/ / Language: Русский / Genre:sf_horror / Series: ЛУЧШЕЕ

ДРАКУЛА. Антология

Брэм Стокер

Наступило новое тысячелетие, и королю вампиров приходится приспосабливаться к новым социальным и технологическим реалиям. Какие-то новшества представляют серьезную опасность для графа, а какие-то — расцвечивают его не-жизнь новыми красками.

А вдруг достижения современной медицины способны избавить Дракулу от неудобств, проистекающих из ночного образа жизни и потребности пить кровь окружающих?

А что, если открывающиеся возможности приведут его на вершины власти? А может, мифология, литература и кинематограф дадут величайшему вампиру возможность воплотиться в новом, неожиданном облике?

Более тридцати рассказов, принадлежащих перу истинных мастеров жанра, предлагают самые разнообразные версии существования графа Дракулы в наше время. А предваряет это пиршество фантазии ранее не публиковавшаяся пьеса самого Брэма Стокера.

Итак, встречайте — граф Дракула вступает в двадцать первый век!


ДРАКУЛА

Антология

Чикагская банда!

Сара и Рэнди, Лу и Сью,

Боб и Нэнси, Джей и Фрэнк —

вам клыки на память!

* * *

Но перед этим из могилы

Ты снова должен выйти в мир

И, как чудовищный вампир,

Под кровлю приходить родную —

И будешь пить ты кровь живую

Своих же собственных детей.

Во мгле томительных ночей,

Судьбу и небо проклиная,

Под кровом мрачной тишины

Вопьешься в грудь детей, жены,

Мгновенья жизни сокращая.

Но перед тем как умирать,

В тебе отца они признать

Успеют. Горькие проклятья

Твои смертельные объятья

В сердцах их скорбных породят,

Пока совсем не облетят

Цветы твоей семьи несчастной

Из поэмы «Гяур» лорда Байрона (1813)[1]

Вступление

Прошу вас пожаловать[2]

А нужен ли нам еще один сборник вампирских историй? Именно этим вопросом задался я перед тем, как приступить к подготовке настоящей антологии. Последние несколько лет книжные полки буквально ломятся от литературы про вампиров. Было издано несметное количество романов, сборников и антологий, описывающих всевозможную нежить, и, по правде сказать, большинство из них с успехом позабыты. Однако именно на пороге нового тысячелетия вампиры стали популярны как никогда и вампирская литература выделилась в отдельный поджанр. Как мудро подметил где-то мой коллега Ким Ньюмен, литература о вампирах стала своеобразным звездным часом ужасов.

Когда мой издатель и я приступили к обсуждению нового тома для нашей успешной серии 1992 года «Гигантской книги о вампирах» («The Mammoth Book of Vampires»), мы сошлись в том, что не хотим выпускать просто еще один, похожий на другие, сборник рассказов. И вот после долгих раздумий я решил, что было бы интересно посмотреть, удастся ли мне собрать «олитературенную историю» самого знаменитого вампира из всех известных — графа Дракулы. И теперь результат этой работы вы держите в руках.

Из всех когда-либо созданных литературой вампиров Дракула продолжает вызывать интерес и век спустя, после того как вышел из-под пера Брэма (Абрахама) Стокера. Родившийся в Дублине, в Ирландии, в 1947 году Стокер был болезненным ребенком, пока в школьном возрасте не открыл для себя книги. Будучи дипломированным адвокатом, он всегда оставался ярым поклонником театра и, когда занимал пост государственного служащего, был представлен величайшему актеру и режиссеру своего времени Генри Ирвингу. Они быстро сдружились, и в декабре 1878 года, к ужасу своей семьи, Стокер возглавил актерскую труппу Королевского театра «Лицеум» в Лондоне, которым руководил Ирвинг. В том же году Стокер женился на бывшей возлюбленной Оскара Уайльда, ирландке Флоренс Анне Лемон Бэлкам (которую Джордж дю Морье, автор «Трильби», описывал как одну из трех красивейших женщин, когда-либо виденных им).

Несмотря на то что к тому времени Стокер уже написал один рассказ, именно в тот период он всерьез обратился к литературному творчеству. По всей вероятности, вдохновленный вампирской новеллой Шеридана Ле Фаню «Кармилла» («СагтШа», 1871), он начал работать над рукописью романа, озаглавленного «Неумершие» («The Un-Dead»). В конечном итоге книга под названием «Дракула» («Dracula») вышла тиражом три тысячи экземпляров в 1897 году. Это был год бриллиантового юбилея королевы Виктории. Книга получила различные рецензии («обвинения в мрачном очаровании»), и, несмотря на неплохие продажи, Стокер так никогда и не заработал на ней. К сожалению, последующие романы Стокера — «Загадки моря» («The Mystery of the Sea»), «Бриллиант Семи Звезд» («The Jewel of the Seven Stars»), «Леди в саване» («The Lady of the Shroud») и «Логово Белого Червя» («The Lair of the White Worm») — не смогли повторить успеха «Дракулы».

Предположительно, прототипом для главного героя автор взял жившего в середине XVI века валашского князя Влада Цепеша III, за свою привычку обедать в присутствии посаженных на кол жертв, прозванного Колосажателем. Внешность и физические параметры Дракулы Стокер позаимствовал у Генри Ирвинга. После смерти Ирвинга в 1905 году Стокер перенес удар, был сильно ослаблен и начал терять зрение. Он так и не смог полностью излечиться до конца своей жизни. Страдавший еще от одного недуга, связанного с почками, что было частично вызвано третичным сифилисом, Стокер умер 20 апреля 1912 года, на той же неделе, когда «Титаник» натолкнулся на айсберг и затонул в Атлантике.

На следующий год Флоренс Стокер выставила рабочие заметки мужа к «Дракуле» на аукцион. Они были проданы за два с лишним фунта. В 1914 году она опубликовала «Гостя Дракулы» («Dracula's Guest») — сборник рассказов мужа, куда вошла отдельная, самостоятельная глава, первоначально не включенная в роман из-за довольно большого объема.

Со времени смерти своего создателя «Дракула» продолжает оказывать значительное влияние на своих бесчисленных подражателей, а также на всю мировую индустрию развлечений, построенную вокруг уникального образа.

«Дракула» был увековечен в театральных постановках, кинокартинах и на телевидении Максом Шреком, Реймондом Хантли, Белой Лугоши, Джоном Кэррадайном, Кристофером Ли, Джеком Пэлансом, Луи Журденом, Фрэнком Лангеллой и множеством других, менее известных актеров. Трудно найти классического литературного персонажа, который бы не встречался с Дракулой, — с ним сталкивались все, от Шерлока Холмса до Бэтмена.

Дракула появлялся и в мультфильмах, и в комиксах, и его образ поистине двигал торговлю: продавал все — от паз-лов до сухих завтраков.

Подобно Микки-Маусу, Джеймсу Дину и Мерилин Монро, Дракула стал иконой XX века. Бизнес многим ему обязан.

В своей блестящей работе 1990 года «Голливудская готика» («Hollywood Gothic») автор Дэвид Скал обращает внимание на то, что «появление Дракулы происходит совершенно незаметно. Большинство монстров ступают тяжело, грубо хватают свою жертву. И только Дракула обольщает, ищет расположения, перед тем как убить. В отличие от других монстров, его не всегда можно узнать сразу. Дракула выглядит как один из нас». В литературе о вампирах монстр должен быть кем-то, кого мы знаем, или, еще лучше, нами.

По примеру предыдущих антологий серии «Гигантская книга» я собрал вместе несколько своих любимых переизданий, а также новые рассказы как известных авторов, так и начинающих. Я считаю, что именно таким образом жанр ужасов, особенно в антологиях, имеет надежду не только выжить, но и развиваться.

Я надеюсь, что вам понравится этот том, поскольку он ставит вопрос: как король вампиров мог бы адаптироваться в условиях социальных и технических новшеств, которые принесет с собой XXI век?

Возможно ли, чтобы «немертвое» состояние графа поддерживалось современной медициной? Как могла бы мифология быть переосмыслена литературой, а кино — оказать влияние на существование настоящего кровопийцы? И что если Дракула обнаружил бы себя правителем мира, завоеванного вампирами? Или если бы нищета, преступления, политическая нестабильность и экологические катастрофы привели к полному и окончательному уничтожению графа?

Разумеется, как читатель, вы вправе выбирать, какие рассказы и в каком порядке читать. Однако я расположил произведения в этом томе таким образом, чтобы книга читалась в естественной последовательности от начала до конца, словно воссозданные исторические хроники графа Дракулы, протянувшиеся от Викторианской эпохи до нового тысячелетия, и даже выходя за его пределы. В качестве приятного бонуса я включил давно потерянный пролог к театральной постановке «Дракулы», написанный отцом-прародителем вампира Брэмом Стокером и впервые появляющийся на страницах этой книги со времени своего возникновения в 1897 году.

Итак, прошу вас пожаловать на празднование векового юбилея величайшего в мире вампира. Вход свободный и по доброй воле. Входите смело, идите без страха и оставьте здесь немного из принесенного вами счастья![3] Но прежде всего получайте удовольствие...

Стивен Джонс

Лондон, 1997

Предисловие

Великий дядя Брэм и вампиры

Я по-настоящему горжусь своим родством с Брэмом Стокером. Чем больше я узнавал о его жизни, тем большую близость чувствовал к этому необыкновенному человеку, при жизни неоцененному и только сейчас, когда с момента первой публикации «Дракулы» в 1897 году прошло уже сто лет, начинающему получать завидное признание. Празднование 150-летнего юбилея со дня рождения Стокера должно было наконец принести ему запоздалую славу, особенно на его родине в Дублине.

Как внучатый племянник Стокера, я был приглашен в Лос-Анджелес на конвент, посвященный Дракуле, на празднования в дублинском Обществе Брэма Стокера, а также подписал сотню конвертов первого дня с марками в стилистике хоррора, эмитированными Королевской Почтой.

Однако, греясь в лучах славы «Дракулы» вместо автора, я понял, что сам Стокер гораздо менее известен, чем его творение — одна из величайших когда-либо написанных книг. Люди то и дело спрашивали меня, что за человек был Стокер и почему его так привлекало все оккультное, в особенности вампиры. Это необыкновенная история.

Будучи ребенком, Брэм страдал от недуга, но хоть сколько-нибудь определенный диагноз так никогда и не был ему поставлен. В течение нескольких лет маленький Брэм был прикован к постели из-за полной неспособности стоять, и его мать старалась хоть как-то разнообразить существование мальчика, рассказывая на ночь истории, так или иначе касающиеся эпидемии холеры, которая в 1832 году достигла Слайго. Ее семья закрылась внутри своего обеззараженного дома, пока соседей уносила болезнь, воры разграбляли опустевшие жилища, а гробовщики колотили в двери, предлагая свои услуги. Моя бабушка Энид Стокер вспоминала свою свекровь Шарлотту как женщину грозную. В один из последних ужаснейших дней эпидемии ей довелось узреть руку, просунувшуюся в окно. Схватив топор, она отрубила ее одним ударом. Тогда Шарлотте было всего 24 года. Даже если эта семейная легенда на протяжении лет претерпела кое-какие изменения в трактовке, все равно она демонстрирует, насколько сильный трепет внушала Шарлотта семье и какие высочайшие требования предъявляла она к своим сыновьям, несмотря на то что ее истории на ночь едва ли шли на пользу детскому сознанию. Возможно, на воображение Брэма повлияли ее мрачные рассказки или она лишь помогла проявиться тому, что сидело в подсознании ребенка, по Брэм был жаден до ужасов, и мать поощряла это. Совершенно точно, что это она поведала ему о погребении заживо, наиболее подходящем логическом объяснении вампиризма.

В одном случае речь шла о некоем сержанте Кэллане, который умер от холеры. Он был такого роста, что не помещался в гроб, и поэтому решено было сломать ему ноги. От первого же удара он с пронзительным криком поднялся и, по всей вероятности, впоследствии так и остался хромым. Другая, не менее примечательная история связана с мужчиной, который отвез свою жену в клинику. Позже, когда он приехал навестить ее, ему сообщили, что она умерла. Чтобы не наводить панику и не дать эпидемии распространиться, санитары сбросили все тридцать тел умерших в канаву и посыпали известью. Ища свою жену, чтобы достойно похоронить ее, мужчина заметил под грудой тел ее красный платочек и обнаружил ее еще живой. «Он привез ее домой, и она прожила потом много лет».

Если принять во внимание, что известны по меньшей мере два случая, происшедшие в 1990-х годах, когда женщины, чья смерть была констатирована, оказывались вовремя спасены, то нетрудно представить, насколько быстро и беспрепятственно распространялись слухи в Трансильвании, где крестьяне были суеверны и не было электричества, чтобы рассеивать тьму. Деннис Уитли рассказывал мне, что бедняки испытывали до того сильную нужду, что с приходом ночи решались на разграбление могил в поисках поживы. Случайному свидетелю подобного они могли показаться нежитью. Невежество многое объясняет в легендах про вампиров.

В 1732 году из Белграда была направлена делегация с целью изучить сообщения о вампирах, которые терроризировали семью в отдаленной деревеньке: пили кровь у трех племянниц и племянника. Чиновники подняли крышку гроба и обнаружили мужчину, по всей видимости спящего; его волосы и ногти были невероятно длинными, глаза наполовину открыты. Когда они пронзили его сердце, как и положено, железным колом, из тела хлынули белая жидкость и кровь, однако они, для пущей уверенности, обезглавили его и зарыли останки в землю. Другие тела не казались представляющими опасность, разве что были раздуты, словно воздушные шары, пока их не пронзили.

В 1974 году я разговаривал с красивой цыганкой в долине Куртеа-де-Аргес в Румынии, которая вспоминала, что когда они одевали к похоронам ее умершего отца, то обнаружили, что тело его было мягким. Напуганные соседи забили деревянный кол ему в сердце, не подозревая о том, что трупное окоченение — лишь временное состояние тела.

Помимо этого, многих людей преследовал страх быть погребенными заживо и известно, что писатель Уилки Коллинз строго инструктировал свою семью на предмет мер предосторожности. Другой человек закрепил внутри своего будущего гроба колокольчики для того, чтобы суметь позвать на помощь, если он вдруг проснется и обнаружит себя похороненным.

Впечатление, полученное Брэмом от тревожащих душу рассказов матери, отчетливо передано и в его собственном, таком же не подходящем для неокрепшего сознания сборнике, написанном им для сына Ноэла и других детей — «Под закатом» («Under the Sunset»).

В одной истории повествуется о девочке-сироте, которая предостерегает город о надвигающейся чуме. «Вскоре она увидела вдалеке призрачную, удаляющуюся от края земли Гигантскую Чуму, — вторил он рассказам матери. — Там мы обнаружили утопающие в зелени улицы и пять восьмых населения мертвыми. У нас были весомые причины благодарить Бога, который пощадил нас».

Брэму делали кровопускания. Его болезнь отступила удивительным образом. Ко времени поступления в Тринити-колледж в Дублине он превратился в крепкого рыжебородого атлета. Совершенно неблагоразумно наклеивать какие-либо ярлыки, когда ты не знаешь всей правды, но похоже, что Брэм Стокер страдал раздвоением личности.

С одной стороны, он представал смелым и грубовато-добродушным, способным нырнуть в Темзу ради спасения утопающего, решившего таким образом свести счеты с жизнью. Доставив мокрого бедолагу домой, он не получил ни слова благодарности от несостоявшегося самоубийцы, зато кучу упреков от его сварливой жены. И только Королевское гуманистическое общество наградило его медалью за отвагу. Когда двое хулиганов пытались ограбить его в Эдинбурге, он сбил их с ног и доставил в ближайший полицейский участок.

С другой же стороны, он был необыкновенно чувствительным человеком, защитником Уолта Уитмена, чье творчество осуждалось студентами-спортсменами Тринити-колледжа за «оскорбление нравственности». Брэм страстно увлекался Уитменом; как-то, читая его стихи под деревом, он нацарапал: «С этого часа я стал поклонником Уолта Уитмена» — и написал ему длинное письмо, которое так никогда и не отправил. В нем он выразил симпатию всему тому, за что ратовал американский поэт, исключая только особые отношения между мужчинами. В этом, я полагаю, Брэм видел прежде всего духовное единение, совершенно далекое от любых физических проявлений.

Мой отец Негли Фарсон разделял отношение Стокера к Уитмену, его также привлекала мужественность стихов. И та непринужденность, с которой Брэм описывал свою увлеченность поэтом, доказывает, что ему нечего было скрывать.

Согласно желанию родителей, Брэм пошел по стопам своего отца Абрахама, в честь которого и был назван, на государственную службу. Спасаясь от конторской скуки, Брэм с удовольствием углубился в чтение новеллы «Кармилла», написанной его собратом по перу, дублинцем Шериданом Лe Фаню, и рассказывающей о штирийской графине-вампирше. Вдохновленный чтением, Брэм предложил журналу «Шемрок» («Shamrock») рассказ ужасов своего собственного сочинения о дьявольском призраке. Однако поворотным моментом в жизни Стокера послужила работа в качестве неоплачиваемого критика для дублинской «Дейли мейл». Благодаря своим статьям Стокер получил приглашение на ужин к молодому, гипнотически притягательному актеру Генри Ирвингу, который был польщен хвалебным отзывом за исполнение роли Гамлета. «В его порывах страсти такой реализм, какой способен передать лишь гений». Сейчас даже тяжело представить себе, насколько сильное воздействие оказывал Ирвинг (а ведь тогда не было такой назойливой рекламы, которая характерна для нашего времени), но молва сделала его буквально идолом, люди боготворили его, как некоторых современных поп-звезд, с той лишь разницей, что он по-настоящему этого заслуживал. После ужина, в своем личном кабинете, Ирвинг с таким воодушевлением декламировал романтическую поэму «Сон Юджина Арама» («The Dream of Eugene Aram»), что Брэм был близок к экстазу. Ирвинг скрылся в спальне и через некоторое время появился, держа в руках подписанную фотографию: «Моему дорогому другу Стокеру. Да благословит тебя Господь! Да благословит Господь! Генри Ирвинг, Дублин, 3 декабря 1876 год». Брэм обрел нового кумира. Годы спустя он записал: «В те моменты наших общих эмоций он тоже нашел друга, и он знал это. Душа глядела в душу! С того часа началась дружба, настолько глубокая, настолько тесная, настолько долгая, какая только может возникнуть между двумя мужчинами».

Сегодня подобная дружба навлекла бы на себя серьезные подозрения и стала бы лакомой приманкой для таблоидов, хотя, я остаюсь уверен в этом, обоих мужчин ужаснул бы любой намек на их гомосексуальность. Джентльмены Викторианской эпохи придавали огромнейшее значение дружеским отношениям, которые зачастую были окрашены такой же, если не большей, близостью, как отношения с женами. Достаточно вспомнить дружбу между Чарлзом Диккенсом и Уилки Коллинзом. Ирония заключается в том, что к этому времени Брэм обручился с моей двоюродной бабушкой Флоренс Бэлкам, прежней возлюбленной Оскара Уайльда. Хотя Оскар и был, вероятнее всего, влюблен в саму идею любви, его восхищение Флоренс казалось искренним: «Мы звонили друг другу дважды в день и делали все те глупости, которые делают настоящие влюбленные». Он нарисовал с нее великолепный портрет, выявивший еще одну грань его таланта, и подарил ей на Рождество золотое распятие, по секрету сообщив другу, что нашел «замечательную молодую леди. Ей всего семнадцать, у нее прекраснейшее лицо, которое я когда-либо видел, и ни гроша за душой». Почему три года спустя она предпочла Брэма Оскару? К тому моменту ей исполнилось двадцать, Оскару — двадцать четыре, а Брэму — тридцать один (Ирвингу в этом момент был уже сорок один). Возможно, она выбрала надежность мужчины постарше и отвергла напыщенное позерство, но за хорошеньким фарфоровым личиком уже тогда чувствовалась сильная личность, и, когда Оскар попросил вернуть ему золотое распятие, она отказала. Оскар возмущенно ответил ей в письме: «Какой бы никчемной ни была эта безделица, она напоминает мне о двух сладостных годах — лучших годах моей жизни. И хотя вы не посчитали нужным сообщить мне о своем замужестве, я всегда буду молиться за вас».

Брэм женился на Флоренс 4 декабря 1878 года. Пять дней спустя они отплыли в Англию, чтобы присоединиться к Генри Ирвингу, который купил театр «Лицеум» и предложил Брэму возглавить актерскую труппу. К ужасу своей матери, Брэм не раздумывая согласился. Когда она узнала, что Брэм лишился служебного содержания, то лишь холодно заметила: «Я вижу, ты стал антрепренером у бродячего актера». Но Брэм знал, что это одно из величайших театральных партнерств в истории.

Принято считать, что Ирвинг стал вдохновителем «Дракулы». Одной памятной ночью в Париже Орсон Уэллс рассказал мне, что, когда ему было столько же, сколько мне сейчас (а тогда мне был двадцать один год), он встретил Стокера в Дублине и тот поведал ему по секрету «удивительную историю» — он написал пьесу о вампире для своего друга Генри Ирвинга, который с презрением отклонил ее. «Но ты знаешь, — театрально понизил голос Орсон, — Стокер отыгрался. Он переработал пьесу в роман, и теперь портрет графа как две капли воды похож на Ирвинга!»

Занятная история, вот только две веши немного смущают: Стокер умер за три года до рождения Орсона Уэллса и граф в романе носит длинные седые усы. Хотя в целом некоторые ассоциации с Ирвингом все-таки прослеживаются. Язвительный по натуре актер сам был воплощением вампира, высасывая жизнь из тех, кто его окружал, и в особенности из Стокера.

Актриса Эллен Терри отмечала: «На протяжении лет Ирвинг получал почести благодаря Брэму Стокеру. Он никогда бы не получил всего этого самостоятельно». Он не принимал Стокера всерьез и частенько высмеивал его в компании, хотя Стокер был воплощением преданности.

Но все же мало кто из актеров смог бы сыграть графа Дракулу так эффектно, и портрет Ирвинга как нельзя лучше отвечает нашим представлениям о вампире, хоть и отличается от книжного. Но — и я твердо в этом убежден — слишком смело заявлять, что образ графа Дракулы списан с Ирвинга. Подобное утверждение отрицает живое воображение Стокера, сделавшее «Дракулу» шедевром. И несмотря на то, что актер не всегда обращался со Стокером должным образом, он был проводником Стокера в тот мир, который мог бы ему так и не открыться. Во время турне по Америке Стокер познакомился со своим кумиром Уолтом Уитменом, и никто из них не был разочарован. «Что он за славный парень! — заметил Уитмен после. — Словно глоток свежего, здорового морского воздуха». Хотя и сожалел, что тот до сих пор не называет себя Абрахам «по-взрослому». Стокер в ответ назвал его «Человечищем среди людей!»

Влияние Ирвинга на формирование образа Дракулы происходило как-то незаметно, само собой, когда все они собирались в «Бифстик рум», располагавшемся позади театра «Лицеум». Это место служило закрытым клубом, где проводились увеселения для знаменитостей после театральных представлений. Одним из гостей был профессор Арминий Вамбери — отважный авантюрист, играющий в большую политику. Он тайно внедрялся в области Среднего Востока с целью разведать, как русские преуспели в своем намерении продвинуться вперед к Индии. Это было навязчивой идеей Британии, и его информация считалась бесценной. Он был награжден орденом и представлен королеве Виктории как «верный и преданный друг».

Я уверен, что это именно Вамбери, поскольку сам был родом из Венгрии, рассказал Стокеру о суевериях (которые были так распространены в Трансильвании), связанных с вампирами, и стал прототипом Ван Хелсинга (охотника на вампиров) в романе.

В своих «Личных воспоминаниях о Генри Ирвинге» («Personal Reminiscences of Henry Irving») Стокер выделяет профессора Будапештского университета как одного из интереснейших гостей, кто побывал на их пьесе «Мертвое сердце» («The Dead Heart») 30 апреля 1890 года и остался на ужин. Когда его спросили, не испытывал ли он когда-нибудь настоящий страх, Вамбери ответил: «Страх смерти — нет, но я боюсь мучений. У меня постоянно при себе пилюля с ядом, зашитая в воротник пальто, Я без труда дотянусь до нее ртом в том случае, если мои руки окажутся связанными, а что потом — мне все равно!»

Я думаю, что именно Вамбери рассказал Стокеру о Владе Колосажателе, также известном под именем Дракула, сыне воеводы по прозвищу Дракул, что означает «дракон» или «дьявол». Представляю себе, с каким удовольствием Стокер крутил на языке это имя, пробовал его на «вкус». Это единственное слово стало заглавием его романа — «Дракула». Великолепно!

Влад был настоящим кровопийцей, невероятно жестоким даже для своего времени. Как-то он созвал всех бедных жителей, досыта накормил их, а затем запер все двери и поджег дом, в котором устраивался кровавый пир. Это один из ранних примеров своего рода этнической чистки. Влад получил свое прозвище, когда устроил обед во время казни взятых в плен турок. Их насаживали на деревянные колья, и смерть их была медленной и мучительной. Но Влад не был вампиром. Более того, он был национальным героем, и после одной победы, одержанной над иноверцами-турками, христианство распространилось даже на Родосе.

Когда в 1972 году я прилетел в Бухарест, министр пропаганды пребывал в совершенно подавленном состоянии, которое объяснял тем, что несколько венгров узнали о графе Дракуле и было жизненно важно не перепутать его с одним из нескольких уважаемых ими героев. Вот, собственно, что произошло! Сегодня пораженные туристы, стирающие деревянные полы замка Бран, благодаря гидам уверены, что это замок Дракулы. Подобно Джеку-потрошителю, ставшему практически мифическим персонажем, граф Дракула все больше и больше приобретает черты реального человека.

Замка Дракулы не существует, хотя Министерство по туризму Румынии подумывало о строительстве такового — Диснейленда ужасов, где управляющий, приветствуя экипажи, произносил бы: «Я Дракула. Прошу вас пожаловать в мой дом». А за ужином подавалось бы кроваво-красное вино, под аккомпанемент волчьего воя, записанного на пленку.

Нет сомнений, и Стивен Джонс уже отмечал это в своем вступлении, что на Стокера оказал влияние «валашский князь, правивший в середине XVI века», что подтверждается и в тексте романа, когда граф рассказывает Харкеру о том, что «на этой земле столетия воевали саксонцы, валахи и турки. Здесь едва ли найдется клочок земли, не политый человеческой кровью — и защитников, и захватчиков». И с гордостью вспоминает историю о том, как его предок разгромил турок. «Кто же, как не один из моих предков, переправился через Дунай и разбил турок на их же земле? То был настоящий Дракула!»

Как бы то ни было, но я всецело уверен в этом и поэтому повторюсь снова: Стокер использовал любой доступный источник — в этом отчасти заключался успех «Дракулы». Но и отказывать Стокеру в воображении, даже если это касается одной только этой книги, крайне несправедливо.

Считается, что прототипом замка Дракулы служил замок Слэйнс, расположенный недалеко от Круденского залива, на севере Абердина, где Стокер написал большую часть романа. И хотя Слэйнс громоздится на отвесной скале над Северным морем — едва ли за лесом, — именно там у Стокера родился замысел книги, но слишком поверхностно проводить такие параллели.

В свое первое утро в Бистрице (в романе Бистрица — местечко, где Джонатан Харкер был предупрежден хозяйкой гостиницы о наступлении Вальпургиевой ночи, когда «вся нечисть, какая только есть на земле, войдет в полную силу») я был разбужен звуками ударов и, выглянув в окно, увидел плотника, мастерившего во дворе гроб. Хорошенькое начало! Позднее в тот день я прогулялся по ущелью Борго, так же как и Харкер, и те же самые картины предстали предо мной: туман, сосны и особая атмосфера. И хотя здесь никогда не ступала нога Стокера, он тщательнейшим образом собрал сведения об этих местах благодаря путеводителям «Бедекер» и экспозиции по Трансильвании, которую он посетил в Лондоне. Не будет преувеличением сказать, что Стокер был сильно впечатлен.

Отношения с Ирвингом завершились самым печальным образом, когда актер по существу предал Стокера, приняв предложение от другого антрепренера. За отсутствием деловой хватки проект провалился, но Ирвинг не мог признать своей вины. Эллен Терри ссудила ему несколько тысяч фунтов стерлингов — я видел долговые расписки, — но труппа настолько сильно нуждалась после прощального турне Ирвинга, что Стокеру пришлось остановиться в Брэдфорде в дешевых апартаментах. Когда он позвонил в отель Ирвингу, то узнал, что его друг умер в фойе. После того как Стокер перенес Ирвинга наверх, он выполнил свои обязанности, как исполнял их на протяжении двадцати пяти лет, и разослал телеграммы, чтобы сообщить миру о том, что первый актер, возведенный в рыцарское достоинство, скончался.

Сын Стокера, Ноэл, ненавидел Ирвинга за то, что тот разрушил жизнь его отца, но в мешке с письмами Брэма, который его сын отдал мне, когда я был еще очень молод, я обнаружил конверт с запиской, сделанной небрежным почерком Ирвинга химическим карандашом: «Ты выше всех мужчин, над которыми я имел власть, дорогой».

Сам Стокер был подавлен смертью Ирвинга и даже перенес удар, в результате которого стал хромать и терять зрение. Вернувшись к Круденскому заливу, он больше не мог позволить себе отель «Килмарнок Авинс» и снял хижину рыбака. Мне приятно думать, что, когда он, хромая, брел по пескам, опираясь на свою крепкую трость, он вспоминал слова Дракулы, которые тот со злостью произнес, обращаясь к своим преследователям на Пикадилли: «Я начинаю мстить. Моя месть проникнет сквозь века, и время на моей стороне». Но Стокер и не подозревал, что создал один из мифов XX века и что тиражирование этого образа обогатит других, но не его.

Когда роман был издан сто лет назад, он был встречен неоднозначно. «Дейли мейл» восторженно отозвалась о нем как о «таинственной, яркой и ужасной истории»; в то время как «Атенеум» осмеивал книгу: «Она представляет собой просто серию невероятных событий». Но по-настоящему пророческий комментарий сделала мать Стокера, известная особым чутьем на ужасы: «Ни одна книга со времен „Франкенштейна" Мэри Шелли не может сравниться с твоей в том, как мастерски написанное внушает страх. Она заставляет трепетать от ужаса и этим способна принести тебе славу и много денег». Но мать ошиблась по поводу денег.

Первый тираж книги составил всего три тысячи экземпляров и не стал бестселлером, что пророчили некоторые «эксперты». Вдова Стокера Флоренс ни цента не получила за немой фильм «Носферату» и вынуждена была судиться с «Юниверсал» за те сорок тысяч долларов, позволившие ей провести последние дни в комфортных условиях.

Именно фильм с Белой Лугоши запечатлел в сознании людей образ, графа Дракулы, несмотря на то что сам образ настолько ярок и необычен, что справился бы и без помощи Голливуда.

Хэмилтон Дин представил сценическую трактовку истории с речью Ван Хелсинга, роль которого исполнял, под занавес: «Когда сегодня вечером вы приедете домой, и все огни в доме будут погашены, и вы, объятые ужасом, увидите лицо в окне, о, просто возьмите себя в руки и вспомните, что, кроме всего прочего, существует и такое!»

В конечном итоге Стокер рукоплескал другим. Тринити-колледж присвоил степень Ирвингу и даже профессору Вамбери, а о Стокере написали: «Он поднялся над всеми остальными», но никак не наградили самого Стокера, несмотря на то что он был дублинцем. Когда я предложил им сделать это в 1997 году, то получил короткий ответ: «Невозможно присвоить степень даже по случаю столетия „Дракулы", посмертно такие степени не присуждаются».

Стокер был оставлен без внимания даже теперь, и поэтому настоящий сборник захватывающих историй так важен в настоящий момент. Как гордился бы мой двоюродный дед, если бы только мог хоть одним глазком взглянуть на будущее своего творения и прочитать эти слова заслуженного признания.

Дэниэл Фарсон, 1997

 БРЭМ СТОКЕР

Дракула, или Вампиры: Пролог

Утром, в 10.15, во вторник 18 мая 1897 года, за несколько недель до первой публикации «Дракулы», Брэм Стокер сам один-единственный раз представил свое новое произведение в театре «Лицеум» в лондонском Вест-Энде.

Будучи антрепренером Генри Ирвинга и директором-распорядителем его театра «Лицеум», Стокер имел возможность организовать представление, что было сделано единственно с целью защиты авторских прав и чтобы на пьесу обратила внимание труппа лорда Чемберлена.

Сценарий создавался в явной спешке: местами он был написан от руки почерком Стокера, а местами были вклеены фрагменты корректуры романа. Сценарий насчитывал более сотни страниц, содержал пять действий и не менее сорока семи сцен и требовал более четырех часов, чтобы все это «представить на сцене».

Согласно Дэниэлю Фарсону, биографу и внучатому племяннику Стокера, когда Ирвинга спросили, что он думает о таком представлении, тот, послушав всего несколько минут, ответил: «Ужасно!»

Пьеса написана неровно: некоторые сцены проработаны тщательно, в других же отводится чересчур много времени напыщенным монологам Ван Хелсинга. Последняя же сцена, описывающая преследование Дракулы до самого его замка и последующую смерть его, занимает лишь полстраницы!

В то время на протяжении всей недели и в качестве субботнего дневного спектакля в «Лицеуме» игралась пьеса Сарду «Мадам Сан-Жен» с Генри Ирвингом в роли Наполеона и Эллен Терри в заглавной роли. «Король и мельник» и «Колокола» играли в субботу вечером. Реквизит и сценические декорации можно было бы использовать для постановки «Дракулы».

Стокер задействовал в своей пьесе актеров второго состава труппы. Плата была слишком высока, если бы Стокер нанял тех, кого хотел. Актер, игравший заглавную роль, в духе тех дней был обозначен просто как «м-р Джонс». Наиболее вероятно, что это был Т. Артур Джонс, которого можно было увидеть в массовке на левой стороне сцены в спектакле «Мадам Сан-Жен» и который значился в платежной ведомости под этим именем и зарабатывал 2 фунта 10 шиллингов в неделю (для сравнения: Ирвинг получал 70 фунтов). Что касается других ведущих ролей, Герберт Пассмор играл Джонатана Харкера, а Томас Рейнольде изображал профессора Ван Хелсинга. Мэри Фостер согласилась на роль Люси Вестенры, а Эдит (Эйлса) Крейг, дочь Эллен Терри, сыграла Мину Харкер.

Маловероятно, что пьеса «Дракула, или Вампиры» шла с аншлагом. В качестве зрителей присутствовали, скорее всего, члены труппы, друзья актеров, занятых в спектакле, и несколько любопытствующих прохожих. Дополнительные затраты нового спектакля дошли до 1 фунта 7 шиллингов 8 пенсов при выручке 2 фунта 2 шиллинга. Для сравнения: еженедельные затраты этого театра составляли 1896 фунтов 13 шиллингов 3 пенса, а совокупный доход — 2128 фунтов 13 шиллингов 7 пенсов!

После этого единственного представления до 1924 года никто не брался снова ставить «Дракулу» на сцене, когда Гамильтон Дин, с разрешения вдовы Стокера, Флоренс, продюсировал постановку, послужившую основой для большинства будущих интерпретаций.

В настоящем издании впервые воспроизводится, с небольшими поправками, «Пролог» авторской версии пьесы. Полный текст был опубликован в первый год XX века.

Вот как начинается ужас Дракулы, по словам его создателя...

Сцена первая

Окрестности замка Дракулы.

Появляется Джонатан Харкер, за ним следует кучер с чемоданом и саквояжем. Кучер ставит багаж рядом с дверью и поспешно уходит.

Харкер. Вот это да! Куда же вы? Уже ушел! (Стучит в дверь.) После поездки через непроглядную темень с незнакомцем, чье лицо я не разглядел, но в чьих руках сила двадцати человек, кто мог бы прогнать стаю волков, просто подняв руку; кто подходит к таинственным голубым огням и кто ни словом не обмолвился бы о помощи, если бы его оставили здесь в темноте перед... этим старинным строением. Честное слово, моя карьера начинается весьма романтично! Только-только, перед самым отъездом из Лондона,

я сдал экзамен в Линкольнс-Инн, и вот у меня уже свое дело. Вернее, дело нанявшего меня мистера Хаукинса, и в этом деле замешаны волки и тайна. (Стучит.) Лучше бы этот граф Дракула был чуточку повнимательнее к прибывшему гостю, чем так подробно расписывать в письмах мистеру Хаукинсу, что в этой поездке меня ожидает все самое лучшее. (Стучит.) Интересно, почему люди в гостинице в Бистрице были так напуганы, и почему та пожилая женщина повесила мне на шею крест, и почему люди в дилижансе делали знаки против дурного глаза? Ей-богу, если в их жизни был подобный опыт, так не стоит удивляться всему, что они делают... или думают. (Стучит.) Это становится уже не смешно. Если бы это было мое собственное дело, я тут же уехал бы обратно в Эксетер. Но раз я представляю интересы другого человека и у меня на руках купчая на приобретение графом недвижимости в Лондоне, похоже, придется остаться и довести дело до конца. А вот и свет, слава богу! Кто-то идет.

Раздается скрежет отодвигаемых засовов. В замке поворачивается ключ, и дверь открывается. В дверном проеме стоит граф Дракула. В руке он держит старинную серебряную лампу.

Граф Дракула. Добро пожаловать в мое жилище! Входите свободно и по доброй воле! (Стоит неподвижно, пока Харкер входит, затем делает шаг навстречу. Они обмениваются рукопожатием.) Добро пожаловать в мое жилище! Входите свободно и уверенно! И оставьте здесь частичку вашего счастья!

Харкер. Граф Дракула?

Дракула. Я — Дракула, а вы, как я понимаю, — мистер Джонатан Харкер, агент мистера Питера Хаукинса. Будьте гостем в моем доме, мистер Харкер. Входите. Ночь холодка, а вы, должно быть, проголодались и желаете отдохнуть. (Ставит лампу на полку на стене, взяв багаж из-за двери, заносит его в дом.)

Харкер (делает попытку забрать свой багаж). Нет, сэр, я протестую...

Дракула. Нет, сэр, это я протестую. Вы — мой гость. Уже поздно, и моих слуг сейчас нет. Позвольте же мне позаботиться о вашем размещении.

Дверь затворяется, запирается на засовы и т.д.

Сцена вторая

Комната графа.

Просторная комната, старинная мебель, один стол завален книгами и т. п. Другой накрыт для ужина. В большом камине пылает огонь.

Входит Дракула.

Дракула (громко произносит в сторону открытой двери). Когда приведете себя в порядок с дороги — надеюсь, вы найдете все необходимое, — приходите сюда: здесь ждет вас ужин. (Стоит, опираясь на каминную полку.)

Входит Харкер.

(Указывает на накрытый стол). Умоляю вас, присядьте и отужинайте. Простите, что не составлю вам компанию, но я хорошо пообедал и не буду ужинать.

Харкер вручает графу письмо, тот открывает конверт и читает, а Харкер садится за стол и ест.

Это же письмо от моего друга мистера Питера Хаукинса. Уверен, вам будет интересно узнать вот это. (Читает.) «Весьма сожалею, что приступ подагры, которой я страдаю, делает совершенно невозможным для меня приехать лично, но я рад сообщить, что могу прислать вместо себя достойную замену — человека, которому я всецело доверяю. Этот молодой человек энергичный, талантливый и очень честный по характеру. Он рассудительный и неболтливый и вырос у меня на глазах. Если пожелаете, он с готовностью будет сопровождать вас и следовать любым вашим распоряжениям». Ну что же, мистер Харкер Джонатан, простите, если в неведении я поместил на первое место, по обычаю моей страны, вашу фамилию, — мистер Джонатан Харкер, уверен, мы станем друзьями.

Первый луч рассвета, раздается вой множества волков.

Слушайте их, детей ночи. Это же настоящая музыка! Сэр, вам, городским жителям не понять чувств охотника. Но вы, наверное, устали. Ваша спальня готова, и завтра можно поспать подольше. Меня до обеда не будет; так что спокойной вам ночи, и пусть вам снятся хорошие сны.

Уходят.

Сцена третья

Та же комната.

Входит Харкер. Он берет со стола записку.

Харкер (читает). «Вынужден на время отлучиться. Не ждите меня. Дракула». Странно! Все это необъяснимо. Я все еще не видел здесь ни одной души, кроме самого графа. Никаких слуг; ни звука, ни признака жизни. Если нет слуг, тогда кто же тот молчаливый извозчик, сильный, как двадцать человек, и имеющий власть над волками? Хм... граф тоже силен, как двадцать взрослых мужчин. Но этого же не может быть? Нет! Нет! (Внезапно подбегает к двери и пытается отпереть ее.) Заперта снаружи! Что это значит?

Неожиданно позади него появляется Дракула.

Дракула. Рад, что вы добрались сюда, ибо, я уверен, здесь вы найдете много интересного. Они (указывает на книги) были мне хорошими друзьями и по прошествии нескольких лет, с тех пор как у меня возникла мысль перебраться в Лондон, доставили мне множество приятных часов. С их помощью я узнал вашу великую Англию, а узнав ее, полюбил. Я жажду пройтись по многолюдным улицам нашего огромного Лондона, оказаться в самом центре человеческого круговорота, стать частью его жизни, его перемен, его смерти, стать частью всего, что делает его таким, какой он есть. Но, увы, я знаком с вашим языком только но книгам. Вам, мой друг, только кажется, что я умею на нем говорить.

Харкер. Но, граф, вы знаете английский и владеете им в совершенстве!

Дракула (кланяется с серьезным видом). Благодарю нас, мой друг, за столь лестную оценку и все-таки опасаюсь, что я еще очень мало прошел по дороге, по которой мне предстоит путешествовать. Да, я знаю правила грамматики и лексику, но тем не менее не знаю, как говорить.

Харкер. Поверьте, вы отлично говорите.

Дракула. Не совсем. Но я знаю, что, когда буду жить и говорить в вашем Лондоне, не окажется ни одной души, кто примет меня за чужестранца. Однако для меня этого недостаточно. Здесь я знатен. Я — боярин. Простые люди знают меня, и я — господин. Но чужеземец в чужом крае, он — никто; люди не знают его, а если не знают, то и не уважают. Я доволен, если я — как остальные, если никто не остановится при виде меня и не запнется, услышав меня, только чтобы сказать: «Ха-ха! Чужеземец!» Я так долго был господином, что так и останусь им, или, по крайней мере, никто другой не станет моим господином. Но вы приехали сюда из Эксетера не только как агент моего друга Питера Хаукинса, который должен рассказать мне о моем новом владении в Лондоне.

Надеюсь, вы отдохнете здесь у меня какое-то время, чтобы, разговаривая с вами, я мог научиться лондонскому произношению. И я научусь, если вы будете говорить мне, где я ошибаюсь, указывая на все малейшие оплошности. Жаль, что сегодня я был вынужден так долго отсутствовать. Но я знаю, что вы простите человека, у которого так много срочных дел.

Харкер. Я в вашем распоряжении. Но когда вы отсутствуете, можно, я буду приходить в эту комнату?

Дракула. Вы можете ходить в этом замке куда пожелаете, кроме комнат, двери которых заперты, или куда вы просто не хотите идти. Есть причина, почему все такое, какое оно есть. И когда вы посмотрите на мир моими глазами и узнаете то, что знаю я, возможно, вы поймете все лучше. Мы в Трансильвании, а Трансильвания — это отнюдь не Англия. Наш образ жизни — это не ваш образ жизни, и многое может показаться вам странным. Хотя нет, судя по тому, что вы уже рассказали мне о вашей жизни, вы кое-что знаете о том, какие здесь бывают странности.

Харкер. Можно, я спрошу вас кое о чем, что приводит меня в недоумение?

Дракула (кланяясь). Спрашивайте, и я попытаюсь ответить на ваши вопросы.

Харкер. Прошлой ночью ваш кучер несколько раз слезал с козел, чтобы посмотреть на те места, где над землей поднимались языки голубого пламени, хотя поблизости были волки и лошади оставались без присмотра. Почему он так делал?

Дракула. Это пламя указывает, где спрятано золото. Вижу, вы не понимаете. Тогда, позвольте, объясню. Есть поверье, что в ночь святого Георгия — а это как раз была минувшая ночь — власть злых сил становится безграничной и тогда над местами, где спрятаны сокровища, появляется голубое пламя. В местности, через которую вы ехали прошлой ночью, есть зарытые сокровища, можете не сомневаться на этот счет: за эти земли веками сражались валахи, немцы и турки. Едва ли найдется в этой местности и пядь земли, не окрапленная человеческой кровью — защитника или захватчика. Когда-то давным-давно в лихие времена сюда явились полчища австрийцев и венгров, и защитники вышли навстречу им, мужчины и женщины, старики и дети, и ждали их на горных склонах, между которыми те должны были пройти. Ждали, чтобы, устроив каменные об-налы, уничтожить захватчиков. Но когда захватчики торжествовали победу, они почти ничего не нашли, ибо все, что было можно, спрятали в земле.

Харкер. Но как все это могло так долго пролежать в земле, раз есть верный знак и надо только повнимательнее посмотреть вокруг?

Дракула. Крестьянин в душе — трус и глупец. А пламя появляется только в одну-единственную ночь. Но в эту ночь ни один живущий здесь не пожелает добровольно высунуть нос на улицу. И, мой любезный, даже если он и высунется, он же не знает, что с этим делать. Ну даже если •лот крестьянин, о котором вы мне рассказали, и заметил голубое пламя, он же не будет знать, где искать сокровища днем. Смею поклясться, и вы сами не смогли бы найти эти места снова.

Харкер. В этом вы правы. Я знаю не больше любого смертного, как искать такие места.

Дракула. Но расскажите же мне о Лондоне и о доме, который вы приготовили для меня.

Харкер. Простите мою небрежность. (Достаёт из портфеля документы.)

Пока он стоит спиной к Дракуле, тот убирает со стола еду и зажигает лампу. Дракула берет документы и принимается внимательно изучать их.

(Наблюдает за ним.) Я уверен, что вы знаете об этом доме больше, чем. я.

Дракула. Но, сэр, это совсем необязательно! Когда я уеду туда, я останусь совсем один и рядом со мной не будет

моего друга Джонатана Харкера, чтобы поправить меня и помочь мне. Он будет в Эксетере, за многие мили оттуда, и, возможно, будет работать с какими-нибудь юридическими документами вместе с другим моим другом, Питером Хаукинсом.

Итак! Расскажите же, как вы нашли столь подходящий для меня дом.

Харкер. Давайте я лучше прочитаю вам свои записи, которые сделал в свое время. (Читает.) «В Пурфлите, в стороне от больших дорог, я наткнулся на дом, который, похоже, и нужен. На нем было объявление, что он продается. Дом окружен высокой стеной старинной кладки, которую давно никто не чинил. Закрытые ворота из крепкого старого дуба и окованы железом, поеденным ржавчиной.

Поместье называется Карфакс, — без сомнения, это искаженное латинское quatre face, поскольку дом четырехфасадный и его стены четко соориентированы по компасу. К дому примыкает участок примерно в двадцать акров, огороженный той самой каменной стеной, о которой я уже говорил. В поместье много деревьев, поэтому участок выглядит довольно сумрачно. Тут есть глубокий пруд или, пожалуй, даже маленькое озерцо, которое питают, вероятно, родники, поскольку вода очень чистая. В пруду берет начало ручей. Дом очень большой и, я бы сказал, средневековой постройки: каменная кладка весьма мощная, окна расположены высоко и зарешечены. Дом напоминает донжон, главную башню замка, а рядом находится часовня или церковь. Я не мог проникнуть внутрь. Но я сделал несколько снимков с разных ракурсов. При доме имеются дворовые постройки, но из-за их беспорядочного расположения я могу только гадать, какую площадь они занимают, а она может оказаться довольно большой. По соседству есть несколько домов. Один, довольно вместительный, построен совсем недавно, в нем разместилась частная лечебница для душевнобольных. Из поместья она, к счастью, не видна».

Дракула. Я рад, что дом старый и большой. Я сам из старинного рода, и если бы мне пришлось жить в новом доме, это просто убило бы меня. Дом не может стать обжитым за один день. Да и в конце концов, как немного дней составляют столетие! Радует меня и то, что там есть

часовня. Нам, представителям знати Трансильвании, очень правится мысль, что наши кости не будут покоиться среди простых смертных. Я не ищу ни веселья, ни радости, ни той сладости, что несут рассвет и сверкающие воды, которые столь милы молодому и жизнерадостному сердцу. Я уже давно немолод, и мое сердце, за многие годы печали о мертвых, разучилось откликаться на радость. Более того, стены моего замка разрушаются, появляется много новых теней, порывы холодного ветра проникают сквозь разрушенные стены с бойницами и окна со старинным переплетом. Впрочем, я обожаю полумрак и тень и остаюсь наедине с моими думами при любой возможности. (Склонился над бумагами.)

