/ Language: Русский / Genre:nonf_publicism, sci_history

Гений зла Гитлер

Борис Тетенбаум

«Выбрал свой путь – иди по нему до конца», «Ради великой цели никакие жертвы не покажутся слишком большими», «Совесть – жидовская выдумка, что-то вроде обрезания», «Будущее принадлежит нам!» – так говорил Адольф Гитлер, величайший злодей и главная загадка XX века. И разгадать ее можно лишь отказавшись от пропагандистских мифов, до сих пор представляющих фюрера Третьего Рейха не просто исчадием ада, а бесноватым ничтожеством. Однако будь он бездарным крикуном – разве удалось бы ему в кратчайшие сроки возродить немецкую экономику и больше пяти лет воевать против Союзников, превосходивших Германию вчетверо? Будь он тупым ефрейтором – уверовали бы лучшие генералы Вермахта в его военный дар? Будь он визгливым параноиком – стали бы немцы сражаться за него до последней капли крови и умирать с именем фюрера на устах даже после его самоубийства?.. Честно отвечая на самые «неудобные» вопросы, НОВАЯ КНИГА от автора бестселлера «Великий Черчилль» доказывает, что Гитлер был отнюдь не истеричным ничтожеством и трусливым параноиком, а настоящим ГЕНИЕМ ЗЛА, чья титаническая фигура отбрасывает густую тень на всю историю XX века.

«Прочтите эту книгу, и вы поймете, что такое зло во всем его неприукрашенном виде. Молодому поколению необходимо знать эту кровавую историю во всех подробностях – чтобы понимать, какую цену приходится платить за любые человеконенавистнические идеи…»


Литагент «Яуза»9382d88b-b5b7-102b-be5d-990e772e7ff5 Тетенбаум Бориc. Гений зла Гитлер Яуза Москва 2014 978-5-906716-20-0

Тетенбаум Борис

Гений зла Гитлер

К читателям

В этой книге талантливо и ярко рассказывается о человеке, который посвятил свою жизнь достижению страшной цели. Речь идет о стремлении к мировому господству арийской расы, о планомерном и безжалостном уничтожении ради этого миллионов людей и целых народов, которые были объявлены неполноценными. О чудовищном способе достижения этой цели свидетельствуют сегодня сохранившиеся бараки и печи лагерей смерти, построенных нацистами по всей Европе. В этих печах сожжены миллионы людей, сожжены лишь потому, что они не относились к арийской расе или не разделяли фашистскую идеологию.

Там, в Европе, в тех печах горели заживо и мои соотечественники, советские военнопленные и мирные жители, беспомощные женщины, дети и старики. Но их убивали и здесь, на родной земле. Их расстреливали, вешали, закапывали живьем в братские могилы, заживо жгли в церквах… В моем родном селе Выбор Новоржевского района Ленинградской области (ныне это Псковская область) более двух десятков моих товарищей, мальчиков и девочек, были расстреляны за помощь партизанам – их отцам и братьям, которые ушли в окружающие село леса, чтобы сражаться с захватчиками. И рука фашиста не дрогнула, когда он стрелял в детей. Так проводились в жизнь идеи этого человека и его железная воля. Такой страшной была его власть над немецким народом, который вот уже более семидесяти лет пытается смыть с себя коричневый позор.

Теперь о самом содержании книги.

В кратком предисловии автор излагает свою точку зрения на Вторую мировую войну и показывает роль в ее подготовке своего героя – гения зла XX века (как он его называет), и добавить тут нечего. Но это вещи, очевидные для ветеранов.

Зато молодому поколению, которое знакомится с жизнью человечества в XX веке, веке двух мировых войн, развязанных Германией, в которых столько жертв выпало на долю России, необходимо знать эту кровавую историю во всех подробностях – чтобы понимать, какую цену приходится платить за любые человеконенавистнические идеи.

Прочтите эту книгу, и вы поймете, что такое зло во всем его неприукрашенном виде. Вы поймете, какую цену приходится платить народам за захватнические войны – и агрессору и тем, кто защищает от агрессора свою родную землю.

Герой Советского Союза, генерал-майор С. М. Крамаренко

Краткое авторское предисловие

Вторая мировая война была величайшим событием ХХ века. Она унесла десятки миллионов жизней, смела одни государства и вознесла другие, превратила в руины Европу – короче говоря, буквально перевернула мир.

