если то, что он показал мне, правда, то его брату следовало бы играть в баскетбольной команде Соединенных Штатов, его с радостью приняли бы в любую.

— Вы убедили меня, он очень высокий и привлекательный мужчина, — с улыбкой сказала я. — Я буду очень признательна ему за помощь. Если она понадобится мне, я непременно дам вам знать об этом, Анджело.

— О! — хмыкнул он, после чего вырвал откуда-то небольшой листочек бумажки, что-то нацарапал на нем и протянул его мне. — Возьмите это, синьорина.

Оказалось, что счет, выставленный мне Анджело, не содержит астрономических сумм за столь шикарное обслуживание. Анджело сказал, что это обычные цены для этого города. Рассчитавшись, я решила воспользоваться случаем и прогуляться по городу.

— Спасибо вам за все, Анджело. Скажите, нельзя ли оставить свою машину рядом с вашим отелем?

Он уверил меня, что я могу припарковать машину где мне будет угодно, хоть на улице, хоть во внутреннем дворике.

— Только не оставляйте вещи в машине, синьорина: будет лучше, если они пока полежат у вас в комнате, потом я снесу их вниз и поставлю около стойки...

Затем, печально кивнув мне на прощание, он подхватил свои чашки и отправился с ними на кухню.

Паковалась я совсем недолго. Когда я спустилась вниз, Анджело не было, поэтому я просто повесила ключ от комнаты на крючок за его стойкой и вышла на улицу.

Я не собиралась бродить по городу и глазеть на разные памятники, однако это была Флоренция, здесь не надо далеко ходить, чтобы познакомиться с достопримечательностями, они были повсюду, куда только падал мой взгляд, хотела я того или нет. Я медленно брела в полном одиночестве, ни о чем не думая, когда за очередным бесцельным поворотом вдруг обнаружила, что совершенно неожиданно оказалась перед Дуомо с величественными куполами, которые напоминали огромные воздушные шары, летящие по небу. Когда-то я мечтала побывать во Флоренции вместе с Бартом, провести здесь хотя бы один день: я накупила огромное количество путеводителей и альбомов по искусству, поэтому большинство из памятников я могла бы узнать с первого взгляда. Однако в реальной жизни они выглядели несколько иначе, чем на фотографиях и картинах. Действительность всегда развенчивает тот образ, который создает воображение.

Чуть позже я случайно вышла к церкви Сан-Микеле с ее сохранившимися до наших дней святыми мощами, среди которых были мощи святого Георгия. Кроме того, здесь стояла фигура самого святого с рукой, слегка прижатой к телу, и высоко поднятой головой, обращенной к дракону. Я любила этого святого еще с тех пор, когда посещала занятия по истории искусств. Стоя перед святым Георгием, я чувствовала себя почти счастливой. Даже птичий помет, которым были покрыты плечи и голова Георгия, не могли разрушить ауру достоинства и величия, окутывавшую этот монумент.

Продолжив свое бесцельное путешествие, я оказалась перед витриной книжного магазинчика. Среди множества книг на прилавке мне удалось обнаружить несколько изданий на английском языке, чему, надо сказать, я весьма обрадовалась. Неплохо будет иметь под рукой книги, если мне вдруг покажется скучным мое пребывание на вилле. Скорее всего, долгие вечера покажутся мне бесконечными, если мне придется проводить их с графиней. Даже если на вилле и имеется телевизор, полагаю, что все передачи будут на языке, которого я не понимаю; надеяться на библиотеку тоже нет никакого резона, хотя, как мне кажется, в таком огромном и старинном доме, как вилла Морандини, наверняка имеется весьма приличная библиотека, вся беда только в том, что мне вряд ли удастся обнаружить там книги на английском языке.

Я провела довольно много времени, роясь в книгах, которые были кучками свалены в огромных контейнерах, здесь были издания, которыми уже успели попользоваться не очень аккуратные читатели или покупатели, некоторые книги были порваны, у других не было обложек. Ассортимент изданий был до смешного разнообразен: путеводители и пособия по предпринимательству, невостребованная мистика, научная фантастика, несколько любовных романов, поэм и стихотворных сборников и немного беллетристики. Здесь же мне удалось обнаружить последний экземпляр «Незнакомого зарубежья». Мой отец обожал произведения Марка Твена, он старался привить и мне эту любовь, а эту книгу он вообще считал одной из самых смешных среди написанных за историю человечества. Мне, однако, совсем не хотелось читать тогда Марка Твена. И вот теперь, увидев ее здесь, я решила непременно купить ее, так как она живо напоминала мне о родителях и счастливом времени детства, незримой ниточкой связывая меня с далеким домом. Кроме этой книги я набрала еще около полудюжины совершенно случайных изданий.

Выйдя из магазина, я отправилась дальше и очутилась на Пьяцца делла Синьория. Вся площадь была заполонена туристами, голубями и фонтанами со статуями. Копия «Давида» Микеланджело была окружена любознательными путешественниками, некоторые не отрываясь смотрели на статую великого мастера, другие периодически опускали глаза в путеводители. Повсюду были сувенирные лавки, одна из них даже умудрилась приютиться под сводами красивейшей средневековой арки. Что самое удивительное — эти кричащие вывески и рекламы «лучших копий великого Микеланджело», витрины, заваленные миниатюрными скульптурками (большинство из которых почему-то произведены в Тайване), не казались мне лишними в этой суете, они явно были на своем месте. Как мне было известно из различного рода путеводителей и справочников, Пьяцца делла Синьория всегда заполонена толпами туристов, поэтому местные продавцы могут предлагать свой товар, не рискуя при этом насытить рынок. Если раньше здесь можно было купить только что изготовленные глиняные кувшины, то сегодня вам предлагают пластиковые статуэтки Давида, привезенные с Востока.

К тому моменту, когда я наконец решила присесть отдохнуть в одном из небольших открытых кафе, я оказалась нагруженной сувенирами, аккуратно упакованными в пакеты, небольшим путеводителем по Флоренции и целой пачкой почтовых открыток. Я надписала несколько карточек для своих знакомых, используя одну и ту же фразу: «Я прекрасно провожу время, разве вы мне не завидуете?!»

Затем я решила отправить несколько открыток своим домашним. Моя любимая, к сожалению, очень далекая племянница еще не умеет читать, однако она получит удовольствие, попробовав открытку на вкус, поэтому я послала одну карточку лично ей, а другую — ее родителям, Джиму и его остроумной и веселой супруге. Еще одна открытка предназначалась для Майка, живущего холостяком в Бостоне. Последняя — для мистера и миссис Тимоти Малоун. Заполняя адреса, я вспоминала своих близких.

Они были против этой поездки. Отец кричал и стучал кулаком по столу. Обычно таким способом он выражал свое неодобрение поступку, против которого был бессилен что-либо предпринять. Все его аргументы сводились к одному, а суть оного заключалась в том, что мне следует скорее забыть о том, чего уже все равно не вернуть, и продолжать жить дальше. Мама вообще говорила мало. Для нее, всю жизнь экономящей на всем, было совершенно непонятно, как можно потратить огромные по ее понятиям деньги на путешествие за границу в поисках человека, который меня даже не знает. А может, и не хочет знать. Ведь все, что мне осталось после смерти Барта, это страховка, больше ничего.

Отцу никогда не нравился Барт. Он был слишком учтив, слишком хорошо одет и слишком непохож на них, чересчур красив. Он частенько улыбался, особенно когда папа задавал вопросы, которые, с его точки зрения, никак не могли быть смешными, например: «Что вы собираетесь делать, на что существовать?» Барт отвечал с неизменной улыбкой на лице: «А нам много не надо, как-нибудь проживем, мистер Малоун». При этом явно не собираясь предпринимать что-либо для улучшения своего материального положения. Когда же я начинала объяснять, что Барт старается добиться успеха в коммерческой деятельности и самостоятельно изучает курс актерского мастерства, на что требуется не только упорный труд и талант, но еще и удача, мой скептически настроенный отец лишь недоуменно пожимал плечами, делал изумленные глаза и презрительно фыркал.

Теперь я понимаю и его скептическое отношение к занятиям Барта, и его враждебность. Непросто для отца отдать свою любимую, единственную дочь в руки чужого мужчины. Кроме всего прочего, не было никакого предварительного и продолжительного ухаживания, не было официального представления, просто в один прекрасный день обожаемая дочь привела в дом незнакомого человека и объявила, что это ее муж...

Невозможно винить собственного отца в том, как он отреагировал на мой брак. По желанию Барта мы оформили наши отношения именно таким образом. Я согласилась бы, даже если он предложил бы мне выйти за него замуж в костюме для подводного плавания, благословил бы нас Жак Кусто.

Совершив таким образом небольшой экскурс в прошлое, я перехватила покрепче ручку и написала: "Здесь просто великолепно. Все складывается очень хорошо, я прекрасно провожу время. Люблю... "

Это все, что я смогла из себя выжать. О чем еще написать им? Ведь я ничего не говорила родным о своем намерении увидеться с бабушкой Барта, так как не была уверена в том, что мне это удастся. Они знали лишь, что он родом из Италии, что мне просто хочется предпринять небольшое сентиментальное путешествие по его родным местам. Больше им ничего не было известно. Они даже не могли себе представить, что бабушка Барта — графиня. Эта новость могла совершенно подкосить отца. Он был ярым приверженцем демократии, когда он рассуждал об аристократах и напыщенной знати, кичащейся своими титулами, на ум приходили митинги времен Французской революции. Поэтому, чтобы хоть отчасти разъяснить сложившуюся ситуацию, мне пришлось бы исписать не одну почтовую карточку. Кроме того, совершенно не хотелось посвящать почтовое ведомство во все перипетии своей личной жизни, ведь открытку мог прочитать наш почтальон: Джек Вильсон всегда читает открытки, которые разносит по домам, особенно это относится к посланиям из дальних, экзотических мест. После этого он, как правило, рассказывает всем интересующимся о содержании посланий.

Так как мой отец настаивал на том, чтобы я всегда писала обратный адрес, то я решила воспользоваться отелем «Гранд Алберго Сан Марко е Стелла ди Фиренце». Это название заняло у меня оставшуюся половину незаполненной открытки. Я не сомневалась, что Анджело перешлет мне мою корреспонденцию, если я попрошу его об этой любезности.

Тут мне показалось, что я не все успела записать, и поэтому еще рано убирать ручку. Раскрыв записную книжку, я выдернула несколько страниц. Я писала в течение нескольких минут, затем убрала свои записи в сумочку, заплатила за кофе и отправилась дальше.

Светило солнышко, было очень тепло. Крыши отливали золотистым блеском. После полуденного перерыва вновь открылись все магазинчики. Когда я неожиданно оказалась перед витриной, в которой красовались перчатки из всех мыслимых материалов и всевозможных цветов, что-то заставило меня войти внутрь. Судя по той информации, которую я почерпнула из путеводителей, одна из непременных покупок на память о Флоренции — это перчатки. Я купила себе две пары: одну коричневую, другую — кремовую. Самое интересное: я никогда еще не носила кремовых перчаток. Мне вообще было непонятно, зачем я потратила сумасшедшую сумму на перчатки такого цвета. Однако где-то в глубине души я знала, что эти перчатки — своего рода символ: если графиня будет слишком допекать меня, то я смогу напялить на себя кремовые перчатки прямо за ленчем.

После этого покупательский азарт вовсю охватил меня, мне захотелось накупить всего, что попадалось на глаза. Различные ювелирные изделия, плетенки из соломы, маленькие деревянные коробочки и шкатулки, копии статуэток и осколки скульптур — голова Давида, торс Давида и все прочие части его тела, скрупулезно выполненные руками профессионалов. Мне очень хотелось привезти какой-нибудь сувенир для Майка.

Тем не менее, единственная вещь, которую я позволила себе приобрести помимо перчаток, был электронный футбол. В него можно было играть и в одиночестве, и в большой компании. Игра была прекрасно упакована и стоила целого состояния. Мне пришлось напомнить себе о необходимости экономить. Затем вдруг я неожиданно подумала о своей хозяйке. Наверное, следовало бы привезти что-нибудь ей в подарок. Вот только что именно? Перчатки, которые я купила для себя, стоили недешево, у меня в гардеробе не было ни одной вещи столь высокого качества, однако, я совсем не была уверена в том, что даже они удовлетворят взыскательный вкус графини. Честно говоря, я вообще сильно сомневалась в том, что смогу потратиться на такой подарок, который уместно было бы преподнести женщине ее положения. Можно, конечно, и отойти от семейных традиций, но ведь мне уже довелось увидеть ее шелковые ночные сорочки, отделанные изысканными валансьенскими кружевами. Даже сигареты, которые она курила, украшала монограмма и золотые ободки.

Бесцельно вышагивая по улочкам, я мучительно перебирала в уме возможные подарки графине, к сожалению, ни одной хорошей идеи не приходило мне в голову. Проходя мимо цветочного базарчика, я оказалась в дурманящем облаке божественных ароматов, источаемых огромными букетами весенних цветов, начиная от темных, почти черных оттенков до голубого, желтого, красного, — как будто все цвета радуги радостно искрились и переливались на солнце. У нее и так полно цветов, мне почему-то подумалось, что на вилле, вероятно, имеется и оранжерея, где выращивают королевские орхидеи. Овощной магазин поразил меня разнообразием цветовой гаммы едва ли не больше, чем цветочный базар, однако, не могла же я явиться на семичасовой коктейль с упаковкой помидоров или корзиночкой с клубникой. Затем я прошла ювелирные и парфюмерные салоны, магазины головных уборов и аксессуаров, лавки с дамскими сумочками и носовыми платками... Насколько я успела заметить, ее носовые платочки были аккуратно обметаны искусной рукой так, как это делают лишь монахини в богатых монастырях, причем вручную, и стоит это страшно дорого.

Наконец я решила отказаться от бессмысленной затеи. Мне поможет только счастливая случайность. Если же не повезет, то я всегда смогу прислать ей что-нибудь на память из Америки, когда вернусь домой. Например, копию статуи Свободы, сделанную в Тайване.

Когда я добралась до гостиницы, Анджело стоял за стойкой, читая тот же самый журнал, что и в первый день моего появления в его отеле, более того, как мне показалось, даже страница была та же, что и вчера. Прямо у него под ногами стоял мой багаж. Я спросила его о том, сколько нужно марок, чтобы мои открытки дошли до Соединенных Штатов. Он не только четко разъяснил мне, на какую сумму надо купить марок, но и предложил их мне. Немного порывшись в своих бумагах, он вытащил для меня несколько почтовых конвертов. В один из них я сложила вырванные из записной книжки листочки, на которых писала в кафе.

— Анджело, вы не могли бы оказать мне небольшую любезность? Это очень важно для меня, — обратилась я к нему и протянула увесистый конверт со своими записями. — Если через десять дней, начиная с сегодняшнего, я не вернусь сюда или не свяжусь с вами лично по поводу корреспонденции, которая может прийти на мое имя на адрес вашего отеля, я бы хотела, чтобы вы отправили этот конверт по указанному на нем адресу. Десять дней, договорились? — Для убедительности я подняла обе руки с растопыренными пальцами.

Анджело замер, внимательно глядя на меня, словно его неожиданно парализовало то, что он услышал.

— Десять, — повторил он спустя какое-то время, предварительно прочистив горло.

— Десять дней. Вы обещаете мне это?

Он величественно положил руку на сердце и торжественно поклялся мне на итальянском, причем я смогла уловить только слово «мать», поэтому я облегченно вздохнула. После этого он помог мне погрузить мой багаж в машину. Когда я отъезжала, то, оглянувшись, заметила, что он по-прежнему стоит на тротуаре и задумчиво смотрит мне вслед.

Интересно, о чем он размышлял, провожая меня? Может быть, он принял меня за шпионку или шантажистку-вымогательницу, а может, он просто решил, что я немножко ненормальная, как и все эти сумасшедшие иностранцы? Полагаю, что я и в самом деле была несколько не в себе. Однако, после катастроф такое нередко случается даже с молодыми и здоровыми людьми: мне это очень хорошо известно. Если случится что-то непредвиденное, мне бы не хотелось пропасть бесследно в горах Италии, не объяснив предварительно своим родным, почему я вообще оказалась в этих местах. Само по себе написание этого письма было для меня своего рода общением с самыми близкими мне людьми. Это была исповедь, как выразилась бы сестра Урсула, или, как воспринял бы мое послание брат Майк, — я вывернула свою душу наизнанку. Я рассказала им все — все те детали, о которых они могли догадываться, но не знали наверняка, а также о том, о чем они даже и не подозревали. Исповедь всегда очищает душу.

Мне надо было оставить это письмо у Анджело Я догадывалась, что, если возьму его с собой, у меня никогда не хватит смелости написать его еще раз после того, как я обязательно порву его на мелкие клочки в порыве малодушия и слабости.

Необходимость выговориться была не единственной причиной, толкнувшей меня на написание этого послания. Вторая причина действительно указывала на то, что я не совсем нормальная. Среди книг, которые я купила сегодня в магазине, была одна под названием «Невеста сумасшедшего». На обложке была изображена девушка, бегущая вниз по склону горы. На ней было длинное белое платье, в котором в реальной жизни она запуталась бы, не сделав и десятка шагов: на вершине горы были видны очертания обычной итальянской виллы, окруженной высоченными кипарисами. Моделью художник избрал виллу Морандини, я точно узнала ее.

— Исчезни, Джейн Эйр, — усмехаясь, процедила я сквозь плотно сжатые губы, и под шелест автомобильных шин влилась в хаотичный поток машин, несущихся в сторону моста.

* * *

Заходящее солнце оказалось у меня за спиной, когда я наконец свернула на дорогу, ведущую к вилле. Теперь я хорошо знала дорогу, я могла себе позволить спокойно любоваться окружающими меня пейзажами. Здесь было так красиво, так одиноко и пустынно. Пологие склоны невысоких гор, окаймляющих долину реки Арно, были плотно застроены: старые виллы и современные здания, маленькие фермы и небольшие пансионаты, окруженные садами и ровными симметричными рядами величественных кипарисов. Эта часть дороги оставила у меня впечатление, будто я побывала в другом государстве. Вдоль противоположной стороны тянулись нескончаемые ряды высоких деревьев: солнце с трудом пробивалось сквозь эти заросли, лишь изредка высвечивая нежную зелень молодых побегов и отбрасывая на машину золотисто-зеленые тени. Если по эту сторону шоссе и стояли невидимые глазу дома, ничто не выдавало их присутствия, даже дымок нигде не поднимался в небо.

Ворота были закрыты. Я уже собиралась было припарковаться, как откуда-то из-за сторожки вышел Альберто с сигаретой в руках. Видимо, он находился поблизости все это время. Когда я проезжала мимо, он, приветствуя, карикатурным жестом приложил руку к фуражке. Задрав повыше нос, я решительно проигнорировала его действия. Допускаю, что Альберто ничего не знал обо мне, когда я впервые обратилась к нему за помощью перед этими воротами, однако это нисколько не извиняло его совершенно неподобающего и непристойного поведения. Кроме того, я не могла забыть его жестокости по отношению к собаке.

Как только я появилась перед парадным входом, двери тут же распахнулись. На этот раз меня встречала Эмилия, но энтузиазма и доброжелательности в ее приветствии было не больше, чем у ее супруга. Да уж, они представляли собой гармоничную пару, даже одеты были под стать друг другу. Не приходилось удивляться тому, что Альберто нещадно бьет собаку. Ему еще далеко до изуверских методов третирования людей, которыми в совершенстве владеет его жена, кроме того, несмотря на ее невысокий рост, можно было заметить, что ее мускулатура не уступает мужской.

Я поинтересовалась у Эмилии, куда мне лучше поставить машину. В ответ она одарила меня таким же недоуменным взглядом, как и графиня, когда утром я сказала, что мне не пришло в голову воспользоваться звонком и вызвать прислугу. Более того, во взгляде домоправительницы я уловила несколько пренебрежительное выражение.

— Вашей машиной займется Альберто, синьора.

После этого я позволила ей донести мой багаж и отдала ключи от машины.

Теперь эта комната официально принадлежит мне на все время моего здесь пребывания, поэтому можно было отбросить наставления матери и ознакомиться с содержимым шкафов и ящиков, которые так манили меня. Двери платяного шкафа раскрылись, стоило мне только прикоснуться к ним, однако мертвых тел внутри я не обнаружила — не было даже никакой окровавленной рубашки или пучка женских волос. Внутренние стенки его были оклеены прозаичными листами местной газеты. Странно, почему я не улавливаю даже запах духов? Затем я достала три комплекта нижнего белья и свою любимую ночную сорочку и развесила одежду на плечики. Мои вещи выглядели сиротливо в этом огромном шкафу, как одинокий младенец перед лицом холодного и жестокого мира.

Я была приятно удивлена, когда обнаружила, что дверцы книжного шкафа тоже не заперты: однако беглый обзор его содержимого заставил меня порадоваться тому, что я не пожалела времени и купила себе книги в городе. Абсолютно вся литература в шкафу была на итальянском, причем самые последние экземпляры вышли в свет в 1933 году. Обстановку дополняла ваза с нарциссами и гиацинтами на туалетном столике и графин с водой.

Графиня пригласила меня спуститься на коктейль к семи часам. Надеюсь, что эта церемония в действительности не так официальна, как это прозвучало в ее устах: у меня даже не было платья для коктейлей, как это принято на официальных приемах. Переодевшись в блузку и джинсовую юбку, я решила провести время за чтением романа «Невеста сумасшедшего». Спустя час я уже мечтала о том, чтобы псих побыстрее добрался до девчонки и задушил ее, так они оба мне надоели. Героиня заслуживала того, чтобы ее задушили. Отбросив книжку в сторону, я освежила макияж, внимательно осмотрела себя и спустилась вниз.

Графиня была одета в длинное шелковое платье редкой красоты под цвет волос — с мерцающими серебряными украшениями. Критическим взглядом окинув мой скромный наряд, она постаралась деликатно проигнорировать его. Я поспешила официально поприветствовать ее, и она милостиво предложила мне называть ее Франческой. Это был настоящий великосветский прием в зале такого размера, по сравнению с которым моя огромная комната показалась не больше клозета. Свечи на столе выглядели крошечными посреди огромного океана темноты. Бесконечно высокий потолок был искусно расписан художниками — голубое небо с белыми облачками, в которых парили эльфы, амуры и купидоны, — это все, что мне удалось рассмотреть с такого расстояния. За столом могли бы разместиться не менее сорока человек. Мы с графиней сидели рядом, на одном конце этого бесконечного стола, между нами беспрестанно сновала Эмилия, подавая и убирая разнообразные блюда. Закуски были просто великолепны, то же самое относилось и к вину.

— Это наше фирменное, — сказала графиня в ответ на мои похвалы.

Я и не предполагала, что Пит составит нам компанию за коктейлем, но, когда мы вошли в столовую, я опять увидела всего два прибора. Я еще раз внимательно все оглядела. Естественно, я должна была задать графине этот вопрос.

— Дети в Америке всегда обедают со взрослыми, мне это известно. Однако боюсь, что я несколько старомодна.

Мне стало интересно, где же обычно обедает Пит. На кухне, вместе с поварихой? Может быть, в своей комнате, в полном одиночестве? Мне вспомнились наши семейные обеды, когда мы были детьми, — братья спорили о хоккее или футболе, когда стали постарше, то о политике. При этом папа всегда с горячностью доказывал свою точку зрения, а мама старалась деликатно следить за нашими манерами и не давала словесным баталиям перерасти в яростную склоку, вовремя переводя разговор на другие, более безопасные темы... Неожиданно меня охватила дрожь. Франческа заметила, что мне не по себе и спросила, не послать ли Эмилию за теплым пледом. Поблагодарив, я отказалась, уверяя ее, что со мной все в порядке.

— Я бы хотела зайти к мальчику попозже и пожелать ему спокойной ночи. Или почитать ему на ночь, а может быть, немного поиграть с ним.

— Боюсь, что сегодня ничего не получится, — заметила Франческа. — Он должен рано лечь спать. Он не сделал вовремя домашнего задания.

После обеда мы перешли в ее кабинет, где Эмилия приготовила нам кофе. Франческа достала из своей корзинки для рукоделия вышивание и занялась им, в то время как я просто наслаждалась спокойным вечером.

А ведь мне даже не пришло в голову купить какую-нибудь игру для Пита, настолько я была озабочена поиском подходящего подарка для графини. Я несла всякую чепуху о том, что мне удалось увидеть во Флоренции, о всех тех красотах, которыми обычно восхищаются иностранцы. Графиня слушала меня с отстраненной улыбкой, иногда кивая, будто я восторгалась чем-то принадлежащим лично ей. Наконец я выдохлась, и наступила короткая пауза.

— Боюсь, что вечера у нас покажутся вам тихими и незатейливыми, — заговорила она. — Если вы занимаетесь каким-нибудь рукоделием, вы можете...

В этот момент я любовалась проворными движениями ее иглы, настолько мастерски она вышивала легкую ткань, напоминающую мне своей легкостью облако. Когда она высказала свое предложение, я громко рассмеялась. Моим последним произведением искусства был свитер, который я связала для Майка. Мне пришлось распускать его трижды, прежде чем у меня получилось что-то путное. Она неодобрительно и несколько изумленно посмотрела на меня, после чего я поспешила объяснить свое возмутительное поведение.

— У меня непослушные пальцы, когда дело касается рукоделия. Я знаю, что это весьма распространенное занятие. Почти все мои подруги вышивают, вяжут, кто-то плетет кружева. В свое время я перепробовала себя практически во всем, однако оказалась ни к чему не способна.

— Но ведь, насколько я поняла, вы воспитывались в школе при монастыре?

Я воспитывалась при монастыре? Да наши сестры были счастливы, когда ни одна из воспитанниц не забеременела или не была арестована за употребление наркотиков, — такие годы можно было подсчитать по пальцам. Я представила сестру Урсулу, постукивающую по столу своей длинной указкой и пытающуюся объяснить скромным девочкам новый урок. Девочки настолько малы, что макушки их едва достают до алтаря. Затем картина, нарисованная моим воображением, померкла.

— Это не совсем точно, — уклончиво заметила я. — Все было немного не так, как вы себе представляете.

— Но ведь вас должны были учить хотя бы азам рукоделия. Это весьма полезное занятие для дальнейшей жизни.

— Не могу не согласиться с вами: я просто оказалась неспособной ко всем этим премудростям. — Я постаралась рассмотреть, над чем она трудилась. Маргаритки? Белые стебельки на белом муслине с зелеными стебельками и листиками...

— Никогда не поздно научиться. — Графиня отложила вышивание в сторону и полезла в корзинку. — Позвольте мне показать вам несколько основных приемов.

Она достала иголку с ярко-красными нитками — белое на белом не давало возможности увидеть детали — и начала учить меня азам вышивания. Я была более чем неуклюжа. Наконец-то я поняла, над чем она трудится с таким старанием. Это была покрытая замысловатой вышивкой длинная крестильная рубашка для новорожденного.

* * *

Слава Богу, что на свете существует Марк Твен. Вид этого крошечного белого наряда пробил так тщательно возведенную мной стену самозащиты, это платьишко превратило меня в низкого и жестокого человека, нечестными методами втершегося в доверие к незнакомым людям. После этого мне оставалось только извиниться перед графиней и подняться в свою комнату, чтобы наедине разобраться в себе. В комнате на глаза мне попалась книга — в этот момент мне было совершенно безразлично, какая именно, любая была спасением от обуревавших меня мыслей.

Лучшего выбора я не смогла бы сделать, даже зная содержание всех книг, купленных мной сегодня: мне попалось «Незнакомое зарубежье». Жизнерадостные заметки Сэмюэля Клеменса[2] не могли никого оставить равнодушным. Его веселая энергия была мне сейчас совершенно необходима. «На этом мое терпение иссякло, и я мог лишь продолжать портить настроение всем тем, с кем мне приходилось иметь дело», — писал он, нападая на католическую церковь за то, что она возводила величественные храмы в то время, как бедняки толпами умирали на улицах от голода и холода. "Они построили огромный мавзолей во Флоренции для восхваления Господа Нашего и Спасителя, а также семейства Медичи. Это звучит кощунственно, но ведь это чистая правда... "

Читая дальше, я просто не могла удержаться от смеха, и это продолжалось до тех пор, пока я, наконец, не почувствовала, что засыпаю. Выключая свет, я чувствовала себя спокойно. Для себя я решила, что крошечное одеяние, над которым корпела Франческа, служит еще одним примером аристократического снобизма. Она вышивает белое платьице для будущего отпрыска семейства Морандини, но ей и в голову не пришло провести несколько минут рядом с заброшенным ребенком, умирающим от голода, и потратить на него хотя бы мизерную сумму.

В эту ночь мне снился сон — тот же самый, который преследовал меня в последние несколько месяцев. Окружающая обстановка и некоторые детали могли варьироваться, но основная идея всегда оставалась неизменной. Я искала Барта. Все вокруг уверяли меня, что он мертв, но я была твердо уверена в обратном. Он был жив, я просто никак не могла разыскать его. Барт был узником, охраняемым одетой в униформу стражей с закрытыми лицами; он был в больнице с диагнозом «обширная амнезия»; он летел на самолете, которому угрожали невероятные опасности: извержение вулкана, гигантская волна, убийца-террорист. Я следовала за ним во мраке темных закоулков своего сна, иногда сумрак рассеивался ровно настолько, чтобы я могла заметить блеск сверкающих серых глаз или услышать эхо раскатов смеха. Но я никак не могла обнаружить Барта. Я не могла прикоснуться к нему. Когда же я просыпалась, у меня всегда была мокрая от слез подушка, я чувствовала себя усталой до такой степени, будто я и в самом деле гонялась за ним всю эту долгую ночь, которой не было конца.

Сон, приснившийся мне, тоже относился к этой серии. На этот раз я видела и слышала его: знакомый смех и очертания его фигуры, стройной и гибкой, как тополь. Он был настолько близко ко мне, что еще чуть-чуть — и я бы дотянулась до него, как вдруг ноги понесли меня без моего ведома куда-то, но не по земле, а вниз, все глубже и глубже, дальше от того места, где неожиданно вспыхнул огонь.

Проснулась я на сбившихся простынях, чуть ли не скрученных жгутами, опутавших меня, словно клубок змей. Лицо мое было совершенно мокрым от слез, но это были слезы не горя и печали, а ярости от своей очередной неудачи. От досады я несколько раз ударила по подушке кулаками. Будь оно все проклято, будь проклят Барт за его образ жизни; будь проклят Создатель за то, что решил испытать меня таким безжалостным способом; будь проклята сестра Урсула, заставившая меня поверить в существование адского пламени, в которое рано или поздно попадают грешники.

Как и Марк Твен, я была готова испортить настроение всем, кто только приходил мне на ум. Я лежала в постели и скулила по поводу своей несчастной судьбы на этих скомканных простынях до тех пор, пока, наконец, ночной прохладный воздух не охладил мое разгоряченное тело. Ветерок принес с собой аромат хвои и влажной земли, пахло еще чем-то, но я не смогла определить сразу. Сев на кровати, я постаралась вспомнить, что это был за запах. Это было что-то ядовито-сладкое и неприятно знакомое мне.

Поднявшись с постели, я медленно подошла к окну. Двери на балкон были открыты. Чуть заметно колыхались почти прозрачные легкие занавески. Ничто не заскрипело под моими осторожными шагами, полы везде были сделаны удивительно добротно, даже на балконе.

Вовсю светила луна. Серебряные блики играли на высоченных, покачивающихся кипарисах, от чего создавалось впечатление, что они движутся в темноте. Ни один звук не нарушал тишину, кроме перешептывания веток.

Затем неожиданно я заметила крошечную оранжевую вспышку. Она медленно передвигалась в темноте, подобно светлячку. Кто-то был на террасе, неподалеку от фонтана. Замерев на месте, я стояла, затаив дыхание, и всматривалась в движущийся огонек от сигареты, который периодически вспыхивал ярче, когда человек затягивался, затем он опять становился едва различим в ночи.

Наконец сверкающий полукруг, напоминающий след от падающей звезды, подсказал мне, что сигарета отброшена в сторону, и огонек исчез. В лунном свете, отраженном от светлого фонтана, на фоне камней появилась высокая фигура. Человек вышел из темноты так, как будто выплыл из воды — стройный и гибкий, как тополь. Он огляделся по сторонам и спокойно удалился.

3

Он здесь. Я видела его прошлой ночью из своего окна. Я слышала его смех.

Вспоминая в подробностях каждую минуту той нескончаемой ночи, я упорно твердила себе, что мне необходимо хладнокровно и беспристрастно проанализировать события, свидетелем которых мне довелось стать в этом доме. Я с трудом дождалась наступления утра. Я тщательно обдумала все, что скажу графине, каждое слово, каждую интонацию, однако, несмотря на всю подготовку, голос у меня дрожал и прерывался; кроме того, я не сомневалась, что на моем лице отразились все чувства, которые мне пришлось пережить этой ночью, и вряд ли удастся скрыть их от нее.

Как только я закончила свой рассказ, самообладание на мгновение изменило графине.

— Но ведь это... — наконец промолвила она, а затем взяла себя в руки и продолжала уже ровным голосом. — Это вам приснилось. Скорее всего, вы просто еще не привыкли к нашим условиям. Вы несколько не в себе, моя милая. Ваше состояние...

Я почувствовала опасность, совершенно идиотский смех застрял у меня в горле. Изо всех сил я сжала губы, чтобы он не смог вырваться наружу. Мое состояние? Я вырвалась из сумасшедшего дома доктора Болдвина, не это ли она имела в виду. Но я никогда не акцентировала внимание на этом эпизоде своей биографии. Скорее всего, она просто имела в виду издерганную, нервную систему неуравновешенной молодой вдовы.

Собрав всю свою силу воли, я постаралась ответить уверенно.

— Это был не сон. Я не спала. Я проснулась посреди ночи и подошла к окну. Возле фонтана стоял какой-то мужчина. Он неспешно прошелся вдоль террасы и...

Исчез? Скрылся? Испарился? Я не знала, какое слово больше подходит в сложившейся ситуации.

На ее лице появилось явное облегчение.

— Так вы видели мужчину? Ну конечно! Бедное дитя! Должно быть, вы видели профессора Брауна.

— Профессора?.. — В моем мозгу замелькали совершенно невероятные образы. Я была знакома с профессорами самых различных возрастов, рангов и комплекций, в моем представлении это всегда был немолодой человек, несколько сгорбленный от долгого сидения за книгами, чья голова увенчана благородной сединой. Этот образ не имел ничего общего с тем мужчиной, которого я видела ночью.

— Я должна была рассказать вам о нем. — Улыбаясь, быстро и оживленно проговорила она. — Он занимается некоторыми предметами из нашей семейной коллекции, реставрирует их. Я позволила ему прогуливаться в саду по ночам.

Мы с ней сидели за завтраком в ее кабинете. Графиня продолжала рассказывать мне о профессоре Брауне. Некоторые случайные фразы проникали в мой расстроенный мозг, неся с собой надежду и страх, веру и сомнения.

— ... очень упорный в достижении своих целей... фамильные коллекции... отданы науке и искусству... Честно говоря, я вообще забываю о его присутствии, я очень редко вижу профессора и почти не встречаюсь с ним...

Затем ее улыбка несколько померкла, и она осторожно коснулась моей руки, было такое ощущение, что бабочка задела меня своим крылом, — настолько невесомым и деликатным было прикосновение ее холеных тонких пальцев.

— Я была просто обязана предупредить вас, — негромко сказала она, — я сама должна была бы помнить. После смерти мужа мне часто казалось, что я вижу его на улицах, в витринах магазинов. Случайное сходство, малейшее напоминание о прошлом всегда вызывает сильнейший эмоциональный шок, все это вполне объяснимо, в этом нет ничего необычного.

В ее словах слышались необычные для нее теплота и сострадание. То, что она говорила, действительно походило на правду. Многие люди, которым пришлось пережить подобное, рассказывали то же самое, моя реакция абсолютно нормальна... Мне очень хотелось верить этому утверждению. Еще я очень хотела верить в то, что и смех его мне просто послышался, что это было всего лишь причудливое эхо, разносимое ветром. Ведь этот смех я не раз слышала и во сне, и наяву, сотни раз до сегодняшнего дня.

— Вы, наверное, пожелаете познакомиться с профессором после всего случившегося, — продолжала Франческа. — Тогда все ваши сомнения полностью рассеются.

— В этом нет никакой необходимости. Я не сомневаюсь в вашей правоте.

— Нет, вы обязательно должны встретиться с ним. Он весьма занимательный и эксцентричный человек: это развлечет вас. Большую часть времени он проводит в наших кладовых и запасниках. Я обычно не хожу в эти помещения. Там слишком пыльно, но вы-то всегда можете одеться соответствующим образом, для вас это не составит никакого труда.