Харкер рассматривает карту.

Харкер (в сторону). Интересно, почему некоторые места обведены кружками? И я заметил, что их только три: один — на восточной окраине Лондона, где находится его повое поместье, два других — Эксетер и Уитби, на йоркширском побережье.

Граф кладет бумаги на стол.

Харкер (громко). Граф, вы говорите о вашем роде так, словно ваши родственники все живы.

Дракула. Для боярина честь его рода и имени — это его честь; их слава — его слава; их судьба — его судьба.

Мы, секеи, имеем право гордиться этим, ибо в наших жилах течет кровь многих храбрых родов, которые, подобно львам, бились за власть. Сюда, в водоворот европейских распрь, одно это угорское племя принесло из Исландии воинственный дух, дарованный ему Тором и Одином, и с яростью берсерков его воины сражались в Европе, Азии и Африке. Тамошние народы думали, что это оборотни пришли на их земли. Достигнув этих мест, они обнаружили тут гуннов, чья воинствующая ярость сметала все с лица земли, как живое пламя, и гибнущим народам казалось, что в их жилах течет кровь ведьм, которые некогда были изгнаны из Скифии и которые вожжались с самим дьяволом в пустыне. Глупцы, какие глупцы! Да разве дьявол или какая-то ведьма может в величии сравниться с Аттилой, чья кровь течет вот и этих венах? (Вскидывает руки.)

Но разве удивительно, что мы победили, что мы сохранили гордость, что, когда тысячные армии мадьяр, лангобардов, авар, булгар или турок подступали к нашим границам, мы отбивали их нападение? Странно ли, что Арпад со своим несметным войском пошел на нас, но на границе получил отпор и завоевать нас не смог? И, отступив на восток, мадьяры признали секеев родственным народом. И вот уже многие века нам доверяют охранять границы с турецкой землей. А охрана границы — дело бесконечно трудное, ибо, как говорят сами турки: «И вода порой спит, но враг — никогда». Какой обитающий здесь из четырех народов охотнее нас принял бы «кровавый меч» и встал под королевские знамена? А когда был искуплен великий позор моего народа, позор Косова поля, когда валахи и мадьяры не устояли под натиском турок? Кто же, как не один из воевод моего рода, пересек Дунай, собрал войско и разбил турок на их земле? Это был достойный представитель рода Дракулы! Но случилась беда: когда он пал, его подлый брат продался туркам и навлек на свой народ позор рабства! Но разве не Дракулой был тот, кто позже, вдохновленный своим предком, собирал воинство и переправлялся через Дунай в турецкую землю, а когда терпел поражение и возвращался один, то опять и опять собирал воинов, ибо знал, что только он сможет добиться победы? О нем говорили, что он думает лишь о себе. Ничего подобного! Чего стоят простолюдины без предводителя? Как заканчивается война, если нет мозгов и храброго сердца, чтобы вести ее? И снова, когда после битвы при Мохаче, мы сбросили венгерское ярмо, представители рода Дракулы не остались в стороне, ибо наш дух не может смириться с потерей свободы. Ах, молодой человек, секеи — и Дракула, как кровь их сердца, их ум и их меч, — могут похвастаться, что достигли таких высот, на какие никогда не поднимутся ни Габсбурги, ни Романовы. Но времена войн прошли. Сейчас, в дни позорного мира, кровь считают слишком драгоценной, а славные деяния великих родов превратились в легенды. Но теперь... я хочу задать вам несколько вопросов по юридической части и по делопроизводству.

Харкер. Надеюсь, я оправдаю ваше доверие, тем более что вижу здесь множество книг по юриспруденции.

Дракула. Первый вопрос. Можно ли в Англии иметь одновременно двух или даже большее число стряпчих?

Харкер. При желании можно и целую дюжину, но было бы неразумно иметь более одного по одному делу, так как суд рассматривает только одно дело зараз, а смена поверенного будет работать против вас.

Дракула. Будут ли какие-либо затруднения, если один поверенный, скажем, занимается моими банковскими операциями, а другой — сопровождает груз, к примеру когда требуется помощь непосредственно на месте, а поверенный по банковским операциям далеко. Поясню. Ваш и мой друг мистер Хаукинс, не выходя из-под сени вашего изумительного собора в Эксетере, который, заметьте, находится вдалеке от Лондона, покупает для меня при вашем посредничестве дом в окрестностях Лондона. Отлично! Позвольте, скажу начистоту, чтобы вам не показалось странным, что я не обратился к одному из лондонских поверенных. Я руководствовался тем, что стряпчий должен действовать исключительно в моих, а не в чьих-либо еще интересах. А лондонский поверенный, вполне вероятно, не забыл бы и себя, и своих друзей. Поэтому я и искал стряпчего, который все свое внимание уделил бы исключительно мне. А теперь, предположим, мне, человеку занятому, требуется отправить морем товары, скажем, в Ньюкасл, Дарем, Харидж или Дувр. Разве не проще поручить такое дело поверенному в месте разгрузки товара?

Харкер. Да, конечно, это довольно просто, но у нас, стряпчих, у каждого имеется сеть агентов. И работа на месте может быть выполнена по поручению другого стряпчего. Это делается для того, чтобы клиент, отдав себя в руки одного поверенного, мог больше не беспокоиться о том, что его указания не будут выполнены.

Дракула. Но смогу ли я сам вести дело? Или это не так?

Харкер. Разумеется, сможете. Так нередко поступают люди, не желающие, чтобы кому бы то ни было стало известно их дело во всех деталях.

Дракула. Прекрасно! Теперь мне хотелось бы задать ряд вопросов о способах оформления поручительства на сопровождение груза и о затруднениях, которые могут возникнуть, но которые можно избежать, если об этом позаботиться заранее.

Харкер. Из вас получился бы замечательный стряпчий: нет ничего такого, о чем вы не подумали бы или не предусмотрели заранее. Для человека, который никогда не был в Англии и который, очевидно, имел с нашей страной не много дел, ваши познания просто поразительны.

Дракула. С тех пор как вы приехали сюда, вы писали мистеру Хаукинсу или кому-либо вообще?

Харкер. Гм... пока что я не знаю, каким образом можно послать отсюда письмо.

Дракула. Тогда напишите сейчас, мой юный друг, напишите нашему другу или кому-либо другому и сообщите, если, разумеется, вы согласны, что пробудете у меня еще месяц, начиная с нынешнего дня.

Харкер. Вы хотите, чтобы я остался на столь долгий срок?

Дракула. Я прямо жажду этого! Нет! Я не приму отказа. Когда ваш хозяин — наниматель, если хотите, — направил вас сюда представлять его, он имел в виду, что будут учитываться мои интересы. Я никого не принуждал к этому. Разве не так?

Харкер (в сторону). В конце концов, я действую от лица мистера Хаукинса, а не от своего, и мне следует думать о нем, а не о себе.

Дракула. И умоляю вас, мой добрый юный друг, не касайтесь в ваших письмах никаких вопросов, помимо деловых. Пожалуйста, не заставляйте ваших друзей сомневаться в том, что вы в добром здравии и хотите вернуться домой. Разве не так?

Дракула и Харкер пишут короткие письма. Граф ненадолго выходит из комнаты, и Харкер читает надписи на конвертах, оставленных на столе.

Харкер (читает). «Самуэлю Ф. Биллинггону, номер седьмой, Кресент, Уитби; господину Лёйтнеру, Варна, Кауттс и компания, Лондон; господам Клопшток и Биллройт, банкирам, Будапешт».

Входит Дракула.

Дракула. Верю, вы простите, но нынешним вечером у меня много дел. Надеюсь, вы найдете все, что пожелаете. И позвольте дать вам совет, мой дорогой юный друг, нет, позвольте предостеречь вас со всей серьезностью: если случится вам покинуть эти комнаты, ни в коем случае не ложитесь спать в других помещениях этого замка. Он старый и хранит много самых разных воспоминаний, и тем, кто поступает глупо, снятся весьма плохие сны. Будьте осторожны! Случись так, что сон или что-то похожее на сон начнет одолевать вас, сразу поспешите в вашу спальню или сюда. Если же вы не будете осторожны в этом отношении, вы... (Делает жест, словно умывает руки.)

Граф выходит из комнаты.

Харкер. Этот замок — настоящая тюрьма, а я — пленник. Сегодня ночью я обязательно выслежу его!

Сцена четвертая

Стена замка.

Харкер виден выглядывающим из верхнего узкого окна. Из окна ниже показывается голова графа. Постепенно появляется целиком, ползет вниз лицом к стене и исчезает в темноте.

Харкер. Что же это за человек или существо, походящее на человека? Я чувствую, как ужас этого места одолевает меня; я охвачен страхом, жутким страхом, и нет от него спасения. Ужас поглотил меня, и я не осмеливаюсь подумать о...

Сцена пятая

Гостиная.

Просторная комната с большими окнами, через которые струится лунный свет, старинная мебель изъедена молью и покрыта пылью. Харкер ложится на софу.

Харкер. Здесь я смогу отдохнуть. Повезло, что дверь в это крыло только казалась запертой. (Дремлет.)

Прямо из лунного света возникают фигуры трех молодых женщин и окружают его.

Первая женщина. Давай же! Ты первая, а мы за тобой. Право начать — твое.

Вторая женщина. Он молод и силен, поцелуев хватит на всех.

Внезапно появляется граф и, схватив за шею женщину, которая уже прижалась губами к горлу Харкера, отбрасывает ее прочь.

Дракула. Да как вы посмели прикоснуться к нему? Как вы посмели положить на него глаз, если я запретил? Прочь, я вам приказываю! Этот человек принадлежит мне. Предупреждаю, тронете его — будете иметь дело со мной.

Третья женщина. Ты сам никого не любил и сейчас не любишь!

Дракула. Нет, я могу любить; вы сами это отлично знаете по прошлому. Разве не так? Ладно, обещаю, когда я закончу с ним, вы сможете целовать его сколько захотите. А сейчас убирайтесь! Убирайтесь! Мне надо разбудить его, так как у нас еще есть дела.

Первая женщина. А сегодня нам ничего не перепадет?

Граф указывает на мешок, лежащий на полу. Мешок шевелится, слышен приглушенный детский плач. Женщины хватают мешок и сразу исчезают. Граф поднимает Харкера, который без сознания, и уносит его. Темнота.

Сцена шестая

Харкер приходит в себя в библиотеке.

Харкер. Прошлой ночью граф велел мне написать три письма: в одном сообщить, что мои дела здесь почти закончены и что я отправлюсь домой в ближайшие несколько дней; во втором сказать, что я отправляюсь домой на следующее утро; и в третьем — что я уже покинул замок и прибыл в Бистрицу. При теперешних обстоятельствах было бы безумием ссориться с графом, поскольку я полностью в его власти и отказ вызовет у него подозрения и разозлит его. Он знает, что мне известно слишком много и что я не должен остаться в живых, чтобы не стать для него угрозой. Все, что мне остается, -- надеяться, что подвернется случай сбежать.

Входит Дракула.

Дракула. Почта ходит редко и не внушает доверия, а ваши письма успокоят ваших друзей. Впрочем, письма можно и задержать в Бистрице на сколько понадобится, если вы захотите еще побыть в замке.

Харкер (в сторону). Если я не подчинюсь ему, у него возникнет еще одно подозрение. (Громко.) Какие даты мне проставить в письмах?

Дракула. В первом — двенадцатое июня, во втором — девятнадцатое июня и в третьем — двадцать девятое июня.

Дракула выходит.

Харкер (в сторону). Теперь я знаю, сколько мне осталось жить. Да поможет мне Бог! Появилась надежда сбежать или, по крайней мере, дать знать о себе домой. Во дворе замка расположился цыганский табор.

Я написал письма и попробовал отправить их через цыган. Я до этого говорил с ними через окно, чтобы завязать знакомство. Они снимали шляпы, почтительно кланялись и много жестикулировали. Я не понимаю их жесты, но их разговорный язык мне известен. Я написал письма: Мине — стенографией, а мистера Хаукинса просто попросил связаться с ней. Ей я объяснил мою ситуацию, но без ужасов, которые, возможно, лишь плод моего воображения. Она перепугается до смерти, если я расскажу ей все как есть. Я отдал письма: бросил их через решетку моего окна вместе с золотой монетой и, как мог, объяснил знаками, что их надо отправить. Мужчина, поднявший письма, прижал их к груди и поклонился, а затем положил их в свою шапку. Более того я ничего сделать не могу.

Входит Дракула.

(В сторону.) Осторожно! Пришел граф.

Дракула. Цыгане вручили мне два письма, о которых я ничего не знал, но о которых непременно позабочусь. Смотрите! Одно — от вас моему другу Питеру Хаукинсу; другое... (видит стенографию и приходит в ярость) это подлость, предательство по отношению к дружбе и гостеприимству! Оно не подписано. Ну да ладно! Для нас оно не имеет значения. Письмо Хаукинсу я, конечно, отправлю, поскольку оно написано вами, а ваши письма для меня священны. Прошу прошения, мой друг, по неосторожности я вскрыл это письмо. Запечатайте его, пожалуйста, в другой конверт.

Харкер надписывает конверт.

Итак, мой друг, вы устали? Идите спать. Вас ждет прекрасный отдых. Я вынужден сегодня отказаться от такого удовольствия, как вечерняя беседа с вами: у меня много дел. А вас ждет прекрасный сон!

Дракула выходит.

Харкер. Я слышу щелканье кнутов, подгоняющих лошадей, и грохот повозок на каменистой дороге, ведущей во двор замка. Я должен поспешить к окну. Я вижу, как во двор въезжают две большие подводы, в которые впряжены по восемь крепких лошадей. Каждую пару лошадей сопровождает словак. Я обязательно должен выйти к ним. (Пробует открыть дверь.)

Дверь заперта. Я подбегаю к окну и кричу им. Они тупо смотрят на меня и указывают пальцем. К ним подходит цыганский барон. Они показывают на мое окно, он что-то говорит им. При его словах они смеются и отворачиваются. На подводах большие ящики прямоугольной формы, с прочными веревочными ручками. Похоже, в ящиках ничего нет, судя по легкости, с какой словаки управляются с ними. Ящики сгрузили и сложили в углу двора. Цыгане заплатили словакам, поплевав на деньги для удачи, и словаки вернулись к своим лошадям. Щелканье кнутов затихает вдали. Вероятно, цыгане живут где-то в замке и выполняют какую-то работу. Я так думаю, потому что время от времени слышу приглушенный звук кирки и лопаты, но что бы там ни было, это, должно быть, связано с каким-то чудовищным злодейством.

Я вижу кого-то, вылезающего из окна графа. На нем мой дорожный сюртук, в котором я приехал сюда, а за спиной — тот самый жуткий мешок, который, как я видел, забрали те женщины. Никаких сомнений ни в его происках, ни в его наряде! Это его новый злодейский план: люди думают, что это я, а у него есть свидетельства, что видели, будто я отправляю письма где-нибудь в городке или деревне; и теперь любое преступление, которое он совершит, наверняка спишут на мой счет.

Буду ждать возвращения графа. А что это за призрачные пятнышки, плавающие в лучах лунного света? Они похожи на крошечные пылинки. Они кружатся, собираются вместе и принимают какие-то смутные очертания. Я смотрю на них, и мне становится необычно спокойно.

Слушайте! А что это за низкий жалостливый собачий вой где-то далеко в долине? Слава богу, я не уснул. В комнате графа какое-то шевеление и раздается звук, похожий на вопль, который тут же затихает.

(Подбегает к окну.) Женщина с растрепанными волосами, горестно прижимая руки к сердцу, прислонилась к воротам. Заметив в окне меня, она бросилась вперед и угрожающе закричала: «Чудовище, верни мое дитя!»

Она упала на колени и, воздев руки, снова и снова выкрикивает эти слова.

Затем я слышу, как она что есть силы колотит в дверь, а откуда-то сверху раздается зовущий холодный шепот графа. В ответ на его призыв издалека доносится волчий вой.

Волки хлынули через главные ворота во двор, словно поток, прорвавший запруду.

Потом крики женщины смолкли и волчий вой прекратился. Затем волки, облизываясь, убежали со двора.

Я не могу жалеть ее, ибо знаю, что стало с ее ребенком, и смерть для нее — лучший выход!

Но что делать мне? Что я могу предпринять? Как мне спастись из ужасного плена ночи, мрака и страха? Наступает ночь, чтобы объявить о моей гибели, первая в череде ночей, что сотрут все следы моего пребывания на этой земле.

Но я запрещаю себе думать об этом. Только действовать! Если бы только я мог проникнуть в его комнату! Но это невозможно. Дверь всегда заперта, и мне туда не пробраться.

Нет, есть один путь, хотя и очень рискованный. Там, где пробирается он, почему не сможет другой? Я сам видел, как он выползал из окна; почему бы мне не поступить так? Шанс невелик, но я в отчаянном положении. Я должен рискнуть. В худшем случае меня ждет смерть. Но смерть человека — это не то же самое, что смерть скота, и, возможно, для меня будет уготован ужасный загробный мир. Да поможет мне Бог выполнить задуманное! Прощай, Мина, если я погибну; прощай, мой верный друг и второй отец; прощайте все и в самую последнюю очередь — Мина!

Сцена седьмая

Декорации те же.

Харкер (пишет). «Я по пытался и с Божьей помощью вернулся в свою комнату. Мне надо записать все подробно и по порядку. Пока мое мужество не улетучилось, я направился к окну, смотрящему на юг, и сразу же увидел узкий каменный карниз, который тянулся вдоль всей стены. Камни были крупные и грубо отесанные, и известковый раствор, когда-то скреплявший их, был вымыт дождями. Я разулся и выбрался на этот опасный путь. Я посмотрел вниз только один раз, чтобы убедиться, что неожиданный взгляд в эту жуткую пропасть не погубит меня, и затем старался туда не глядеть. Я отлично знаю, в каком направлении и на каком расстоянии находится окно графа, и стал пробираться туда. Я не чувствовал головокружения — вероятно, из-за сильного возбуждения, и казалось, прошло до смешного мало времени, а я уже стоял перед окном и пытался открыть его. Затем, сильно волнуясь, я перелез через подоконник и спрыгнул в комнату. Я огляделся в поисках графа и, к удивлению и радости, сделал открытие: комната пуста! Мебели было совсем мало, и казалось, ею никогда не пользовались. Обстановка была в том же стиле, что и в южном крыле замка, и все покрывала пыль. Я поискал ключ, но в замке его не оказалось, не нашел я его и в других местах. Единственное, что здесь привлекло мое внимание, — это золото, сваленное в кучу в одном из углов комнаты. Самые разные золотые монеты: римские, британские, австрийские, венгерские, греческие и турецкие, — покрытые тонким слоем пыли, словно они долго пролежали в земле. Каждой из них, насколько я заметил, было не менее трехсот лет. В этой же куче лежало несколько цепей и украшений, некоторые с драгоценными камнями, и они все были пыльные и покрыты какими-то пятнами.

В углу комнаты виднелась массивная дверь. Я попробовал ее открыть, и она оказалась не заперта. Дверь привела меня через каменный ход к винтовой лестнице, круто уходящей вниз. Я спустился по лестнице, тщательно запоминая свой путь; было темно, ибо скудный свет падая только из бойниц в тяжелой каменной кладке. Внизу оказался мрачный, похожий на туннель проход, из которого исходил

тошнотворный запах — запах разрытой могилы. По мере того как я продвигался по проходу, запах становился сильнее и удушливее. Наконец я потянул на себя еще одну массивную дверь, которая была чуть приоткрыта, и оказался в старой часовне, которая, очевидно, использовалась как склеп. Ее крыша была проломлена, и в двух местах виднелись ступени, ведущие к углублениям, где недавно копали землю, и земля эта лежала теперь в тех больших деревянных ящиках, которые привезли словаки. В часовне никого не было, и я поискал какой-нибудь другой выход из нее, но ничего не нашел. Тогда я осмотрел здесь буквально каждый дюйм. Я даже спускался в углубления, откуда исходил неясный, тусклый свет, хотя такой поступок был настоящим ужасом для моей души. В двух я не обнаружил ничего, кроме обломков старых гробов и куч земли, но в третьем меня ждало открытие.

В одном из тех больших ящиков, которых привезли около полусотни, на куче свежей земли лежал граф! Он или был мертв, или спал, я не могу сказать точно, поскольку его глаза были открыты и неподвижны, но без смертного оцепенения, и его щеки оставались теплыми, несмотря на их бледность, а губы были красны, как никогда. Не было ни малейшего движения, ни пульса, ни дыхания, ни сердцебиения. Я склонился над ним и попытался обнаружить хоть какие-то признаки жизни, но тщетно. Не может быть, чтобы он лежал там слишком долго, так как запах свежей земли улетучился бы через несколько часов. Рядом с ящиком стояла его крышка, в ней было проделано несколько отверстий. Я подумал, что, возможно, ключи от замка при нем, но, когда начал искать их, встретился взглядом с его мертвыми глазами, и в них, какими бы мертвыми они ни были, сквозила такая ненависть — хотя, похоже, он и не знал обо мне или моем присутствии, — что я бросился прочь из часовни, вылез через окно из комнаты графа, вернулся по карнизу в свою спальню и, тяжело дыша, упал на постель, стараясь собраться с мыслями...

Сегодня — это дата, проставленная в моем последнем письме. Граф предпринял меры, чтобы все выглядело правдоподобно: снова я увидел, как он, одетый в мою одежду, покинул замок через окно. Когда он, словно ящерица, спускался по стене, я пожалел, что у меня нет ружья или иного оружия, каким я мог бы уничтожить его. Однако боюсь, что его не уничтожишь оружием, сделанным одними лишь человеческими руками. Я не осмелился дождаться его возвращения, потому что боялся встретиться с теми потусторонними сестрами. Я вернулся в библиотеку и читал там, пока не уснул».

Появляется Дракула.

Дракула. Завтра, мой друг, мы должны расстаться. Вы возвращаетесь в вашу прекрасную Англию, а я — к моим делам, которые могут привести к тому, что мы никогда больше не встретимся. Ваше письмо домой отправлено; завтра меня здесь уже не будет, но для вашего путешествия все приготовлено. Утром придут цыгане — у них здесь кое-какие свои дела — и несколько словаков. Когда они уйдут, за вами прибудет мой экипаж, который доставит вас на перевал Борго, где вы пересядете на дилижанс, идущий из Буковины в Бистрицу. Но я все-таки надеюсь снова увидеть вас в замке Дракулы.

Харкер. Почему я не могу уехать сегодня вечером?

Дракула. Потому, сэр, что мой кучер и лошади отправлены по делу.

Харкер. С удовольствием пройдусь пешком. Я хочу отправиться немедленно.

Дракула. А ваш багаж?

Харкер. Меня это не волнует. Могу прислать за ним позже.

Дракула. У вас, англичан, есть пословица, которая близка моему сердцу, ибо ее дух как раз тот, каким руководствуются и наши бояре: «Добро пожаловать, гость приходящий, и поторопись, гость уходящий». Идемте со мной, мой юный друг. Разумеется, вы и часу не проведете в моем доме против своей воли, хотя я и опечален тем, что вы так внезапно пожелали уйти. Идемте. Но слышите?! (Поднимает руку.)

Слышится волчий вой.

Харкер. Я лучше подожду до утра.

Дракула выходит.

Из-за двери доносятся голоса и раздается женский смех.

Дракула (за дверью). Назад, назад, на места! Ваше время еще не настало. Ждите. Имейте терпение. Завтрашняя ночь — ваша!

Харкер. Завтра! Завтра! Боже, помоги мне и тем, кому я дорог! Я должен снова пробраться по стене и попасть в комнату графа. Возможно, он убьет меня, но сейчас смерть, похоже, самое меньшее из зол.

Сцена восьмая

Склеп.

Харкер спускается по лестнице, держась за стену и озираясь по сторонам.

Харкер. Тот большой ящик на прежнем месте, у самой стены. Он накрыт крышкой, но она не закреплена. Гвозди уже приготовлены, осталось только забить их. Я должен обыскать тело и найти ключ. (Снимает крышку и прислоняет ее к стене.)

Ой! Нечто наполняет мою душу ужасом. Граф выглядит так, словно его молодость наполовину вернулась: седые волосы и усы стали темными с небольшой проседью, щеки уже не такие впалые, бледная кожа порозовела; рот краснее, чем всегда, и на губах капли свежей крови, которая тончайшей струйкой течет с уголков рта и затем сбегает по подбородку и по шее. Даже глубокие горящие глаза кажутся сдавленными раздувшейся плотью, веки и мешки под глазами тоже вспухли. Это жуткое существо похоже сейчас на мерзкую пиявку, досыта насосавшуюся крови. Я должен найти ключ, или я пропал. Грядущей ночью мое собственное тело может стать пиршеством для тех трех жутких.

И это существо, которому я помогаю перебраться в Лондон, где, возможно, в течение последующих веков среди миллионов лондонских жителей он будет утолять свою жажду крови и множить круг полудемонов, жиреющих за счет беспомощных. Сама эта мысль сводит меня с ума. Нет, я освобожу мир от этого монстра. Под рукой нет никакого оружия, но вот это... (Хватает лопату и бьет графа.)

Голова графа поворачивается, и Харкер видит его глаза. Харкер бьет плашмя и наносит рубящие удары в лоб, а затем, отбросив лопату, хватает крышку и закрывает ею ящик. Вдали слышится скрип колес и щелканье кнутов.

Я обязательно должен вырваться отсюда, когда они откроют входную дверь.

Выбирается из склепа и исчезает.

Сцена девятая

Библиотека.

Когда Харкер забирается в комнату через окно, дверь с шумом захлопывается.

Харкер. Я все еще пленник, и погибель опутывает меня своей сетью все больше.

Я слышу топот ног и звук, будто грузят что-то тяжелое, наверняка это те ящики с землей. Слышно, как стучат молотки: это заколачивают ящики. Теперь я снова слышу в холле тяжелый топот, к которому примешивается и более легкая поступь.

Дверь запирают, гремят цепи; ключ поворачивается в замке, и я слышу, как его вытаскивают; затем еще одна дверь открывается и закрывается; я слышу скрип замка и засова.

Чу! Через двор и дальше по горной дороге едут тяжелогруженые повозки, щелкают кнуты, и цыганский говор постепенно замирает вдали.

Теперь я в замке один с этими ужасными женщинами. Тьфу! Мина тоже женщина, но у нее ничего общего с ними. Они — настоящие демоны из преисподней.

Я ни в коем случае не останусь с ними. Я попытаюсь покинуть замок, прежде чем на меня нападут. (Берет золото со стола.)

Возможно, мне удастся выбраться из этого жуткого замка. И тогда скорее домой! Скорее на ближайший поезд! Прочь от этого проклятого места, из этой проклятой земли, где дьявол и его отродье все еще расхаживают во плоти!

По крайней мере, лучше уповать на Божью милость, чем на милость этих чудовищ, и пусть стена отвесна и высока. У ее основания человек может уснуть вечным сном... как человек. Прощайте все! Мина!

Вылезает из окна.

 КРИСТОФЕР ФАУЛЕР

Библиотека Дракулы

Кристофер Фаулер живет и работает в Лондоне. Он возглавляет компанию «The Creative Partnership», деятельность которой заключается в создании сценариев для радио и телевидения, документальных фильмов, трейлеров и рекламных роликов. А свободное время он посвящает написанию рассказов и романов.

Среди его произведений известны такие, как «Крыши» («Roofworld»), «Руна» («Rune»), «Кровавая невеста» («Red Bride»), «День тьмы» («Darkest Day»), «Спанки» («Spanку»), «Сайковилъ» («Psychoville»), «Беспокойство» («Disturbia»), а также сборники «Городские страхи» («City Jitters»), «Городские страхи. Часть 2» («City Jitters Two»), «Бюро потерянных душ» («The Bureau of Lost Souls»), «Острые ножи» («Sharper Knives») и «Раны плоти» («Flesh Wounds»). В 1992 году кинокомпания CBS-TV выпустила фильм «Глазами убийцы» («Through the Eyes of a Killer») с Типпи Хедрен (Tippi Hedren) в главной роли, в основу которого был положен рассказ «Прораб» («The Master Builder»). В этот же период, в 1993 году, фильм «Левостороннее управление» («Left Hand Drive»), созданный по его первому рассказу, победил в номинации на лучший британский короткометражный фильм.

Джонатан Харкер по-прежнему находится

в замке Дракулы, но какова цена этого пребывания

для его бессмертной души?..

На страницах старинной книги разворачивается история истинной и до сих пор неизвестной до конца судьбы Джонатана Харкера, написанная им самим в форме дневника.

Из дневника Джонатана Харкера, 2 июля...

Я всегда знал, что личность хозяина оказывает немалое влияние на его жилище, но еще никогда не испытывал столь всепоглощающих тоски и уныния, которые охватили меня, когда я оказался в этом жутком, пустынном месте.

Сам замок — скорее дворец, чем крепость, очень похож на те, что возвышаются над Зальцбургом, — очень древний, по моим подсчетам, время его постройки относится к тринадцатому веку, и являет он собою истинный шедевр отъявленного уродства. И по прошествии столетий не многое изменилось в убранстве внутренних помещений, но ничто не смогло сделать замок более приемлемым для жизни. Большинство огромных окон сверкают стеклами, а стены украшены обветшалыми гобеленами, но с наступлением ночи, когда шум трепещущихся штор мешает уснуть, становится очевидно, насколько здание беззащитно перед разыгравшейся стихией. Крепостные стены остались в неизменном виде с тех самых времен, когда на местных крестьян, приехавших жаловаться на чересчур высокие подати, были вылиты чаны кипящего масла. Существует только один вход в замок, защищенный подъемной решеткой и двумя огромными, обитыми железом дверями. Воду здесь достают из большого центрального колодца с помощью хитроумной деревянной конструкции. Куда ни бросишь взгляд, всюду высятся статуи чудовищ, подобно ядовитым грибам. Высокие зубчатые стены надежно защищают от сильных холодных ветров, которые постоянно дуют с Карпатских гор, и поэтому главный внутренний двор замка представляет собой оазис спокойствия, где можно прогуливаться, не опасаясь, что резкий порыв ветра подхватит и поднимет тебя в воздух.

Но непостижимый характер самого графа влияет на окружающую атмосферу, наделяет замок исключительными, только ему присущими чертами, и пугающее чувство потери и одиночества наполнило бы сердце любого храбреца, волею судеб оказавшегося здесь. Ветер стонет, словно умирающий ребенок, и даже солнечный свет, с трудом проникающий в большой зал через витражные стекла, кажется безжизненным.

Мне посоветовали не сближаться в общении с моим клиентом сверх меры. Те жители Лондона, кто имел с ним какие-то деловые отношения, отмечали, что он «типичный житель континентальной Европы». Они были способны оценить его благородное происхождение, титул и богатство, перешедшие по наследству, превосходные манеры и образованность, но никак не могли понять мотивы его действий, а его замкнутость и отчужденность еще больше отдаляли его от жителей Лондойа, где мужчины склонны обсуждать колебания акций и породы лошадей, а не собственные чувства. Со своей стороны граф тоже предпочитал сохранять дистанцию в отношениях со всеми. Он даже ни разу не пожал мне руку, а в тех редких случаях, когда мы обедали вместе, покидал стол, оставляя меня в одиночестве, едва проходило десять минут от начала трапезы. Возникает такое ощущение, будто ему тяжело переносить присутствие чужого человека в своем доме.

Я провел здесь уже больше месяца. Мой хозяин покинул замок в середине июня, жалуясь, что летний воздух «слишком разреженный и яркий» для него. Он обещал вернуться в первых числах сентября, тогда же он освободит меня от исполнения возложенных на меня задач и я смогу возвратиться домой к моей Мине, прежде чем горные тропы станут непроходимы с наступлением холодов. Этот замок стал бы самым ужасным местом на свете, если бы не библиотека графа. Во всех помещениях замка очень холодно, порой даже в полдень пронизывающие до костей порывы ветра заставляли меня содрогаться, но в библиотеке возвышался самый замечательный камин, какой я когда-либо видел. Он меньше того, что находится в Большом зале, где в прежние, счастливые времена бурлила жизнь: запекали сочные окорока и над огнем кипели котлы с супами. Но сейчас там невыносимый холод, там пусто и безжизненно, словно в могиле. Камин украшен искусно выполненным фамильным гербом Влада Дракулы, и жаркое пламя поддерживается в течение всего дня, так что даже ночью в библиотеке тепло и уютно. Только здесь я ощущаю себя в полной безопасности.

Конечно, такая жара губительна для книг, и, поддерживаемая в течение долгих лет, она бы иссушила бумагу и просто уничтожила ее, но поскольку шесть дней в неделю я работаю именно здесь, этим и объясняется необходимость топить камин. Каждый день слуга накрывает мне стол в Большом зале в семь утра, в полдень и в восемь вечера, так что мне удается соблюдать время приема пищи, принятое в «цивилизованном» мире. Я приехал сюда, чтобы привести в порядок и определенным образом систематизировать немалое имущество графа, но именно в библиотеке столкнулся с наибольшими трудностями, поэтому был вынужден засиживаться за работой допоздна, хотя в замке у меня было еще немало дел. Я приехал сюда всего лишь с двумя собственными книгами — Библией в кожаном переплете, которая всегда лежала на прикроватной тумбочке, и «Путеводителем по историческим местам», которым предусмотрительно снабдила меня моя Мина, и поэтому библиотека стала для меня самым притягательным местом. Готов поклясться, ни у кого за пределами Лондона нет такой богатой коллекции книг. Более того, даже жители великого города не смогут похвастаться, что обладают тайными знаниями, которые доступны графу. Здесь можно найти книги, что существуют в одном-единственном экземпляре: истории забытых битв, биографии бесславных воинов, скандальные хроники далеких цивилизаций, описания поступков слишком бесстыдных, чтобы быть зафиксированными где-то еще, магические книги, книги тайных знаний, книги, где описываются события, которые могут произойти лишь в будущем!

О, это была воистину необычная библиотека!

По правде говоря, я был удивлен, что граф позволил мне не только свободно входить в библиотеку и изучать собранную коллекцию книг, которая сама по себе может немало рассказать о своем владельце, приоткрыть завесы тайны над его пониманием жизни, его вкусами и пристрастиями, но и составить каталог книжного собрания. Высокие металлические лестницы, нижние ступени которых были объединены центральным движущим рельсом, спокойно передвигались вдоль стен, плотно заполненных книгами. Некоторые полки, расположенные под самыми сводами, были закрыты позолоченными дверцами, скрывающими содержимое от любопытных глаз, но граф любезно предоставил мне ключи от всех замков. Прежде чем приступить к работе, я спросил у графа, не желает ли он сначала сам осмотреть библиотеку и изъять то, что не предназначено для посторонних (в конце концов, он представитель высшей аристократии, и кто знает, какие семейные тайны могут здесь скрываться). Но граф отклонил это предложение, предоставляя мне полную свободу действий. Он очаровательный человек, немного странный и в мыслях своих постоянно витающий где-то далеко-далеко отсюда. Словом, в нем слишком много черт уроженца Восточной Европы, именно это и стало для меня непреодолимым препятствием когда-либо полностью завоевать его доверие, поскольку в большинстве случаев я действую как типичный британец. Он невысоко оценивает англичан, находя их мягкотелыми и пресыщенными, хотя многими чертами нашего национального характера он искренне восхищается. Его предки на протяжении долгих веков проливали кровь, презирали сострадание, считая его трусостью и слабостью. Конечно, он гордится своим наследием, но необходимо научиться и стыдиться его, ведь только искреннее покаяние может стать единственным цивилизованным ответом на грехи прошлого.

Я полагаю, он смотрит на свою библиотеку, полную мистической литературы и книг, в которых описываются ужасные события, возможно никогда и не происходившие в действительности, как на ту часть своего наследства, которую он стремится забыть и оставить в прошлом. В конце концов, он последний представитель аристократического рода. Мне кажется, каталог ему нужен для того, чтобы продать библиотеку с аукциона. Но проблема в том, что я не в состоянии оценить эти книги, установить реальную их стоимость. Даже если не брать во внимание содержание книг, переплеты многих из них украшены драгоценными или полудрагоценными камнями. Сафьяновые тома украшены богатой позолотой. Некоторые же из книг, как мне показалось, переплетены в человеческую кожу.

И как в таком случае мне продолжать работать?

Из дневника Джонатана Харкера, 15 июля...

Я продолжаю работать в библиотеке. Мне удалось разработать систему, благодаря которой я определяю приблизительную стоимость каждого экземпляра, этого пока достаточно. Сначала я тщательным образом исследую переплет книги, отмечая использование ценных материалов. Затем фиксирую данные автора и тему книги, оцениваю их известность и значимость; записываю, каков был тираж ее (если известно) и где и сколько было переизданий; как давно была написана книга и ее объем. Наконец я оцениваю, не может ли книга эта вызвать скандал, нанести кому-то смертельную обиду, представляет ли какой-то интерес или абсолютно бесполезна и т. д. Мне приходится принимать порой нелогичные на первый взгляд решения: например, «Историю румынской картографии» я поместил перед книгой «Жизнь и эпоха Владимира Грозного», поскольку первая из них позволит подробнее узнать о пустынных землях, описанных во второй книге Итак, победа банальности над сенсацией, обыденности над шокирующим, очевидности над тайной. Придирчивые умы могли бы предположить, что, классифицируя все тома данным образом, я в каком-то смысле лишаю библиотеку ее неоспоримой власти; жестко вписывая ее в определенные рамки, я тем самым ослабляю ее могущество. Но в этих стенах никому не подвластные иллюзии возникают сами собой. Атмосфера замка способствует этому.

Прошло десять недель кропотливого труда, пока я наконец добрался до верхних закрытых полок. То, что я нахожу там, несказанно удивляет, восхищает, но порой и вызывает жуткое отвращение. Это истории, мифы и легенды, ясно дающие понять, что основы человеческой природы практически не изменились за минувшие столетия. Эти тома заинтересовали меня больше всего.

В мои планы не входило внимательно читать эти книги, ибо, как вы понимаете, вокруг меня возвышаются целые книжные горы и чтение в значительной степени замедлило бы мою работу. Вдобавок многие книги требуют предельной осторожности и аккуратности в обращении: их бумага настолько тонка и хрупка, что может рассыпаться от легчайшего прикосновения. Несмотря на это, теперь я позволяю себе немного почитать вечером перед сном, чтобы не думать об ухудшающейся с каждым днем погоде и о моей бедной, тоскующей Мине.

В библиотеке очень светло благодаря большому количеству свечей, зажигаемых специально для меня, а парчовое кресло, глубокое и уютное, перенесенное сюда из спальни, стоит настолько близко к камину, насколько это возможно. Клав каждый вечер приносит для гостя своего хозяина хрустальный графин со сливовицей, аккуратно поддерживая его руками, затянутыми в белые лайковые перчатки, которые он всегда надевает, прислуживая в библиотеке. Он ставит графин на маленький столик возле камина и удаляется. За окном неистовствует ветер, бросаясь на зубчатые стены, подобно раненому волку, и я слышу, как там, за далекими холмами, эти хищники пугающе завывают, устремив морды в небо. В камине потрескивают дрова, неровное пламя отбрасывает на стены причудливые тени. Я открываю книгу, которую выбрал на этот вечер, и погружаюсь в чтение.

Из дневника Джонатана Харкера, 30 августа...

Меня не оставляет странное чувство, что я не один в этом замке.

О, я прекрасно знаю, что здесь живут слуги, похоже, их четверо: грубоватая женщина, которая готовит и убирает, ее муж-конюх, сумасбродный мальчишка, способный только подметать и мыть полы (он мог бы быть сыном повара — есть определенное сходство), и Клав, неулыбчивый дворецкий, немец по происхождению, и, как мне кажется, личный лакей графа. Нет, я хочу сказать, что здесь есть кто-то еще. Я ощущаю его присутствие поздно вечером, когда огонь, теряя свою силу, лишь изредка вспыхивает янтарным блеском, и рассыпается снопом ярких искр и библиотека погружается в пугающий полумрак. Я чувствую, как он безмолвно стоит около окна, но, как только я оборачиваюсь, чтобы хоть мельком взглянуть на померещившуюся фигуру, она исчезает.

Вчера вечером меня снова охватило это пугающее чувство. Я только что закончил заносить в каталог содержимое верхних полок, расположенных в западной части библиотеки, передвинул на место металлические лестницы, как вдруг почувствовал, что кто-то смотрит мне прямо в спину. Паника захлестнула меня, волосы на затылке встали дыбом, как если бы через меня пропустили разряд тока, но невероятным усилием воли я заставил себя спокойно продолжать заниматься делом, и наконец, как будто между прочим, я обернулся и посмотрел туда, где, по моим представлениям, должен был стоять таинственный наблюдатель.

Конечно, ничего видимого, материального там не было, но ощущение чьего-то присутствия сохранилось. Очень медленно я двинулся через огромный зал, прошел мимо камина, огонь там уже почти погас, и лишь тусклые сполохи света освещали путь; вскоре я оказался возле витражных окон, расположенных на северной стороне комнаты. Пристально вглядываясь сквозь завесу дождя, капли которого громко барабанили по стеклу, я смотрел на пустынный пейзаж, серые сосны и возвышающиеся вдалеке черные пики гор. Я все так же чувствовал, что он где-то рядом, может быть, там, за окнами, как будто он поднялся и прошел по стене, но как такое возможно? Я всегда гордился своей тонкой восприимчивостью и предположил, что это мрачное присутствие чего-то необъяснимого может относиться только к хозяину дома. Но граф до сих пор отсутствовал и, как выяснилось, вынужден был задержаться еще на две недели (об этом мне сообщил Клав) в связи с необходимостью заключить несколько деловых соглашений.

Таким образом, передо мной возникла новая проблема: я был наслышан о том, как быстро зима вступает здесь в свои права. Как только начинают кружить снежные бури, дороги становятся непроходимыми и покинуть замок раньше конца весны практически невозможно. А до этого еще целых семь месяцев. Я ощутил себя заключенным. С тяжелой головой я вернулся в свое кресло у камина, стараясь успокоиться и не паниковать раньше времени, открыл книгу и снова углубился в чтение.

Должно быть, я задремал, поскольку все увиденное мною после этого можно объяснить только временным помутнением разума, вызванным расстройством желудка после чересчур обильного обеда. В дальнем углу библиотеки стоял граф, одетый в прорезиненный плащ. Казалось, он сильно взволнован, ему не по себе, как будто бы он пытался о чем-то договориться с самим собой. Наконец он принял решение и решительно направился ко мне, скользя по комнате, подобно кораблю, рассекающему просторы спокойных морских вод. Струящийся позади него поток всколыхнулся меховой волной, и я обнаружил, что за ним следуют сотни крыс, плавно перетекающие со столов на стулья и на пол, едва различимые в полумраке. Грызуны внимательно наблюдали за мной своими черными глазками-бусинами. Приблизившись к моему креслу, они окружили его большим кругом и замерли, будто ожидая сигнала. Но сигнала все не было, и тогда они неистово набросились друг на друга, более сильные разрывали мягкие упитанные животы своих слабых собратьев, ковер на полу стал черным от крови, а библиотека наполнилась леденящим кровь писком...

Внезапно я проснулся. Рубашка прилипла к телу, она была насквозь мокрая, как будто я нырнул в воду прямо в одежде. Книга, которую я читал, прежде чем уснуть, валялась на полу у моих ног, разорванная на части. Золотое распятие, вместо того чтобы быть, как всегда, у меня на груди, свисало с подлокотника кресла, застежка его была сломана так, что отремонтировать ее не представлялось возможным. С этой ночи я решил ужинать в более раннее время.

Из дневника Джонатана Харкера, 22 сентября...

Погода стала еще хуже, а от графа до сих пор нет никаких вестей, Клав тоже ничего не знает о своем хозяине.

Дни становятся все короче, и замок безвозвратно погружается в непроглядный сумрак, лишая меня последней надежды. В небе неспокойно, темные тяжелые тучи, полные дождя, медленно устремляются на запад. Библиотека занимает все мое время. Она, словно сложная модель оригами, каждый раз принимает новые формы и конфигурации. Как только я начинаю думать, что четко представляю себе ее размеры, тут же внезапно появлялись новые экземпляры, достойные как восхищения, так и порицания. Вчера я начал разбирать стеллаж, где находятся навигационные чертежи и карты. Взбираясь по лестнице, чтобы достать один увесистый том, я случайно на что-то нажал, тем самым привел в движение скрытый механизм откидной дверцы из красного дерева, встроенной в задней части полки. Дверца открылась, и моему взору явились еще сотни спрятанных томов.

Я аккуратно достал новые книги и разместил их на полке согласно разработанной мною системе. Только после этого я стал изучать их.

Далее я вынужден позабыть о присущей мне скромности и деликатности: все эти книги можно отнести к эротической литературе. Они настолько откровенно иллюстрированы, полны столь шокирующих подробностей и описаний потаенных желаний, присущих человеческой натуре, раскрытых в такой откровенной, а порой и распутной манере, что я незамедлительно вернул их на прежнее место, в тайную нишу, прежде чем Клав принес мне вечерний графинчик со сливовицей. Я думаю, ни один джентльмен не хотел бы, чтобы книги подобного содержания попадали в руки слуг.

После того как Клав покинул комнату, я заметил, что одну из этих книг не успел убрать на полку. Во многом она была похожа на остальные, ее целью было пробудить потаенные чувства и желания, а не давать читателю практические советы относительно физической стороны брака. По мере того как я переворачивал страницу за страницей, воздух в комнате накалялся, меня бросило в жар, и я был вынужден отойти от камина. Иллюстрации были немыслимо бесстыдны. То, что там было изображено, едва ли можно было воплотить в жизнь, даже находясь в самом дремучем и темном лесу, здесь же все было откровенно представлено при ясном дневном свете. Но еще больше шокировало меня то, что книга эта была на английском и издана в Лондоне, по-видимому для иностранных покупателей.

Изучая книгу, я вновь почувствовал чье-то присутствие, на этот раз ощущение было настолько явным, что я уловил едва заметный запах — сладковатый аромат духов, похожий на «Пламя роз», душистую туалетную воду, которую моя дорогая Мина так часто наносила на свою нежную кожу. Аромат духов и воспоминания о доме окутали меня, я почувствовал легкую слабость и головокружение. Мне показалось, что я вижу леди — нет, девицу, — она стояла на лестнице недалеко от окна.

Она была высока, стройна и удивительно хороша собой: темно-рыжие волосы волнами ниспадали до тонкой талии, рассыпаясь по спине, прикрытой зеленым шелком полупрозрачного платья, на шее переливались драгоценности, а вот на ногах совершенно ничего не было. Она стояла, повернувшись ко мне левым боком, поэтому я не мог не заметить совершенной формы ее груди, медленно вздымавшейся в такт дыханию, будто она намеренно провоцировала меня, привлекая к себе внимание. Это могло показаться вульгарным и неподобающим, но оказалось лишь легким флиртом по сравнению с тем ошеломляющим эффектом, который она сумела произвести, повернувшись ко мне лицом: ее платье было обрезано спереди чуть ниже талии, являя сторонним взорам... мм... потаенные уголки женского тела. Обескураженный ее бесстыдством, мысленно задаваясь вопросом, здорова ли она, я понял, что совершенно не способен двигаться, когда она приблизилась ко мне. Склонившись над креслом, она скользнула пальцами правой руки под мою рубашку и начала расстегивать пуговицы, вырывая каждую из них с корнем; со всей ясностью я понимал, насколько близко ко мне находится ее обнаженное тело. После этого она пропустила руку за ремень моих брюк, крепко сжала увеличившееся против желания мое мужское естество и обнажила его, не обращая внимания на отлетевшие в сторону пуговицы. Когда я понял, что она собирается приблизиться губами к средоточию моей мужественности, все мое существо восстало против этого.

Внезапно раздался полный ярости крик, женщина, охваченная страхом и гневом, отступила назад, и я тут же проснулся, обнаружив, к своему огромному стыду, что вся моя одежда находится в полном беспорядке.

Из дневника Джонатана Харкера, 7 октября...

Опять идет снег. Все за окнами скрыто непроницаемой белой завесой. Из окна своей спальни я часто наблюдаю за дорогой, ведущей к замку, с каждым днем она все больше скрывается под толщей снега. Если граф не вернется в самое ближайшее время, я просто не представляю, как смогу уехать отсюда. Полагаю, можно было бы попросить, чтобы за мной приехал экипаж из ближайшей деревни, но боюсь, что такое своеволие может обидеть хозяина, который может вернуться со дня на день.