Ее последствия чувствуются и сейчас, почти 70 лет после того, как буря отбушевала.

Если брать книги, написанные мной для издательства ЭКСМО в жанре исторических биографий, то «Гитлер» – проект номер семь. Работать с ним оказалось труднее, чем даже с «Черчиллем» или c «Наполеоном».

Дело в том, что с предметом как бы знаком всякий – хотя бы на уровне «Семнадцати мгновений весны» – и этот всякий ищет в тексте то, что ему известно/интересно/знакомо. A поскольку он там этого не находит, то совершенно закономерно начинает возмущаться.

И тогда на автора градом сыпятся самые разные «предложения», и иногда – от очень умных людей. Иногда – от не очень умных. А случаются и вовсе экзотические вещи, вроде идеи пересчета яичек в мошонке Адольфа Гитлера – находят, как правило, не больше одного, сообщений о его гомосексуализме и так далее.

Однако на самом деле перед автором действительно стоит непростая задача: он должен исхитриться уложить всю европейскую историю первой половины ХХ века в один том объемом, допустим, в 100 тысяч слов.

Как это сделать?

Очевидных опасностей, которых следует избегать, имеется две:

1. 10000001-й пересказ общеизвестного.

2. Провал в бездонные глубины бесконечного количества деталей, связанных с войной, экономикой, политикой и прочим.

В общем, прежде чем браться за работу, надо как-то определить и ограничить поле будущей деятельности. Так вот, в этой книге сделана попытка изобразить «портрет Гитлера на фоне его времени».

А фон времени – на взгляд автора – следует выискивать в литературе.

Поэтому тут нет практически ничего о фельдмаршале Паулюсе, но есть кое-что о Чапеке, Фейхтвангере, Марке Алданове, Томасе Манне – и даже, как это ни странно, об А. С. Пушкине. Ну, это отдельная история, но вот Томас Манн совершенно буквально живет в книге как своего рода «теневой персонаж».

Автор уверен, что на «Гитлера» посыпятся шишки со всех сторон.

Например, за недостаточную глубину/ширину/длину/высоту охвата. За беглый пробег «мимо Сталинграда». За излишнее внимание к структуре «Лже-Нерона» Лиона Фейхтвангера.

Тем не менее – в книге была сделана попытка посмотреть на вещи свежим взглядом и с неожиданной стороны.

Ну, а что получилось в итоге, пусть остается на суд читателя.

Пролог

I

Ровно в полдень 18 января 1871 года король Пруссии Вильгельм Первый вошел в Зеркальный Зал Версаля, сопровождаемый германскими государями и принцами, канцлером Пруссии, Отто фон Бисмарком, генералами и дипломатами, для участия в церемонии провозглашения Германской Империи.

После короткой молитвы граф Бисмарк, совсем недавно произведенный в генерал-лейтенанты, одетый в белый мундир кирасиров, с оранжевой лентой ордена Черного орла, вышел вперед и без признаков какой-либо торжественности прочел следующий текст:

«Мы, Вильгельм, по воле Божьей король Пруссии! На единодушное обращение к нам принцев и свободных городов Германии с просьбой восстановить Империю и императорское достоинство, остававшиеся вакантными более шестидесяти лет, считаем своим долгом ответить… принятием императорского венца. В дальнейшем мы и наши преемники будем носить императорский титул во имя благополучия Германского Рейха. Пусть Бог нам поможет быть всегда творцами величия Германии не благодаря военным завоеваниям, но благодаря мирным делам, национальному процветанию, свободе и цивилизации!»

От имени немецких монархов великий герцог Бадена – зять короля Вильгельма – торжественно поднял правую руку и крикнул:

«Да здравствует император Вильгельм!»

Бисмарк писал впоследствии, что никогда бы не смог и вообразить, что Империя – его Рейх – будет провозглашена в Версале. Естественно, возникает вопрос – а зачем же он все это устроил, устроил именно в Версале и в неподходящий, казалось бы, момент – 18 января 1871 года Париж еще держался и французские войска, сформированные правительством национальной обороны, еще вовсе не были разбиты?