Явный намек в ее последних словах и холодный взгляд, брошенный на мою блузку и джинсовую юбку, показали мне, что она отметила простоту и незамысловатость моего наряда. Конечно, окружающая нас обстановка в стиле Людовика XV была настолько элегантна и изысканна, что требовала и достойного облачения гостей, но не могла же я постоянно носить свой единственный парадный костюм.

Наш завтрак подходил к концу. Она позвонила в крошечный звоночек и, когда вошла Эмилия, сказала:

— Проводите синьорину Морандини к профессору, она хочет познакомиться с ним.

То, как она меня назвала, несколько смутило меня. Синьора Морандини... Это было имя, указанное в моем свидетельстве о браке. Но ведь графиня сказала, что Барт не мог носить его? Тогда почему она назвала меня так? Какова же на самом деле моя настоящая фамилия по мужу? Я вообще-то не придавала слишком большого значения этим вещам, у меня было прекрасное имя до замужества, им я могла с полным основанием гордиться, и я непременно верну его себе, как только окажусь дома.

Следуя за Эмилией, я поднялась вверх по лестнице, здесь все напоминало классический американский дом.

На этом этаже располагались спальни, он был гораздо больше, чем принято по американским меркам: здесь было много таинственных комнат, полных странных вещей, лестниц, которые вели неизвестно куда, извилистых коридоров и совершенно непонятного предназначения маленьких дверей. Некоторые комнаты были большими и просторными, другие — очень узкими и заставленными мебелью, в основном шкафами, насколько я могла предположить. Одни служили кладовками или чуланами, загроможденными до самого верха совершенно необычными и причудливыми предметами самого различного предназначения. Если все это относилось к «фамильным коллекциям», то Франческа выбрала не совсем правильные слова для описания этого «богатства».

Когда мы наконец добрались до самого верха, Эмилия уже с трудом переводила дыхание. Мы очутились на узкой площадке, где пол не был устлан ковром, а в дальнем углу находилась плотно прикрытая дверь. Она подошла к двери, распахнула ее передо мной и отступила в сторону.

— Здесь — профессор, — проговорила Эмилия.

Горы антиквариата тянулись, насколько хватало глаз: разнообразные коробки и ящики, стеллажи, забитые всевозможной фурнитурой и мебелью, — все это вместе составляло такую картину, будто здесь недавно промчался ураган. Единственным источником света в этой захламленной комнате служили небольшие окошечки, совершенно мутные от наслоений пыли, и открытая дверь за моей спиной, через которую я попала сюда. Пока я стояла, несколько ошеломленная этим зрелищем, дверь закрылась, и я очутилась в полумраке с таинственными тенями и вещами, которые наполняли окружающее меня пространство.

У меня не было никаких сомнений насчет отношения ко мне Эмилии: я ей явно не нравилась. Все ее поведение свидетельствовало о том, что она оказывает мне различные услуги потому, что не имеет права отказаться, она вынуждена делать то, что не доставляет ей ни малейшего удовольствия. Если бы я страдала клаустрофобией, то, наверное, просто сошла бы с ума в этом тесном мрачном помещении от полного одиночества. Этим заболеванием я не была обременена, тем не менее чувствовала я себя здесь просто отвратительно. Мне даже пришло в голову подойти к двери и подергать ее, чтобы удостовериться, что меня не заперли в этой кладовке.

Вероятно, профессор был где-то здесь поблизости. Я боялась сделать даже шаг или окликнуть его, так как мне казалось, что от малейшего моего движения может упасть какой-нибудь предмет из «фамильных коллекций» прямо на голову. Будь проклята эта женщина, она даже не сочла нужным подсказать мне, как найти этого профессора, она даже не дала мне фонарика, который был просто необходим в этом полумраке.

Спустя какое-то время мои глаза немного привыкли к сумраку, и где-то вдалеке я заметила едва видимый свет. Я начала осторожно продвигаться в том направлении сквозь груды хлама. Это оказалось весьма непросто, приходилось кружить на одном месте, чтобы найти проход среди всего этого барахла. Мне подумалось: как эта комната подходит для игры в прятки, здесь было огромное количество укромных уголков, но большинство были настолько малы и неприметны, что только маленькому ребенку удалось бы в них спрятаться. Та же Эмилия со своей плотной фигурой вряд ли смогла бы забраться в эти узкие проходы и щели.

По мере того, как я приближалась к источнику света, до меня стали доноситься различные звуки: негромкие смешки и невнятное бормотание. Похоже, этот профессор разговаривал сам с собой. Ничего удивительного в том, что Франческа не любит ходить сюда — пыль и грязь вкупе с эксцентричным профессором, беседующим с самим собой, а может быть, он разговаривал с крысами? Или с мышами: ведь в таких старых домах наверняка должны водиться мыши. Правда, их я никогда не боялась. Мне даже начало нравиться мое путешествие.

Наконец я добралась до баррикады, которая казалась совершенно непреодолимой — на моем пути оказался огромный шкаф, оставлявший занозы в пальцах, стоило мне прикоснуться к этому сооружению. Бормотание слышалось отсюда еще более явственно, поэтому я решила, что профессор должен находиться по другую сторону этого монстра. Неожиданно его голос стал громче, и я смогла разобрать последние слова.

— Мой любимый французский роман на серой бумаге с округлой печатью!.. Двадцать девять страниц великолепных проклятий...

На мое счастье, между шкафом и кучей коробок я обнаружила небольшую щель. Я постаралась протиснуться в нее, но, к сожалению, это удалось мне только наполовину: я безнадежно застряла. Но, по крайней мере, я могла видеть, что творится за огромным шкафом.

Хихиканье и бормотание укрепило мою уверенность в том, что созданный моим воображением образ чудаковатого старого ученого небольшого росточка как нельзя больше соответствует действительности, а уж финальный всплеск эмоций, донесшийся до моего слуха, послужил лишним тому подтверждением. Фигура, которая наконец-то предстала моему взору, казалась сгорбленной и поникшей, густые темные волосы были пронизаны сединой до такой степени, что не заметить ее было невозможно. Он сидел на корточках на полу, спиной ко мне, плечи его были опущены, будто он тщательно изучал нечто, лежащее у него на коленях. Однако к моему величайшему сожалению, это «нечто» было надежно скрыто от меня его телом. Удивительно, как это я могла так ошибиться и принять пожилого ворчуна за своего погибшего мужа. Мне показалось, что далее уже просто неприлично оставлять профессора в неведении относительно моего присутствия, необходимо как-нибудь предупредить его, что он уже не один в комнате. Совершенно очевидно, что он не слышал постороннего шума, с некоторой неловкостью я прочистила горло.

— Здравствуйте, — громко произнесла я.

Скрюченная фигура распрямилась со скоростью тугой пружины. Передвигался он с фантастической грацией, все его движения были удивительно экономны, профессор умудрился не задеть ни одного предмета, ничто не шелохнулось, когда он стремительно направился ко мне, не считая клубов поднятой им пыли. Присмотревшись к нему повнимательней, я поняла, что не седина, а пыль осела на его темной шевелюре. По мере приближения маленький старенький профессор постепенно исчезал, чтобы уже никогда больше не вернуться. Своим сложением он действительно напоминал мне Барта. Правда, он был ниже моего мужа на пару дюймов, однако, если бы он до конца распрямился и расправил плечи, кто знает... Но на этом сходство и заканчивалось. Выражение его лица напомнило мне забавную физиономию гнома: крючковатый нос, широченный рот, круглые щечки. Его подбородок был темен от многодневной щетины, начинающей походить на бороду, из которой торчали уши. Профессор был одет в потертые джинсы и футболку, сидевшую на нем далеко не лучшим образом, — то ли из-за его небрежности, то ли по причине плохого кроя. На нем были также очки в роговой оправе. Стремительность, с которой он передвигался, вынуждала его постоянно придерживать очки на переносице, в противном случае они бы просто свалились с носа, как это случилось в самый первый момент моего неожиданного появления, он едва успел поймать их, когда резко поднялся на ноги. Сейчас же профессор шел, поддерживая их и не сводя с меня пристального удивленного взгляда, который выражал какое-то непонятное мне чувство.

— Прошу прощения, что побеспокоила вас, — начала я, тщетно пытаясь выбраться из западни, в которой очутилась. — Меня зовут Кэтлин Малоун... — Тут я осеклась, так как мне вдруг пришло в голову, что я даже не знаю, каким именем мне положено представляться по закону. Какой была моя настоящая фамилия по мужу?

Профессор вскинул руку движением, напоминавшим жест драматического актера.

— Ну, конечно, Кэтлин Малоун. А почему бы, собственно, и нет? В этом месте может случиться все, что угодно; так почему же я не могу встретиться с последним ирландским колонистом? Вы что, выбрали неправильное направление, покидая Дублин, дорогая моя, «моя змеиная красавица»?

— Простите...

— Это Браунинг[3]. Я чрезвычайно интересуюсь всем, что связано с Браунингом. Вы, между прочим, чем-то действительно напоминаете мне змею, застрявшую в щели. Подождите, сейчас я постараюсь вам помочь. — Он отодвинул коробку, схватил меня за руку и выдернул на открытое пространство. Этот быстрый и сильный рывок сопровождался зловещим звуком рвущейся материи.

— Черт бы их побрал, — пробормотала я, проводя рукой по своим джинсам.

— Прошу прощения. Неужели у вас из-за меня проблемы? — Он совершенно не походил на человека, который испытывает неловкость от того, что доставил другому беспокойство. Профессор ухмылялся. Даже в спокойном состоянии его рот нельзя было назвать маленьким, в улыбке же он растягивался до невероятных размеров, ничего подобного мне еще не приходилось видеть. Если бы ширина улыбки человека соответствовала испытываемому состоянию счастья и радости, то профессор, безусловно, оказался бы самым счастливым человеком среди людей, с которыми мне когда-либо доводилось иметь дело.

— Полагаю, что этой неприятности можно было бы легко избежать, если бы вы предупредили меня о своих намерениях, у меня был бы шанс не испортить себе джинсы. Вы всегда действуете столь стремительно и необдуманно?

— Нет, конечно, нет. Если бы я всегда действовал быстро и необдуманно в этой комнате, то на меня обязательно свалились бы все имеющиеся тюки и коробки, после чего я, скорее всего, стал бы частью коллекции Морандини. Сомневаюсь, что у кого-либо возникло бы желание прийти проведать меня, поинтересоваться, чем я тут занимаюсь все это время. Вот давайте посидим здесь.

С этими словами он похлопал несколько раз по деревянному ящику, приглашая меня присесть. С опаской оглядев ящик, я села и принялась внимательно осматриваться вокруг.

Видимо, профессор расчистил небольшое, площадью не более десяти футов, пространство для работы. С одной стороны была разделительная стена с дверью. Вдоль края стены стоял длинный стол, целиком заваленный бумагами и различным офисным оборудованием, здесь же находилась коробка из темного металла. Свет доходил сюда только от электрической лампочки, работавшей от батареек.

— Я должна извиниться перед вами, профессор, за то, что нарушила ваше уединение, простите меня, если я причиняю вам беспокойство, — медленно начала я.

Он прервал меня своим лошадиным смешком. Сейчас, однако, в этом звуке не было ничего зловещего: глядя на этот огромный, растянутый в добродушной ухмылке рот клоуна, я не могла даже представить, как этот звук мог вызвать что-нибудь, кроме улыбки и смеха. — Дорогая, я совсем не профессор. Я всего лишь обычный великовозрастный студент-выпускник, пытающийся собрать материал для своей диссертации. Я полагал, что ученая степень произведет должное впечатление на графиню, но не вижу никакого смысла обманывать вас, зачем мне эта ложь? Кстати, как я мог не заметить вас раньше? Может быть, я случайно потер волшебную лампу Алладина или ненароком вызвал какого-нибудь старинного духа?

Мне показалось, что он принимает меня за служанку. Я не могла обижаться на него за подобное предположение, но здесь, по крайней мере, в этой части дома, я должна быть самой собой, нет необходимости вводить в заблуждение этого человека. Слишком много мне приходилось лукавить в последнее время.

— Как выяснилось, я прихожусь дальней родственницей графине. Мой муж был ее племянником. — Объяснила я, не вдаваясь в подробности.

— Был?.. — Улыбка его несколько померкла.

— Он погиб в автомобильной катастрофе несколько месяцев назад.

— Погиб в автокатастрофе... Но ведь вы... — Его отрывистые слова в тишине звучали как выстрелы. Он резко хлопнул ладонью по своему карикатурному рту и смущенно посмотрел на меня. Затем негромко сказал: — Я прошу у вас прощения. Нет, правда, я искренне прошу вас простить меня. Иногда мой язык совершенно перестает подчиняться разуму.

Я совсем не обиделась. Честно говоря, его неуклюжие извинения были мне больше по душе, чем благопристойное выражение сочувствия. Безусловно, слова соболезнования по поводу гибели моего мужа и ее племянника Франческа произнесла с достоинством, заслуживающим восхищения, но в них не было настоящего чувства, и поэтому мне было несколько не по себе. Хладнокровие и сдержанность были не в чести у семейства Малоун.

— Все в порядке, — ответила я. — Мне пришлось подняться сюда самой, чтобы познакомиться с вами. До сегодняшней ночи я просто не подозревала о вашем присутствии на вилле. Полагаю, что именно вас я видела в саду прошлой ночью. Это было неподалеку от маленького фонтана.

— Мне позволили прогуливаться в саду по ночам, когда благородные господа уже спят. Надеюсь, я не слишком побеспокоил вас.

— Нет, конечно же, нет. Вы меня нисколько не побеспокоили. Кроме того, я не принадлежу к здешним «благородным господам».

— В таком случае это сближает нас. — Он протянул мне руку, совершенно не обращая внимания на то, что она черна, как у угольщика. — Меня зовут Дэвид.

— Кэти. — Мы пожали друг другу руки. — Что привело вас в эти забытые богом и современными людьми места?

— Это долгая история, которую я могу рассказать вам в мельчайших подробностях, — спокойно ответил Дэвид, без всяких церемоний усаживаясь на пол рядом со мной.

— Я была бы вам весьма признательна.

— Я оказался здесь из-за некоторых, вероятно ошибочных, соображений. На самом деле я ищу во всем этом хламе дневники и бумаги, относящиеся к девятнадцатому веку и принадлежащие английским и американским путешественникам, побывавшим в Италии.

— Звучит интригующе.

— В самом деле? Вот это здорово. Докторские диссертации и должны иметь такие названия, чтобы они сразу обращали на себя внимание слушателей. Ведь любая диссертация предполагает новые исследования, новый взгляд на обычные вещи новую интерпретацию каких-либо событий. А теперь я задам вам вопрос: можно ли найти какую-нибудь новую неисследованную область в истории английской литературы девятнадцатого века? Не сомневаюсь, что уже проделан сравнительный анализ соотношения гласных и согласных в работах Джейн Остин. Если бы можно было собрать воедино все неопубликованные работы по этой теме, любой ученый набросился бы на них подобно тому, как голодный пес набрасывается на голую кость, со слезами счастья на глазах. В этой связи у меня и появилась некая изумительная идея. Я решил... Вам действительно интересно меня слушать?

— Мне не приходится рассчитывать на то, чтобы услышать что-нибудь более интересное в ближайшее время.

— Если вы полагаете, что ваш несколько вялый ответ удержит меня от обстоятельного рассказа, то вы судя по всему, плохо знаете настоящих исследователей. Я решил, что мне самому необходимо найти неопубликованные материалы. Как вы, вероятно, знаете, а если не знаете, то я сейчас просвещу вас, Италия была своего рода Меккой для американских и английских писателей девятнадцатого века. Если у вас имеется хоть маломальское представление о культурном наследии того времени, то вы сами можете в этом убедиться. Генри Джеймс, Фенимор Купер, Браунинг...

Не знаю, как долго бы он еще продолжал в том же духе, если бы я не решилась прервать его.

— Я имею представление об этих писателях. Насколько я поняла, вы собираетесь писать диссертацию о Браунингах.

— Не следует издеваться надо мной, мадам. — Его огромный рот скривился в гримасе преувеличенной скорби. — О, конечно же, я мечтаю отыскать кипу неизвестных писем или дневников с описанием путешествия Роберта или Элизабет — ведь они прожили в Каса Гвиди во Флоренции в общей сложности пятнадцать лет. Но Браунингов препарировали бесчисленное множество раз. Человек, следы которого я сейчас ищу, это Маргарет Фуллер.

— Простите, кто?

— Вы никогда даже не слышали о Маргарет Фуллер? О, эти издержки нашей системы образования! Она была одной из первых иностранных женщин-корреспондентов в то самое время, когда предполагалось, что умственные способности прекрасного пола не идут ни в какое сравнение с мужскими. Гораций Грилей нанял ее с тем, чтобы она писала статьи для «Нью-Йорк трибьюн». Фуллер находилась в Италии, когда там разгорелась война за независимость: она была до беспамятства влюблена в знатного итальянца по имени Маркус Оссоли, у нее был ребенок от него. В отличие от большинства аристократов маркиз примкнул к освободительному движению, и Маргарет разделила его судьбу. Во время осады Рима он сражался на стенах города, в то время как она работала в госпитале и продолжала посылать свои репортажи Грилею, получая по десять долларов за строку. Он повысил ей плату с восьми долларов до десяти, после того как она пригрозила отказаться от сотрудничества с ним. Кроме всего прочего, я должен заметить, что она еще и боролась за равноправие женщин. Хотя, вероятно, вам все это может быть совершенно неинтересно.

— Почему вы так решили? — возмущенно запротестовала я.

Он выглядел несколько смущенным.

— Полагаю, всего лишь невежественный мужской шовинизм. Мы подсознательно верим в то, что молодая красивая женщина...

— Получает удовольствие от того, что просто выглядит как симпатичная дурочка? Кроме всего прочего, я совсем не красавица.

Он поправил очки и начал внимательно рассматривать меня.

— Нет, вы не красавица. Ваша нижняя губа чуть-чуть полновата, нос чересчур длинный, а подбородок слишком заострен, к тому же вы слишком выдвигаете его вперед...

— Это случается только тогда, когда я раздражена чем-то.

Дэвид ухмыльнулся.

— Между прочим, у вас немного оцарапан подбородок. Даже не могу объяснить, почему при встрече с вами создается впечатление, что вы красивы. Это весьма занимательно. Очень интересная проблема. Может быть, это из-за гармоничного сочетания изумительного цвета волос и карих глаз прелестного коричневого оттенка, ближе к лисьему меху. "Ее локоны были желтыми, словно золото. Ее кожа была белой, как... "

— Белая, как?..

— Я немного ошибся в выборе стихотворения, — проговорил Дэвид, чем-то не на шутку взволнованный. — Мне кажется, вы побледнели, плохо себя чувствуете?

— Давайте-ка лучше вернемся к Маргарет Фуллер.

— О, конечно. Что это я? Великолепная идея. Итак...

— Мне интересно узнать о ней побольше, — мягко напомнила я о теме нашего разговора.

— Если хотите, я пришлю вам копию своей книги.

— Полагаю, что к тому моменту, когда вы завершите свой труд, я уже буду совсем старенькой и вряд ли смогу читать самостоятельно. Мне кажется, для того чтобы разобраться во всем этом хаосе, вам потребуется не один десяток лет. Да, кстати, а с чего вы вдруг решили, что сможете отыскать какие-то материалы о Маргарет именно здесь, или вы просто таким образом развлекаетесь на досуге?

— Причина не слишком резонная, но все-таки это что-то. Граф Морандини, как и любовник Маргарет, в те дни был на стороне Маззини и Гарибальди. После падения Рима Маргарет и маркиз Оссоли перебрались во Флоренцию и обвенчались наконец в небольшой деревенской церквушке где-то в Тоскане. Весьма вероятно, что Морандини был знаком с ними, поскольку они принадлежали к одному кругу и были политическими союзниками, я допускаю также, что он мог оставить о них какие-то заметки в своих дневниках или письмах. Никто не знает конкретного места и точной даты их бракосочетания. Вы только представьте себе, какая будет сенсация, если мне удастся разыскать письменное свидетельство об этом событии! Я надеюсь даже на то, что Морандини мог быть шафером на свадьбе или одним из свидетелей.

— Мне почему-то все это представляется поиском иголки в стогу сена. Ведь вам придется перерыть каждую коробку, каждую корзинку, все, что только окажется на этой вилле, чтобы найти необходимые вам свидетельства.

— Да уж, тут вы совершенно правы. — Похоже, что подобная перспектива не обескураживала оптимистично настроенного Дэвида. Он был полон веры в себя и энергии продолжать поиски.

— Может быть, вам есть смысл покопаться в литературе, а не в этом хламе? — рискнула предположить я.

— Должен вам заметить, что здесь попадаются достаточно интересные вещи. — Дэвид перевел разговор на другое. — Помните тот роман Диккенса, где мусорщик совершенно случайно становится миллионером?

— Никогда не читала.

— Похоже, ваше образование имеет ряд существенных пробелов, это весьма прискорбно. Не узнать Браунинга — это просто позор для цивилизованного человека. — Затем он продолжил со все возрастающим энтузиазмом: — В этом месте находятся просто тонны макулатуры самой непредсказуемой ценности! Это занятие похоже на поиск зарытого клада, только с меньшими физическими усилиями. Никогда не знаешь, на что наткнешься в следующий раз. Я нашел ацтекскую маску во дворце около Рима, — один из предков владельца привез ее в качестве сувенира из путешествия по Мексике. Здесь я работаю всего лишь несколько недель, а мне уже удалось обнаружить изумительную коллекцию, привезенную одним из Морандини из Египта в 1880 году. Большинство из этих предметов несомненная подделка, но попадаются настоящие шедевры. Я не удивлюсь, если в одном из ящиков в дальнем углу комнаты мне попадется мумия египетского фараона.

Трепетный восторг в его голосе рассмешил меня.

— Боюсь, вы никогда не сможете закончить диссертацию. Вам слишком нравится сам процесс поиска.

— Когда-нибудь я устану от этого, — спокойно ответил мне Дэвид. — Кстати, раз уж мы заговорили об этом, вы можете предложить лучший способ времяпрепровождения?

— Откровенно говоря, да.

— Отпуск в Европе с наименьшими материальными затратами. Комната и пансион. У меня сложились неплохие отношения с Розой. Дважды в день я спускаюсь на кухню, бледный и измученный, и она снабжает меня едой.

— Однако как это вам удается убедить людей позволить вам копаться в их «богатствах»? Вы можете доказать ослу, что его левое копыто ценно для науки, но я не верю, что Франческу хоть немного заинтересовала жизнь Маргарет Фуллер — такой независимой, свободолюбивой женщины.

— Да уж, в этом вы несомненно правы. Ну что ж, если уж быть до конца откровенным... — Дэвид снял с переносицы очки, надо отдать должное, что даже без них он выглядел достаточно внушительно. — Даже не знаю, почему мне хочется рассказать вам об этом. Должно быть, из-за доброго и простодушного выражения вашего симпатичного личика. Вы ведь не выдадите меня, правда?

— Все будет зависеть от того, насколько страшен тот секрет, которым вы собираетесь поделиться со мной.

— Дело в том, что вы уже знаете мой страшный секрет. Его не знает графиня. Она считает, что я разыскиваю бесценные произведения искусства, которые можно было бы выгодно продать, как ту ацтекскую маску, о которой я уже говорил вам. Еще лучше, если мне удастся обнаружить забытого Беллини или неизвестного Боттичелли или Челлини, которых невежественный владелец мог засунуть в один из этих нескончаемых ящиков вместе с какими-нибудь дешевыми сосудами из прессованного стекла, купленными где-нибудь в Манчестере. Как вы уже, наверное, успели заметить, дом и земли, прилегающие к вилле находятся в плачевном состоянии, то же касается и прислуги: у графини явно не хватает средств содержать свои владения в надлежащем порядке. К сожалению, сейчас с подобной проблемой часто сталкиваются наследники когда-то богатейших владений старинных родов, исключая, наверное, лишь те семьи, которые вовремя вложили свои капиталы в тяжелую промышленность, машиностроение и производство одежды. Большинству же приходится закладывать картины и античные статуи. До того как я начал свои изыскания, многие даже и не представляли себе ценности того, что хранится у них на чердаках и в подвалах. Тот парень, чей предок привез ацтекскую маску из своего путешествия, оказался хорошим знакомым графини. Один из крупнейших американских музеев предложил ему за нее такую сумму, которая безоговорочно устроила его аристократическую душу и позволила залатать несколько весьма солидных финансовых брешей в его бюджете. Этот самый знакомый нашей хозяйки счел, что я смогу найти нечто столь же ценное и на вилле Морандини.

— Ну и как?

— Пока, к сожалению, ничего стоящего. Но ведь я не так давно начал, кто знает, что ждет меня впереди. — Его глаза непроизвольно обратились к горам ящиков, сундуков, коробочек и прочей тары, до которой еще не успели добраться его руки.

Я встала.

— Мне кажется, вы с нетерпением ждете, когда сможете вновь приступить к поискам. Не смею больше отвлекать вас от работы.

— Только не этой дорогой! — Он протянул руку, чтобы удержать меня, так как я уже было направилась в сторону той узкой щели между ящиками, через которую он меня выдернул на расчищенное им небольшое пространство. — Удивляюсь, как это вам удалось добраться до меня через все эти завалы и нагромождения без особых потерь. Я покажу вам тот путь, которым обычно пользуюсь.

— Мне совсем не хочется отрывать вас от любимого занятия, вы уже и так потратили на меня много драгоценного времени.

— В любом случае, обычно утром я делаю небольшой перерыв, так что будем считать, что на этот раз я провел его вместе с вами. — Он потянулся на своих длинных ногах и немного размялся. — Быстрая пробежка вокруг сада, после чего меня всегда зовет повариха. Ну что ж, пойдемте.

Обратный путь, которым вел меня Дэвид, был несравненно проще и безопасней. Скромная лестница привела нас в коридор с каменным полом и стенами, покрытыми шелушащейся штукатуркой.

— Чтобы попасть на кухню, надо свернуть сюда, — сказал Дэвид, показывая большим пальцем направо. — Кладовые и чуланы находятся с противоположной стороны. Сейчас все эти помещения пустуют. А вот здесь... — Он открыл одну из дверей. — Здесь находится мой дворик для физических упражнений.

Это действительно был небольшой внутренний двор, огороженный высокими стенами и заросший сорняками. Несколько диких роз поднимались, цепляясь за выступы на неровных стенах. Полусгнившая деревянная скамейка была единственным свидетельством того, что здесь когда-то отдыхали люди.

— Представляю, как вы можете здесь разогнаться, — проговорила я, продолжая разглядывать дворик. — Вы хотите сказать, что это единственное место на вилле помимо кладовок и чердака, где вам позволяют появляться в дневное время?

— Ага, теперь в вас взыграло демократическое негодование, милая леди. Я нахожусь здесь только благодаря любезности графини и не могу претендовать на многое и диктовать свои условия. Уверяю вас, мне совсем не так уж плохо: у меня есть комната над гаражом, неподалеку от ворот. Я могу приходить и уходить, когда мне вздумается. В любом случае, меня совершенно не тревожат ни хозяева, ни прислуга, у нас нет никаких взаимных претензий, чаще всего я сталкиваюсь с Альберто. — На его запыленном лице блуждала спокойная улыбка. Интересно, что сделал шофер, чтобы воспоминание о нем вызвало подобную реакцию на лице этого чудака, но Дэвид предпочел не углубляться в эту тему. — Вот эта калитка ведет в огород при кухне, — продолжал он свой рассказ. — Вы можете попасть в дом этим путем или обогнуть виллу и войти через главный вход.

— Благодарю вас. И спасибо за ваш рассказ.

— В любое время я к вашим услугам. — На его физиономии появилась широченная лучезарная улыбка. — Если вам вдруг станет тоскливо и одиноко, поднимайтесь ко мне, вы всегда сможете помочь в моих поисках.

— Я обязательно воспользуюсь вашим приглашением. Если же вам вдруг надоест бегать по кругу в вашем дворике, тогда приходите к нам с Питом поиграть в футбол.

— Питом?

— Ох, я должна была сказать Пьетро. Графиня не любит, когда мальчика называют иначе, она вообще, похоже, терпеть не может американской привычки сокращать имена. В действительности он носит титул графа Морандини, но согласитесь, смешно и глупо называть десятилетнего мальчишку таким громким титулом.

— Вы хотите сказать, что в этом доме живет какой-то мальчик? Ребенок десяти лет?

— Вы разве никогда не встречались с ним и даже не видели его ни разу?

Дэвид отрицательно покачал головой.

* * *

Дэвид упрямо описывал круги по своему крошечному садику, когда я наконец покинула его. Четыре круга равнялись половине мили: он предварительно выяснил это с шагомером в руке.

Внимательно разглядев его при естественном освещении, я поражалась тому, как невелико на самом деле сходство между ним и моим погибшим мужем, как я могла так сильно ошибиться ночью, не понимаю. Он совсем не похож на Барта. У них было лишь примерно одинаковое строение тела, да и ростом они, похоже, не сильно отличались друг от друга: этого оказалось достаточно, чтобы до такой степени ввести меня в заблуждение. Даже когда Дэвид был с ног до головы покрыт вековой пылью, его каштановые волосы имели более светлый оттенок, чем у Барта; движения Дэвида не отличались грацией и артистической плавностью, присущими Барту. Когда Дэвид начал бегать по дорожкам своего дворика, он выглядел как высокая и длинноногая марионетка. Он напомнил мне Петрушку с жизнерадостным выражением на клоунском лице с огромным ртом. Мне почему-то представилось, что у него на носу обязательно должны быть веснушки. Возможно, они и были там, под всей этой пылью. Даже если Дэвида тщательно умыть, лицо его никогда не сможет привлечь заинтересованный женский взгляд, разве только любопытный. На Барта женщины всегда обращали внимание. Их интерес к нему нельзя было не заметить. Я вспоминаю то чувство удовлетворения, с которым ловила пристальный женский взгляд, обращенный в сторону мужа, когда мы с ним, держась крепко за руки, шли по улицам или входили в какое-то помещение, я всегда испытывала радость от мысли, что этот мужчина навсегда будет принадлежать только мне одной.

Я направилась в ту часть сада, где впервые встретилась с Питом, играющим в одиночестве в футбол. Там было тихо и пустынно. Ничего не указывало на то, что здесь гуляет ребенок — в густой и высокой траве не было забытых мячей или игрушек, с ветвей деревьев не свисало ни качелей, ни канатов, никаких колец или трапеций.

Неподдельное удивление Дэвида, когда он узнал о том, что в доме живет ребенок, оставило у меня неприятный осадок. Это чувство было непонятно даже мне самой. Конечно, Дэвид мог посещать только строго определенные помещения в доме и один-единственный внутренний дворик. Почти все свое время он проводил, разбирая весь тот хлам, который веками скапливался на чердаках и в кладовках этого старинного дома. Ну не может же ребенок быть настолько незаметным, чтобы о его присутствии даже не подозревали. Возможно, большую часть дня он находится в школе. Может быть, когда я его встретила в саду в прошлый раз, у него были выходные, которые он проводил дома, а может, он вообще учится в интернате и приезжает на виллу только на уик-энд.

Я решила, что мне следует предпринять небольшое расследование, чтобы что-то узнать о Пите. Как уже высокомерно отметила Франческа, я была одета как раз для похода, а после визита в вотчину Дэвида моему туалету уже ничто не грозило. Кроме всего прочего, мне очень хотелось найти гараж, чтобы я могла в любой момент воспользоваться своей машиной, не прибегая к помощи Альберто. И, конечно, мне надо было заполучить обратно ключи от машины, если уж я собираюсь самолично распоряжаться ею.

Мне пришлось вернуться во внутренний дворик, где Дэвид занимался своими упражнениями. Он уже закончил пробежку и ушел; скорее всего, он направился на кухню к Розе, чтобы перекусить. Сквозь калитку, которую он мне показал, я заметила небольшой дворик, вымощенный булыжником, со старинными конюшнями у дальней стены. Видимо, конюшни были частью дома, а точнее, занимали нижний этаж бокового крыла здания. Бывший каретный сарай был постепенно переделан в современный гараж. Несколько помещений сразу за гаражом явно были заброшены. Похоже, дальняя часть этого крыла вообще не используется нынешними хозяевами.

Я не решилась пойти этой дорогой. «Мерседес» стоял во дворе, Альберто старательно занимался его полировкой. Солнечные зайчики отражались от хромированных частей машины, тщательно начищенных шофером до нестерпимого для глаз блеска. Да уж, похоже, эту работу он знал и любил, чего никак нельзя сказать о его отношении к собаке.

Мне вдруг стало интересно, где же держат этого пса. Судя по всему, он должен был быть где-то неподалеку, в пределах досягаемости своего повелителя. Я решила, что было бы неплохо найти его убежище до того, как я по небрежности или невнимательности забреду на его территорию. Знакомство с собакой не давало мне полной уверенности в ее добрых намерениях. Самым разумным было бы поинтересоваться у Альберто о возможной реакции пса. Вместо этого я тихонечко ретировалась и решила начать поиски самостоятельно. Они заняли у меня не так много времени. Еще не увидев нужное мне место, я определила его по запаху. Оно находилось недалеко от конюшен, в слишком опасной, на мой взгляд, близости от того маршрута, которым пользовался Пит, чтобы добраться до уголка сада, где он обычно играл. Собачья площадка была не просто голой и пустынной, она не была приспособлена даже для содержания собаки. Конура вряд ли могла служить укрытием, она была кое-как сколочена из самых разнообразных вещей, просто непонятно, как это сооружение вообще не разваливается от малейшего ветерка. Высота этой конструкции была около десяти футов. Внутри нее на цепи сидела привязанная собака. Узкий участок вытоптанной земли, обильно удобренной собачьими экскрементами, четко показывал границу безраздельных владений животного, в пределах которых оно могло разгуливать, насколько позволяла цепь. В данный момент собака спокойно лежала, положив огромную голову на сложенные передние лапы, рядом с пластиковой миской, которая примерно на полдюйма была наполнена несвежей мутной водой.

Пес выглядел настолько одиноким и заброшенным, что, поддавшись на мгновение состраданию к несчастному животному, я чуть было не совершила ряд совершенно ненужных и даже опасных поступков. Когда я подняла руку, чтобы приоткрыть калитку, она легко поддалась. Видимо, ветер в тот момент дул в другом направлении, и собака не смогла заранее почуять моего запаха. Может быть, конечно, он прыгнул в мою сторону с одним-единственным желанием поиграть и выразить свой восторг мне, единственному человеку из всех, кого он знал, кто осмелился приласкать его и нормально поговорить с ним без криков и побоев. Он бросился ко мне, раскрыв свою страшную пасть. Только цепь удержала его от того, к чему он так стремился. Сначала она натянулась, а когда он стал рваться, немного запуталась, не пуская его ко мне. Он при этом не переставал бесноваться и рычать.

— Да уж, дружок, похоже, что память у тебя короткая, — пробормотала я. — А ну-ка, угомонись. Ведь не собираешься же ты и в самом деле расправиться со мной: я — твой друг, разве ты уже успел забыть о нашем знакомстве?

Я продолжала разговаривать с ним до тех пор, пока пес наконец не перестал рычать и не уселся на землю, не сводя с меня пристального взгляда. Он, похоже, изо всех сил старался вспомнить меня, как человек, который встретил знакомого, но никак не может сообразить, где он его видел. Когда я решила оставить свои попытки наладить с псом более или менее дружеские отношения, то была настолько вне себя, что меня просто трясло от злости. Этого монстра, и правда, следует держать на цепи: если бы не цепь, он мог бы без особых усилий перемахнуть через невысокую калитку, последствия этого даже трудно себе представить. Тем не менее, я была уверена, что цепь слишком коротка для такой огромной собаки, а Альберто совершенно не заботился о том, чтобы поддержать на его территории хотя бы относительную чистоту и порядок. Интересно, как часто кормят эту собаку. Судя по тому кровожадному взгляду, каким провожало меня это существо, еда для него — удовольствие редкое и явно скудное.