Я беспокоюсь о моей дорогой Мине. Уже больше месяца я не получал от нее никаких известий, но, если быть до конца откровенным, я отчасти даже рад своему невольному заточению, поскольку библиотека продолжает раскрывать секреты и указывать пути, по которым, я уверен, ни один англичанин никогда прежде не проходил.

Не хочу показаться смешным и сверх меры увлекшимся мистикой, но кое-что все же не дает мне покоя. Вот над чем стоит задуматься: каждый мой день похож на предыдущий, я исследую книги в библиотеке, систематизирую их и заношу в увесистый гроссбух. Однако с наступлением ночи, когда я, плотно поужинав, удобно устраиваюсь в уютном кресле перед камином и углубляюсь в чтение выбранной книги, меня охватывает легкая дремота, я погружаюсь в легкое полузабытье... и тогда со мной, то ли во сне, то ли наяву, начинает происходить что-то невероятное, пугающее и ошеломляющее, такое, что мне сложно даже описать это.

Иногда с наступлением ночи все пространство библиотеки заполняется полчищами летучих мышей. Слепые грызуны с невероятно острыми зубами мечутся по комнате, расправив свои перепончатые крылья и распространяя в воздухе удушающий смрад гнили и плесени. Порой на замерзших окнах возникают картины, на которых почившие предки Влада Дракулы в ярости отсекают голову поверженным врагам. Появляются люди, насаженные на острые металлические прутья, в беспамятстве агонии испытывающие непристойное наслаждение. Даже сам граф проявил уважение, я видел однажды его темные глаза на худом бледном лице, пристально глядящие на меня сквозь снежную дымку в попытке сократить пропасть между двумя нашими цивилизациями. Иногда в неясном отблеске лунного света мне являются женщины.

Ах, женщины!

Они совсем не похожи на наших чопорных англичанок, они не аккомпанируют себе на фортепиано и не вышивают, уютно устроившись у камина. Их искусность и мастерство относятся к совершенно иной области. Медленно раздеваясь, они встают передо мной на колени, нежно ласкают друг друга, в ожидании поворачиваясь ко мне округлыми задами. Мне безумно хочется сказать, что я сопротивляюсь этому изо всех сил, думаю о моей дорогой невесте, с нетерпением ждущей меня дома, читаю псалмы в надежде укрепить силу духа и разум. Но, увы, это не так, и будь я проклят за то, что совершаю, дабы утолить свои порочные желания.

Кто эти люди, которые являются мне в полуночном томительном забытьи? Почему они исполняют любое мое желание, каким бы странным и нездоровым оно ни было? Будто сам граф знает мои самые потаенные мечты и стремится превратить их в явь. И все-таки я знаю совершенно точно, что в замок он еще не вернулся. Я часто смотрю из окна своей спальни на заснеженные просторы и бесконечную белую ленту дороги, не тронутую колесами экипажа.

Временами я просто не представляю, как можно покинуть замок, каким бы устрашающим он ни был, — это означало бы, что я оставляю библиотеку. И все же, по-видимому, наступил тот самый момент, когда необходимо собрать чемоданы и отправиться в Лондон. Меня обнадеживает мысль, что я смогу забрать некоторую часть книг с собой и тем самым спасти их от исчезновения. Мощь и сила библиотеки заключены в них.

Из дневника Джонатана Харкера, 15 ноября...

Теперь я знаю, что где-то между сном и явью есть иная сфера жизни, неведомая, потаенная, скорее воображаемая, чем реальная. Обитель иллюзий и неизведанных ощущений. Вот куда я попадаю каждую ночь, когда тьма окутывает притихший замок. Иногда это восхитительно, временами болезненно, порой ободряет и возносит на самые вершины наслаждения, но бывает настолько порочным и отталкивающим, что не оставляет никакой .надежды на спасение. Все это происходит в пределах библиотеки; от ее обитателей, находящихся в состоянии неприкрытого возбуждения, исходит телесный смрад. Эти омерзительные существа оскорбляют, соблазняют, унижают, позорят и обольщают меня, хватаясь за полы моей одежды и увлекая за собой, пока я не оказываюсь среди них, неотличимый от них, охваченный восторгом от их прикосновений, пристыженный собственными желаниями.

Мне кажется, я болен.

В течение дня мой мир все так же спокоен и упорядочен. И никаких изменений, способных дать мне утешение и надежду. Дорога, соединяющая замок с остальным миром, стала совершенно непроходимой. Граф так и не вернулся, и мы ничего не знаем о его планах. Моя работа в библиотеке почти закончена. Книги, за исключением одной полки, систематизированы и изучены.

Я, кажется, постиг паразитическую сущность хозяина замка. Подбор определенного рода литературы обнаруживает его истинные желания. Здесь собраны книги на разных языках, но из тех, что я успел прочитать, наиболее важными в этом смысле считаю такие, как «Инферналия Нодье», «Письма иудеев» д'Аргена и «Оккультные источники романтизма» Виатте. Бесспорно, периодические издания по медицине и определенные экземпляры «Лондонской газеты» о многом говорят и позволили мне привнести немаловажные черты в портрет графа. Конечно, я знаком с легендами и преданиями о его предках, они тесно переплелись с историей его народа. Невозможно путешествовать по этой стране и не услышать их! Здесь, в замке, выдумки эти бросают вызов реальности. Я слышал и читал о том, как предки графа убивали своих врагов и выпивали их кровь, вбирая в себя их силу. Но я не принимал во внимание самые зловещие из легенд: о том, как потомки валашских господарей продолжали жить после смерти, что для жизни им не нужна была телесная оболочка, а их чувства и способность воспринимать окружающее обострялись настолько, что они могли заранее предугадывать несчастья. Конечно, в случае с графом все можно было бы объяснить наследственной болезнью, такой же, которой страдают королевские альбиносы: злокачественной анемией, бледной кожей, спавшими венами, воспалением глаз, упадком сил и повышенной утомляемостью. Вот чем можно объяснить его стремление прятаться от яркого света и людей в сумраке уединенного замка.

Но если причина всего этого лишь заболевание, то почему же я оказался во власти непристойных фантазий? Какой магической силой обладает граф, если способен держать меня в рабстве? С каждым днем мне становится все труднее воскрешать в памяти его образ, поскольку запретные откровения ночи все дальше уводят меня от реальности. И все же его сущность находится здесь, в библиотеке, ею пропитана каждая страница его бесценной коллекции. Возможно, это я болен. Я боюсь того, что мои чувства обострились до предела и мой рассудок может помутиться, проиграв в борьбе с этой новой силой.

За последние шесть недель я много потерял в своих объемах: я всегда был стройным и подтянутым, но этот худой костлявый человек, отражение которого я каждый день вижу в зеркале, никак не может быть мною — он похож на какого-то престарелого больного родственника. Днем я шатаюсь по замку, словно связка выбеленных досок, я совершенно обессилел, теперь я полноценно живу только ночами. Купаясь в отсветах радушной зимней луны, мое тело обретает былую силу, мой дух переполняется болезненной мощью, и я снова живу.

Я должен попытаться уйти отсюда.

Из дневника Джонатана Харкера, 18 декабря...

Наконец вернулся граф. И его появление подействовало на обитателей замка словно глоток свежего воздуха. Я не знаю, когда он приехал, поскольку из окон моей спальни не видна дорога, ведущая к замку. Вчера вечером он спустился к ужину, и я не припомню, чтобы он когда-нибудь бывал в столь превосходном расположении духа. Усталость и меланхолия оставили его, он выглядит совершенно здоровым, как будто даже стал выше ростом. Осушив кубок крепкого вина, он рассказал, какие захватывающие приключения пришлось ему пережить за время длительного путешествия, но теперь он снова вернулся в свой фамильный замок и намерен изучить мой отчет о проделанном.

Он настоял на том, чтобы мы, не откладывая, вместе закончили работу в библиотеке. Я очень устал — действительно в конце трапезы я даже попросил Клава помочь мне подняться и выйти из-за стола, — но вынужден был согласиться на его требования, успокаивая себя тем, что осталось разобрать всего лишь небольшую стопку книг.

Вскоре мы уже сидели в просторной библиотеке, уютно расположившись перед пышущим жаром камином, а рядом на столике стоял графин со сливовицей, предусмотрительно принесенный Клавом.

Оглядев внимательно дорожную одежду графа, я наконец осознал случившееся. Новехонький непромокаемый плащ перекинут через спинку стула, куда он, должно быть, повесил его по возвращении. Под стулом лежат совершенно новые сапоги. Как только я увидел, что подошвы их совершенно чисты, я тут же понял, что граф никуда не уезжал, что все эти долгие шесть месяцев он провел здесь, в замке, вместе со мной. Теперь я был уверен: все то, что я видел и делал, мне отнюдь не привиделось. В полной тишине мы сидели в больших уютных креслах, расположенных друг напротив друга, покачивали в руках бокалы, и я нервно обдумывал ситуацию.

— Я не мог приблизиться к вам, Джонатан, — объяснил он, угадывая мои мысли настолько точно, как этимолог одним верным движением руки пришпиливает осу. — Вы были слишком англичанин, слишком христианин, вас буквально переполняла религиозная банальность; ваша аура надменности и гордыни была непреодолима. Я видел молитвенник у вашей кровати, крест на шее, изображение этой вашей Святой Девы в вашем медальоне. Я знал, что |пожертвовать вами будет проще после того, как вы полностью завершите возложенное на вас дело. — Он пристально вглядывался мне в лицо. — Высосать вашу кровь и выбросить обескровленное тело за высокие зубчатые стены на растерзание волкам. Но, — продолжал он, глубоко вздыхая, — мне действительно нужен человек, способный присматривать за моей уникальной библиотекой. В Лондоне я без труда найду агентов, которые возьмут на себя заботы о других моих делах, но библиотеке необходим хранитель. Клав, увы, еще тот лингвист! А хранитель столь раритетной коллекции должен знать языки и обладать незаурядным интеллектом. Поэтому я дал вам возможность обнаружить меня и тем самым помочь вам раскрыться и узнать самого себя. В этом и состояло главное предназначение библиотеки. — Он обвел рукой книжные полки. — Библиотека помогла вам все понять. Понимаете, книжные страницы пропитаны ядом и только тепло человеческой руки способно пробудить их. Чернила проникли через кожу и вызвали к жизни вашу внутреннюю сущность. Вот почему Клав всегда заходит в библиотеку в перчатках. А кроме него, вы единственный здесь живой человек.

Я посмотрел на свои запятнанные чернилами пальцы и впервые заметил, как ссохлась кожа на них.

— Эти книги опасны для христианской души, непригодны для распространения и губительны своими идеями. Вы узнали множество историй, разделили со мной все приключения и переживания и теперь знаете, что я порочен, но неподкупен. Возможно, вы осознаете, что разница между нами не так и велика. Всего лишь одна преграда разделяет нас.

Я не заметил, как он поднялся из кресла и оказался за моей спиной. Его тонкие ледяные пальцы легли мне на шею, ослабив тугой ворот белоснежной рубашки, раздался глухой стук упавшей на пол запонки.

— После этой ночи вам больше не нужна будет помощь библиотеки для претворения в жизнь ваших фантазий, — сказал он, приближая ледяные губы к моей шее. — Теперь ваши мечты будут становиться явью, едва лишь ночь сменит день.

Его зубы вонзились в мою кожу, и волна невыносимой боли поглотила меня без остатка. Словно сквозь пелену тумана, я видел, как граф вытер губы тыльной стороной руки, оставляя на ней темно-красные следы.

— Вы станете превосходным хранителем, мой английский друг, — проговорил он, наклоняясь снова.

На этом дневник обрывается. Отправляясь в путешествие по Англии, граф Дракула не оставил свою библиотеку в замке, где за ней долгие годы присматривал мистер Харкер, пока много-много лет спустя не оставил эту должность.

ТОМАС ЛИГОТТИ

Сердце графа Дракулы,

потомка Аттилы, бича Божьего

Рэмси Кэмпбем назвал Томаса Лиготти «одним из немногих писателей в современной литературе ужасов, который всегда оригинален». Лиготти — автор трех сборников рассказов: «Песни мертвого мечтателя» («Songs of a Dead Dreamer»), «Мрачный писарь: его жизни и творчество» («Grimscribe: His Lives and Works») и «Ноктюрн» («Noctuary»), а также сборника микрорассказов «Мучительное воскрешение Виктора Франкенштейна и другие готические истории» («The Agonizing Resurrection of Victor Frankenstein and Other Gothic Tales»). Все они получили высокую критическую оценку. Его последняя книга называется «Фабрика кошмаров» («The Nightmare Factory») и включает в себя как ряд уже известных читателю рассказов, так и нигде прежде не публиковавшиеся.

Совместно с британской группой «Current 93» Т. Лиготти выпустил рассказ с музыкальным сопровождением. В Великобритании этот проект был реализован как в виде компакт-диска, так и книги, изданной ограниченным тиражом.

Граф Дракула едет в Англию,

где вскоре потеряет сердце...

Граф Дракула вспоминает, как его неумолимо влекло к Мине Харкер (урожденной Мюррей), жене лондонского агента по продаже недвижимости. Ее супруг продал ему поместье Карфакс, ветхое строение по соседству с приютом для душевнобольных. Их неумолчная возня крайне досаждала тому, кто, помимо всего прочего, искал покоя. Больше всего хлопот ему доставлял пациент по имени Ренфилд.

Однажды Харкеры пригласили графа Дракулу на званый вечер, и Джонатан (лучший специалист собственной компании) спросил, как ему Карфакс с точки зрения расположения, состояния дома, участка и всего вокруг. «О, такая архитектура, — ответил граф, не в силах отвести взгляд от Мины, — воистину подобна музыке, застывшей в камне».

Граф Дракула — потомок благородного народа секеев, людей многих кровей, свирепых и воинственных. Он сражался за свою страну против турок. Прошел сквозь войны и болезни, преодолел трудности одинокой жизни в Карпатских горах. И многие века, по крайней мере пять столетий или даже более, с помощью сверхъестественных способностей он сумел просуществовать в вампирском обличье. Но все подошло к концу вместе с XIX веком. «Почему она?» — часто спрашивал себя граф.

И если подумать, то к чему весь этот ритуал? Что созданию, способному превращаться в летучую мышь, волка, завиток дыма, во все, что угодно, которое знает секреты мертвых (а может, и самой смерти), нужно от этого маслянистого и перегретого корма? Кто бы создал такие условия для бессмертия! И куда они его завели, в конце концов? Душа Люси Вестенра оказалась спасена, а душа Ренфилда никогда не бывала в опасности... но у графа Дракулы, одного из подлинных детей ночи, что дала жизнь всему на свете, души нет. У него осталась лишь неутолимая жажда, но утолить ее он уже не в силах. («Почему она? Других таких нет».) Теперь у него осталось лишь болезненное и постоянное осознание того, что он обречен извиваться под этим проклятым колом, который глупцы — Харкер, Сьюард, Ван Хелсинг и другие — вонзили в его трепещущее сердце. («Ее вина, ее вина».) И сейчас он слышит голоса — обычные голоса простых крестьян.

— Сюда! — кричит один из них. — В этот разрушенный монастырь, или что это вообще. Думаю, я нашел, что мы можем кинуть этим чертовым псам. Наконец-то. Боже, меня уже тошнит от их постоянного воя! 

 МЭНДИ СЛЕЙТЕР

Папина малышка

Короткие рассказы Мэнди Слейтер печатались в «Тайных страхах» («Dark Terrors»), «Ужасном поле» («Sex Macabre») и «365 страшных историях» («365 Scary Stories»). Она принимала участие в беседах о «Животных Заброшенного леса» («The Animals of Farthing Wood»), записанных для Би-би-си мультимедиа, а также является постоянным сотрудником журналов «SFX» и «Science Fiction Chronicle».

Проходят десятилетия, Дракула путешествует,

нигде не задерживаясь дольше чем на три-четыре года.

Но вот настает время, когда прошлое возвращается

и напоминает о себе...

Зов ночи манил, но я, стараясь не обращать на это внимания, поймала такси.

Сегодня вечером улицы были пустынны. Только глухое урчание автомобилей и случайный перестук конных экипажей прерывали тишину. Несмотря на желание заказать номер в Гранд-отеле и забыть обо всех проблемах, я должна была покинуть город. От сырости и зловония столицы во рту оставался отвратительный едкий привкус, я воспринимала это просто как дополнительную неприятность вдобавок ко всем тем, которые стремительно превращали время пребывания здесь в худшую пору моего существования.

Прогулка предыдущей ночью истощила меня. Весь вечер -этот презренный Кроули пристально смотрел на меня, и что-то такое было в его взгляде, чего я не могла до конца понять. Он нес какую-то чепуху о магии и религии — вне всяких сомнений, просто сумасшедший, запутавшийся в идеях и понятиях. Неудивительно, что его последняя любовница покончила с собой. Я должна была хорошенько подумать, прежде чем заходить в заведение, подобное «Клубу Горгульи», — в таких местах всегда собираются настоящие отбросы общества.

Таксист высадил меня на вокзале, и в быстро сгущающихся сумерках я едва ли успела заметить, как он умчался прочь. Поспешно купив билет, я немедленно отыскала свой поезд и, окруженная уютом и комфортом вагона первого класса, наконец-то вздохнула с облегчением. Минуту спустя дверь купе закрылась с гулким грохотом и поезд устремился вперед, набирая скорость.

Я не могла не думать о нем: в конце моего путешествия он будет ждать меня. Словно паук своей паутиной, он опутал мои мысли. Почему здесь? Почему теперь?

Наша ссора была исключительно глупой, как, впрочем, и всегда. Долгие годы я не видела его. Он говорил, что найдет возможность связаться со мной, но так этого и не сделал. Я отправила несколько открыток, написала письмо или два, но никогда ничего не получала в ответ — не было ни торопливо написанных строчек, ни едва различимых звуков голоса на другом конце телефонного провода.

Мысленно я много раз пыталась найти оправдание его поведению. Я продолжала убеждать себя, что на самом деле слишком много путешествую и, возможно, почту просто не пересылают по новым адресам. Он же всегда был слишком занят, держал свою империю железной хваткой, управляя массами, командуя толпами. Облеченные властью всегда страдают от недостатка времени — или, по крайней мере, так говорят.

Полагаю, вы скажете, что спустя какое-то время я разочаровалась в нем. Или, представим на мгновение, он разочаровался во мне. Возможно, я никогда в действительности и не отвечала его ожиданиям. А идти по его стопам было сущим кошмаром.

Посвященные зачастую обескураживали меня. Я много раз слышала их подробные рассказы, читала об их приключениях в газетах. Просмотр заголовков статей превратился в ежедневный ритуал, — возможно, я втайне надеялась найти какую-нибудь заметку о нем самом. И однажды после войны мне показалось, что удача наконец-то улыбнулась мне. Имя было другое, но он редко выступал под своим настоящим именем -- у легенд множество названий.

Он стал несказанно богат, у него всего было в избытке. Но я задавалась вопросом: стал ли он счастлив? Бесконечная вереница женщин не помогла ему. Все это я сама наблюдала, в этом мне не было равных, — возможно, наблюдательность была единственным моим талантом на этой земле.

Нерешительный стук в дверь-купе прервал мои размышления о предстоящей встрече. Не раздумывая ни секунды, я включила маленькую лампочку в изголовье; любому, кто бы ни заглянул в купе, могло показаться подозрительным, что я сижу без света и безмолвно вглядываюсь в темноту.

— Я хочу узнать, можно ли войти? — раздался из-за двери мужской голос.

Я осторожно открыла дверь, предполагая, что это контролер пришел проверять билеты. Но это снова был тот человек, Кроули.

— О, прошу прощения. — Он казался искренне удивленным. — Я искал свою знакомую и подумал, что она может быть в этом купе.

— Боюсь, здесь больше никого нет, сэр. А сейчас прошу меня извинить, но я бы хотела вернуться и продолжить чтение, — добавила я, надеясь, что он исчезнет туда, откуда прибыл, и побыстрее.

— Да, конечно. Надеюсь, вы не будете против, если я спрошу, не встречались ли мы с вами прежде? — Внезапно он улыбнулся. — Да, я вспомнил, прошлой ночью вы были в «Клубе Горгульи». Как тесен мир...

— Нет, я такого не припоминаю, — солгала я.

Крепко стиснув зубы, я попыталась захлопнуть дверь купе, как вдруг он проскочил мимо меня и сел на полку рядом. Опешив от такой бесцеремонности, я не нашлась что сказать.

— Что ж, поскольку я никак не могу найти свою знакомую, может быть, вы окажете мне честь и побеседуете со мной? До моей остановки еще больше часа. Полагаю, что вы, конечно же, не возражаете? — И он снова улыбнулся.

По спине у меня забегали мурашки. Я хотела сказать, чтобы он убирался восвояси и оставил меня в покое. Записка, которую я получила прошлой ночью, не оставляла сомнений в его намерениях. Так или иначе, я больше не могла контролировать свои действия.

— Я давно не встречал женщины столь же прекрасной, как вы, — замурлыкал он. — Вам присуща истинная сила, хотя я сомневаюсь, что вы знаете, что это такое...

— Я не шучу, сэр. — В моем ответе зазвенела сталь. —-Прошу вас немедленно уйти.

Он нахмурился:

— Не нужно строить из себя недотрогу. Знаете это выражение: «Делайте все, что вам нравится и как угодно долго, если только вы не находитесь на улице и не пугаете лошадей»? А здесь я не вижу никаких лошадей, мадам. Кроме того, большинство женщин, которые заглядывают в «Клуб Горгульи», идут туда с одной вполне определенной целью.

И он облизнул губы в предвкушении.

В этот момент еще кто-то постучал в дверь купе, и я услышала тоненький голосок: «Ты тут, Алистер? Я везде ищу тебя!»

— А, это как раз моя знакомая, все замечательно складывается. Пусть она войдет, моя дорогая, впустите ее, — потребовал он.

Не колеблясь ни секунды, я открыла дверь купе. Кроули был видным человеком, я не могла не признать этого. Подвыпившая рыжеволосая женщина окинула меня рассеянным взглядом и бросилась вперед, упав на колени своему любовнику.

— Иди сюда, дорогуша, — проговорил он, сражаясь с ее одеждами. — А почему бы и тебе не присоединиться к нам? Я подарю тебе такие наслаждения, о которых ты и не мечтала...

Женщина визгливо рассмеялась, пронзительный резкий звук ударил по ушам, как будто хотел заглушить шум парового двигателя. Ситуация начала выходить из-под контроля. Я вздохнула, понимая, что другого пути нет:

— Что ж, если это то, чего вы действительно желаете... — Ответ прозвучал легко и просто.

Этот отвратительный человек мог стать причиной больших неприятностей, он был потенциально очень опасен. Я медленно склонилась и крепко сжала его плечи, все ближе и ближе притягивая его к себе. Вот инстинкт окончательно возобладал над разумом, и мои острые клыки вонзились в его плоть. Горячая кровь обжигающим потоком полилась в горло, пьянящие волны наслаждения захлестнули меня, рассыпаясь мириадами искр. Единственным звуком, доносившимся до моего затуманенного сознания, был стук колес по рельсам, гул все нарастал, ревел у меня в ушах, заглушая последние хрипы.

Когда он потерял сознание, я повернулась к его подруге, дрожащей от страха. Все было кончено очень быстро. Я осушила ее.

«Мой милый дорогой отец, будешь ли ты теперь гордиться мной? Видишь, к чему привел твой бесценный дар?»

Я выглянула из окна: мы почти приехали. Я буду бесконечно счастлива, когда это путешествие закончится.

Еще до того, как поезд полностью остановился, я спрыгнула на перрон. Больше здесь никто не выходил. Пустынная платформа стала единственным немым свидетелем прибытия поезда и того, как, набрав скорость, он вскоре исчез вдали. Уродливое бетонное здание вокзала, возвышавшееся невдалеке, было столь неприглядно, что даже голуби облегали его стороной.

— Анжелика, — раздался мягкий спокойный голос из мрака ночи.

Темнота, казалось, отступала, по мере того как одинокая фигура приближалась ко мне. Я тотчас узнала запах — это Пыл мой отец.

Глубоко вздохнув, я ощутила, как прохладный ночной воздух обжигает легкие. Отец стоял, наблюдая за мной, но в его темно-красных глазах совершенно ничего нельзя было прочитать.

— Что ты здесь делаешь? — еле слышно проговорила я, надеясь, что он не почувствует запаха свежей крови в моем дыхании.

И, как всегда, он взял ситуацию под контроль.

— Я подумал, что неплохо бы встретить тебя после такого долгого путешествия, — просто ответил он. — Автомобиль ждет нас.

И отец указал на великолепный черный «роллс-ройс».

Я не видела его больше двадцати пяти лет, и надо признать, он изменился с тех пор, по крайней мере внешне. Сейчас на нем был прекрасно сшитый костюм, черноту которого подчеркивало нестерпимое сияние золотых запонок. Его темные волосы, аккуратно подстриженные, лежали чуть выше ворота рубашки и были зачесаны со лба назад. В отполированных до блеска ботинках отражалось тусклое сияние луны,— вероятно, они стоили столько, сколько хватило бы, чтобы кормить целый год деревеньку где-нибудь на его родине.

— Поехали, — распорядился он. — Скоро уже рассвет.

До автомобиля я шла рядом с ним. Шофер, одетый в

черную форму, выскочил из машины и стремительно распахнул боковую дверцу. Я аккуратно села на переднее сиденье, ощущая дыхание отца у себя на затылке.

Мы ехали в полнейшем безмолвии. «Роллс-ройс» мчался по извилистым проселочным дорогам больше часа. Трудно было сказать, наступил уже рассвет или все так же темно, поскольку стекла автомобиля были затемнены.

— Путешествие прошло хорошо? — спросил он, наконец разбивая стену молчания.

— Не совсем... возникла небольшая проблема, — ответила я.

— Я полагаю, ты разрешила ее с присущими тебе тактом и сдержанностью?

Он улыбнулся, и в полумраке салона блеснули его ярко-белые зубы.

Я ничего не ответила. Он поддразнивал меня. «Не в этот раз, — подумала я. — Не в этот раз».

Наконец автомобиль свернул на длинную подъездную дорожку, и под колесами зашуршал мелкий гравий.

— Нужно поспешить, — предупредил он. — Скоро на землю упадут первые лучи восходящего солнца.

Я не сразу справилась с ручкой дверцы, но наконец-то выскользнула из уютного салона машины. Водителя нигде не было видно. Передо мной был загородный дом, который можно увидеть на страницах светской хроники. Я с первого взгляда возненавидела его.

В дверном проеме появилась женщина-цыганка; поприветствовав нас, она немедленно отступила в сторону. Отец шел позади меня; я слышала, как он ступает по мраморному полу, но отказалась от мысли обернуться и посмотреть на него: мне совершенно не хотелось быть обращенной в соляной столб.

— Вы голодны? — спросила меня служанка, и едва уловимый страх мелькнул в ее темных глазах.

-- Нет, спасибо. Я уже... подкрепилась, — тихо ответила я.

Она вздохнула с облегчением: судя по синякам на шее, ее роль в этом ломе была очевидна.

— Пойдем, дочь моя. За разговором мы лучше узнаем все друг о друге.

И это не было просьбой. Не многие из тех, кто перечил желаниям моего отца, оставались в живых. Итак, я последовала за ним, про себя взывая ко всем известным мне богам защитить меня сейчас и чтобы его мысли были направлены на то, как примириться и восстановить наши отношения, а не на то, чтобы окончательно их разрушить. Но возможно, где-то в глубине души я жаждала последнего.

Он сел в громоздкое кожаное кресло. Оно напоминало трон — высокая спинка, декоративные резные фигурки на подлокотниках и ножках. Мне же пришлось остановить свой выбор на более скромном предмете мебели.

— Все это тянется чересчур долго, — начал он.

Впервые я видела усталость в его глазах.

— Я бесконечно одинок, Анжелика, — продолжал он. — Долгие-долгие годы...

Внезапно он показался мне сильно постаревшим, я даже заметила серебристые пряди в его темных густых волосах. Конечно, я прекрасно знала, что он никогда не состарится. Но неясное чувство охватило меня, ощущение того, что могло быть или... должно было произойти.

— Я совершил много ошибок, думаю, ты знаешь об этом. Но ты моя единственная законная дочь в этом столетии... Чудо во многих отношениях.

Он замолчал, и его слова повисли в воздухе, как будто он ожидал возражений.

Мне трудно было с уверенностью сказать, верю ли я ему, но услышала я достаточно. Вопрос, невольно сорвавшийся с губ, слишком долго сидел внутри меня:

— Ты действительно ждешь, что я прошу тебя? Я знаю, кто ты. Знаю, кто я. Неужели недостаточно того, что ты уже сделал?

Мгновение он молчал. Но звенящая тишина, наполнившая комнату, казалось, длилась вечно. Наконец он произнес:

— Ты нужна мне. Ты единственная, других таких нет.

— Нет, отец, я достаточно настрадалась. Все это было лишь пустой тратой времени. Ты нисколько не изменился и никогда не станешь другим. — И я с такой силой сжала подлокотники кресла, что ногти впились в податливое дерево. — Я уеду завтра, сразу после захода солнца.

— Сегодня ты уже утолила свой голод, не правда ли? — спросил он.

— Да, и ты прекрасно знаешь об этом. Некий самозванец, возомнивший себя посвященным в мистические тайны, и его подруга.

Мой отец встал с кресла:

— Ты думаешь, что ты совершенно иная, Анжелика. Но ты тоже забираешь жизни. Видишь ли, дочь моя, мы с тобой... одинаковы.

—- Но это была лишь самозащита, — начала я торопливо. — Они были действительно опасны. В этом человеке было что-то странное... необычное. Я должна была защитить себя, скрыть нашу тайну. — Гнев пронзал меня и ранил, подобно тысячам острых ножей. — Тем не менее я признаю, что лишила человека жизни... — уже спокойнее закончила я.

— Что? Тогда, возможно, ты совершенно не та, какую я надеялся увидеть после всего, что случилось...

В глубине души я знала, что он прав, потому и ненавидела его так сильно. В этом и крылась причина столь долгих лет разлуки: именно я тогда оттолкнула его от себя. Не было больше смысла отрицать очевидное: я была частью его, а он — меня, и это была глубинная связь — через кровь и плоть.

Я чувствовала, как слезы катятся по моим щекам, оставляя влажные, едва заметные дорожки, и это были кровавые слезы. Тогда он шагнул ко мне — казалось, его ноги не касаются пола, — и, глядя на меня с бесконечной нежностью, светившейся в его глазах, крепко меня обнял.

Я чувствовала себя в полной безопасности, понимая, что он защитит меня от всех невзгод. Он прижал меня еще крепче к своей груди, так что я боялась не то что говорить, но даже дышать. Любой посторонний звук мог вдребезги разбить очарование момента. Он был бы потерян навсегда. Конечно, рядом со мной был мой дорогой отец, а я навсегда останусь папиной малышкой...

Я пристально взглянула в его глаза, сейчас они были бездонны и холодны как сталь. И в следующий момент, когда его зубы погрузились в мою нежную кожу, я едва не задохнулась от наслаждения, волной пробежавшего по всему телу. Ни одно из земных удовольствий не могло с этим сравниться.

— Прошло так много времени, дочь моя! — наконец сказал он, отстраняясь от моей шеи и вытирая кровь с алых губ тыльной стороной ладони.

— Ты действительно скучал по мне? — спросила я, снова оказавшись в его объятиях.

Он удивленно выдохнул, ощутив, как мои зубы вонзаются в его горло, твердое и холодное как лед. Я стремительно втянула в себя тепло, исходящее из глубин его тела, не тратя время на то, чтобы распробовать, отчаянно вбирая его жизненную силу.

— Довольно, — потребовал он, пытаясь освободиться из моих объятий.

— Нет, — ответила я.

Дрожа от страха, я крепко схватила его руками за горло... но он был слишком силен, даже для меня.

Он толкнул меня с такой силой, что, отлетев в противоположный конец комнаты, я ударилась о стену. Раздался странный звук, будто старые кости рассыпались в прах, и, лежа на полу, я осознала, что мое тело больше не слушается меня.

— Ты не оставила мне иного выбора, дочь моя, — сказал он. — Я не в силах смириться с неудачей, даже с твоей. Тот человек, которому ты дала шанс выжить, причинит нам еще много неприятностей в будущем, попомни мои слова. И ты должна понести наказание. — Он возвышался надо мной, подобно неприступной скале, такой величественный и такой же бездушный. — Боюсь, у тебя сломана шея, дочь моя. А это смертельно даже для таких, как мы.

Его образ затуманивался, черты становились все более расплывчатыми и неясными. Но сквозь застилающий глаза сумрак я увидела единственную кровавую слезу, сбежавшую по его щеке: все-таки он был глубоко огорчен. И последней мыслью, настойчиво пульсировавшей в голове до того момента, пока тьма не поглотила меня, был один-единственный вопрос: печалился он обо мне или о своем будущем?

 РЭМСИ КЭМПБЕЛЛ

Перемена

Рэмси Кэмпбелл четырежды награждался Всемирной премией фэнтези, десять раз — Британской премией фэнтези и трижды — премией Брэма Стокера.

Его первый сборник рассказов, основанных на мифах Ктулху Говарда Лавкрафта, — «Обитатели Озера и другие непрошеные жильцы» («The Inhabitant of the Lake and Less Welcome Tenants») — вышел в легендарном издательстве «Arkham House» в 1964 году. Вслед за тем автор написал такие известные романы, как «Кукла, съевшая его маму» («The Doll Who Ate His Mother»), «Тот, кто должен умереть» («The Face That Must Die»), «Паразит» («The Parasite»), «Безымянный» («The Nameless»), «Голодная луна» («The Hungry Moon»), и многие другие, принесшие автору в конечном итоге звание Гранд-мастера хоррора. Рассказы Рэмси Кэмпбелла неоднократно печатались на страницах журналов и входили в тематические антологии, такие как «Демоны дневного света» («Demons by Day-ligh»), «Блуждающие кошмары» («Waking Nightmares») и другие. Писатель также был редактором ряда антологий, в том числе нескольких томов серии «The Best New Horror» (вместе со Стивеном Джонсом).

С 1969 года Кэмпбелл ведет на радиостанции Би-би-си Radio Merseyside программу новостей кино, а кроме того, является президентом сразу двух обществ — Британского общества любителей фэнтези и Британского общества любителей фантастических фильмов.

Дракула вернулся в Карпаты и проявляет интерес

к политике и событиям в мире. Однако есть вещи,

которые не меняются никогда...

Уже подходя к дому, ты чувствуешь что-то неладное. Лунный свет слабо мерцает в протекающем рядом ручье, деревья выступают из опустившейся на лес темноты, словно торчащие гвозди из забора. Дом тоже погружен во мрак, но дело все-таки не в этом. Ты останавливаешься, пытаясь разобраться, что же тебя тревожит.

Конечно, не надо было засиживаться в гостях у приятеля допоздна. Жена раньше никогда не оставалась по вечерам одна, — наверное, она волнуется, может быть, даже напугана. Но беседа настолько увлекла тебя: за один вечер твое отношение к соседу изменилось от настороженности до полного взаимопонимания. А вино было так великолепно, так согревало, разливаясь жарким огнем по телу, что теперь ты мало что помнишь из разговора, кроме невероятно приятного ощущения дружбы и единства, не нуждающегося больше в словах. И все же не стоило оставлять жену и одиночестве, как бы надежны ни были запоры. В конце концов, ты мог попросить жену дровосека, живущую неподалеку, посидеть с ней. Заботливый муж так бы и поступил.

Возможно, именно это чувство вины и не дает тебе покоя. Обычно, когда ты возвращался, из окон лился мягкий свет, который словно отодвигал высокие мощные деревья, плотной стеной обступившие дом. А сейчас он выглядит таким холодным, пустым и неприветливым, что невольно пробуждает воспоминания из далекого детства, когда ты, лежа в постели зимними ночами, с замиранием сердца прислушивался к волчьему вою, далеко разносившемуся по окрестным лесам, подобно шуму спускающейся с горы лавины. А может, тебе это только кажется, ты просто предчувствуешь, какую встречу приготовила тебе жена. Но нет, наверняка тут кроется что-то еще.

Как бы там ни было, придется постучать и разбудить ее. Первым делом ты подкрадываешься к окну и заглядываешь внутрь. Жена спит, и луна освещает ее лицо, оставляя шею и плечи в тени. На лице еще не высохли слезы. Несомненно, она оплакивала свою покойную сестру, чей портрет и сейчас стоит на столике возле кровати рядом со стаканом воды. Ты продолжаешь смотреть, погружаясь в детские фантазии, в которых тебе представлялось, как ангелы наблюдают за тобой через окно, и сам на мгновение ощущаешь себя таким ангелом. Но потом беспокойство охватывает тебя с новой силой, комом встает в горле, судорогой сводит живот. Те твои фантазии обернулись испугом, когда за окном и в самом деле промелькнуло чье-то бледное лицо. Ты поспешно отходишь в сторону, чтобы так же не напугать и ее.

Нужно постучать. Тебе самому непонятно, почему ты медлишь. Ты делаешь шаг к двери, поднимаешь руку, но тут же замираешь, словно пораженный ударом молнии. Внезапно то смутное ощущение опасности, которое ты все это время испытывал, становится реальностью, материализуется по ту сторону двери. Кто-то притаился там и готовится напасть на тебя.

Ты чувствуешь себя абсолютно беспомощным, тебе хочется убежать, скрыться от неизвестного врага в чаще леса. Едкий, обжигающий пот течет по твоей спине, будто кто-то насыпал горячих углей тебе за воротник. Однако ты не можешь оставить здесь жену, рядом с этим ночным кошмаром, словно воплотившимся тех небылиц, что обычно рассказывают о лесе. Ты заставляешь себя если не успокоиться, то хотя бы не шуметь, и прислушиваешься, надеясь по какому-нибудь признаку догадаться, что там может быть.

Но слышишь только сонное дыхание шелестящего листвой ветра. Страх вновь усиливается, ведь ты знаешь, что враг по-прежнему скрывается за дверью, готовый к схватке и ждущий только твоей оплошности. Ты снова подбираешься к окну, стараясь при этом не упускать из виду дверь. И тут тебе в нос ударяет ужасная вонь, просочившаяся из комнаты. Запах настолько густой и отвратительный, что ты даже не пытаешься понять, на что он похож, пятишься, беспокоясь теперь еще больше о том, чтобы не разбудить жену, ведь только неподвижность может спасти ее от того, кто находится в комнате.

Но ты не можешь справиться даже с собственным страхом, не можешь заставить себя подойти ближе к дому. А ведь жена не подозревает о грозящей ей опасности. Взбешенный собственной трусостью, ты обзываешь себя ничтожеством, тряпкой, тварью дрожащей, недостойной того, чтобы появиться на божий свет. В конце концов это помогает, ты осторожно, словно к раскаленной сковороде, протягиваешь руку к двери, толкаешь ее, и она отворяется.

Но едва успевает отхлынуть первая волна страха, как тут же накатывает новая. Тебе приходит в голову, что и враг проник в дом через ту же дверь. Ты быстро отскакиваешь назад, чувствуя, что эта тварь висит внутри над дверью и поджидает, когда ты пройдешь под ним: огромный черный паук, готовый спрыгнуть прямо тебе на лицо. Ты пытаешься убедить себя, что это всего лишь порождение твоей буйной фантазии. Но исходящее от него зловоние — самое настоящее, такое, от которого перехватывает горло и в животе начинаются спазмы.

В растерянности ты отступаешь еще дальше и замечаешь возле угла дома грабли, лежащие там с тех пор, как ты пытался расчистить участок для посадок. Пожалуй, из них получится неплохое оружие, пусть даже непонятно пока, с кем придется сражаться. Если враг не настолько сообразителен, чтобы разгадать твои планы, если тебя не обманывает уверенность в том, где именно он притаился, если жена еще не проснулась и не привлекла его внимание... От вол-пения грабли едва не вываливаются из твоих рук. Невыносимо думать, что жена все еще в опасности.

Ты снова открываешь дверь, стараясь не шуметь и сознавая, что второй попытки у тебя не будет, тянешься граблями туда, где над дверью притаился враг, молотишь по нему зубцами, а потом стаскиваешь вниз. На пол падает что-то темное, спутанное, похожее на клубок, и ты отбрасываешь его подальше в сторону леса, так толком и не разглядев. Однако изрядный кусок этой гадости все еще лежит возле двери и немилосердно воняет. Ты соскребаешь его граблями и швыряешь туда же, под деревья. Потом подбираешь то, что зацепилось за дверь, и отправляешь в том же направлении.

Все, теперь можно дышать свободно. Опустошенный и обессиленный схваткой, на ватных, непослушных ногах ты заходишь в дом. Вокруг печи все испачкано смердящими следами этой твари, ты отворачиваешься, с трудом сдерживая тошноту, прикрываешь рот и нос рукой и благополучно проскакиваешь мимо.

Ты стоишь, опираясь на грабли, и смотришь на жену. От граблей все еще пахнет этой мерзостью, потому ты ставишь их у стены подальше от себя. Жена по-прежнему спокойно спит, хотя всю прошлую ночь проплакала из-за сестры. Ты тихо благодаришь небеса за то, что тварь не нанесла ей никакого вреда. Но если бы жена согласилась пойти с тобой к другу, тогда и вовсе ничего этого не случилось бы. Все расплывается у тебя перед глазами, ты настолько измотан борьбой, что с трудом вспоминаешь предшествующие события, но все-таки пытаешься вернуть то недавно испытанное ощущение братской общности, чтобы поделиться им с женой, заранее представляя, как она обрадуется этому.

Внезапно ты чувствуешь, что в комнате есть еще кто-то. Вздрагиваешь, испуганно озираешься по сторонам и замечаешь точно такую же тварь, какую только что уничтожил. Она лежит на полу под окном, похожая на сбрасывающую шкуру змею. Тебе удается мгновенно зацепить ее и выбросить вон вместе с граблями. Обернувшись, ты понимаешь, что все же потревожил сон жены и она вот-вот проснется. Но новая волна страха захлестывает тебя, потому что теперь ты видишь у нее на шее что-то отвратительное и смертельно опасное.

Правда, ты не можешь определить, что это такое, страх туманит сознание, ни с чем подобным тебе не приходилось встречаться. Оно немного похоже на летучую мышь, мирно спящую в ложбинке под шеей твоей жены. И кажется, у него действительно есть короткие жесткие крылья. Ты видишь — нет, не глазами, а каким-то внутренним зрением, — как оно разрастается и вспыхивает ярким пламенем тупой, неприкрыто враждебной силы, жаждущей уничтожить тебя, и ты отворачиваешься, ослепленный этой мощью.

Это гораздо хуже той твари, что ты выбросил из дома. Ты собирался сражаться за жену, но теперь скован суеверным ужасом. У тебя едва хватает духу повернуть голову и снова взглянуть на врага. Дьявольское сияние над головой жены размывает черты ее лица, старается уничтожить твою любовь к ней. Но ты не отводишь взгляда, хотя тебе мучительно больно видеть эту тварь, устроившуюся, словно у себя дома.

Ярость захлестывает тебя, и ты бросаешься на врага, но не можешь до него добраться. Огромная нечеловечески холодная мощь, способная раздавить тебя, словно комара, заключена в нем. Ты не должен кричать, ведь тварь тут же укусит жену, стоит той только проснуться. Однако твой сдавленный стон все-таки будит ее.

Твоя голова пылает огнем, глаза словно засыпаны песком, но ты продолжаешь борьбу. Ослепленный исходящей от твари силой, ты едва различаешь заплаканное лицо жены. То ли наконец прорвались скопившиеся за ночь слезы, то ли теперь она плачет от страха. Но едва лишь ты приближаешься к ней, она испуганно отшатывается. Ее вовсе не пугает сидящая на шее тварь, она боится тебя. Значит, зло уже завладело ею.

Ты все еще сопротивляешься, надеясь отвлечь на себя часть внимания злой силы, когда жена хватает стоящий возле кровати стакан с водой. Ты не успеваешь даже подумать, ничем он ей понадобился, как вдруг она выплескивает его содержимое прямо тебе в лицо. Только это оказывается не вода, а кислота.

Взвыв от невыносимой боли, ты бросаешься к зеркалу и пытаешься разглядеть, что у тебя с лицом. Но в это время им пороге появляется дровосек и смотрит на тебя с нескрываемой ненавистью и угрозой. И тут же, вместе со стыдом и отчаянием, воспоминания возвращаются к тебе. Ты и в самом деле заходил сегодня к соседу, чтобы попросить его жену побыть с твоей, пока ты будешь отсутствовать. А самого дровосека дома не застал, так что некому было отговорить тебя от рискованной затеи. И теперь ты понимаешь, почему не увидел себя в зеркале, почему там отражается только комната, дверь, в которую ты выбросил чеснок, и твоя рыдающая жена, судорожно вцепившаяся в распятие на шее. А в другой руке она держит пустой стакан из-под святой воды. Той самой, что ты принес домой, прежде чем отправиться в замок Дракулы, чтобы отомстить за смерть ее сестры.

МЭНЛИ УЭЙД ВЕЛЛМАН

С дьяволом не шутят 

Мэнли Уэйд Веллман (1903—1986) дважды награжден Всемирной премией фэнтези. Писатель родился в деревне Кампундонго в португальской Западной Африке, а жил в Соединенных Штатах, где до 1930 года работал репортером и оставил это занятие, чтобы стать профессиональным писателем.

Он был одним из самых плодовитых авторов дешевых журналов 30-х и 40-х годов, его лучшие рассказы выходили в сборниках «Кто боится дьявола?» («Who Fears the Devil?»), «Худшее впереди» («Worse Thing Waiting»), «Одинокое бдение» («Lonely Vigil») и «Такая глубокая долина» («The Valley So Low»). Он написал более семидесяти пяти книг во всех жанрах, в том числе хоррор, фэнтези, научная фантастика, детектив и приключения. На его счету более двухсот рассказов, комиксов и статей. 

Пока нацисты сметали европейские границы,

воины графа восхищались новым германским духом

патриотизма и дисциплины. Но когда армии Гитлера

начали вторжение в пределы его родины,

Дракула почувствовал, как в нем разгорается ненависть...

Знаете ли вы, что в эту ночь, едва часы

ударят полночь, все зло мира вырвется на

свободу? Знаете ли вы, куда и к чему

направляетесь?

Брэм Стокер

Балканская погода, даже весенняя, пришлась не по нраву генералу фон Грюнну, тяжеловесно откинувшемуся в кресле за пуленепробиваемым стеклом своего автомобиля. 4 Мая — англичане сказали бы — День святого Георгия, по имени святого, который не слишком-то им помогал. Кое-что эта дата означала и для Генриха Гиммлера, этот любимчик фюрера с безвольным подбородком наверняка проводит какой-нибудь обряд друидов в своем Шульцштафеле на Брокенбурге. Фон Грюннер при мысли о Гиммлере сморщил толстые губы и наклонился вперед, всматриваясь в ночь. Машина с охраной впереди, машина с охраной позади — все хорошо.

— Вперед, — буркнул он, обращаясь к своему ординарцу Кранцу, и тот нажал на газ. Машина двинулась, и передний автомобиль первым въехал на перевал Борго.

Фон Грюнн еще раз оглянулся на огоньки Бистрицы. Не так давно эта страна была Румынией. Теперь это Венгрия, а значит — Германия.

Что там сказал мэр Бистрицы, когда он потребовал предоставить не слишком удаленное место для штаб-квар-тиры? Замок на этом перевале пустой, только его и ждет? Болван лебезил, старался угодить. Фон Грюнн достал длинную сигарету. Молодой капитан Плесснер, сидевший рядом, тут же поднес зажигалку. Фон Грюнн сразу забыл о тощем и незаметном молодом адъютанте.

— Повторите, как там называется этот замок, — проворчал он и поморщился, услышав из уст Плесснера варварские звуки славянской речи. — Что это означает на человеческом языке?

— Замок черта, мне кажется, — почтительно ответил адъютант.

— Ах так... Говорят, Трансильвания кишит чертями. — Фон Грюнн выпустил клуб дыма. — Им придется с нами считаться, не то мы им покажем черта. — Он улыбнулся, поскольку обладал великим талантом радоваться собственным остротам. — А пока давайте называть замок по-немецки. Тойфельштосс — чертов замок.

— Конечно, — согласился Плесснер.