Франко-прусская война 1870–1871 годов, устроенная им, все еще продолжалась – разве не стоило подождать с торжественной церемонией?

Но канцлер нового Рейха ничего не делал просто так.

Сопротивление Вильгельма I, не желавшего империи, – по его мнению, титул императора самим фактом своего существования уменьшал достоинство престола королевства Пруссия – Бисмарку удалось сломить только в начале января 1871-го, и он решил ковать железо, пока горячо.

Версаль был избран потому, что Ставка прусской армии здесь и размещалась, и вместе с ней – все государи Германии со всей своей свитой. Провозгласить Рейх должны были именно они, государи Германии. Непременным условием Вильгельма I было «провозглашение Империи сверху».

Да, Париж был бы лучше, но он был еще не взят – a в Берлин государи, храня свое достоинство, вряд ли поехали бы.

Сам текст декларации провозглашения Империи тоже был написан не просто так – фраза о том, что «Империя и императорское достоинство, остававшиеся вакантными более шестидесяти лет, должны быть восстановлены», была совершенно сознательным искажением истины.

Бисмарк имел в виду вовсе не воссоздание шаткой монархии Габсбургов, Рейха – Священной Римской империи Германской нации, ликвидированной Наполеоном. На пути к Парижу многомудрый канцлер Пруссии в 1866 году успел устроить еще и австро-прусскую войну.

Австрия была побеждена и «выкинута из Германии».

Теперь центральная власть была сосредоточена в Берлине. Главой Империи был император, он же – король Пруссии. A входящие в Империю политические единицы: великие герцогства, вольные города и даже целых четыре королевства – Пруссия, Саксония, Вюртемберг и Бавария, в большой степени сохраняли свою автономию. В мирное время они иногда даже сохраняли свои собственные, отдельные армии – объединение вооруженных сил происходило только в случае войны.

Наконец, был создан пост главы исполнительной власти – рейхсканцлера, ответственного только перед императором.

Кроме рейхсканцлера, в Германской империи больше не существовало никаких министров. Их функции осуществляли государственные секретари, подчиненные ему и председательствовавшие в имперских ведомствах. Рейхсканцлером, разумеется, был назначен величайший политический деятель в истории Германии – Отто фон Бисмарк.

Ну, а Германия стала единым Рейхом.

Часть I

Неудачник

I

Нет, конечно же нет – Алоис Гитлер уж никак не считал себя неудачником. Напротив – в сентябре 1900 года он ощущал себя на вершине успеха. Как-никак Алоис, бывший чиновник таможни, состоявший на государственной службе Австрийской империи, уже пять лет как вышел на покой и считал себя обеспеченным человеком, а сейчас определял своего сына в первый класс так называемого реального училища в городе Линце.

Самому-то ему учиться в таком достойном учебном заведении не пришлось. Он, незаконный сын незамужней крестьянки Марии Анны Шикльгрубер, закончил только начальную школу. Матушка впоследствии вышла замуж за подмастерье мельника, Иоганна Гидлера, но сам Алоис так и остался с фамилией матери – Шикльгрубер.

Иоганн Гидлер сыном его не признал, да и матери после замужества стало как-то не до него.

В итоге Алоиса отправили на ферму к брату его отчима, Иоганну Непомуку. Его фамилия писалась не Гидлер, а чуть по-другому – Гюттлер. И он, надо сказать, мальчика пригрел – тот и четыре класса школы закончил, и стал обучаться сапожному ремеслу, а потом даже и работал в Вене, подмастерьем сапожника.

Мать Алоиса умерла через пять лет после замужества, прошло некоторое время – скончался и отчим, и остался он на попечении своего «дядюшки», Иоганна Непомука, теперь уже насовсем.

Жизнь Алоиса Шикльгрубера переменилась в 1855 году, когда ему стукнуло 18 – он поступил на службу в таможню, в так называемую «финансовую стражу». И он своего шанса не упустил – служил в таможне преданно и исправно, и уже не с ружьем, а по бумажной части, и был начальством замечен, и непрестанно повышался, вплоть до предельного роста, какой только был возможен для человека его происхождения и воспитания.