Вернувшись в огород, я решила воспользоваться другой калиткой. Никогда еще мне не доводилось видеть место, сплошь перегороженное стенками, делящими ограниченное пространство на множество крошечных отсеков. Видимо, когда-то это был великолепный и ухоженный сад. Даже теперь, по прошествии стольких лет, когда им всерьез никто не занимался, можно было заметить следы былого великолепия — ряды розовых кустов, неровно растущие и необработанные изумрудные стрелки гиацинтов, с трудом пробивающиеся сквозь плотный слой дерна, осыпающийся полуразрушенный фонтанчик в небольшом гроте, выложенном мозаикой. Мириады блестящих слюдяных пластинок и разноцветных камешков были уложены в строго определенном порядке, однако беспощадное время не пощадило работу талантливого мастера: весь пол фонтанчика был усыпан осколками. Один из участков этого сада был окружен стеной из мрамора и украшен крошечными колоннами. Две колонны, к сожалению, уже упали, хотя, быть может, именно так и было задумано архитектором еще во время разбивки сада, ведь в девятнадцатом веке искусственные руины были весьма популярны. Везде, куда бы ни падал взгляд, все заросло сорняками, трава постепенно душила с трудом пробивающиеся цветы и скрывала камни.

Последняя калитка с сильно проржавевшим металлическим запором вывела меня в основной сад. Видимо, он был изумителен в те дни, когда за ним следили и тщательно ухаживали. Он и сейчас еще потрясал своим великолепием: фонтан выпускал в небо блестящие струи воды из всех раковин Тритона, газоны напоминали изумрудный бархат, клумбы радовали глаз всеми цветами радуги. Среди растений можно было заметить согнутую фигуру какого-то человека. Должно быть, это и был тот парнишка, которого Франческа назвала помощником Альберто для работы в саду. Полагаю, что именно он и занимался прополкой. Я решила, что эта работа ему не в тягость, он даже не выглядел уставшим. Немного подумав, я осмелилась подойти к нему поближе. Я ничего не могла сказать ему, кроме как поздороваться и изобразить на лице доброжелательную улыбку. Надо признать, что он не обратил особого внимания на мои действия, и мне не удалось установить с ним контакт. Насколько я успела заметить, у парня были больные ноги, я с жалостью подумала о несчастном создании, которому, по-видимому, сложно передвигаться. Прихрамывая, он медленно побрел в сторону, противоположную той, откуда появилась я.

Взглянув на свои часы, я поняла, что высота солнца здесь не соответствует тому, к чему я привыкла у себя дома. Надо было успеть принять душ и переодеться. А еще я твердо пообещала себе, что на этот раз обязательно поинтересуюсь у Франчески, где она скрывает своего внука. Графиня могла отослать мальчика с глаз долой, если общение с ребенком не доставляло ей ни малейшего удовольствия, но я не видела ни одной причины, почему я должна относиться к нему, как к прокаженному.

Когда я, принарядившись, спустилась к ленчу, Франчески внизу не оказалось. Эмилия предложила мне принятый здесь ритуальный бокал вина. Когда я сказала, что мне хотелось бы дождаться хозяйку, она протянула мне небольшую записку, которую достала из своего кармана. Изящным почерком графиня уведомляла меня, что мне придется обедать в полном одиночестве. У Франчески было назначено какое-то свидание, которое она не могла отменить. «Я уже говорила вам за завтраком о важной для меня встрече, — писала она. — Надеюсь, вы великодушно простите мне мое отсутствие».

Я не могла обвинять ее за забывчивость после всех тех выходок, которые я позволила себе.

Подождав до тех пор, пока Эмилия не принесла мне кофе, я решилась спросить у нее о Пите. Естественно, я назвала мальчика Пьетро.

— Школа? — она смогла повторить ключевое слово в моем вопросе, которое было ей хорошо знакомо.

— Школа. Граф в школе сегодня?

В ответ она отрицательно покачала головой.

— Почему не в школе? — попыталась я еще раз.

Она равнодушно смотрела на меня. Я решила попробовать еще раз.

— Где мальчик?

Она неопределенно пожала плечами. Полагаю, она никогда не позволяла себе подобных вульгарных жестов в присутствии Франчески. Но мне все же показалось, что этот жест относится не ко мне, а скорее, к обсуждаемому нами вопросу; если бы она могла, она вообще не разговаривала бы со мной, настолько я была ей не интересна.

— Так вы знаете, где он? — переспросила я еще раз.

Еще один неопределенный жест.

— В своей комнате?

Положив салфетку на стол с грацией, достойной самой графини, я задала следующий вопрос:

— Где находится его комната?

Можно было подумать, что я выспрашиваю дорогу к логову льва. Она не пыталась отговорить меня от этого похода или предупредить о том, что меня там поджидает, она просто никак не могла уразуметь, что я добровольно хочу посмотреть на мальчика, почему мне вообще хочется проведать его.

Наконец мы стали медленно подниматься по лестнице. Я решила, что наше неспешное передвижение можно использовать с целью получения ответов на некоторые вопросы, которыми я и постаралась в полной мере засыпать Эмилию. Да, она сказала, что комната графини тоже находится на втором этаже, в дальнем конце того коридора, куда выходит и дверь моей спальни. Графиня живет в комнате, по соседству с которой находится вход в западное крыло, пустующее в настоящее время. К этому моменту ее английский вдруг резко ухудшился, поэтому, рассказывая мне о западном крыле, которое, по ее словам, находится в совершенно аварийном состоянии, она использовала огромное количество самых разнообразных эпитетов: небезопасный, ненадежный, старый и ветхий.

Судя по всему, именно у двери, ведущей в западное крыло, я и встретила ее вместе с серебряным подносом, накрытым салфеткой, в то утро, когда впервые спускалась на завтрак к графине. Мне хотелось спросить ее, не там ли они содержат сумасшедшего дядюшку Джованни, но я решила, что знаний английского у Эмилии не хватит, чтобы понять эту шутку. Да и шутку нельзя было назвать слишком забавной, особенно для обитателей этого дома.

Кроме всего прочего, комната, которую мне выделили, похоже, не всегда служила спальней. Окружение предыдущего графа вполне могло занимать весь второй этаж виллы.

Но я надеялась, что нынешний граф располагается где-то поблизости. Я полагала, что комната мальчика находится там же, где и спальни всех остальных членов семьи, мне казалось, что детская должна быть поблизости от взрослых. Однако после того как я зашла в свою комнату и забрала игру, которую купила Питу, Эмилия повела Меня на следующий этаж. Судя по всему, комната Пита была на чердаке, где жила прислуга. Я знала о старинном обычае, согласно которому комната подросшего ребенка должна находиться как можно дальше от спальни родителей, но в данном случае подобная мера казалась мне совершенно излишней. Более того, я бы сказала, что это несколько непредусмотрительно и опасно для мальчика. Я вдруг вспомнила, что когда Франческа перечисляла мне людей, проживающих в этом доме, она ни словом не обмолвилась ни о гувернантке мальчика, ни о няне. Кто же все-таки занимается этим ребенком, кто следит за ним, особенно в ночное время?

Когда мы наконец добрались до самого верха, Эмилия повернула в сторону, противоположную той, в которой находятся комнаты, где работает Дэвид. Комната Пита располагалась в коридоре, который шел параллельно парадному фасаду дома. Она была недалеко от лестницы, но, на мой взгляд, слишком далеко от комнаты Франчески. Вряд ли она смогла бы услышать Пита, если бы он вдруг почувствовал себя плохо, и ему потребовалась бы помощь взрослых — если подобная проблема вообще волнует графиню, в чем я сильно сомневаюсь, зная о ее нежелании даже говорить о мальчике.

Я решила поинтересоваться у Эмилии, где находится ее комната, та, в которой она спит. Она жестом показала мне, что возле спальни графини.

— А кто присматривает за мальчиком? — настойчиво гнула я свою линию. На этот раз ее указательный палец небрежно ткнул в сторону одной из дверей неподалеку от детской.

Двусмысленно улыбаясь, она небрежно добавила:

— Только тогда, когда она вообще находится здесь. Она часто ночует за пределами виллы, слишком часто.

Больше вопросов я задавать не стала. Когда я подняла руку, чтобы постучать в дверь, Эмилия потянулась к ключу. А ведь я даже не заметила его сначала, мысль о ключе просто не пришла мне в голову. Хотя для ключа самое обычное место — это замочная скважина.

— Вы действительно хотите войти к нему? — еще раз недоверчиво спросила Эмилия.

Опасаясь, что у меня сорвется голос, я просто кивнула ей в ответ.

— Когда будете выходить обратно, вам лучше... — она жестом показала, что, уходя, я должна буду вновь закрыть комнату на ключ.

Я с недоумением посмотрела на нее.

Она вновь передернула плечами, равнодушно улыбаясь.

— Хорошо, синьора. Как вам будет угодно.

Я решила подождать, пока она не исчезнет из виду. Мне казалось, что из комнаты до меня доносятся какие-то признаки жизни, какие-то звуки — легкие, осторожные, напоминающие, скорее, шорох крыс в подполе. Наконец я постучала и окликнула мальчика.

— Пит, это я, Кэти. Можно мне войти?

Спустя мгновение я услышала его голосок.

— Пожалуйста, входи.

Похоже, эта комната была оборудована под детскую лет тридцать назад, и когда-то, видимо, она была прелестна: множество шкафов, до верху забитых игрушками и детскими книжками, камин с очень красивой решеткой и защитным экраном, лошадка-качалка и небольшая детская кроватка из латуни. Здесь все было тщательно продумано, не было ни одной случайной вещи, просто все это было несколько потрепано временем. Бросалось в глаза, что здесь не было ни одного предмета, который бы подходил десятилетнему мальчику.

Пит спокойно сидел на постели с книгой в руках, глаза его были широко открыты, а губы — крепко сжаты до тех пор, пока я не прикрыла за собой дверь.

— Никто не предупредил меня о том, что тебе нездоровится, — виновато проговорила я. — Если бы я знала, я пришла бы навестить тебя пораньше.

— Вы одна, синьора?

— Да, одна. — Придвинув стул поближе к кровати, я села рядом с мальчиком. — Как у тебя дела?

— Со мной все в порядке. Я вовсе не болен.

— А я уж испугалась, что ты мог заразиться от меня. Хотя я всегда считала, что это заболевание не передается окружающим.

На его физиономии появилось веселое и лукавое выражение, постепенно сменившееся противной гримасой. Это было неприятно, даже хуже того выражения настороженности, которым он меня встретил.

Я не могла не заметить, что он несколько видоизменил свое обращение ко мне. Раньше он называл меня «синьорина». Должно быть, кто-то рассказал ему часть моей истории, после того как мне пришлось провести в постели весь вечер.

Я вдруг начала разъяснять ему положение вещей.

— Ты, наверное, уже знаешь, что я была замужем за... Он был твоим кузеном, не так ли?

— Да, синьора.

— Между прочим, я вовсе не беременна.

Ресницы его взметнулись в неописуемом и восторженном удивлении, вновь придав его лицу выражение лукавства. Он явно знал это слово : ведь он же провел некоторое время в американской школе и наверняка наслушался слов, которые вовсе не предназначены для детских ушей.

Тем временем я продолжала.

— Ты, наверное, в курсе, что, когда женщина ждет ребенка, временами ее охватывает слабость, и у нее могут возникнуть проблемы с желудком. Я же просто плохо чувствовала себя вчера. Это одна из тех неприятностей, с которыми сталкиваются люди во время путешествия. Боюсь, что кое-кто поспешил сделать неправильные выводы из случившегося со мной.

Я сомневалась, что Пит понял каждое слово из произнесенной мной тирады, но общий смысл он уловил. Его брови приподнялись домиком.

— Ты — не... не...

— Не беременна, нет. А что, кто-то сказал тебе, что я жду ребенка?

Пит все еще не мог прийти в себя, на лице его было выражение обычного детского изумления. Он отложил книжку в сторону и подтянул колени к подбородку.

— Я слышал, как они разговаривали между собой — Эмилия и Роза. Когда Эмилия увидела, что я подслушиваю, она сказала, что я противный мальчишка. Что есть вещи, которые маленьким мальчикам совершенно не следует знать...

— Я вполне могу представить, что она сказала тебе. Она была не права. — Я доброжелательно улыбнулась ему. — Честно говоря, мне безумно жаль, что я не беременна. Мне бы очень хотелось иметь ребенка.

— Ты хочешь иметь детей?

— Конечно, хочу. Между прочим, я учу детишек.

— Таких, как я?

— Немного постарше. У меня старшие классы. Моим ученикам от двенадцати до пятнадцати лет.

— А что ты преподаешь?

— Историю.

Восторженное выражение на его лице померкло.

— Не футбол.

— Знаешь, я ведь не так уж хорошо играю в футбол, Пит. Ой, я совсем забыла. Я принесла тебе подарок.

Взгляд, который он остановил на игре, напомнил мне взгляд голодного человека при виде полной тарелки горячего и ароматного супа.

— У меня был почти такой же раньше. Но тот не был настолько... настолько...

— Хорош? Современен?

Он несколько раз повторил последнее слово, как будто пробовал его на вкус.

— Современен... Да, точно. Не был настолько современен. Тот уже сломался. Давай поиграем с тобой прямо сейчас.

Пит быстро разобрался с тем, как надо пользоваться игрой. Я уже не один раз сталкивалась с тем, что мои ученики умудряются вникнуть в большинство электронных игр гораздо быстрее меня, да и любого другого взрослого. Для них это не составляет никакого труда.

Он выиграл у меня четыре партии из шести и был готов сражаться весь день, если бы я не взмолилась о пощаде.

— Давай поиграем во что-нибудь еще. Мне уже надоело проигрывать. Может быть, я смогу победить в какой-нибудь другой игре.

— А здесь больше ничего нет.

— Что, совсем никаких игр, ни шашек, ничего?

— Только для маленьких, — небрежно сказал он, обведя комнату слабым взмахом руки.

— Чем же ты здесь занимаешься весь день? — Задавая этот вопрос, я постаралась, чтобы мой голос не выдал никаких эмоций. Сомневаюсь, что мне это удалось, честно говоря.

— У меня есть радио. Иногда я слушаю музыку. Кроме того, я постоянно учусь.

Он показал на книгу, которую читал до моего прихода. Это был толстенный том итальянской истории, явно написанный для взрослых. В книге было всего несколько черно-белых фотографий и иллюстраций.

Я не могла допустить подобного издевательства над ребенком. Я потеряла всякое хладнокровие, вышла из себя. Это недопустимо. Трудно найти разумное объяснение подобному положению вещей. Здесь вряд ли возможна другая точка зрения. Тем не менее, мне уже приходилось сталкиваться с необдуманными и поспешными поступками, когда, не успев досконально разобраться в каком-то вопросе, люди пытаются вмешаться, особенно если дело касается детей.

На лице Пита отразилось неподдельное сожаление, когда я поднялась и собралась уходить, но он не попросил меня остаться.

— Может быть, завтра тебе захочется подняться с постели, — сказала я. — Тогда мы с тобой сможем поиграть в настоящий футбол на улице.

— Я и сейчас могу встать. Я ведь не болен.

— Температуры у тебя нет, — сказала я, положив ладонь ему на лоб.

Он на мгновение прижался к моей руке, затем быстро отпрянул.

— Я совсем не болен. Они сказали, что мне следует отдохнуть, но мне не надо отдыхать. Только... только иногда... временами мне снятся плохие сны.

По выражению моего лица он понял, насколько его последнее замечание поразило меня. Не только потому, что и меня периодически терзали ночные кошмары, а скорее из-за оживших воспоминаний о голосе, хорошо поставленном, мрачном и полном безысходной тоски: «О Боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны». Барт всегда хотел сыграть Гамлета. Да и какой актер не мечтает об этой роли? Он выглядел как настоящий принц Датский, когда надевал классический дуплет из черного вельвета и обтягивающие колготы — густая шапка темных волос, серебристые глаза, высокие благородные скулы и грациозные аристократические руки.

Неожиданно мои воспоминания прервал тоненький детский голосок, немного дрожащий от волнения.

— Я сказал что-то не то?

— Нет, нет. Ты ничего такого не сказал. — Я подошла к нему и нежно обняла. Мне было просто необходимо почувствовать его тепло, ощутить его близость. Я попыталась успокоить мальчика. — Мне тоже частенько снятся плохие сны, Пит. Я знаю, что это такое. Но однажды наступит день, когда они перестанут мучить тебя. Когда теряешь дорогого тебе человека... кого ты очень сильно любил, тебе бывает очень больно. Однако со временем это проходит. Со временем проходит все: и ненависть, и злоба, и даже плохие сны когда-нибудь кончаются.

Пока я произносила свою утешительную речь, мне вдруг пришло в голову: как ужаснулся бы доктор Болдвин, если бы услышал ее; его, наверное, шокировала бы моя безграмотная попытка терапии. Как вообще осмелилась я вмешиваться в детское горе? Зачем пыталась влиять на травмированное сознание? Верила ли я сама в то, что говорила?

А ведь я действительно верила. Я и в самом деле считала, что могу помочь ему. Пит вовсе не собирался плакать, он просто изо всех сил крепко прижался ко мне на несколько мгновений. Затем он, видимо, вспомнил о своем возрасте, вспомнил о чувстве собственного достоинства и виновато отстранился от меня.

— Я напомнил вам, синьора, о чем-то неприятном? Прошу прощения.

— Ты вспомнил о том, что неприятно тебе самому. — Я взъерошила волосы у него на макушке. — Знаешь, мне кажется, что ты очень храбрый и мужественный человек.

У меня было такое ощущение, что мои последние слова открыли плотину. Он взахлеб начал говорить, от волнения и спешки постоянно смешивая английские и итальянские слова. Передо мной постепенно начала открываться жизнь, совершенно отличающаяся от того, к чему привыкла я. Как выяснилось, Пита окружали только «превосходные люди», его родители большую часть времени проводили в путешествиях, они успели побывать почти во всех мало-мальски примечательных местах. То ли у этой семьи было гораздо больше денег, чем я ранее предполагала, то ли родители мальчика умели правильно поместить свои капиталы. Для Пита нанимали нянь, учителей и гувернанток, которые постоянно занимались его воспитанием и образованием. Тем не менее, его никогда не оставляли только на попечение слуг. Отец научил его плавать и кататься на лыжах. Мать постоянно водила Пита на детские игровые площадки, на карнавалы и праздники, в зоопарк. Она обожала кататься на каруселях.

— Мама всегда выбирала белую лошадку. Когда я был совсем маленьким, она сажала меня перед собой на свою любимую белую лошадку. Когда я подрос, я начал кататься уже сам на других лошадках, львах или слонах.

У него, оказывается, была еще и собака. Ее звали Бруно. Глаза Пита увлажнились при упоминании о собаке, чего не случилось, когда он рассказывал о своих родителях. Я видела, какие страдания причиняют малышу эти воспоминания, но не знала, чем его утешить. Бруно не постигла участь родителей Пита, его оставили в Америке, когда мальчик вернулся в Италию.

— Может быть, когда-нибудь ты заведешь себе другую собаку, — сказала я, прекрасно понимая, что на его месте я вряд ли утешилась бы подобной перспективой.

— Я не хочу никакой другой собаки, кроме моего Бруно. Кроме того, она не разрешит мне держать животное в ее доме. Не позволит завести даже птичку.

Я знала, кого он имеет в виду.

Когда наконец поток воспоминаний начал постепенно иссякать, Пит выглядел уставшим и измученным. Я догадывалась, что ему пришлось пережить все заново: я бывала в таком же состоянии, когда на меня накатывали воспоминания. Он совсем не выглядел больным и несчастным, только несколько худенький и слишком бледный, но это — следствие затянувшегося траура и отсутствия физических упражнений.

Я поднялась, чтобы уйти.

— Завтра мы с тобой обязательно поиграем в футбол, — пообещала я. — Я обязательно спрошу разрешения у твоей бабушки сегодня вечером.

— Вот здорово, — оживленно ответил он.

Подойдя к двери, я в задумчивости остановилась.

— Пит!

— Да, синьора Кэти.

— Мне бы не хотелось запирать твою дверь. Ведь ты останешься в своей комнате?

Он немного подумал.

— Если я не сделаю этого, они, наверное, будут очень сердиться на вас?

Я рассмеялась.

— Весьма вероятно.

— Тогда я лучше останусь. Слово Морандини, клянусь! — Он выпрямился, его глазенки торжественно сверкали, когда он произносил эти слова.

Пит был удивительно похож в этот момент на Барта. Ужасно, страшно похож. Изо всех сил я постаралась улыбнуться ему.

— Ну, ладно, до завтра. Увидимся утром, Пит. Отдыхай, и пусть тебе не снятся плохие сны, хорошо?

— Хорошо, спасибо, синьора. И вам того же.

Я направилась в свою комнату. Минут десять я пыталась успокоиться. Не надо торопиться, поспешные действия могут принести больше вреда, чем пользы. Перестань делать далеко идущие выводы, драматизировать ситуацию и накалять обстановку, не выяснив все до конца.

У мальчика нет никаких физических недостатков. На теле его не видно следов побоев или жестокого обращения. Я могла удостовериться в этом не раз, ошибиться было невозможно. В любом случае, я даже не могла себе представить Франческу, прибегающую к подобной жестокости. Ее можно обвинить в чрезмерной холодности по отношению к ребенку, в пренебрежении своими обязанностями, не более. Я попыталась взглянуть на ситуацию ее глазами. Она тоже слишком хорошо знала, что такое горе. Она потеряла сына, и вдруг в ее тихую, спокойную и размеренную жизнь врывается ребенок, который несет с собой волнения и беспорядок. Вероятно, она старалась подружиться с ним, но, судя по всему, эта попытка не увенчалась успехом, наткнувшись на отчаянное сопротивление. Ее методы воспитания были с самого начала обречены на неудачу, и, тем не менее, она вполне могла что-то изменить в их отношениях.

Надев свой лучший костюм, я отправилась на обед. Любому здравомыслящему человеку известно, что начинать сражение надо во всеоружии; очень важно, чтобы появление перед лицом противника было эффектным. Я собиралась задать несколько конкретных вопросов и получить на них такие же конкретные ответы.

Франческа вновь удивила меня своей непредсказуемостью. Когда я торжественно вплыла в золотистую гостиную, она была не одна, а с гостями.

Это была супружеская пара средних лет, доктор Кондотти и его жена. Он напоминал мне забавного детского поросенка, весь пухленький и розовенький. Пряди седеющих волос были аккуратно зачесаны над высоким благородным лбом. В отличие от доктора его супруга была худа, с блестящими волосами белого цвета, которые выглядели как самый настоящий парик.

Я уже успела обратить внимание на тот факт, что итальянцы страшно любят присваивать себе звания типа «доктор» или «профессор». Доктор Кондотти мог вообще не иметь ни малейшего отношения к медицине. Тем не менее, я почему-то решила, что он-то как раз имеет самое прямое отношение к медицине. Взгляды, которые бросала на мой живот его жена, когда думала, что я не замечаю ее откровенного любопытства, были по меньшей мере странными для дамы ее возраста. Доктор же поглядывал на меня с нескрываемым профессиональным интересом.

Они были весьма скучной парой. Только врожденное умение Франчески поддерживать светский разговор не давало угаснуть вяло текущей беседе. Слава Богу, семейство Кондотти задержалось на вилле ненадолго.

Вскоре после того, как за ними закрылись двери, Франческа расположилась в своем любимом кресле со вздохом облегчения. Менее сдержанная женщина на ее месте скинула бы сейчас свои тесные туфли на высоких каблуках, взъерошила руками тщательно уложенные волосы и издала бы крик облегчения.

— Надеюсь, вам не пришлось скучать, — деликатно осведомилась она. — Кондотти неплохо изъясняются по-английски, вот почему я решила пригласить в гости именно эту пару, однако, надо отметить, что они образованием не блещут, интеллектуалами их, к сожалению, не назовешь.

— Ничего страшного не произошло, — вежливо ответила я.

— Мне очень неловко, что пришлось оставить вас на целый день в одиночестве. Вероятно, завтра я смогу показать вам кое-что из местных достопримечательностей.

Вот тут-то как раз и наступил благоприятный момент, когда следовало начать разговор на интересующую меня тему.

— Я обещала Питу, простите, Пьетро, что проведу с ним часть завтрашнего дня.

Она уже, скорее всего, была поставлена в известность, что я навещала мальчика. Во взгляде графини не было ни малейших признаков удивления или недоумения, только обычное человеческое любопытство и немного недовольства.

— Вы не стали запирать его на ключ.

— Нет, не стала.

— Хотите еще кофе? — Ее рука не дрогнула, когда она поднимала тяжеленный серебряный кофейник. То, что Франческа не позвала Эмилию, позволило мне предположить невероятное: она хочет поговорить со мной наедине.

— Нет, благодарю вас. — Ее самообладание и умение держаться в рамках приличия несколько ослабили мой пыл. Спустя какое-то время, потребовавшееся мне для того, чтобы вновь собраться с духом, я нерешительно произнесла: — Я понимаю, вы можете сказать, что я вмешиваюсь не в свое дело, но...

— Вы ведь преподаете, как мне кажется.

А ведь у нас даже не заходило речи о том, чем я занимаюсь.

— Вы тщательно изучили мою жизнь.

— Но ведь это естественно при сложившихся обстоятельствах. Мне кажется, на моем месте вы сделали бы то же самое. Когда я получала ваши письма, я еще не знала о том, что Бартоломео женился. Ведь вы же могли оказаться... кем угодно...

— Не могу не согласиться с вами. Однако...

— Я знаю теперь совершенно достоверно, что вы действительно были настоящей, законной супругой Бартоломео. Поэтому вы имеете полное право находиться здесь. Кроме того, я не могу согласиться с тем, что условия, в которых живет на вилле Пьетро, как вы изволили выразиться, «не ваше дело». Я надеялась, что вы не станете вмешиваться в нашу жизнь, но, как я успела заметить за краткий период нашего знакомства, вы, похоже, просто не можете жить иначе. Те качества, которые заставляют вас поступать подобным образом, — это просто особенности, присущие молодости, я уважаю их, но не могу одобрять.

Меня никогда еще не подвергали анализу с такой холодной рассудительностью, никто не делал этого, даже доктор Болдвин. Если бы она высказала пренебрежение или раздражение, я бы смогла дать ей достойный ответ. Но против этой бесстрастности и объективности мне нечего было возразить.

Пока я обдумывала ее слова, графиня спокойно продолжала.

— Вы, наверное, полагаете, что я излишне жестока в обращении с мальчиком. Мои методы не соответствуют вашим, и я не намерена оправдываться перед вами или кем бы то ни было. Педагогические теории меняются, как, впрочем, и женское настроение: то, что считается истинным и правильным сегодня, завтра может выйти из моды, причем этому найдутся объективные причины. Запирание ребенка в его комнате — это не бессердечие и жестокость. Вовсе не поэтому мне приходится закрывать дверь в спальню мальчика на замок. Я делаю это для того, чтобы он сам не мог причинить себе вреда, в целях его же безопасности. Уже дважды за последние несколько недель он пытался лишить себя жизни. Прискорбно, но члены семейства Морандини подвержены наследственному заболеванию. У Пьетро тоже имеются его явные признаки. Этот ребенок — сумасшедший.

4

— Я не верю этому, — только и смогла пробормотать я.

— Чему конкретно вы не можете поверить? Тому, что существует подобная наследственность, или тому, что Пьетро пытался наложить на себя руки?

— Ни тому, ни другому.

Она улыбнулась. Ее ровные зубы блестели, как крошечные льдинки.

— А вы достаточно прямолинейны, не так ли?

— Я должна извиниться перед вами. Может быть, вы сказали мне правду в том виде, в каком вы сами себе это представляете, тем не менее... Я уверена, что вы просто ошибаетесь, просто ошибаетесь.

— Мой супруг умер в госпитале в Виченце, — спокойно сказала она. — Он был безнадежно безумен. Его родной дядя, его дед...

Сгустившаяся атмосфера была настолько плотной, что, казалось, воздух вокруг нас можно резать ножом. Мне даже почудилось, что к нам сейчас ворвется миссис Рочестер[4] с душераздирающими стонами.

— Послушайте, — почти в отчаянии произнесла я. — Я не так уж много знаю о психических заболеваниях — прошу вас простить меня, если я буду употреблять этот термин вместо «сумасшествие». Мне известно, что расшатать нервную систему ребенка легче всего постоянными напоминаниями о том, что он подвержен психическим расстройствам.

— Мне тоже это прекрасно известно. Но, даже если бы я и не знала об этом, психиатр, у которого наблюдается Пьетро...

— Вы водите его к психиатру?

На мгновение мне показалось, что самообладание графини дало трещину.

— Я понимаю, что не соответствую вашему представлению о любящей бабушке, Кэтлин, но я ведь и не монстр, уж поверьте. Так, может быть, вы все-таки позволите мне рассказать вам все без лишних эмоций и, прошу вас, не перебивайте меня.

— Между прочим, именно вы постоянно употребляете термин «сумасшествие», — упорно защищалась я, — говоря об эмоциональной окраске... — Я рассчитывала, что у нее на лице отразится хотя бы чувство обиды или недовольства, но она лишь одарила меня дружелюбной улыбкой.

— Впредь я буду избегать подобной терминологии.

— Отец Пьетро, как вы, наверное, уже поняли, был моим сыном, причем, моим единственным сыном. Он всегда был очень практичным ребенком, сообразительным, но без искры живого воображения — редкость в семействе Морандини, хотя, как я полагаю, вы станете возражать по поводу последнего замечания относительно наследственных особенностей характера. В любом случае, Гвидо продемонстрировал незаурядные способности в области бизнеса, в особенности по части удачного вложения капитала. Я сама никогда не занималась чем-либо подобным. После того, как Гвидо в Болонье получил аттестат зрелости, он захотел поступить в школу бизнеса. И я послала его учиться в Колумбию, в Соединенные Штаты. Именно там он и встретился со своей будущей женой. Я категорически возражала против этого брака. Мне пришлось дать свое согласие. Я так подробно останавливаюсь на этом, потому что не сомневаюсь, что вы подумаете обо мне самое плохое. Причины моего неодобрения вовсе не те, какие вы, должно быть, предполагаете. Мне не нравилась эта женщина не потому, что она была американкой, а потому, что в ней воплотились худшие черты, присущие американцам вообще: абсолютно поверхностная, простая до неприличия, совершенно неспособная представить, что кто-то может жить по другим законам, отличающимся от ее собственных. Тем не менее, она была прекрасной супругой моему сыну. Она сопровождала Гвидо во всех его деловых поездках.

Итак, мое представление о снобистских замашках вымирающих аристократов дало изрядную трещину. Это был великолепный урок для меня.

— Они погибли в одной из таких поездок, — продолжала тем временем Франческа без каких-либо эмоций в голосе. — Это была одна из самых известных авиакатастроф за последнее время. Самолет упал на школу в небольшом городишке в Швейцарии. Детишки готовились к рождественскому маскараду.

Я вспомнила об этом случае, такое, конечно, нелегко забыть. Средства массовой информации не щадили чувств зрителей и читателей, напротив, они не скрывали самые ужасные детали: на страницах газет и журналов можно было увидеть бесконечные фотографии обезумевших родителей, которые буквально голыми руками пытались разгрести руины и обломки металла, чтобы достать изуродованные тела своих детишек. Даже Барт, всегда старавшийся сдерживать свои чувства и вообще отличавшийся незаурядным хладнокровием, был потрясен случившимся. Я помню, насколько сильным был шок, когда он только услышал об этой катастрофе... Интересно, было ли ему известно, что его кузен находился на борту упавшего самолета?

— Пьетро они отправили в американскую школу. Конечно, это было против моего желания. Полагаю, нет никакой необходимости рассказывать вам о тех мучительных неделях, которые последовали после его возвращения из Америки в Италию...

— Вы были назначены опекуном мальчика по желанию вашего сына и его жены?

— На этот счет не было никаких конкретных распоряжений. Скажите, много ли найдется молодых и здоровых людей, которые думают о собственной смерти и заблаговременно оставляют соответствующие распоряжения?

Я понимала, что она права, — я слишком хорошо знала, что такое внезапная смерть молодого, полного сил человека. Невнимательный взгляд графини задержался на мне в молчаливом ожидании, и тут впервые мне показалось, что в ее вопросе скрывается какой-то двойной смысл: нет, она не лгала, я это чувствовала, но она и не говорила мне всей правды.

Мне захотелось расспросить ее поподробнее, но я еще не была готова бросить ей вызов, я просто кивнула, и, сделав паузу, она продолжила свой рассказ.

— Я сразу заметила у Пьетро все симптомы психического расстройства. Его поведение было явно неадекватным. Яростные взрывы и припадки буйства чередовались с днями, которые он, подавленный, проводил в молчании. Кроме того, существовал целый ряд несомненных признаков, которые определенно свидетельствовали о наличии у него наследственного недуга, в частности, предрасположенность к неуправляемым поступкам. Когда мальчик прожил здесь немногим более месяца, он вдруг убежал из своей комнаты в середине ночи. Его крики разбудили меня. Он то громко и нечленораздельно кричал, то хохотал, как безумный. Пока я разбудила слуг и объяснила им причину ночного переполоха, он уже успел выбраться из дома и залезть на дерево во дворе — около привратницкой растет огромный старый дуб — вот на него-то он и забрался. Я подошла к самому дереву и попросила его спуститься вниз. Пьетро вроде бы согласился, что надо спускаться, но он хотел летать. Раскинув руки в стороны, он смеялся и громко кричал: "Я могу сделать это! Я умею летать! Сейчас я покажу вам, как у меня получается!

Графиня собрала свое вышивание.

— Как же вам удалось снять его оттуда? — взволнованно спросила я.

— А нам и не удалось. Альберто стал взбираться на дерево следом за ним, однако когда он почти добрался до него, Пьетро все-таки прыгнул. Его спасло то, что он приземлился в самую гущу кустарника, и следствием его ночного приключения стали только несколько царапин и синяков.

Я не могла выдавить из себя ни слова. Дети иногда пытаются покончить с собой. К сожалению, порой им это удается. Все было гораздо хуже, чем я себе представляла.

Франческа спокойно продолжала свое повествование.

— Пьетро потом утверждал, что он абсолютно ничего не помнит. А несколько недель назад у него случился второй приступ. Его дверь была заперта — я стала его запирать сразу же после первого инцидента. Воспитательница спала в соседней комнате. Она была разбужена его криками и немедленно спустилась за мной. Он разбил зеркало. Осколки были разбросаны по всей комнате. Когда я вошла к нему, Пьетро изо всех сил бил книгой по пустой раме. По всему полу виднелись кровавые следы его босых ног. Он, видимо, бегал от окна к двери и от двери к зеркалу и, естественно, сильно поранил ноги. Если бы один из этих осколков перерезал ему артерию, или если бы он попытался разбить зеркало руками, он вполне мог бы умереть от потери крови, прежде чем кто-нибудь зашел к нему. Надеюсь, теперь вам понятно, почему мне приходится следить за тем, чтобы его комната всегда была заперта на ключ, если никого из взрослых нет поблизости, и почему его передвижение по вилле ограничено. Три раза в неделю мы с ним ездим к психиатру во Флоренцию, кроме того, он принимает различные лекарственные препараты.

Тут она приостановила свой рассказ, чтобы сделать еще несколько стежков. Ее движения были легки и грациозны.

— Все лекарства добавляются ему в пищу, он даже и не подозревает о том, что их принимает. Он становится буен и доставляет массу беспокойства окружающим, если давать ему лекарства обычным путем. Я почти уверена, что вы осуждаете мои методы, Кэтлин, однако надеюсь, что вы окажете мне любезность и не будете ставить под сомнение мотивы моих поступков.

* * *

Мне понадобилась изрядная доза Марка Твена, чтобы заснуть этой ночью. Впервые за последнее время чужие проблемы занимали меня до такой степени, что я даже смогла забыть о своих собственных горестях. Может быть, поэтому я спала в ту ночь как сурок, и меня не мучали кошмары. На следующее утро мой идиотский оптимизм вновь возродился во всей своей красе. Будь оно все проклято, но я не хотела верить, что диагноз, который поставила Франческа, верен, даже если медицинское светило Европы или Америки подтвердит его. У ребенка не было обнаружено признаков умственного расстройства до трагической гибели его родителей: мне казалось, что Франческа умышленно игнорирует этот факт, который выходит за рамки ее диагноза. Он был весьма возбудим в эмоциональном плане, болезненно возбудим, с этим я не могла не согласиться. Но называть это наследственным сумасшествием? Возможно, доктор, наблюдающий Пита, вовсе не имел этого в виду. По крайней мере, мне очень хотелось надеяться.

Наша беседа с графиней коснулась еще одного важного пункта, который мне хотелось бы прояснить для себя. Пьетро — последний отпрыск рода Морандини, кроме, конечно, мифического младенца в моем чреве — на него графиня возлагала надежды — и не приходилось удивляться тому, что она смирилась с моим присутствием на вилле. Поэтому она так принимала мою критику. Я стала не только членом этого семейства, но и будущей матерью Его Светлости нового графа Морандини, ведь нынешний граф не может носить столь громкий титул, так как подвержен ужасному заболеванию.