Они помолчали. Машина с могучим урчанием поднималась по горной дороге. Фон Грюнн погрузился в размышление об излюбленном предмете — о собственном будущем. Ему приказано расположить в неприметном месте командный пункт — для чего? Для похода на Россию? К Черному морю? Скоро все станет известно. В любом случае это его армия, значит, его поход и слава. Славы хватит на всех. Помнится, это сказал Вильгельм II в последнюю войну.

— Последняя война, — вслух заговорил он. — Я тогда был простым обер-лейтенантом. А фюрер — капралом. А вы, капитан?

— Ребенком.

— Вы помните?

— Ничего. — Плесснер осмелился задать вопрос: — Генерал фон Грюнн, вам не показалось странным, что в Бистрице нас так охотно направили в этот замок — в Тойфельштосс?

Фон Грюнн кивнул, словно большая злобная сова:

— Вы почуяли ловушку, nicht wahr?[4] Потому-то я и взял две машины охраны, проверенных телохранителей. На этот самый случай. Хотя и сомневаюсь, что кто-нибудь в Трансильвании решится расставлять ловушку мне — или любым нашим соотечественникам.

Машины замедлили ход. Генерал и капитан склонились вперед. Передняя машина въезжала в широкие крепостные ворота. На фоне россыпи звезд возвышался силуэт огромного черного здания с зубчатыми башнями.

— Кажется, мы на месте, — рискнул заметить капитан Плесснер.

— Хорошо. Пройдите к передней машине. Когда подъедут все, расставьте охрану.

Приказ исполнили без промедления. Шестнадцать бравых пехотинцев были вооружены винтовками, гранатами и автоматами. Фон Грюнн вышел в холодную ночь, и ординарец Кранц принялся выгружать багаж.

— Естественная крепость, удаленная и удобная для любой обороны, кроме атаки авиации, — объявил генерал, разглядывая в монокль верхние укрепления. — Проведем подробный осмотр. Unteroffizer![5] — гаркнул он, и начальник охраны вытянулся перед ним по стойке «смирно». — Шестеро будут сопровождать меня внутрь. Остальных разместите во дворе, распределите вахты на всю ночь. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — отрывисто откликнулся унтер-офицер.

Фон Грюнн улыбнулся, глядя, как подчиненный бросился исполнять приказание. Даже для закаленных солдат ночлег под открытым небом не особенно приятен. Тем лучше: фон Грюнн считал, что солдат надо держать в черном теле, а его эскорт основательно размяк со времени войны во Фландрии.

Он направился к подобию вестибюля из массивного грубого камня, выдающегося из стены замка. Там уже стоял Плесснер, разглядывая обитую железом толстую дверь.

— Заперто, herr General[6], — доложил он. — Ни кнопки, ни замка, ни звонка, ни дверного молотка...

Он не договорил, потому что дверь со скрипом отворилась внутрь, и из-за нее хлынул желтый свет.

На пороге стоял человек в черном, высокий, как сам ajн Грюнн, но более худой, чем даже Плесснер. Бледное острое лицо и блестящие глаза обратились к ним в свете серебряной масляной лампы без стекол.

— Добро пожаловать, генерал фон Грюнн, — произнес державший лампу. — Вас ожидали.

Он хорошо говорил по-немецки и держался почтительно. Широкая ладонь фон Грюнна нырнула в карман плаща, где всегда лежал большой автоматический пистолет.

— Кто предупредил вас о нашем приезде? — резко спросил генерал.

Луч лампы отскочил голубоватыми искрами от гладких и редких черных волос, когда тощий мужчина склонился в поклоне:

— Кто мог бы не узнать генерала фон Грюнна или усомниться, что он выберет это вместительное, скрытно расположенное строение под новую штаб-квартиру?

Должно быть, тот услужливый осел, мэр Бистрицы, послал этого парня вперед, чтобы подготовить помещение... Но едва фон Грюнн успел додумать эту мысль, человек выдал другую версию:

— Я занимаю этот замок — уже много лет. Ваш приезд -- честь для нас. Генерал войдет?

Он отступил назад. Плесснер вошел первым, за ним фон Грюнн. В вестибюле было тепло.

— Сюда, ваше превосходительство, — сказал человек с лампой (про себя фон Грюнн решил называть его дворецким).

Он провел их по каменному полу коридора. За генералом грозно топала его охрана. Поднявшись по широкой винтовой лестнице, они попали в торжественный зал, где горел камин и стол был накрыт к ужину.

Все это выглядело очень заманчиво, но фон Грюнн не был бы самим собой, если бы признал это. Он просто кивнул и позволил капитану Плесснеру снять с него плащ. Тем временем дворецкий показывал навьюченному багажом Кранцу вход в восьмиугольную спальню.

— Возьмите этих шестерых, — обратился фон Грюнн к Плесснеру, указывая на солдат сопровождения, — и обойдите замок. Составьте план каждого этажа. Вернитесь и доложите. Хайль Гитлер.

— Хайль Гитлер.

Плесснер увел солдат. Фон Грюнн повернулся широкой спиной к огню. Кранц хлопотал в спальне, раскладывая вещи. Дворецкий вернулся.

— Позволит ли herr General услужить ему? — шелковым голосом вопросил он.

Фон Грюнн оглядел стол и едва удержался, чтобы не облизнуть толстые губы. Там были большие ломти ростбифа, куропатка, сыр, салат и бутыли вина — сам Кранц не мог бы угодить ему лучше. Фон Грюнн уже направился к столу, но спохватился. Здесь Трансильвания. Туземцы, при всей наружной угодливости, боятся солдат Рейха и ненавидят их. Не отравлены ли все эти лакомства?

— Уберите все, — сурово приказал он. — У меня своя провизия. Свой ужин можете съесть сами.

Новый поклон.

— Herr General слишком добр, но я ужинаю в полночь — ее не долго ждать. Сейчас я все уберу. Ваш человек доставит то, что вам по вкусу.

Он принялся убирать тарелки. Наблюдая, как он склоняется над столом, фон Грюнн отметил, что вряд ли видел у кого-либо такие узкие плечи — сутулые, как загривок гиены, намекающие на затаенную и готовую развернуться силу. Фон Грюнну пришлось напомнить себе, что он не нервничает и не боится. Дворецкий — чужак, представитель какого-то славянского племени. Фон Грюнну надлежало презирать ему подобных.

— А теперь, — сказал он, когда все было убрано, — идите в спальню и скажите моему ординарцу... — Он осекся. — Что это?

— Волки, — тихо прозвучало в ответ. — Они говорят с полной луной.

— Волки?

Генерал заинтересовался. Он был заядлым охотником: то есть загонял и убивач животных почти с таким же удовольствием, как людей. Отдыхая в гостях у Германа Геринга, он застрелил двух очень дорогих диких быков и мечтал о дне, когда фюрер пригласит его в Шварцвальд на кабанью охоту.

— Их здесь много? — спросил он. — Судя по голосам, много. Не будь они так далеко...

— Они подойдут ближе, — ответил его собеседник, и в самом деле вой прозвучал громче и отчетливей. — Но вы что-то приказали, генерал?

— А, да! — Фон Грюнн вспомнил, что он голоден. — Пусть мой человек принесет ужин из привезенной с собой провизии.

Поклон, и стройная черная фигура бесшумно скрылась в спальне. Фон Грюнн пересек комнату и сел в кресло у стола. Дворецкий возвратился и встал за его плечом:

— Извиняюсь. Ваш ординарец помогал мне принести еду из кухни. Он не вернулся, поэтому я позволю себе вам услужить.

В руках у него был поднос. На подносе деликатесы из запасов фон Грюнна: ломтики копченой индюшатины, хлеб с маслом, консервированные фрукты, бутылка пива. Если он сам все расставлял, у него была отличная возможность...

Фон Грюнн оскалился и вынул из глаза монокль. Опасение яда вновь шевельнулось в нем, и он не без труда заставил себя пренебречь им. Он будет есть и пить, презирая страх.

Яд не яд, еда была превосходной, а дворецкий оказался отличным официантом. Попивая пиво, генерал снисходительно спросил:

— Вы опытный слуга?

Бледное острое лицо склонилось к плечу, отрицая.

— Я служу очень немногим гостям. Последний раз, очень давно — Джонатану Харкеру из Англии.

Фон Грюнн выбросил из головы воспоминания об этом непокорном острове и завершил трапезу. Поднялся и огляделся. Волки снова завыли — с разных сторон и совсем рядом с замком.

— Кажется, меня бросили, — угрюмо сказал он. — Капитан задерживается, ординарец задерживается. Никто не явился с рапортом. — Он шагнул к двери и распахнул ее. — Плесснер! Капитан Плесснер.

Нет ответа.

— He проводить ли вас к нему? — мягко спросил дворецкий. Он снова стоял прямо за плечом.

Фон Грюнн сильно вздрогнул и обернулся как ужаленный.

Глаза дворецкого оказались на одном уровне с его глазами и совсем близко. Фон Грюнн впервые заметил в них зеленый свет. К тому же дворецкий улыбался, и фон Грюнн увидел его зубы: белые, редкие, острые.

Словно в ответ на его мысли взвыли звери за стеной. Вой оглушал. Фон Грюнну показалось, что воют сотни глоток. Потом, словно отвечая им, громко и испуганно прозвучала команда унтер-офицера.

И выстрел. Несколько выстрелов.

Солдаты, которых он оставил ночевать во дворе, в кого-то стреляли.

Фон Грюнн с тяжеловесной поспешностью выскочил из комнаты, сбежал по лестнице. Еще в коридоре он услышал новые выстрелы и новые крики, а в ответ дикое, рвущее слух рычание, вой и шум жестокой свалки. Фон Грюнн добрался до двери, через которую входил в замок. Что-то шевельнулось в темноте у самых его ног.

Запрокинутое меловое лицо — лицо капитана Плесснера. Дрожащая рука протянулась к сапогу генерала.

— Там, в темных залах, — выдохнул он. — Они — дьяволы... голодные... они добрались до нас, до меня... я выполз сюда...

Плесснер обмяк. За спиной фон Грюнна вспыхнул свет, и он рассмотрел откинутую на каменный пол голову капитана. Тонкая шея была разорвана сбоку, но кровь не текла. Потому что в теле капитана Плесснера не осталось крови.

Снаружи повисла тишина. Перешагнув через тело Плесснера, генерал распахнул дверь.

Двор замка был полон кормившихся волков. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что служит им пищей. В ответ на застывший взгляд фон Грюнна один из зверей поднял голову и взглянул ему в глаза. Он увидел множество горящих зеленью глаз, множество ухмыляющихся пастей с острыми зубами — таких же, как у дворецкого.

Он захлопнул дверь и привалился к ней спиной, задыхаясь.

— Сожалею, генерал, — услышал он тихий насмешливый голос. — Сожалею — мои слуги внутри и снаружи поторопились. Волков и вампиров трудно удержать. Как-никак настала полночь — самое наше время.

— Что за бред вы несете? — ахнул фон Грюнн, чувствуя, как отвисла у него челюсть.

— Это не бред. Это простая истина. Внутри моего замка — вампиры, снаружи — волки, мои последователи и друзья.

Фон Грюнн потянулся за оружием. Его плащ остался наверху, с пистолетом в кармане.

— Кто вы? — взвизгнул он.

— Я — граф Дракула Трансильванский, — ответил тощий человек в черной одежде.

И аккуратно поставил лампу, прежде чем шагнуть вперед.

НЭНСИ КИЛПАТРИК

Порнорама

Нэнси Килпатрик была финалистом премии Брэма Стокера и премии «Аврора», а также была удостоена канадской премии Артура Эллиса за лучший фантастический рассказ.

Килпатрик родилась в Филадельфии, штат Пенсильвания, живет в Монреале, в Канаде. Среди ее работ — серия эротических вариаций на традиционные темы жанра ужасов «Темные желания» (выходили под псевдонимом Амаранта Найт) и романы о вампирах «Дитя ночи», «Присмертие», «Как мертвец». Последний из них написан в соавторстве с Доном Бассингтвейтом. Рассказы Нэнси Килпатрик появлялись во многих журналах и антологиях, как авторских, например «Секс для одинокого вампира» и «Вампирские истории Нэнси Килпатрик», так и сборных. В антологию «Эндорфины» воити сразу две ее повести. Кроме того, она была редактором таких антологий, как «Любовь с острыми зубками», «Неземная плоть» и «Ласка смерти».

«С Бетти Пейдж и Ирвингом Клоу так все и было, — комментирует автор представленный здесь рассказ. — За минусом Дракулы».

Разбогатевший Дракула решает наконец сменить

родные горы на Новый Свет. Но устоит ли он

перед чарами сексапильной актрисы, чья работа —

сводить мужчин с ума?

Высоченные каблуки длинноногой красотки отбивали дробь. Из всех кинодив такого сорта одна она, с изящной и приятно округлой фигурой, в темном белье и с тугими завитками черных как смоль волос, умела танцевать, удерживаясь на носочках. Она раскачивалась с игривой грацией, вдруг согревшей его мертвые кости.

Подумать только, человечество менялось! Вот уже пять столетий он блуждал по земле, каждую ночь пил из вен жалких смертных. Вместе с кровью он вбирал их мысли, надежды, мечты. Все они были такими мелкими, как букашки, так что он, разочарованный, привык считать людей всего-навсего запасниками крови. И вот теперь жизнь мелькнула в одной из них!

Влад перемотал пленку и в десятый раз пересмотрел монохромную сцену. «Варьете» он любил больше других картин. Там играли Лили Сен-Сир и гораздо более интересная ему мисс Бетти Пейдж — чудо, фея ночных грез — для тех, кто спит ночью. Красивая — бесспорно, а главное, свободная в своем эротизме. Когда он был молод, женщины ненавидели его или молча терпели. Поначалу, когда живая кровь еще клокотала у него в сердце, когда он бился с турками, когда вел войска против захватчиков — за родину, против единоплеменников — за власть, ему нужны были покорные девицы. Жизнь тогда была сурова, что доказала, между прочим, его личная кончина. Сражаться еще и в спальне? Бессмертие оказалось куда тише, спокойнее, но расселение человечества по планете его беспокоило. Его выбросило на обочину, жизни. Одного. Преследуя безмозглую дичь в лабиринтах городов Европы и Америки, он не встречал симпатии и понимания среди живых, и глухие столетия, громоздясь одно на другое, едва не заглушили его последние желания... Мировая перемена выхолостила Влада. Безликий, скучный мир умножался на вечность, и он знал, кого винить: людей. Современные были подлее крестьян. Хуже мокриц в могилах. Эти болтуны опошляли его проклятие, как свои собственные судьбишки. Именно гак. Они не боялись его и не бросались вперед, чтобы его уничтожить, — те времена прошли, — но и не любили. Он терял интерес к этим болванам, едва начав их пить.

И это было невыносимо! Он, в конце концов, Влад Пронзатель! Князь Трансильвании! Повелитель живых мертвецов! Владыка полуночи! И ему не годились посредственности. Ему была нужна любовь.

Темноволосая красавица, так похожая на его вторую жену, баловалась с объективом. Казалось, она смотрела прямо на него, дразнила смелым взглядом, бросала вызов, на который ему хотелось откликнуться. Вторая слегка ее шлепнула. Он-то не остановился бы на полпути! Но даже легкое наказание взволновало его. Последние десять лет и вправду были переломными, не похожими ни на что. Конечно, ему попадали в руки парижские открытки и робкие киноленты о временах королевы Виктории, и он много раз встречался с вампирессами, гуляя по городам. Но за последние столетия он не сталкивался с таким огнем, напором, такой откровенной чувственностью в безупречно свежем теле.

Под боком у Влада лежала груда журналов и кассет с бобинами, все с мисс Пейдж: журналы для подростков с картинками на грани, «Парад рисованных моделей» (номер 53), календари, «Плейбой» за январь 1955 года — на развороте, разумеется, Бетти, снимок Банни Йегера...

Да, Банни Йегер. Влад с болью припомнил события прошлого года. Тогда он не сразу нашел Бетти, но найдя, сразу начал действовать. Он разузнал, что мисс Пейдж отправилась во Флориду, на съемки Йегера. После нескольких трудных ночных переездов поезд привез Влада в Майами, но Бетти там уже не оказалось: она выехала раньше тем же днем в Рурал-Африку, местечко для туристов в семидесяти милях к северу от города, и еще не вернулась.

Ругаясь про себя, он обогнул здание и подкрался к окошку на задней стене, где жалюзи были не плотно закрыты и позволяли подглядывать. Он смотрел, как она переодевается ко сну. Влад затаил дыхание — красота, как удар, потрясла его. Неземная прелесть, как будто ангел сорвался с небес через прореху в облаках, а там и не знают, чего лишились. Его ногти впились в москитную сетку. Она повернулась в сладком ужасе, и он вдруг понял, что натворил.

Влад приготовился к телепатии: как только она подойдет, надо заставить ее открыть раму и впустить его. Он сорвал сетку для верности и увидел, как Бетги, подхватив что-то прикрыться, бежит к окну. Он ждал, пока откроются жалюзи.

— Две секунды, чтобы отойти от окна, а то мозги вышибу!

Какой голосище, к тому же у нее оказался пистолет! Пуль он не боялся, а вот шум привлек бы ненужное внимание. Он встряхнул наваждение и отступил — до следующей ночи, когда он вернется, подстережет ее вне дома, усыпит волю и подчинит себе.

Но наутро ее уже не было. Оказалось, что съемка закончена и мисс Пейдж вернулась в Нью-Йорк, Влад был безутешен. Осрамился, как прыщавый юнец! Это не укладывалось в голове. Ему ничего не, оставалось, как вернуться в Нью-Йорк и начать строить планы заново.

«Варьете» докрутился до конца, конец пленки соскочил с бобины. Этот фильм нравился ему больше всех, но другие тоже годились, особенно те, где девочки шлепали друг друга по попкам. Был также сюжет, где мисс Пейдж привязывала подружку к дубу. В общем, талантов ей было не занимать. Она подчиняла и подчинялась, и это приводило Влада в восторг. Дыба тоже была хороша: другая девица привязала мисс Пейдж ремнями к столу — бедра широко раздвинуты — и вздернула голосящую Бетти над полом. Четыреста лет Влад соблазнял утомительных смертных, и донжуанские повторы притупили либидо, как смерть еще раньше остановила сердце. Но в этот миг, в этом городе с названием Нью-Йорк, он едва не вернулся к жизни. Если бы у Влада оставались слезы, он плакал бы от радости.

Посмотрев в окно, он узнал свежесть ранней ночи. Он был снова молод, его опять вело что-то, кроме жажды. Этот город — центр вселенной, начало, образно выражаясь, нового дня. И он был полон людей. В крови Влад нужды не испытывал, только найти Бетти Пейдж оказалось непросто. Она была знаменита, всегда занята, всегда в компании. За два года ни одна его попытка приблизиться к ней не привела к успеху. И хотя в его распоряжении была вечность, время на этот раз гнало Влада, и жизнь звала его, как не звала уже века.

Он остановил проектор, взял трость и отправился за мисс Бетти Пейдж.

Недавно ему удалось заполучить адрес киностудии Ирвинга Клоу, место оказалось в двух шагах, в здании склада. По слухам, Клоу работал над «Порнорамой», и Влад торопился, чтобы успеть на съемки.

По дороге он зашел в киоск полистать журнал с картинками ее очередного фильма «Голорамы». Мисс Пейдж демонстрировала там все свои прелести. Что за времена! Абсолютная прозрачность. Он почувствовал, что в каком-то смысле вернулся домой, описав полный круг. Наконец-то общество раскрывалось, как незажившая рана, и сок жизни тек, только подставляй ладони! В центре всего — она, женщина, вызывавшая у него приступы вампирской нежности — желание укусить.

— Ничего штучка, да? Зацепи вон эту, браток.

Похожий на крысу продавец мотнул головой на календарь, прибитый к задней стенке.

Мисс Пейдж на пляже, в сиянии солнца — как Владу хотелось быть с ней среди бела дня! — и в микроскопическом бикини. И эта ее лукавая улыбка, и легкое тело с намеком в контуре бедер...

— Будешь брать?

Он дернулся к мелкой сошке. Один взгляд в крысиные глазки — и жалкая тварь поджалась, бормоча:

— Берите так, мистер.

Влад швырнул в него календарем. Ему не нужна была мечта на бумаге. К рассвету он получит ее живую плоть и кровь.

Павильон Клоу прятался среди консервных заводов и оптовых хранилищ торговой зоны. Влад бывал здесь не раз в поисках Бетти. Но каждый раз ему не везло: то ее не было в тот момент, то она появлялась в стайке друзей. В начале съемок «Порнорамы» Влад кружил вокруг здания каждую ночь, но и тогда ему не удавалось застать ее одну. Но сегодня он своего добьется. Этой ночью он войдет в склад, в киностудию, а потом к ней.

Он подождал, пока кто-нибудь подойдет к зданию, и, как только входная дверь начала открываться, был уже у порога. Он окликнул человека.

Парень из доставки с большой упаковкой сэндвичей повернулся. На веснушчатом лице хлопали глаза. Владу недолго пришлось внушать ему нужные слова. Он промямлил:

— Заходите, само собой.

Внутри склад оказался настоящим лабиринтом. На дверях висели таблички: «Кексы Фридмана», «Пуговка к пуговке», «Королевский консервант»... Он исходил вдоль и поперек двадцать этажей, пропуская одни двери, за которыми киностудии явно быть не могло, прижимаясь ухом к другим. Наконец он услышал голоса:

— Расслабься, цыпа, улыбнись, как ты умеешь. Все выйдет классно.

Щелкнуло нечто вроде затвора камеры.

Он должен был войти — или броситься под солнце. Влад постучал. «Черт!» — сказали внутри.

Дверь приоткрылась, выглянул человек среднего роста, с темными усами и пытливыми глазами в красных прожилках от ночных бдений:

— Чего хотим?

— Мне нужна Бетти Пейдж, — сказал Влад.

— Она много кому нужна, — сказал красноглазый. — Чего надо-то?

Влад быстро выдавил из него приглашение.

За дверью он увидел киностудию, вернее, то, что от нее осталось. Зал был практически пуст. У входа громоздились ящики. Штативы сдвинули к стенам, камеры и кассеты собрали в стадце. Кроме открывшего дверь, здесь была только женщина средних лет.

— Ирвинг, это кто? — осведомилась она.

Ирвинг тряхнул головой, как будто просыпаясь.

— Эй, ты федерал? Да ну. Не похож, — сказал Ирвинг.

-— Мне нужна мисс Пейдж. Где я могу ее найти? — спросил Влад.

— Бог ее знает. Она улетела на прошлой неделе, с остальными. Как только на нас наехали.

— Говори толком! — потребовал Влад. Злость смешалась в нем со страхом.

— Палата представителей. Ну, власти? Ты что, газеты не читаешь?

Женщина вклинилась в разговор:

— Это их Комитет по антиамериканской деятельности! Они считают, что мы снимаем грязь, и это, типа, не по-американски.

...Влад что-то спрашивал и уточнял, но пятьсот лет жизни дают известный опыт. Он все понял.

— Ну, значит, нас закрыли, — объяснял мужчина. — Осталось только это. Одна пленка.

Он указал на кассету, Влад повертел ее в руках. «Порнорама». Последний привет от Бетти Пейдж. Он прижал кассету к своему холодному, как камень, сердцу и направился к двери.

— Эй! Это нельзя брать! — крикнул мужчина. Один-единственный взгляд князя тьмы, взгляд не гипнотический, а полный такой боли, какую смертному не вынести, — один взгляд, и голос Ирвинга Клоу упал. Он прошептал, не из страха, а из сочувствия:

— Ладно. У меня есть негатив, и у Фридмана тоже. Тебе она нужнее.

Влад вышел с пленкой в руке. 

 НЭНСИ ХОЛДЕР

Помешанный на крови

Нэнси Холдер — четырехкратный лауреат премии Брэма Стокера, присуждаемой Ассоциацией писателей хоррора. Ее перу принадлежат пятнадцать романов, вышедших как под ее настоящим именем, так и под различными псевдонимами. Среди них — триллep «Черновой монтаж» («Rough Cut»), новеллизация «Горец: Мера человека» («Highlander: Measure of a Man»), романы ужасов «Мертвец в воде» («Dead in the Water»), «Занимаясь любовью» («Making Love») и «Ведьминский свет» («Witch Light») (два последних — в сотрудничестве с Мелани Терн). Ее рассказы были опубликованы во многих журналах и антологиях.

Ману Скривнеру,

дорогому и уважаемому другу

В свингующих шестидесятых Дракула вновь ощутил себя

молодым. Будучи прирожденным лидером, он обрел себя

в окружении молодежи, считавшей его таинственной

и могущественной личностью...

Капитан Блад. Человек—летучая мышь. Он жил в замке посреди пустыни Боррего — настоящем, построенном Для проживания, а не для съемок. Замок находился восточнее Сан-Диего, республиканского оплота американского военно-промышленного комплекса, и к северу от границы с Мексикой, где можно купить марихуану по пять баксов за пакетик. Другой его замок, расположенный в скалах Шотландии, фигурировал в каком-то фильме с Джоном Кэррадайном, который некоторые сочли еще более наркоманским, чем слух о том, что постоянный владелец замка действительно является вампиром.

Кровь была его капризом. Не удивляйтесь, шутники, ведь если вы отправитесь через опаленную солнцем холмистую пустыню к этому (надо же!) Театру-на-столовой-горе, то вам необходимо иметь ресурсы: внутренние (например, мозги) и внешние (например, глаза и уши) — в общем, те, которые обыватель обычно не использует или просто не имеет. Итак, вы были наблюдательны, собрали все воедино и в целом поняли ситуацию.

Вы предприняли поход к замку — Большое Кровавое Путешествие, сокращенно БКП, — довольно правильно выбрав направление, чтобы вести машину, и слегка под кайфом, чтобы разрядить обстановку, отстукивая пальцами по приборной панели в такт аритмичным сокращениям своей сонной артерии и той большой мышцы, которая работает насосом во всей этой системе. Вы и ваши развеселые компании не могли не слышать такие истории на автозаправочных станциях, где вы отливали, и в барах, где вы жадно пили что угодно, но всегда самое дешевое («Мы не обслуживаем хиппи»; «Точно, чувак, мы не помогаем им»). Буржуазия, крестящаяся, как растерянные статисты, и копы, предостерегающие вас от вояжа с мордобоем и грязным роком. Возвращайтесь, возвращайтесь, поворачивайте назад, глупые детишки, он ведь самый настоящий чертов кровосос.

Это москиты, малыш. Все это одна большая мандала. Он был честным, он любил пить человеческую кровь, и если ты вдруг прикинешься, что не замечаешь его прихода, и не выставишь его за порог, то потом это будут твои проблемы, а не его.

Влад Дракула не мог сказать, заворожен ли он нелепыми танцами контркультуры, или же они ему приелись. В пятидесятых — время Керуака и битников, бонго и увлечения Италией — он со своими слугами и невестами сбежал из Сан-Франциско и нашел убежище в пустыне. В Сан-Франциско было слишком много испытующих взглядов и вопросов. А потом еще одна женщина, которую он не раз развлекал, стала писать стихи и читать их в кафе: «Он мой исхусАтель, папочка, он заставляет меня истекать красными струйками».

Опознанный таким образом, он сбежал.

Часть зимы он провел в пустыне, скучая по прохладе и дождям Сан-Франциско, холоду и снегу Европы. Он жил, не будучи обнаруженным, и наслаждался своей ностальгией гак, как это могут делать лишь те, кто очень стар. Они могут находить удовольствие в возвышенных и утонченных эмоциях, менее сильных, чем горе или отчаяние, — в бледной акварели тоски, ностальгии и сожаления. Правда, для него это была игра, из которой он мог выйти по собственному желанию в любой момент.

Потом стали приходить дети, похожие на эльфийских подменышей, с их психоделией и чрезмерностью, которые напомнили ему его самые давние былые времена. Те дни великолепия и драматичности его трансильванского двора, ванны с кровью, девственницы и утехи неимоверной роскоши. Так или иначе, одно смущенное дитя цветов случайно наткнулось на его замок, потом еще одно, и еще, и так до тех пор, пока замок не стал местом паломничества.

Слуги умоляли его уехать или хотя бы приостановить поток бездумных смертных. Но он вскоре обнаружил, что ему нравятся маленькие хиппи, и не столько из-за сомнительности их компании, сколько из-за того, что они искали его. Они дурачились и кружились, чтобы развлечь его, пировали на его банкетах, писали ужасные, перегруженные деталями стихи, которые любили декламировать ему после обеда, и потихоньку подбивали друг друга на то, чтобы подставить шею под его клыки, хотя он сам никогда их об этом не просил. Существовал он или же нет? Он никогда не обнаруживал себя, имея в распоряжении личного помощника и давая указания своим невестам и слугам на то, что и как надо сделать.

Постепенно он стал доверять своим поклонникам так же, как когда-то своим цыганам. Они оказались бы достойны этого доверия, если бы не их домыслы о Дворе Алого Короля. Его самые пылкие поклонники были слабыми, бестолковыми и поэтому неопасными.

Из-за этой их безобидности Дракула пожалел их. В своих расшитых бисером костюмах, с волосами, растрепанными, как у баньши, они вертелись, кружились и принимали вычурные позы. Чувак, это так... это настолько! Он заинтересовался, на самом ли деле они более управляемы и наблюдательны, чем их товарищи из средних слоев общества, которые носили стрижки под битлов и оставались дома с родителями. Каждое действие, каждое высказывание, каждая мысль этих маленьких неухоженных бездельников тщательно изучались, анализировались и сравнивались с непостижимым стандартом интеллектуального совершенства, которым они не обладали, и судьбоносным счастливым случаем, которого не было:

Я сказал «красный», и Капитан вошел в комнату!

Bay, круто! Зацепи! Ты только что сказал мне это, и он вышел из комнаты!

Он жалел о том, что не было такой вещи, как кармическая предрасположенность к прозрению. Она сделала бы по долгую жизнь более интересной. И так же, как сотни тысяч живущих в то время, он прибегнул к наркотикам. Дети натащили с собой невероятное количество разнообразнейшей наркоты: гашиш, марихуану, тайские палочки, мескалин, грибы, таблетки всех форм и размеров. Они глотали таблетки, как витамины; они курили марихуану и гашиш, как сигареты, а все остальное они готовили с маслом и медом и грызли, как восточные сладости.

Но ничто из этого не действовало на Дракулу. Он перепробовал все: курил, глотал таблетки, вводил наркотики в вены, даже пил кровь детей, бывших под кайфом или в отключке от наркотиков. Ничто не срабатывало.

И они не могли объяснить ему, на что это похоже. Обычно они лежали на холодном полу замка в том же рассеянном бредовом состоянии, которым сопровождались его приемы пищи, водя руками в воздухе и декламируя слова песен. Подобные трансформации, не приносившие никаких результатов, кроме увеличивающейся потребности в безделье, казались ему ужасающей расточительностью, в то время как он сам с его сверхъестественной продолжительностью жизни и реальной связью с мифами о его расе обладал сознанием, достойным расширения, и не мог осуществить этого.

Он продолжал надеяться, что один из них постепенно выделится из толпы, подобно тому как сливки поднимаются на поверхность молока, кто-то, с кем он сможет говорить и проводить исследования, и этот человек раскроет ему секреты наркоманской вселенной. Он продолжал поощрять их паломничества в свой замок, терпеть их шушуканье и то, что они вмешивались в его частную жизнь. (Существовал он или же нет? Как странно, люди так наивны!) Юноши изъявляли желание вступить в связь с его невестами, а девушки — с ним самим. Это было вполне нормальным, и он участвовал в их беспорядочных связях. Груди, и бедра, и половые органы, так много переплетающейся плоти, наливающейся алой кровью, это было классно, как они говорили.

Но по прошествии некоторого времени стало ясно, что это была серия повторяющихся действий, причем повторяющихся бесконечно. Среди них не было ни одного, кого бы он мог рассматривать как возможного кандидата для Изменения, хотя он не Изменял никого уже почти сто лет. Дети-хиппи стали его утомлять, и он рассматривал их всех, скорее, как возможных кандидатов для сажания на кол. Но о таком поступке обязательно узнали бы за пределами замка, и за этим последовало бы строгое наказание. Американские власти были столь же репрессивными и диктаторскими, как и он когда-то. Они не мучили своих жертв физически. Вместо этого они сообщали прессе лживые факты о них и бросали их в тюрьмы по сфабрикованным обвинениям. Если бы он обладал такими же средствами массовой информации в свое время в Карпатах, то делал бы то же самое. Это, безусловно, было эффективным.

Он вернулся к своим старым тайным привычкам. Холодными ночами в пустыне он пикировал на койотов и кроликов или взмывал ввысь и разрывал в клочья сов. Но для столь подавленного и апатичного существа, каким он стал, даже атавистическая радость охоты оказалась приглушенной и мимолетной.

Однажды его помощник Александр явился к нему с отличной новостью: в их замок планирует нанести визит доктор Тимоти Лири. Знаменитый доктор Лири, основатель целого движения достижения гармонии и ловли кайфа, употребления ЛСД и исследования иной реальности.

В тот момент Дракула не был в курсе, что доктор Лири только что сбежал из тюрьмы Сан-Луис-Обиспо — города на побережье. Он вообще не знал того, что доктор Лири был в тюрьме. Но весть о его скором прибытии разносилась по замку, как эхо от пронзительного волчьего воя.

Тим Лири, доктор Лири. Имя этого человека было мантрой для детей-хиппи. Невзирая на беспокойство по поводу местных властей, капитан Блад тихо посмеивался над собственной ревностью в ожидании прибытия гостя. Он привык быть в центре внимания. Но возможно, легенда не должна пытаться соперничать с символом.

Он лишь надеялся, что визит доктора Лири в его замок будет дождем в пустыне.

Он ждал этого визита, как школьница, делая запасы угощения: хиппи могли довольствоваться коричневым рисом и супом мисо, но один аристократ должен принимать другого соответствующим образом. Он просмотрел свой гардероб — пиджак с бахромой и яркая футболка хиппи? Черный свитер с высоким горлом и пиджак спортивного покроя? Он следил за приготовлениями в замке — уборкой комнат, стиркой и глажкой белья, — пока однажды вечером, после захода солнца, Александр не постучал в дверь святая святых Дракулы и не объявил: «Прибыли!»

Дракула наконец-то выбрал пиджак-«неру» и черные брюки — он был взрослым человеком, а не каким-то хиппи — и, затаив дыхание, неторопливо спустился по лестнице. Его небьющееся сердце вроде как даже шевельнулось.

Лири подошел к нему и взял руки Дракулы в свои. Дракула взглянул в большие глубокие глаза и понял, что наконец нашел своего смертного двойника — человека, который жил долго и имеет большой жизненный опыт. Обнадеженный, Дракула обнял его.

«Ах», — выдохнула контркультурная толпа, бездельничающая в большом зале. Похожая на пещеру комната была наполнена дымом марихуаны, гвоздичных сигарет, терпкого красного вина и пота. Закваска для секса.

«Добро пожаловать», — сказал Дракула.

Лири подмигнул ему и представил свою жену. Дракула и изумлении разглядывал ее. Она была удивительно Красина. Его потянуло к ней резко и сильно, и, чтобы скрыть по, он ее проигнорировал.

«Прошу к столу», — добавил он и тут же показался себе старомодным и глупым, этакой киношной версией самого себя. Какой-то Лугоши-торчок, а не Влад Пронзатель, присутствие которого заставляло падать в обморок девушек и дрожать их отцов. В прошлые времена его расположение, как хвост кометы, означало или красивое сияние, или предвестие беды.

Как низко он пал в этом новом мире! И как стремительнo!

Слуги накрыли стол изысканными блюдами, которые дети хиппи поедали жадно, не умея насладиться их утонченностью, в то время как Лири говорил о движении к универсальной правде и внутреннем мире. Он раскрыл Дракуле секрет: многие видные психиатры Лос-Анджелеса использовали в своей практике ЛСД. Они давали ЛСД кинозвездам, таким как Кэри Грант и Джек Николсон. Кэри

Грант хотел снять фильм об ЛСД, но сделал это Отто Премингер. Он рассказывал о блистательных мыслителях: Томасе Манне, Олдосе Хаксли, — которые уехали в Лос-Анджелес, привлеченные царящей в нем свободой мысли. Когда он говорил, его жена слушала так, как будто прежде она не слышала ни слова об этом. Какая невероятная женщина! И какой занимательный мужчина! Дракула был безумно рад, что они к нему приехали.

Тем временем количество детей-цветов в его замке росло, как количество маков в тепличных условиях. В мини-вэнах и автобусах, караванами и бесчисленными группами отдельных дураков они прибывали, пересекая Великую Пустыню в своем БКП для того, чтобы сесть у ног великого и ужасного Лири.

Который говорил быстрее, чем летит пуля.

Который перескочил пропасть между ними одним прыжком.

«Если бы мы брали плату за вход, вы были бы богаты»,— сказал однажды Лири Дракуле, когда они вечером расслаблялись под панамскую красную марихуану. Розмари нигде не было видно, но несколько девиц-топлес потерянно слонялись неподалеку, очевидно желая стать невестами. Дракула лениво принимал их ласки, в общем-то, только для того, чтобы ощутить биение пульса под их кожей. Это было славной привычкой, такой, как, например, грызть ногти.

Его гораздо больше интересовало то, что пульсирует в мозгах Лири. Какие истории он рассказывал! В какие путешествия он отправлялся под наркотиками! Принимал пси-лоцибин в Танжере вместе с Уильямом С. Берроузом! Обсуждал с Алленом Гинзбергом политическую сторону употребления экстази. Спорил с Джеком Керуаком, который смотрел на него свысока. Жизнь Лири была одним большим экспериментом, меняющимся в зависимости от текущего момента. Дракула пришел к мысли, что воспринимает его как такую альтернативную Шахерезаду, смертного, который мог заставить его не спать всю ночь вплоть до восхода губительного солнца.

«Пойдем в джакузи», — однажды предложил Лири, сбрасывая одежду. Девушки тоже сняли все с себя.

Дракуле как-то раз сказали, что он никогда не сможет погрузиться в воду, но позже он обнаружил, что это не так. Джакузи почти согревало его холодную плоть. Итак, он, король нежити, тоже снял всю одежду и присоединился к Лири и молодым девушкам.

«Входная плата, — сказал Лири. — Было бы достаточно денег для того, чтобы снять фильм».

«Я аристократ, — ответил Дракула. — Существуют законы гостеприимства».

«Владимир, вам надо избавляться от вашего старомодного образа мышления». Девушки улыбались, но Лири игнорировал их, обращаясь только к Дракуле. Становилось ясно, что он был и будет верен своей жене. Дракула нашел это достойным уважения, но подобное поведение связывало ему руки. Он бы очень хотел принять меры в случае, если к ней кто-нибудь полезет с непристойными предложениями. Она была сногсшибательна.

После того как девушки устали и покинули их, Лири подался вперед и прошептал: «Укусите меня. Я хочу знать, на что это похоже».

«Вы что, и правда верите, что я вампир? — спросил Дракула. — А не всего лишь еще одна наркотическая галлюцинация?»

Лири выглядел удивленным. «Я верил в вас еще до того, как приехал сюда. А почему, вы думаете, я вообще приехал?»

Дракула на мгновение смутился. Он предполагал, что умудренный опытом Лири примет его за очередного гуру, харизматичного лидера, увлекшего за собой безродных и ищущих детей. Дракула хотел, чтобы в нем увидели еще что-то действительно интересное, помимо его сверхъестественности.

Но шло время, дни и недели, и постепенно становилось ясно, что его сверхъестественность была единственным интересным фактом для Лири. Лири прерывал размышления Дракулы независимо от того, были ли они наедине или перед толпой хиппующих детей ночи. Он вступал с ним в споры, которые умело выигрывал, ведь в памяти Дракулы не было фактов и цифр, касающихся жизни окружающего мира, — в отличие от начитанного и имеющего широкий кругозор доктора Лири.

Он, как хороший гуру, вдохнул новую жизнь в молодых, пришедших в замок хиппи. В процессе поиска высшего они становились радикально настроенными, а левые взгляды делали их циничными и несчастными.

Лири упрекал их, говоря: «Вы не сможете сделать что-то хорошее, пока не будете чувствовать себя хорошо». Это высказывание произвело сильное впечатление.

Целью стало быть счастливым, чувствовать себя хорошо, расти и учиться. И Дракула понял: гости его замка думают, что Лири может научить их этому.

Лири, а не он.

Они ели его еду, спали в его комнатах, амбарах и флигелях, слонялись в конюшнях, приставали к его слугам и все врет обсуждали, что Тим сказал, что Тим сделал и что Тим имел в виду. Они не заметили, как переступили границу: были гостями, а стали поселенцами; были посетителями, а стали обитателями. Они перестали прибираться за собой, потому что так делал Лири. Они больше не говорили «спасибо», потому что Лири так никогда не делал.

Но что хуже всего, они перестали бояться Дракулы. Существовал ли он, или его не было? Всем уже было все равно. Их умы теперь были заняты поразительными возможностями, которые предлагал им Лири, причем он делал это с таким обаянием и энтузиазмом, словно не замечал, что мечет бисер перед свиньями. По крайней мере, хозяин замка видел все это так.

Однажды к нему пришел Александр и, изящно поклонившись, сказал, что великий лорд должен восстановить свое положение и что его сиятельство граф должен сказать Лири, чтобы тот уезжал. Дракула пообещал сделать и то и другое.

Но это было трудно. В современном государстве он не имел власти и не мог заставить детей-хиппи что-то делать, и менее всего — уважать его за то, что он когда-то был более безжалостным, чем любой из вождей, которым они не доверяли. И он не хотел, чтобы Лири уезжал, потому что, несмотря на его лидерство, Лири оставался самым интересным человеком из всех, кого Дракула встречал в своей жизни.

«Я чувствую, у вас какой-то внутренний конфликт, — позволил себе заметить Лири однажды вечером в джакузи. — Не хотите поговорить об этом?»

Затем он предложил безумный план: в следующее полнолуние, когда силы ночи будут особенно могущественны, он, Лири, примет огромное количество ЛСД и других наркотиков, а потом установит контакт с Дракулой и сам укусит его.

«Ты будешь Изменен», — сказал ему Дракула.

Лири улыбнулся: «Ты тоже будешь Изменен».

В конечном итоге Лири уговорил Дракулу превратить его в вампира, пообещав ему наркотические галлюцинации. Все сводилось именно к этому, решил Дракула, изучив ситуацию со всех сторон. Стоило ли оно того? Он представил себе Лири, движущегося сквозь столетия, собирающего приверженцев, несущего слово. Не о вере в вампиров, конечно. Или он согласится молчать об этом, или Дракула откажет ему. Сменялись одна за другой фазы луны. Дракула наблюдал за небесным светилом, а жаждущий смерти Лири наблюдал за ним.

Наконец Дракула принял решение. Как бы он ни хотел получить в дар великое самосознание, он не должен делить свои способности с Лири. Этот человек был слишком силен. Его способность убеждать впечатляла. И если однажды они не сойдутся во мнениях, то окажется, что Дракула сам создал своего опаснейшего врага.

Он откладывал разговор с харизматичным смертным, надеясь, что Лири правильно поймет его молчание и сам откажется от этой затеи.

А затем Александр сообщил им, что скоро в замок нагрянет ФСБ. Они преследовали Лири, бежавшего от правосудия, с момента его побега из тюрьмы и теперь напали на его след.

Дракула был встревожен. Это было дурным предзнаменованием для помешанного на крови. Помешанного на крови все время.

Он обратился к беспрестанно извинявшемуся Лири.

«Лучшее, что вы можете сейчас сделать, — сказал ему Дракула, — это уехать как можно быстрее».

«Да», — согласился Лири, и Дракула вздохнул с облегчением. Он приказал слугам подготовить удивительный праздник в последнюю ночь пребывания среди них выдающегося человека. Розмари по такому случаю облачилась в потрясающее черное бархатное платье с украшениями из черных бусин — платье, которое могла бы носить мать Дракулы. Он желал Розмари сильнее, чем когда-либо, и очень сожалел о том, что она никогда не станет его.

Вино и шумное веселье, и, хотя никто не говорил детям-хиппи, что Лири уезжает, казалось, они догадываются. Некоторые даже собирали вещи, готовые следовать за ним, куда бы он ни отправился. Во время ужина Лири поднялся и попросил их остаться, отметив, что с таким количеством последователей ФБР обязательно найдет его. Ревнивому Дракуле хотелось, чтобы эти ученики уехали: так он избавился бы от ненужных овец в своем стаде.

«По последнему стаканчику?» — спросил Лири после великолепного ужина.

«Да», — согласился хозяин.

Дракула повел его в комнату в башне, где уже нагревалось джакузи. Они вошли, тяжело дыша от жары, и Лири налил два бокала темного густого венгерского вина из бутылки, стоявшей на полу. Он подал один бокал Дракуле — неправда, что вампиры не пьют вино, — и провозгласил тост.

«За невероятные возможности вечности», — произнес Лири, и Дракула ощутил слезы в своих глазах, слезы надежды на длительную дружбу с этим потрясающим человеком.

Они выпили. Над ними в окне светила полная луна. Дракула откинулся в джакузи, погрузившись в горячую воду, и обнаружил, что Розмари нежными руками массирует ему плечи. Он улыбнулся ей и закрыл глаза. Лири в это время о чем-то рассуждал: то ли о религии, которую он создал на основе ЛСД, то ли на какую-то другую тему. Мышцы Дракулы расслаблялись, сбрасывая вековое напряжение. Он глотнул еще вина, будучи не способным напиться, как это делают смертные.

Лири что-то все говорил своим мягким голосом: о переменах и оптимистичном взгляде на будущее, и о раскрытии психического потенциала, и о потребности вылететь из себя...

и измениться...

и Розмари дотронулась до морщинок над бровью Дракулы...

и измениться...

И следующим, что почувствовал Дракула, был внезапный острый укус в шею и высасывание крови. Он медленно открыл глаза и сказал: «Вы обманули меня». Он только не знал как.

Но все же за то время, пока из него сочилась кровь, комната растворилась и перед ним предстал невероятный, красочный лес. Прекраснейшие женщины улыбались ему улыбкой Богоматери с русских икон. Его мышцы, его вены. его артерии, его королевская кровь полностью пропали. Это было хорошо, это было, как они говорили, классно.

Он видел музыку своей родины — кроваво-красную, багряную, алую, пунцовую; он слышал цвета своей жизни — готические песнопения и григорианские псалмы, плач одиноких волков и мелодичные, неземные голоса своих невест. Мощный ураган голосов детей ночи. Смех летучих мышей; жалобный шепот грызунов.

Прекрасный, прекрасный голос; он звучал где-то в затылке, обещая ему полночь, одну, две, три, в глубине черных карпатских ночей. Великолепие, присущее этому голосу, было еще более блистательным, чем он помнил его когда-то. Он сам был невероятным чудом, и бесконечные возможности для выражения открывались ему.

«Я могу услышать свою душу, — прошептал он. — Так красиво».

Лири сказал: «Вы сделали это, Владимир. Вы под влиянием наркотика».

И Дракула тут же пришел в себя.

Свободный от галлюцинаций и видений, собранный и решительный. Его глаза распахнулись, и он произнес: «Ублюдок. Вон из моего дома. Предатель. Вор».

«Но, Влад...» — начал Лири.

Дракула бросился на него, оскалив зубы и готовясь к убийству, но Лири отлетел в безопасное место.

Отлетел.

Розмари выглядела испуганной и попятилась от них обоих.

«Я Изменился», — сказал Лири. Он открыл рот и продемонстрировал Дракуле зубы.

«Есть только один способ исправить это», — сказал Дракула, величественно поднимаясь из воды. Он король вампиров, и он не даст этому самозванцу прожить ни одной лишней минуты.

«Исправить?» — озадаченно спросил Лири.

«Ну да, идиот. — Дракула наступал на него, издевательски улыбаясь. Король Мира и Любви. Он понятия не имел, какую расправу учинит, будучи вампиром.

Лири попятился, наткнулся на бортик джакузи и стал медленно отходить назад: «Но подождите». Кажется, он начинал понимать, что совершил ужасный просчет.

И тут в башню ворвался Александр: «ФБР! Они перекрыли все выходы!»

Моментально все начали суетиться, толкаться и пробираться к выходам. Надев куртки, сжимая в руках паспорта и деньги, беглецы крались через темницу к свободной дальней части замка. Дети цветов, дразня представителей закона, были изобретательны.

Чета Лири, улетев, оказалась в безопасности.

Фэбээровцы, слишком тупые, чтобы понять, кем являлся Дракула, уехали после строгих предупреждений об ответственности за укрывательство преступников.