Да и с социальным положением дела были поправлены – Алоис Шикльгрубер в возрасте 39 лет принял фамилию «дядюшки». Инициатором этого выступил сам Иоганн Непомук Гюттлер – он как раз овдовел и сделал то, на что при жизни жены не решался, – узаконил Алоиса Шикльгрубера как своего сына. При оформлении документов в книге регистрации приходский священник сделал ошибку и записал так: «Алоис Гитлер».

И жизнь Алоиса потекла себе дальше, и после выхода в отставку он получил наследство от своего приемного отца (многие считали, что не приемного, а фактического) и в свои 63 все еще выглядел молодцом.

В отношении же сына, Адольфа, Алоис Гитлер питал большие надежды. Он давал ему хороший старт – успешное завершение курса давало мальчику даже право на поступление в какую-нибудь высшую техническую школу.

Не в университет, конечно, – для этого следовало окончить гимназию.

Но к чему университет смышленому парнишке, если он пойдет по стопам отца и станет государственным чиновником, почтенным человеком с твердым доходом, надежной пенсией и с прибавкой за выслугу лет?

Ну, что сказать – надежд своего отца отпрыск не оправдал.

II

Очень быстро выяснилось, что учиться он не хочет. В чем тут было дело, сказать трудно. Может быть, на него повлияло то, что раньше, в начальной школе, он учился без всяких усилий? А может быть, ему было трудно войти в более формальную обстановку, чем та, к которой он привык?

Трудно сказать, но результаты, что называется, были налицо. Уроки прогуливались, неуды следовали за неудами, и приличные отметки имелись только по тем предметам, которые Адольфа интересовали: история, география и рисование, которыми он безумно увлекался.

Отец, может быть, и вколотил бы в него должное уважение к школьной дисциплине – он был человек упрямый и непослушания бы не потерпел, но Алоис Гитлер умер в январе 1903 года, и мать справиться с Адольфом не смогла.

Понятное дело, в школе он остался на второй год.

К 15 годам в своей реальной школе он заканчивал третий класс, но зато сочинял пьесу. А еще – стихи и новеллы и даже либретто для оперы Вагнера. В феврале 1905 года Адольф Гитлер получил свидетельство об окончании четвертого класса реальной школы – в рамках российской системы образования это примерно соответствовало бы 8-му классу средней школы.

Табель его выглядел так:

1. Рисование – отлично.

2. Физкультура – отлично.

3. Немецкий, французский, математика, стенография – твердое и незыблемое «неудовлетворительно».

4. Все остальные предметы, даже те, к которым он вроде бы проявлял интерес, – ну, шаткое «удовлетворительно», что-то вроде тройки.

Французский, правда, он пересдал со второй попытки, но с него взяли обещание, что он перейдет в другую школу. Так что четвертый класс ему пришлось начинать заново и в другом месте.

На вопрос, как же он мыслит себе будущее, отвечал, что станет великим художником.

Наверное, не стоит принимать это уж слишком всерьез – каждый 16-летний подросток непременно великий художник, или великий поэт, или великий генерал – особенно если он плохо учится. Однако, как бы то ни было, после сдачи экзаменов за 4-й класс реальной школы учебу пришлось прервать – у юного Адольфа обнаружили что-то с легкими. Медицина рекомендовала свежий воздух – так что мать забрала Адольфа из школы и отвезла в деревню, к родственникам. Тем временем захворала и она – и куда более серьезно. Доктор Блох, практиковавший в Линце, обнаружил у нее рак молочной железы. Он считал положение своей пациентки безнадежным, не скрыл своего мнения от ее детей, но предложил сделать операцию. Излечения не обещал, но надеялся продлить ей жизнь.

Операцию в середине января действительно сделали, и это действительно на какое-то время помогло. Во всяком случае, в сентябре 1907 года Адольф Гитлер смог оставить мать и съездить в Вену. Он пытался поступить в художественную школу и даже прошел первый тур экзаменов – срезался он на втором. Это стало для него большим ударом – он был совершенно уверен в своем таланте.

Адольф Гитлер попытался протестовать, добился встречи с ректором и получил от него совет – заняться архитектурой. Был ли ректор искренним или просто хотел вежливо отделаться от надоедливого просителя, сейчас сказать невозможно.

Во всяком случае, в ноябре 1907 года Гитлер вернулся в Линц. Его мать умерла в конце декабря – операция, рекомендованная доктором Блохом, действительно продлила ей жизнь почти на год.