Эта мысль неожиданно пришла мне в голову в тот момент, когда я чистила зубы в ванной комнате. Выражение моего лица, отраженного в висящем на стене зеркале, было настолько потрясенным, что я рассмеялась нервным смехом.

— Спокойнее, ты, дурочка ненормальная, — сказала я своему отражению. — Из всех приключений, в которые ты влипала по собственной глупости, — а их было несчетное количество — это, очевидно, самое захватывающее.

Я не могла даже позволить себе улыбнуться, чтобы хоть немного взбодриться — ситуация складывалась чересчур серьезная. У меня появилось какое-то отвратительное предчувствие: кажется, я знаю, какую цель преследует Франческа. Удивительно, но наша последняя беседа несколько поколебала мою неприязнь к этой женщине. Я поняла, что она действительно старается делать все как можно лучше, однако ее «лучше» не всегда лучше для окружающих. Поведение графини можно было назвать пренебрежением своими обязанностями, но никак не преступлением. У нее было несколько слабостей: ей явно не хватало умения отринуть предрассудки и собственное равнодушие. Она была великолепно воспитана, но чувства ее молчали, ей не хватало тонкости в отношениях с близкими людьми. Раз уж мне удалось разобраться в непростом характере графини, значит, можно предугадать и ее последующие шаги. Ее замыслы были передо мной как на ладони; когда я поняла, что ею движет, то ее дальнейшее поведение стало очевидным, как будто она сама поделилась со мной своими планами.

Графине очень хотелось, чтобы я осталась здесь. Она мечтала о том, чтобы Его Светлость наследник Морандини родился в родовом гнезде, под ее недремлющим оком. Если это вдруг окажется девочка или сразу обнаружится, что ребенок тоже страдает фамильным недугом, мы с ним можем убираться из этого благородного семейства. Если все пойдет по плану и не будет досадных недоразумений, тогда она приступит к следующей фазе своей кампании. Это будут ненавязчивые внушения и деликатные намеки, графиня вряд ли предпримет более решительные действия: она уже успела понять, что меня не так-то просто запугать, а уж сама идея физического насилия вообще абсурдна в наше время, да еще по отношению к взрослому человеку. Она поступит тонко: постепенно введет меня в великосветское общество, покажет все преимущества обеспеченной жизни, когда слуги по мановению руки готовы исполнить любой каприз, когда не надо работать ради куска хлеба. Теперь у нее появился еще один козырь в игре против меня — этот одинокий мальчик, ее родной внук. Если я останусь здесь, то смогу хоть как-то облегчить ему жизнь.

Выражение моего лица, отраженного в зеркале, становилось все мрачнее. У меня было какое-то ужасное предчувствие, когда я задумалась о том, что ждет меня здесь.

Передо мной встал один-единственный вопрос, смогу ли я выбраться отсюда вместе с Питом? Критическим взором я окинула свое отражение. Если даже и существуют какие-нибудь признаки приближающегося материнства, то у меня они напрочь отсутствовали. Моя прическа была в полном беспорядке. Когда я только встретилась с Бартом, я носила длинные волосы, доходившие до самой талии. Он любил, когда они окутывали его тело мягким, пушистым покрывалом... Через день после катастрофы я взяла ножницы и коротко обрезала свои роскошные волосы. Сейчас они уже начали потихоньку отрастать: слишком короткие для того, чтобы их заплетать или прихватывать заколками, и слишком длинные, чтобы держать завивку. Моя физиономия несколько округлилась за эти несколько дней, и все благодаря усилиям Розы, которая оказалась первоклассным поваром. Но дело было не в волосах и не в лице, основной проблемой оставалась моя фигура. Со дня гибели Барта прошло уже три месяца. Я не могла быть беременна менее трех месяцев. Еще в течение считанных недель я смогу поддерживать миф о своем интересном положении, постепенно поправляясь на изумительной пище, приготовленной умелыми руками Розы, цвет лица тоже, возможно, несколько улучшится за счет прекрасного питания и пребывания на свежем воздухе, да и настроение у меня несколько стабилизировалось после месяцев траура. Все это время я провела в заточении, почти в полной изоляции, не имея ни малейшего желания хоть как-то изменить свой образ жизни.

У меня было в запасе немногим более месяца, максимум шесть недель. Итак, спросила я сама себя, ты действительно собираешься остаться здесь? Да уж, доктор Болдвин был абсолютно прав, утверждая, что мне просто необходима интенсивная психотерапия. Или палата, обитая войлоком, в психиатрической лечебнице.

Если графиня догадается, что я не беременна, мое изгнание будет незамедлительным и, скорее всего, малоприятным. А ведь я уже сообщила об этом Питу: успел ли он рассказать своей бабушке? Сомневаюсь, что мальчик вообще захочет с кем бы то ни было разговаривать. Я даже не предупредила его, чтобы он ни с кем не делился нашей тайной. Если же он все-таки проговорился, то маскарад просто закончится. Мне придется быстро собрать свои немногочисленные пожитки и убраться отсюда. Мне не хотелось просить ребенка держать язык за зубами.

Пожав плечами так же выразительно, как это делала Эмилия, я наконец отошла от зеркала.

Инцидент, происшедший за завтраком, лишь подтвердил мои самые дурные предчувствия. Мы обменивались обычными банальностями в то время, как Эмилия обслуживала нас. Мы еще не успели прикоснуться к кофе, как вдруг Франческа сказала:

— Пьетро должен сегодня поехать к доктору; вы не желаете сопроводить нас? — затем с циничной усмешкой она добавила: — Я могу оставить вас наедине, если вы захотите что-либо выяснить сами.

— Благодарю вас. Я ценю ваше доверительное отношение ко мне.

Все, что графиня предлагает мне, только сильнее затягивает меня в ее сети. Я уже собралась было покинуть столовую, как услышала еще одну, потрясшую меня фразу.

— Я собираюсь сейчас пойти проверить уроки у Пьетро, — спокойно произнесла она. — Когда мальчик чувствует себя хорошо, он занимается физическими упражнениями с одиннадцати часов. Место, я полагаю, вам уже известно?

* * *

Я отправилась на поиски Дэвида, вышла на улицу и, обойдя дом, поднялась по черной лестнице, не пожелав идти той дорогой, которую мне вчера показала Эмилия. Он был полностью погружен в свою работу. Я услышала его голос, громкий и приятный, напевающий какую-то мелодию, еще до того как открыла дверь. Как только Дэвид увидел меня, он тут же что-то процитировал. Я не сомневалась, что это цитата, хотя и не знала, откуда: нормальные люди обычно не выражаются подобным образом.

— Я пришла пригласить вас немного поразвлечься с нами. Мы собираемся поиграть в футбол в одиннадцать часов.

— В самом деле? Вы собираетесь поиграть с мальчиком в мужскую игру? Я бы очень хотел познакомиться с графом.

— Это прелестный ребенок. И очень одинокий. Он потерял обоих родителей совсем недавно, в авиакатастрофе.

— Я знаю.

— Вы же только вчера сказали мне, что никогда не слышали о существовании Пита.

— А вы, однако, весьма подозрительная особа. После нашего разговора я постарался выудить эту историю у Розы.

— Я должна попросить у вас прощения.

— Да уж, должны. Любой человек с вашим личиком должен быть открытым, бесхитростным и до идиотизма честным. Что же заставляет вас быть такой... — он совершенно неожиданно замолчал, на его лице появилось виноватая улыбка. — Я опять заговариваюсь.

— Ничего страшного не произошло. Что это за ужасные вещи тут у вас?

Весь стол был завален смятыми клочками темно-коричневого и черного цветов, они были всех размеров: от очень крупных до совсем крошечных.

— Ужасные вещи? Ужасные! Это, моя дорогая невежественная незнакомка, коптские и арабские ткани. Заслуживает внимания не столько количество золота, которое пошло на их изготовление, сколько изумительно обработанное серебро. Перед вами часть египетской коллекции графа. Эти лоскутки не пользовались спросом во время его путешествия, но он, видимо, решил, что со временем эти вещи могут приобрести историческую ценность.

— Они выглядят отвратительно.

— По мне, так они смотрятся не хуже восхода солнца. — Дэвид взял в руки один из кусочков ткани. — Примечательно, что у графа хватило ума не отдавать эти клочки местной прачке. Вот подождите, пока я отчищу их.

— Вы собираетесь...

— Почистить их, конечно же, только не мылом или грубой щеткой. Мне придется взять их с собой в город, чтобы обработать химикатами и дистиллированной водой. Не хотите прокатиться со мной за компанию?

— Что вы сказали?

— Может быть, вы тоже очарованы видами Флоренции? — Дэвид даже ни разу не посмотрел на меня во время разговора, он отчищал от пыли рукав пиджака. — Конечно, если вас не привлекают виды Флоренции, я могу помочь вам — я, между прочим, превосходный гид. Мне известно немного больше обо всех достопримечательностях этого города, чем написано в путеводителях.

— Мне нравится ваше предложение, но, к сожалению, именно сегодня я не смогу поехать с вами.

— Это не страшно, я вполне могу потерпеть до завтра.

— Прекрасно. Вы собираетесь отправиться туда своим ходом?

— Упаси Боже. В качестве дополнительной приманки я приглашаю вас прокатиться на моем стареньком «БМВ», мотоцикл, конечно, не первой свежести, но совершенно исправен и весьма комфортабелен для мопеда.

Я вспомнила извивающиеся, ухабистые дороги и легкомысленных итальянских водителей.

— У меня есть арендованная машина. Я с удовольствием предложу вам занять место за рулем, — мужественно предложила я.

— Прекрасно. Я буду в полном вашем распоряжении.

— В таком случае, увидимся в одиннадцать. — Я махнула рукой в сторону сада и с сомнением добавила: — Надеюсь, что вы не займетесь вновь своей распрекрасной и не очень чистой коллекцией, иначе вы рискуете просто забыть о моем приглашении.

— Мадам, вы напрасно обижаете меня своим недоверием. Уверяю вас, я непременно приду.

* * *

Дэвид действительно пришел даже несколько раньше меня. Я отправилась в свою комнату, чтобы набросать небольшое письмо родителям. Во время предстоящей мне завтра поездки во Флоренцию я должна буду забрать у Анджело послание, которое оставила ему на тот случай, если со мной вдруг что-нибудь случится. Я уже не могла точно сказать, что написала в письме, зато отлично помнила свое состояние в момент его написания.

Это занятие отняло у меня гораздо больше времени, чем я предполагала. О многом я просто не могла писать, например о моем «положении», кое-что требовало очень осторожного изложения — как, скажем, болезнь Пита. Я старательно описала Франческу как одинокую старую даму, которая встретила меня с распростертыми объятиями и слезами радости на глазах, я стремилась убедить всех, кто прочитает мое письмо, что у меня все хорошо, и я счастлива, никакие печальные мысли не омрачают моего существования на вилле. Понадобилось не менее трех попыток, чтобы получить тот результат, которого я добивалась. Я переписала свои произведения на изящную бумагу с золотой каемочкой и вложила письмо в такой же изящный конверт с позолотой и гербом семейства Морандини. Эти изысканные писчебумажные принадлежности я обнаружила на одном из секретеров, даже не воспользовавшись помощью прислуги. Все было к моим услугам — преимущество жизни людей этого круга. С помощью таких мелочей Франческа намеревалась меня приручить.

Когда я наконец спустилась в сад, Дэвид и Пит уже сидели рядом на мраморной скамейке. Мальчик болтал ногами и что-то оживленно рассказывал «профессору». Дэвид сидел, наклонившись вперед, уперев ладони в колени, и слушал с неподдельным интересом, иногда одобрительно покачивая головой. Когда я открыла калитку, Пит тут же вскочил на ноги.

— Скорее заходи, сейчас будет отличный пас! — закричал он, не дав мне опомниться.

Мне пришлось рвануть с места навстречу мячу, чтобы успеть перехватить его.

— Неплохо, — критически заметил Дэвид.

— У нее неплохие руки, — авторитетно сказал Пит. — Ну, теперь отпасуйте мне, синьора.

— Подожди минутку, нам следует сперва договориться о правилах, — рассудительно вставил Дэвид. — Мальчики против девочек? — И он весьма противно ухмыльнулся.

— А вы, однако, плут, — возмутилась я.

Пит радостно захихикал.

— Плут, плут. Это точно. Как это может быть, чтобы двое играли против одного?

— Она ударит по мячу, пробежится и попытается поймать его, в то время как мы с тобой будем ей мешать, — ответил Дэвид, нимало не смущаясь тем, что его только что обвинили в мошенничестве.

Пит просто зашелся от хохота. Он смеялся до тех пор, пока не свалился на землю. Дэвид дружески ткнул его под ребра.

— Хватит. Мы не должны расслабляться перед игрой. После нескольких низкопробных шуточек Дэвида мы решили, что Питу придется играть с каждым из нас двоих. Естественно, он будет защитником. Кроме того, ему придется отбивать удары по всему полю. Однажды, когда Пит немного смошенничал и потянул за собой мяч, Дэвид врезал по нему с такой силой, что я громко запротестовала, но Питу даже понравился такой ход событий. Мы продолжали носиться за мячом по лужайке, пока совершенно не обессилели и не стали красными, как вареные раки. Счет был в пользу Пита: 54 очка у него, 14 очков у его противников.

Дэвид так и остался валяться на земле после падения, он просто перевернулся на спину и задумчиво уставился в небо. Пит непринужденно уселся на его живот.

— У тебя все в порядке? Я не слишком сильно ударил в последний раз?

— Мне, безусловно, было бы гораздо легче дышать, если бы ты слез с моей диафрагмы, — серьезно ответил Дэвид и, неожиданно схватив мальчика, опрокинул его на землю. Пит уселся на траве возле Дэвида, скрестив ноги. Мы оживленно обсуждали острые моменты нашей игры, и Дэвид пообещал Питу научить его нескольким интересным ударам. Пит миролюбиво согласился с тем, что удар по мячу не его конек.

— Мне, пожалуй, пора приниматься за работу, — с сожалением сказал Дэвид. — Я весьма признателен вам за то удовольствие, которое мне доставили упражнения на свежем воздухе. Это, конечно, гораздо приятнее, чем бегать по крошечному замкнутому дворику в полном одиночестве.

— Мы поиграем с вами завтра? — с надеждой обратился к нему Пит.

— Безусловно, встретимся на этом же месте, в то же самое время.

Уходя от нас, он ни разу не оглянулся.

— Полагаю, сейчас самое время подкрепиться. Как ты считаешь? — спросила я.

— Да, конечно. — Пит казался спокойным, но я-то чувствовала, что он боится предстоящего визита к врачу. Я надеялась, он сам обмолвится о том, что его тревожит. Мне пришлось набрать побольше воздуха и заговорить с мальчиком.

— Можно я задам тебе один вопрос, Пит?

— Конечно, синьора. — Он выглядел настолько польщенным, что мне было неприятно затрагивать эту болезненную для него тему.

— Ты не будешь возражать, если я сегодня поеду с вами во Флоренцию после обеда?

Выражение его лица резко изменилось.

— Это она сказала вам поехать с нами?

— Да. Видишь ли... — Мне очень хотелось дотронуться до него, но он был так далеко от меня, что казалось, расстояние между нами не меньше, чем между двумя далекими планетами. — Видишь ли, после гибели Барта я очень сильно болела. Я провела несколько месяцев в больнице, мне приходилось каждый день консультироваться у доктора, у психиатра. Я еще ни разу не была на приеме у врача с тех пор, как меня выписали. Я подумала, что, если ты не возражаешь, конечно...

— Ты была больна? Ты была?.. — И он покрутил указательным пальцем у виска.

Подобного жеста Пит просто не мог перенять у Франчески. Вероятно, он видел его у воспитательницы или у Эмилии, а может быть, у кухарки.

— Да, к сожалению, — ответила я на его вопрос. — У меня было не все в порядке с головой. Голова может болеть точно так же, как живот или ноги.

— Но эти болезни легко вылечить, — произнес Пит. Он поднял какую-то палку и начал чертить ею на земле.

— Да, излечить можно почти любое заболевание. Просто для этого требуется разное время: иногда выздоровление длится очень долго. Мне стало гораздо лучше, но я подумала, что раз уж ты все равно собираешься к своему доктору, то мне тоже не помешает встретиться с ним, если ты, конечно, не возражаешь. Ты понимаешь — всего лишь для того, чтобы лишний раз удостовериться... ну, ты знаешь, о чем я...

Он задумчиво кивнул. Я была очень рада, что этот неприятный для нас обоих разговор состоялся. Не могу понять, какого черта я вообще заговорила о себе, но мне было просто необходимо придумать вескую причину для посещения его психиатра, я очень не хотела, чтобы Пит знал о том, что я собираюсь поговорить о его здоровье у него за спиной.

Он продолжал делать аккуратные дырки в земле своей палкой, стараясь располагать их в виде правильной геометрической фигуры.

— Если ты, Пит, против, я не поеду, — спустя несколько томительных минут проговорила я.

— Мне хочется, чтобы ты поехала.

— Спасибо.

— Мне хочется, чтобы ты поправилась, — продолжал он, будто не слыша моей благодарности.

У меня перехватило дыхание. Мне было не так-то просто заговорить вновь, но я попыталась.

— А теперь нам с тобой пора возвращаться. Все эти упражнения вызвали у меня совершенно неприличное чувство голода. Мне кажется, я могу сейчас съесть лошадь.

— Ты, правда, сможешь?

Я протянула ему свою руку.

— Я так устала, что без твоей помощи вряд ли смогу самостоятельно подняться на ноги.

Он с готовностью схватился за мою руку и изо всех сил потянул на себя. Это дало мне возможность взять его за руку. Франческа оказалась не единственным человеком в этом доме, который хотел, чтобы я задержалась здесь подольше. Постепенно я осознавала, как трудно мне будет навсегда распрощаться с Питом. Боже мой, как странно — единственный человек, которому я открыла всю правду о себе, был десятилетний мальчишка.

* * *

Было слишком жарко для шерстяного костюма, поэтому я решила надеть блузу и юбку. Рядом с Франческой, холодной и неприступной в своем бледно-зеленом льняном костюме, я выглядела как простая воспитательница.

После обеда графиня распорядилась подготовить к отъезду Пита, как будто он был вещью. Сейчас он совсем не был похож на того веселого и радостного мальчика, который катался по траве всего лишь час назад. Тесная нарядная одежда заставила его натянуть на лицо непроницаемую маску.

Мы неторопливо спустились к машине, и Альберто поспешил распахнуть перед нами дверцы. Он относился ко мне с таким же почтением и предупредительностью, как к графине. Образ жизни Франчески способствовал развитию совершенно неестественных отношений между людьми — им постоянно приходилось притворяться. Было заманчиво принимать услуги окружающих как должное, особенно если эти люди тебе не слишком приятны. Я обратила внимание на то, что Пит старается держаться как можно дальше от Альберто. Это можно было истолковать скорее не как страх, а как простую неприязнь, но я уже знала: в его истинных чувствах нелегко разобраться постороннему человеку. В машине Пит оказался между мной и Франческой, строгий и молчаливый, напоминающий заводную куклу.

Я не выдержала угнетающей тишины и спросила:

— Когда вы нанимали на работу Альберто, у него были какие-нибудь рекомендации? Надо сказать, я несколько удивлена тем, что вы взяли в свой дом такую малосимпатичную личность.

Пит одарил меня быстрым и внимательным взглядом. Франческа улыбнулась, как будто я сказала что-то забавное. Прекрасно, мне кое-что стало ясно, и я предоставила ей возможность высказаться.

— У него великолепные рекомендации — вы можете даже не сомневаться, Кэтлин, а также совершенно незаменимые качества. Во-первых, преданность. Во-вторых, беспрекословное повиновение хозяину. Он не задает лишних вопросов. Эти его особенности гораздо важнее для меня, чем привлекательная внешность или хорошие манеры. Я не собираюсь расставаться с ним ни при каких условиях.

— Вы хотите сказать, что он умрет за честь семьи Морандини? — иронично осведомилась я.

— Да, — просто ответила она.

— Несколько попахивает средневековьем, вам не кажется?

— Может быть. Я догадываюсь, что он как-то нагрубил вам, когда вы впервые пытались попасть на территорию виллы. Уверяю вас, это больше не повторится. В любом случае, если он посмеет оскорбить вас, вам следует немедленно обратиться ко мне — я приму соответствующие меры.

Мне вдруг стало интересно, а существует ли на свете что-нибудь, о чем Франческа не знает. Меня успокаивала мысль, что есть некоторые факты, о которых, судя по ее поведению, ей просто не могло быть известно. Пит все это время смотрел на меня, не отрывая удивленного взгляда от моего лица. Улучив момент, я заговорщицки подмигнула ему.

Франческа разговаривала исключительно со мной, лишь изредка обращаясь к Питу. Я старалась поддержать беседу с ними обоими. Пит временами что-то отвечал мне, но ни разу за всю дорогу не сказал ни одного слова Франческе. Я могла только вообразить атмосферу, царившую в машине, когда эти двое оставались наедине. Полагаю, Пит ненавидел эти поездки не меньше, чем визиты к доктору.

Офис доктора Манетти располагался во дворце, построенном еще во времена Ренессанса, однако, кабинет был абсолютно современен, едва ли не самый современный из всех виденных мной врачебных кабинетов. Как и большинство его коллег во всем мире, доктор являл собой пример обеспеченного человека, привыкшего к комфортабельной жизни. Приемная была уставлена великолепными экзотическими растениями, за которыми тщательно и с любовью ухаживали, вдоль стен стояли копии, а может, и оригиналы античной скульптуры. Мы были одни в этой роскошной комнате. Когда дверь кабинета распахнулась, оттуда вышла медсестра, которая пригласила Пита войти. Скорее всего, предыдущий пациент ушел через другую дверь, так как мимо нас никто не проходил. Так же работал и доктор Болдвин, сохраняя тайну своих посетителей.

Перед тем как войти в кабинет, Пит постарался расправить свои худенькие плечики и высоко поднять голову. Мне так хотелось хоть немного подбодрить его. Пока за ним не закрылась дверь, он даже ни разу не оглянулся на нас.

Нам пришлось ждать в течение пятидесяти минут. Франческа все это время просматривала журналы, лежавшие на столике для посетителей, комментируя различные статьи вдоль и поперек. Казалось, иллюстрации тоже возбуждали ее живейший интерес. Не прошло и часа, как она решилась заговорить на интересующую меня тему.

— Я встречу Пита на выходе из кабинета. Я уже объяснила доктору Манетти причину вашего появления здесь. Вы можете задавать ему любые вопросы. Я предупредила его, чтобы он ничего не скрывал от вас.

Чувством времени Франческа владела виртуозно. Не успела она договорить последние слова, как появилась медсестра и обратилась к ней.

— Синьора?

Франческа спокойно, не торопясь, с чувством собственного достоинства положила журнал на столик, взяла перчатки и вошла в кабинет.

Я надеялась, что доктор Манетти знает английский: не было смысла начинать с ним беседу, если он не сможет меня понять. Его приветствие, однако, оказалось не только вежливым, но и безупречным для итальянца, говорящего на иностранном языке, даже невозможно было уловить легкого мелодичного акцента.

— Для меня огромное удовольствие встретиться с вами, миссис Морандини. Вы позволите мне выразить вам свои соболезнования? Я не имел чести быть представленным вашему супругу, но графиня часто рассказывала мне о нем.

Доктор был намного моложе, чем я ожидала, и совсем не соответствовал стандартному образу психиатра, который сложился у большинства людей. Немалую роль в создании подобных стереотипов играют телевизионные передачи. Он был одет в слаксы и белоснежную расстегнутую на шее рубашку с эмблемой на кармане. Одежда обтягивала его мускулистую фигуру, словно вторая кожа, его лицо, шея и руки были великолепного оттенка золотистой бронзы, волосы — тоже рыжеватые с несколькими темными прядями. Он был почти так же красив, как Барт.

Синьор Манетти подвинул мне кресло и предложил присесть, но вместо того чтобы усесться напротив, за своим массивным столом, он устроился рядом со мной на довольно удобной кушетке в свободной и расслабленной позе.

— Прекрасно, что вы с таким вниманием отнеслись к этому мальчику, — начал психиатр. — Насколько я понял, вам доводилось работать с легко возбудимыми подростками?

Я рассказала ему о своем весьма ограниченном опыте и о навязчивой идее, которую вынашивала Франческа — относительно наследственного умственного расстройства. Манетти добродушно рассмеялся.

— Графиня просто замечательная женщина. Очень современная во многих вопросах, но иногда она удивляет меня своими средневековыми заблуждениями.

К концу того часа, в течение которого протекала наша беседа, мы уже начали называть друг друга по именам. С ним было очень приятно разговаривать — он с неусыпным вниманием следил за тем, что ему рассказывают, иногда уточняя для себя некоторые подробности, быстро соглашался с большинством выдвигаемых мной аргументов. Когда я посмотрела на часы, уже выходя из кабинета, то обнаружила, что наша беседа заняла стандартные пятьдесят минут, видимо, заранее определенные доктором для каждого посетителя. Нисколько не сомневаюсь, что Франческе придется оплатить это время по установленному тарифу. Должна сказать, эта мысль доставила мне злорадное удовольствие.

Себастьяно встал и вежливо проводил меня. Затем, уже открывая передо мной дверь, он вдруг задержался на мгновение и заговорил голосом, несколько отличающимся от того, которым он только что вел со мной беседу о Пите.

— Мне бы очень хотелось... Может быть, вы позволите мне... Вы не окажете мне честь отобедать со мной в любой удобный для вас вечер? Я горжусь своим домом, «своей крепостью» — как вы говорите в Америке, мне бы очень хотелось показать вам его. Я нечасто приглашаю к себе гостей.

Я была несколько удивлена, но отнюдь не возмущена приглашением Себастьяно, и ответила, что мне будет очень приятно посетить его. Мы договорились, что он предварительно позвонит мне. Я решила не говорить Франческе об этом приглашении. Полагаю, что он тоже не собирался оповещать окружающих.

Когда мы наконец выбрались на улицу, то не увидели нашего автомобиля. Франческа казалась обеспокоенной и раздраженной.

— Странно, я велела Альберто быть на месте к четырем часам.

— Он мог задержаться из-за пробок, — заметила я. — Неподалеку отсюда есть кафе, почему бы нам не зайти и не съесть по порции мороженого? Полагаю, мы все заслужили это, не правда ли, Пит, — Пьетро?

Выражение лица Франчески в этот момент мне даже трудно описать, скорее всего, она была похожа на женщину, которая, увидев мышь, пришла в ужас. Графиня была шокирована. Я намеренно провоцировала ее, но, надо отдать ей должное, выдержка у нее была потрясающая. Она даже заказала для всех кофе. Хотя и не стала пить его.

Мы с Питом заказали по большой порции сливочного мороженого с фруктами, сиропом и орехами. Я даже не запомнила, как оно называется. Мы выбрали его, соблазнившись огромными цветными фотографиями, висевшими на стенах кафе. По вкусу оно напоминало то мороженое, к которому я привыкла в Америке — его посыпали черной смородиной, тертой мякотью кокосового ореха, полили чем-то приторным, по вкусу напоминающим ликер. Я так и не смогла осилить свою порцию, Пит любезно согласился помочь мне разделаться с нашим заказом. Он также позволил мне вытереть его липкий подбородок своим платком, смоченным в стакане с водой, который принесли по моей просьбе. Наши действия заставили Франческу не один раз содрогнуться под своим изящным костюмом, но она мужественно выдержала эту пытку.

Помимо беглых и настороженных взглядов, которые Пит бросал в сторону бабушки, он вел себя как обычный десятилетний мальчишка, поедающий мороженое. Когда появилась наша машина и мы вышли на улицу, Пит опять погрузился в молчание. Альберто что-то бормотал в свое оправдание, пытаясь объяснить причину задержки: Франческа заставила его замолчать всего лишь одним брезгливым взмахом затянутой в перчатку руки.

Я изо всех сил старалась поддерживать общую беседу. Франческа вежливо отвечала на мои вопросы о тех местах, которые мы проезжали, но она даже не пыталась сама завести разговор до тех пор, пока мы не свернули на узкую и неровную дорогу, и я не заметила, какая здесь дикая и пустынная местность.

— Это часть наших владений, — сказала она. — От самого поворота и до вершины вон той горы, а также все окрестности.

— Боже мой, все окрестности? Да ведь здесь, должно быть, не одна сотня акров!

— У нас нет средств, которые позволили бы содержать все эти земли в надлежащем порядке. Многие семьи уже давно продали большую часть своих владений: теперь там стоят крошечные лачуги и небольшие магазинчики. Это может случиться и с нашими владениями в самом скором времени, но я очень надеюсь на то, что не доживу до этого.

Сейчас в ее голосе сквозило заметное волнение и беспокойство. Она больше заботилась о своих землях, чем о живых людях.

* * *

Себастьяно, доктор Манетти, позвонил на следующее утро в девять часов. Он извинился за ранний звонок. Мне очень польстило то, что он, наверное, с нетерпением ждал, когда можно будет позвонить мне, волновался, приму ли я его приглашение. Я с удовольствием согласилась провести с ним вечер.

— Должна вас предупредить, что я не захватила с собой вечерних платьев.

Он рассмеялся.

— Скоро вы узнаете, как живут в современной Италии, Кэтлин. Единственные вечера, на которые мне приходится облачаться в строгий вечерний костюм, это скучнейшие профессиональные сборища коллег.

Я заметила, что было бы очень интересно посмотреть на эти сборища, и только потом поняла, какую глупость сказала. Моя светская жизнь стала более разнообразной. Футбол и беседы с Дэвидом, обед с симпатичным молодым доктором.

Франческа была всерьез озабочена этим звонком, однако она была слишком хорошо воспитана, чтобы задавать прямые вопросы, тем более за завтраком. Вместо этого она начала издалека.

— Было бы весьма любезно с вашей стороны, Кэтлин, если бы вы предупреждали Эмилию заранее о том, что не будете обедать дома. Я никогда не просила своих гостей об этом, но, как вы сами, наверное, понимаете, теперь у меня небольшой штат прислуги...

— Я понимаю ваше беспокойство и непременно поставлю вас в известность, если что-либо подобное произойдет.

— Доктор Манетти сказал, что вы весьма благотворно влияете на Пьетро.

Судя по всему, она успела позвонить ему вчера, как только мы приехали домой. Я многозначительно улыбнулась, а она продолжила как ни в чем не бывало.

— Он одобрил ваши совместные игры и то, что вы проводите с мальчиком свое свободное время. Он, надеюсь, предупредил вас о некоторых важных деталях...

— Не волнуйтесь, я буду очень осторожна. Честное слово, я не так глупа, как может показаться на первый взгляд.

— Я вовсе не считаю вас глупенькой, — спокойно отозвалась графиня.

* * *

Сразу после завтрака я поднялась на чердак, чтобы напомнить Дэвиду о нашей сегодняшней встрече в одиннадцать часов. Мне все равно было абсолютно нечем заняться. Вышивание наскучило мне, все книги, которые у меня были, я уже успела прочитать, исследование отгороженных садиков было весьма затруднительно. Поэтому мне больше ничего не оставалось, как предложить свои услуги Дэвиду.

Он встретил меня как-то странно, потирая подбородок. Он успел побриться сегодня утром, но уже был покрыт пылью с головы до ног.

— Если вы пришли в надежде, что я нашел для вас несколько коробок с рубинами и бриллиантами, то советую выбросить это из головы. Если вы хотите сами поискать что-либо подобное, то должен предупредить: самый лучший способ свихнуться — это постоянно натыкаться на ящики, в которых даже не пахнет драгоценностями. Разбор всего этого барахла — весьма скучное занятие.

— Я только хотела помочь вам отыскать письма, если они вообще существуют.

— Хорошо. Это именно то, что я ищу — письма. Я обнаружил коробку, доверху наполненную бумагами, не мешало бы их рассортировать. Чего там только нет, в этом ящике: вырезки из газет, рекомендации горничных, счета. Я планировал сначала разложить их по назначению, а потом — в хронологическом порядке. Если вы вдруг засомневаетесь в каком-нибудь клочке, лучше положите его обратно в коробку.

Когда я наконец закончила разбирать всю эту груду макулатуры, коробка была заполнена до самого верха. Я сомневалась, что мне повезет с первого раза; Дэвид предложил отложить те бумаги, в которых я не была уверена, отдельно, и лишь после этого мы с ним отправились на поиски Пита. Он несколько задержался этим утром — у него был скучнейший урок итальянской истории, однако стоило ему увидеть нас двоих, как его личико прямо-таки озарилось солнечным светом. Он провел нас через вход для прислуги. А уже в полдень Дэвид взмолился о пощаде.

— Мне необходимо съездить во Флоренцию и почистить кое-какие штуки, о которых я уже рассказывал тебе вчера, — объяснил он Питу как мужчина мужчине. — Надеюсь, мы сможем продолжить завтра?

— У меня не получится, — печально ответил Пит, глядя на меня. Я знала причину, по которой он не сможет поиграть с нами завтра — с утра он должен отправиться к доктору.

— Ну, тогда послезавтра, — согласился Дэвид. — Это, кстати, суббота. У тебя же нет уроков в субботу, не так ли? Мы сможем начать пораньше, и у нас будет время потренироваться дольше обычного.

— Вот здорово!

После того как мальчик ушел, Дэвид заговорил:

— Прошу вас, подождите меня, я переоденусь и буду ждать вас внизу через пятнадцать минут.

— Но я думала...

— Вы забыли. А, может быть, у вас просто изменились планы на сегодня?

— Ни в коем случае. Я подумала, что это вы забыли о нашем уговоре.

— Вообще-то я рассчитывал уехать сегодня пораньше, но не могли же мы с вами расстроить ребенка. В конце концов, не так важно, во сколько мы отправимся в путь: мы можем пообедать во Флоренции, а потом пробежаться по магазинам. Я знаю прекрасный магазин. Дешевый.

— Отлично, — обрадовалась я. — Интересно, а где Альберто держит мою машину? Он так и не вернул мне ключи.

— Машина наверняка стоит в гараже. Я заберу ключи у Альберто и буду ждать вас возле парадного входа. Если, конечно, вы не передумали.

— Не глупите, пожалуйста, Дэвид, встретимся через двадцать минут.

Я заметила в холле Эмилию и поспешила проинформировать ее, что не останусь сегодня на ленч. Это был весьма короткий разговор, который вряд ли можно было назвать любезным: если бы я предупреждала маму о своем отсутствии в подобном тоне, мой папа всыпал бы мне по первое число. Эмилия же пробормотала слова благодарности за мое предупреждение.

Переодевание отняло у меня несколько больше времени, чем запланированные двадцать минут. Дэвиду пришлось ждать меня. Он поднял руку в шутливом приветствии, как будто на голове у него была шоферская фуражка, но при этом выражение его лица оставалось мрачным.

— Что-то случилось? — поинтересовалась я.

— Ничего особенного. Я всегда так выгляжу после общения с Альберто.

— Что он вам наговорил?

— Да, ничего особенного.

— Что-то относительно меня?

— Не так уж важно, что он сказал, важно — как.

— О! Я полагаю, вы в сердцах врезали ему по физиономии, защищая честь леди?

— Вы что, смеетесь надо мной? Я же просто неоперившийся цыпленок по сравнению с ним. Он, кстати, еще и старше меня лет эдак на двадцать и тяжелее фунтов на сорок. Он вообще напоминает гориллу. Мне кажется, он входил в личную гвардию Дуче во время войны.

— Неужели ему так много лет?

— Честно говоря, я понятия не имею, сколько ему лет, да меня и не волнует этот вопрос. Предлагаю закрыть эту тему.

Время, которое я провела с Дэвидом, пролетело незаметно. Я даже не могла представить, что вообще смогу получать такое удовольствие от прогулки с кем бы то ни было. Дэвид так хорошо знал все закоулки Флоренции, как я — переулки Вэйфорда в штате Массачусетс: он был исключительно доброжелательно настроен ко всем встречным. Мне показалось, что Дэвид знаком с доброй половиной коренных жителей Флоренции: с нищими и уборщиками улиц, чистильщиками обуви и экскурсоводами.

Когда я не смогла удержаться от комментария по поводу его многочисленных знакомств, он спокойно откликнулся:

— Я вырос в бедной семье. Это международная ассоциация тех, кому известно, что такое голод — настоящий голод, а не-то, что называется скудостью питания. Я всегда считал себя своим в содружестве бедняков. Благородство души, как вы понимаете, вовсе не врожденное или наследственное качество. Богатому просто проявить щедрость своей души, иногда ему это ничего не стоит, но ведь его богатство позволяет ему лениться и не обращать внимания на страдания других людей.