Дракула остался один, один со своей разношерстной толпой, и плакал, глядя на заходящую луну.

Спустя несколько лет, после того как цветы, фармакопея и потрепанные копии тибетской Книги мертвых осели в старых сундуках, стало известно, что Лири умер. Говорили, что его голова была отделена от тела и заморожена. И будто бы он сам попросил об этом, надеясь в будущем вернуться к жизни.

Когда Александр рассказал об этом Дракуле, капитан Блад рассмеялся. И никто не знал почему. Одни утверждали, потому что он вспоминал о Лири с нежностью. Другие — потому что он счел надежду Лири на продолжение жизни в виде головы без тела очень забавной. А третьи говорили, что он сам приказал обезглавить Лири, ведь это — самый надежный способ убить вампира.

Но все очевидцы сходились в одном: в ту ночь он взял за руку свою самую любимую невесту, очень похожую на Розмари Лири, и они вместе летели над иссохшейся холмистой пустыней, отбрасывая тени, напоминающие кондоров, на фоне сияющей полной луны.

Дракула погрузился в горячую воду и почувствовал, что Розмари нежными руками массирует ему плечи.

 БРАЙАН ЛАМЛИ

Зак Фаланг — Влад Цепеш

Вампирские романы Брайана Ламли стали бестселлерами по обе стороны Атлантики. Его перу принадлежат романы «Некроскоп» («Necroscope»), «Вамфири!» («Wamphyri!»), «Источник» («The Source»), «Голос мертвых» («Deadspeab>), трилогия «Кровные братья», «Последний выводок» и «Войны крови» («Blood Brothers», «The Last Aerie», «Bloodwars»). Кроме многочисленных романов, его перу принадлежит небольшой поэтический сборник «Предупреждение вурдалака и другие предзнаменования» («Ghoul Warning and Other Omens»). Рассказы Ламли выходили во множестве журналов и антологий, а рассказ «Плодовые тела» («Fruiting Bodies») был удостоен Британской премии фэнтези.

Этот рассказ о Трансильвании и голливудской

съемочной группе. А еще о том,

что старые легенды никогда не умирают...

Гарри Стаксман-младший был в бешенстве. Маленький, толстый, жующий тлеющую сигару. Багровый от ярости. Сцена. Съемки. «Авария! В его день рождения! Авария! В его день рождения этого не должно было случиться! И тут — Зак Фаланг! Суперзвезда Зак Фаланг! „Король плохих парней", мать его!»

Стаксман застонал и в этот протяжный стон вложил всю свою ярость. Эта чертова авария! Зак Фаланг, который давно должен быть на съемках. Пресса вот-вот ухватится за это, и тогда все-все пойдет к черту! Разрешения, визы, расположение местных жителей. Всё к чертям! Конечно, вместо Фаланга можно взять другого актера. Но это будет уже не то! В глубине души Стаксман признавался себе, что уже видит афиши и заголовки: «Зак Фаланг в роли Влада Цепеша».

Он снова застонал, потом наклонился вперед в шикарном кожаном сиденье автомобиля и спросил у водителя:

— Джо, ты уверен, что он не сильно пострадал? Не проткнул себя, не ударился о руль или что-то в этом духе?

— Не сильно. — Джо ухмыльнулся. — Просто несчастный случай.

Джо уже так давно работал на Стаксмана, что привык к перепадам настроения босса. И не боялся их, как боялись многие.

Большой автомобиль ехал по извилистой дороге в густом тумане, который не рассеивался, несмотря на то что был уже полдень. Туман поднялся из долины и добрался даже до некоего подобия деревни, которую соорудили помощники Стаксмана из автоприцепов и хижин в предгорье Карпат. Все уже были готовы к тому, что Стаксман вернется не в духе. Все знали, что прибытие Зака Фаланга в аэропорт. «Яласкавая» откладывалось и как ждал Фаланга здесь Стаксман.

Теперь, когда режиссер был в гневе, к нему не стоило подходить. Он то бушевал, то рыдал.

Когда Стаксман был в гневе, его боялись все в съемочной группе. От продюсера Джерри Солингера (человека, не обращающего внимания на статусы) и разносчика кофе Сладкого Сэма Суини, которому было шестьдесят три года, до кареглазой Шании Силарно, героини этого, четырнадцатого по счету, фильма Стаксмана.

Снова начиналась суета. Все перешептывались между собой, переспрашивали: «Начинается? Да?» Все понимали, что Зак Фаланг уже не приедет на съемки, что его имя, столь привлекательное для толпы, не появится на афише: «Зак Фаланг в роли Влада Цепеша». Шания Силарно тоже была приглашена из-за имени. Но она не была Заком Фалангом.

А ведь большую часть картины уже отсняли. Уже были написаны пресс-релизы, запущены предпоказы и промо-ролики в Голливуде. Оставалось отснять сцены с Фалангом. И вот теперь эта авария. Джерри Солингер воскликнул: «Ава!» — и, быстро барабаня пальцами по столу, решал проблемы по телефону. Переговоры были безумно дорогими. Но фильм был потрясающим, фантастическим — хоть президенту показывай, А это значит, что Зак Фаланг должен быть здесь, в Румынии, пока журналисты не успели сцапать его со всей этой историей. Все батальные сцены и весь «кетчуп» ждали его.

Продюсер начинал жалеть, что он никогда раньше не слышал об этом Владе Цепеше. Вернее, о том, что Стаксман так мало рассказывал о нем. Джерри Солингер хорошо помнил, как толстяк Стаксман сначала брюзжал в своем кабинете, а потом хлопнул о стол толстой папкой с файлами, в которые были вложены факты из жизни некоего Влада Дракулы. Этот Влад был совершенно безумен — князь, живший в пятнадцатом веке, военачальник Валахии, как и его предки. С необычайной жестокостью он отражал — волна за полной — вторжения турок, венгров, булгар и других варварских племен от своего княжества, которое, подобно орлиному гнезду, расположилось в предгорье Карпат.

Короче говоря, он и был тем самым Дракулой, к имени которого историки добавляют «Цепеш», чтобы отличать историческую фигуру от фантазии Брэма Стокера, героя романа. Влад Дракула III Цепеш из Валахии прославился тем, что сажал захваченных в плен врагов на кол, где они корчились в ужасающих муках и молили о пощаде.

Но легенда о вампире появилась не только из-за кровавых казней. В Валахии вот уже около пятисот лет существует предание, что Влад Цепеш «покинет могилу, в которой покоится вместе со своими воинами, чтобы защитить свои земли, если на них снова вторгнутся захватчики».

Вот и все, что было в файлах Стаксмана. Дальше, если верить синопсису, шла эпическая линия, в которой Влад Дракула (Зак Фаланг) поднимает меч против захватчиков, после того как его племянница, принцесса Мирена, была изнасилована предводителем турок. «Закончим все самоубийством Влада, после того как его любовница (Глория Грэм) переметнулась на сторону турок, не зная, что Влад уже бьется с ними. Роберт Блэк может быть хорош...» — оставил свою приписку к синопсису Стаксман.

Такой простой ход — и идея расцвела. Превратилась в гигантский проект, эпопею. И Солингер не был бы Солингером, если бы отступил. Хотя поначалу идея производства эпического фильма путала. Много лет назад подобный проект почти разорил его. Но он подумал: «Великолепный, устрашающий сюжет. Горные пейзажи. Звездный список актеров. Стаксман — режиссер (а он отличный режиссер, несмотря на все свои истерики). Что может пойти не так?»

А не так пошло многое.

Это только поначалу все было гладко. Коллеги из Восточного блока помогли с визами, набрали местных для массовки и эпизодов, заодно и на костюмах сэкономили. Многие местные не сильно изменились за последние пятьсот лег. А с другой стороны, киноактеры, которые отрабатывали по полной, уделяя внимание каждой сцене, каждой детали. Но все заканчивалось одним и тем же. Как бы Стаксман ни был удовлетворен, он все равно поднимал шум. Актеры начали грозиться уйти, статисты в страхе поговаривали, что в толстяке Стаксмане возродился сам великий Влад III.

А вскоре те двести человек из местных, которых набрали для работы над фильмом, исчезли. Стали говорить, что виноват в этом Стаксман. Но прямо сказать ему об этом никто не решался. Пиарщик Филар Джонс пошел к статистам, чтобы отдать им деньги за работу, и не нашел никого. Пустая деревня! Для производства фильма это уже не имело особого значения. Но опустевшие улицы выглядели как минимум странно. До городка, куда могли сбежать статисты, было не так уж далеко. Но ведь не могли же они сбежать просто так. Должно было произойти что-то из ряда вон выходящее.

Джонс решил разузнать, что именно, но в многолюдном городке не удалось найти беглецов. Тогда Джонс вернулся обратно, но вместе с ним до лагеря добрались слухи о том, что всему виной Стаксман. И статисты не хотят возвращаться к работе, несмотря на то что денег им платили более чем достаточно.

Но разве знают богатые американские боссы о странном гуле, зародившемся в горах? Разве знают они о страшном предсказании, которое сделал священник из местечка Рецивискорска? И что даже руины высоко в горах охвачены беспокойством?

Если бы Филар Джонс приложил ухо к земле, если бы он взглянул на карту местности (хотя к чему ему это!), он заметил бы нечто странное. Вернее, мог бы заметить, если бы на эту карту были нанесены древние границы. Он увидел бы, что их опустевшие деревни лежат в пределах периметра бывшего княжества Влада Цепеша, а города ниже по склону гор находились в самом центре бывших владений князя.

Все было хорошо до сегодняшнего дня. Фаланг задерживался в Голливуде. Но после пришло известие, что он на полпути к аэропорту «Яласкавая» и просит, чтобы его со свитой встретили в аэропорту и проводили до места. Проводили до места! Стаксман отложил все дела и сам поехал на своем огромном автомобиле встречать его. Стаксман был по-настоящему счастлив!

— Я, — сказал он сидящему за рулем Джо, — уверен, что все будет отлично. По-другому просто не может быть! Ведь у меня день рождения!

Но когда они прибыли в аэропорт, Стаксман узнал о том, что актер попал в аварию.

Вспомнив все, что он мог сказать на местном языке, Стаксман вернулся в машину абсолютно подавленный. Джо позвонил Филару Джонсу. Новость об аварии застала его в пути. Он возвращался из городка, где пытался хоть что-то узнать о сбежавших статистах. Но вскоре он перестал о них думать. Внезапно перед Джонсом появилась группа людей в костюмах для батальных сцен: в шлемах, кожаных сандалиях, со щитами и мечами. Они внезапно выросли вместе со всадником, показавшимся пиарщику просто огромным. В первую секунду Джонс удивился и даже испугался, но потом понял:

— Стаксман! Стаксман, старый мошенник! Они сговорились! Сегодня же его день рождения! Он все подстроил! Сбежавших статистов и этот несчастный случай с Фалантом! Ведь этот огромный всадник — он? Зак Фаланг!

Серые мартовские сумерки опустились на горы. В это время все члены съемочной группы расползались по своим прицепам, палаткам — готовиться к следующему рабочему дню или отправлялись ко сну. Поэтому крик Филара Джонса услышали все:

— Зак! Зак Фаланг! Будь я проклят! А где прячется этот жулик Стаксман?

Джонс вдруг удивленно смолк, потом неуверенно вскрикнул, а дальше все в лагере услышали странные звуки, словно кто-то рубил огромным тесаком кусок говядины.

Меньше чем через час Гарри Стаксман-младший вернулся в лагерь. Автомобильные фары выхватывали из темноты привычные ряды палаток, тентов и прицепов, как вдруг... Джо так резко нажал на педаль тормоза, что Стаксман почти вылетел вперед.

На фоне темных, угрюмых гор сидели манекены со связанными руками.

— Как в аду! — прорычал Стаксман, выскакивая из автомобиля с необычайными для себя проворством и легкостью.

Вокруг зажглись факелы. Какие-то люди обступили Стаксмана и автомобиль.

Режиссер вдруг понял, что значат слова Филара Джонса о том, что «все подстроено...» Сцена! Да ведь это же одна из сцен, в которой участвует Зак! Факелы, воины с опущенными забралами на шлемах.

— Где он? — грохотал Стаксман, ударяя себя по бедру. — Где этот ублюдок Зак Фаланг? Я должен был догадаться, что он не забудет о моем дне рождения!

Люди с факелами наступали, сужая кольцо. Вперед выступила лошадь, на которой сидел огромный человек, закутанный в плащ князя.

— Зак, Зак! — воскликнул Стаксман и попытался сделать несколько шагов вперед, но был зажат двумя факелоносцами.

А затем он почувствовал запах. И это не был запах костюмов и грима.

— Зак! — бесполезно прохрипел он еще раз.

В этот самый момент Джо понял, что что-то не так. Например, что у человека, который держал факел возле окна водителя, на руке не было ни кожи, ни мышц, только кости. Джо судорожно завел двигатель, шины взвизгнули. В оживший автомобиль тут же полетело копье. Оно пробило лобовое стекло и застряло в обивке кресла, пригвоздив к нему Джо. Руки водителя в последнем спазме сжали руль. Автомобиль перевернулся и швырнул под ноги режиссеру сидевший неподалеку манекен.

Нет! Не манекен! Блондинка! Шания Силарно! Голая, в разорванном окровавленном халате. Большие глаза остекленели.

Стаксман покачнулся и упал бы, если бы в этот момент два всадника не подхватили его с земли и не повезли туда, где ждал Влад III. Когда все перед глазами Стаксмана перестало подпрыгивать от галопа, он разглядел изуродованные тела, насаженные на колья. Некоторые все еще продолжали корчиться. Джерри Солингер, Глория Грэм, Сладкий Сэм Суини. Все они были насажены на колья. Даже Филар Джонс. Хотя от него осталась только голова. Всадники поравнялись с ужасным скелетом, завернутым в плащ, и подняли Стаксмана высоко над землей. И он увидел под собой пустой кол, острый как игла. Он хотел закричать, но у него получилось лишь рычание. Тогда он мотнул головой и безумно засмеялся прямо в пустые черные глазницы скелета, смотревшие из-под шлема.

Он был Гарри Стаксман-младший, и это был его фильм. Это была его большая сцена. Что еще он мог сделать?

— Камера! Мотор! — прорычал он, перед тем как оказаться на последнем страшном клыке Влада Цепеша.

 БЭЗИЛ КОППЕР

Когда встречается два грека

Первый рассказ Коппера был напечатан в антологии «Пятая книга ужасов» («The Fifth Pan Book of Horror Stories») издательства «Pan Book» в 1964 году. С тех пор его произведения регулярно появляются в различных антологиях, их читают на радио и экранизируют. Они публиковались во многих сборниках: «До наступления ночи» («Not After Nightfall»), «Здесь водятся демоны» («Неге Be Daemons»), «За порогом тьмы» («And Afterward the Dark»), «Из подушки дьявола» («From Evil's Pillow»), «Глас рока» («Voices of Doom»), «Когда шаги отдаются эхом» («When Footsteps Echo») и «Шепот в ночи» («Whispers in the Night»). Автор опубликовал два научно-популярных исследования о вампирах и оборотнях, а также романы «Большое белое пространство» («The Great White Space»), «Проклятие насмешек» («The Curse of the Fleers»), «Некрополь» («Necropolis»), «Дом волка» («House of the Wolf») и «Черная смерть» («The Black Death»). Бэзил Коппер продолжил описывать приключения детектива, похожего на Шерлока Холмса и придуманного Огастом Дерлетом. Этому герою посвящено несколько книг, среди которых «Подвиги Солара Понса» («The Exploits of Solar Pons») и «Воспоминания Солара Понса» («The Recollections of Solar Pons»), изданные «Fedogan & Bremer».

Дракула бродит no миру и наблюдает

за родом человеческим...

I

Томпсон сидел на веранде, возвышавшейся над морем, и любовался ослепительной водной гладью. Солнечные лучи искрились на сверкающих, словно объятых пламенем волнах. По блестящему морю, подобно жучкам, ползли черные точки — это возвращались с дневным уловом рыбацкие лодки. Несколько недель назад Томпсон угодил в скверную аварию и после этого отправился на месяц на Cote d'Azur[7], чтобы завершить лечение в покое и полностью восстановиться. Поэтому, а также по причине того, что недавно был на волосок от смерти, красота мира и мелочи повседневной жизни занимали его как никогда раньше.

Томпсон остановил свой выбор на «Магнолии», так как отель располагался высоко над морем и далеко от прибрежного шоссе. Кроме того, здесь уже бывали его друзья. Шум уличного движения и выхлопные газы не донимали его, а пронзительный стрекот цикад, день-деньской громогласно боготворящих солнце, да редкий вой реактивного самолета военно-воздушных сил Франции, белесым росчерком пронзающего голубизну неба, не беспокоили его. Через три дня после приезда он вообще перестал обращать на это внимание.

Томпсон видел, как под ним большими атлетическими шагами мерил нижнюю террасу грек. Его тень острым черным силуэтом скользила по запыленным плитам — высокий, внушительных габаритов человек, несмотря на жару одетый в безупречно белый тиковый костюм, воротничок и галстук. Черные как смоль волосы были зачесаны назад, открывая широкий лоб; на чувственном и умном лице часто появлялось выражение глубокой грусти. Томпсон впервые заметил этого человека пару дней назад, когда незнакомец пересекал вестибюль гостиницы, отправляясь на очередную прогулку в одиночестве.

Грека звали Каролидес, и его сопровождала ослепительно прекрасная особа. Англичанина так поразила необыкновенная, почти неземная красота девушки, что он спросил о ней владельца «Магнолии». Тот ответил, что это дочь грека и они вдвоем каждый год приезжают сюда на месяц. Информант добавил, что грек баснословно богат, настоящий миллионер — в отличие от многих, кто приезжает сюда пустить пыль в глаза. У девушки слабое здоровье, ей необходимы морской воздух и солнце.

Томпсон подумал, что, вероятно, именно поэтому грек так печален. На море стали наползать ранние сумерки. Англичанин увидел, что к греку присоединилась его дочь. В этом регионе Средиземноморья рано темнеет, потому что солнце опускается за горы. На большом расстоянии одинокий наблюдатель не смог как следует рассмотреть черты женского лица, но он не сомневался в том, что девушка прекрасна. Томпсон мельком видел ее в вестибюле гостиницы. Внешность очаровательной незнакомки была такова, что приковывала взгляд и заставляла представителей противоположного пола оборачиваться ей вслед. Некоторые мужчины, особенно пожилые, сохранят ее образ в памяти до конца своих дней.

Несмотря на высокий сезон, отель не был переполнен, и Томпсон подумал, что болтовня собравшихся на ужин немолодых посетителей ресторана не помешает ему созерцать грека-судовладельца и его дочь. Хотя из разговора с хозяином гостиницы он понял, что пара часто ужинает здесь, все же иногда они куда-то уезжают.

Томпсон не отдавал себе отчета, почему отец и дочь так живо его занимают. Эти люди — явно экстраординарные и утонченные, привыкли к богатству и объездили весь мир, но Томпсона обуяло не праздное любопытство. В них было что-то еще. Возможно, так ущербный в чем-то человек ищет недостающее в других. Ибо до сих пор англичанин все свои силы положил на алтарь науки: медицинские исследования занимали все время, едва ли выпадала свободная минута. Теперь же ему казалось, что время расстилается перед ним бесконечной лентой, и он входил во вкус вынужденного безделья, особенно сейчас, когда в поле зрения попали интересные люди.

Время от времени до него долетали обрывки приглушенной беседы на английском и греческом языках, которые тонули в тихом рокотании моря. В сгустившихся сумерках приближающейся ночи смутно вырисовывались очертания двух близко сидящих людей, и молчаливый наблюдатель отчетливо видел лишь кончик зажженной Каролидесом сигары, сильный аромат которой перекрывал даже душное благоухание тропических растений.

Над заливом между морем и небом повис багряный сумрак. Перед тем как умолкнуть на ночь, какая-то птица выводила трели и подавала сигнал отбоя на свой манер. Вскоре пара греков ушла, и ночь, лишенная их присутствия, показалась холодной и промозглой. Сурово серебрилось подернутое дымкой море, вдалеке тускло светились огоньки следующих таинственными маршрутами кораблей. Томпсон содрогнулся, но тому виной был не внезапно налетевший ветерок. Англичанин приступил к своему одинокому ужину.

II

На следующее утро Томпсон завтракал поздно, вышел из-за стола уже после десяти часов и не встретил так заинтересовавших его постояльцев. После еды он сел на гостиничный автобус и поехал в город. Побывал на почте, где его дожидались несколько писем. Впрочем, важных среди них не оказалось. Зашел в «Томас Кук»[8]. Выпил аперитив на террасе кафе. Сидя в тенистом уголке с видом на море, Томпсон не уставал дивиться проходящему мимо него параду карикатурных людей, которые бесцельно бродили взад и вперед по Гран-Корниш.

Позже он пойдет на пляж и поплавает, но сейчас ему по душе скоротать часок-другой подобным образом. Время до ланча он провел в прохладе двух элегантных книжных магазинов, а затем по пыльной дороге с роскошными виллами по обе стороны вернулся в отель. Темноволосый официант, который обычно подавал Томпсону ланч, принес на нижнюю террасу «Чинзано» со льдом и лимоном, а потом англичанин отправился в номер освежиться.

Не замечая оживленного гвалта, он поел за своим обычным столиком и через некоторое время после еды пешком прогулялся до города и моря, где переоделся в плавки и не спеша поплыл к привязанному плоту в полумиле от берега. Морская прохлада и соленый воздух освежили уставшее тело, и Томпсон, распростершись, пролежал на плоту около двух или трех часов. Никто к нему не присоединился, потому что большинство купальщиков, в основном дети, плескались на мелководье у берега.

Несколько раз мимо плота проплывали моторные лодки и яхты, а прямо перед тем, как Томпсон собрался плыть обратно, загоравшая на корме роскошного судна блондинка включила приемник, и над водой разнесся ностальгический голос Чарльза Тренета, исполняющего песню La tеr[9], под которую так приятно было возвращаться на берег.

Утомившись за день, он сел в автобус, а добравшись до «Магнолии», снова поднялся на верхнюю террасу, чтобы спокойно посидеть часок перед ужином. Но за соседним столиком так шумели английские туристы, что он спустился вниз раньше, чем планировал. Томпсон как раз шел к залу ресторана, когда с некоторым удивлением обнаружил, что к нему обращается высокий и внушительный Каролидес:

— Мистер Томпсон, не так ли?

Грек, как всегда одетый в безупречный белоснежный легкий костюм, чуть помедлил, заметив недоумение на лице собеседника.

— О, признаюсь: я нашел вас в книге постояльцев. Прошлым вечером вы ужинали в углу и показались нам таким одиноким, что я подумал, быть может, сегодня вы присоединитесь к нам и мы отужинаем вместе.

— Очень мило с вашей стороны, — пробормотал Томпсон. — Если вы уверены, что я не помешаю...

Грек неожиданно задушевным жестом положил руку ему на плечо и заверил:

— Вовсе нет! Мы бы очень хотели, чтобы вы к нам присоединились. Боюсь, Равенна скоро заскучает здесь. В отеле так мало постояльцев подходящего возраста. — Он забавным жестом показал на расположившихся за столиками пожилых туристов.

Томпсон, заметив веселые искорки в глазах грека, нерешительно рассмеялся:

— Ну конечно. Я очень рад. Если вы уверены...

— Несомненно, мистер Томпсон. Пойдемте.

Грек легко лавировал меж столиков, Томпсон едва за ним поспевал. Когда они добрались туда, где сидела девушка, англичанин понял, что она еще красивее, чем он думал: совершенный овал лица; глаза — самые удивительные из всех, какие ему довелось повидать: глубокие, изумрудно-зеленые, словно прозрачная лагуна, такая дивная, что Томпсон даже смущался в нее заглянуть. При этом он отметил покрывавшую идеально-гладкую кожу бледность, несмотря на то что девушке вряд ли было больше двадцати шести или двадцати восьми лет.

— Это Равенна.

Девушка приветствовала англичанина легким кивком головы. Ее черные волосы были короткими, стрижка выглядела безукоризненно, а золотые серьги в форме ракушек оттеняли ее красоту так, как ни у одной другой женщины. Стол стоял отдельно от всех остальных и был окружен цветами. Метрдотель и сомелье застыли, готовые услужить, а последний поторопился отодвинуть для грека стул. Каролидес прервал размышления Томпсона и указал ему на свободное кресло рядом, которое тут же отодвинули для гостя. Не успел англичанин устроиться, как на белоснежной скатерти перед ним оказалась тарелка и приборы.

Только он уселся, как Каролидес объявил:

— Само собой, вы наш гость. — И мановением руки отклонил протесты Томпсона: — Не берите в голову. Мы очень рады, что вы к нам присоединились.

Он говорил на отличном английском, и Томпсон предположил, что грек знает несколько языков, которые ему помогают в международных коммерческих кругах.

— Дорогая, мистер Томпсон — выдающийся ученый. Он попал в автомобильную катастрофу и сейчас восстанавливается. Мы должны помочь ему развлечься и спасти от скуки, свойственной всем, кто уединенно проживает в отеле Ривьеры. Не так ли, мистер Томпсон?

Каролидес улыбнулся. Выражение лица грека и красота его дочери мгновенно стерли мимолетное раздражение, уколовшее Томпсона оттого, что его представили таким образом. Интересно, как греку удалось раздобыть эту информацию? Замешательство окончательно испарилось, когда девушка вновь наклонила голову и мелодичным голосом тихо сказала:

— Огорчительно слышать о вашей травме. Надеюсь, скоро вам станет лучше.

Томпсон пробормотал банальные выражения благодарности и с облегчением увидел, что Каролидес углубился в изучение меню, а вокруг стола вдруг закружились официанты. Пока они записывали заказ и разливали вино, гостю снова выпала возможность рассмотреть пару. Первое сильное впечатление от девушки не уменьшилось, а, наоборот, укрепилось. Как и следовало ожидать, подавали еду и вино высочайшего уровня, и, быть может, отчасти под влиянием последнего Томпсон заметил, что расслабился и полностью попал под обаяние пары. Каролидес умно и интересно рассуждал обо всем на свете и в первую очередь о своих деловых интересах, простиравшихся на весь мир, особенно о своей греческой судоходной компании.

Затем он пустился в рассуждения о литературе и искусстве в целом, и туг Томпсон понял, почему имя Каролидес показалось ему знакомым: он жертвовал средства больницам в Греции, Великобритании и Америке, а также перечислял сногсшибательные суммы фондам искусств и великому множеству благотворительных учреждений.

Равенна была начитанна и подкована как в классике, так и в современной литературе. Широкий круг ее интересов охватывал музыку, живопись и балет. Время шло. Томпсон перестал скрытничать и начал понемногу раскрывать душу. Он все свое время отдавал науке, флиртовать и развлекаться ему было недосуг, и когда он смог на равных общаться с Каролидесом на тему литературы, то воодушевился. Казалось, что и грек оценил образованность и вкусы гостя.

К концу трапезы Томпсону уже казалось, что он знаком с этой парой всю жизнь. Блестящая беседа расшевелила его — человека по природе замкнутого. Новые знакомые, в особенности Каролидес, приоткрыли ему дверь в другой мир, где не считают деньги. Погоня за капиталами не была для него грубой самоцелью, средства расходовались на особые нужды. Грек был тактичным и смиренномудрым и не упоминал о том, что с помощью своего богатства многое делает для облегчения страданий и бедности на земле, — это Томпсон узнал из финансовых страниц национальных газет.

Как и следовало ожидать, сама девушка и ее интересы в искусстве и культуре также произвели на него неизгладимое впечатление. Интересно, почему обладающая такими доходами пара игнорировала большие международные отели, разбросанные вдоль побережья? Томпсон предположил, что причина крылась в естественной скромности и рассудительности греков. Ведь очевидно, что в любом большом отеле их узнают, там они в числе съехавшейся со всего мира публики, скорее всего, столкнутся с друзьями. А здоровье у девушки слабое. Затем англичанин выбросил эти мысли из головы — в конце концов, не его это дело.

Когда они расставались у дверей ресторана, Каролидес положил на плечо гостя гладкую холеную руку, сдержанно выказывая ему расположение.

— Считайте нас своими друзьями, — заверил он глубоким звучным голосом.

Томпсон видел, как блестели прикованные к нему ясные глаза девушки, и не мог противиться магнетической силе ее взгляда. Он пробормотал слова благодарности и, вместо того чтобы воспользоваться маленьким и скрипучим лифтом, как-то неловко поднялся по красивой мраморной лестнице с коваными железными перилами, ведущей к комнатам постояльцев. В постели он долго пролежал без сна, прислушиваясь к отдаленному плеску моря. Он чувствовал себя возбужденным, его лихорадило, и виной тому было не вино.

III

На следующее утро Томпсон рано проснулся, быстро принял душ, побрился и уже в половине девятого спустился к завтраку. Когда он вошел в ресторан, то почувствовал смешанное с облегчением разочарование: за столиками сидели только пожилые дамы, которые завтракали круассанами с кофе. Жаль, что он не встретился с Равенной, и хорошо, что не придется вести светскую беседу о том о сем в присутствии ее отца, когда так хочется прогуляться с девушкой вдвоем и побольше о ней узнать.

Томпсона занимала болезнь Равенны, о которой он слышал. Ученый и врач с несколькими докторскими степенями, он интересовался этим как с профессиональной точки зрения, так и из дружеского участия. Уж очень она бледная, что странно для такой молодой и цветущей женщины, хотя прошлым вечером бледность не была очень заметной. Возможно, ее отогнали вино и тепло летнего вечера.

Выходя из отеля, через обращенное в сторону моря большое окно он увидел Каролидеса вместе с Равенной, которые садились в большой открытый автомобиль, припаркованный на подъездной аллее. Когда они скрылись из виду, направляясь к дороге на Корниш и к морю, Томпсон вдруг ощутил пустоту. Глупо, конечно, ведь он едва познакомился с парой, но девушка сразу его пленила. Карьера отнимала все силы, и раньше он даже не думал о женитьбе. Но теперь, приближаясь к сорокалетию и едва избежав смерти, он понял: в его жизни многого не хватает. И прежде всего — жены.

В большинстве своем мужчины считают брак или же плотскую любовь одной из самых важных составляющих жизни, но прежде Томпсон надменно посмеивался над рассказами коллег об обманутых надеждах и любовных похождениях. Теперь все изменилось, в нем родилась надежда, что, возможно, Равенна сочтет его привлекательным. Это казалось ему крайне абсурдным. Ведь она с отцом принадлежала к сливкам общества, в роскоши путешествовала по миру и, вне всякого сомнения, привлекала множество мужчин. Даже могла быть помолвлена, о чем он даже не подумал. От расстройства он закусил губу, что-то пробормотал обратившемуся к нему менеджеру ресторана, вышел на слепящий солнечный свет и направился к городу, который потихоньку сбрасывал с себя утренний туман.

Стараясь держаться в тени, Томпсон лениво бродил по магазинам, сторонясь туристов и отдыхающих, усеявших граничащие с Корнишем пляжи. Скромно перекусил в маленьком ресторане на одной из боковых улочек, где установленные на потолке вентиляторы гоняли охлажденный воздух. Когда он покончил с едой и направился к пляжу, заметил припаркованный у бара большой зеленый автомобиль Каролидеса. Англичанин подошел ближе и увидел, как пара новых знакомых вышла из магазина одежды, причем Равенна была увешана пакетами из дорогих магазинов. Томпсона встретили открытые и приветливые улыбки.

— Как раз тот, кого нам так хотелось видеть! — сказал грек, обменявшись с англичанином рукопожатием. — Мне нужно заняться делами здесь, в городе, а Равенна хочет поплавать. Не будете ли вы так любезны ее проводить?

Предложение застало Томпсона врасплох.

— Безусловно, — нерешительно проговорил он. — Только я без купальных принадлежностей.

Каролидес снова улыбнулся:

— Это несложно исправить. У меня тут есть небольшой клуб. Там вы найдете купальный костюм и полотенца. Равенна, конечно, является членом клуба, так что сложностей у вас не возникнет. А я приеду и заберу вас в шесть часов.

Томпсон почувствовал, как девушка взяла его под локоть, и вместе с ней устроился на заднем сиденье, а Каролидес быстро, но умело помчался по Корнишу. Вскоре они приехали в calanque[10]. На мысу среди декоративных деревьев и кустов, отбрасывающих гостеприимную тень, стояло белоснежное здание. Здесь были террасы, полосатые пляжные зонтики, мужчины и женщины, предававшиеся праздной болтовне, где-то даже играл оркестр или, как предположил Томпсон, просто работало радио.

Когда Каролидес остановился, с террасы приветливо замахали руками, приглашая его присоединиться, но грек с улыбкой отрицательно покачал головой. Томпсон и Равенна вышли из машины, на земле отчетливо вырисовывались их тени.

— До шести часов вечера, -- сказал Каролидес, мастерски развернулся и по прибрежной дороге поехал прочь. Томпсон пошел следом за девушкой, которая в машине не проронила ни слова. Подождал, пока она поговорила с одним-двумя сидевшими за столиками членами клуба, а потом они вошли в прохладу здания, и сдержанный администратор позвал сотрудника в белой форме, который проводил их до мужской и женской раздевалок и ушел.

— Десять минут, — тихо проговорила Равенна.

— Буду ждать на террасе, — ответил Томпсон.

Повернувшись к двери мужской раздевалки, он обнаружил рядом того же служителя, который вручил ему пластмассовую коробку с цифрой «шесть» на крышке. Там англичанин нашел плавки алого цвета, туалетные принадлежности, расческу, щетку и три больших полотенца. Затем он переоделся, повесил одежду в серый железный шкафчик, прикрепил ключ на шнурок пояса купальных плавок и посмотрелся в зеркало.

И решил, что, возможно, его наружность не разочарует красавицу, хотя немного волновался о шрамах на ногах •— напоминании об аварии, — которые через несколько недель превратятся в тонкие белые черточки. Томпсон вышел на яркое солнце и в ожидании девушки опустился в плетеное кресло. Море манило зеленой прохладой, к ласковым волнам вела железная лестница с пробковыми ступенями.

На вымощенный плитами пол упала тень, и англичанин обернулся. Он ждал потрясающую женщину, но все же так поразился при виде склонившимся над его креслом бронзовым великолепным видением, что от восхищения даже невольно ахнул. Белое бикини разительно контрастировало с загорелой кожей, которая постепенно светлела по направлению к шее так, что лицо оставалось нетронутым разрушительным действием южного солнца. Бледность уже не так бросалась в глаза. Приветливая молодая женщина сделала вид, что не заметила смятения Томпсона, и, улыбаясь, пригласила следовать за ней.

Она красиво нырнула в воду прямо с променада и уже плыла к отдаленному, стоявшему на якоре плотику, а Томпсон только нерешительно ставил ногу на ступеньку лестницы. Сначала вода обожгла холодом, как всегда бывает в этой части Средиземноморья, потом тело вновь согрелось, когда англичанин упорно плыл за девушкой. Равенна рассекала морские воды красивыми и плавными гребками — похоже, она упражнялась в плавании с самого раннего возраста.

Теперь Томпсон впервые за некоторое время прекрасно себя чувствовал и понял, что через несколько недель полностью поправится. В этом его заверяли не только опыт и знания в области медицины, но также красоты окрестностей и присутствие новых друзей. В том, что греков можно отнести именно к разряду друзей, англичанин не сомневался, потому что при баснословном богатстве у них не было никаких других причин хорошо относиться к скромному ученому, кроме как по сугубо дружеским мотивам.

Грациозным движением девушка запрыгнула на плот и улыбнулась англичанину, который завис в воде рядом с плотом, тихонько покачивавшимся на волнах, а потом положил руки на его теплую поверхность. И вновь он обратил внимание на то, какие у Равенны замечательные зубы. Впрочем, в ней все было совершенно. «Для богачки, — подумал он и про себя радостно изумился, — она безупречна».

— Мне так жаль, мистер Томпсон, — проговорила она на своем очень внятном английском.

— Не понимаю, о чем вы.

Она тряхнула головой, с черной путаницы мокрых волос полетели сверкающие брызги.

— Всего лишь о своей неосмотрительности: я совсем забыла, что вы приехали сюда оправиться от серьезной аварии, и вздумала состязаться с вами в скорости. Но вы держались молодцом. Я от души надеюсь, что это не помешает нашему выздоровлению.

Томпсон рассмеялся.

— Едва ли, — заверил он девушку.

Но когда он тоже взобрался на плот и сел рядом с ней, то покалывающая боль в ноге напомнила о преждевременности таких физических нагрузок.

— Уверены? — Теперь она вновь стала серьезной.

Томпсон кивнул:

— Совершенно уверен. Спасибо вам за участие.

Благотворное влияние соленого воздуха и тихий шепот моря в сочетании с исцеляющими лучами солнца еще больше уверили его в важности отменного здоровья. Ведь без него жизнь превращается в полное недоразуменье. Внезапно его посетило видение несущегося на него автомобиля, и он зажмурился, чтобы избежать столкновения.

Теперь Равенна находилась совсем близко от него.

— С вами все в порядке? Вы так побледнели.

Участие девушки тронуло Томпсона, и он ответил:

— Ничего страшного. Просто мимолетное воспоминание об аварии. Слишком разителен контраст между несчастным случаем и тем, что происходит со мной сейчас.

— Понятно. Тогда давайте наслаждаться солнцем.

Она откинулась на плоту, вытянула длинные ноги и закрыла глаза. Томпсон последовал ее примеру. Редко он с таким удовольствием наблюдал за течением времени. Вскоре он заснул. Потом перевернулся. Каким-то образом он боком коснулся девушки. И через миг она оказалась сверху и впилась Томпсону в губы неистовым стихийным поцелуем. Практически не сознавая того, что делает, он снял плавки. Девушка уже была обнажена, и они занимались любовью под ослепительным солнцем, абсолютно не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Один раз близко к плоту подплыл пожилой человек, уставился на парочку, не веря своим глазам, а потом с громким плеском поплыл прочь к берегу. Утолив страсть, они оторвались друг от друга, и Равенна рассмеялась прямо в лицо Томпсону:

— Надеюсь, я не причинила боль вашей ноге!

Томпсон снова захохотал:

— Ни в коей мере.

Они быстро натянули купальные костюмы и нырнули в воду. Они держались за веревки, вделанные в борта плота, и пристально смотрели друг другу в глаза.

— Не знаю, как это вышло, — нерешительно начал он.

Равенна одарила его очередной таинственной улыбкой:

— Разве это имеет значение?

— Возможно, нет.

Еще на плоту Томпсон заметил вверху правого бедра девушки маленькую треугольную татуировку, и ему показалось, что в ней заключен миниатюрный геральдический символ. Теперь, когда они лицом к лицу зависли в воде у края плота, он впервые обнаружил такой же символ меньшего размера глубоко в ложбинке между грудей девушки. Она перехватила его взгляд и пояснила:

— Это герб нашей семьи. Нас много, мы живем по всему миру, и женщины носят такой герб. Так мы узнаем друг друга.

Томпсон был ошеломлен, но старался не подать виду.

— Не понимаю. Довольно-таки интимный способ опознавания, не так ли?

Равенна опять рассмеялась, обнажив белоснежные зубы:

— Вы не правильно поняли. Мы живем в тропическом климате. Женщины носят платья с глубоким декольте и часто надевают купальник.

— Вы удивительно похожи на отца, — заметил Томпсон.

Равенна серьезно посмотрела на англичанина:

— Если бы он вас услышал, очень бы удивился или рассердился.

Не успел Томпсон спросить, что она имеет в виду, как девушка сказала:

— Давайте вернемся на берег. Я вижу, что за нами уже приехала машина.

Они медленно поплыли к берегу. Должно быть, Равенна обладала на редкость острым зрением, потому что Томпсон не скоро смог разглядеть шикарный автомобиль Каролидеса, припаркованный на стоянке пляжного клуба. Смущенный Томпсон чувствовал себя не в своей тарелке. Грек же, напротив, был в превосходном расположении духа.

— Надеюсь, вы славно провели время?

— Превосходно! — выпалил Томпсон, но брюнет, казалось, не заметил ничего странного.

Потом Равенна и Томпсон приняли душ, оделись, и все имеете отправились в гостиницу. По дороге девушка болтана по-гречески, а Каролидес внимательно слушан, умело управлял автомобилем и влезал в такие опасно малые просветы в движении, на что Томпсон никогда бы не решился. Возможно, он стал излишне осторожным после аварии.

Невзирая на протесты англичанина, его опять пригласили отобедать за счет грека. Но Равенна рано ушла из-III стола, сославшись на назначенную в казино встречу с друзьями, что огорчило гостя. Мужчины посидели за кофе и выпивкой в гостиной, затем по-дружески расстались, и Томпсон поднялся к себе в номер. Полночи он лежал без сна и то был готов кричать от счастья, то терзался чувством мины.

IV

Когда на следующее утро Томпсон спустился в ресторан на поздний завтрак, то со смешанным чувством облегчения и разочарования не нашел за столиком своих новых знакомых. Позже он узнал от владельца отеля, что Каролидес и Равенна уехали на два-три дня навестить друзей на побережье. Предоставленный самому себе, Томпсон одиноко бродил по горам над гостиницей, но ни солнце, ни романтичные виды южного моря более не привлекали его внимания. Так он бесцельно блуждал и наконец растянулся в тени высокого кипариса и попытался прояснить путающиеся мысли.

Раньше он никогда не влюблялся. Каким-то образом обычные для большинства людей переживания миновали его. Правда, он не искал любовных приключений и полностью погрузился в научную работу. Он был единственным ребенком в семье, родители давно умерли, здравствующих родственников осталось совсем мало. И все же что-то в отношении Равенны его настораживало. Красивая, богатая и явно пользующаяся успехом девушка, вращающаяся в высших кругах, — почему она выбрала именно его? Быть может, он — просто мимолетное увлечение женщины, для которой секс с почти незнакомым человеком — обычное дело? Может, для нее это как выпить с другом кофе?

Но чем больше он размышлял на эту тему, тем меньше соглашался со своим предположением. Конечно, ему этого не хотелось, и в нем постепенно разрасталась теплящаяся надежда, подобно тому как зародившееся в сухом подлеске пламя вскоре превращается в ревущий пожар. Но он не мог позволить себе слишком увлечься, опасаясь ужасного разочарования. Поэтому он занялся будничными делами. День тянулся медленно. Томпсон написал друзьям на север Англии и в Лондон, а также коллегам по лаборатории. Первым он послал письма, а последним — экзотические открытки.

У него в запасе для окончательного выздоровления еще оставалось несколько недель, не нужно торопить события. По возвращению Равенны будет видно. На третье утро его поразила неожиданная догадка. Томпсон разыскал владельца «Магнолии» и спросил, не съехала ли пара из гостиницы. Учтивый джентльмен улыбнулся и сказал, что они должны вернуться днем. Успокоившись, он неторопливо отправился в город, закусил в ресторане, поплавал и позагорал на скалах, надеясь, что к моменту его возвращения в гостиницу Каролидес с дочерью уже будут в «Магнолии».

Томпсон увидел большой зеленый автомобиль, припаркованный у главного входа. Служащий гостиницы заносил в отель багаж. С бьющимся сердцем англичанин поспешил и вестибюль. На лестнице он столкнулся с Каролидесом, который спускался вниз в безукоризненном белом летнем костюме и алом галстуке. Томпсон начал расспрашивать, хорошо ли они провели время с друзьями, но что-то в лице грека остановило его. В глазах и изгибе губ у того застыла невыразимая печаль. Каролидес фамильярно взял англичанина за руку, они вместе спустились по лестнице, и грек предвосхитил следующий вопрос Томпсона:

— Равенна отдыхает, — сказал он. — Боюсь, она очень больна. К сожалению, причиной нашей поездки был не светский визит.

Томпсон почувствовал, как сжалось сердце, и выразил искреннее сочувствие. Мужчины уже спустились по лестнице, и Каролидес серьезно посмотрел на спутника:

— Вы не против пройти в холл? В это время там никого пет. Я буду вам очень признателен, если вы уделите мне несколько минут. Это чрезвычайно важно.

Томпсон с готовностью согласился, и вскоре оба мужчины уселись в позолоченных креслах, между которыми стоял мраморный столик. В пустом огромном холле царила тиши-па, зеркала в стиле рококо отражали их бледные лица, осип ценные неясным светом, проникающим сквозь прикрытые жалюзи. Каролидес сразу перешел к делу:

— Вы можете счесть мои слова дерзостью, но, пожалуйста, выслушайте меня до конца.

Говорить Томпсон не мог, поэтому просто кивнул. Неужели он узнал о них с Равенной? Могла ли она рассказать ему? Но он зря волновался.

Каролидес подался вперед и впился в Томпсона своим гипнотическим взглядом:

— Как я уже говорил, мистер Томпсон, вы — специалист по крови, причем выдающийся. Я бы сказал, что вы являетесь одним из двух ведущих ученых мира. К сожалению, Равенна очень больна. Она страдает редким пороком крови. Причем у нее необычная группа, во всем мире такая ген. у очень небольшого количества людей.

Тревожась за здоровье Равенны, Томпсон живо заинтересовался рассказом и молча ждал продолжения. Каролидес заговорил снова:

— Мы изъездили весь мир в поисках лечения, но безрезультатно. Порой, когда ей удается сделать переливание крови, болезнь на время ослабевает. Здесь, на побережье, у меня есть весьма известная клиника. Мы ввели ваши данные в компьютер и получили интереснейший результат. — Он поднял руку, останавливая ринувшегося вперед англичанина. — Прошу вас, выслушайте меня, мистер Томпсон, и, пожалуйста, извините меня за смелость. Вы должны знать, что подобная информация легкодоступна содружеству медиков международного масштаба. — И чуть улыбнулся. — Собственно, не только содружеству медиков; таково распространение этих электронных чудес. Вы являетесь одним из малочисленных носителей чрезвычайно редкой группы крови. Как я уже говорил, я — не медик, поэтому забыл ее название.

Он понизил голос и снова подался вперед. Бледное благородное лице молило о помощи.

— Мне известно, что вы в отпуске. Я знаю, что недавно вы попали в ужасную аварию и что я прошу безмерно много. Я хочу сказать вот что. Предполагаю, что вы неравнодушны к Равенне, а для нее это вопрос жизни и смерти. Я прошу вас помочь нам и дать немного крови. Другими словами, пройти процедуру переливания в моей клинике под компетентным надзором профессора Когана, чье имя вам, вероятно, известно.

Он сделал паузу, ни на секунду не спуская глаз с лица собеседника, и Томпсон почувствовал, как на лбу выступил пот. Чтобы скрыть замешательство, он достал платок и промокнул лоб. Что ж, Каролидес прав. Он страстно влюблен в девушку и обеспокоен угрожающей ей болезнью. С работой профессора Когана англичанин был знаком весьма поверхностно. Этот ученый также являлся специалистом по крови, но в другой области, и написал несколько захватывающих трудов, освещающих доселе неизвестные формы исследований.

Вместо того чтобы прямо ответить миллионеру на поставленный вопрос, Томпсон сказал нечто странное, что, казалось, невольно пришло ему в голову.

-- Мой прапрадед был греческого происхождения... — сбивчиво начал он.

Каролидес лучезарно ему улыбнулся и воскликнул:

— Ах! Значит, встретились два грека! Я с самой первой пашей встречи знал, что между нами есть какая-то связь. Ведь это один шанс на миллион, что у вас с Равенной совместимая кровь. Как я уже говорил, я не много — не побоюсь даже сказать, совсем — не смыслю в медицине, но профессор вместе с коллегами разрабатывает синтетический компонент, который в случае успеха спасет ее. Но на что нужно время. В обозримом будущем у нас одна надежда — на вас. Соглашайтесь на мое предложение, и я уверяю пас: она — ваша.

Томпсон собрался с мыслями.

— Вы считаете, что облегчение будет лишь временным... — начал он.

Каролидес опустил ладонь ему на руку:

— Это все, чего мы просим. Мы выяснили, что при надлежащем уходе ремиссия длится шесть месяцев. Потом может случиться что угодно.

Томпсон старательно скрыл удивление.

— Но, — отвечал он, — я сделаю все, что в моих силах.

Каролидес просиял:

— Значит, вы согласны!

— Ну конечно! Все что угодно, лишь бы помочь Равенне.

V

Томпсон устроился в плетеном кресле и окинул взглядом ясный голубой горизонт. Даже через день после процедуры он все еще чувствовал некоторую слабость, но был вознагражден улыбкой на лице Равенны. Блестящая клиника Каролидеса оказалась именно такой, как он рассказывал, и Томпсон вместе с профессором Коганом с интересом беседовали на научные темы и обменивались мнениями относительно исследований. Сама процедура переливания крови озадачила Томпсона, используемое оборудование было ему незнакомо, но Коган заверил, что перед ним — новейшие тeхнологии, которые он разработал совместно с коллегами.