Их отец, государственный чиновник, помог и после смерти – его сиротам-наследникам полагалась небольшая пенсия, которая выплачивалась вплоть до окончания ими учебы или до достижения совершеннолетия. Общая сумма составляла 50 крон в месяц. Поскольку сестра Паула оставалась с родными, половина пенсии пошла на ее содержание. Адольф Гитлер в свои неполные 19 лет мог рассчитывать на 25 крон. Ну, и кое-что ему собрали родственники.

С этим он и отправился в Вену.

III

Жизнь Адольфа Гитлера исследовалась только что не под лупой, и мельчайшие ее детали перетирались на тончайших терках – и тем не менее и сейчас в ней есть немало темного и непонятного, что кочует из одной его биографии в другую. Когда-то великий насмешник Стерн написал блистательную пародию на все возможные биографии, «Жизнь и мнения Тристрама Шенди». Так вот он, в противоположность прочим биографам, начал жизнеописание своего героя не с момента его рождения, как они, а с момента его зачатия.

Жизнь, как известно, в состоянии произвести такое, что не придет в голову никакому искусству, и биографы Гитлера начинают свои исследования даже не с момента зачатия Адольфа Гитлера, а с момента зачатия его отца.

Вот что можно найти, пошарив по сетевым энциклопедиям:

«Существуют… версии насчет отца Алоиса, например, высказывалось предположение о том, что биологическим отцом Алоиса мог являться 19-летний сын еврея-банкира Леопольда Франкенберга, у которого якобы Мария Анна [Шикльгрубер] некоторое время работала служанкой, что впоследствии тщательно скрывалось нацистами как свидетельство возможного еврейского происхождения фюрера. Другие историки, в частности, Кершоу… отвергают эту версию».

Идея еврейского дедушки Адольфа Гитлера получила хождение в 50-е годы с легкой руки Ганса Франка. Он, вообще-то, мог многое знать – Франк был адвокатом нацистской партии до захвата ею власти и представлял в судах и интересы партии, и лично Адольфа Гитлера на добрых полутораста процессах. Более того – в дальнейшем был назначен Гитлером на пост рейхскомиссара юстиции. Так вот он, сидя в 1945 году в тюрьме в ожидании суда, утверждал, что он по просьбе Гитлера в 1930 году ездил в Грац и установил, что Мария Анна Шикльгрубер, мать Алоиса Гитлера, работала кухаркой в еврейской семье Франкенбергов, уехала от них беременной и потом в течение 14 лет получала от своих бывших нанимателей деньги на поддержку своего ребенка. И что Гитлер поблагодарил Ганса Франка за его расследование и уверил его в том, что евреев Франкенбергов тогда удалось удачно обмануть, и они зря платили за воспитание Алоиса, который был сыном истинного арийца, и что он, Адольф Гитлер, знает все это от своей бабушки.

Ну, дальше есть смысл заглянуть в огромную по обьему английскую двухтомную биографию Адольфа Гитлера, написанную Иэном Кершоу. Мы встретим версию Ганса Франка уже на 8-й странице этой книги и выясним следующее:

1. В Граце в 1830-х не было еврейской семьи Франкенбергов.

2. Более того, в городе вообще не было ни одной еврейской семьи, и не только в городе, но и в провинции Штирия, в которую он входил, – селиться там евреям было в ту пору запрещено.

3. В Граце имелась семья с похожей фамилией – Франкенрейтеры. Семейство это держало мясную лавку. У них действительно был сын, но к моменту зачатия Алоиса Шикльгрубера ему было 10 лет, и в отцы Алоису, он, пожалуй, не годился.

4. Бабушка Адольфа Гитлера никак не могла поделиться с ним заветными сведениями о рождении его отца – по той уважительной причине, что умерла лет за сорок до рождения Адольфа Гитлера.

Ганс Франк, что ни говори, был высокопрофессиональным юристом. Уж что-что, но пункт номер четыре никак не мог быть им пропущен и всю недостоверность своей версии он, по-видимому, понимал. С другой стороны, в 1945 году он сидел в тюрьме в ожидании тяжкого приговора – и его действительно осудили и в октябре 1946-го повесили.