Это была самая длинная речь за все время нашего непродолжительного знакомства на тему, не имеющую никакого отношения к Маргарет Фуллер.

— Мне кажется, вы разделяете воззрение радикальных социалистов, — заметила я.

— Безусловно.

— Вам было бы о чем поговорить с моим отцом.

Мы устроились на ленч в его любимом кафе, где официант приветствовал Дэвида с такой радостью, словно встретил самого близкого друга, давным-давно потерянного из виду. Мы прогулялись по самым интересным местам, которые просто не могут оставить равнодушными гостей Флоренции, и это был не тот обычный маршрут, по которому принято водить туристов. Дэвид прочитал мне целую лекцию о флорентийской скульптуре, словно выступал перед своими учеными коллегами, а когда мы оказались перед статуей Давида, он продемонстрировал мне свои накачанные мышцы и предложил сравнить его руки с руками Давида. Мой спутник нисколько не преувеличивал, когда говорил, что ему известно обо всех достопримечательностях немножко больше, чем обычному экскурсоводу, а его энтузиазм и неистощимая энергия просто потрясали. Время близилось к вечеру, когда мы наконец занялись тем, что привело нас сегодня в этот город. В крошечном темном магазинчике в глухом переулке, после весьма продолжительной дискуссии Дэвид получил несколько коробок с какими-то бутылочками и ряд пакетов, которые он бережно уложил в багажник.

— Вы и в самом деле здорово помогли мне сегодня, — сказал он, когда мы уже отъезжали. — Несмотря на то, что я прекрасно обходился мопедом, все-таки у него маловато места для перевозки грузов.

— Вы можете в любой момент брать мою машину, если она вам понадобится.

— Благодарю вас, я с удовольствием воспользуюсь вашим любезным предложением. Это, конечно, не мое дело, но вы, судя по вашей скромности, меньше всего походите на богатую наследницу. Я хочу сказать, что если вы вернете машину туда, где вы ее брали напрокат, то вам удастся сэкономить некоторую сумму, а я всегда буду несказанно рад брать вас с собой в город или просто сопровождать вас, если вам неприятны услуги Альберто.

Это было весьма разумное предложение, оно пришлось мне по душе. И дело здесь не столько в самой машине, она не очень-то и нужна мне. Вот только никак не могу понять, почему предложение расстаться с машиной вызвало у меня такое паническое чувство страха. Скорее, я боялась потерять свободу передвижения, мне было просто страшно утратить свою независимость.

— Я обязательно обдумаю это предложение, — ответила я, внимательно выслушав Дэвида. Надо отдать ему должное, увидев, что эта тема беспокоит меня, он больше ни разу не коснулся ее.

Я рассказала ему, что мне придется заехать в гостиницу, где я провела первую ночь во Флоренции еще до знакомства с графиней, поэтому, закончив все дела с химикатами, мы отправились в «Гранд Алберго».

За стойкой сегодня никого не было. После того как я несколько раз позвонила и позвала Анджело, какая-то женщина, должно быть, уборщица, выглянула из задней комнаты и сообщила, что Анджело отсутствует. Я не предусмотрела подобной возможности и растерялась, однако благодаря Дэвиду, прекрасно изъяснявшемуся на нескольких языках, нам удалось узнать, что Анджело мы сможем отыскать в соседней комнате, за стойкой бара, и мы направились на поиски.

Когда мы наконец обнаружили Анджело, он пил кофе с таким видом, как будто ему за это платили. Вероятно, при его занятости ему требовался не один галлон этого тонизирующего напитка. Когда он увидел меня, его лицо не то чтобы просияло, скорее, оно несколько прояснилось.

— О! — произнес он вместо приветствия. — Ваш приятель наконец объявился.

Мы с Дэвидом переглянулись: он явно ничего не понимал. Я решила, что сейчас не время объяснять ему что-либо. Я просто доброжелательно представила их друг другу. Профессорское звание не произвело ни малейшего впечатления на Анджело, в конце концов, его брат был полицейским.

Затем я спросила у Анджело о письме, которое оставляла ему. Анджело прижал руку к груди, точнее к карману рубашки.

— Оно прямо здесь, синьорина. Оно всегда у меня рядом с сердцем.

— Вы можете отдать его мне, Анджело. Я очень признательна вам за все, что вы для меня сделали.

— Вы собираетесь забрать его? Вы не хотите, чтобы я его отправил?

— Нет. Но я все равно благодарна вам за вашу помощь.

Его физиономия приобрела бессмысленное выражение. Он явно обдумывал мои слова. Спустя какое-то время он пришел к какому-то определенному решению; я не собиралась спрашивать, что он там надумал — мне это было совершенно неинтересно. Он кивнул.

— О конечно. Теперь, когда прибыл ваш приятель...

Он передал мне письмо. Оно имело весьма потрепанный вид. Анджело, похоже, не кривил душой, говоря, что постоянно носил его «рядом с сердцем».

Дэвид предложил мне выпить по чашечке кофе прямо здесь. Анджело моментально обслужил нас, но, когда мы уже собрались присесть за столик, он неожиданно обратился к Дэвиду.

— Это слишком дорого стоит, а вкус кофе не меняется от того, пьете вы его сидя или стоя. Так зачем же переплачивать за несколько минут сидения?

Затем они вступили в оживленную дискуссию, в то время как я переминалась с ноги на ногу и тщетно пыталась уловить хоть одно знакомое слово. Я не могла винить Дэвида в том, что он старался разузнать как можно больше о письме, но некоторые слова, которые мне все-таки удалось разобрать, показали, что беседа ведется на иную тему, не имеющую ко мне ни малейшего отношения. Мы дружески расстались с Анджело, отсалютовав ему на прощание, и он, молитвенно сложив на груди руки, принялся уверять меня, что, если я вдруг надумаю опять доверить ему секретное послание, он будет просто счастлив помочь мне.

На обратном пути нам пришлось прорываться сквозь безумное движение машин, а когда мы проезжали через площадь Независимости, Дэвид неожиданно помахал рукой полицейскому, одетому в белоснежную форму регулировщика, стоявшему на крошечной невысокой платформе посреди этого хаоса.

— Это брат Анджело? — поинтересовалась я.

— Почему вы так решили?

— Я уловила несколько слов из вашей беседы. Анджело очень гордится своим братом-полицейским.

— В этом нет ничего удивительного. Но его брат не уличный регулировщик, он уважаемый детектив, сыщик.

Вероятно, это и объясняло то рвение, с которым Анджело занимался секретными поручениями. Но ведь Дэвид поприветствовал именно этого регулировщика. Я решила уточнить.

— Вы всегда машете рукой регулировщикам?

— Просто так случилось, что я немного знаком именно с ним, — весело ухмыляясь, ответил Дэвид. — Весьма скромная попытка разобраться в правилах уличного движения... Я всегда стараюсь подружиться с полицейскими, с которыми мне, может быть, придется столкнуться. Нельзя заранее предугадать, когда тебе может прийти на помощь человек, облеченный властью.

Добравшись до виллы, мы обнаружили, что ворота заперты. Дэвиду пришлось остановить машину.

— Что мы теперь будем делать?

— А как обычно вы поступаете в подобной ситуации?

— Прохожу другой дорогой, естественно. С северной стороны есть еще одна калитка, там можно проехать на мопеде.

— Смотрите! — Я указала на кусты.

Заросли позади забора медленно зашевелились, как будто от дуновения легкого ветерка, и из кустов на открытое пространство выбралась совершенно гротескная личность. Подпрыгивая и прихрамывая при ходьбе, если можно так назвать подобные движения, при этом завывая монотонным и гнусавым голосом, по дорожке, посыпанной гравием, спотыкаясь на каждом шагу, оно двигалось навстречу нам.

— Господи, — выдохнул Дэвид. — Это кто еще такой?

— Это помощник Альберто. Вы что, никогда не видели его раньше? Неужели даже не встречались с ним?

— Никогда... с такого близкого расстояния. Как вы полагаете, он идет сюда, чтобы открыть нам ворота?

— Мне кажется, что он, пытается это сделать. Человек с такой необыкновенной фигурой был одет в обноски Альберто: это было ясно как день. Старые тряпки свободно болтались вокруг его тела, человека можно было просто завернуть в них несколько раз, а кепка держалась у него на голове только благодаря тому, что зацепилась за нос. Из-под этого огромного блина торчали длинные грязные волосы, которые спускались гораздо ниже шеи и спадали ему на лицо. Ни на минуту не прерывая своего необыкновенного танца, он подошел к воротам и медленно открыл сначала одну створку, потом и вторую после непродолжительной увертюры в виде своего монотонного воя и нескольких балетных па.

— Даже не пытайтесь подойти поближе, — сказала я Дэвиду, который уже было собрался вылезти из машины, чтобы помочь калеке открыть ворота. — Вы просто напугаете его и ничего не добьетесь.

— Боюсь, что вы правы.

На территорию виллы мы въехали молча. Я знала, о чем думает Дэвид, наверняка о том же, о чем и я. Мы размышляли о судьбе этого убогого существа, вынужденного зарабатывать свой хлеб под началом неприятного нам обоим Альберто. Естественно, я подозревала, что несчастному хромому приходится туго с этим грубым животным.

Дэвид поставил машину сразу в гараж рядом с «мерседесом» и вручил мне ключи. Я поспешила вернуть их ему обратно.

— Может быть, я могу помочь разгрузить то, что мы с вами привезли?

— Нет, благодарю вас, я сам справлюсь.

— Это я должна поблагодарить вас за сегодняшний день. Я чудесно провела время.

— У меня сегодня тоже был очень приятный день.

Он открыл багажник и вновь положил ключи мне в руку. Наши пальцы непроизвольно соприкоснулись, и мгновение мы стояли неподвижно, не говоря друг другу ни слова. Мне было ужасно жаль, что этот день подходит к концу. Семейство Малоун всегда отличалось умением и готовностью обниматься и целоваться с приятными им людьми, но сейчас я не смогла бы обнять и поцеловать его даже по-дружески. Мы попрощались с изысканной вежливостью совершенно посторонних людей, еще раз поблагодарив друг друга за приятно проведенное время, вот только голоса наши стали неестественными и натянутыми.

Этим вечером я вновь третировала Франческу, в красках описывая условия содержания несчастной собаки, а также упомянув явно заторможенное умственное развитие помощника Альберто. Она была, по-видимому, удивлена моими вопросами и критическими замечаниями, которые изначально приписала юношескому идеализму.

— Уверяю вас, тот человек, которым вы так интересуетесь, вовсе не страдает от дурного обращения, Альберто не сделает ему ничего плохого, — ответила она. — Что же касается животного, то жесткая дисциплина тут просто необходима. Служебный пес — это не комнатная собачонка.

— Дисциплина — это одно, а жестокость — совершенно другое. Собака, которая не чувствует любви и заботы своего хозяина, не будет ему верно служить.

Графиня пообещала переговорить на эту тему с Альберто, а затем перевела наш разговор в другое русло, прекрасно понимая, что только так она сможет отвлечь меня от рассуждений о достоинствах ее прислуги. Проблемы Пьетро тут же заставили меня позабыть обо всем. Она нисколько не сомневалась, что мне приходилось сталкиваться с нервными детьми за время моей педагогической практики. Франческа была бы просто счастлива, если бы я смогла поделиться с ней моим обширным опытом и дать ценный совет.

Это одна из самых распространенных форм лести, на которую мало кто не клюнет: надо всего лишь попросить у человека совета — и успех вам обеспечен. Графиня заставила меня разговориться и лишь изредка прерывала вопросами, которые доказывали, что она слушает с неослабевающим вниманием. Я была просто до неприличия довольна собой и проведенным днем, когда наконец отправилась спать. Меня переполняло самодовольство, иначе я не могу это назвать. Еще несколько недель — и я начну просто подавлять всех окружающих, после чего последует эффектное прощание, поклон и аплодисменты потрясенной аудитории. Собака будет лизать мне руки, Альберто почувствует себя виноватым, обязательно извинится за свое поведение и изменится к лучшему, Франческа будет благодарить меня за то, что я показала ей настоящую жизнь, наполненную истинными чувствами, а Пит... Мне будет очень тяжело расстаться с Питом, но я уверена, с ним непременно все будет в порядке, опять-таки благодаря моим усилиям.

Даже юный возраст не извиняет подобного раздутого тщеславия.

Я уже закончила книгу Марка Твена. Порывшись в своей скудной библиотеке, я обнаружила, что у меня не осталось ничего непрочитанного. Мне следовало бы пополнить запасы литературы сегодня во Флоренции. При этом я твердо знала, что никаких мистических романов я больше не куплю, даже если выбор у меня будет, как и прежде, невелик. «Невеста сумасшедшего» оказалась скучнейшей книгой. Я решительно отложила ее в сторону, зная, что она мне больше не понадобится.

Позднее я не раз вспомню этот жест, которым я отбросила книгу. Как я уже говорила, я никогда не была суеверной.

* * *

Матрас на кровати несколько прогнулся. Рядом со мной сидел Барт. Лунный свет свободно лился в комнату через открытое окно, и я прекрасно видела знакомые черты: полоску белоснежных зубов, когда он улыбался, крошечную родинку на левой скуле, очаровательную ямочку на подбородке, взъерошенные черные волосы на груди.

Его пальцы так свободно и привычно блуждали по моему телу начиная от шеи и плеч. У него были мягкие и нежные руки. Конечно, не такие, как у женщины, но достаточно нежные и теплые, без всяких шрамов и шероховатостей. Легкие поглаживания и трепетные касания, едва ощутимые вначале, а затем все более властные... Пальцы постепенно продвигались все выше, к горлу, гладили меня по щекам, а потом начали нежно теребить мои волосы...

Временами мне казалось, что я просыпаюсь в собственном сне, запутавшись, где явь, а где ночной кошмар. Я следовала за его бесплотной фигурой по бесконечным темным и мрачным улицам и просыпалась в слезах, так и не успев догнать его. И вот теперь мне удалось найти Барта: и это оказалось гораздо хуже. Мои губы дрожали, из горла рвался какой-то жалкий звук. Его рот заглушил мой крик. Всего лишь несколько мгновений я ощущала его губы, прижатые к моим, я чувствовала их вкус. Затем все вдруг исчезло.

Проснулась я от эха собственного крика, который звенел у меня в ушах, не давая мне усомниться в его реальности. Комната была погружена во тьму. Лунный свет едва пробивался сквозь плотно задернутые шторы. Тесемки моей ночной рубашки были развязаны, а сама она приспущена до талии, оголяя мое тело до самого пупка.

* * *

Мне понадобилось не менее пяти минут, чтобы, немного успокоившись, найти свою сумочку и достать крошечный пузырек с успокоительным. Я вытряхнула на ладонь одну капсулу и проглотила ее, запив водой. После этого я уселась в кресло и стала ждать, когда лекарство окажет свое спасительное действие. Я зажгла все светильники, но даже после этого я не могла заставить себя вернуться в постель. Я чувствовала, а в этом я не могла ошибаться, в комнате еще витал едва уловимый запах одеколона, которым пользовался Барт.

Ну почему доктор Болдвин не предупредил меня о том, что подобное может случиться? Черт, а может быть, именно на это он намекал, когда расспрашивал о моих снах и эротических фантазиях. Но у меня не было ничего подобного в то время! В этом нет ничего удивительного, говорил он тогда. По-моему, в нашем мире нет ничего, что могло бы удивить психиатра. Я была молодой и физически здоровой женщиной. Когда-нибудь...

Прекрасно, но я не могла и предположить, что когда этот день настанет, мне привидится именно образ Барта.

Когда лекарство подействовало, напряженные мускулы постепенно расслабились, страх прошел. Я уже решила, что смогу осилить и эту напасть. Может быть, это признак выздоровления. Может быть, сначала мне мог присниться только Барт, занимающийся со мной любовью, а уж потом мой мозг позволит представить это с кем-нибудь другим. Возможно, мой погибший муж был просто предвестником другого мужчины. Вот только кого? Дэвида? Себастьяно? Я и не собиралась заниматься любовью ни с одним из них, хотя, надо отдать им должное, они весьма привлекательны, но каждый по-своему. Многие уверяли меня, что мне просто необходимо побарахтаться с кем-нибудь в сене, кто не вызовет у меня никаких глубоких эмоций. Только теперь я начала задумываться — а может быть, они были правы? Я подошла к окну. Диск луны затерялся где-то в макушках кипарисов, напоминая своей безупречной формой серебристый мячик. Я не видела отсюда окно комнаты Дэвида, но могла представить его самого, склонившегося над отвратительными лоскутами, или сидящего на кровати и изучающего любимые книги со стихами девятнадцатого века. Почему-то мне было очень приятно, что он находится в относительной близости от меня, я даже почувствовала себя гораздо лучше от этой мысли.

Тем не менее, остаток ночи я так и провела, сидя в кресле.

5

Солнечный свет, вероятно, вывел бы меня из мрачного состояния духа, в котором я проснулась, но утром не было видно ни лучика. Все небо затянули серые тучи. Франческа сообщила, что вечером ожидается дождь.

Она выглядела несколько взволнованной, просто чуть-чуть не такой, как обычно. Всегда любезная и внимательная хозяйка, графиня не могла не обратить внимания на мои воспаленные и опухшие глаза, хотя мне казалось, что следы моих ночных бдений не заметны постороннему глазу.

Я призналась, что и вправду плохо спала сегодняшней ночью. Мне не хотелось обсуждать причину, но ее взгляд был полон искреннего участия, и мне ничего не оставалось, как попытаться объяснить свое состояние. Всю правду я, конечно, не могла ей сказать, только какую-то часть.

— Мне опять приснился плохой сон. Вернее, это был просто ночной кошмар. О Барте.

Морщины на ее высоком лбу стали гораздо заметнее.

— Разве сны о тех, кого вы любите, могут быть кошмарными?

— Сны могут быть любыми.

— Возможно, вам станет легче, если вы расскажете мне о вашей жизни. Я ведь даже не расспрашивала вас о подробностях трагедии...

— На самом деле это вряд ли поможет мне. Я уже не раз... — Отодвинув свое кресло от стола, я поднялась и подошла к окну. — Я понимаю, вам хочется узнать о том, как мы с ним жили, и о его гибели. Барт ведь был вам дорог, насколько я представляю.

— Да.

Я стояла не оборачиваясь.

— Когда мы с Бартом поженились, он сразу же переехал ко мне. — На самом деле он перебрался ко мне гораздо раньше, но какое это могло иметь значение? — У меня был небольшой домик, точнее, флигель для гостей в одной усадьбе. Две небольших комнатки и кухня с ванной, но я была несказанно счастлива, когда мне удалось приобрести его, — у нас ведь не так просто купить дом: в стране слишком много людей. До нашего холма даже ходил рейсовый автобус. Когда была плохая погода для пеших прогулок, я всегда могла добраться на нем до города. К моему домику вела частная дорога — узкая и неровная. После обильных снегопадов она становилась просто опасной. Барт... Барту очень нравилось водить машину. Он, казалось, бросал вызов трудностям, и скользкая дорога давала ему шанс испытать себя.

— Он всегда превосходно водил машину, — услышала я спокойный голос за своей спиной.

— Да, я знаю. Барт рассказывал мне, что ему приходилось участвовать в автогонках. Первое время он брал меня с собой в эти ужасные поездки по нашей обледеневшей дороге в самые страшные снегопады. Я всегда боялась до смерти, а он только смеялся и подшучивал надо мной.

— Значит, все случилось именно в тот день, когда дорога была занесена снегом?

— За день до аварии выпало около шести дюймов снега. Это было просто море снега, ночью резко похолодало, и он смерзся до состояния льда. Барт... его не было дома. Он должен был вернуться на следующее утро, не насовсем, нет, а просто забрать кое-какие вещи. Я прогуливалась, поджидая его, поэтому видела все своими глазами...

Даже сейчас, когда эта картина вставала перед моим мысленным взором, мне казалось, что я смотрю фильм ужасов — настолько это было нереально. Солнце, ослепительно сверкающее на снегу, и темный силуэт дерева у самого подножия холма... Машина темно-красного цвета, четко вырисовывающаяся на фоне белоснежного полотна дороги, стремительно приближается, время от времени скрываясь за сугробами, становясь все больше, постепенно вырастая по мере приближения ко мне. Дорога вся переливается под лучами солнца, на ней больше нет ни одной машины... Вот уже красная игрушка в последний раз мелькает передо мной, она несется на бешеной скорости где-то внизу по главной дороге...

Я резко повернулась.

— Мы поссорились. Я злилась, потому что Барт не приехал домой прошлым вечером. Он утверждал, что пытался дозвониться до меня, но линия оборвалась из-за обильного снегопада. Тем не менее я не сдержалась. Я наговорила ему такого... А он не из тех мужчин, кто спокойно воспринимает критику. На прощание я бросила ему что-то уж совсем жестокое и несправедливое. Он всегда очень быстро ездил, если был расстроен или рассержен. В тот день Барт мчался просто с космической скоростью. После его отъезда я представляла себе ужасные вещи: его останавливает полицейский за превышение скорости или еще что-нибудь в том же духе. Если бы он не был до такой степени разъярен, если бы мы с ним не поссорились...

Я и не ждала от нее отпущения грехов, я просто рассказывала. Когда Франческа заговорила, в ее голосе не было ни симпатии, ни упрека.

— Я много думала о том, что случилось. Я не имею права обвинять вас, но ваше чувство вины мне совершенно понятно. В нем, правда, нет никакой необходимости, и оно уже ничего не изменит. Я полагаю, ваши врачи говорили вам то же самое.

— Вам и об этом известно.

— Естественно. Вы стыдитесь того, что с вами произошло? — Она указала мне на кресло. — Садитесь и допивайте свой кофе.

Сейчас мне была просто необходима хорошая порция кофеина: я была вся разбита после валиума.

Она не стала задавать мне вопросы, а просто начала рассказывать о Барте. Франческа ни словом не обмолвилась о его детстве. По мере того, как она продолжала свое повествование, у меня постепенно, как мозаика из фрагментов, складывалась картина жизни на вилле Морандини. Барт был на несколько лет моложе своего кузена Гвидо, но он всегда выходил победителем в их играх и спорах. Его слово было законом, его смех был более заразительным и громким, он бегал и плавал быстрее, лучше играл в теннис. Я уже представляла себе Гвидо как одинокую старую деву. Когда я поинтересовалась, не сохранилось ли у нее каких-нибудь фотографий, графиня достала альбом и показала мне его снимок. На этой карточке рядом с Гвидо был и Барт.

Братья стояли бок о бок, но не касались друг друга. Барту на вид было лет двенадцать, но он был почти такого же роста, как Гвидо. Кузен не выдерживал никакого сравнения с Бартом. Гвидо был обделен фамильной привлекательностью. Его грустное лицо напоминало лошадиную морду. Он стоял серьезно, не улыбаясь, руки его были прижаты к бокам. Барт запрокинул голову и весело смеялся над чем-то.

Мое мнение о Гвидо нисколько не изменилось после просмотра фотографий. Он, видимо, и в самом деле был скучен и инертен, как это запечатлелось на старом снимке. Пит совершенно не был похож на него. Кроме необычных серебристых глаз, Пит не унаследовал от Морандини никаких других фамильных черт. Может быть, в этом крылась причина невольной холодности Франчески.

Графиня на этот раз не пригласила меня сопровождать их к психиатру. Она заговорила о другом. Альберто было дано распоряжение отвозить меня во Флоренцию по первому требованию: не надумала ли я еще вернуть взятую напрокат машину или я предпочитаю, чтобы за меня это сделал Альберто?

Я постаралась уклониться от обсуждения этого вопроса, но повышенный интерес к моей машине не оставил меня равнодушной. Уже второй раз за последние двадцать четыре часа находится кто-то, кого волнует ее присутствие на вилле. Это было непохоже на Франческу: почему графиня вдруг начала заботиться о состоянии моих финансов?

Расставшись с ней, я отправилась в парк прогуляться и немного взбодриться. Воздух был неподвижен и плотен, казалось, все предвещает грозу, но внимательно посмотрев на небо, я поняла, что гром грянет еще не скоро. Я никак не могла придумать себе занятие по душе, да и не знала, чего же мне на самом деле хочется. И возможности у меня, прямо скажем, были ограничены: разборка хлама в обществе Дэвида, прогулка или пробежка по тропинкам сада и исследование окрестностей. Наконец я решила подняться к себе и заняться своим гардеробом. На самом деле я вовсе не горела желанием копаться в тряпках, но мне надо было подобрать что-нибудь на вечер, тем более, что я приглашена на обед. Моя одежда была в идеальном порядке: как только я снимала с себя какую-то вещь, ее тут же отправляли в стирку и возвращали в мой шкаф отутюженной и накрахмаленной, тем не менее, надеть мне было нечего. Я особо не задумывалась о туалетах, когда упаковывала вещи в Америке. Я предполагала, что во Флоренции еще в начале апреля холодно. Все, что я прихватила с собой, было либо большего размера, либо совершенно не соответствовало погоде. Мне придется отправиться в город вместе с Франческой, чтобы купить хотя бы одно платье, подходящее для сегодняшнего вечера. Причем действовать нужно незамедлительно, иначе будет поздно. Но как же мне этого не хотелось!

Ненавидя себя, я захлопнула дверцы шкафа. Я точно знала, почему мне до сих пор не по себе. Мое неуправляемое, предательское тело до сих пор помнило прошедшую ночь. Воспоминания о том сне преследовали меня.

Нельзя сказать, что сильный ливень улучшил мое настроение, оно оставалось таким же подавленным и мрачным. Я никогда не восхищалась спартанским образом жизни и, в частности, их методами обуздания душевных неурядиц, но тут я решила, что прогулка освежит меня и немного приведет в норму. Как раз приближается тот час, когда Дэвид выползает из кладовых, чтобы передохнуть. Если он, как обычно, бегает в своем дворике, то я с удовольствием присоединюсь к нему.

Я вышла из центральных дверей и отправилась на поиски. Дэвида не было видно на его обычном месте. Чувствуя себя, как ребенок, с которым некому поиграть, я, немного подумав, побрела в сторону так называемой площадки для игр, которую облюбовал себе Пит. Неожиданно громкий собачий лай заставил меня подскочить на месте. Мне показалось, что он прозвучал у меня прямо над ухом. Затем до меня донесся грубый голос Альберто и злобное рычание. Я никогда еще не слышала от этого пса такого лая, и любопытство заставило меня забыть обо всех своих проблемах и направиться в ту сторону, откуда доносились эти странные звуки. Когда собака ненадолго умолкла, видимо, чтобы набрать воздуха для следующего рыка, я уловила смех Альберто — впечатление было такое, как будто кто-то лупит железным листом по камню или наоборот. Судя по всему, эта парочка приятно развлекалась, но тогда непонятна злоба в голосе собаки, или, может быть, это очередной сеанс дрессировки? Если Альберто вновь издевается над животным, то мне придется сказать ему, что я думаю по этому поводу.

Вдруг до моего слуха донесся звук, от которого у меня просто перехватило дыхание, и ноги сами понесли меня к Альберто — это был даже не вопль, а полный боли и ужаса стон.

Калитка, ведущая к собачьей площадке, не была заперта на замок. Я пронеслась сквозь нее, словно выпущенный из пушки снаряд, и остановилась как вкопанная, когда передо мной открылась совершенно отвратительная картина. Собака была спущена с цепи, которая лежала прямо на земле. Этот монстр стоял ко мне спиной в напряженной позе, его полусогнутые задние лапы упирались в землю, и казалось, он вот-вот взовьется в воздух, только палка Альберто сдерживала его порыв. Хозяин находился в нескольких футах впереди пса, угрожающе размахивая своим орудием, крепко зажатым в руке. В другой руке, высоко поднятой над головой, шевелился крошечный комочек, время от времени издававший звуки, происхождение которых я не смогла определить издалека. Видимо, собаке все же удалось дотянуться до этого жалкого создания — по руке Альберто стекала кровь.

Следующие несколько секунд пронеслись, как в тумане. Осознав наконец, что происходит, я уже стояла рядом с Альберто и прижимала к своей груди с трудом дышащего котенка. Десять остреньких коготков впились в меня с такой силой, что причиняли мне нестерпимую боль. Альберто оторопел. Одна рука с палкой так и была направлена в сторону собаки, другая — неподвижно застыла над его головой. Мне, конечно, не раз приходилось играть в баскетбол с Майком и Джимом, но еще никогда не удавалось осуществить такого прыжка, какой потребовался для освобождения несчастного животного.

Не могу сказать, как долго продолжалась немая сцена: Альберто был просто парализован от удивления, собака тоже не могла взять в толк, что ей надлежит делать в подобной ситуации. Я же была так возмущена происходящим, что даже задохнулась от переполнявшей меня ярости, а перед глазами стоял сплошной красный туман, как это, наверное, бывает у быка на корриде. Неожиданно эту сцену прервали какие-то крики, явно предупреждавшие меня об опасности. Сильная рука резко отбросила меня назад, подальше от Альберто и пса. Собака снова залаяла, котенок завопил и еще сильнее вцепился в меня своими коготками. Дэвид бросился к Альберто и стал вырывать у него дубину. Тот быстро опустил руку, в которой до этого держал несчастного котенка, отвел ее в сторону и со всего размаху врезал Дэвиду по лицу. Дэвид отлетел в сторону и упал на спину. Собака тут же подскочила к нему и приготовилась схватить его за горло.

Тут я совершенно растерялась, не зная, то ли мне стоит пожертвовать котенком, чтобы отвлечь внимание собаки, то ли надо поскорее придумать какой-то другой способ. Прижав котенка покрепче к груди, я подскочила к Альберто и изо всех сил пнула его.

— Забери своего пса, — заорала я во все горло. — Быстро, быстро... Да сделай же что-нибудь, черт тебя возьми, ты... ты...

Я даже не могла подобрать точного слова, чтобы объяснить этому крокодилу, что я о нем в данный момент думаю.

Альберто внимательно посмотрел на меня, затем спокойно направился к собаке и, не задумываясь, схватил ее за холку. Он легко оттащил этого теленка в сторону, как будто имел дело с котенком.

Дэвид продолжал лежать на земле, подтянув колени к голове руками и прикрывая себе лицо и горло. Спустя какое-то мгновение он заговорил.

— Его оттащили?

— Да. Как вы себя чувствуете? С вами все в порядке?

Дэвид с трудом приподнялся и встал на ноги. Дрожащими руками он начал заправлять выбившуюся из брюк рубашку, но, когда он заговорил, голос его был на удивление тверд.

— Черт, эта сволочь порвала мою рубашку.

— Это не самое страшное, что могло произойти. — Краем глаза я успела заметить, что Альберто уводит собаку подальше от нас. Только сейчас до меня стал доходить весь ужас ситуации, в которой мы оказались, ведь просто по чистой случайности никто не пострадал. Виновата я, потому что потеряла над собой контроль: спасая котенка, я рисковала и собственной жизнью, и жизнью Дэвида. На меня накатила волна запоздалого страха. Голос заметно дрожат от только что пережитого кошмара, я с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— С вами правда все в порядке? — взволнованно проскрипела я. — Я никак не могу поверить...

— Собака знает меня, — ответил Дэвид. — Полагаю, пес уже успел позабыть обстоятельства нашего знакомства, но, по крайней мере, те несколько минут, когда он вспоминал мой запах, дали мне возможность собраться, а вам — заставить Альберто действовать. Идиотская ситуация! Надо быть кретином, чтобы полезть на Альберто.

— Это уж точно. Он ведь даже не собирался нападать на меня!

Дэвид отвернулся и пренебрежительно сплюнул.

— Я говорю не о себе, я имею в виду именно вас, черт побери! Я слышал все, что здесь происходило, и прекрасно понимал, какая вам угрожает опасность. Но эта дурацкая калитка захлопнулась, когда вы пронеслись мимо, и, пытаясь открыть ее, я понял, что опоздал. Господи, Кэти, я до сих пор не понимаю, каким образом вам удалось избежать клыков этого чудовища. Вы же должны понимать, что психика животного расшатана, и оно абсолютно непредсказуемо. Я уже не говорю об Альберто. Он обязан был...

— Но он же ничего плохого мне не сделал...

— Неужели так трудно остановиться и поразмыслить о последствиях вашего поступка? Вы когда-нибудь думаете, перед тем как действовать?

— Надо признаться, нечасто.

Выражение его лица несколько смягчилось.

— Господи... Э, ладно, давайте-ка посмотрим, ради кого мы с вами так рисковали.

И он протянул мне руки.

— Котенок вцепился в меня как клещами. Ой, Дэвид, боюсь, что...

— Если бы ему действительно было так плохо, как вам кажется, он не смог бы с такой силой держаться за вас, — заверил меня Дэвид. — Давайте поднимемся ко мне в комнату. Там есть аптечка, кроме того, у меня осталось немного молока от завтрака.

Спокойный голос Дэвида и его ласковые поглаживания заставили сжавшегося у меня на груди котенка немного расслабиться. Молоко тоже сделало свое дело: малыш погрузился в блюдечко, настолько он был голоден. Судя по всему, несмотря на свой юный возраст, котенок отличался умом и сообразительностью, но он был грязен и полон блох. Мы заметили, что он даже не знает толком, как пить из блюдечка. Котенок влез в него всеми четырьмя лапками и фыркал, тычась в молоко всей своей жалкой и в то же время очаровательной мордочкой. Наконец он понял, что к чему, и быстро опустошил блюдце. Дэвид наклонился и снова налил ему молока. Мы хранили благоговейное молчание. Когда котенок насытился, до нашего слуха донеслось едва слышное удовлетворенное урчание, тут я разразилась слезами. Спустя какое-то время Дэвид не выдержал.

— Учебник женской логики уже насквозь промок от слез.

Я вцепилась в его плечи, икая и всхлипывая.

— Вот уж не думала, что Браунинг был таким шовинистом по отношению к женщинам.

— Это, между прочим, Теккерей, а не Браунинг. И не Браун, что тоже важно. Мне просто хотелось обратить ваше внимание на тот факт, что сейчас уже нет причины для слез. О чем теперь-то, собственно, плакать?

Я резко отодвинулась от него.

— Простите, — смущенно пробормотала я. — Это просто...

— Я догадываюсь. — Рука Дэвида лежала на моем плече и успокаивающе поглаживала его, затем он одарил меня братским взглядом и убрал руку. — Полагаю, теперь мы должны оказать нашему спасенному другу медицинскую помощь, как вы считаете?

Несчастное создание вновь стало жалобно мяукать, хотя это были не столько крики боли, сколько возмущение и оскорбленное достоинство. Рана у него на боку была не такая устрашающая, как мне показалось на первый взгляд. Дэвид достал из аптечки антисептическую мазь и, несмотря на протестующие вопли котенка и его отчаянные попытки вырваться, осторожно промыл его от самого носа до кончика хвоста теплой водой. После этой, прямо скажем, нелегкой процедуры вода в миске стала черной от грязи и крови, не говоря уже о многочисленных мертвых блохах.

— Где это вы научились так ловко обращаться с котами? — задала я вопрос, когда Дэвид уселся, обтирая и расчесывая вымытого зверька.

— У нас дома всегда было много животных. Мы с сестрами подбирали их по всей округе.

— Можно подумать, что вы говорите о моей семье. А это случайно не ваша расческа?

— Это моя единственная расческа, — ответил Дэвид, добродушно усмехаясь. — Плохо, что у меня нет фена. Честно говоря, я сам никогда особенно не страдал от его отсутствия. Ладно, сегодня теплый день, и котенок не простудится после купания. Он выглядит теперь значительно лучше, вы не находите?

Дэвид осторожно завернул котенка в полотенце: виднелась только удлиненная мордочка да пара огромных ушей. В глазах металось выражение полного непонимания того, что с ним в данный момент происходит, затем они начали затягиваться дремотной поволокой и, наконец, закрылись окончательно.

— Он устал, — удовлетворенно проговорил Дэвид. — Думаю, теперь самое время отправиться с ним к ветеринару, пока он еще слишком вялый, чтобы сопротивляться.

— Вы гораздо более предприимчивы, чем я, но что же вы собираетесь делать с ним потом? Куда мы его пристроим?

— Придется привезти его обратно. А что еще остается делать?

— Принесите его ко мне.

— Но, вы же не можете...

— Я хочу подарить его Питу.

Когда я принесла Дэвиду ключи от машины и переоделась, выяснилось, что я уже изрядно опаздываю к ленчу. Однако я не чувствовала ни малейшего раскаяния. Буря негодования очень хорошо помогает против депрессий.

Я подробно рассказала Франческе о причине моей задержки, опустив лишь те слова, которые вырвались у всех нас в состоянии возбуждения.

— Я не думаю, что подобное безобразие практикуется Альберто впервые. Мне уже доводилось слышать о людях, которые тренируют служебных собак таким варварским методом, предоставляя им возможность расправляться с маленькими беззащитными созданиями.