Устройство было ни на что не похоже, и во время столь незначительной процедуры Томпсон даже потерял сознание. Когда он пришел в себя, лежал на кровати в другой комнате, а один из помощников профессора подносил к его губам рюмку с коньяком. Как только он был готов ехать обратно, Каролидес отвез его в «Магнолию» и сказал, что Равенна останется в клинике на ночь, потому что должна находиться под медицинским наблюдением.

Настроение у грека было отличное, и он предложил Томпсону столь щедрое вознаграждение, что у того перехватило дух. Но англичанин с улыбкой отклонил предложение. Наконец Каролидес любезно сдался, но настоял на том, чтобы оставшееся время отпуска Томпсон провел в качестве его гостя с оплатой всех его счетов в гостинице. В конце концов Томпсон милостиво согласился, а потом решил купить Равенне дорогое украшение, чтобы выразить свои чувства и отплатить Каролидесу за его великодушие.

Равенна вернулась из клиники только на следующее утро, и Каролидес сказал, что она отдыхает. Но вскоре девушка появилась у кровати Томпсона, и не успел он воспротивиться, как она выразила благодарность самым трогательным образом: импульсивно схватила его руку и поцеловала, чем привела Томпсона в немалое замешательство. Прямо перед ланчем Каролидес встретился с ним в фойе отеля и принес пачку компьютерных распечаток по переливанию и относительно состава крови его и Равенны, который, как и было сказано Томпсону, оказался идентичен. В расчетах часто встречался странный символ, который смутно напомнил англичанину необычные татуировки на бедре и груди Равенны.

— Греческий символ, не так ли? При столь дальнем кровном родстве с Грецией мои познания в греческом весьма смутны.

Каролидес улыбнулся одновременно сладко и грустно:

— Это наша семейная символика, которую вы не найдете ни в одном учебнике и ни в одном словаре. Она имеет отношение к agape, и, как вы, вероятно, знаете, на греческом языке это означает «любовь».

Томпсон почему-то почувствовал себя неловко и захотел перевести разговор на другую тему. Словно читая его мысли, собеседник добавил:

— Через один-два дня вы полностью придете в себя, мистер Томпсон. Профессор Коган сказал мне, что ему пришлось взять у вас немного больше крови, чем обычно требуется для восстановления Равенны, но я уверен, что вы не пожалеете о своей щедрости.

— Нет, конечно же нет, — ответил Томпсон.

Тут Каролидес оживился и сказал:

— Сегодня днем Равенна будет спать, но присоединится к нам за ужином. Тем временем я предлагаю предпринять маленькое путешествие. Хочу показать вам нечто интересное. Само собой, мы поедем на машине, но я все-таки предлагаю отправиться в путь часа в четыре, когда уже не гак жарко.

Томпсон с готовностью согласился и теперь ожидал звонка Каролидеса. Было еще только полчетвертого, но он отложил книгу, потому что заскучал и почувствовал усталость. Рядом материализовался официант в белом форменном костюме.

— Не желает ли месье охлажденного лимонада?

Месье возжелал и провел оставшиеся тридцать минут, предаваясь созерцанию расстилавшегося перед ним вида, мысленно возвращаясь к загадке Равенны и размышляя о том, в самом ли деле приключился тот памятный инцидент па плоту, который теперь принял в его голове какие-то сказочные очертания. Вскоре он услышал властный призыв к Никсона автомобиля Каролидеса и, спустившись в вестибюль отеля, обнаружил грека уже за рулем. Синий шелковый шарф красовался на V-образном вырезе дорогой спортивной рубашки алого цвета, которую он надел под один из своих белых летних костюмов.

— День для нашего небольшого путешествия выдался просто отличный, мистер Томпсон, — заметил грек, когда теть усаживался рядом с ним.

— Куда мы едем?

Каролидес таинственно улыбнулся.

— Всему свое время, мистер Томпсон, — мягко сказал он. - Мы немного прокатимся по побережью. Любопытная прогулка, связанная с моим древним родом.

Слова заинтриговали Томпсона, и он спросил:

— Расскажете мне о нем?

Каролидес красиво обогнул нескольких мотоциклистов, вихлявших слишком близко от автомобиля, на следующем повороте свернул с Корниша и нацелил длинный капот машины прямо в предгорья.

— Что бы вы сказали, если бы обнаружили неподалеку от побережья греческий храм?

— Я бы сказал, что это в высшей степени удивительно.

Каролидес хрипло хихикнул:

— И вы будете совершенно правы, мой дорогой мистер Томпсон. Я взял на себя смелость показать вам его, потому что решил, что вам будет интересно.

Любопытство Томпсона разыгралось пуще прежнего.

— Учитывая, что у нас с вами греческое происхождение, мистер Томпсон. Древним этот храм не назовешь, ему всего около ста шестидесяти лет, но взглянуть на него стоит.

Больше грек ничего не сказал, и автомобиль продолжал поглощать мили и легко взбираться вверх, послушный искусному водителю. Они катили по штопором вьющейся дороге до тех пор, пока море голубой дымкой не съежилось на горизонте. Один раз они миновали пыльную деревенскую площадь, где местные жители дремали в тени раскидистого дерева перед маленьким баром; сонный пес лениво убрался с дороги.

— Почти приехали, — сказал Каролидес, когда они проехали еще одну-две мили и дорога сузилась до крохотной тропы, извилистой нитью разрезающей опаленную солнцем выжженную землю. — Мы на месте.

Каролидес остановил автомобиль, вышел и захлопнул за собой дверцу. Томпсон последовал за ним и на миг пожалел, что приехал сюда: пекло раскаленного воздуха было невыносимым. Едва приметная тропинка, проложенная среди сорняков, привела их в желанную тень испанских дубов. Вскоре они подошли к ржавым воротам, и Каролидес, даже не обернувшись, прошел через них. Пронзительный скрип заржавевших петель создал у англичанина ощущение сверления зуба. Он достал платок и остановился отереть пот со лба. Каролидес мгновенно возник рядом со словами:

— Вы в порядке?

— Да, благодарю. Все хорошо.

— Через несколько минут мы доберемся до вершины, там — прохладный ветерок.

И правда, когда они добрались до каменистого горного хребта, подул ветер. Сквозь ржавую ограду Томпсон увидел разрушенные колонны и покосившиеся белые опоры. Все здесь побелело от жгучего солнца. Скудные травы походили на седые космы старухи и жестко шелестели на ветру. Далекое море плавно изгибалось на горизонте. Следом за греком Томпсон шел по тропе, что вилась меж увядших деревьев и чахлого кустарника. Потом он увидел основание храма — совершенно белое и ветхое; некоторые колонны внизу громадного портика раскололись и покрылись трещинами под воздействием многих лет дождей и солнца. Отмостка тоже растрескалась, и по ней сновали ящерицы, которые выскакивали из высокой сухой травы и вновь в ней исчезали.

— Руины построенного моим предком храма, — тихо проговорил Каролидес. — Любопытно, не так ли? Должно быть, даже в те дни на постройку ушло целое состояние. Сорок рабочих и два года трудов. Думаю, тысяча восемьсот десятый год.

Растерявшись от удивления, Томпсон подошел поближе, и грек с удовольствием смотрел на него. Внезапно англичанин понял, что ему показалось здесь странным, даже с учетом загадочного назначения сооружения в столь отдаленном месте. Он чувствовал, как солнце печет его неприкрытую голову, а потом осознал что-то еще и, пытаясь узнать местность, огляделся:

— Ба! Да это кладбище!

— Давно заброшенное, — улыбаясь, кивнул Каролидес.

Томпсон шагнул вперед и приблизился к храму. Его движении казались немного резкими и беспокойными.

— Значит, это могила!

— Так и есть, совершенно верно.

Теперь Томпсон подошел совсем близко. В горле пересохло, немного кружилась голова. Внезапно подступила дурнота и нахлынула слабость. Он даже не понял, как оказался ни земле. У основания храма он увидел греческую надпись. Как он уже говорил своему новому знакомому, греческим он не владел, но смог разобрать имя: ДРАКУЛА, что ничего ему не объясняло, разве что вспомнилось написанное с орфографической ошибкой название страшного романа Викторианской эпохи, который он не читал. Затем он потерял сознание.

VI

Когда он очнулся, его окружало целое море лиц. Среди толпы зевак он увидел жандарма и человека в белом форменном костюме с красным крестом на груди. Затем, энергично работая локтями, сквозь строй собравшихся властно пробился Каролидес, за которым шли два санитара с носилками.

— Дорогой мистер Томпсон, виной всему солнце и ваша слабость после болезни. Зря я вас сюда привез, не нужно было этого делать. Тысяча извинений!

Томпсон пытался отбиваться, но его удержали сильные руки санитаров.

— Не двигайтесь. Все будет хорошо.

Теперь он чувствовал привкус крови во рту и видел, что его белая рубашка перепачкана алым. Неужели он расшибся о камень, когда упал? Когда в глазах прояснилось, он увидел Равенну, которая шагала через могильные камни. Колючки изорвали ее белое платье. Он почувствовал жуткую слабость и не мог шевельнуться. И даже не двинулся, когда его поднимали на носилки. Вероятно, Томпсон на миг потерял сознание, ибо вновь очнулся уже в машине «скорой помощи». Над ним склонилось встревоженное лицо Каролидеса.

Томпсон заметил кровь на лацкане белого костюма грека. Видимо, он испачкался, когда помогал уложить его на носилки. Нелепая мысль завладела разумом Томпсона: «Нужно ли оплатить счет за химчистку костюма Каролидеса? И насколько серьезно он поврежден?» Грек наклонился над англичанином и ободряюще улыбнулся:

— Равенна едет следом. Она останется с вами в больнице на ночь. Формальность, обычное обследование. Когда вы упали на острые камни, немного повредили горло. Солнце голову напекло, так мне кажется. В этом моя вина. Тысяча извинений! Доктор, который прибыл на «скорой помощи», говорит, что рана у вас неглубокая, поэтому они задержат вас только на несколько часов для отдыха и осмотра. — Он печально улыбнулся: — Сможете ли вы меня когда-нибудь простить, дорогой мистер Томпсон?

Внезапно Томпсон почувствовал, что готов разрыдаться. Он схватил протянутую руку грека и судорожно сжимал до самой больницы. Вопреки ожиданиям, Томпсона не выписывали целых три дня, и он чувствовал слабость. Но воспрял духом, когда Каролидес с Равенной везли его в гостиницу по Корнишу в открытом автомобиле. Врачи обработали ранки на шее и прикрыли тонкой марлевой повязкой. Видимо, когда грек нашел его лежащим у подножия мавзолея, то поспешил за мобильным телефоном к машине и вызвал из города «скорую помощь», жандарма и Равенну.

Томпсон решил, что этим утром девушка выглядит восхитительно. Она сидела рядом с ним на заднем сиденье и нежно сжимала его ладонь. Было ясно, что Каролидес видит их в зеркало заднего вида и ободряет едва уловимой улыбкой. Англичанин тоже больше не смущался и улыбался и ответ.

Когда они приехали в «Магнолию», Томпсон вновь поблагодарил грека, пошел к себе в номер и прилег. Проснувшись часа через два, он обнаружил листок бумаги, который просунули ему под дверь, пока он спал. Записка была от Каролидеса, который приглашал зайти к нему, если Томпсон не против. Его люкс был под номером сорок четыре. Англичанин быстро привел себя в порядок и поднялся на пятый этаж на лифте, потому что до сих пор не совсем оправился от слабости. Он легко отыскал дверь сорок четыре и постучался, но ответа не последовало. Тогда он постучал еще раз, но так же безрезультатно, поэтому повернул ручку. Дверь была не заперта, он вошел и тихо закрыл ее за собой.

И оказался в великолепной, обшитой панелями комнате. Пробивающееся сквозь опущенные жалюзи послеполуденное солнце сочным узором расцветило кремовые стены. Он позвал Каролидеса, но ответа не получил. Вероятно, грек вышел на одну-две минуты. Томпсон решил подождать и присел на отливающий золотом шезлонг под картиной маслом, изображающей пышную обнаженную фигуру, и стал праздно рассматривать помещение.

В восьми или девяти футах от него стоял стол красного дерева, на котором в беспорядке лежали книги; переплеты некоторых из них явно были древними. Томпсон встал и пошел взглянуть. К его удивлению, книги были на английском. Среди прочих — «Хиромантия» Флада, «Рай и ад» Сведенборга. Один любопытный том лежал раскрытым и назывался «Вампиры при свете дня». Томпсон снова удивился. Без сомнения, вкусы грека оказались, мягко говоря, эзотерическими.

Этот том принадлежал перу некоего Бьернсона и являлся переводом с датского языка. Со все возрастающим изумлением Томпсон прочел следующий абзац: «Современный вампир —  существо, которое не боится дневного света. Безосновательны напыщенные суеверия о том, что его могут убить лучи солнца и кол, пронзивший сердце на перекрестке дорог.

Они часто бывают эрудированными, культурными мужчинами и женщинами и ненавязчиво вращаются в высшем обществе, держатся безупречно, с большим обаянием и учтивостью и прекрасно умеют внедряться в жизни других людей, когда ищут жертву».

Англичанин с улыбкой отложил книгу, и тут его внимание привлекла тонкая книжица, лежавшая на блокноте. Роскошный переплет покрывала винно-красная суперобложка, и отпечатана она была в дорогой экзотической лондонской типографии. В своей библиотеке Томпсон собрал несколько книг этого издательства. Он раскрыл книгу на титульном листе и увидел: «Поэзия Равенны Каролидес». Очарованный англичанин взял книгу в руки, она раскрылась на странице четырнадцать, и Томпсон прочел:

ОТСТАВКА

Тяжелые настали нынче времена,
Пришла тоскливая и грустная зима.
Течет уныло сквозь пустынны сердца своды
Безмолвною насмешкой над блаженною и летнею порой,
Над всеми «если бы» и «может быть»
И обещаньем глаз горящих да блеском бронзовых волос.
У всех ли так мужчин? Всегда ли так?
Когда возлюбленная покидает?

На волнах чувств, бывало, сердце
Взмывало ввысь и рассыпалось пеной,
Как вишни цвет, когда приходит май.
Теперь сухой огонь терзает горло,
Неспешна пытка одиночеством,
И горше тем воспоминанья о далеких днях.
У всех ли так мужчин? Всегда ли так?
Когда возлюбленная покидает?

Иль лучше с хохотом напиться средь забывчивой толпы?
И потопить заливистый далекий смех
И взгляд, чья прелесть останавливает сердце?
Ведь нежен он и скоротечен, как туман,
Который после бурь разносит ветер.
Такого не забыть.
У всех ли так мужчин?
Всегда ли так?
Когда возлюбленная покидает?
Тот помнит, кто испытал расцвет любви ярчайших лилий,
Столь крепкой, что переживет мирские бури.
Когда достаточно касания рукой плеча.
Когда прильнут друг к другу губы и руки прижимаются к рукам,
Любовь пульсирует
В экстазе снежно-белом, а затем — блаженный сон.
Как много помнить и как жизнь длинна.
У всех ли так мужчин?
Всегда ли так?
Когда возлюбленная покидает?
Тяжелые настали нынче времена,
Теперь в заиндевевшее окно стучится дождь.
Пустого кресла осмеянье вспыхнет там, где взгляды
Стремилися друг к другу,
Когда любовь пылала в то блаженное и канувшее в Лету время.
Грядет тяжелая зима.
Всё тщетно, все мечты ушли.
У всех ли так мужчин?
Всегда ли так?
Когда возлюбленная покидает?

Томпсона глубоко тронули эти строки, и он медленно и осторожно положил книгу на стол. От размышлений его заставил очнуться тихий шорох. Он обернулся и увидел высокую и молчаливую фигуру Каролидеса в стеганом белом шелковом халате. Одна рука грека лежала на ручке двери, ведущей в соседнюю комнату. Он скорбно смотрел на гостя. Томпсон отошел от стола:

— Прошу, простите меня. Я не имел права смотреть ваши книги. Я стучался и звал вас, перед тем как войти.

Каролидес грустно улыбнулся:

— Не извиняйтесь, мистер Томпсон. Я слышал вас.

Англичанин улыбнулся.

— Значит, эти книги предназначались для меня? — предположил он.

Каролидес пожал плечами.

— Возможно, — тихо проговорил он. — Как вам понравились стихи?

— Весьма любопытны, — отвечал гость. — Только...

— Возможно, вам некоторые формулировки показались туманными, а сравнения неуместными? Само собой, это перевод с греческого.

— Но о чем же оно? Стихотворение об отставке?

Каролидес подошел ближе.

— История из ее жизни, — просто сказал он. — Только здесь повествование ведется от имени рассказчика другого пола, мужчины. Она была замужем. Десять лет назад,

— И что случилось?

— Муж умер, — отрывисто бросил Каролидес. — Она несколько лет не могла прийти в себя. Мы стали больше путешествовать, я старался ее отвлечь. И вот она написала стихотворение от лица мужчины, оплакивающего свою погибшую возлюбленную.

— Понятно.

Какое-то время они стояли молча, погрузившись в раздумья.

— Строки прекрасны, — неуклюже похвалил Томпсон, чувствуя, что плохо выразил свой восторг.

— Благодарю, мистер Томпсон. Я подумал, что лучше предупредить вас, так как заметил, что вы с ней стали больше чем друзьями. Конечно, прошло уже много лет. Но такое глубоко ранит, и я не хочу, чтобы ей опять было больно.

— Понимаю.

Каролидес подошел к Томпсону и положил руку ему на плечо, что уже стало привычным жестом:

— Вообще-то, я собирался сказать, что Равенна хочет пригласить вас в один хороший маленький ресторанчик в городе. — Тут он взглянул на часы. — Скажем, через час? В вестибюле гостиницы?

VII

Тихо и приятно играл цыганский оркестр, и кухня оказалась прекрасной. Только причудливое убранство показалось Томпсону несколько кричащим. Но он не вдавался в подробности относительно декора и еды, поскольку все его внимание полностью поглощала Равенна.

Она была одета в темное платье с глубоким декольте, шею украшал простой золотой кулон, и выглядела она сногсшибательно. Англичанин заметил, что каким-то образом — быть может, с помощью косметики — она замаскировала татуировки, за что он был ей благодарен, ибо они и так находились в центре внимания.

— Вы прекрасно выглядите, — это все, что он сумел сказать, пока они ждали десерт.

И Томпсон не погрешил против истины. После переливания крови Равенна преобразилась. Глаза девушки блестели, щеки рдели, она вся светилась и казалась такой жизнерадостной. Меланхолия бесследно исчезла, она часто улыбалась, обнажая превосходные белоснежные зубы.

— Все благодаря вам, мистер Томпсон, — тихонько проговорила она.

Англичанин смущенно пожал плечами. Равенна снова улыбнулась:

— Теперь ваша кровь бежит в моих жилах. А в моей стране это многое значит.

Томпсон ощутил беспокойство. И не в первый раз.

— Это самое малое из того, чем я мог вам помочь, — пробормотал он. — Что бы случилось в противном случае?

— Ах! — Равенна длинным шипящим звуком втянула в себя воздух. — Об этом лучше не думать! — Она опустила взгляд на белоснежную скатерть. — Сегодня вы получите вознаграждение.

Томпсон снова почувствовал себя ужасно неловко и сделал вид, что ослышался. Он не имел большого опыта общения с женщинами и был настолько неискушен, что побоялся превратно истолковать слова Равенны.

— Я уже вознагражден вашим обществом.

Они закончили с десертом и пили кофе с коньяком, когда подошел почтительный и учтивый менеджер.

— Гости господина Каролидеса, — сказал он Томпсону, по при этом посмотрел на Равенну.

Англичанин удивился. Может, этот ресторан тоже принадлежит Каролидесу?

Они возвращались в «Магнолию» в большом автомобиле. Теплый средиземноморский воздух трепал темные волосы девушки. Молча поднялись наверх в лифте. Томпсон проводил Равенну до ее люкса под номером сорок шесть, который располагался рядом с отцовским.

— Зайдете выпить на ночь?

Пренебречь таким приглашением было бы неприлично. К тому же оно прозвучало скорее как приказ, нежели вопрос. Девушка уже открыла дверь и включила свет. Он вошел вслед за ней и обнаружил точную копию номера Каролидеса. Томпсон увидел фотографию в золоченой рамке — фотографию Равенны и молодого человека исключительной красоты, с точеными чертами лица и отливающими бронзой кудрями. Девушка перехватила его взгляд:

— Прошлое никогда не возвращается. Остается лишь рыдать и хлопать крыльями, отгоняя приближающуюся тьму.

Опустилась тягостная тишина, и Томпсон поспешно сказал:

— Это в вас говорит поэтическая натура.

Она улыбнулась:

— О да. Я слышала, вы читали мои стихи.

— Надеюсь, вы не против.

Девушка покачала головой.

— Я бы назвал ваш вкус эзотерическим, — развивал тему Томпсон. — Хиромантия, магия и прочее.

— Мне это кажется очень увлекательным. Могу я предложить вам бокал замечательного вина, которое мы пьем в особых случаях?

Томпсон согласился и присел на огромный диван в стиле рококо, который занимал треть длины комнаты. Девушка поднесла собеседнику хрустальный бокал с золотой каймой, и они выпили молча. В неясных видениях проходило время. Томпсон очнулся и обнаружил, что лежит на диване. Комната погрузилась во тьму, лишь бледный свет проникал сквозь жалюзи. Радом с ним лежала обнаженная Равенна. Она помогла Томпсону раздеться, и они неистово занялись любовью. Казалось, они предавались страсти часами. Он вышел из номера девушки уже после трех утра. Разыскав свою комнату, Томпсон принял душ и упал на кровать. Никогда еще он не чувствовал себя таким счастливым.

VIII

На следующее утро англичанин рано спустился вниз, но Равенна его опередила. В пустом ресторане единственный официант, зевая, стоял у кофеварки в дальнем углу. Руки Равенны и Томпсона встретились под столом.

— Как спалось?

Англичанин рассмеялся.

— Урывками, — признался он. — Надеюсь, мы не разбудили вашего отца в соседнем люксе?

Девушка удивленно вскинула брови:

— Разве вы не помните, что я говорила вам на плоту? Иго бы рассмешили эти ваши слова.

Томпсон был озадачен:

— Я вас не понимаю.

Равенна искоса взглянула на него:

— Он мне не отец, а муж.

— Муж?!

Англичанин почувствовал, как накатила тошнотворная полна ужаса. Казалось, что его предали. Словно загнанный и угол зверь, он огляделся вокруг. Равенна положила свою прохладную ладонь ему на руку, словно утешая расстроенного ребенка.

— Я так надеялся... — порывисто вскричал он.

— Не стоит отказываться от надежд, — тихо проговорила Равенна.

Томпсон уже было вскочил на ноги, но, заметив удивленный взгляд официанта из дальнего конца зала, торопливо опустился на место.

— Что мне ему сказать? — горько спросил он. — Это предательство...

Она вновь рассмеялась:

— Вы не поняли нас. Мы с ним не относимся друг к другу как к собственности.

— Что вы имеете в виду?

— Именно то, что вы слышали.

На стол упала тень, и за спиной англичанина возникла высокая фигура Каролидеса. Он мягко толкнул Томпсона на стул. Сел напротив. И впился в него своим гипнотическим взглядом.

— Позвольте вам объяснить, мистер Томпсон. Ради спасения Равенны нам нужна была ваша помощь. Скажем, мм так условились. Да, мы обманули вас, но ради хорошего дела. Это ничего не меняет и на наши отношения не влияет.

Томпсона обуял гнев:

— Как вы могли потворствовать супружеской неверности!

Равенна умоляюще смотрела на него, но англичанин не обратил на это никакого внимания.

— Послушайте, — сказал Каролидес таким тихим, монотонным голосом, что Томпсон даже затих. — В соответствии с вашей философией агапе женщин нельзя рассматривать как собственность, которую можно купить или продать. Полагаю, смысл стародавней нравственности и верности давно канул в Лету. Мы с Равенной живем гражданским браком. Красавицы должны одаривать очарованием встречных, коль скоро это не вредит окружающим. Так что не берите в голову.

Томпсон был глубоко оскорблен, хотел возмутиться, но властный пристальный взгляд Каролидеса пригвоздил его к месту, и англичанин промолчал. Грек продолжал еще тише:

— Не надо так отчаиваться, дорогой мой мистер Томпсон. Для нас это не имеет значения. Женщины — не просто имущество, как считается в англосаксонском обществе. Они обладают разумом и телом, которое принадлежит им одним. Прекрасная дама должна делиться обаянием с другими и радовать их.

Томпсон заметил, что его салфетка упала на пол. Он наклонился за ней, чтобы скрыть замешательство и гнев. Поднимаясь, он увидел пятнышко на внутренней стороне манжета белого пиджака Каролидеса.

— У вас там кровавое пятно, — пробормотал он.

Грек небрежно взглянул на манжет.

— Да, верно, — неловко проговорил он. — Я порезался, когда брился.

Он окунул в стакан с водой носовой платок и попытался стереть пятно. От Томпсона не укрылся странный взгляд, которым обменялись муж с женой.

Как ни в чем не бывало Каролидес продолжал:

— Такой красотой необходимо делиться, не правда ли? Нельзя ее прятать ради эгоистичного удовольствия одного мужчины. Давайте останемся друзьями. — И он добродушно улыбнулся Равенне. — Со временем вы согласитесь с нами... А теперь будем завтракать.

Но потрясенный до глубины души и снедаемый отвращением, Томпсон бросился от них прочь. Его мучения были неописуемы: мозг пожирал огонь, воспаленное воображение бередили хаотичные мысли, и он, будто пьяный, брел по Корнишу, не зная и нимало не заботясь о том, куда идет. Лишь рев клаксонов предостерегал его об опасности. Он перебежал через дорогу, оказался на променаде и отыскал пляж.

Там и застали его сумерки. Невидящими глазами он уставился на море, чьи воды сделались холодными и серыми. Там после долгих поисков и нашли его Равенна и Каролидес, присели рядом. Когда стемнело, они перенесли его бесчувственное тело на заднее сиденье автомобиля. Грек помчался в клинику профессора Когана, а Равенна держала на коленях голову своего возлюбленного. Под колесами потрескивали проносящиеся мили.

Томпсон очнулся на белой кровати, рядом стояла металлическая каталка, а с потолка бил яркий свет. Перед ним неясно маячили встревоженные лица Каролидеса и Равенны. Он ничего не помнил о том, что с ним произошло в течение последних часов. Мысли путались, словно вызванные галлюцинациями сны, пестрящие бессмысленными видениями. Когда он был студентом медицинского университета, то читал в учебнике о муравьях, которые доят тлей как коров. На миг обретя сознание, он понял, что был для Panel ты именно такой тлей. И что-то невнятно пробормотал перед тем, как впасть в забытье. Когда он снова пришел в себя, увидел очень серьезного профессора Когана, который тихим настойчивым голосом разговаривал с Каролидесом.

— Он умирает, — говорил профессор. — Я не могу понять причину. В нем почти не осталось крови. Как вам известно, у него такая редкая группа, что мы не можем сделать переливание.

Он в отчаянии покачал головой. Равенна выглядела блистательно. Томпсон подумал, что она еще никогда не казалась ему столь прекрасной и желанной. Сознание его угасало, но он видел, как Равенна и Каролидес улыбаются, провожая его переход в вечную жизнь.

 КИМ НЬЮМЕН

«Дракула» Фрэнсиса Копполы

Эпический вампирский роман Кима Ньюмена «Эра Дракулы» («Anno Dracula») был удостоен премии «Дети ночи», присуждаемой Обществом Дракулы, а также премии, учрежденной Ассамблеей лорда Рутвена, и международной премии гильдии критиков за лучший роман ужасов. Впоследствии писатель создал продолжение «Эры Дракулы», озаглавленное «Кровавый красный барон» («The Bloody Red Вагоп»), а также другие романы — «Ночной мэр» («The Night Mayor»), «Яго» («Bad Dream, Jago»), «Кворум» («The Quorum»). Под псевдонимом Джек Иовш он написал ряд игровых романов: «Драхенфелс» («Drachenfeh»), «Перезагрузка демона» («Demon Download»), «Крокодиловы слезы» («Krokodil Tears»), «Кругосветное путешествие» («Comeback Tour»), «Хищники в бархате» («Beasts in Velvet»), «Женевьева» («Genevieve Undead»), «Путь 666» («Route 666»), а также «Оргия кровососов» («Orgy of the Blood Parasites»). Его короткие рассказы объединены в сборники «Настоящий доктор Шейд и другие истории» (рассказ, давший название сборнику, был удостоен премии Британского общества фантастики) и «Знаменитые монстры». Среди других его работ следует назвать «Кошмарные фильмы» («Nighthmare Movies»), «Ужас за пределами вероятного: собрание цитат из книг в жанре фэнтези и научной фантастики» («Ghastly Beyond Belief: The Science Fiction & Fantasy Book of Quotations» совместно с Нейлом Гейманом), «Ужас: сто лучших книг» («Horror: 100 Best Books», издана со Стивеном Джонсом, удостоена премии Брэма Стокера) и «Компания BF1 в жанре ужаса» («The BFI Companion to Horror»).

«Всякому ясно, какова предпосылка этой истории. Я представил, что происходило бы, если Фрэнсис Форд Коппола снимал „Дракулу" так, как он снимал свои главные фильмы, ~ объясняет автор. — Первоначально я хотел написать пародийный скетч, воспроизводящий некий несуществующий фильм. Но когда я вообразил себе процесс съемок такой картины, как „Апокалипсис сегодня", замысел мой усложнился. Конечно, я многим обязан книге Элеоноры Копполы „Заметки", а также документальной книге „Сердце темноты". Представив себе, что Коппола мог сотворить с „Дракулой", я задумался о других режиссерах — Орсоне Уэллсе, Ингмаре Бергмане, Кене Расселе, которые «Дракула» Фрэнсиса Копполы в разное время собирались создать свою киноверсию этого романа, но так и не воплотили свое намерение. Фантазию мою возбуждали и режиссеры, которые никогда не задумывались об этом сюжете. Что получилось бы, если бы „Дракула" был воплощен на экране в диско-стиле „Субботней ночной лихорадки" с Джоном Траволтой в главной роли?»

Действие «„Дракулы" Фрэнсиса Копполы» происходит

в том же мире, что и действие вампирских романов

Кима Ньюмена. Кейт Рид — персонаж, придуманный

Брэмом Стокером, но не включенный им в «Дракулу», —

появлялась на страницах «Эры Дракулы»

и «Кровавого красного барона».

Аллея в сумерках. Высокие, стройные карпатские сосны. Последние отблески заката кровоточат в сгущающемся сумраке. Громкий отчетливый шорох. Огромные черные тени, зловещие и жуткие, ползут между деревьями. Гигантское крыло летучей мыши касается их крон.

Голос Джима Моррисона выводит, изнывая от отчаяния, «People are strange».

Ослепительная вспышка. Голубое пламя, чистое, как свет свечи. Огонь пожирает деревья...

В огне возникают расплывчатые очертания какого-то лица.

Голос Харкера: Валахия... дерьмо!

Джонатан Харкер, клерк адвокатской конторы, лежит в постели, на втором этаже постоялого двора в Бистрице, замерев и ожидании. Его глаза пусты.

Он с усилием встает и подходит к большому зеркалу. Избегая встречаться взглядом с собственным отражением, он делает большой глоток из квадратной бутылки сливовицы. На ном только длинные кальсоны. Многочисленные укусы, почти зажившие, покрывают его плечи. Грудь и руки у него мускулистые, но живот белый и вялый. Он ревностный христианин, постоянно занимается изометрическими упражнениями. Был убит, но сумел выжить.

Голос Харкера: Я думаю только о тех лесах, о тех юрах... эта комната... всего лишь зал ожидания. Когда я бродил По лесам, я думал лишь о доме, об Эксетере. Когда я вернулся домой, я думал только о том, чтобы вернуться в горы...

Большое распятие над зеркалом, обвешанное связками чеснока, смотрит вниз, на Харкера. Он запинающейся походкой бредет к кровати, падает на нее, потом встает, протягивает руку и берет головку чеснока.

Впивается в чеснок зубами, будто это яблоко, жует и проглатывает его, запивая сливовицей.

Голос Харкера: Все то время, что я торчу на этом постоялом дворе в ожидании ответственного поручения, я старею, теряю свою драгоценную жизнь. А все то время, что граф провел на вершине горы, высасывая соки из этой земли, он молодел и наливался силой. Томившая его жажда росла.

Харкер достает их прикроватного столика медальон, открывает его и смотрит на портрет своей жены Мины. Без всякой злобы или сожаления он подносит медальон к пламени свечи. Лицо на портрете обугливается, серебряная оправа темнеет.

Голос Харкера: Я ждал, когда Сьюард позовет меня. И наконец это произошло.

Стук в дверь.

— Завидую тебе, Кэтрин Рид, — проскулил Фрэнсис, оглядывая сервировочный стол, уставленный блюдами весьма неаппетитного вида. — Вам, мертвякам, не приходится жрать всякую дрянь.

Кейт обнажила зубы и тихонько зашипела. Она знала, что, хотя глаза у нее цвета бутылочного стекла, а щеки покрыты веснушками, улыбка превращает ее в роковую женщину. Фрэнсис и глазом не повел: в глубине души режиссер считал ее чем-то вроде спецэффекта, а не реальным вампиром.

В этой импровизированной столовой американцы ностальгировали по «Макдоналдсу». Британцы — по крайней мере, теплокровные — с пылом уписывали пайнвудские завтраки, копченую рыбу и тосты. К румынскому общественному питанию ни те ни другие никак не могли привыкнуть.

Фрэнсис наконец-то отыскал яблоко, менее гнилое, нежели остальные, и схватил его. С тех пор как несколько месяцев назад, в период подготовки к съемкам, они встретились в первый раз, он заметно похудел. Переезд в Европу привел к тому, что сопровождающий съемочную группу доктор поставил Фрэнсису диагноз «недостаточное питание» и прописал витаминные уколы. «Дракула», обретая форму, высасывал из режиссера все соки.

Громадная съемочная группа походила на стаю летучих мышей-вампиров, больших и малых, которые кружились вокруг своего вожака, досаждая ему беспрестанными вздорными требованиями. Кейт наблюдала, как в этой изнурительной осаде тает на глазах Фрэнсис — очкастый, бородатый и гиперактивный. Он без устали принимал решения и настаивал на них, фонтанировал идеями, которые предстояло перенести на целлулоидную ленту, переписывал сценарий, приспосабливая его к изменениям натуры или актерского состава. Она не могла понять, как один человек способен порождать такое множество фантазий, каждой из которых хватило бы на целую картину. Окажись она на месте Фрэнсиса, ум ее истощился бы через неделю.

Намерение снимать высокобюджетный фильм в отсталой стране было по меньшей мере рискованным. С таким же успехом можно было бы организовать гастроли воздушного цирка в зоне военных действий. Кто из киношников выживет после всего этого, думала Кейт, и на кого они будут похожи?

Стол, предназначенный для вампиров, был столь же скуден, как и тот, за которым питались теплокровные. Тощие крысы с гарниром из сорной травы. Кейт наблюдала, как один из мастеров по спецэффектам, новоиспеченный вампир в утепленном жилете с широким поясом для инструментов, выбрал самую крупную крысу, которая отчаянно корчилась в его руках, и откусил ей голову. В следующую секунду он сморщился от отвращения и сплюнул на пол.

— У этой твари стригущий лишай, — процедил он. — Коммуняки, мать их, решили нас уморить, пичкая больными грызунами.

— Я бы мог сейчас прикончить целую свинью, — заявил его товарищ.

— А я бы лучше прикончил румынского поставщика продуктов, -— бросил молодой вампир.

Кейт решила, что пора утолить жажду. Вокруг было достаточно янки, и разжиться человеческой кровью в этой традиционно суеверной среде не составляло труда. Хотя с тех пор, как благодаря Дракуле вампиризм получил распространение на Западе, минуло девяносто лет, количество бессмертных кровопийц, проживающих в Америке, оставалось незначительным. Большинство американцев сочли бы за честь напоить своей кровью таинственное существо, порожденное добрым Старым Светом.

Но перемены были не за горами.

Неподалеку от вагончика-гримерки, в яркой полосе натурального солнечного света, сияющей в пространстве между реальными соснами и фальшивыми деревьями, Фрэнсис орал на Харви Кейтела. Актер, выбранный на роль Джонатана Харкера, держался стоически, лицо его хранило непроницаемое выражение. Он не позволял втянуть себя в перепалку и этим доводил Фрэнсиса до истерики.

— Запомни, парень, я тебе не гребаный Мартин Скорсезе! — заходился от крика Фрэнсис. — Если ты не умеешь играть, я не собираюсь делать из твоей говенной игры котлету! Мне нужен Харкер, иначе вся картина летит к чертям!

Кейтель сжал кулаки, но не сказал ни слова. Всю неделю Фрэнсис срывал на нем досаду. По слухам, он мечтал заполучить на роль Хакера Аль Пачино или Стива Маккуи-на, но ни тот ни другой не согласились провести три месяца за железным занавесом.

Кейт прекрасно их понимала. Безликий бункер времен Второй мировой, превращенный в штаб съемочной группы, стоял на древней горе, в окружении дремучего леса. Для того чтобы служить форпостом цивилизации в этой дикой стране, он был слишком некомфортабелен.

Когда ей предложили должность консультанта в фильме Фрэнсиса Форда Копполы «Дракула», она решила, что будет интересно увидеть страну, где это все начиналось: перемены, страх, преображение. Никто всерьез не верил, что вампиризм берет свое начало здесь, но именно в этих краях появился на свет Дракула. Эта земля питала его в течение веков, прежде чем он решил расправить крылья и распространить свое потомство по всему миру.

Три гипотетических месяца уже разрослись до шести. У этих съемок не было расписания, их приходилось отбывать, как бессрочный приговор. Некоторые арестанты начали требовать освобождения.

Среди вампиров жила мечта о том, что со временем Трансильвания повторит судьбу Израиля и на бесконечно перекраиваемой карте Центральной Европы возникнет новое государство, которое ,станет для них землей обетованной. Но как только подобные замыслы вышли из-под спуда, Николае Чаушеску наложил на них жесткое вето. Сжимая в руке серебряный серп, железный молот и острую дубовую пику, премьер напомнил всему миру, что «в Румынии знают, как обращаться с пиявками, знают, что кровопийце нужно вонзить в сердце кол и отсечь гнилую башку».

Тем не менее Трансильванское движение — назад в горы, назад в леса — набирало силу: некоторые старейшины, после девяноста лет, проведенных в хаосе большого мира, хотели вернуть себе прежний легендарный статус. Многие представители поколения Кейт, пришедшие в мир в 1880-е, викторианцы, скрученные в дугу веком высоких технологий, отнеслись к подобным устремлениям сочувственно.

— Ты настоящая ирландская леди-вампир, — заявил Харрисон Форд, в качестве любезности прилетевший в Румынию на два дня, чтобы сыграть доктора Сьюарда. — Можно узнать, где твой замок?

— У меня только квартирка в Клеркенвелле, — вздохнула Кейт. — Прямо над винным магазином.

Старейшины грезили, что в возрожденной Трансильвании у них будут замки, поместья, человеческий скот. Все вампиры будут щеголять в роскошных вечерних туалетах и, подобно эльфам, будут владеть несметными грудами золота. В каждом могильном склепе их будет ждать обитый шелком гроб, каждую ночь на небо будет выходить полная луна. Бесконечная жизнь, море роскоши, бездонные колодцы крови и саваны от парижских кутюрье.

Кейт полагала, что сторонники Трансильванского движения тешатся несбыточными мечтами. Помимо жуткого качества пиши и отсутствия туалетной бумаги (еще одно обстоятельство, повергавшее съемочную группу в отчаяние), Румыния была настоящей интеллектуальной пустыней, страной, где давно смолкли живые разговоры и замерла сама жизнь.

Кейт догадывалась: Дракула покинул Трансильванию не только потому, что он, как огромная темная губка, высосал эту страну досуха. Главная причина заключалась в том, что ему надоело жить среди цыган, волков и грохочущих горных потоков. Однако это не мешало старейшинам Трансильванского движения объявить графа своим вдохновителем и использовать его печать в качестве своего главного символа. Многие были убеждены в том, что, как только вампиры вернутся в Трансильванию, Дракула восстанет из небытия, дабы занять принадлежащий ему по праву трон властелина немертвых.

Для многих, очень многих Дракула имел исключительное значение. Порой Кейт спрашивала себя, сохранил ли его образ хоть сколько-нибудь реальное содержание. Или же Дракула всего лишь призрак, рабски покорный любому, кто даст себе труд его вызвать? С его именем связано так много уголовных дел, восстаний и жестокостей! Один человек, будь он даже монстр, был бы не в состоянии принять во всем этом участие, не смог бы заключать в себе такое множество взаимно исключающих противоречий.

Дракула жил в истории и на страницах книги Брэма Стокера, он был героем фильма и знаменем Трансильванского движения. Дракула, как идея, был почти необъятен. Однако не настолько, чтобы накрыть своим плащом всех тех, кто именовал себя его последователями. Здесь, в горах, где граф провел несколько столетий, предаваясь мелкому хищничеству, Кейт поняла, что сам себе он наверняка казался ничтожеством, чем-то вроде ящерицы, ползущей по скале.

Местная природа подавляла своим величием. По ночам на темном бархате неба высыпала такая уйма звезд, словно здесь действовало множество лазерных установок. Кейт различала звуки и запахи, говорившие о том, что горы населяют тысячи самых разных растений и животных. Если выражение «зов природы» действительно имеет смысл, его можно было ощутить в этом лесу. Но ни малейших признаков осмысленной жизни Кейт не замечала.

Она обвязала вокруг шеи желтый шарф, покрытый золотистыми узорами, купленный в магазине «Биба» в 1969 году. Это была красивая, изящная вещица, легкое дуновение фривольности, которое она изредка позволяла себе, чтобы скрасить монотонность своего бесконечного существования.

Фрэнсис несколько раз подпрыгнул и подбросил вверх листки сценария. Руки его взметнулись в воздух, подобно крыльям. Облако гнева окружило безучастного Кейтеля.

— Ты что, не понимаешь, идиот, что я вложил в этот долбаный фильм свои собственные гребаные деньги! — проорал Фрэнсис, обращаясь не только к Кейтелю, но и ко всей группе, — Я могу потерять дом, виноградник — короче, все, что у меня есть. Почетный провал в прокате меня никак не устроит. Этот паскудный фильм должен сделать «Челюсти», иначе я вставлю себе в задницу кусок телеграфного провода.

Мастера по спецэффектам, сидя у стены вагончика — гам всегда стояло несколько стульев, — равнодушно наблюдали, как режиссер взывает к небесам, требуя у Бога ответов, которые тот не собирался ему давать. Листки сценария, подхваченные ветром, сначала порхали над головой Фрэнсиса, подобно стае бабочек, потом, воспарив над аллеей, повисли на нижних ветвях деревьев.

— Он еще не такое вытворял, когда снимал «Крестного отца», — невозмутимо заметил кто-то.

Слуга провожает Харкера в хорошо обставленную гостиную. На стопе легкий ужин — хлеб, сыр и холодное мясо. Доктор Джек Сьюард, в белом халате, со стетоскопом на шее, дружески пожимает Харкеру руку и подводит его к столу. За столом уже сидит Квинси П. Моррис, который развлекается тем, что подбрасывает и ловит здоровенный охотничий нож.

Лорд Годалминг, безупречно одетый, с салфеткой, засунутой за крахмальный воротничок, сидит на другой стороне стона и уписывает огромную порцию цыпленка с паприкой. Харкер встречается с Годалмингом глазами, лорд поспешно отворачивается.

Сьюард: Накладывайте себе все, что угодно, Харкер. Думаю, за границей вы отвыкли от приличной еды.

Харкер: Благодарю вас, я перекусил на постоялом дворе.

Сьюард: Ну и как вам живется на постоялом дворе? Местные сильно докучают? Всякие там суеверные старушенции?

Харкер: Моего уединения никто не нарушает.

Сьюард: Превосходно... Помните даму-вампира, графиню Марию Долинген из Граца? В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году вы отрезали ей голову и вонзили ей в сердце кол из боярышника, прекратив ее существование.

Харкер: Я не склонен обсуждать подобные вещи.

Моррис: Так держать, мальчик мой. Не зря же ты заслужил благодарность Церкви и знак отличия от папы. Поганая сука наконец сдохла. Прими мое восхищение.

Харкер: Я не могу вспомнить, о ком именно вы говорите. Возможно, я действительно умертвил эту особу. Но, повторяю, и не намерен обсуждать подобные вещи.

Сьюард и Моррис обмениваются взглядами. Харкер и бровью не ведет. Они понимают, что приняли правильное решение. Годалминг, состоящий с ними в сговоре, кивает.

Сьюард снимает тарелку с холодным мясом с маленького сейфа, стоящего на столе. Годалминг протягивает доктору ключ, которым тот открывает сейф. Он вынимает оттуда гравюру и передает ее Харкеру.

На гравюре изображен остроносый средневековый князь в воинских доспехах.

Сьюард: Это Влад Цепеш, по прозвищу Рубильщик. Ревностный христианин, защитник веры. Убил миллионы турок. Многие называли его сын дракона или же Дракула.

Лицо Харкера остается непроницаемым.

Моррис: Православная церковь наделила князя Влада особыми полномочиями. Он мог бы стать митрополитом. Но он переметнулся на Запад и стал латинистом.

Харкер: Латинистом?

Сьюард: Да, перешел в Римско-католическую церковь.

Харкер внимательно смотрит на гравюру. При определенном освещении изображенный на ней человек напоминает молодого Марлона Брандо.

Сьюард подходит к маленькому столику у стены, где стоит допотопный диктофон. Он выбирает восковый цилиндр и устанавливает иглу.

Сьюард: Сейчас вы услышите голос Дракулы. Подлинный голос, можете мне поверить.

Сьюард заводит диктофон.

Голос Дракулы: При-и-слу-у-у-ушайтесь к ним, к де-е-тям ночи! Что за му-у-узыку они играют?

Из диктофона доносятся какие-то странные звуки.

Харкер: Что это там за шум?

Сьюард: Это воют волки, мой мальчик. Дикие голодные волки"

Голос Дракулы: Умереть, покинуть этот мир... есть ли более славный удел?

Моррис: Теперь Влад порвал и с Римской церковью. Он здесь, из своего неприступного замка, совершает собственные крестовые походы. Собрал армию цыган-секеев, которые готовы целовать следы его ног. Они выполняют все его приказы, даже самые жестокие и отвратительные. Вам известны их деяния, Джонатан. Они убивают младенцев, высасывают молоко у коров, выбрасывают крестьян из окон их домов, насилуют старух. А он, их проклятый предводитель, никогда не подохнет, потому что принадлежит к племени немертвых. Мир еще не знал такого паскудного выродка, приятель.

Харкер потрясен. Взгляд его снова упирается в гравюру.

Сьюард: Фирма хочет, чтобы вы отправились в горы, за ущелье Борго...

Харкер: Но это в Трансильвании. Предполагалось, что в Трансильванию мы не поедем.

Годалминг возводит взгляд к небесам, но продолжает есть.

Сьюард: ...за ущелье Борго, в замок Дракулы. Оказавшись там, вы сделаете все, чтобы втереться Дракуле в доверие и оказаться среди его приближенных. После этого вы начнете уничтожать всех, кто его окружает.

Харкер: Уничтожать?

Годалминг откладывает нож и вилку.

Годалминг: Уничтожать, не ведая жалости и колебаний.

— Я могу сказать лишь одно: мы совершили ошибку, — заявил Фрэнсис, нервно подергивая плечами и стараясь придать своему взгляду уверенность.

Он сбрил бороду, наивно рассчитывая, что перемена его внешности отвлечет внимание прессы от печального положения дел.

— Полагаю, нам надо проявить решительность, прекратить съемки и найти нового актера. Это куда разумнее, чем сохранять неприемлемое для всех положение.

Кейт не интересовалась проблемами шоу-бизнеса, но потрясенные лица журналистов из киношных изданий — «Variety», «Screen International», «Positif» — давали понять, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Уволить исполнителя главной роли после двух недель съемок, стереть отснятый материал и найти нового актера — все это никак нельзя было назвать обычным явлением. После изгнания Кейтела караван, что называется, встал и вся группа сидела сложа руки, ожидая, пока Фрэнсис не слетает в Штаты и не отыщет новую звезду.