Ее лицо на протяжении моего рассказа сохраняло выражение омерзения и отвращения.

— Поверьте, я даже не подозревала о том, каким образом дрессируется наша собака, и уж тем более никогда не давала Альберто разрешения на подобные зверства.

Я не могла не верить ей. И тем не менее, графиня выглядела как человек, не сознающий, что происходит в ее владениях.

— Вы не против, если я останусь здесь во время вашего разговора с Альберто? — Я просто должна была напроситься.

— Вы боитесь, что я буду недостаточно сурова с ним?

— Мне просто хочется посмотреть, как он будет оправдываться, — деликатно заверила я.

Франческа слегка улыбнулась.

— Я попрошу Эмилию позвать его сюда сразу после того, как мы закончим обед.

Эта беседа доставляла мне удовольствие каждой своей секундой. Я просто наслаждалась резким монологом Франчески. Я ничего не понимала из того, о чем она говорила, но ее голос дрожал от ярости, и к концу ее гневной речи Альберто напоминал побитую собаку. На него было неприятно смотреть. За все это время он ни разу не посмотрел в мою сторону.

— Вы удовлетворены результатом моего внушения? — поинтересовалась напоследок графиня.

— У меня еще одна просьба, — отозвалась я. — Скажите ему, что с этого момента за несчастного котенка полностью отвечаю я. Если что-нибудь случится с малышом, неважно что, я буду считать, что виноват в этом он.

Она изумленно приподняла брови, но, тем не менее, сделала то, о чем я просила. Только тогда Альберто посмотрел на меня из-под нависших бровей. Я думала, сейчас он взорвется. Наверное, я была первым человеком, помимо графини, который совершенно не боялся его. Мне даже показалось, что моя персона начинает внушать ему ужас, поскольку он уже успел убедиться в моей непреклонности. Для него было бы лучше избегать меня или по крайней мере сдерживать свою дикую и необузданную натуру в моем присутствии. На его физиономии не было заметно ни малейших следов раскаяния, только преданность и покорность, когда он поднимал свой тяжелый взгляд на Франческу.

Она отпустила его, сказав на прощание еще несколько резких слов, а затем взглянула мне прямо в глаза.

— Вы и в самом деле планируете оставить это животное здесь?

— Прошу прощения. Я совершенно забываю правила приличий и хорошие манеры, особенно, когда взбешена до такой степени. Вообще-то, я хотела подарить его Питу, если вы, конечно, не против.

— Я не стану возражать при одном условии — животное не должно попадаться мне на глаза. Я не люблю кошек. Вы уверены, что поступаете правильно и не пожалеете впоследствии о своем поступке?

— Что вы имеете в виду?

— У меня сложилось впечатление, что вы любите животных. Вы не думаете, что опасно вручать Пьетро живое существо, учитывая то состояние, в каком находится психика мальчика?

— Я знаю только одно: любой ребенок его возраста испытывает потребность заботиться о слабом существе. Я постараюсь все объяснить ему и вашей кухарке — она кажется мне доброй женщиной, может быть, она захочет помочь нам...

— Я имела в виду несколько иное. Насколько я понимаю, вы упорно продолжаете считать мои опасения по поводу умственного заболевания Пьетро необоснованными. Вам кажется, ему требуется лишь несколько сеансов психотерапии, а также незамысловатые средства типа поглаживаний по голове, чтобы ускорить процесс его выздоровления. А если вы все-таки ошибаетесь? Ведь он уже дважды пытался покончить с собой. Если вдруг случится третий приступ — а это наверняка произойдет, — он ведь может причинить вред кому-нибудь еще, тому, кто окажется у него под рукой.

* * *

А я и в самом деле не подумала о такой возможности.

Я стояла на террасе в ожидании Дэвида. Он подъехал и поспешил открыть дверцу машины, где я уже успела заметить спящего котенка.

— Вот он, разбойник, — сказал Дэвид, доставая мягкий комочек, завернутый в кусок парусины. — Я привез еще и корм для кошек, лекарства и все остальное, что нам может понадобиться. Вы отнесете его Питу прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

— Можно мне пойти с вами?

— А почему бы и нет, — весело смеясь, повторила я.

Когда я взяла котенка на руки, он тут же проснулся. Конечно, красавцем нашего друга не назовешь, но он был по-своему очарователен. Мы решили войти в дом со стороны кухни и задержались там значительно дольше, чем рассчитывали, представляя нового жильца Розе. Она отреагировала на его появление именно так, как я и ожидала: пощекотав его шею и снабдив нас блюдечком и целым стаканом свежего молока для пушистого домочадца.

Дэвид перевел мне ее слова.

— Дом, где живет кошка, хороший дом. Это гораздо лучше, чем мышиный рассадник.

— Мыши, — задумчиво проговорила я.

— Это место просто кишит ими. Вы не боитесь мышей, дорогая моя?

— Нет, не боюсь, но мне совсем не хотелось бы найти перед своей дверью мертвую мышь.

— Вам следует быть посмелее. С тех пор как кошка поселится в доме, это будет случаться все чаще, и, кроме того, мальчик будет безмерно рад вашему подарку.

Мне трудно описать выражение лица Пита, когда он увидел котенка и понял, что с этого момента тот принадлежит только ему. Я была потрясена его реакцией, но постаралась взять себя в руки.

Котенок был уже по уши наполнен молоком, и Питу пришлось оставить его на какое-то время в покое. Дэвид пытался объяснить мальчику назначение всех тех вещей, которые он купил для его питомца.

— Даже не пытайся закапать ему в уши вот это лекарство в одиночку. Это могут сделать только двое взрослых сильных мужчин. Кошки просто ненавидят подобные процедуры.

— Не волнуйтесь. — Пит ласково погладил котенка по спинке. Тот немедленно отозвался мягким мурлыканьем, открыл глаза и направился к блюдечку с молоком. Он принялся с жадностью лакать содержимое блюдца, вымазав при этом не только свою мордочку, но и брюшко и лапки. Пит весело и беззаботно смеялся.

— Это мальчик или девочка? Сколько ему месяцев и как его зовут?

— Это мальчик, — уверенно ответил Дэвид. — Ему уже около шести недель от роду. Поскольку ты его хозяин и с этого дня отвечаешь за него, то должен сам выбрать для него имя, которое тебе нравится.

Пит ненадолго задумался.

— Джой. Я назову его Джой, — сказал он, подумав.

— Немас? — Я позволила себе высказать предположение. — Если ты хочешь назвать его в честь полузащитника, то могу предложить тебе массу других имен...

— Это не в честь полузащитника. Так называли моего отца самые близкие его друзья. На самом деле имя моего папы не Джой, но именно так его звали в Америке.

— Ты выбрал просто великолепное имя для своего кота, — сказала я, предварительно прочистив горло.

— А можно называть животное именем своего отца, как вы полагаете?

— Я думаю, это самый лучший комплимент человеку, — совершенно серьезно заметил Дэвид. — У меня, например, был поросенок, который носил мое имя. Он был очень симпатичным для хрюшки.

— Я, пожалуй, назову его Джой Дэвид, — размышлял Пит. — Ведь у меня самого два имени, пусть у котенка тоже будет два имени. Жаль только, что я не могу назвать его Кэти: ведь он же не девочка. Но, как только у меня появится кошка или собака-девочка, я непременно...

— Смотри, это уже обещание, — смеясь, заметила я. — Не забудь обо мне, когда придет время выполнить его.

— Я привез для него парочку игрушек, — сказал Дэвид, тоже откашливаясь перед тем, как вступить в разговор. — Здесь мячик и заводная мышка. А вот — кусок веревки: ты всегда можешь привязать эти игрушки на небольшом расстоянии от пола и...

— Да, я знаю, как это делается, — нетерпеливо перебил Пит и аккуратно убрал веревку. — У моей тети Веры было целых две кошки. Я часто играл с ними. Со своим котенком я буду играть точно так же.

Он привязал к концу веревки бумажный бантик. Когда мы уже собрались уходить, Пит громко смеялся, наблюдая за тем, как его котенок носится за бумажкой. У меня было спокойно и радостно на душе — впервые за все время нашего знакомства я оставляла его одного, нисколько не заботясь о том, что ему нечем будет заняться после моего ухода.

Интересно, кто такая тетя Вера? Сестра его матери? Мне как-то даже не приходило в голову, что у него могли остаться родственники по линии матери. В моем неугомонном мозгу начали роиться еще неясные идеи по поводу его родственников с другой стороны.

— Эй, — вдруг воскликнул Дэвид. — А ведь мы с вами кое о чем забыли!

— О чем же?

— Для котенка еще необходима коробочка, куда бы он мог ходить в туалет.

— О Господи, в самом деле, вы совершенно правы. Я даже не подумала о том, что будет, если кто-то найдет кошачьи экскременты на полу. Убирать-то все это придется Эмилии.

— Кажется, я знаю, что мы сможем использовать для этих целей, — подумав, сказал Дэвид.

Мы еще немного обсудили наше сегодняшнее приключение и расстались, договорившись встретиться завтра утром и поиграть в футбол.

Дэвид отправился наверх по задней лестнице, а мне пришлось подниматься к себе другим путем. Когда я была уже у дверей своей комнаты, я увидела на верхних ступеньках Эмилию, собиравшуюся спускаться вниз. Проклятье, откуда так внезапно могла появиться эта женщина? Ее, конечно, не было в комнате Пита, когда мы занимались там с котенком, а никакой другой причины находиться здесь у нее не было.

Я окликнула ее и попросила подождать. У меня возникло ощущение, что она шпионит за мной или за мальчиком. Некоторые люди умеют передвигаться совершенно бесшумно, вероятно, Эмилия в полной мере пользовалась этой своей способностью, чтобы ее хозяйка была постоянно в курсе происходящего в этом доме. Не сомневаюсь, что Эмилия не гнушалась подслушивать и подсматривать за всеми обитателями виллы, однако уличить ее мне не представлялось возможным. Вместо этого я просто сообщила ей, что сегодня вечером меня не будет за обедом и поинтересовалась, во сколько принято запирать входные двери.

— Вы сегодня вернетесь поздно, синьора? — спросила она у меня.

— Я даже не знаю точно. Вот почему я спрашиваю у вас, во сколько вы обычно запираете двери.

— Я не стану запирать двери до тех пор, пока синьора не вернется домой.

Мне оставалось только поблагодарить ее и спуститься в свою комнату. Я была уверена, что Альберто уже успел рассказать ей о том, что сегодня произошло, во всех подробностях. Он никак не отреагировал на мое вмешательство, но ей не удалось справиться со своими эмоциями: ее глаза вместо уже привычного пренебрежения к моей персоне выражали теперь холодную враждебность.

Я нисколько не удивилась бы, если бы узнала, что она подложила мне клубок ядовитых змей в кровать или просто забыла прибрать в моей комнате. Хотя все это маловероятно до тех пор, пока у меня сохраняются нормальные отношения с Франческой. Я как бы находилась под ее молчаливым покровительством. Эмилия могла сколько угодно ненавидеть меня, но пока она бессильна. Тем не менее, войдя, я внимательно обшарила все углы и тщательно перетряхнула постель перед тем, как лечь спать.

* * *

Мы с Себастьяно договорились встретиться в семь часов вечера. Я решила, что будет лучше подождать его в холле, у самого входа. Мысль о том, что Эмилия придет доложить о нем или Франческа пригласит его выпить пару коктейлей перед тем, как мы уедем, отнюдь не вдохновляла меня.

Я колебалась между открытым платьем, в котором вполне можно замерзнуть вечером, и неизбежным коричневым костюмом, прибавлявшим мне добрый десяток лет, как вдруг в мою дверь деликатно постучали.

— Кто там? — спросила я.

— Франческа.

— Ой. Входите, пожалуйста.

Поскольку в этот момент я примеряла платье, то мне пришлось судорожно натянуть его на себя. Мучительный еще секунду назад вопрос был моментально разрешен с ее приходом. В любом случае, выбора у меня не было. Как обычно, когда торопишься, заело молнию, и Франческа, прикрыв за собой дверь, узрела меня стоящей перед ней почти голой и дергающей молнию.

— Вы позволите? — Тут же предложила она мне свою помощь.

— Ой, благодарю вас. Боюсь, у меня заела молния.

Ей понадобилось не более двух секунд, чтобы разобраться с моим замком. Я еще раз поблагодарила ее и принялась повязывать на шею косынку. Графиня стояла молча и внимательно наблюдала за моими действиями.

Я прекрасно понимала цель ее визита, но — наивная дурочка — приписывала это ее вполне объяснимому любопытству и привычке во все вмешиваться.

— Полагаю, что я сумела доходчиво объяснить Эмилии, что сегодня вечером меня не будет за обедом, — не выдержав мучительной паузы, сказала я.

— Да.

Графиня продолжала молча ждать. Принципы Франчески не позволяли ей самой начать интересующий ее разговор, но я не собиралась облегчать ей жизнь.

— Дождь может начаться еще во время вашей прогулки, — издалека начала она. — Может быть, будет лучше, если вас подвезет Альберто?

— Благодарю вас, не стоит. — Я нисколько не сомневалась, что, если она отдаст ему соответствующее приказание, он будет у входных дверей уже через полчаса, если не раньше. — Обо мне позаботится доктор Манетти.

— Манетти!

Я решила, что мне пора переходить в наступление.

— Есть нечто, что мне следует знать об этом человеке перед тем, как провести с ним вечер? Тайные пороки, вождение автомобиля в нетрезвом состоянии, зарезанные жены в платяных шкафах, он что, Синяя Борода?

Франческа даже не улыбнулась.

— Барт... — немного нерешительно начала она.

— Барт погиб, — резко прервала ее я. — Он умер три месяца назад. Я прошу у вас прощения, если задеты ваши чувства, у нас в семье не принято соблюдать траур, я вообще нахожу этот обычай неискренним. Вы можете не беспокоиться обо мне, я отнюдь не собираюсь... делать что-либо, что могло бы шокировать вас. Я познакомилась с этим человеком всего пару дней назад. Думаю, мы проведем вечер, беседуя о Пите, прошу прощения, о Пьетро.

— Вы хотите сказать, что это единственная причина вашего интереса к доктору Манетти?

— Я солгала бы вам, если бы ответила — да, но и вы не настолько наивны, чтобы поверить. Он весьма интересный и привлекательный мужчина, однако, уверяю вас, не в моих привычках ложиться в постель с первым встречным.

— Я понимаю вас. — На ее высоком лбу прорезались морщинки. Она продолжила, как будто разговаривала сама с собой. — Я понимаю, что мне не удастся отговорить вас от этого. У меня нет никаких оснований.

— Боюсь, вам действительно не удастся отговорить меня. Я вполне могла бы встретиться с ним, не ставя вас в известность, однако я не вижу причины скрывать от кого-то нашу встречу.

— Я понимаю, — еще раз повторила она. — Ну что ж, тогда... Вероятно, так будет лучше.

С этими словами она повернулась и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я вдруг вспомнила одно старое изречение: если ты параноик, это не значит, что кто-то не может преследовать тебя. Беседа у нас с графиней получилась какая-то странная. Мне даже не приходило на ум, что Франческа может осудить недавно овдовевшую женщину за свидание с мужчиной... Нет, уж если быть до конца честной, это приходило мне в голову. Следовало ожидать, что ей не понравится эта идея, но я не предполагала, что она может зайти так далеко. Графиня выглядела скорее обеспокоенной, нежели сердитой. Вероятно, у этого Манетти не слишком хорошая репутация в здешнем обществе. Флорентийский соблазнитель? Тосканский маркиз де Сад? Я была уверена, что она собиралась сказать мне нечто такое, что серьезно подорвало бы мое доверие к этому человеку.

Взяв в руки сумочку и старенький, видавший виды плащик, я поспешила вниз по лестнице. Спускаясь, я уловила жгучий взгляд чьих-то внимательных глаз, которые неотступно следили за мной. Опять эта Эмилия, чертова баба, я не знала, что и думать по этому поводу. Как она вообще находит время для своих прямых обязанностей? Или, может быть, слежка за мной тоже относится к ее прямым обязанностям?

Мне захотелось поскорее выбраться из этого дома, несмотря на сгустившиеся на небе тучи и резко потяжелевший воздух. Я сначала решила пройтись до ворот, чтобы не стоять на месте, но, увидев, что на улице потемнело, отказалась от этой мысли. Кроме того, я надела туфли на каблуках, в которых было бы весьма затруднительно разгуливать по аллеям, посыпанным гравием.

К счастью, он приехал немного раньше. Я увидела свет фар его автомобиля еще до того, как он показался на дороге.

— Почему вы ждете снаружи? — удивленно поинтересовался он, подавая мне руку и помогая устроиться в машине. — Сейчас слишком темно и влажно...

— Атмосфера в этом доме ничуть не лучше, — с иронией заметила я, свободно откинувшись на мягкий вельвет.

— Неужели? А впрочем, я должен был догадаться. Что, Франческа рассержена?

— Не столько рассержена, сколько выведена из равновесия.

— Временами ее действительно трудно понять, — признал Себастьяно. — Такая современная и сложная натура, она временами становится просто невыносимой, обременяя себя и других сословными предрассудками. Надеюсь, вы не слишком обеспокоены ее реакцией?

— Это профессиональный интерес?

Он виновато рассмеялся.

— У меня сложная профессия, она накладывает особый отпечаток на личную жизнь. Когда я задаю знакомым обычные вопросы, некоторые воспринимают это как своего рода тестирование. Если же я молчу и не спрашиваю ни о чем, то кажусь холодным и нелюбезным.

— Да, выбор не велик, — заметила я.

Огромная машина — это был «кадиллак» — двигалась так плавно, что я почти не замечала неровностей дороги. Перед нами блеснул свет чужих фар, Себастьяно крутанул руль и выругался по-итальянски. Затем он обратился ко мне.

— Надеюсь, вы не поняли моих последних слов. Этот лихач ехал слишком быстро для такой узкой дороги, однако вам не следует волноваться, я неплохой водитель.

— У меня вообще страх перед большими скоростями.

— Я даже не буду спрашивать почему.

— Да, так будет лучше.

Он рассмеялся, спустя какое-то время уже смеялась и я. Я чувствовала себя с ним гораздо спокойней, чем ожидала. Спустя еще какое-то время он вновь заговорил.

— Если вам хочется помолчать, я ничего не имею против. Если же вы хотите поговорить со мной, прошу вас, не стесняйтесь. Я не пришлю вам счет за прием.

Когда мы проезжали деревушку, начался дождь, поднялся ветер. Он вел машину просто мастерски. Я забыла, о чем шел разговор, помню только, что мы много смеялись. Я прониклась к нему еще большей симпатией, когда мы приехали в ресторан и сняли плащи. Чтобы я не чувствовала себя неловко в своем скромном наряде, Себастьяно надел обычный костюм и расстегнул ворот рубашки.

Метрдотель встретил нас с таким энтузиазмом, что мне сразу стало ясно: Себастьяно частенько бывает в этом ресторане. Нас проводили к уединенному столику. Выбор блюд я предоставила ему. Все было просто великолепно: вино, еда, сервировка, предупредительность персонала. Мне невольно припомнился мой обед с Дэвидом: белые пластиковые столы с простыми тарелками не шли ни в какое сравнение с этим залом и посудой из настоящего фарфора. У этих таких разных мужчин была одна общая черта: в их присутствии я чувствовала себя свободно, мне хотелось смеяться вместе с ними. И даже если обаяние Себастьяно обуславливалось его профессией, меня это нисколько не раздражало.

Я отказалась от десерта, хотя он уговаривал меня попробовать.

— Вы слишком худенькая, — заметил он, поглаживая меня по внутренней стороне руки своим тонким пальцем. — Я говорю вам это как врач. Неужели Франческа плохо вас кормит?

— Слишком хорошо. Роза — великолепный повар. — Но когда я ела в доме Франчески, кусок застревал у меня в горле. Мне никогда еще не приходила в голову подобная мысль, однако это была чистая правда. Преломление хлеба с человеком говорит о взаимном доверии и уважении, это жест дружбы и симпатии.

— Мне кажется, вы сейчас думаете о чем-то неприятном, — мягко заметил Себастьяно. — Я не спрашиваю, что вас так сильно тревожит. Лучше подскажите мне, что я должен сделать, чтобы вы поскорее выбросили из головы все дурные мысли? Может быть, потанцуем?

— Боюсь, что нет, если вы не обидитесь.

— Я вообще редко обижаюсь. Между прочим, вы напрасно отказываетесь, я неплохо танцую. Хотя, вероятно, не так хорошо, как ваш супруг.

Я подняла на него глаза от тарелки. Он виновато хлопнул себя ладонью по губам и, немного помедлив, сказал:

— Простите мне мою бестактность.

— Вы прощены, — ответила я, непринужденно рассмеявшись. — Барт любил танцевать. Он был актером, вы, наверное, уже знаете. Он постоянно тренировался и старался всегда поддерживать себя в хорошей сценической форме, кроме того, он был от природы очень грациозен.

— Я ничего не знал об этом. Франческа рассказывала мне кое-что, но это были в основном воспоминания о его детстве. Простите, но я не могу припомнить, чтобы в титрах мне попадалась фамилия Морандини или знакомые черты промелькнули на экране телевизора.

— У него были эпизодические роли в телевизионных шоу, в основном он работал в театре.

— А-а. Вы имеете в виду Нью-Йорк?

— Да... Главным образом в небольших летних театрах и на временных площадках. Хорошо, что у него были и другие статьи дохода, иначе нам пришлось бы туго. Ведь актеру требуется не только талант, нужны связи и удача.

— Да, конечно, вы правы. — Себастьяно помолчал, потом предложил посмотреть какой-нибудь фильм.

— Нет, спасибо, боюсь, это не для меня. Ведь я почти не знаю итальянского.

— Здесь неподалеку есть кинотеатр, в котором показывают старые американские и английские фильмы. Правда, я не знаю, что там сегодня идет, но мы можем съездить и выяснить.

В кинотеатре шел старый фильм киностудии «Макс Бразерз» «Ночь в опере». Себастьяно не стесняло мое присутствие: он хохотал так громко и заразительно, что мне казалось, еще чуть-чуть, и он просто лопнет от смеха. Когда мы с ним вышли из кинотеатра, дождь разошелся не на шутку. Он предложил мне зайти куда-нибудь погреться, пропустить по стаканчику или выпить кофе.

— Думаю, мне придется отказаться от вашего предложения, — с неохотой проговорила я. — Эмилия не ляжет спать до тех пор, пока я не вернусь. Не могу сказать, что мне нравится эта женщина, но жестоко заставлять ее ждать полночи.

Улицы к этому моменту уже опустели, город казался вымершим. Он осторожно взял меня под руку: на сей раз пожатие было более ощутимым.

— Вы добрая девушка, Кэти.

Я засмеялась, не испытывая ни малейшей неловкости.

Когда мы подъехали к вилле, ворота оказались заперты, но не успел еще Себастьяно нажать на клаксон, как из привратницкой показался Альберто. Дождь становился все тише, но Альберто выглядел насквозь промокшим.

— Ваше доброе сердечко сейчас, наверное, думает только о несчастном Альберто? — пошутил Себастьяно.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вместо дождя на него пролилось кипящее масло, — ответила я серьезно.

— Боже мой, вы, оказывается, кровожадны, моя дорогая! Чем же он умудрился так не угодить вам?

— О, у меня к нему уйма претензий. Честно говоря, для меня остается загадкой, почему Франческа так держится за этого человека.

— Его личные качества ее не интересуют, пока он исправно выполняет свои обязанности. Он давно работает на нее: насколько мне известно, они с женой служат у графини уже очень много лет. Сейчас трудно найти слуг и удержать их, особенно если вы не в состоянии хорошо им платить.

Он подвел машину прямо к ступенькам парадной лестницы.

— Не провожайте меня, — быстро проговорила я. — Я должна извиниться перед вами, Себастьяно, это звучит грубо, я не хотела обидеть вас...

— Вовсе нет, я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. Но мне хочется проводить вас хотя бы до дверей.

— Дождь почти уже перестал, уверяю вас, в этом нет никакой необходимости.

— Неужели все настолько плохо? — Он откинулся на сиденье, продолжая держать руки на руле. — Вы не возражаете, если я закурю? Не желаете составить мне компанию?

— А ведь вы — доктор, — с усмешкой заметила я ему. — Уж вы-то должны знать, что это вредно.

— Не могу не согласиться с вами, действительно отвратительная привычка. Я пытаюсь бросить, если вы заметили, это моя первая сигарета за сегодняшний вечер.

Я потянулась за сигаретой. Мне совсем не хотелось курить, однако я и так чувствовала себя не в своей тарелке, а просто поблагодарить его и скрыться за дверью было бы совершенным хамством после этого поистине превосходного вечера.

— Я еще ни разу не курила с тех пор, как приехала сюда, — с гордостью сказала я. — Мне бы не хотелось снова втягиваться: я слишком много курила раньше.

— И как давно это продолжается?

— Вы имеете в виду, как долго я уже не курю? На самом деле всего лишь несколько дней.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я, и понимаете, что спрашиваю вас не как врач.

— Себастьяно...

— Шесть месяцев? Год?

— Три месяца. — Я закашлялась, словно подросток, пытающийся докурить свою первую сигарету.

— Я ничего не знал об этом.

— Разве Франческа не рассказывала вам?

— Нет. И тут нет ничего странного, мы с ней нечасто беседовали на личные темы. Когда она позвонила и попросила меня принять вас, она сказала, что вы вдова ее племянника, и больше никаких подробностей. Честно говоря, я был поражен, когда увидел, как вы молоды. Насколько я понимаю, вы не могли быть замужем долго, но я понятия не имел...

— А если бы вы все знали, то не пригласили бы меня провести с вами вечер?

— Нет, обязательно пригласил бы. — Ответ его был быстрым и искренним. Я слегка усмехнулась.

— В конце концов, вы, наверное, разделяете мнение Франчески по поводу обязательности благопристойного поведения недавно овдовевших женщин.

— Я редко следую общепринятым нормам. Ситуации бывают разные, у каждого свои обстоятельства. В вашем случае можно просто говорить о здравом отношении к действительности. Большинство людей не может оплакивать своих близких на протяжении всей оставшейся жизни.

— Все правильно. — Я выкинула недокуренную сигарету в окно. — Мне пора.

— Ах да, бедные слуги, которых вы терпеть не можете, тратят свое драгоценное время, ожидая вас, — подтрунивал он.

— Благодарю за прекрасный вечер, Себастьяно, все было просто замечательно.

— В таком случае я предлагаю встретиться завтра. — И еще до того, как я успела ответить, он с досадой щелкнул языком. — Простите, я совсем забыл. Ведь меня не будет весь уик-энд. Понедельник, вторник ... Может быть, пообедаем вместе во вторник?

— Меня это вполне устраивает.

— Прекрасно. Я обязательно позвоню вам накануне. — После непродолжительной паузы он продолжил: — Если я попытаюсь поцеловать вас, вы не сочтете, что сбываются самые худшие предположения вашей графини?

Я все еще смеялась, когда он обнял меня. Его поцелуй был более страстным и продолжительным, чем я ожидала. Он совсем не напоминал мне поцелуи Барта... То, что я могла думать об этом в объятиях Себастьяно, не предвещало ничего хорошего, однако это не помешало мне отвечать ему, до тех пор пока руки Себастьяно не начали подбираться к вырезу моего платья.

— Действия верные, но место совершенно неподходящее, — заметила я. — Вероятно, Эмилия подглядывает за нами в замочную скважину, а Альберто считает минуты, с нетерпением ожидая, когда можно будет, наконец, закрыть ворота.

— Раз уж мы все равно себя запятнали, то почему бы нам хотя бы не получить от этого удовольствие?

Между тем, упоение у меня уже прошло, от неудобного положения затекли шея и спина. Свет от фар освещал закрытые двери виллы, сама же машина находилась в темноте. Когда я отшатнулась во второй раз, Себастьяно не стал настаивать. Я отказалась от сигареты. Он закурил: его руки дрожали.

— В таком случае выходите из машины, — весело обратился он ко мне. — Вы не хотите, чтобы я проводил вас до дверей, вы не хотите, чтобы я... В следующий раз вы так просто от меня не отделаетесь.

Несмотря на его веселый голос, я видела, что он здорово рассержен на меня, на Франческу, на нас обеих. Я не могла винить его за это. Он подождал, пока мне не открыли двери, а затем стремительно рванул прочь. Похоже, Эмилия и в самом деле поджидала моего возвращения. Она распахнула передо мной двери еще до того, как я поднялась на самый верх лестницы. Я чувствовала себя как молоденькая девушка, которая пропустила комендантский час, когда-то установленный для нее родителями. Проходя по террасе, я виновато одергивала пояс. Дождь уже перестал, но мокрые ступени под ногами все еще были скользкими.

Эмилия повернулась ко мне спиной, всем своим видом выражая молчаливое пренебрежение, и закрыла за мной двери. Я уже вошла в дом, когда до меня донесся визг покореженного металла, который, похоже, никогда не перестанет звучать у меня в ушах, и ужасающий душу скрежет.

На несколько секунд я просто замерла на месте, не в силах пошевелиться. Когда я наконец обернулась в ту сторону, откуда доносились звуки, я не увидела ни пламени, ни столба дыма. Я рванула с места со всей скоростью, на которую была способна. Эмилия помчалась следом. Я услышала голос: «Что случилось? Что происходит?» Это была Франческа, похоже, она тоже дожидалась моего возвращения. У меня не было времени, чтобы объяснять ей.

«Кадиллак» был уже на полпути к воротам, когда машину занесло. Она стояла рядом с расщепленным деревом, фары до сих пор светили: одна была направлена прямо на листву, что придавало этой картине какой-то искусственный вид.

Я заметила силуэт мужчины, заглядывающего внутрь салона сквозь стекло. Сначала я решила, что это Альберто, пока не увидела бегущего к нам привратника. Себастьяно выпрямился. Он заговорил с Альберто, а затем вдруг принялся яростно размахивать руками, пока я не перехватила его. Я забросала его вопросами, на которые он ответил лишь, что с ним все в порядке.

Франческа последней появилась на месте происшествия. Она задержалась, чтобы накинуть пальто и — о, здравый смысл — прихватить фонарик. Она повернулась к Себастьяно. Он был бледен и растрепан, но на его лице по крайней мере не было видно ссадин.

Прежде всего, он внимательно осмотрел свой автомобиль. Все оказалось не так уж плохо. Передняя фара была немного смещена, бампер слегка поврежден, однако ничего более серьезного не было заметно, хотя, для того чтобы выправить все вмятины, наверняка потребуется кругленькая сумма.

Мы все вместе вернулись на виллу, оставив Альберто, который пытался вернуть фару на место. Франческа внимательно оглядела Себастьяно и тоном, не терпящим возражений, заявила:

— У вас явно сломано ребро. Вам следует остаться у нас. Я пошлю за доктором.

— Я и сам доктор, — отозвался Себастьяно с принужденной улыбкой. — Ребро не сломано, это всего лишь ушиб. Я просто сильно ударился о руль.

Он отклонил ее предложение остаться или позволить Альберто отвезти его. К моему удивлению, она не стала настаивать.

— Но ведь вы не можете вести машину в таком состоянии, — попробовала я поддержать графиню. — Кроме того, на дороге встречаются всякие идиоты...

Он резко прервал меня нетерпеливым жестом.

— Я буду вести машину осторожно, уверяю вас. В это время суток движение затихает. Позвольте пожелать вам обеим спокойной ночи. Кэти, Франческа, я искренне сожалею, что доставил столько неприятностей своей неловкостью. Прошу простить меня.

— Это я должна извиниться перед вами, — холодно проговорила Франческа. — Наши дороги, к сожалению, не в том состоянии, чтобы гордиться ими. Я обязательно велю Альберто разобраться с причиной вашей поломки.

Не могу объяснить, как ей удалось всего лишь в нескольких любезных словах убедить окружающих, что в происшедшем виноват Себастьяно, — он мог быть нетрезв, невнимателен или просто неаккуратен. Конечно, дорога на вилле была далека от совершенства. На гравии остались проплешины в тех местах, где колеса с силой сдвинули его с места, но только очень большая скорость могла объяснить то, что водитель не справился с управлением.

Себастьяно поцеловал на прощание руку Франчески и прохладно пожал мою. Он старательно избегал встречаться со мной взглядом. Он позвонил на виллу часом позже, как и просила Франческа, чтобы известить о своем благополучном прибытии. Говорила с ним Эмилия. Меня он к телефону не позвал.

6

На следующее утро я проснулась от жгучего желания чихнуть, не потому, что я простыла: просто у меня на лице удобно расположилась кошка. Кто-то невидимый хихикнул, а затем знакомый голос произнес: «Теперь у тебя есть усы. В черно-белую полоску».

Я осторожно убрала из-под носа кошачий хвост и села на кровати. Котенок спокойно устроился у меня в ногах и принялся атаковать мои колени. Я потянулась, чтобы схватить его, но Пит меня опередил и крепко прижал зверька к груди, ласково поглаживая его.

— Джой не хотел нападать на тебя.

— Я испугалась, что он порвет покрывала твоей бабушки. — Я инстинктивно провела рукой по тончайшему шелку, проверяя, все ли в порядке. — Вряд ли графине понравится, если он что-нибудь испортит. Боюсь, тебе придется научить котенка не выпускать свои коготки.

— Может быть, стоит их подстричь?

— Подстричь? — В его глазах мелькнул ужас.

— Ему не будет больно. Гораздо хуже ходить исцарапанным. — Я откинулась на подушки, не в силах удержаться от зевка. — Ах, чертенок, неужели ты не догадываешься, что люди, которые будят своих друзей, пристраивая им на лицо кошку, не могут вызвать к себе нежных чувств?

— Но ты сегодня слишком долго спишь. Мы ведь собрались поиграть в футбол и, кроме того, помочь Дэвиду. Он сказал, что ему никак не справиться одному. Да, слушай, как называются все эти вещи из кладовки, с которыми возится Дэвид?

— Убей меня Бог, если я знаю. — Когда я наконец вчера добралась до своей кровати, было уже поздно, однако сияющая мордашка Пита, лукаво и с надеждой поглядывавшего из-за кошачьего тельца, совершенно обезоружила меня. Он радовался субботе, как и любой ребенок, освободившийся от школьных занятий.

— Теперь усы появились у тебя, — улыбнулась я. — Ладно, бессовестный мальчишка, убирайся-ка отсюда, чтобы я могла спокойно одеться. Я присоединюсь к вам, как только смогу. Кстати, позволено ли мне будет предварительно позавтракать?

В этот момент в дверь постучали, и лицо мальчика стало таким, словно на него натянули отвратительную маску. Я непроизвольно протянула руку, чтобы немного успокоить его. Не дождавшись приглашения, в комнату вошла Эмилия.

— Вы уже готовы позавтракать? — надменно поинтересовалась она. — Сегодня... — тут она увидела Пита, который стоял, спрятавшись за занавесками, и выпалила резкую тираду на итальянском языке.

— Это я попросила мальчика разбудить меня, — вмешалась я. — Благодарю вас, Эмилия, вы свободны. Я спущусь вниз через пятнадцать минут.

— Графиня уже позавтракала около часа тому назад. Я принесу вам поднос в комнату.

Пит не покинул своего убежища, пока за экономкой не закрылась дверь.

— Тебе совсем необязательно уходить прямо сейчас, — обратилась я к нему. — Ты можешь подождать здесь, если хочешь.

— Мне все равно надо отнести Джо, а потом я пойду к Дэвиду. Он должен быть сейчас в своей комнате над гаражом. Ты придешь к нам?

— Как только смогу.

Он выбежал из комнаты, прижимая к себе котенка. Судя по всему, он опасался вновь столкнуться с Эмилией, несмотря на то, что я была рядом и могла встать на его защиту.

Когда я вышла из ванной комнаты, поднос с завтраком уже стоял на столе. При всей своей громоздкой фигуре Эмилия передвигалась совершенно бесшумно, что меня раздражало.

Мои ученые были с головой погружены в работу, когда я присоединилась к ним. Дэвид погружал в раствор свои последние находки. Весь стол был уставлен подносами с неизвестного предназначения пузырьками. Пит уже колдовал возле одного из них. Вокруг все было мокрым, причем, насколько я смогла определить, пол был залит обыкновенной грязной водой.

— Вы как раз вовремя, — отметил мое появление Дэвид. — У нас здесь вот-вот произойдет великое открытие. Никакого обмана, леди и джентльмены, просто ловкость рук.

Он осторожно нагнулся над одним из подносов и достал оттуда кусок ткани площадью около одного квадратного фута. Затем опустил его в миску с чистой водой и тщательно промыл.

— Оп-ля!

Яркие краски засверкали сразу, как только он приподнял эту вещицу над поверхностью воды: мерцающая красная, чистая зеленая и коричневая на фоне изумительной темно-синей. Приглядевшись, можно было заметить очертания женского личика и плеч. На лице выделялись огромные миндалевидные глаза — отличительный признак работ византийских мастеров, а волосы мягкого рыжеватого оттенка поддерживали изумительные скрученные золотые нити. Венок из цветов и листьев обрамлял этот портрет, по крайней мере, Дэвид утверждал, что это самый настоящий портрет.

— Пятый век, если я не ошибаюсь, — благоговейно пробормотал он себе под нос.

— Прекрасно сохранившийся? Вот здесь все истлело... — И я протянула руку к лоскутку.

Надо было видеть выражение его лица, когда он увидел, что мой палец приближается к его находке. Он в ужасе отшатнулся.

— Не трогайте руками! — завопил этот фанатик.

— Я хотела всего лишь показать... Какой же вы, оказывается, брюзга.

— Я удостаивался и худших определений. — Дэвид осторожно завернул только что очищенный портрет в мягкую папиросную бумагу и занялся следующим предметом. Кусочки материи, некоторые с вышивкой, были, конечно, по-своему интересны, особенно те, что побольше размером: на них можно было различить изображения бегущих животных — кошек, зайцев, борзых собак. Я сочла, что для меня это не представляет никакого интереса, да и Пит вскоре заскучал.

— Может быть, пойдем поиграем немного в футбол? — смущаясь, предложил он.

— Только не говори, что пребывание здесь не доставляет тебе никакого удовольствия, — с усмешкой отреагировал на его просьбу Дэвид.

— Нет, мне нравится. — Его пальчик проследовал по вышитой кошке. — Мне кажется, стирать тряпки — женское дело.

— Типичный мужской шовинизм, — вмешалась я.

— А что это такое?

— Ну, как тебе объяснить... Это когда говоришь, что девочки не могут играть в футбол только потому, что они девочки.

— Но ведь они и в самом деле не могут. Кроме тебя, конечно, — быстро поправился Пит.

— Лучше прекратить эту дискуссию, пока она не уложила тебя на обе лопатки, — посоветовал ему Дэвид. — Мне нужно несколько минут, чтобы все закончить, Пит. Ты же знаешь: никогда нельзя оставлять работу недоделанной. Не поможешь мне избавиться от грязной воды? Нет, нет, не в окно, лентяй, надо аккуратно слить все в раковину. — Он показал на дверь за спиной.

— Ты собираешься устроить потоп? — поинтересовалась я, когда Пит, поднимая поднос, пролил большую часть жидкости на пол.

— Как хорошо, что все удобства у меня под рукой. Здесь раньше была комната шофера. К счастью, у Альберто прекрасные отношения с женой, а Эмилия печется о благе графини, так что они на пару проживают в доме, не мешая мне, — несколько не к месту заметил Дэвид.

Я помогла Питу разобраться с подносами и освободить их от содержимого, после чего Дэвид тщательно промыл все дистиллированной водой.

— Ну что ж, пока на этом закончим, — наконец сказал он, поместив очередную партию своих находок в поднос, наполненный свежим раствором. — Теперь мы можем с чистой совестью приступить к главному мероприятию сегодняшнего дня.

Футбольный мяч Пит, естественно, захватил с собой. Он помчался вниз по лестнице, намного опередив нас с Дэвидом.

— А кто это удостаивал вас худшими определениями? — поинтересовалась я, как только мы с ним остались одни.

— Не понял?

— Когда я обозвала вас брюзгой, я сама выступала в роли шовиниста. Я должна попросить у вас прощения. Вы тогда сказали...

— Ах, это. Не стоит даже и вспоминать об этом. Моих стариков едва не хватил удар, когда я сообщил им, чем буду заниматься в жизни, они отпускали в мой адрес отнюдь не лестные эпитеты. Представьте, они дошли до того, что даже усомнились во мне как в представителе мужского рода.

— Каким же они видели ваше будущее?

— Я должен был пойти по стопам своих многочисленных предков. Они занимались изготовлением болтов стоимостью пятьдесят центов, Пентагон сейчас закупает их по цене около девятисот долларов за штуку.

— Ничего себе! — Еще один стереотип, от которого пришлось срочно избавляться. Этот ненормальный полуголодный ученый вполне мог войти в круг самых богатых людей, если бы только захотел. — Здесь, вероятно, замешаны принципы? — поинтересовалась я.

— Мне просто не нравятся болты, — ответил Дэвид.

Пит решил, что этим утром он непременно должен поработать над силой удара. Я позволила Дэвиду объяснить мне основные правила, хотя знала их не хуже его, а может быть, даже лучше. Пит лупил по мячу с такой силой, что у меня горели руки. Я была, конечно, польщена, что они поставили меня защищать воображаемые ворота, но я испугалась за свои конечности и попросила Дэвида поменяться со мной местами.

Солнце было уже высоко, когда Пит решил сделать передышку. Я напомнила ему, что его уже наверняка ждет Джой, и его лицо осветила улыбка. Он даже согласился немного вздремнуть, конечно, вместе со своим любимцем.

— Джой должен много спать, он еще маленький, — весело заметил Пит.

После его ухода я как подкошенная рухнула на стоящую поблизости скамейку, Дэвид уселся рядом.

— Что значит немного вздремнуть? — спросил он. — Кажется, мальчик уже большой для послеобеденного сна.

— Я тоже так думаю. Но его бабушка придерживается иной точки зрения. Она считает его слишком слабым.

— Слишком слабым?! Бедные мои ноги... — простонал Дэвид.

Мы немного обсудили эту тему, и Дэвид задал мне еще один вопрос.

— Так он поэтому не посещает школу?

— Думаю, да. — Я была уверена: Дэвид расспрашивает меня не из любопытства или желания посплетничать, тем не менее, я не считала себя вправе рассказывать ему о проблемах, с которыми столкнулся мальчик.

— Это очень просто для ребенка, — задумчиво проговорил Дэвид. — Питу было бы гораздо лучше в школе. Ведь ему даже не с кем поиграть. Здесь не было даже домашних животных, пока вы не подарили ему котенка.

— Я стараюсь помочь ему, насколько это вообще возможно, — коротко ответила я.

На добродушной физиономии Дэвида появилась широкая улыбка.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь. Маленькая Мисс-вмешивающаяся-во-все-дела.

— Меня называли и похуже.

— Ваши старики?

— Особенно они. Вам бы они понравились, — добавила я после паузы. — Вероятно, я загляну к ним, когда вернусь домой.

— А когда это случится?

— В июне или июле, как только у меня закончатся деньги.

— Простите.

— А вы вернетесь?..

— Домой, в Америку? Честно говоря, все будет зависеть от ситуации. Если мне удастся найти здесь работу в летней школе, тогда, вероятно, я смогу задержаться: мне тоже нужно зарабатывать деньги. Если же у меня ничего не выйдет, придется клянчить себе на жизнь у мамы с папой.

— Так вы не собираетесь оставаться здесь навсегда?

— Ну, если только ради вас... Я... — Он поднял глаза и в упор посмотрел на меня, однако это длилось всего лишь долю секунды.

— А кто рассказал вам обо мне? Роза?

— Я не собираюсь совать нос в ваши дела, если вас именно это беспокоит. Я и не думал собирать о вас сведения за вашей спиной. Роза сама рассказала мне все, что ей известно. Она очень взволнована грядущими переменами.

— Проклятие, — в сердцах пробормотала я.

— Она постоянно болтает о том, какие изменения произойдут в доме, когда родится ваш ребенок, какая это будет радость для всех, — продолжал Дэвид, — и все в таком роде. Насколько я понял, вы останетесь здесь до тех пор... что вы просто останетесь здесь.

— Это не так.

— Я не имел в виду...

— Мне бы не хотелось это обсуждать.

— Конечно, извините меня. — Он поднялся на ноги. — Ну что ж, увидимся позже.

После его ухода я задумалась о затруднительном положении, в котором оказалась по собственному недомыслию. Я начала понимать, что мое интересное положение уже давно перестало быть секретом для всех обитателей дома, и Дэвид не виноват в том, что добродушная Роза любит посплетничать. Я даже не могла себе представить, что Франческа станет обсуждать свои дела с кухаркой: вероятнее всего, Роза узнала все от Эмилии. Я должна была предполагать, что это рано или поздно случится... Это ничего не меняло; но то, что и Дэвид оказался среди тех, кого я ввела в заблуждение, превращало мою сомнительную затею в отвратительную аферу.

Мне было ужасно жалко себя, но я решила, что смогу продержаться еще, как минимум, месяц. Каждый новый день приближал тот момент, когда мне с болью в сердце придется решиться на что-то. Если, заподозрив обман, Франческа прямо спросит меня о моей мнимой беременности, я вынуждена буду рассказать ей всю правду. Когда я впервые встретилась с ней, она была для меня просто незнакомой женщиной, которая к тому же не слишком понравилась мне. Теперь я не смогу причинить ей боль. Если уж быть до конца честной, я так и не прониклась к ней симпатией, но, когда я представляла себе, как она изменится в лице, какая брезгливость появится в ее глазах, лишь только она узнает всю правду, мне становилось просто не по себе. В любом случае, вскоре мне придется покинуть этот дом, но я должна сделать все от меня зависящее для Пита, хотя один Господь Бог знает, как мало я могу.

Наконец я смирилась с необходимостью в ближайшем будущем расстаться с обитателями виллы и начала мысленно репетировать свою прощальную речь, которую собиралась произнести перед Франческой. Я непременно от всей души поблагодарю ее за гостеприимство и извинюсь за то, что мне пришлось задержаться в ее доме дольше, чем я планировала. Она скажет что-нибудь типа: «Не стоит благодарности, для меня было истинным удовольствием познакомиться с вами». А я отвечу: "Мне было очень приятно быть принятой в вашем доме, однако... " Что «однако» — я еще точно не знала. Может быть, мне пора возвращаться на работу? Может быть, моя мама сломала ногу, и ей необходима моя помощь, пока она не начнет передвигаться самостоятельно? А может быть, я почувствовала приближение очередного приступа, и мне нужно вернуться домой, к лечащему врачу?

Нет, это все не годилось. Я сама убедила себя, что мой отъезд потребует правдоподобного объяснения. На самом деле мне лишь стоит извиниться за свое неожиданное поведение и за то, что я так надолго задержалась здесь. Вежливые хозяева ведь никогда не спрашивают гостей, когда они собираются разойтись по домам. Возможно, мои циничные теории насчет матриархального уклада жизни на вилле и надежд на рождение мифического наследника семейства Морандини вовсе не обоснованы. Вполне вероятно, что она ждет не дождется моего отъезда.

Я еще раз представила себе наш прощальный диалог.

— Благодарю вас за ваше гостеприимство, Франческа.

— Право, не стоит благодарности. Мне было очень приятно, что вы погостили у нас.

— Пребывание в вашем доме доставило мне большое удовольствие, однако я слишком загостилась.

— Жаль, что вы уезжаете. Когда вы рассчитываете покинуть нас?

— Думаю, в конце следующей недели.

Конец следующей недели. Сама установи для себя срок и строго придерживайся принятого решения. Тут уж нельзя допустить, чтобы на мои планы повлиял несчастный ребенок или привлекательный доктор-психиатр.

Сложность заранее заготовленного объяснения состоит в том, что собеседник говорит обычно совсем не то, что вы ожидаете от него услышать.

В этот день я спустилась вниз гораздо раньше положенного времени, чтобы наконец поговорить с графиней. Франчески, однако, не было на ее привычном месте. Я нервно вышагивала по комнате, сшибая на ходу вещи, старательно возвращая их на место и снова смахивая. Смеющиеся глаза Барта на фотографии, казалось, следили за мной. Я изо всех сил старалась не смотреть на снимок.

Неожиданно до меня донесся телефонный звонок. Аппарат стоял на столике в вестибюле. Я еще подумала: Франческа умышленно не ставит это современное средство общения в любимую комнату для того, чтобы не отвечать самой на многочисленные звонки, а использовать для этих целей домоправительницу.

Дверь открылась.

— Вас к телефону, синьора, — обратилась ко мне Эмилия.

Это мог быть только Себастьяно, больше некому.

Я взяла трубку и бодрым голосом произнесла:

— Ну как, с ребрами все в порядке?

В трубке воцарилась недоуменная тишина. Затем раздался знакомый голос:

— Какое именно тебя интересует? У меня их одиннадцать или двенадцать, точно не помню. Как мне кажется, они все на месте и с ними все в порядке, но, может быть, мне следует поинтересоваться у них, не случилось ли что?"

— Папа!

— Итак, ты все-таки узнала меня. О чьих это ребрах ты спрашиваешь столь заботливо, если мне будет позволено задать подобный вопрос?

— Ах, папа, как я рада слышать твой голос! Каким образом тебе удалось узнать этот номер?

— Надо признаться, это оказалось невероятно сложно. Да и каждая минута разговора влетит мне в копеечку, так что не трать время на пустую болтовню.

— О чем это ты говоришь, папа? Кто это тратит время? Как там у вас дела?

— У нас-то как раз ничего не случилось, — многозначительно произнес отец. — Это с тобой, как мне кажется, что-то произошло. Какого дьявола ты там торчишь? А, впрочем, неважно: ничего не надо объяснять мне, я не хочу ломать себе голову над этой проблемой. Когда ты собираешься обратно домой?

— Скоро, папа. Вы получили мое письмо?

— Какое письмо? Я получил одну-единственную открытку с дюжиной слов на обратной стороне. Кстати, спасибо, что потратила на ее написание свое драгоценное время. Когда я позвонил в ту гостиницу, которую ты указала, у меня состоялась весьма странная беседа с молодым человеком, которому, похоже, известно о планах моей собственной дочери гораздо больше, чем мне. Так как скоро ты вернешься домой?

— Я еще не знаю точно.

— Понятно. У тебя нет денег на обратный билет?

— Слава Богу, папа, мне не восемнадцать лет. У меня уже есть обратный билет...

— В таком случае, мне кажется, что тебе следует поторопиться. Так когда?

— В конце следующей недели.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Пятница, суббота или воскресенье. Я обязательно перезвоню, как только забронирую место. Честное слово.

— Хм, — с сомнением в голосе проговорил отец.

— Позови, пожалуйста, маму на минуточку.

— А ее здесь нет.

— Держу пари, она даже не знает о том, что ты мне звонишь. Я уверена, она бы сказала тебе, что следует оставить взрослую дочь в покое.

— Хм...

— Я просто обожаю тебя, папа. Я обязательно позвоню через несколько дней.

— Надеюсь, ты не забудешь об этом. Так будет лучше, — сказал отец.

До меня донесся щелчок — он положил трубку, более чем за пять тысяч миль от Италии. Только теперь я почувствовала, как соскучилась по дому и близким, мне даже стало немного не по себе. Решено. Пятница. Я попытаюсь забронировать место на пятницу.

После этого я, повернувшись, неожиданно увидела стоящую на лестнице Франческу, которая задумчиво смотрела на меня.

— Это звонил мой папа, — глупо сказала я.

— Я так и поняла. — Графиня спустилась вниз. — Я должна попросить у вас прощения. Я случайно слышала ваш разговор.

Она величественно прошла мимо меня. Эмилия просто материализовалась из воздуха и поспешила распахнуть перед ней дверь. Я медленно последовала за Франческой, хотя чуть было не поддалась малодушному желанию побыстрее улизнуть отсюда.

Мы заняли свои обычные места за столом. Эмилия принялась разливать вино. Разговор начала я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно естественнее.

— Папа очень обеспокоен: я задержалась у вас гораздо дольше, чем рассчитывала. Как вы, наверное, поняли из нашей с ним беседы, он хочет, чтобы я побыстрее вернулась домой.

— Вы сказали — в пятницу или в субботу.

— Если мне удастся забронировать место в самолете. Я и так уже довольно долго пользуюсь вашим гостеприимством.

Я старалась обратить разговор в нужное мне русло и возвратиться к тщательно отрепетированному варианту. Но Франческа преследовала собственные цели.

— Я полагала, что вы останетесь здесь надолго.

— Не знаю, почему у вас сложилось такое впечатление. У меня не было...

— Вы — жена Бартоломео. Это — его родной дом. Он теперь ваш, живите здесь столько, сколько пожелаете. — Ее высокий лоб пересекла морщина. — Вероятно, мне следовало прямо сказать об этом еще в начале нашего знакомства. Я была уверена, что вы меня поняли.

Чем дальше, тем хуже. Она обращалась ко мне с таким видом, словно объясняла прописные истины неразумному младенцу. А доброта, великодушие, сердечность в голосе... Не будь дурочкой, повторяла я про себя, это отнюдь не душевное благородство. Это старая европейская традиция, в соответствии с которой женщина является собственностью своего мужа. Она должна следовать за ним с места на место и быть всегда к его услугам, а уж ребенок безраздельно принадлежит семье мужа.

— Вы очень добры, — запинаясь от волнения, пробормотала я. — Однако мне придется вернуться домой. Моя... Моя мама...

— О, я понимаю. Вы хотите сейчас быть рядом со своей матерью. Я, вероятно, едва ли могу заменить вам ее. Безусловно, все было бы иначе, если бы Бартоломео был с нами.

— О да, конечно. — Я уже не понимала, что говорю. Я просто уцепилась за ту подсказку, которую она непроизвольно мне подкинула. — Тогда все было бы совершенно иначе. Ну, а поскольку...

— Так вы решили — пятница?

— Да, если мне удастся забронировать место. Вы не возражаете, если я прямо сегодня свяжусь с авиакомпанией.

— Эмилия закажет вам разговор, — любезно предложила она. — Телефон не совсем исправен.

После этого у меня совершенно пропал аппетит. Франческа больше не возвращалась к теме нашей беседы, но я напряженно ожидала продолжения; мой желудок не выдержал стресса и отреагировал просто революцией.

Состояние не улучшилось даже тогда, когда в комнату вошла Эмилия с длинной белой коробкой в руках и обратилась ко мне своим резким и неприятным голосом.

— Это — для синьоры.

Мне ничего не оставалось, как открыть коробку в присутствии их обеих. Внутри лежали фрезии всех оттенков, от светло-желтого до темно-голубого, они наполнили комнату свежим весенним ароматом. Рядом с ними была карточка, на которой я прочитала всего два слова: «До вторника».

Франческа промурлыкала:

— Как это мило. Отдайте цветы Эмилии, она отнесет их в вашу комнату.

Эмилия взяла цветы с кривой усмешкой, которая ясно показывала, что именно она думает по поводу подарка, дарителя и того, кому он предназначался. Я не сомневалась: если бы в коробке оказались красные розы, ее реакция была бы совершенно иной; тем не менее, выбор Себастьяно как нельзя лучше соответствовал моему вкусу. Я обрадовалась, когда поняла, что он не держит зла за мою неуступчивость прошлым вечером, что он не раздражен и не обижен.

Перед уходом я заверила Франческу, что непременно поставлю ее в известность о точном времени своего отъезда. Она молча кивнула в ответ. Уже на пороге мне в голову пришла еще одна мысль.

— Франческа?

— Да?

— Я была бы весьма признательна вам, если бы вы позволили мне лично предупредить Пьетро о своем отъезде. Было бы самонадеянно предполагать, что я для него что-то значу...

— Напротив, он очень привязан к вам.

— Мне хочется, чтобы он понял... Я должна поговорить с ним, если, конечно, вы не возражаете.

— Поступайте, как сочтете нужным. — Она одарила меня любезной улыбкой. — Я, в свою очередь, надеюсь переубедить вас и уговорить остаться на вилле.

* * *

Ну что ж, подумала я, добро пожаловать, Джейн Эйр, однако, скорее всего, это была только моя нервная реакция на обычную вежливость.

Я решила отправиться во Флоренцию. День выдался великолепный — самое время полюбоваться достопримечательностями города и сделать кое-какие покупки, кроме того, поездка давала возможность хоть на какое-то время выбросить из головы всех обитателей этого странного дома и их проблемы. Сейчас я не хотела встречаться ни с кем из них. Даже Дэвиду я бы нагрубила.

Цветы уже стояли в вазе в моей комнате, наполняя воздух своим нежным ароматом. Я схватила сумочку и плащ, после чего поспешила побыстрее покинуть дом. Спустившись по лестнице, я, естественно, столкнулась с Эмилией. Эта чертовка умудрялась попадаться мне на каждом шагу. Поддавшись непонятному мне самой порыву, я вдруг сказала ей, что сегодня обедаю в городе. Меня вовсе не прельщала перспектива еще одного застолья наедине с графиней, когда кусок просто не лезет в горло.

Когда я вышла из дома, во дворе было пусто. Посмотрев на окна комнаты Дэвида, я и там не заметила никаких признаков жизни. Несомненно, он, как всегда, работает в своих сокровищницах, в пыли и в полном одиночестве. Усевшись за руль, я почувствовала, что рада той свободе, которую дает автомобиль. Если даже визит к родственникам Барта не даст мне никаких положительных эмоций, то, по крайней мере, один плюс на лицо — у меня исчез страх перед вождением автомобиля. Машина снова дает мне независимость, мобильность и... Интересно, что еще, если принять во внимание мой безрассудный характер?

Когда я подъехала к воротам, они, как всегда, оказались заперты на замок. Альберто поблизости не было видно. Да у него и не могло быть никаких причин дожидаться меня, ведь ему наверняка еще не успели сообщить о моем отъезде.

Заметив задвижку, я с трудом отодвинула ее, но ворота все равно не поддавались. Я дергала и толкала их изо всех сил, однако, все мои усилия были тщетны. Утомившись от своих бесплодных попыток, я решила внимательно рассмотреть эти чертовы ворота. Ну конечно, здесь был врезной замок, а в нем обыкновенная замочная скважина. Вот только ключа у меня не было. Наверняка Альберто не носит ключ при себе. Но, если это так, мне придется отправиться в гараж на поиски привратника, а меня совсем не прельщала идея вновь иметь с ним беседу, причин у меня было предостаточно. Неожиданно за сторожкой послышался шорох. Я решила обойти заросли и посмотреть, кто это может быть.

— Альберто? — окликнула я.

Но это был не Альберто. Мужчина стоял на четвереньках и напоминал хищное животное. Пряди немытых и нечесаных волос спадали ему на лицо: я замерла, глядя на это странное существо, а он спокойно напевал себе что-то под нос.

Нервы мои были на пределе. Этот несчастный вряд ли мог помочь мне, он напоминал монстра из фильма ужасов.

Я осторожно обратилась к нему, используя весь скудный запас итальянской лексики, но нужного мне слова «ключ» не нашлось, и заменить его было нечем.

Он даже не взглянул на меня, когда я заговорила. Он пристально посмотрел себе за спину, потом огляделся по сторонам, словно принюхивался к новому запаху, как собака, попавшая в незнакомое место.

Все это было так неприятно, что когда я рискнула еще раз обратить на себя внимание, голос мой дрожал.

— Извините...

Это все, что я успела сказать. Мужчина резко вскочил на ноги, широко расставил руки и бросился прямо на меня. На его лице я уловила отблеск каких-то сильных эмоций, над которыми преобладал страх. Его глаза были прикрыты, зато рот зиял, как огромная черная дыра. Он пронесся буквально в нескольких сантиметрах от меня, несмотря на хромоту, мчался он удивительно быстро. Еще какое-то время до меня доносились взрывы идиотского хохота; наконец все стихло.

Немного успокоившись, я направилась в сторожку на поиски ключа. Он, к моему величайшему облегчению, висел на гвозде за входной дверью. Этот ключ имел в длину не менее восьми дюймов, мне пришлось поворачивать его обеими руками. Открыв ворота, я повесила ключ на место. После этого я выехала за пределы виллы и снова вышла из машины, намереваясь хотя бы закрыть за собой ворота, так как запереть замок у меня явно не получится. Я никак не могла взять в толк, к чему такие предосторожности в этих пустынных местах? Огромные ворота, злющая собака-убийца, грубияны слуги, сами напоминающие цепных псов, верно охраняющих свою хозяйку от постороннего вмешательства...

Зеленые тени на дороге, похожие на туннель, напомнили мне, что я могу ошибаться в своих предположениях. Ведь вилла и в самом деле изолирована от окружающего мира. Насколько мне известно, уединенные поместья часто становятся объектами грабежей. Вероятно, всему имеется совершенно разумное и оправданное объяснение.

Выезжая из зеленого туннеля, я несколько воспряла духом и взяла себя в руки. Под лучами ласкового весеннего солнца моим глазам открылся прелестнейший пейзаж, напоминающий открытки и фотографии, которые были мне знакомы по путеводителям. Свежая изумрудная зелень покрывала сплошным ковром горы, темные, серовато-зеленые шапки кипарисов казались слишком правильными и симметричными, чтобы быть натуральными. Я остановилась в деревушке и купила себе восхитительную на вкус пиццу. Женщина, которая обслужила меня, покачивала младенца, спящего в люльке. За столиками кафе сидели улыбающиеся люди, они дружелюбно кивали в ответ на мои расспросы и всячески выражали мне свою симпатию.

Каким чудесным могло бы быть мое путешествие, если бы я не создала себе столько проблем. Возможно, я еще вернусь сюда. Мне бы очень хотелось повидать Пита, но Франческа никогда не простит мне мою ложь, если узнает правду.

Я постаралась выкинуть из головы свои горести. В конце концов, надо хоть немного расслабиться. Сейчас я обычный турист, я буду глазеть на местные достопримечательности и покупать дешевые сувениры. Другой случай может и не представиться. Мне осталось всего пять или шесть дней.

Я совершенно забыла об одной незначительной детали, о которой мне напомнил служащий «Американ Экспресс», когда я обратилась к нему за помощью. Да, безусловно, я смогу улететь из Рима в пятницу, как мне того хочется, если доплачу еще сто долларов. У меня билет туристического класса, а это означает, что я могу забронировать себе место лишь в строго определенные дни недели. Если же я хочу сэкономить изрядную сумму, то придется оформить билет на понедельник.

Роскошь, которой окружила меня графиня, нисколько не притупила привычной бережливости. В конце концов, что мне стоит задержаться в Италии на пару дней? Я купила билет на поезд до Рима на воскресный вечер, другой — на самолет от Рима до Нью-Йорка — на понедельник. Из Нью-Йорка было множество рейсов до Бостона, эта часть пути не вызывала у меня опасений, там мне даже не требовалась предварительная регистрация. Я частично осуществила свой план и решила заняться тем, ради чего приехала сегодня в город. Мне надо пройтись по магазинам, чтобы сделать кое-какие покупки.

Большинство из магазинов оказались закрыты на обед. Тем не менее, мне попались открытые лавчонки на Пьяцца Сан-Лоренцо, они ориентировались на туристов и явно процветали, торгуя местными сувенирами. Там я и купила подарки для всей семьи: сумочку из натуральной кожи для мамы, шелковую рубашку для отца, он наверняка так ни разу и не наденет ее, но будет страшно доволен, что подобный предмет имеется у него в гардеробе, игрушки для детей, сувениры для братьев и невестки, а также платье для себя. Мне очень хотелось произвести впечатление на Себастьяно во время нашей с ним встречи во вторник. Платье было из шелка, нежнейшего персикового цвета с жакетом, отделанным тесьмой. Это мой сувенир из Флоренции.

Оказавшись в знакомых местах, я решила отдохнуть и выпить кофе неподалеку от отеля «Гранд Алберго». Не успела я удобно расположиться за столиком, как рядом возник Анджело. Я пригласила его составить мне компанию. Он с сомнением огляделся.

— Я вас приглашаю, Анджело, за мой счет. Сегодня я шикую, — решительно пресекла я его колебания.

— Синьорина?

— Это всего лишь фразеологический оборот, Анджело.

— А-а. — Он внимательно осмотрелся по сторонам налево, потом направо, даже заглянул мне за спину и лишь после этого сказал: — Сегодня с вами нет вашего приятеля.

— Нет.

— Он еще придет? Мой брат...

— Я уверена, у вас просто замечательный брат, — быстро прервала его я. — Но, похоже, мне так никогда и не удастся встретиться с ним. Скоро я уеду домой.

— Он симпатичнее вашего приятеля, — обиженно заметил Анджело. — Ваш друг — приятный парень, но мой брат гораздо красивее его. Вы собираетесь домой?

— Мне тоже необходимо зарабатывать себе на жизнь, Анджело.

— О да, конечно. У вас есть для меня еще какие-нибудь особые поручения, синьорина?

Я уже совсем было собралась сказать Анджело, что напрасно он принимает меня за секретного агента, как вдруг я решила не разочаровывать его. Пусть радуется, если эта игра доставляет ему удовольствие, пусть фантазирует себе все, что захочется, стоит ли лишать его подобного наслаждения?

— Нет, пока мне не требуется ваша помощь, но я высоко ценю вашу готовность быть мне полезным.

— Всегда к вашим услугам, синьорина. Все, что угодно: секретное послание, комната, если вы вдруг захотите уединиться, и никто не будет знать, где вы находитесь, уж это я вам гарантирую...

— Не исключено, что я обращусь к вам, — таинственно пообещала я.

Он опустошил две огромные чашки с поразительной скоростью, хотя кофе был обжигающий, а затем признался, что должен побыстрее вернуться на рабочее место.

— В любое время, синьорина, помните, я всегда в вашем распоряжении. Вы можете положиться на меня.

Как все-таки прекрасно, что у меня здесь появился друг, хотя он глубоко заблуждается на мой счет, как, впрочем, и все, с кем я здесь сталкивалась в последнее время. Анджело принимает меня за шпионку, Франческа уверена в том, что я беременна и ношу ее внука, Дэвид и Себастьяно... Вот о них я не могла сказать ничего определенного. Неизвестно, как изменится их отношение ко мне, если они вдруг узнают то, что мне приходится скрывать от всех. Какое счастье, что есть еще Пит. Уж ему-то я наверняка нравлюсь.

Даже эта мысль, однако, не смогла подбодрить меня. Я отнесла свои покупки в машину, которую оставила на стоянке. Возвращаться на виллу было еще рано, я предупредила Эмилию, что не буду обедать дома. Магазины гостеприимно распахнули свои двери перед покупателями и любопытными. А ведь мне надо еще купить подарок для графини, и, кроме того, я собиралась поискать для себя какое-нибудь подходящее чтиво. Может быть, мне удастся найти какую-нибудь интересную книгу и для Пита.

Найти букинистические развалы не составило никакого труда, но мне очень хотелось попасть в дорогой книжный магазин, торгующий литературой на иностранных языках, чтобы поискать там детские книги на английском. Я не представляла себе, что может понравиться Питу, поэтому решила не экспериментировать с классикой, а потому выбрала книгу о кошках с потрясающими цветными фотографиями, которых было едва ли не больше, чем текста, и, напоследок, настоящий бестселлер: «Знаменитые полузащитники Американской Национальной Футбольной Лиги». Я была абсолютно уверена в том, что он прочитает ее от корки до корки, как бы ни был сложен текст.

Спустя какое-то время я вдруг испугалась, что заблудилась в паутине узких улочек в районе собора Санта Мария дель Фьоре. Я нисколько не преувеличиваю, так как расстояние между домами на противоположных сторонах было таким, что, расставив руки, можно было упереться в их стены. И вот именно в этом хитросплетении я впервые почувствовала, что нахожусь в средневековом городе. Дома были выложены мозаичными панно, иногда, заглянув за не слишком высокие ограды, можно было заметить цветы и фонтаны во внутренних двориках. Но современность все же наложила на город свой отпечаток: из открытых окон до меня доносились мелодии рок-н-ролла, радио были включены достаточно громко, чтобы иллюзия средневекового города испарилась так же быстро, как и возникла.

Я брела в полном одиночестве по этим узким переулкам, иногда вжимаясь в стены, когда мимо меня проносились мотоциклисты, пока на глаза не попалась витрина магазинчика, освещенная лучами заходящего солнца, которое пробивалось сюда сквозь плотный строй высоких домов. Когда я подошла к витрине, чтобы рассмотреть товары, меня сразу же привлек небольшой лоскут с вышивкой, похожий на фрагмент огромного живописного полотна. На шелке оттенка слоновой кости были раскиданы серебристо-зеленые листья и нежно-розовые соцветия, выполненные так искусно, что можно было заметить даже тональные переходы, словно здесь потрудился талантливый художник. Повинуясь внезапному порыву, я толкнула дверь и вошла в небольшой магазин.

— Это настоящая лионская вышивка по шелку, синьорина, ей уже более двухсот лет. Вещь очень ценная и редкая.

— Но это всего лишь лоскуток, — попробовала протестовать я. — Он настолько мал, что его едва ли хватит даже для вечерней сумочки...

Продавщица была шокирована моим невежеством.

— Но ведь никто не использует исторические ценности в практических целях, синьорина! Их хранят, ими любуются и гордятся. И это вовсе не лоскуток, это законченное произведение искусства!

В итоге я приобрела его за цену, более чем в половину меньше той суммы, с которой начала продавщица, и то только потому, что мне не очень-то и нужен был этот кусочек ткани, а опытная продавщица сумела это понять. Я уже выходила из магазина, когда она наконец предложила мне цену, показавшуюся мне вполне умеренной, но расплачиваясь, я уже сожалела о покупке. Если бы не лекции Дэвида и не попытки Франчески научить меня вышивать, я, наверное, никогда бы не обратила внимания на этот лоскут, стоимость которого нарушила мой режим строгой экономии. А ведь еще неизвестно, как отреагирует на подарок Франческа, вдруг она сочтет его неуместным или недостойным ее?

* * *

Было уже темно, когда я вернулась на виллу. Въезжая в гараж, я заметила, что окно в комнате Дэвида освещено. Это удивило меня: ведь мне почему-то казалось, что уж субботний вечер он наверняка проводит в городе. Не успела я вынуть из машины покупки, как до меня донесся скрип открывающейся двери и звуки шагов на лестнице.

— Привет, — осторожно произнес он.

— Добрый вечер.

— Вы все еще сердитесь на меня?

— Нет, конечно. Просто у меня было отвратительное настроение. Простите меня.

— Все в порядке. Вы, похоже, основательно прошлись по магазинам? Я помогу донести все ваши трофеи.

— Надо было бы купить сумку для этого барахла. Здесь почему-то не принято... — В этот момент свертки у меня в руках начали расползаться и градом посыпались на землю. Дэвид бросился их подбирать. Фары еще были включены, и он уже сидел на земле, тщательно изучая упавшие книги. Одна из обложек была просто ужасна, на ней красовалось лицо с высунутым языком и закатившимися глазами.

— Так, так, так... — протянул Дэвид. — Ваши литературные пристрастия оставляют желать лучшего...

— У вас не спросила.

Когда мы направились к кухонному входу, он сменил тему.

— Пит искал вас.

— Я же не обещала увидеться с ним сегодня.

— Почему вы так враждебны? Я знаю, что вы ничего ему не обещали. Мальчику просто было скучно, вот и все. Он казался таким одиноким.

— Очень мило, что вы сообщили мне об этом.

Дэвид открыл последнюю калитку, и мы вошли в кухонный садик.

— Завтра во Фьезоле приезжает цирк с аттракционами. Мы могли бы свозить туда Пита.

— Я просто не могу устоять против такого заманчивого предложения.

— Вы действительно не сердитесь на меня? — переспросил Дэвид.

— Черт возьми... — Когда я резко повернулась к нему, он выглядел так, словно приготовился к обороне. Я рассмеялась, видя его растерянность. — Простите меня. Всему виной лишь мое отвратительное настроение. Я с удовольствием поеду с вами, уверена, что и Пит примет это предложение с восторгом. Но прежде следует непременно обсудить этот вопрос с Франческой во избежание недоразумений.

Я еще раз поблагодарила Дэвида.

— Прошу, синьора, — шутливо отозвался он и распахнул передо мной дверь на кухню.

Все кругом было погружено во тьму, единственный источник света — черно-белый телевизор — приютился на самом краю длинного рабочего стола. Его неровный и мерцающий свет отбрасывал на все предметы какие-то причудливые тени. За столом сидела Роза, перед ней стояла бутылка и стаканы. Она радостно приветствовала нас по-итальянски, затем, заметив меня, резко вскочила на ноги. Дэвид тем временем подошел к выключателю.

— Значит, вечера вы коротаете вместе с Розой, — удивилась я. — Скажите ей, чтобы она села. Давайте сюда книги, Франческа может проснуться, когда вы будете подниматься по лестнице в мою комнату.

Он покорно передал мне книги.

— Не волнуйтесь. Я знаю свое место в этом доме. Так не хотите составить нам компанию в этот прекрасный вечер? Если вы не знаете, что такое «Даллас» по-итальянски, вы вообще ничего не знаете о жизни.