Кто-то из журналистов поинтересовался, сильно ли «Дракула» превысит бюджет. В ответ Фрэнсис расплылся в улыбке и пробормотал, что бюджет -- понятие растяжимое.

— Никому не приходит в голову спрашивать, сколько стоила Сикстинская капелла, — заявил он, махнув пухлой рукой.

Кейт могла бы побиться об заклад, что в то время, когда Микеланджело болтался под потолком с кистью в руке, папа Юлий Второй без конца досаждал ему вопросами, в какую сумму выльются все эти росписи и когда работа нако-нец-то будет закончена.

Во время вынужденного перерыва деньги текли, как вода в неисправном сливном бачке. Фред Рус, сопродюсер, объяснил Кейт, что содержать неработающую группу — чрезвычайно дорогое удовольствие. Чуть ли не более дорогое, чем работающую.

Рядом с Фрэнсисом на импровизированной пресс-конференции в городской ратуше Бухареста сидел Мартин Шин, новый Джонатан Харкер. Ему уже давно перевалило за тридцать, но выглядел он моложе своих лет и все еще походил на потерянного мальчишку, которого играл в «Бесплодных землях». Он что-то любезно пробормотал насчет счастливой возможности, за которую он благодарен режиссеру. Фрэнсис просиял так, что стал похож на бритого Санта-Клауса, долгое время просидевшего на диете. Он открыл бутылку вина и предложил выпить за нового исполнителя.

Журналист из «Variety» спросил, кто будет играть Дра-кулу. Фрэнсис замер с бугылкой в руке, словно не замечая, что заливает вином рубашку Шина. Кейт знала, что заглавная роль — в действительности весьма небольшая благодаря Брэму Стокеру и сценаристу Джону Мильюсу — еще не нашла своего исполнителя. Среди возможных претендентов были Клаус Кински, Джек Николсон, Кристофер Ли, но пока что ни один из них не дал внятного ответа.

— Я уверен на все сто, что Ван Хелсинга будет играть Бобби Дюваль, — заявил Фрэнсис. — А Денис Хоппер согласился играть Ренфилда. Того придурка, который пожирает мух.

— Но кто будет Дракулой?

Фрэнсис глотнул вина, придал своему лицу загадочное выражение и вскинул палец:

— Полагаю, это будет для всех сюрпризом. А теперь, леди и джентльмены, прошу меня извинить. Мне пора создавать историю кино.

Выдавая Кейт ключ от номера, ночной портье что-то недовольно проворчал по-румынски. Когда она заселялась в этот номер, дверь рухнула на пол, стоило Кейт повернуть ключ в замке. Администрация отеля заявила, что всему виной особая вампирская сила, которую не рассчитала Кейт, и обязала ее оплатить ремонт, причем цену назначила бесстыдно завышенную. Судя по цене, дверные петли были сделаны из золота и доставлялись откуда-нибудь из Молдавии. Кейт не сомневалась, что подобный фокус в отеле проделывают со многими иностранцами, в особенности с вампирами. Дверь была сделана из бумаги, натянутой на соломенный каркас, петли — из картона, скрепленного булавками.

Она сделала вид, что не понимает ни одного их тех языков, на которых у нее требовали денег. Разумеется, она сознавала, что рано или поздно они найдут человека, говорящего по-английски, и ей придется устроить скандал. Фрэнсис, беззаботный как дитя, находил ситуацию чертовски забавной и постоянно отпускал шуточки насчет злополучной двери.

За минувший день Кейт нисколько не устала, однако после заката она всегда предпочитала находиться в помещении. Поднявшись по винтовой лестнице, она оказалась у себя в комнате — тесной каморке, расположенной под самой крышей. Покатый потолок был таким низким, что, хотя росту в Кейт было всего пять футов один дюйм, она могла стоять выпрямившись в одном-единственном месте, в самом центре комнаты. Над кроватью, согласно ханжескому местному обычаю, висело распятие, а над умывальником — зеркало. Поначалу Кейт хотела убрать эти оскорбительные для любого вампира предметы, но затем предпочла не обращать на них внимания. Конечно, жизнь в походных условиях на лоне природы была для нее предпочтительнее. Спать ей было необходимо всего несколько часов каждые две недели, а чистые простыни тревожили ее меньше всего им свете.

В данный момент в Бухаресте находилась вся съемочная группа — Фрэнсис устроил чтение сценария, надеясь таким образом облегчить Мартину Шину вхождение в роль. Его партнеры — Фредерик Форрест (Вестенра), Сэм Боттомс (Мюррей) и Альберт Холл (Свейлс) варились в этой каше уже больше года и еще в Сан-Франциско наблюдали, как сценарий Джона Мильюса изменяется до неузнаваемости благодаря озарениям и импровизациям Фрэнсиса. Кейт уже поняла, что профессия сценариста ей не по душе. Что проку работать, если от твоих усилий не остается камня на камне.

Ей было любопытно, кто же в конце концов сыграет Дракулу. С тех пор как брак с королевой Викторией сделал графа официальным, хотя и нежеланным членом британской королевской семьи, он редко становился персонажем фильмов. Тем не менее в немом фильме «Лондон после полуночи», посвященном дворцовым интригам 1880-х, он появился в исполнении Лона Чейни, а в 1937 году на экраны вышел фильм «Великая Виктория», где Влада сыграл Антон Уолбрук, а его партнершей была Энн Нигл. Кейт, завзятая театралка, так и не сумела полюбить кино, но все же запомнила картину «Королева Виктория», с Винсентом Прайсом и Хелен Хейс. Этот фильм тоже появился в 1930-х.

За исключением двух малобюджетных британских фильмов, которые можно было не принимать в расчет, «Дракула» Брэма Стокера — причудливая смесь реальных событий и осуществленных грез, единственный вариант судьбы Дракулы, доказавший, что он мог понести поражение в начале своего пути, прежде чем обретет власть, — не имел ни одной экранизации. В 1930-х Орсон Уэллс сделал по книге Стокера радиопостановку и объявил, что будет снимать по ней фильм, в котором сам сыграет и Харкера, и графа, иными словами, станет во всех отношениях главным действующим лицом. Однако в RKO сочли, что фильм выйдет слишком дорогостоящим, и убедили Уэллса изменить свои планы и снимать «Гражданина Кейна». Почти десять лет назад Фрэнсис уговорил Джона Милыоса написать сценарий, причем главный аргумент, который он выдвинул, заключался в том, что никто, даже Орсон Уэллс, не сумел снять с этой книги сливки.

Сценарий находился в процессе бесконечной переработки, Фрэнсис соединял сцены, написанные Мильюсом, с эпизодами, которые подсказала его собственная фантазия, и с дословными цитатами из романа. Никто еще не видел окончательного варианта сценария, и Кейт подозревала, что этот вариант не появится никогда.

Интересно, сколько раз Дракула должен умереть, чтобы она смогла от него избавиться, спрашивала себя Кейт. Вся ее жизнь — это танец вокруг Дракулы, танец, который никак не может прекратиться. Возможно, она освободится от его власти, когда Фрэнсис убьет Дракулу в конце своего фильма, хотя нет никаксй уверенности, что режиссер остановится именно на этом варианте финала. Никто не может считаться по-настоящему мертвым, пока не умрет на киноэкране. Или на экране телевизора.

Согласно последим слухам, Фрэнсис предложил заглавную роль Марлону Брандо. Кейт с трудом представляла себе итаменитого Стенли Ковальского и Вито Корлеоне в образе Дракулы. Один из лучших актеров в мире, Брандо стал одним из самых неубедительных экранных Наполеонов. Исторические характеры получались у него паршиво. В роли Флетчера Кристиана он гоже был ужасен.

Официально Кейт занимала в группе должность исторического консультанта. Хотя она не встречала Дракулу в те времена, когда он обитал в Лондоне, она прекрасно помнила ту эпоху. К тому же она была лично знакома со Стокером, Джонатаном Харкером, Годалмингом и всеми прочими. Как-то раз, в пору своего наивного девичества, она была до полусмерти напугана, став свидетельницей яростной вспышки Ван Хелсинга. Когда Стокер написал свою книгу и контрабандой переправил ее из тюрьмы, Кейт способствовала ее подпольному распространению, тайком печатая копии в типографии «Pall Mall Gazette». Несмотря на все попытки запретить роман Стокера, популярность его росла. В 1912 году Кейт написала предисловие к его первому официальному изданию.

Кейт никак не ожидала, что должность консультанта предполагает такое множество обязанностей. Фрэнсис вел себя так, словно ставил университетский спектакль, а не фильм, бюджет которого составлял 20 миллионов долларов и беспрестанно рос. При этом он требовал от всех и каждого бешеной самоотдач! и откровенно плевал на корпоративные правила, запрещавшие превращать членов съемочной группы в рабов на галерах. Несколько дней подряд Кейт приходилось заниматься шитьем костюмов, а несколько ночей — установкой декораций. Но она воспринимала нее это как развлечение.

Поначалу Фрэнсис засыпал ее вопросами, но потом, приступив к съемкам и сказавшись во власти собственных режиссерских видений, он утратил всякую нужду в консультантах. Если Кейт не удавалось найти себе занятие, ей приходилось сидеть сложа руки. Будучи сотрудницей «American Zoetrope», она не имела права писать статьи о съемках. Впервые, находясь внутри процесса и располагая эксклюзивной информацией, она быта вынуждена держать ее при себе.

Ей хотелось написать для «N;w Statesman» несколько статей о современном положении дел в Румынии, однако, согласно условиям контракта, она не должна была совершать каких-либо действий, могущих вызвать гнев властей и настроить их против съемочной группы. До сих пор Кейт удавалось избегать официальных триемов, которые устраивали для группы Николае и Егена Чаушеску. Премьер был известен своей ненавистью к зампирам, которая после выступлений Трансильванского движения стала особенно непримиримой. Его намерение полностью очистить свою страну от немертвых кровососов ни для кого не являлось тайной.

Кейт знала, что она, как и другие вампиры из съемочной группы, является объектом постоянной слежки румынской Секуритате. Какие-то люди в черных кожаных пальто то и дело оказывались в поле ее зрения.

— Ради бога, даже не пытайся попробовать крови местных жителей, — умолял Фрэнсис.

Как и большинство американцев, он ничего не понимал в вампирах. Он видел перед собой миниатюрную рыжеволосую женщину в очках, характером и взглядами напоминавшую пожилую тетушку, а похсцкой и манерами — застенчивую неуклюжую кузину. Фрэнсис никак не мог избавиться от стереотипа, согласно которому женщина-вампир обладает хищным взглядом, волосами цвета воронова крыла, похотливым нравом и, разумеется, вожделеет горячей крови каждого встречного юнца. Кейт не сомневалась, что Фрэнсис обвесил свою комнату связками чеснока и волчьих ягод, при этом в глубине души надеясь как-нибудь ночью услышать за дверью ее призывный шепот.

После нескольких бессонных но1ей, проведенных в местных пивных, которые, в отличие ст прочих злачных мест, пользовались одобрением коммунистов, она поняла, что в Бухаресте ей лучше не выходить из отеля. Выяснилось, что память у здешних жителей такая же долгая, как и ее жизнь. При виде Кейт прохожие осеняли себя крестным знамением и бормотали молитвы. Дети бросали в нее камни.

Кейт подошла к окну и взглянула на площадь. Целый квартал древней столицы был снесен, чтобы расчистить место для нового дворца Чаушеску. Над руинами возвышался огромный, высотой с трехэтажный дом, плакат с изображением спасителя Румынии. Чаушеску в облачении православного священника держал в руке отрубленную голову Дракулы, словно только что умертвил графа своей рукой.

Излюбленным предметом разговоров для Чаушеску служило темное, жуткое прошлое страны, когда Дракула и ему подобные охотились за теплокровными жителями Румынии. При помощи этих воспоминаний он пытался отвлечь своих сограждан от размышлений о темном, жутком настоящем, когда он и его жена повелевали несчастной страной, превзойдя в жестокостях самых растленных римских императоров. Но Фрэнсис, подобно булочнику из «Крестного отца», был готов на любые унижения, лишь бы заручиться поддержкой диктатора.

Кейт включила радио, и комната наполнилась грохочущими звуками военного марша. Кейт поспешно повернула ручку приемника, растянулась на узкой бугристой кровати — в качестве милой шутки Фред Форрест и Фрэнсис однажды притащили в ее комнату гроб — и замерла, прислушиваясь к шуму ночного города. Подобно дикому лесу, ночной Бухарест был полон звуков и запахов.

Здесь, в этом угрюмом городе, шла своя жизнь. Кто-то смеялся, кто-то был влюблен. Кто-то позволял себе роскошь быть счастливым идиотом.

Она слышала, как ветер гудит в проводах, подошвы шаркают по булыжной мостовой, в соседней комнате алкоголь льется в стаканы, с другой стороны кто-то храпит, скрипач распиливает свой инструмент. Еще она услышала, что за дверью кто-то стоит. Этот кто-то не дышал, сердце его не билось, но одежда его слегка шуршала при малейшем движении, и слюна тихонько булькала в гортани.

Кейт, уверенная в том, что она намного старше визитера, села и посмотрела на дверь.

— Войдите, — произнесла она. — Дверь не заперта. Но обращайтесь с ней осторожно. Очередной скандал мне ни к чему.

Его звали Ион Попеску, и на вид ему было лет тринадцать. Огромные, по-сиротски неприкаянные, чуть раскосые глаза, шапка темных непослушных волос. Одет он был как взрослый, все вещи поношенные и мятые, в пятнах грязи и запекшейся крови. Зубы казались слишком длинными для небольшого рта, кожа на щеках туго натянута, высокие узкие скулы расходились от заостренного подбородка.

Оказавшись в комнате, он бросился в дальний от окна угол и сжался там в комок. Говорил он шепотом, на смеси английского и немецкого, которую Кейт понимала с трудом. Рот его словно не желал открываться. Он сообщил, что давно мается в этом городе один-одинешенек. Сейчас он устал и хочет покинуть родину. Он умолял Кейт его выслушать и, когда она кивнула в знак согласия, поведал свою историю едва слышным шепотом.

По его словам, ему было сорок два года, вампиром он стал в 1937 году. О тех, кто сделал его немертвым, так называемых темных отце и матери, он ничего не знал или же не хотел говорить. В памяти у него было множество провалов, в которых тонули целые годы. Прежде Кейт уже сталкивалась с подобным явлением. Большую часть своей вампирской жизни он провел в подполье, скрываясь сначала от нацистов, потом от коммунистов. Принимал участие в нескольких освободительных движениях и был единственным, кто остался в живых. Его теплокровные товарищи никогда не доверяли ему полностью, однако не отказывались использовать его способности.

Кейт вспомнила, что она чувствовала в первые дни после вампиризации. Тогда она пребывала в полном неведении и ее новое состояние казалось ей болезнью, ловушкой. То, что Ион, будучи вампиром более сорока лет, оставался на уровне новообращенного, казалось ей диким. Она в очередной раз осознала, в какую отсталую страну занесла ее судьба.

— И вот я услышал о том, что у нас снимают американский фильм и в группе есть очаровательная леди-вампир, — продолжал Ион. — Много раз я пытался к вам приблизиться, но за вами все время наблюдали эти типы из Секуритате. Надеюсь, вы станете моей спасительницей, моей настоящей темной матерью.

Этому мальчику сорок два года, напомнила она себе.

Несколько дней, которые Ион провел, рыская вокруг отеля и пытаясь поговорить с «очаровательной леди-вампиром», изнурили его до крайности. Он ничего не ел уже несколько недель. Тело его было холодным, как лед. Кейт знала, что ее собственная сила невелика, но все же прокусила себе запястье и позволила ему присосаться к ранке. Нескольких капель ее драгоценной крови оказалось достаточно, чтобы в его тусклых глазах зажглись искорки.

На предплечье у него зияла глубокая рана, загноившаяся от безуспешных попыток лечения. Кейт перевязала тонкую детскую руку своим шарфом.

Он свернулся калачиком у нее на коленях и уснул, как младенец. Кейт, отведя волосы с его лба, смотрела на бледное лицо и размышляла о том, сколько страданий он вынес. Можно было подумать, он жил не в двадцатом веке, а в ту древнюю пору, когда люди, верившие в вампиров, охотились за ними и уничтожали их. Это было давно, очень давно. Еще до того, как в этот мир пришел Дракула.

Появление графа ничего не изменило для Иона По-песку.

Бистрица, маленький оживленный городок у подножия Карпатских гор. Харкер, с дорожной сумкой в руке, пробивается сквозь толпу к ожидающей его карете, запряженной шестеркой лошадей. Крестьяне пытаются продать ему распятия, связки чеснока и прочие средства борьбы с вампирами. Женщины крестятся и бормочут молитвы.

Какой-то фотограф, бурно жестикулируя, пытается остановить Харкера и машет у него перед носом своей камерой. Внезапная вспышка непонятного происхождения, и площадь затягивают клубы багрового дыма. Люди начинают кашлять и задыхаться.

На виселице болтаются четыре трупа, собаки прыгают вокруг, кусая их за голые ступни. Дети ссорятся, отнимая друг у друга башмаки повешенных. Харкер скользит взглядом по их искаженным от злобы чумазым лицам.

Он подходит к экипажу и забрасывает наверх багаж. Свейлс, кучер, закрепляет багаж веревками и ворчит на опоздавшего пассажира, Харкер распахивает дверь и запрыгивает в обитое бархатом нутро кареты.

В карете еще два пассажира. Вестенра, лицо которого украшено пышными усами, покачивает на коленях корзинку с едой. Мюррей, совсем молодой человек, слегка улыбается, оторвав взгляд от своей Библии.

Харкер кивает в знак приветствия, и экипаж трогается с места.

Голос Харкера: Я быстро составил мнение о своих попутчиках. Свейлс сидел на козлах. Бьюсь об заклад, он был не только кучером, но и владельцем кареты. Вестенра, тот, которого они называли «Повар», был из Уитби. Он заварил кашу, слишком крутую для Валахии. Может быть, для Уитби тоже слишком крутую. Мюррей, свежий юнец с Библией в руках, только что окончил Оксфорд. Глядя на него, никто не подумал бы, что этот сосунок способен использовать осиновый кол для каких-либо иных целей, кроме игры в крикет.

Стемнело, на небо вышла полная луна, Харкер сидит на козлах рядом со Свейлсом. Из трубы гигантского фонографа ветер выдувает какую-то нервную мелодию.

Мик Джаггер поет: «Тара-рара — буум — ди — ай».

Вестенра и Мюррей выпрыгивают из дилижанса и вскакивают верхом на выносную пару лошадей, оглашая воздух пронзительными воплями.

Харкер, слишком солидный для подобных проказ, равнодушно наблюдает за ними. Свейлс считает невозможным перечить своим пассажирам.

Горная дорога становится все более узкой и опасной. Выносные лошади, пришпоренные всадниками, прибавляют ходу. Харкер смотрит вниз и видит обрыв глубиной тысячу фунтов. Идиотская шаловливость попутчиков начинает его тревожить.

Копыта стучат по дороге, карета каждую секунду может сорваться с кручи.

Вестенра и Мюррей распевают песню, выпустив из рук гривы лошадей и сопровождая свое пение жестами. Харкер сидит ни жив ни мертв от страха, а Свейлс беззаботно посмеивается. Пока он держит поводья в руках, мир в безопасности.

Голос Харкера: Думаю, темнота и румынские леса подействовали на них угнетающе. Но они гнали страх прочь и весело распевали в ночи, готовясь к адской пляске, где их партнершей будет Смерть.

После репетиции, отведя Фрэнсиса в сторону, Кейт представила ему Иона.

Юный вампир воспрянул духом. В джинсах Кейт, которые сидели на нем как влитые, и в футболке с надписью «Крестный отец-2», он казался уже не жалким беспризорником, а сыном заботливых родителей. Шарф из «Биба», ставший теперь его талисманом, он завязал вокруг шеи.

— Я пообещала, что мы найдем для него работу, — сказала Кейт. — Например, с цыганами.

— Я не цыган, — недовольно вставил Ион.

— Он говорит по-английски, по-немецки и по-румынски. Из него получится неплохой координатор.

— Он совсем ребенок.

— На самом деле он старше, чем ты.

Фрэнсис задумался. Кейт не сочла нужным упомянуть, что у Иона проблемы с местными властями. Она знала, что Фрэнсис не станет принимать в группу откровенного диссидента. Отношения между киношниками и правительством становились все более напряженными. Фрэнсис понимал, что, если так пойдет и дальше, коррумпированные чиновники высосут из него все деньги. О том, чтобы пожаловаться, нечего было и думать. Ему требовалось содействие Румынской армии, ведь ни кавалерии, ни пехоты в его распоряжении не было. К тому же без особого разрешения, которое до сих пор не было получено, он не мог приступать к съемкам в ущелье Борго.

— Можете не сомневаться, маэстро, я сумею построить весь этот сброд, — с улыбкой заявил Ион.

Каким-то образом мальчишка сумел научиться двигать губами так, что его гримаса походила на улыбку. Теперь, подкрепившись кровью Кейт, он вполне владел собой. Она даже заметила, что он пытается ей подражать. Улыбался он почти так же, как она.

Фрэнсис довольно хихикнул. Ему нравилось, когда его называли «маэстро». Ион, как выяснилось, умел разбираться в людях. По крайней мере, к Кейт он сразу сумел подобрать ключик.

— Хорошо, пусть работает, — кивнул Фрэнсис. Но помни, парень, от людей в черных костюмах тебе надо держаться подальше.

Иона переполняла благодарность. Несмотря на свой истинный возраст, действовал он в полном соответствии со своей мальчишеской внешностью — сначала повис на шее у Фрэнка, потом у Кейт, разжав объятия, отдал им салют, точно игрушечный солдатик. Мартин Шин, наблюдавший за этой странной сценой, удивленно вскинул бровь.

Фрэнсис, уже позабыв об Ионе, бросился навстречу собственным детям -- Роману, Джио и Софии, и сыновьям Шина — Эмилио и Чарли. Судя по всему, до режиссера так и не дошло, что этот тощий подросток, с виду большой любитель бейсбола и жвачки, по меркам теплокровных является мужчиной средних лет,

Кейт вновь подумала о том, что не знает, сколько лет ей на самом деле — двадцать пять (именно в этом возрасте она стала вампиром) или сто шестнадцать? И как должна вести себя женщина ста шестнадцати лет от роду?

После того как она позволила Иону испить своей крови, в ее сознании время от времени вспыхивали картины из его прошлого. Она видела грязные закоулки и сточные канавы, где он ютился вместе с крысами, испытывала пронзительный холод и боль предательства; слепящие отблески костра заставляли ее жмуриться, у нее пересыхали губы от жажды и чесалось тело от въевшейся грязи.

У Иона не было времени на то, чтобы вырасти. Или хотя бы стать нормальным ребенком. Он был неприкаянным детенышем, отбившимся от своей стаи. Кейт ничем не могла ему помочь, но чувствовала, как в душе у нее пробивается слабый росток любви. Она давно уже старалась избегать Темного Поцелуя, с того самого случая во время Великой войны, о котором она впоследствии горько сожалела.

Должно быть, ее кровь не слишком подходит для новообращенного, решила она. В этой крови слишком много Дракулы и, может быть, слишком много Кейт Рид.

Для Иона она станет наставницей, а не матерью. До того как она осуществила свою мечту и стала журналисткой, все родные в один голос твердили, что Кейт рождена быть гувернанткой. Теперь Кейт наконец поняла, что отчасти они были правы.

Ион с восхищением смотрел на платьице шестилетней Софии, глаза его сверкали — Кейт надеялась, что не от внезапно пробудившейся жажды. Маленькая девочка, довольная тем, что у нее появился новый друг, хохотала без умолку. Мальчики, головы которых были забиты киношными вампирами, не обращали на реального кровососа никакого внимания. Их дружбу Иону еще предстояло заслужить.

Кейт догадывалась, что рано или поздно ей придется столкнуться со второй частью проблемы Иона Попеску. После того как съемки будут закончены — учитывая низкую скорость процесса, это произойдет где-то в 1980-х, — Ион наверняка захочет уехать из Румынии, затерявшись среди съемочной группы. Разумеется, он скажет, что устал скрываться от политических преследований и более не в силах выносить скитальческую жизнь. Только на Западе он наконец-то сможет дышать свободно.

Тогда ей придется разочаровать своего протеже. Объяснить, что в Лондоне, Риме и Дублине теплокровные питают к вампирам ничуть не больше симпатий, чем в Бухаресте. Единственная разница состоит в том, что на Западе вампиров несколько труднее уничтожить на законных основаниях.

На съемочной площадке в горах царил полнейший хаос. Внезапная гроза, вырвавшаяся откуда-то, как джинн из бутылки, переломала деревья, не делая различий между фальшивыми и настоящими, и засыпала всю лощину сломанными ветками, уничтожив декорации цыганского табора, выстроенные художником Дином Тавуларисом. Примерно полмиллиона долларов оказались в буквальном смысле слова выброшенными на ветер. К тому же молния ударила в бункер и расколола его, как тыкву. Дождь, хлынувший как из ведра, залил реквизит, костюмы, документы и оборудование. Теперь киношники рыскали по окрестностям в поисках рабочих рук, способных исправить урон.

Фрэнсис, похоже, вообразил, что сам Господь решил расстроить его планы.

— Был ли еще на свете фильм, на который сыпались такие несчастья? — скорбно вопрошал он. — Нормального сценария у меня нет, нормальных актеров тоже, денег не хватает, времени в обрез. Это не фильм, а какая-то перманентная катастрофа.

Поскольку режиссер пребывал в таком настроении, разговаривать с ним никому не хотелось. Фрэнсис сидел на корточках на голой земле, окруженный сломанными сосновыми ветвями, касавшимися его коленей. На нем была ковбойская шляпа, позаимствованная из гардероба Квинси Морриса, дождевые струи ручейками стекали с широких полей. Элинор, его жена, следила, чтобы дети держались от него подальше.

— Это самый поганый фильм в моей карьере, — заявил Фрэнсис. — Такого дерьма я еще не снимал. Этот фильм будет последним.

Всякого, кто посоветовал бы Фрэнсису прекратить нытье и смотреть на вещи более оптимистично, ожидало незамедлительное увольнение. Кейт, теснившейся под дырявым навесом вместе с другими неприкаянными членами группы, хотелось подбодрить режиссера, но она опасалась последствий.

— Я не желаю быть гребаным Орсоном Уэллсом, — завывал Фрэнсис, обратив к свинпово-серым небесам мокрое от дождя лицо. — Быть гребаным Дэвидом Линчем я тоже не желаю. Все, что я хочу, — снять кино в духе Ирвина Алена, кино, где в каждом кадре есть кровь, насилие и секс. Пусть это дерьмовый ужастик, а не высокое искусство, мне на это наплевать.

Как раз перед тем, как группа покинула Бухарест, Мар-лон Брандо сообщил, что согласен быть Дракулой. Фрэнсис лично перечислил на его счет миллион долларов — гонорар за две недели съемок. Никто не осмелился напомнить ему, что в случае, если он не успеет отснять сцены с Брандо к концу года, он потеряет и деньги, и звезду.

Работа шла уже полгода, но пока не удалось отснять и половины фильма. График съемок столько раз переделывался и растягивался, что все прогнозы относительно того, когда фильм будет закончен, имели не больше смысла, чем прогнозы погоды. Все упорно твердили, что к Рождеству все будет готово, но при этом знали, что конца съемкам не предвидится.

— Наверное, мне стоит прекратить всю эту дребедень, — причитал Фрэнсис, успевший промокнуть насквозь. — Бросить этот проклятый фильм ко всем чертям, вернуться в Сан-Франциско, к горячей ванне и съедобным спагетти, и забыть весь этот кошмар. Я вполне могу прожить, снимая всякую коммерческую мурню, порно и сериалы. Могу снимать на видео короткометражки и показывать своим друзьям. Все это дерьмо в духе Дэвида Гриффита мне совершенно ни к чему.

Он раскинул руки, и вода потоками хлынула с рукавов. Больше сотни людей, закутанных в куски полиэтилена или скрючившихся под импровизированными навесами, смотрели на своего господина и повелителя и не знали, что делать.

— Эй, люди, знаете, сколько денег уже сожрал этот проклятый фильм? Имеете хотя бы отдаленное представление?

Или вам всем на это наплевать? А как по-вашему, стоит так мудохаться из-за так называемого искусства? Нужны кому-нибудь фильмы? Расписные потолки? Симфонии? Или все по пустая трата денег и сил?

Дождь прекратился так резко, словно где-то наверху закрыли кран. Солнечные лучи пробились сквозь тучи. Кейт плотно зажмурила глаза и принялась шарить под плащом, выискивая солнцезащитные очки, которые носила, почти не снимая. Она относилась к разряду вампиров, которые могут перенести все, кроме яркого солнца. От избытка света глаза у нее всегда воспалялись и краснели.

Приладив очки на носу, она открыла глаза и несколько раз моргнула.

Люди вышли из своих укрытий, со шляп и плащей стекала вода.

— Уже можно снимать, — заметил один из ассистентов.

В следующее мгновение Фрэнсис его уволил.

Кейт увидела, как со стороны леса появился Ион. В руках у него был здоровенный свежеобтесанный сук, который он торжественно преподнес маэстро.

— Вместо посоха, — пояснил он и показал, как опираться на сук. Потом схватил его наперевес и несколько раз пронзил им воздух. — Для драки тоже сгодится.

Фрэнсис благосклонно принял подарок. Держать сук в руках ему явно нравилось, и он тоже сделал несколько выпадов. Потом оперся на свой новый посох, доверяя прочному дереву тяжесть своего тела.

— Отлично, — бросил он.

Ион ухмыльнулся и отдал маэстро салют.

— Все сомнения развеялись, — провозгласил Фрэнсис. — Деньги ничего не значат, время ничего не значит, мы с вами ничего не значим. Наш фильм «Дракула» — вот единственное, что имеет значение. Самый младший из вас помог мне это понять, — добавил он и потрепал рукой кудри Иона. — Мы все сдохнем, а «Дракула» останется.

Фрэнсис поцеловал Иона в макушку.

— А теперь работать, работать и работать! — крикнул он, охваченный приступом вдохновения.

Карета катится по извивистой горной дороге. За деревьями вспыхивает ярко-голубой свет.

Вестенра: Сокровище!

Голос Харкера: Говорят, голубой свет исходит от кладов, давным-давно зарытых здесь разбойниками. А еще говорят, что найти такой клад — не к добру.

Вестенра: Кучер, стой! Сокровища!

Свейлс натягивает поводья, и лошади останавливаются. Цокот копыт стихает. В ночи не слышно ни звука.

Голубое пламя по-прежнему сверкает за деревьями.

Вестенра спрыгивает с лошади и устремляется к опушке леса, пытаясь увидеть, откуда исходит свет.

Харкер: Я пойду с ним.

Харкер бережно достает из-под сиденья винтовку и заряжает ее.

Вестенра, вне себя от волнения, углубляется в лес. Харкер осторожно следует за ним, при каждом шаге глядя себе под ноги.

Вестенра: Сокровища, парень! Сокровища!

Харкер слышит какой-то шум и делает Вестенре знак остановиться. Оба замирают на месте и прислушиваются.

Отблески голубого света играют на их лицах и гаснут. Вестенра расстроен и разочарован.

Кто-то движется в зарослях. Горят красные глаза.

Огромный волк набрасывается на Вестенру, когти царапают ему лицо, косматое тело прижимает его к земле, как упавшее дерево. Харкер стреляет. Вспышка выхватывает из темноты оскаленную морду зверя.

Волк лязгает зубами совсем рядом с лицом Вестенры. Свирепый хищник, если и не раненный, то испуганный, оставляет свою жертву и скрывается в лесу.

Вестенра и Харкер со всех ног бегут к карете, спотыкаясь о корни и ломая ветви.

Вестенра: Я никогда больше не выйду из кареты... никогда и ни за что.

Они выскакивают на дорогу. Свейлс смотрит на них сурово. Он знать не желает, в какую переделку они только что попали.

Голос Харкера: Вот они, законы мудрости. Никогда не выходи из кареты, никогда не заходи в лес. Если только ты не хочешь превратиться в хищника и до конца дней своих скитаться в лесой чаще. Подобно Дракуле.

На вечеринке, посвященной сотому дню съемок, группа преподнесла режиссеру гроб,- на крышке которого была : прибита бронзовая дощечка с надписью «Дракула». Крышка гроба с треском поднялась, оттуда выскочила девица в бикини и немедленно уселась Фрэнсису на колени. Изо рта у красотки торчали пластмассовые клыки, которые она вытащила, прежде чем впиться губами в его губы.

Группа разразилась радостными воплями. Даже Элинор рассмеялась.

Клыки плавали в чаше с пуншем. Кейт выловила их, прежде чем налить Мартину Шину и Роберту Дювалю.

Дюваль, тощий и назойливый, принялся расспрашивать се об Ирландии. Она сообщила, что не была там уже несколько десятков лет. Шин, которого все считали ирландцем, на самом деле был латиносом и при рождении получил имя Роман Эстевец. Он глубоко вошел в роль, много пил и худел на глазах. Полностью подчинившись режиссерской иоле, Шин даже за пределами съемочной площадки говорил с. харкеровским акцентом, взирал на мир пустыми глазами и строил испуганные гримасы.

Насколько помнила Кейт, реальный Джонатан был порядочным, но чертовски скучным малым, типичным про-инициалом, который неизменно тушевался на фоне более ярких человеческих особей. Мина, невеста Джонатана и ближайшая подруга Кейт, постоянно твердила, что ее избранник, по крайней мере, настоящий трудяга, а не бесполезная бабочка вроде Люси или Арта. Теперь, сто лет спустя, Кейт никак не могла вспомнить лицо Джонатана. В последнее время, когда кто-нибудь упоминал о нем, она представляла себе Шина. Копия затмила собой оригинал. Или даже полностью его уничтожила.

Брэм Стокер собирался сделать Кейт героиней своего романа, но потом выбросил ее прочь. В большинстве историй все ее маленькие подвиги приписывались Мине. Возможно, для самой Кейт это было благом.

— Я все время думаю о том, какой сокрушительный удар перенес Джонатан, — изрек Шин. — Он ведь прежде и знать не знал ни о каких вампирах. И вдруг, представьте себе, ему пришлось столкнуться с самим Дракулой. Весь его мир распался, разлетелся на куски. Все, что у него осталось, — он сам. Но этого было мало.

— У него были друзья и родные, — напомнила Кейт.

— Только не здесь, не в Трансильвании, — сверкнул глазами Шин. — В этой проклятой Трансильвании ни у кого нет ни родных, ни друзей.

Кейт вздрогнула и огляделась по сторонам. Фрэнсис с помощью посоха, подаренного Ионом, демонстрировал владение боевыми искусствами. Фред Форрест скручивал себе здоровенную сигару с марихуаной. Витторио Сторатго, оператор, накладывал всем желающим спагетти, которые были провезены в Румынию контрабандой, в коробках с пленкой. Представитель местной власти, курирующий государственные киностудии, тип в плохо сшитом лоснящемся костюме, решительно отказывался от всех предложений выпить. Возможно, он опасался, что в выпивку подсыпаны ЛСД, возможно, не хотел подавать дурной пример другим румынам. Кейт попыталась определить, кто здесь из местных является шпионом Секуритате. Очень может быть, шпионы все без исключения и никто из них не догадывается, что другие за ним следят, решила она. Мысль эта заставила ее сдавленно хихикнуть.

Пунш, который Кейт прихлебывала из вежливости, при этом прыснул у нее из ноздрей. Дюваль похлопал ее по спине, и она отдышалась. Она еще не успела привыкнуть к тому, что выпивка может быть способом общения.

Ион, в бейсболке, которую подарил ему один из сыновей Фрэнсиса, вертелся вокруг девушки в бикини — танцовщицы, игравшей цыганку. Глаза его полыхали огнем жажды. Кейт решила ни во что не вмешиваться. Не исключено, девице будет даже приятно, если такой красивый парень слегка ее покусает.

Она отерла лицо носовым платком. Очки съехали на самый кончик носа, и Кейт водрузила их на место.

— Я представлял себе леди-вампиршу совсем иначе, — заявил Дюваль.

Кейт сунула в рот пластмассовые клыки и зарычала, как испуганный котенок.

Дюваль и Шин расхохотались.

В течение двух недель Фрэнсис снимал эпизоды с участием «невест Дракулы». В горах было многолюдно, как на Оксфорд-стрит, солдаты Румынской армии толкались бок о бок с английскими студентами, набранными для съемок в массовке в молодежных отелях и студенческих лагерях. Сторатго, взгромоздившись на свою камеру-кран, напоминающую динозавра, наезжал на них, снимая растерянные лица.

Три девушки, две теплокровные и одна вампирша, появившись на площадке, усиленно демонстрировали фальшивую похоть, которая тем не менее зарядила толпу юнцов искренним возбуждением.

Предполагалось, что Кейт будет консультировать невест, но девицы не нуждались в советах. Кейт и самой казалось абсурдным, что она должна учить профессиональных актрис очаровывать и соблазнять. Вампирша по имени Марлей, игравшая белокурую невесту, снималась еще в немых фильмах и расхаживала почти голая, подставив тело холодным ветрам. Ее теплокровные сестры, едва выйдя из кадра, зябко кутались в меха.

Невесты преображались в тесной импровизированной гримерке. Гримировала их Банти, спокойная и разумная англичанка. Теплокровным девушкам, сестрам-близнецам, уроженкам Мальты, один раз уже украсившим своими фото разворот «Плейбоя», приходилось мириться с тем, что тела их полностью покрывают слоем крем-пудры, придающей коже сияние. Для того чтобы вставить клыки — в сотню раз более дорогие, но ничуть не более убедительные, чем та пластмассовая штуковина, которую после вечеринки хранила у себя Кейт, — девицы разевали рот, как на приеме у дантиста.

Фрэнсис, по пятам за которым следовал Ион со сценарием в руках, заглянул в гримерку, чтобы бросить взгляд на невест. Он попросил Марлен раскрыть рот и принялся рассматривать ее изысканно заостренные зубы.

— Мы решили, что с ее клычками ничего делать не надо, — сообщила Банти.

Фрэнсис покачал головой:

— Нет-нет, они должны быть более острыми и крупными.

Банти достала из сумки набор зубов и подошла к Марлен, которая досадливо отмахнулась.

— Не упрямься, детка, — призывала ее к порядку гримерша.

Мелодичный смех, которым ответила ей Марлен, внезапно перешел в змеиное шипение. Фрэнсис испуганно отскочил. Рот у Марлен стал хищным, как пасть кобры, клыки выросли не меньше чем на два дюйма.

Фрэнк довольно кивнул:

— Превосходно.

Марлен присела в реверансе.

Кейт смешалась с толпой, слонявшейся без всякого видимого дела. Она успела привыкнуть к тягучей медлительности съемочного процесса. По сути, процесс этот состоял почти исключительно из одних простоев. Только Фрэнсис, ставший почти худым, постоянно пребывал в движении, на ходу решая проблемы или же признавая их неразрешимыми. Ион, которого киношники называли «сын Дракулы», таскался за ним по пятам как привязанный.

Помосты для массовки, сколоченные местными рабочими задолго до начала съемок, каждую минуту угрожали обрушиться. Судя по всему, плотники, которые, как была уверена Кейт, поставляли также двери в бухарестский отель, вместо хорошего дерева использовали гнилое, и в результате румынские леи потоком хлынули в их карманы, а проку от декораций не было никакого. После того как румыны, возводившие декорации по контракту, разъехались по домам, членам съемочной группы по настоянию Фрэнсиса пришлось работать по ночам, устанавливая подпорки для шатких конструкций. Все это было ужасающе дорого и поразительно неэффективно.

Разрешение на съемки в ущелье Борго до сих пор не было получено. Второй продюсер безвылазно сидела в Бухаресте, в конторе, служившей точной копией диккенсовского «Многоречивого офиса», и всеми правдами и неправдами пыталась получить вожделенный документ. От Фрэнсиса требовали, чтобы он нанял новую группу, целиком состоявшую из местных. То обстоятельство, что группа эта будет сидеть без дела, глядя, как голливудские киношники выполняют свою работу, румынские власти ничуть не смущало.

Чиновник в лоснящемся костюме, который для всей группы воплощал некие темные силы, препятствующие процессу съемок, не сводил с актрис жадного взгляда. Такой вольности, как улыбка, он себе не позволял.

Кейт не сомневалась, что этому человеку глубоко ненавистна сама идея снять фильм про Дракулу. Он делал все возможное, вставляя киношникам палки в колеса. Когда ему выпадал счастливый случай объявить о новом неодолимом препятствии, он начинал прекрасно говорить по-английски, но совершенно забывал этот язык, когда его вежливо просили удалиться со съемочной площадки и не мелькать перед камерами.

— Сделай клыки еще длиннее! — рявкнул Фрэнсис в мегафон.

Актриса-вампир повиновалась.

— Эй, парни, все вы должны быть похотливыми, как коты! — проорал режиссер, обращаясь к массовке.

Ион повторил его пожелание на трех языках. На каждом из них фраза Фрэнсиса разрослась в целую речь. По мере того как смысл сказанного доходил до представителей той или иной национальности, оживлялись различные части толпы.

Электрические дуги, горевшие ярче солнца, пронзали толпу лучами беспощадного слепящего света, превращающего лица в подобие черепов. Кейт без конца моргала, глаза ее слезились. Ей то и дело приходилось снимать очки и протирать их.

Как и все прочие, она мечтала об отдыхе и горячем душе. И о приличной — по ее вампирским понятиям — пище.

Ходили слухи, что, помимо бюрократической волокиты, существуют иные причины, по которым им никак не удается получить разрешение на съемки в ущелье Борго. Актрисы-близняшки, прилетевшие два дня назад, привезли с собой номера «Guardian» и «Time Magazine». Газеты передавались из рук в руки как великая ценность, каждому хотелось узнать свежие новости. Что касается Кейт, она была удивлена тем, что за время ее отъезда дома не произошло ничего достойного внимания.

Самым интересным в «Guardian» оказалась небольшая статейка, посвященная Трансильванскому движению. Из статьи следовало, что барон Мейнстер, один из безвестных последователей Дракулы, обвинен румынскими властями в бандитизме и находится в розыске. Газета сообщала, что барон собрал шайку вампиров, которая рыщет по лесам, затевая кровавые стычки с солдатами армии Чаушеску. Барон чрезвычайно заботился о пополнении; если ему встречался заблудившийся в лесу ребенок, он считал своим долгом превратить его в вампира. Средний возраст бойцов,его армии составлял четырнадцать лет. Кейт случалось видеть подобных молодых идиотов: красноглазые, зубастые отморозки, не ведающие, что такое честь и совесть. По слухам, Малютки Мейнстера захватывали целые деревни, истребляли все их население, не щадя даже грудных детей и упиваясь кровью.

Теперь стало понятно, почему солдаты Румынской армии, занятые в массовке, так нервничают. Над ними постоянно висела угроза того, что командование положит конец их кинокарьере и пошлет их на бой с кровожадными дьяволами. Впрочем, слишком доверять слухам было нельзя; от Кейт и других вампиров румыны старались держаться подальше, поэтому все новости попадали к ним из третьих рук, минуя несколько языковых барьеров.

Какие-то люди в штатском постоянно толкались вокруг съемочной площадки, следили за всем происходящим, размахивая непонятными, но официальными документами перед носом у каждого, у кого их присутствие вызывало вопросы. Лоснящийся Костюм знал все об этих наблюдателях и о тех, кто послал их сюда. Ион старался не попадаться им на глаза. Кейт решила, что ей стоит расспросить парнишку о бароне. Похоже на то, что прежде Ион был одним из Малюток Мейнстера. По какой-то причине он решил от них сбежать. Решил, наверное, что пришло время ему подрасти.

Толпа по сигналу принялась шуметь, изображая возбуждение, но камера-кран внезапно накренилась, и оператор слетел со своего насеста. Фрэнсис заорал во всю глотку, призывая спасать камеру, но, когда Ион перевел его вопль, действовать было уже поздно.

Камера сорвалась с крана и рухнула с тридцатифутовой высоты, разбилась о камень и разлетелась на множество осколков.

Фрэнсис смотрел на ее бренные останки, словно не понимая, что случилось. В это мгновение он напоминал ребенка, который так потрясен утратой любимой игрушки, что даже не может заплакать. Несколько секунд спустя оцепенение сменилось вспышкой ярости.

Кейт догадывалась, что смельчаку, который сообщит Фрэнсису о том, что в ущелье Борго, возможно, разворачивается вооруженный конфликт, придется несладко.

Харкер в карете на исходе дня просматривает документы, которые ему дали перед отъездом. Он вертит в руках письма, запечатанные красным восковым «Д», старинные пергаментные свитки и карты, предписание об отлучении от Церкви. Тут же портреты Влада, гравюры, изображающие князя среди пронзенных колами неверных, портреты похожего на мертвеца старика с белыми усами, а также мутная фотография, на которой с трудом можно разглядеть какого-то угрюмого юнца в нелепой соломенной шляпе.

Голос Харкер а: Влад был одним из избранных, наделенных особой милостью Господа. Но, скитаясь в далеких странах, сражаясь с врагами христианства, он нашел нечто, изменившее его разум, изменившее его душу. Он написал папе римскому письмо, посоветовав ему передать Ватикан под патронаж дьявола. Два кардинала были присланы из Рима для того, чтобы урезонить еретика. Они нашли, что сделать это возможно, только лишив его жизни. Он был убит, предан земле, но вернулся в этот мир вновь...

Харкер смотрит в окно, на зловещий багровый закат. Над верхушками деревьев выгнулась радуга.

Вестенра ежится, но Мюррей смотрит на радугу как зачарованный.

Мюррей: О, как красиво, как красиво!

Впереди виднеется поляна. Там собираются кареты. Природный каменный амфитеатр залит светом, который искрится и сверкает.

Толпы англичан занимают места.

Харкер смущен, все остальные возбуждены.

Мюррей: Музыкальный вечер. Здесь, вдали от Пикадилли...

Дилижанс замедляет ход и останавливается. Вестенра и Мюррей выпрыгивают и присоединяются к толпе.

Харкер неохотно следует за ними. Садится рядом с Вес-тенрой и Мюрреем. Они передают друг другу флягу с какой-то жидкостью.

Харкер опасливо делает глоток. Алкоголь обжигает ему горло.

В амфитеатр въезжает удивительная карета, запряженная одним вороным жеребцом. В холке он не выше двенадцати ладоней. Карета черна как ночь, дверь ее украшена пурпурно-золотым крестом и изображением красноглазого дракона, обвившегося вокруг буквы «Д».

Возница высок ростом, закутан в черный плащ, из-под полей черной шляпы сверкают красные глаза.

По амфитеатру проносится легкая волна аплодисментов.

Возница спрыгивает с козел, прогибается, подобно огромному коту, и становится еще выше. Плащ его развевается на ночном ветру.

Маленький оркестр вовсю наяривает какую-то мелодию.

Это «Возьми пару красных глаз» Гилберта и Салливана.

Возница открывает дверцу кареты.

В дверном проеме появляется некое эфемерное создание, закутанное в прозрачную вуаль. На его тонких лодыжках позвякивают крошечные колокольчики. Пунцовые ногти на пальцах загибаются, как когти хищника.

Аудитория разражается одобрительными возгласами. Мюр-рей, охваченный детским восторгом, что-то бессвязно бормочет. Харкер по-прежнему настороженно молчит.

Изящная ножка касается ковра из сосновых иголок, женщина выпархивает из кареты, свободное, как саван, платье струится вдоль стройного тела. На голове у нее облако черных волос, глаза сверкают, подобно раскаленным углям.

Она шипит, словно пробуя ночной воздух на вкус, и обнажает клыки, острые как иглы. Ее по-змеиному гибкое тело извивается в воздухе, всасывая запахи всех присутствующих мужчин.

Мюррей: Дама-вампирша...

Вторая дверца кареты распахивается настежь, и оттуда появляется сестра-близнец первой женщины. Она менее эфемерна, в ней ощущается дикое животное начало. Она царапает землю когтями, затем ловко, как ящерица, карабкается по колесу кареты, высунув при этом длинный красный язык. На голове у нее настоящая грива смоляных кудрей, в волосах запутались сучки и листья.

Зрители, вскочив на ноги, разражаются бешеными овациями и свистом. Некоторые мужчины срывают с себя галстуки и воротнички, обнажая шею.

Первая женщина: Целуй, сестра, целуй за нас всех...

Верх кареты открывается, сложившись, словно раковина устрицы, и взорам предстает третья женщина, полная противоположность двум первым. Если они — изящные брюнетки, то она — пышнотелая блондинка. Она вальяжно раскинулась на горе красных бархатных подушек. Извиваясь, она ползет по подушкам, и ее аромат ударяет в ноздри восхищенным зрителям.

Возница стоит в стороне, а три женщины танцуют. Некоторые мужчины уже сбросили рубашки и до крови царапают ногтями собственную шею.

Женщины сладострастно извиваются, облизывая свои алые губы. Клыки их влажно поблескивают, платья-саваны развеваются, обнажая стройные ножки, белоснежные, точно лебединые перья.

Мужчины вскакивают со своих мест, отталкивая друг друга, протягивают руки, пытаясь коснуться точеных лодыжек, узнать, какова на ощупь кожа этих восхитительных чудовищ.

Мюррей тоже вскочил. Словно загипнотизированный, он не сводит с вампирш безумных глаз. Харкер пытается заставить его сесть, но Мюррей устремляется вперед, волоча за собой Харкера, как сорвавшийся с якоря крейсер.

Мюррей спотыкается о тела упавших мужчин, но сохраняет равновесие и продолжает свой путь.

Харкер поднимается на ноги и обнаруживает себя в окружении женщин. Три пары рук извиваются вокруг его лица. Лпые губы касаются его шеи и щек, острые зубы оставляют нп коже кровавые полосы.

Харкер пытается сопротивляться, но это выше его сил.

Глаза женщин, их зубы, их покрытые лаком ногти, ожерелья, браслеты, серьги в ушах, носах и пупках — все это испускает ослепительно-яркий свет. Миллионы светящихся точек танцуют вокруг Харкера.

Зубы впиваются в его горло.

Сильная рука, густо поросшая черными волосами, отбрасывает прочь одну из женщин.

Возница грубо швыряет в карету вторую вампиршу. Она падает лицом вниз, обнаженные ноги колотят по бархатным подушкам.

Блондинка остается одна. Она ласкает Харкера, облизывая шо шею своим невероятно длинным языком. В глазах ее полыхает огонь. Возница и ее отшвыривает прочь.

Блондинка: Вы никогда никого не любили и никогда никого не полюбите...

Возница дает вампирше увесистую пощечину, так что голова ее бессильно мотается. Она отползает прочь от Харкера, распростертого на земле.

Все три женщины снова оказываются в карете. Экипаж делает круг и устремляется в лес. Вслед ему летит разочарованный гул. Зрители, одержимые отчаянием, падают друг на друга.

Харкер медленно приходит в себя и садится. Свейлс стоит рядом. Он берет Харкера за руку и тащит его к своей карете. Харкер неуверенно переступает трясущимися ногами.

Вестенра и Мюррей, угрюмые и подавленные, уже сидят в карете. Харкер еще не до конца очнулся.

Голос Харкера: Для вампиров нет большего удовольствия, чем распить на троих кровь сочного деревенского младенца. Они не имеют других потребностей, других желаний, других устремлений. Всеми действиями вампира руководит его аппетит, который не сдерживают ни мораль, ни религия, ни философия, ни приличия, ни чувства. Именно поэтому вампиры так сильны и опасны. Именно поэтому мы не можем сражаться с ними на равных.

Предполагалось, что съемки в студии пройдут без особых проблем, но румыны и тут не оправдали ожиданий Фрэнсиса. Декорации постоялого двора, наверное самые простые в фильме, до сих пор не были готовы, хотя в распоряжении плотников и оформителей был почти целый год. Поначалу они попытались один из офисов студии превратить в спальню Харкера. Но комната была так мала, что разместить в ней актера, камеру и декорации не представлялось возможным. После этого оформители разместили злополучную спальню посреди студии звукозаписи, но при этом так надежно укрепили стены, что их невозможно было передвинуть. Сторатто мог снимать здесь в одном-единственном ракурсе — с потолка. Наконец стены смонтировали так, что они позволяли камере передвигаться. Но теперь Фрэнсису категорически не нравились декорации.

Над кроватью, на том самом месте, где по замыслу Фрэнсиса должно было висеть распятие, красовался сильно отретушированный портрет Чаушеску. Через Иона Фрэнсис попытался объяснять Лоснящемуся Костюму, что действие фильма происходит в ту эпоху, когда Бессменный Президент еще не пришел к власти, и потому его портрет на стене будет воспринят как нонсенс.

Лоснящийся Костюм, похоже, никак не желал верить, что в истории Румынии были эпохи, когда страну возглавлял не Чаушеску. Он нервно озирался по сторонам, словно ожидая, что его вот-вот обвинят в государственной измене.

— Принесите распятие! — настаивал Фрэнсис.

Спор грозил затянуться до бесконечности, и Кейт позволила себе сесть в кресло режиссера. Кресла и стулья были на съемочной площадке большой редкостью. Мартин Шин, исполнитель роли Харкера, уселся на кровать, скрестив ноги, и потягивал из фляги бренди. Запах алкоголя разносился по студии. Лицо актера багровело, движения его становились замедленными. В последние несколько дней он все больше и больше становился Харкером, забывая о том, что он — Марта. Фрэнсис жестко направлял его по этому пути, препарируя душу актера эмоциональным скальпелем, точно луковицу ножом.

Фрэнсис приказал Иону принести неуместную деталь интерьера, надеясь, что с портретом в руках ему легче будет объясняться с Лоснящимся Костюмом. Ион, жизнерадостно ухмыляясь, проскользнул мимо сидевшего на кровати Марта и потянулся за портретом. Снимая портрет со стены, он изловчился ударить его о спинку кровати. Стекло разбилось, один из острых кусков проделал в лице президента здоровенную дыру.

Ион потупил голову в фальшивом раскаянии.

Фрэнсис довольно просиял. Лоснящийся Костюм, потрясенный до глубины души, счел за благо признать поражение и отступить. Он явно опасался, что его сочтут соучастником надругательства над святыней.

Распятие наконец-то заняло место на стене.

— Марта, ты должен полностью раскрыться, — заявил Фрэнсис. — Распахни перед нами свое бешено бьющееся сердце, вырви его из груди, сожми в кулаке и швырни на пол.

Кейт казалось, Фрэнсис рассчитывает, что актер выполнит его распоряжение буквально.

Мартин Шин попытался сфокусировать взгляд и медленно отдал салют.

— Тишина на площадке! — рявкнул Фрэнсис.

Кейт беззвучно плакала и никак не могла остановиться. Все, кто присутствовал на площадке, за исключением Фрэнсиса и, возможно, Иона, тоже заливались слезами. Кейт казалось, она присутствует на пытке политзаключенного. У нее было одно желание — прекратить эту пытку.

Эпизод снимали без всякого сценария.

Пытаясь вытащить из Марта Джонатана Харкера, Фрэнсис загнал актера в угол и сломил его волю.

Эпизод должен был находиться в начале картины. Замысел режиссера состоял в том, чтобы показать истинного Джонатана, который должен втянуть зрителей в свой внутренний мир. Без этой сцены главный герой мог бы показаться посторонним наблюдателем, который бродит меж других людей как неприкаянный.

— Вот ты, Рид, насколько я помню, писательница, — обратился к Кейт Фрэнсис. — Накарябай-ка мне подходящий текст. Внутренний монолог. Так называемый поток сознания. Дай мне настоящего Харкера.

Сквозь запотевшие от слез очки Кейт взглянула в блокнот, в котором успела нацарапать несколько неровных строк. В первом варианте монолога она попыталась оживить реального Джонатана, которого хорошо помнила, Джонатана, который был бы чрезвычайно смущен, узнай он только, что способен производить поток сознания. Фрэнсис прочел ее писанину, порвал ее на мелкие клочки и посыпал ими голову Марта. Актер, пьяный в дым, только закрыл глаза и повалился на постель.

Обнимая подушку, Марта рыдал и громко призывал Мину.

«Все о Гекубе», — подумала Кейт. Мина в фильме присутствовала лишь в качестве портрета, помещенного в медальон. Одному Богу известно, что подумает миссис Харкер, когда посмотрит «Дракулу». Если только она сочтет нужным его посмотреть.

Фрэнсис приказал группе не обращать внимания на жалобы Марта. «Актеры обожают скулить», — сказал он.

Ион перевел.

Кейт вспомнила, как после грозы Фрэнсис вопрошал: «Кто-нибудь из вас знает, сколько стоит этот гребаный фильм?» Да есть ли на свете хоть что-нибудь, за что стоит платить такую цену?

— Я не хочу просто снять «Дракулу», — заявил Фрэнсис в одном из интервью. — Я хочу стать Дракулой.

Кейт пыталась сочинить внутренний монолог, который подходил бы Харкеру, соединяющему в себе Марта и Фрэнсиса. Она оживляла самые мрачные свои воспоминания, которые по-прежнему горели в ее памяти, подобно тлеющим углям.

Блокнот покрылся красными пятнами. Она плакала кровавыми слезами. Такое случалось не часто.

Камера была совсем близко от лица Марта. Беспощадный режиссер наклонился над кроватью. Зубы его были оскалены, пальцы скрючены, как когти. Марта пробормотал что-то невнятное, пытаясь отмахнуться от назойливого объектива.

— Не смотри в камеру, Джонатан, — приказал Фрэнсис.

Марта зарылся лицом в подушки. Его начало рвать, он корчился в судорогах тошноты. Кейт хотелось заявить, что подобные издевательства переходят все границы, но у нее не хватало смелости. К тому же она опасалась, что Мартин Шин никогда не простит ей, если она помешает снять сцепу, за которую ему светит награда американской киноакадемии. В конце концов, он актер. Сыграв эту роль, он о пей забудет. Сбросит с себя бедного Джонатана, как поношенный пиджак.

Справившись с приступом рвоты, Марта перевернулся па спину и уставился вверх, туда, где должен быть потолок, который почему-то отсутствовал.

Камера без конца снимала его крупным планом.

Марта лежал неподвижно.

Наконец оператор сказал:

— По-моему, он не дышит.

В течение бесконечно долгой секунды Фрэнсис не давал сигнала прекращать съемку.

Наконец он оттолкнул камеру локтем, метнулся к Марта и приложил ухо к его впалой голой груди.

Кейт выронила блокнот и бросилась на площадку. Стены раскачивались, угрожая рухнуть.

— Сердце у него еще бьется, — сообщил Фрэнсис.

Кейт тоже слышала, как оно бьется, слабо и с перебоями.

Марта зашипел, на губах его выступила пена. Лицо его было почти багровым.

Биение сердца становилось все тише.

— По-моему, у него сердечный приступ, — сказала Кейт.

— Ему всего тридцать пять лет, — заметил Фрэнсис. — Нет, уже тридцать шесть. День рождения у него как раз сегодня.

Послали за врачом. Кейт массировала грудь Марта, сожалея о том, что не умеет оказывать первую помощь.

Забытая камера откатилась к стене.

— Если он умрет, никакого фильма не будет, — процедил Фрэнсис. — И мне тогда тоже крышка. — Он схватил руку Марти и изо всех сил сжал ее. — Не умирай, парень.

Кейт больше не слышала, как бьется сердце Мартина Шина. Похоже, оно остановилось. Прошло несколько секунд. Еше один слабый толчок. И снова ничего.

Ион стоял рядом с Фрэнсисом. Клыки его высунулись изо рта, глаза налились кровью. Близость смерти обострила его инстинкты.

Кейт ощущала, что с ней тоже происходит нечто подобное, и ненавидела себя за это.

Кровь мертвецов мгновенно протухает и становится непригодной для питья. Но кровь умирающих обладает особым, сладким вкусом, в ней словно растворяются остатки жизни.

Острые клыки все сильнее впивались в ее верхнюю губу.

Кровь капала из ее глаз и рта на лицо Марта.

Она вновь приложила руку к его груди. Слабый толчок сердца. И тишина.

Ион, не сводя глаз с Марта, вцепился в край кровати.

— Я могу его оживить, — прошептал он, обнажив клыки.

Губы его сами тянулись к шее, где уже не билась ниточка пульса.

— Господи боже! — обратил к нему безумный взор Фрэнсис. — Если можешь вернуть его, верни. Пусть он умрет, но закончит картину.

— С-сейчас с-сделаю, — возбужденно прошипел старый мальчуган.

Глаза Марта внезапно распахнулись. В умирающем теле еще не угасло сознание. Во взгляде его металась паника. Кейт чувствовала, как ее собственное сердце сжимает железная хватка.

Зубы Иона коснулись шеи умирающего.

Кейт приняла решение. Этому бессмертному сопляку с непонятной родословной нельзя позволить совершить Темный Поцелуй. Он еще не дорос до того, чтобы стать темным отцом.

Она схватила Иона за кончик шарфа и отбросила прочь. Он сопротивлялся, но она была старше и сильнее.

С величайшей нежностью она прокусила кожу на шее Марта, и смертный экстаз немедленно наполнил все ее существо. Кровь, щедро приправленная бренди, хлынула ей в рот. Голова у Кейт шла кругом, и она прилагала отчаянные усилия, чтобы сохранить контроль над собой. Жившая в ней ящерица была готова высосать всю его кровь до последней капли.

Но Кэтрин Рид вовсе не была чудовищем.

Она оторвала от раны губы, перемазав кровью свой подбородок и волосы на груди Марта. Разорвала свою блузку, так что мелкие пуговицы брызнули во все стороны, острым ногтем большого пальца сделала на коже глубокий разрез напротив ребер.

Подняла голову Марти и прижала его губы к ране.

Пока умирающий сосал, Кейт сквозь запотевшие очки смотрела на Фрэнсиса, на Иона, на оператора, на всю группу. Прибыл врач, в котором уже не было никакой необходимости.

Потом Кейт уставилась в круглый слепой глаз камеры.

— Кто-нибудь, выключите эту чертову штуковину, — сказала она.

Совещание проходило в одном из офисов студии. Кейт, высосанная и опустошенная, должна была на нем присутствовать. Марти увезли в больницу, где он лежал под капельницей, ожидая нового переливания. Для того чтобы добиться эффекта, процедуру требовалось повторить несколько раз. Если повезет, он избежит превращения. Просто в него войдет частичка ее жизни, а какая-то часть его существа всегда будет жить в ней. Такое уже случалось раньше, и нельзя сказать, чтобы Кейт пребывала по этому поводу в особом восторге. Но у нее не было выбора. Ион или убил бы актера, или сделал бы из него нового вампира.

— Газетные писаки только и ждут, как бы раздуть скандал, — заявил Фрэнсис, помахивая свежим номером «Daily Varirty», единственной газеты, которую они получали регулярно. — Слава богу, пока они не знают, что с Марти неладно. Мы не должны допустить никакой утечки информации. Если пойдут слухи о том, что у нас снова возникли проблемы, фильму конец. Надеюсь, все вы понимаете, что мы в полной заднице. График съемок и бюджет мы поимели так, что теперь никакие оправдания уже не пройдут. До тех пор, пока Марти не поправится, придется обойтись без крупных планов Харкера. Со спины будем снимать его брата, который вот-вот прилетит из Штатов. И помните, журналюги ничего не должны пронюхать. Эти хищные твари только и ждут, как бы угробить наш фильм. Они ненавидят меня лютой ненавистью еще со времен «Радуги Файниана». Я талантливый парень, а талантливых парней никто не любит, это общеизвестный факт. Так что условимся: даже если кто-то умрет, до моего особого распоряжения мы будем считать его живым. Держать языки за зубами — Вот наше единственное спасение. Повторяю, мы в полной заднице, и от нас самих зависит, сумеем мы оттуда выбраться или нет. Я знаю, все вы считаете, что Чаушеску установил в этой стране фашистскую диктатуру. Но по сравнению с диктатурой Копполы здешний режим — предел либерализма. Итак, с этого дня вы шагу не делаете без моего разрешения. Ни с кем не вступать в контакт. Это война, дети мои, а на войне неизбежны потери.

Семья Марти постоянно находилась рядом с ним в больнице. Его жена никак не могла решить, какое чувство она должна питать к Кейт — ненависть или благодарность.

Так или иначе, Марти был жив. По-настоящему жив.

В сознании Кейт оживали фрагменты его прошлой жизни, по большей части сцены из фильмов, в которых он снимался. Наверное, с ним происходило то же самое, сумбурные видения из ее прошлого не давали ему покоя. Кейт понимала, что для него это мучительно.

Ее провели в палату, залитую солнцем и заставленную цветами.

Марти, умытый и причесанный, сидел на постели. Глаза его оживленно поблескивали.

— Теперь я все знаю, — сказал он, как только она вошла. Действительно знаю. И могу использовать это для своей роли. Спасибо вам.

— Простите, — прошептала она, сама не зная, за что просит прощения.

На почтовой станции Свейлс запрягает в дилижанс свежих лошадей. Прежние лошади, покрытые клочьями пены, с жадностью пьют воду в конюшне.

Вестенра покупает у крестьянки корзину яблок. Мюррей рассеянно улыбается, глядя на верхушки деревьев. Лунные блики играют на его лице, делая его совсем юным, почти детским.

Харкер молча курит трубку.

Голос Харкер а: Именно здесь мы должны объединить силы с Ван Хелсингом. Этот тупоумный голландец потратил всю свою жизнь на борьбу со злом.

Из горного тумана выступает Ван Хелсинг. На нем алый армейский мундир и цилиндр с загнутыми полями, в руках кавалерийская сабля. Лицо его покрыто многочисленными шрамами. К одежде приколоты кресты самых разных форм и размеров.

Голос Харкер а: Ван Хелсинг убежден, что Бог избрал его своим орудием для борьбы с дьяволом. Он внушает мне ужас.

Ван Хелсинга сопровождает отряд всадников угрожающего вида. Все они принадлежат к разным национальностям и одеты самым причудливым образом. Это состоящая под его началом армия правоверных. Помимо кавалерийского отряда, в распоряжении Ван Хелсинга два аэростата и подвода с продовольствием.

Ван Хелсинг: Вы Харкер?

Харкер: Доктор Ван Хелсинг из Амстердама?

Ван Хелсинг: Он самый. Вы готовы двинуться в ущелье Борго, молодой Джонатан?

Харкер: Таков наш план.

Ван Хелсинг: Лучше бы вы прямиком отправились в царство теней, глупая английская башка!

Помощник Ван Хелсинга: Послушайте, профессор, а вы знаете, что в команде Харкера находится Мюррей? Загребной из оксфордской команды восемьдесят четвертого года.

Ван Хелсинг: Ха! Тогда мы обошли Кембридж на три корпуса. Это было здорово!

Помощник Ван Хелсинга: Говорят, река вот-вот может разлиться и помешать нам проникнуть в ущелье. Вы знаете эти горные потоки, профессор. Пересечь их на лодках чертовски трудно.

Ван Хелсинг: Почему вы раньше не сказали мне об этом, идиот? Харкер, мы отправляемся в ущелье немедленно. Верю, что Господь поможет нам и сделает течение менее быстрым. Бессмертные кровососы не могут рассчитывать на помощь свыше. Носферату не умеют грести.

Ван Хелсинг приказывает своим всадникам трогаться в путь. Харкер залезает в карету. Вестенра с ужасом смотрит, как Ван Хелсинг размахивает саблей над головой своего помощника.

Вестенра: По-моему, этот тип выжил из ума.

Харкер: Ничего, это не так плохо. Для того чтобы выдержать схватку, которая нам предстоит, лучше быть безумцем.

Сабля Ван Хелсинга сверкает в лунном свете.

Ван Xeлсинг: Вперед, в ущелье Борго! Ангелы мои, вперед!

Ван Хелсинг ведет свое воинство быстрым галопом. Карета катится вверх по горной дороге вслед за кавалерийским отрядом. Аэростаты парят в ночном воздухе.

Вдали раздается завывание волков.

Между аэростатами висит на ремнях труба фонографа.

Оттуда изливается музыка. Увертюра к «Лебединому озеру».

Ван Хелсинг: Музыка. Чайковский. Она приведет демонов в уныние. Заставит их вспомнить о том, что они безвозвратно утратили. О том, что они мертвы. Тогда нам будет проще убить их. Убить раз и навсегда.

Ободряя свое войско, Ван Хелсинг размахивает саблей. Темные быстрые тени отделяются от деревьев и скользят меж ног лошадей. Ван Хелсинг одним взмахом отсекает голову волку. Голова ударяется о древесный ствол, превращается в голову цыганского мальчика и исчезает в темноте.

Кавалерия Ван Хелсинга бесстрашно углубляется в сосновый лес. Всадники несут зажженные факелы. Музыка взмывает вверх. Огонь и дым крадутся между деревьями.

В карете Вестенра затыкает уши пальцами. Мюррей улыбается так безмятежно, словно совершает прогулку по Брай-тон-Бич. Харкер перебирает свою коллекцию распятий.

В маленьком цыганском таборе в ущелье Борго царит тишина. Старшие собрались вокруг костров. Девушка слышит музыку Чайковского, принесенную ветром, и предупреждает табор об опасности.

Поднимается суета. Некоторые цыгане превращаются в волков.

Аэростаты висят под самой луной, бросая на землю огромные тени.

Топот копыт, в тысячу раз усиленный эхом, раскаты грома. Земля сотрясается. Лес дрожит.

Кавалерия Ван Хелсинга вырывается из-за деревьев и налетает на цыганский табор. Всадники носятся туда-сюда, опрокидывая кибитки, перескакивая через костры. Десятки пылающих факелов мечутся в воздухе. Волки-оборотни, с подпаленными шкурами, с рычанием набрасываются на всадников.

Тут и там сверкают клинки, покрасневшие от крови.

Ван Хелсинг слезает с лошади и разгуливает в самой гуще схватки, стреляя в головы врагов из пистолета. Серебряные пули вдребезги разносят черепа волков.

Молодая девушка приближается к помощнику Ван Хелсинга, приветливо улыбаясь. Она шипит, открывает рот и вонзает клыки в его шею.

Один из всадников отбрасывает цыганку прочь, швыряет ее на землю лицом вниз и разрывает на ней корсаж, обнажая спину. Ван Хелсинг вонзает ей меж ребер копье, пригвождая ее к окровавленной земле.

Ван Хелсинг: Получай, сука вампирская!

Всадники поздравляют друг друга с победой. Раздавшийся поблизости взрыв заставляет их вздрогнуть. Ван Хелсинг и бровью не ведет.

Голос Харкера: Сам Всевышний помогает Ван Хелсин-гу. Он неуязвим перед любой опасностью. На нем Божье благословение.

Ван Хелсинг опускается на колени перед своим раненым помощником и поливает его искромсанную клыками шею святой водой. Рана шипит и испускает пар, помощник вопит от боли.

Ван Хелсинг: Слишком поздно, слишком поздно. Мне очень жаль, мой мальчик.

Ван Хелсинг выхватывает кривой нож и отрезает помощнику голову. Кровь брызгает ему на галифе.

Увертюра затихает. Битва заканчивается.

Цыганский табор превращен в руины. Костры по-прежнему горят. Все цыгане мертвы или умирают, обезглавленные, проколотые насквозь штыками, пораженные серебряными пулями. Ван Хелсинг раздает святые, облатки, посыпает трупы крошками, бормочет заупокойные молитвы.

Харкер сидит, обессиленный, к подошвам его пристали комья окровавленной земли.

Голос Харкера: Если Ван Хелсинг служит Богу подобным образом, я не понимаю, почему он считает Дракулу приспешником Сатаны.

Небо над горами начинает розоветь. Первые лучи восходящего солнца падают на разгромленный табор.

Ван Хелсинг стоит во весь рост, окруженный утренним туманом.

Нескопько раненых вампиров начинают корчиться и пронзитепьно вопить, обугливаясь на солнце и на глазах превращаясь в головешки.

Ван Хелсинг: Как я люблю этот запах... запах испепеленных солнцем врагов... Именно так должно благоухать спасение.

Фрэнсис стоял на скале и смотрел, как кавалерия удаляется от съемочной площадки. На лице у него застыло обиженное выражение маленького мальчика, у которого только что отняли игрушку. Цыганская массовка, сбитая с толку этим маневром, толкалась среди декораций. Сторатто, не обращая на происходящее никакого внимания, сосредоточенно возился с объективами.

Желающих сообщить Фрэнсису о том, что происходит, не находилось.

Они потратили два часа, репетируя атаку, вычисляя передвижения камеры, отрабатывая трюк с обезглавливанием и наполняя пластиковые пакеты красной краской, изображающей кровь. Беспощадный кавалерийский отряд Ван Хелсинга был загримирован и приведен в полную боевую готовность.

Потом Лоснящийся Костюм прошептал что-то на ухо капитану, под командованием которого находились предоставленные Румынской армией кавалеристы. В следующее мгновение актеры массовки вновь превратились в румынских солдат. Выполняя приказ, они построились рядами и поскакали прочь.

Никогда прежде Кейт не видела ничего подобного.

Ион бросился к Лоснящемуся Костюму, требуя объяснений. Чиновник неохотно сообщил маленькому вампиру, что случилось.

— В соседней долине какая-то заварушка, — передал его слова Ион. — Вроде как барон Мейнстер со своими ребятами вышел из леса и захватил какую-то башню, которая является стратегическим объектом. Погибших и раненых уйма. Чаушеску приказал взять их штурмом.

— Но у нас есть договоренность, — жалобно пробормотал Фрэнсис. — Эти кавалеристы направлены в мое распоряжение.

— Лишь до тех пор, пока они не потребуются для боевых действий, — отрапортовал Ион и отошел в сторону, чтобы не мешать режиссеру пронзать румынского чиновника испепеляющими взглядами.

На губах Лоснящегося Костюма играло подобие улыбки. Его самоуверенная мина красноречиво говорила о том, что приказ президента обсуждению не подлежит.

— К вашему сведению, я приехал сюда не загорать, а снимать это дерьмовое кино! — кипятился Фрэнсис. — И я всегда был уверен, что людям, которые не умеют держать свое слово, не место на ответственных постах.

При этих кощунственных словах несколько румын, понимающих по-английски, испуганно потупили голову. «Если бы неумение держать свое слово было единственным недостатком Чаушеску...» — подумала Кейт.

— Если конфликт разрастется, оставаться здесь опасно, — заметил Ион.

— Слушай, Ион, а не может ли этот Мейнстер предоставить нам отряд всадников? — спросил Фрэнсис. — С ним можно иметь дело?

— Не думаю, маэстро. Он слишком много о себе воображает. К тому же сейчас у него свои планы и ему не до нас.

— Боюсь, ты прав. Что ж, пусть все катится к чертям собачьим.

— Свет уходит, — сообщил Сторатто.

Лоснящийся Костюм жизнерадостно улыбнулся и через

Иона сообщил режиссеру, что конфликт продлится не более двух-трех дней. К счастью для чиновника, поблизости от Фрэнсиса не оказалось никакого оружия.

В цыганском таборе сам собой взорвался заряд. Раздался оглушительный грохот, и в воздух взметнулись клубы поразительно ярко-зеленого дыма. Огненные языки принялись жадно лизать свежеокрашенные декорации.

Огнетушитель куда-то запропастился, и пламя пришлось заливать водой.

Роберт Дюваль и Мартин Шин, в костюмах и гриме, стояли в стороне как неприкаянные. Операторы, мастера по спецэффектам, обслуживающий персонал сбились в кучу, словно пассажиры отмененного поезда.

Над съемочной площадкой повисло молчание. Все ждали чуда — триумфального возвращения готовой к съемкам кавалерии. Но чуда не произошло.

— Чертовы ублюдки! — процедил Фрэнсис, размахивая своим посохом, как пикой.

Следующий день не улучшил ситуацию. Если верить дошедшим до группы новостям, отряд Мейнстера был выбит из башни и отброшен в лес, но Чаушеску приказал преследовать и уничтожить его. Рассчитывать на то, что кавалеристы вернутся на киношную стезю, не приходилось. Интересно, сколько этих парней осталось в живых, спрашивала себя Кейт. Наверняка битва, завязавшаяся вокруг этой злополучной башни, унесла множество жизней. Брать крепость кавалерийским наскоком — практически самоубийственная авантюра.

Фрэнсис и Сторатго, расстроенные и мрачные, отсняли несколько незначительных эпизодов.

Необходимо было изменить расписание съемок, назначив другое время для сцены кавалерийской атаки, и сделать это мог только Лоснящийся Костюм. Однако он куда-то пропал, словно растворившись в тумане. Должно быть, решил заблаговременно укрыться от ярости Фрэнсиса.

Кейт, устроившись под деревом, пыталась читать местную газету. Ей приходилось прилагать усилия не только для того, чтобы оживить в памяти румынский, но и для того, чтобы разгадать смысл, скрытый за эвфемизмами и недомолвками подцензурной прессы. Согласно заверениям газеты, банда Мейнстера была разбита наголову еще несколько недель назад и сейчас барон прятался в какой-нибудь сточной канаве, где его должны были схватить в самом скором времени.

Кейт понимала, что в реальности дело обстоит совсем иначе. Ее журналистская натура твердила, что ей следует быть в соседней долине и узнать все самой, не дожидаясь наступления развязки. Малютки Мейнстера внушали ей любопытство и ужас. Ей страшно хотелось узнать о них побольше. Но «American Zoetrope» уже взял ее на заметку, и у нее не хватало смелости вновь вызвать его недовольство.

Мартин Шин опустился на землю рядом с ней.

Он почти поправился и прекрасно сознавал, что обязан ей жизнью. Но природа возникшей между ними кровной связи оставалась для него тайной. Сейчас его куда больше волновала перспектива работы с Брандо, который должен был прилететь на следующей неделе, чем собственное здоровье.

Финальные сцены до сих пор отсутствовали в сценарии.

В день, когда вернулись кавалеристы, точнее, лишь некоторые из них — в потрепанных мундирах, с потухшими взглядами и измученными лицами, — был найден Лоснящийся Костюм. Труп его с переломанной шеей плавал в горной реке. Должно быть, бредя в темноте по горной тропке, он оступился и рухнул с отвесного склона.

Лицо и шею покойника покрывали многочисленные раны, оставленные колючими ветвями горного кустарника. В воде из него вытекла почти вся кровь, и лицо с остекленевшими глазами было белым как снег.

— Хорошо, что Георгиу умер, -- заявил Ион. — Он постоянно расстраивал маэстро.

Кейт понятия не имела, что чиновника звали Георгиу.

Очередная проволочка вызвала у Фрэнсиса новый приступ отчаяния. Тем не менее ему пришлось отложить съемки и ждать, пока труп не увезут и власти не проведут необходимое расследование.

Полицейский инспектор расхаживал всюду в сопровождении Иона. На месте происшествия он подобрал несколько сломанных ветвей, осмотрел пожитки Георгиу и на этом счел свою миссию законченной. Иону каким-то образом удалось убедить инспектора поторопиться.

Все члены группы были согласны с тем, что этот мальчишка — настоящее чудо.

— Мисс Рид, — окликнул Ион.

Кейт отложила газету.

В этом самоуверенном парне, одетом в американские шмотки, со стильной стрижкой, сделанной киношным парикмахером, невозможно было узнать оборванного бродяжку, который постучался в ее номер в Бухаресте.

Кейт выжидающе взглянула на него.

— Джон Попп, — представился Ион и похлопал себя по груди. Звук «дж» он произносил безупречно. — Джон Помп, американец.

Кейт не сомневалась, что все так и будет.

Ион — нет, Джон сбросил с себя прежнюю национальность и все, что с ней было связано, как змея сбрасывает кожу. В качестве новенького американца, розовощекого и ясноглазого, он был неуязвим для всех опасностей.

— Ты хочешь перебраться в Америку?

— О да, мисс Рид. Америка — молодая страна, жизнь там бьет ключом. Страна со свежей кровью. Каждому там предоставлена полная свобода выбора. Короче, это самая подходящая страна для вампира.

Кейт не знала, кого больше жалеть — молодого вампира или Американский континент. Одному из них неизбежно предстояло горькое разочарование.

— Джон Попп, — повторил счастливый Ион.

Может быть, Дракула был так же счастлив, решив перебраться в Великобританию, в то время самую живую страну в мире, такую, как сейчас Америка? Граф совершенствовал английское произношение, разговаривая с Джонатаном, заучивал наизусть железнодорожное расписание, с удовольствием выговаривая экзотические названия — Сен-Панкрас, Кингз-Кросс, Юстон. Наверное, свое англизированное имя — граф Девилль — он тоже часто повторял, смакуя его вкус.

Конечно, Дракула считал себя завоевателем, полновластным правителем всех тех земель, на которые ступала его нога. Ион—Джон куда больше напоминал ирландского эмигранта, которые потоком хлынули в Америку в начале столетия, уверенные, что эта страна невероятных возможностей, где каждый парикмахер или продавец картофеля может стать финансовым воротилой.

Охваченная противоречивыми чувствами — завистью к его юным надеждам, пронзительной нежностью, желанием оградить его от всех возможных бед, — Кейт поцеловала Иона. Он неловко передернул плечами, в точности как мальчишка, которому досаждает своими ласками пожилая тетушка.

Ущелье Борго окутал туман. Из белой пелены выступают черные вершины утесов.

Карета медленно продвигается по горной дороге. Пассажиры опасливо глядят по сторонам.

Мюррей: Помните этот последний пузырек лауданума... Я осушил его одним махом.

Вестенра: Это было впечатляющее зрелище, парень.

Мюррей: Все равно что побывать в Хрустальном дворце.

Харкер сидит рядом со Свейлсом и смотрит на древний замок, который маячит впереди. Полуразрушенные башни упираются в затянутое тучами небо.

Голос Харкер а: Замок Дракулы. Дорога, петляющая по лесу, ведет меня к нему. Граф. Эта страна и есть Дракула. Он слился воедино с этими горами, деревьями и землей.

Карета останавливается. Мюррей высовывает голову из окна и удивленно вздыхает.

Свей л с: Ущелье Борго, Харкер. Дальше я не поеду.

Харкер смотрит на Свейлса. На лице кучера не отражается ни малейшего страха, но взгляд его ускользает.

Из туманной дымки, как торпеда, вырывается черная пика, которая насквозь прокалывает Свейлса. Окровавленный конец торчит у него меж лопаток.

Свейлс бормочет проклятия и цепляется за Харкера, пытаясь насадить его на острый конец.

Харкер молча сопротивляется, упираясь рукой в голову Свейлса. Он толкает его изо всех сил, и мертвец ослабляет хватку. Свейлс падает с козел и катится с обрыва, беззвучно исчезая в темноте.

Мюррей: Черт побери, парень! Это уже чересчур.

Замок Дракулы возвышался в ущелье Борго. Наполовину он состоял из темных, поросших мхом камней, наполовину — из новехоньких золотисто-желтых досок.

Кейт находилась под впечатлением.

Хотя разрешение на съемки до сих пор не было получено, Фрэнсис приказал своей команде строить декорации замка. Бухарест был далеко, и теперь, после смерти Георгиу, казалось, что рука Чаушеску не сможет до них дотянуться.

С определенного ракурса замок казался древней цитаделью, самым подходящим обиталищем для предводителя вампиров. Но стоило сделать несколько шагов по тропе, он превращался в пустую скорлупу, подпираемую деревянными брусьями. Сооружение из крашеных досок и камней.

Если Малютки Мейнстера все еще скрывались в лесах, они могли воспрянуть духом, увидев этот великолепный замок. Наверняка он помог бы им сплотиться. Кейт, напевая «Бумажную луну», представляла себе вампиров, которые стремятся в этот горный край, чтобы увидеть поддельный замок и своего повелителя, который на самом деле всего лишь актер с размалеванным лицом.

Около ворот суетился охранник, снимая слой паутины с решеток при помощи приспособления, похожего на пистолет. Рядом на земле стояли клетки с хищниками, которых вскоре предстояло выпустить. На горном склоне виднелись бесчисленные колья с укрепленными наверху велосипедными седлами, на которых актерам массовки предстояло изображать обреченных на медленную мучительную смерть.

Это была великолепная фальшивка.

Фрэнсис, опираясь на посох, раздавал на все стороны распоряжение и приказы. Ион—Джон, его верный Ренфилд, как всегда, был рядом со своим маэстро.

— Орсон Уэллс сказал, это лучшая игрушечная железная дорога, о какой только может мечтать мальчик, — изрек Фрэнсис.

Ион, скорее всего, и понятия не имел, кто такой Орсон Уэллс.

— Но в конце концов все это вышло ему боком, — завершил Фрэнсис свою загадочную тираду.

В кармане жакета Кейт нащупала пластмассовые клыки, которые остались у нее после вечеринки, посвященной сотому дню съемок. Теперь приближался двухсотый день.

Она щелкнула игрушечными зубами, как кастаньетами, ощущая, как здесь, в холодном и разреженном горном воздухе, ею овладевает странное легкомыслие.

Приятным контральто она промурлыкала: «Это мир Бар-нума и Бейли, такой фальшивый, как и нужно, но в него невозможно поверить, если ты не веришь в меня». Когда Кейт пела, голос выдавал ее ирландское происхождение гораздо сильнее, чем когда она говорила.

Харкер подходит к воротам замка. Вестенра и Мюррей следуют за ним на небольшом расстоянии.

Молчаливая толпа цыган расступается, пропуская англичан. Харкер замечает ожерелья из человеческих и волчьих зубов, красные глаза, хищные клыки, перепончатые крылья летучих мышей, спрятанные в широких рукавах, и поросшие шерстью босые ноги, вцепившиеся когтями в каменистую землю. Все это секеи, дети Дракулы.

Во внутреннем дворе армадилл обнюхивает свежесрубленные человеческие головы. Запах гниения ударяет Харкеру в ноздри, но он пытается скрыть тошноту. Мюррей и Вестенра громогласно стонут и жалуются. Оба они сжимают в руках большие распятия.

От толпы отделяется какой-то человек, похожий на крысу.

Ренфилд: Вы англичанин? Я англичанин. Ренфилд, к вашим услугам.

Он пожимает Харкеру руку, потом заключает его в объятия. Взгляд у него испуганный и безумный.

Ренфилд: Повелитель ждет вас. Вы знаете, я страдаю умственным расстройством. Так называемой зоофагией. Поедаю мух. Пауков. Птиц, если мне удается их поймать. Это все кровь Кровь несет в себе жизнь, как говорит книга. Хозяин понимает это. Дракула. Он знал, что вы придете. Ему известно все. Он воин-поэт в классическом смысле. Его посещают видения. Вы сами все увидите и поймете. Он живет на земле уже много веков. Его мудрость многократно превосходит человеческую, превосходит все, что мы способны вообразить. Не знаю, как лучше объяснить вам. Он обещал мне много жизней. Много, очень много. Иногда по утрам он подкрадывается ко мне, когда я бреюсь, и разбивает мое зеркало. Эту мерзкую игрушку человеческого тщеславия. В его жилах течет кровь Аттилы. Он повелитель.

Ренфилд ловит насекомое, ползающее по сюртуку Вестенра, и отправляет его в рот.

Ренфилд: Я знаю, что вас тревожит. Головы. Отрубленные головы. Но это вынужденная мера. Это единственный язык, который они понимают. Он не любит подобных вещей, но понимает, что иначе нельзя. Он знает правду. Крысы! Он знает, откуда приходят крысы. Иногда он говорит: «Они кусают собак, убивают кошек и младенцев в колыбели, они пожирают сыр в кадках и суп в горшках».

Харкер, не обращая внимания на этот бессвязный лепет, пересекает двор. Клочья тумана извиваются под его подошвами.

В дверном проеме вырастает огромная фигура. Лунные блики сверкают на огромной лысой голове. Тяжелые челюсти раздвигаются в угрюмой улыбке, обнажающей желтые зубы размером с человеческий палец.

Харкер замирает на месте.

Раскатистый голос грохочет.

Дракула: Я — Дракула.

Поначалу Фрэнсис воображал Дракулу в виде обтянутого кожей скелета, иссохшего, пустоглазого, готового вот-вот рассыпаться в прах. Когда на съемки прибыл Брандо, который весил 250 фунтов, режиссеру пришлось придумывать персонаж заново. Теперь Дракула превратился в раздувшуюся громадную пиявку, до краев наполненную чужой кровью.

В течение двух дней Фрэнсис и Брандо никак не могли решить, с каким выражением следует произносить фразу «Я — Дракула». Кейт, которой, так же как и всем прочим, не терпелось увидеть, как работает Брандо, вскоре осточертели эти бесконечные повторения.

Фраза была написана огромными буквами на куске картона, который держали два ассистента. Актер экспериментировал с паузами, ударениями и акцентами, произнося имя своего героя то как «Доррагула», то как «Драколье». Он цедил пресловутую фразу, отвернувшись от камеры и глядя прямо в объектив. Проверял, как она будет звучать, если он вставит в рот клыки или заткнет ноздри.

Один раз он попробовал представиться, украсив лысую голову татуировкой в виде летучей мыши и намазав губы черной помадой. После недолгого размышления Фрэнсис приказал ему отказаться от подобных ухищрений. Конечно, на то и звезда, чтобы привносить идеи, но режиссер не обязан безоговорочно принимать их.

Вот уже два часа Брандо висел вниз головой в арочном проеме, страхуемый целой командой смертельно усталых техников. Он полагал, что будет очень эффектно, если граф предстанет перед визитерами в виде спящей летучей мыши.

Реплику свою он тоже время от времени переворачивал.

Мартин Шин, которого снимали со спины, спал на ногах.

«Я — Дракула. Я — Дракула. Я — Дракула?»

«Дракула я. Я ли Дракула? Да, я Дракула».

«Меня зовут Дракула».

«Мое имя Дракула. Граф Дракула».

«Привет, я Дракула».

«Я... Дракула. Ты... мой свежий завтрак».

Брандо произносил фразу так, как произнес бы ее Стенли Ковальский, Дон Корлеоне, Чарли Чен, Джерри Льюис, Лоуренс Оливье, Роберт Льюис.

Фрэнсис терпеливо снимал кадр за кадром.

Денис Хоппер слонялся вокруг площадки, благоговейно пялился на Брандо и курил травку. Всем актерам хотелось посмотреть на съемки.

Лицо Брандо побагровело. Клыки вываливались у него изо рта. Получив наконец команду режиссера, рабочие резко ослабили веревки, и актер полетел головой вниз. Он неминуемо разбил бы голову о землю, не успей рабочие замедлить падение. Ассистенты помогли ему встать на ноги.

Фрэнсис погрузился в задумчивость.

— Знаешь, Марлон, по-моему, у нас один выход — отказаться от всяких фокусов и вернуться к книге, — наконец изрек он.

— Вернуться к книге?

— Вспомни, как мы с тобой обсуждали эту роль. Говорили о том, как Стокер описывает графа.

— Я не вполне...

— Ты сказал мне, что хорошо помнишь книгу!

— Я в жизни ее не читал.

— Но ты сам сказал!

— Значит, наврал.

Харкер, закованный в цепи, заключен в подземелье. По его ногам бегают крысы. Со стен сочится вода.

Пролетает чья-то тень.

Харкер поднимает голову. На потолке висит серое существо с мордой летучей мыши, ноздри у него затейливо вырезаны, огромные зубы оскалены. Дракула заполняет собой все пространство, черный плащ натягивается на его громадном животе и толстых, как бревна, конечностях.

Дракула что-то роняет на колени Харкера. Это голова Вес-тенры с помутневшими глазами.

Харкер оглушительно вопит.

Дракула исчезает.

Из сценарного склепа, выгороженного в декорациях пространства, где Фрэнсис уединился со своей пишущей машинкой, раздавался треск клавиш, похожий на треск цикад.

Каждый день простоя уносил миллионы долларов, а режиссер никак не мог придумать финал. В той малой части набросков Фрэнсиса, которую удалось увидеть Кейт, предлагались следующие варианты: Харкер убивает Дракулу, Дракула убивает Харкера, Дракула и Харкер становятся союзниками, Ван Хелсинг убивает Дракулу и Харкера (этот вариант невозможно было осуществить, так как Роберт Дюваль уже снимался в другом фильме на другом континенте), замок Дракулы испепеляет молния.

Все были согласны с тем, что Дракула должен умереть.

Графа можно было обезглавить, сжечь в очистительном огне, утопить в стремительном потоке, заколоть, вонзив в сердце кол, расчленить топором. Его могли убить куст боярышника, гигантское распятие, серебряная пуля, рука Всевышнего, когти дьявола, вооруженные мятежники, стая адских летучих мышей, бубонная чума. Он мог превратиться в собаку или же покончить жизнь самоубийством.

Брандо предложил играть Дракулу, как Зеленый Чемодан[11].

Фрэнсис пребывал в раздумьях.

— Рид, что он для тебя значит?

Она решила, что Фрэнсис имеет в виду Иона—Джона.

-— Он еще ребенок, но взрослеет прямо на глазах. И совсем скоро...

— Я не про Джона. Про Дракулу.

— А, у тебя на уме только он.

— Да, он. Дракула. Граф Дракула. Король вампиров.

— Я никогда не признавала за ним этого титула.

— Тогда, в тысяча восемьсот восьмидесятых, ты была против него?

— Можно и так сказать.

— Но ведь он дал тебе так много! Вечную жизнь, например.

— Он не был моим темным отцом. По крайней мере напрямую.

— Он вывел вампиризм из тьмы. Открыл перед ним новые горизонты.

— Но он был монстром.

— Только монстром? И никем больше?

Кейт задумалась:

— Нет, конечно нет. Сказать, что он был только монстром, несправедливо. Он был... хотя говорить о нем в прошедшем времени неверно, ты это знаешь... велик. Во всех смыслах. Чем-то вроде слона, которого описывает слепец. У него было много аспектов. Но все они чудовищны. Он не вывел вампиризм из тьмы. Он сам был тьмой.

— Джон говорит, он был национальным героем.

— Джон тогда еще не родился. И не был обращен в вампиризм.

— Подскажи мне, как закончить фильм, Рид.

— Я не могу написать финал для себя.

Следователь явился в самое неподходящее время. Возникли новые вопросы, связанные с Лоснящимся Костюмом. Вскрытие поставило под сомнение предыдущую версию.

В связи с вновь открывшимися обстоятельствами Кейт подвергли допросу.

Через переводчика следователь расспрашивал ее о том, часто ли ей доводилось иметь дело с погибшим чиновником и не обижало ли ее предубеждение, которое Георгиу испытывал к представителям вампирского племени.

Потом он пожелал узнать, когда она в последний раз подкрепляла силы и кто предоставил ей пищу.

Кейт не хотелось признаваться, что в последние месяцы она вынуждена довольствоваться крысами. Для того чтобы обхаживать теплокровных, времени не было. Ее способности пленять и очаровывать истощились.

Следователь показал ей кусок ткани:

— Вы узнаете это?

Тряпица была жутко грязной, и все же Кейт ее узнала:

— Да, это мой шарф. От «Биба». Я...

Следователь забрал у нее улику и принялся что-то царапать в блокноте.

Кейт хотела сказать, что подарила шарф Иону, но потом передумала. Переводчик заявил своему шефу, что Кейт близка к признанию.

Она почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок.

Ее попросили открыть рот, словно она была лошадью, выставленной на продажу. Полицейский осмотрел ее мелкие острые зубы и присвистнул.

На этом допрос закончился.

— Откуда берутся монстры?

Кейт устала от вопросов. Фрэнсис, Марти, следователь. Всем хотелось что-то у нее узнать.

Надо было оправдывать звание консультанта.

— Я знала слишком многих монстров, Фрэнсис. У каждого все происходило по-разному. Кто-то рождался таким, кто-то мгновенно преображался, из кого-то медленно выветривалось все человеческое. Одни изменялись по собственному желанию, других гнула в дугу история.

— А Дракула?

— Он был монстром из монстров. Не знал себе равных.

Фрэнсис рассмеялся:

— Мне показалось, ты сейчас подумала о Брандо.

— После того как выйдет твой фильм, Дракула и Брандо сольются воедино для всех.

Эти слова явно польстили режиссеру.

— Надеюсь, так и будет.

— Своим фильмом ты воскресишь его. Уверен, что это хорошая идея?

— Сейчас уже поздно это обсуждать.

— Серьезно, Фрэнсис. Он никогда не умрет, никогда не будет забыт. Но твой Дракула сможет соперничать с ним в могуществе. В соседней долине люди сражаются во имя старого поблекшего Дракулы. А твой широкоформатный Дракула, снятый в системе «Долби-стерео», будет иметь для человечества какой-нибудь смысл?

— Искать в фильме смысл — дело критиков.

Два секея волокут Харкера в самый большой зал замка. Он ничком падает на покрытые соломой каменные плиты. Он истощен до крайности, взгляд его дико блуждает. Он близок к безумию.

Дракула восседает перед ним на троне с распростертыми деревянными крыльями. Коленопреклоненный Ренфилд лижет черный кожаный сапог графа. Мюррей, с блаженной улыбкой