— Низменные вкусы у всех проявляются по-разному. Я предпочитаю углубиться в детектив, сопровождая его шоколадом. Можете предложить мне что-нибудь в этом роде?

Он отрицательно покачал головой. А я передала один из свертков Розе, которая уже уселась на свое место и внимательно посматривала в мою сторону. Она отломила кусочек пирожного и благоговейно отправила его в рот. Я не могла устоять и выложила остальные сладости на блюдо, стоящее рядом с бутылкой.

— Вижу, вы истинный поклонник шоколада, Роза.

Дэвид перевел, а добродушная физиономия Розы расплылась в широчайшей улыбке. Она оживленно закивала и рассыпалась в благодарностях.

Я дружески похлопала ее по плечу.

— Я рада, что вам понравилось. Приятного аппетита, Роза. Спокойной ночи, Дэвид. И спасибо за помощь.

Я еще не закрыла за собой дверь, как они дружно принялись за пирожные, запивая их содержимым бутылки. Экран телевизора мерцал и поблескивал в темноте, но это не беспокоило их: Роза беззаботно смеялась и подталкивала плечом Дэвида. Мне безумно не хотелось уходить отсюда. Они на самом деле были счастливы сейчас.

Дом казался вымершим. Я вдруг заметила фартук Эмилии, мелькнувший и пропавший за углом.

Чтобы открыть дверь, мне пришлось перехватить свои свертки несколько иначе. Книги, естественно, тут же начали рассыпаться, и я стремительно бросилась к кровати, чтобы упавшие книги не наделали слишком много шума. Туда же я свалила и остальные покупки. Но тут я резко отскочила от постели. Мои пальцы коснулись чего-то мокрого и скользкого.

Рядом, на тумбочке, стояла лампа, но я не могла заставить себя подойти ближе к кровати. А ведь я всего лишь в шутку предположила, что Эмилия может подбросить мне в постель змею! Судорожно нащупав выключатель на стене, я нажала его.

Это была не змея. Это были жалкие останки цветов, подаренных мне Себастьяно, сломанные и растерзанные, капельки влаги стекали по стеблям, как кровь, сочащаяся из ран.

7

Моя ярость излилась целым потоком брани: я проклинала все на свете, используя такие обороты, которые мой папа никогда не одобрил бы. «Даже такой взрослой девушке я не позволю так ругаться в моем присутствии. Ты должна вести себя как леди, а то, что я слышу, никак не может звучать из уст настоящей леди». Франческа неодобрительно отнеслась к моему свиданию с Себастьяно, но я даже не могла предположить, что она способна на столь вульгарное изъявление чувств. Это даже не вульгарно, это неприлично. Цветы были так нежны и прелестны. Чьи-то беспощадные и жестокие руки не только смяли их, но и сломали. Это могла сделать только Эмилия. Один вопрос для меня оставался открытым: совершилось ли варварство по подсказке Франчески? Как там у Генриха II и Томаса Бекета: «Кто избавит меня от этого беспокойного священника?»

Мне так и не удалось полностью привести постель в порядок: содержимое вазы было вывалено прямо на самую середину роскошного покрывала. Я несколько раз тщательно отряхнула ткань, но отвратительное пятно все равно осталось, как и неприятный осадок в душе.

Сегодня был бурный день, который завершился вспышкой гнева, а вчера я легла спать очень поздно из-за происшествия с Себастьяно, поэтому у меня не осталось сил даже на то, чтобы раздеться. Я плюхнулась на неразобранную постель прямо в одежде и устроилась между книгами, свертками и любимыми шоколадными конфетами. К счастью, рядом с кроватью стоял графин с водой, так что я могла смело приняться за свое лакомство, которое всегда вызывало у меня нестерпимую жажду. Я решила попробовать хотя бы по одной конфете каждого вида. Вода почему-то не внушала мне доверия: она казалась несвежей, кроме того, в ней был осадок какого-то неизвестного происхождения. Недолго думая, я выплеснула содержимое графина в раковину и наполнила его свежей водой из-под крана.

Что же мне теперь почитать перед сном: неторопливый английский детектив в лучших традициях жанра или ту книгу, где на обложке изображена оторванная голова? Я перебирала груду книг, когда мне попалось совершенно неожиданное издание, которого я явно не покупала. Я пробежала глазами заглавие, и мне сразу стало ясно, каким образом эта вещь попала ко мне. Это был сборник стихотворений Роберта Браунинга. Видимо, Дэвид, спускаясь навстречу мне, захватил его для меня, а когда увидел мои рассыпанные книги, просто незаметно подложил свою. Какой же все-таки странный этот Дэвид.

Я отбросила Браунинга и принялась упорно разыскивать детектив. Книга с отделенной от тела головой напоминала мне мои погибшие цветы, но и детективная история оказалась скучной. Меня спасало только то, что я не переставала поглощать шоколадные конфеты с самыми разнообразными начинками. В конце концов, я поняла, что мне совершенно безразлично, кто убил лорда Биллингсгейта.

Единственное произведение Браунинга, которое я помнила, — это «Моя последняя герцогиня». Оно было обязательным для чтения в старших классах школы. Как же я ненавидела эту вещь! Тогда я даже не понимала, почему ненавижу, для этого нужно обладать некоторым жизненным опытом. Листая страницы, я обнаружила несколько знакомых строчек, я даже не подозревала, что они принадлежат Браунингу. «Пока Господь следит за нами с небес, на земле все будет в порядке». Интересно, каким это образом вы пришли к подобному выводу, мистер Роберт Браунинг? Несколько позже на глаза мне попалась фраза, которую я впервые услышана от Дэвида, в день нашего знакомства, это было настолько приятно, что я не могла удержаться от смеха. Я вспомнила, как Дэвид говорил о том, что семейство Браунингов жило во Флоренции. Надо было попросить его показать мне их дом, если, конечно, он сохранился. Меня никогда не привлекали произведения Роберта, я всегда была в восторге от Элизабет, особенно от ее нежных романтических сонетов. Должно быть, Роберт обладал какими-то особыми достоинствами, если мог вдохновить женщину на создание строк, которые завораживают миллионы читателей.

Немного поразмыслив, я решила, что он был неплохим поэтом. Я прочитала «Андреа дель Сарто» и «Фра Филлиппо Липпи», потому что знала этих великих флорентийских художников. Обе поэмы были очень длинными, и я перескакивала со страницы на страницу, пропуская целые строфы. Несколько строчек показались мне просто замечательными. Особенно поразил мое воображение конец «Фра Филиппо Липпи», где старый мошенник, возвращающийся в свой монастырь после разудалой попойки в городе, остановлен ночным дозором. Он говорит:

"Нет, светить не надо.

Не бойтесь за меня, нет ни души

На улицах, дорога мне знакома.

И скоро день, чтоб черт его побрал".

Мне бы тоже очень хотелось верить в то, что я знаю дорогу, по которой иду. Пока я делаю первые шаги на этом пути, но конец дороги скрыт от меня во мраке, и нет даже надежды когда-нибудь увидеть утро занимающегося дня.

* * *

В глухом оцепенении ночи меня разбудили какие-то непонятные звуки. Слабый свет звезд едва пробивался через стекло. Источник этих звуков находился где-то в моей комнате.

Я уселась на кровати и потянулась к лампе. На полу рядом с входной дверью скорчился Пит. Обеими руками он с такой силой вцепился в стоящее поблизости кресло, что побелели костяшки его судорожно сжатых пальцев. Пижама не скрывала напряженного тела, на котором была видна каждая косточка: кожа казалась влажной, как будто он попал под душ. Внезапная вспышка света изменила цвет его глаз: из серебристо-серых они стали черными.

Из нервно стиснутых зубов вырвалось только одно слово.

— Помогите...

Я сорвалась с постели и бросилась к Питу. У мальчика были такие тонкие косточки, что он напоминал слабую и беспомощную птичку, кроме того, все его маленькое тело сотрясалось от пробегавших по нему судорог.

— Пит! Господи, что с тобой? Что случилось, мой мальчик?

— Не дай им...

Его зубы выбивали такую дробь, что он едва мог говорить. Ему даже не удалось закончить фразу, слова просто застревали в горле. Ничего не соображая от ужаса, он вцепился в меня тоненькими пальчиками, как недавно его котенок своими остренькими коготками.

— Не бойся. Я никому не позволю причинить тебе вреда. Все в порядке, успокойся...

Я говорила эти ничего не значащие слова тихо и уверенно, подталкивая Пита к кровати. К счастью, я крепко держала его, когда с ним начался приступ. Каждый мускул его тщедушного тельца неожиданно сжался в спазме, став твердым, как дерево. Руки, до этого цеплявшиеся за меня, теперь молотили по мне без остановки. Его кулак со всей силой опустился на мою голову.

Мы оба упали на кровать, причем я оказалась сверху. Я крепко прижимала его руки к кровати, тем не менее он продолжал сражаться с недетской силой, проявляя при этом недюжинную ловкость и изобретательность. Я была фунтов на пятьдесят тяжелее, но мне едва удавалось удерживать его. В этот момент я думала только о том, как не дать мальчику поранить себя или меня. У меня не выходило из головы странное выражение его глаз — в них, суженных яростью, бился смертельный страх и немая мольба, которую он не мог высказать вслух.

Приступ закончился так же неожиданно, как и начался. Глаза Пита закрылись. Сначала мне показалось, что он потерял сознание. Я уже было совсем собралась освободить его хрупкое тело от своего веса, как вдруг заметила, что темные длинные ресницы слабо затрепетали.

— Они уже ушли? Они ушли? — едва слышно прошептал он, не открывая глаз.

— Здесь никого нет, кроме меня, — с трудом отозвалась я, стараясь придать своему дрожащему голосу хоть немного твердости.

— Синьора?

— Да. Все в порядке. Не волнуйся.

Его ресницы были по-прежнему крепко сжаты, а в уголках глаз еще не успели просохнуть слезы. Я постаралась изменить положение, чтобы обнять его и покрепче прижать к себе.

— Все в порядке. Теперь все будет хорошо. Не надо бояться — повторяла я ему.

Все как раз было совсем не в порядке. Он не мог даже посмотреть на меня. Только однажды он рискнул бросить на меня быстрый взгляд, а затем забился в дальний угол кровати и уселся там, обхватив руками колени и спрятав глаза. Когда я пододвинулась поближе и нежно дотронулась до него, он издал тонкий писк, как это делает затравленный кролик. Его состояние было ужасно.

Пока тянулась эта бесконечная ночь, я несколько раз поглядывала на часы. Мне казалось, что стрелки не двигаются. За окном была по-прежнему непроглядная темень, когда он наконец отважился открыть глаза. Я сидела рядом с ним, готовая в любой момент схватить его и держать изо всех сил, если приступ повторится, однако он не повторился. Его грудь приподнялась, мальчик вдохнул побольше воздуха и обратился ко мне.

— Синьора.

— Я здесь, милый.

Его рука медленно и как-то болезненно вяло поднялась. Я взяла его за руку, но ему было нужно другое. Его пальчики поспешили освободиться от моего пожатия и нерешительно потянулись в направлении моего лица. Они тщательно ощупали его, как это обычно делают слепые, но он-то мог видеть! Его взгляд был вполне осмысленным.

— Это ты, — облегченно произнес он. — Я очень устал, синьора, мне так хочется спать.

— Мне тоже. Давай залезай под одеяло. Ты можешь остаться здесь этой ночью.

Пит с усилием потер глаза.

— Нет, я не могу. Я должен быть у себя, в своей кровати. Кроме того, мне надо найти Джо.

Мое сердце сжалось. А вдруг Франческа права? Что, если он с такой же силой бил котенка, как только что меня...

— Хорошо, — согласилась я. — Будет лучше, если я отнесу тебя в твою комнату.

Я не смогла осуществить то, о чем говорила, Пит был слишком тяжел для меня, а лестница была слишком крутой, и ступенек на ней вдруг стало больше, чем мне это казалось раньше. Мы поднимались по этой чертовой лестнице, обхватив друг друга и поддерживая. Его дверь была закрыта, но не заперта. Котенка нигде не было видно.

Осмотрев всю комнату, Пит направился прямо к платяному шкафу и распахнул дверцы. Оттуда раздался приветственный кошачий крик, и я увидела Джо. Как настоящий философ, Джой решил воспользоваться временем своего заточения с наибольшей пользой для себя: он крепко спал, удобно устроившись внутри гардероба, нисколько не задумываясь о том, что творилось за пределами его временного пристанища. Пит без сил опустился на пол.

— Он в безопасности, — едва слышно пробормотал мальчик. — Слава Богу, с Джо все в порядке. Они не стали...

Пит заснул там, где сидел, даже не договорив последней фразы. Я с трудом приподняла его и уложила в постель. Проснувшийся Джо, недолго думая, с деловитым видом направился к своей коробке, которая заменяла ему ночную вазу. Я тем временем принялась разыскивать в шкафу чистую пижаму, чтобы переодеть Пита. Меняя ему одежду, я успела заметить, что его мускулы расслаблены, как это и положено у спящих детишек. Ресницы лежали спокойно. Мне пришлось приподнять его руку, чтобы надеть на него пижамную курточку. Глаза Пита немного приоткрылись, на губах появилась слабая улыбка.

— Я дошел до тебя. Я сделал это. К тебе...

Остаток ночи я провела на коврике возле кровати мальчика. Джо с удовольствием составил мне компанию, однако этот маленький разбойник, неплохо выспавшись в шкафу, разгуливал по мне и теребил пряди волос. Едва за окнами забрезжил рассвет, я поспешила подняться, так и не сомкнув глаз. Пит спал глубоким и спокойным сном, котенок заполз к нему в постель и пригрелся там, успокоившись только под утро. Выглянув в окно, я заметила, что кипарисы уже начали отбрасывать тени в сером мареве рассвета. "Это всего лишь серенькое начало... "

Но только не здесь. Не в этой комнате.

* * *

Я даже не надеялась, что мне удастся заснуть после всего пережитого этой ночью, но, как ни странно, я провалилась в сон, едва голова коснулась подушки. Судя по тому, где находились солнечные зайчики, когда я наконец проснулась, было уже очень поздно. В памяти моментально возникли ужасы прошедшей ночи. Я поспешила выбраться из постели, но сделала это так стремительно, что закружилась голова, и мне пришлось снова присесть.

Я подошла к двери, осторожно открыла ее и выглянула в коридор. В доме было так тихо, что звенело в ушах, однако где-то неподалеку должна была скрываться Эмилия, чтобы заметить первые признаки жизни, подаваемые мной после пробуждения. Она, кстати, и не замедлила появиться в поле моего зрения.

— Вы уже проснулись, синьора? Вы, наверное, хотите позавтракать?

— Да, пожалуйста. А где... где все?

— В церкви, синьора.

Выражение ее лица и тон свидетельствовали о том, что я тоже должна быть в это время в церкви. Мне, честно говоря, было абсолютно наплевать, что она осуждает меня за отсутствие религиозного рвения.

— А Пит, граф, тоже в церкви? — решительно осведомилась я у этой особы.

— Да, синьора. Разумеется.

Я захлопнула дверь перед носом Эмилии и совершенно обессиленная рухнула в стоящее поблизости кресло. Разумеется, граф в церкви. Разумеется.

Это значит, что с ним все в порядке. Он ведет себя, как обычно. Никто не заметил в его поведении ничего ненормального и настораживающего.

Так я и сидела, уставившись на свои босые ноги, не в силах даже приподняться, до тех пор, пока не вернулась Эмилия с подносом. Кофе помог мне взять себя в руки и привести мысли в порядок. А может, мне просто приснился этот кошмар? Мои ноющие мышцы начисто отметали подобное предположение, потом я посмотрела на свои руки и заметила синяки, которые оставили на них цепкие пальцы Пита. А за ухом у меня саднила свежая царапина. Это уже никак нельзя было принять за сон. Тем не менее, я не могла взять в толк, каким образом ребенку удалось перенести сильнейший приступ, а утром встать совершенно здоровым и вести себя так, словно ничего не случилось и он всю ночь спокойно проспал в своей кроватке? Если Франческа рассказала мне все, что ей известно, то у Пита было всего два приступа. А что, если о других она просто не имеет ни малейшего понятия? Они вполне могли случаться у него, когда он был в полном одиночестве, когда его запирали в комнате ради спокойствия взрослых или их удобства...

Вот только от кого он убегал? «Я дошел до тебя», — так он сказал. Мальчик ведь прекрасно осознавал, что делал. Он спрятал котенка в платяной шкаф, чтобы беззащитное создание не пострадало, и с трудом преодолел крутую лестницу ночью, ища у меня защиты.

В этот миг мои воспоминания были прерваны потоком слез, щеки сразу же стали мокрыми, и соленые капли стали падать в кофе. Я принялась тщательно вытирать лицо, вздрагивая, когда пальцы прикасались к синякам, которые я получила ночью.

Я понимала, что обязана рассказать обо всем Франческе. Тем не менее, я и не собиралась этого делать. Мне будет очень стыдно впоследствии — ведь нет ничего хуже, чем преступная небрежность. Я, однако, не могла предать ребенка. Предательство — это слово застряло в моем мозгу. Он пришел именно ко мне, один Господь ведает, каких усилий ему это стоило. А как поступит Франческа, если ей станет известно о случившемся? В очередной раз посадит его под замок? Увеличит дозу лекарства, которое скармливает ему вместе с пищей? Что-то я не заметила никакого благотворного эффекта от применения этих методов лечения.

По странному стечению обстоятельств именно в эту ночь его дверь не заперли на ключ. Такое порой случается в нашей жизни. Просто кто-то забыл, вот и все. Боже, я не знала, как отблагодарить Небо за то, что Пит подумал именно обо мне в тот момент, когда сознание мальчика еще могло контролировать его действия. Какое счастье, что он добрался до меня, а не до... А ведь я живу здесь совсем недавно, скоро мне предстоит покинуть этот дом...

Когда я наконец взяла себя в руки, кофе было невозможно пить: он стал не только холодным, но и соленым от слез. Я пыталась убедить себя, что положение дел ничуть не изменилось. Пит чувствовал себя не хуже, чем до моего появления, возможно, ему даже лучше. Повторение приступа было вполне предсказуемо. Лишь проявлением восторженного эгоизма было мое самоуверенное предположение, что именно благодаря моей заботе как своего рода терапии его нервная система начинает приходить в норму. Приходится с горечью признать, что подобные вещи происходят только в сказках и романах, но в реальной жизни — никогда. Мне непременно следует поговорить с Себастьяно, серьезно поговорить, а не обмениваться комплиментами. Пожалуй, это единственное, что я могу сделать. Конечно, оставшиеся дни я посвящу только Питу, чтобы хоть немного скрасить его существование.

А уж после этого мне все равно придется уехать, несмотря ни на что.

Боже мой, чем еще я могу помочь мальчику? Я бы с удовольствием взяла его с собой в Америку, но ведь я не имею на это права. Я не могу. Здесь я совершенно бессильна. Бессилие угнетало. Меня терзали угрызения совести, в душе царила какая-то жуткая пустота.

Я одевалась, когда услышала, что обитатели виллы возвращаются из церкви. Из холла послышались голоса: визгливый — Пита и рокочущее ворчание Эмилии.

Я заторопилась. Она держала его за руку, хотя мальчик не собирался никуда удирать от нее, он вообще безропотно подчинялся всем распоряжениям взрослых. Пит выглядел как модель из очень дорогого каталога — на нем были накрахмаленная белоснежная рубашка с галстуком, костюм-тройка и начищенные до зеркального блеска ботинки.

— Что здесь происходит? — поинтересовалась я, обращаясь к этой странной парочке.

— Я хотел пойти посмотреть, вернулись ли вы или нет, — застенчиво проговорил Пит.

— Я сказала, что ему не следует беспокоить вас, синьора.

— Но ведь вам известно, что я уже встала. Отпустите его.

— Да, синьора, как прикажете.

Взгляд, которым она одарила меня, резко контрастировал с внешней почтительностью. После этого Эмилия сочла нужным удалиться и оставить нас с Питом.

Он выглядел уставшим. Под глазами залегли темные тени, напоминающие синяки. Мальчик внимательно посмотрел на меня из-под длинных темных ресниц.

— Вы мне снились прошлой ночью, синьора.

— В самом деле, и что же именно тебе снилось?

Было тяжело заставлять мальчика снова пережить ночные кошмары, однако, мне казалось, что так будет лучше. Он опять поднял глаза, окидывая меня внимательным взглядом, затем кивнул и продолжил.

— Это был забавный сон. Но я не помню его. А чем мы будем заниматься сегодня?

Я решила хоть на один день презреть предосторожности и здравый смысл.

— Что скажешь, если мы сегодня немного развлечемся во Фьезоле?

* * *

Франческа спокойно отреагировала на мою просьбу отпустить Пита с нами во Фьезоле, но предупредила, что меня может несколько смутить количество народа, которое примет участие в увеселениях. Она слышала, что во время подобных гуляний гостей частенько обворовывают, толкают и пихают в толпе, могут даже оскорбить.

Я представила своих братьев, Джима и Майкла, — если бы они услышали это, то просто катались бы от хохота. После опыта, который я приобрела на стадионах Америки, где никто не сидит без ящика охлажденного пива, где все свистят и говорят, а вернее, орут одновременно, где воздух наполнен бранью и такими непристойностями, что уши вянут, я вполне могла справиться с итальянской толпой. Я объяснила, что Дэвид будет сопровождать нас.

Франческа одобрительно кивнула.

— Да, конечно. Не сомневаюсь, он будет вам отличным помощником. Я позабочусь о том, чтобы достойно его отблагодарить.

Я решила при встрече пересказать каждое ее слово Дэвиду. Уверена, это его позабавит.

Дэвида я нашла на кухне, что отнюдь не было для меня неожиданностью. Роза заботливо скармливала ему крошечные пирожки шоколадного цвета, источавшие божественный аромат, а Дэвид поедал эти произведения кулинарного искусства с такой скоростью, что кухарка просто не успевала подкладывать их ему на тарелку.

— Присоединяйтесь к нам, это действительно замечательно, — проговорил он с набитым ртом, не успела я войти в кухню. — Что, Пит... — Он вдруг замолчал, пристально глядя на меня.

— Что, я настолько плохо выгляжу? — не удержалась я.

— Вы выглядите так же хорошо, как вчера утром, после позавчерашней ночи.

— Ваша галантность просто сводит меня с ума. Честно говоря, я отвратительно провела эту ночь.

— Да уж...

— Мы готовы тронуться в путь. — Я протянула ему ключи от машины. — Я пойду за Питом, и мы будем ждать вас на выходе.

Предстоящая поездка настолько воодушевила Пита, что он совершенно позабыл о своей усталости. Мы поглощали ужасающие, просто не поддающиеся перевариванию сочетания продуктов: «американские» хот-доги, которые, конечно, не имели ничего общего с настоящими хот-догами, пиццу, лимонад и прочие газированные напитки, тянучки в красно-белых обертках. Большинство аттракционов были старыми и поблекшими, но карусель была просто бесподобна: старинные деревянные лошадки, несколько экземпляров которых сохранились в Штатах, пожалуй, лишь в музеях. Здесь же они были тщательно отреставрированы и заново покрашены. Я и забыла, когда в последний раз каталась на карусели. Вокруг меня люди вскрикивали от восторга, у меня же все замирало внутри, когда я неслась по кругу на своей лошадке, во мне просыпалось какое-то ностальгическое чувство, я даже не подозревала, насколько я сентиментальна, а Пит если и вспоминал о том, как катался на карусели вместе с матерью, то ему удавалось справиться со своими чувствами гораздо лучше, чем мне. На карусели не было ни жирафов, ни слонов, ни львов. Только лошади, некоторые ослепительно белые.

Мне понадобилось все мое мужество, когда я согласилась покататься на маленьких машинках, которые постоянно сталкивались одна с другой, но надолго меня не хватило, и я призналась, вылезая из крошечного автомобильчика, что лучше я просто немного посижу в тени. Дэвид бросил на меня многозначительный взгляд, но ничего не сказал.

Питу, естественно, не хотелось уезжать оттуда. Как любой мальчишка его возраста он ныл и просил побыть там еще чуть-чуть, до тех пор пока Дэвид не пригрозил ему.

— Кончай скулить, или я тебе наподдам.

— В самом деле наподдашь? — ухмыльнулся Пит.

— Можешь не сомневаться, — ответил Дэвид.

— Ну ладно, — согласился мальчик.

Не проехали мы и мили, как он заснул, уютно свернувшись калачиком и положив свою голову мне на колени.

— Ну что ж, теперь, вернувшись домой, вы сможете с полным на то основанием рассказать всем, что вам удалось побывать во Фьезоле, — заговорил Дэвид спустя какое-то время. — Туристы обожают это место.

— А что там еще примечательного, кроме аттракционов и цирка?

— Не так уж и много. Знаменитый собор, украшенный фресками Росселли, несколько скульптурных надгробий работы Мино да Фиезоле — всякая случайная чепуха.

— Ну, конечно. Любая разумная женщина предпочтет кататься на карусели и поедать хот-доги.

— Мы с вами можем вернуться сюда вечером. Где-нибудь тихо пообедаем, а потом прогуляемся при свете луны.

— Благодарю вас, Дэвид. Но я в самом деле не могу составить вам компанию сегодня вечером, мне обязательно надо поблагодарить мою хозяйку, ведь я все-таки гость в ее доме.

— Что ж, тогда как-нибудь в другой раз.

Он замолчал, и не успели мы проехать еще милю, как я тоже заснула.

* * *

Проснулась я, когда машина остановилась. Открыв глаза, я увидела Альберто, распахивавшего ворота. Надо сказать, что это было не самое приятное видение после крепкого сна.

Катаясь на карусели и наслаждаясь праздником, я даже позыбыла о том, что с утра у меня ломило все тело и безумно болела голова. Сейчас эти неприятные ощущения вернулись с новой силой вместе со всеми подозрениями и неприятными мыслями, которые не давали мне покоя утром. Я убеждала себя в том, что нет причин для беспокойства, ничего особенного не происходит. Мне очень хотелось надеяться, что этой ночью приступ у Пита не повторится, прошло слишком мало времени.

Когда Дэвид остановил машину перед входом, чтобы высадить нас с Питом, двери тут же распахнулись. Эмилия, как всегда, была начеку, но на этот раз она была не одна.

— Подумать только, они снизошли, — пробормотал Дэвид, когда изящная фигура Франчески появилась в дверях и поплыла нам навстречу.

Она улыбалась.

— Ну как, хорошо повеселились? — любезно поинтересовалась графиня.

Пит молча кивнул. Он никогда лишний раз не открывал рта в ее присутствии, если этого можно было избежать. Его внешний вид не делал чести моим воспитательным экспериментам и подрывал доверие ко мне как к педагогу — на одежде остались следы блюд, которыми мы лакомились в течение дня, да и выглядел Пит уставшим и сонным.

— Да, уж ты точно получил удовольствие, — сухо заметила она, внимательно оглядев Пита с ног до головы. — Поблагодари профессора и синьору, после этого пойдешь с Эмилией. Полагаю, сегодня ночью ты будешь прекрасно спать.

— Боюсь, сегодня он вряд ли будет ужинать, — сказала я, наблюдая, как маленькая и измученная фигурка обреченно поднимается по лестнице.

— Думаю, всем нам время от времени необходима поблажка и потворство собственным прихотям, — заметила Франческа. — Мне бы хотелось лично поблагодарить вас, профессор, за вашу любезность. Прошу вас присоединиться сегодня к нам за коктейлем.

— Да, мадам, с удовольствием. Благодарю вас, — скромно отозвался Дэвид.

— Мы ждем вас в семь часов. — Она отпустила его тем же небрежным жестом, который был у нее всегда наготове для слуг. Дав понять, что разговор окончен, она величественно направилась в дом.

Дэвид подмигнул мне и закатил глаза в притворном благоговении.

Франческа тем временем поджидала меня у парадных дверей, как будто хотела поговорить со мной. Я рассказала ей, что удалось забронировать билет только на понедельник, поэтому мне придется задержаться до следующего воскресенья.

— Я верну свою машину в агентство в аэропорту, — объяснила я, — поэтому мне не понадобится Альберто. Я доеду до Рима сама.

— Делайте, как считаете нужным.

Очевидно, высказанное ею желание удержать меня на вилле было лишь обычной вежливостью. Тень сестры Урсулы прошептала мне в ухо: «Ты видишь? Честность прежде всего. Может быть, тебе стоит сейчас объяснить ей...»

Заткнись, сестра Урсула!

Когда я доползла до своей комнаты, то там меня ожидал приятный сюрприз. Около окна стояла ваза с цветами, заходящее солнце просвечивало сквозь лепестки огромного букета, на лепестках еще сохранились капли влаги. Сначала розы показались мне рубиновыми, но когда я подошла поближе, то убедилась, что ошиблась: цветы были темно-красного оттенка. Никакой карточки рядом я не обнаружила.

Если это была попытка извиниться, то недостаточно убедительная. Если же цветы были напоминанием, то это признак жгучего нетерпения. Я решительно отставила цветы в темный угол, а потом облегченно рухнула на кровать, чтобы хоть немного вздремнуть.

В семь часов я спустилась по лестнице, предварительно приняв душ, заново нанеся на лицо косметику и тщательно одевшись. Я надеялась, что Дэвид тоже приведет себя в порядок и сумеет сдержать свое чувство юмора в рамках приличий.

Он явился вовремя. Мы с Франческой едва успели обменяться парой ничего не значащих фраз, когда он вошел в комнату, конвоируемый Эмилией. Мне сложно сказать, кто из них был более мрачным. Я с раздражением изучала его внешний вид. Он, безусловно, принял душ и переоделся, но назвать его опрятным было бы большим преувеличением. А, впрочем, все зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это слово. По остаткам эмблемы на его рубашке я поняла, что это сувенир одного из американских национальных парков. Цвета уже настолько выгорели и смылись, что распознать изображение было уже невозможно, хотя я разглядела там пик какой-то горы.

Франческа не обратила внимания на его одежду и сразу перешла к делу.

— Как продвигается ваша работа, профессор?

— О, благодарю вас, прекрасно. Мне удалось обнаружить самые разнообразные вещи, имеющие различную степень ценности.

— Что же это за вещи? — Ее голос стал жестче.

Дэвид чувствовал себя не в своей тарелке. Он сидел в кресле, которое было слишком мало для него. Он не знал, куда деть свои длинные ноги, выпирающие колени, кроме того, бокал вина он держал так, словно это был бумажный стакан с пивом. Вся его поза, его растерянное выражение лица говорили о том, что ему страшно неуютно здесь. Он напомнил мне своей неуместностью деревенскую корчагу в магазине, торгующем изысканным китайским фарфором.

— Ну... — смущенно начал он. — А-а... В данный момент я занимаюсь египетской коллекцией ваших предков. Там нет ничего ценного, кроме коптских вышивок.

— Вышивок? — на ее лице проявился неподдельный интерес.

Дэвид, наконец, взял себя в руки и принялся свободно рассуждать на близкую ему тему.

— Копты — египетские христиане. Они украшали вышивкой свою одежду, ложа и стены жилищ. Те кусочки ткани, которые сохранились до наших дней — все исключительно искусной ручной работы, — датируются начиная с третьего века и кончая седьмым, хотя изредка встречаются лоскутки, созданные мастерами первого века нашей эры. Благодаря сухому климату, эти великолепные образцы древнейшего ремесла дошли до нас почти в первозданном виде...

Он продолжал разглагольствовать, словно читал нам текст из учебника по истории, до тех пор пока Франческа не оборвала эту лекцию.

— Я бы хотела посмотреть на них.

— В самом деле? Конечно. Я уже почистил некоторые образцы. Кэти может подтвердить. Это весьма медленный и трудоемкий процесс, требуются химические растворы и дистиллированная вода, чтобы не повредить их, а потом еще надо тщательно просушить ткань...

— Сколько времени вам понадобится?

Я нисколько не винила ее за то, что она постоянно перебивает Дэвида, так как, оседлав своего любимого конька, он мог говорить часами. Тем не менее меня удивила ее настойчивость и повелительный тон.

— Несколько дней, это точно. Там есть еще один сундук, до которого я просто не успел добраться, вероятно, и в нем может быть... — ответил Дэвид.

— Вынуждена огорчить вас, дорогой профессор: вам придется завершить вашу деятельность к концу недели, — решительно произнесла Франческа. — Не желаете еще вина, профессор?

— О, благодарю вас.

— Я собираюсь уехать на неопределенное время, — помолчав, объяснила графиня. — Дом придется закрыть.

Мое изумление было не меньшим, чем потрясение Дэвида. Она ни словом не обмолвилась мне о своих планах. Кошмарное предположение закралось мне в душу. Хотя нет, не станет же она преследовать меня и воображаемого младенца по просторам Западного Массачусетса.

Франческа тем временем спокойно продолжала.

— Когда вы появились у нас, мы очень обрадовались, что можем воспользоваться вашими услугами. Тогда у меня не было никаких планов, к сожалению, теперь ситуация изменилась. Я надеюсь, что не причиняю вам неудобств, профессор.

— Да, да, то есть нет, конечно, нет, — бессвязно забормотал расстроенный Дэвид. — Конечно, как скажете. Так вы говорите, к концу недели?

— Я полагаю, вам хватит времени, чтобы завершить начатое, — милостиво объявила она. — Мне бы хотелось, чтобы вы непременно дали мне знать, когда можно будет взглянуть на вышивки.

— Разумеется, я поставлю вас об этом в известность, — убитым голосом произнес Дэвид.

После того как была внесена ясность в интересующий ее вопрос, Франческа дала Дэвиду возможность допить вино, а затем деликатно выпроводила за дверь.

Я поняла, что должна немедленно выяснить, чем вызваны перемены в планах графини, иначе мне не удастся заснуть и этой ночью. Я была настолько ошеломлена услышанным, что была готова сорваться с места прямо сейчас. Мое измученное воображение уже рисовало картину, как я глухой ночью украдкой спускаюсь по темной лестнице, держа в руках туфли, тайком пробираюсь в гараж и несусь со всей скоростью во Флоренцию. Там мне придется снова обратиться к Анджело, чтобы он устроил меня в комнату, о которой не будет знать ни одна живая душа, кроме нас с ним...

Собрав в кулак всю свою силу воли и вооружившись хитростью Макиавелли, я пошла на штурм.

— Франческа, я надеюсь, что изменения в ваших планах никоим образом не связаны с моей скромной персоной. Если вам вдруг надо уехать раньше, то я могу перебраться в отель, чтобы не стеснять вас.

— В этом нет никакой необходимости. Я не думала об отъезде до тех пор, пока вы не заикнулись о скором возвращении домой.

Это звучало неубедительно, поэтому я спросила напрямик.

— А куда вы собираетесь?

У нее был готов ответ.

— Я еще не решила, вероятно, Швейцария, может быть, Австрия. Париж в эти дни малоприятен.

Я почувствовала такое облегчение, что даже рискнула отпустить шутку.

— Слишком много американских туристов?

— Слишком много туристов, — поправила она меня, даже не улыбнувшись. — У меня нет предубеждений против американцев, Кэтлин. Я лично знакома с некоторыми американцами, и они представляются мне весьма воспитанными людьми.

"Некоторые из моих лучших друзей... " Я не произнесла эту фразу вслух, поскольку она вряд ли бы оценила мое чувство юмора...

Неожиданно мою эйфорию прервала очередная волна тревожного чувства, я не могла обойти молчанием этот вопрос.

— А как же Пит?

— На этот счет будут оставлены соответствующие распоряжения, о нем позаботятся должным образом.

Я с трудом удержалась от расспросов и все-таки уже готова была открыть рот, но графиня не оставила мне выбора, так как в этот момент взяла в руки колокольчик и позвонила, после чего любезно обратилась ко мне:

— Надеюсь, вы не слишком увлекались едой во Фьезоле. Роза приготовила сегодня мое любимое блюдо.

Дома мы изредка баловали себя ассорти из морепродуктов, но то, что предложила Роза — в нежнейшем винном соусе, — не шло ни в какое сравнение с тем, что готовила моя мать. Это было самое настоящее произведение кулинарного искусства. Франческа пребывала в прекрасном настроении, она даже отпустила несколько сухих и циничных шуток. Мы уже заканчивали десерт — еще один шедевр из малины и взбитых сливок, — когда она вернулась к вопросу, связанному с Питом.

— Хорошо, что вы проявляете такой неподдельный интерес к Пьетро, Кэтлин. Видимо, в вас прекрасно развит материнский инстинкт.

Мне хотелось побыстрее отвлечь ее от этой опасной для меня темы.

— Он очень хороший мальчик, — чистосердечно призналась я.