Так что можно только гадать о причинах высказывания им столь абсурдной версии. Может быть, он хотел «испортить репутацию» Адольфа Гитлера? Может быть, тюрьма и страх сделали самого Ганса Франка не совсем вменяемым? Сейчас, конечно, решить это невозможно.

Поэтому, стараясь придерживаться фактов, а не вымыслов, мы двинемся дальше.

IV

Гитлер вспоминал позднее, что тем, кем он есть, он стал в Вене. Говорилось это позднее, в годы триумфа, и не совсем ясно, что имелось в виду. Явно что-то, что казалось ему в высшей степени положительным.

Что же это было?

Обретение силы духа? Способность выстоять перед лицом неудач?

Потому что действительно – неудачи были огромны.

Адольф Гитлер снова, уже во второй раз, провалил экзамены в художественную школу. Сам факт провала он должен быть скрывать от своего тогдашнего друга Августа Кубичека. Они были знакомы по Линцу, сблизились на почве общей огромной, всепоглощающей любви к музыке Вагнера и в Вену прибыли вместе – Кубичек мечтал о поступлении в консерваторию.

В целях экономии они поселились вместе и какое-то время – с конца февраля и до начала июня 1908 года – снимали одну комнату на двоих. Но дальше их пути разошлись – Кубичек, как и мечтал, был принят в консерваторию. Теперь он целыми днями был занят – либо на лекциях, либо дома, упражняясь в игре, а его друг Адольф был, увы, совершенно свободен. И не хотел в этом признаваться, потому что сказал Кубичеку, что в художественную школу он все-таки принят.

И что он – тоже студент.

В результате Гитлеру приходилось «имитировать занятость» – он уходил из дома, якобы на занятия, и целыми днями шатался по Вене, не зная, куда себя деть. Вена, надо сказать, – прелестный город. Конечно, при условии, что у вас есть там интересы, занятия, знакомые и так далее. Есть, наконец, деньги на жизнь.

У одинокого 19-летнего Адольфа Гитлера занятий не было, интересы сосредотачивались на искусстве, в котором его дарования не получали признания, и денег не хватало просто отчаянно. По-видимому, он жил тогда в состоянии острой и все возрастающей ненависти ко всему окружающему, и больше всего его раздражала венская пестрота.

Столица Австро-Венгрии, «лоскутной империи», была набита безумной смесью из немцев, словаков, чехов, венгров, румын, поляков, украинцев из Галиции, итальянцев – ну и, разумеется, евреев. Город стремительно рос – из 1 674 957 жителей Вены, подсчитанных по переписи 1900 года, уроженцев столицы было меньше одной трети, все остальные были «понаехавшими».

Проблемы, возникающие при этом, современный российский читатель вполне может себе представить, – и они, конечно, эксплуатировались политически. Со времен великого канцлера Меттерниха в Австрии проводилась совершенно сознательная политика отрицания национализмов – выражение «все мы одинаковые подданные нашего доброго императора» служило официальной формулой австрийской государственности. Но время шло, и действительность этой формуле соответствовала все меньше и меньше.

Поражение в австро-прусской войне 1866 года выбило империю Габсбургов из процесса объединения германских земель. Объединение состоялось, но Отто фон Бисмарк провел его вокруг Берлина – Вена оказалась в стороне. Это так уронило престиж династии, что Австрийская империя кризиса не пережила и превратилась в нечто странное – «Королевства и земли, представленные в Рейхсрате, а также земли венгерской короны Святого Стефана», что и было решено в 1867-м и закреплено 14 ноября 1868 года специальным актом.

На практике это означало признание равноправного положения Австрии и Венгрии, соединенных в так называемой Двуединой монархии. Австрийский император в Вене становился всего лишь венгерским королем в Будапеште, его титул менялся на «Император и Король», или по-немецки «Кайзер унд кениг». Это относилось и ко всем общегосударственным учреждениям, они становились теперь K. und k. или k. u. k. (нем. kaiserlich und königlich) – сокращение, обозначающее «императорский и королевский» [1]. И получалось, что немцы теряли свое доминирующее положение в Австрии.

Поглядев на пример венгров, прочие меньшинства захотели повторить их успех – особенно чехи. В конце концов, если существует Двуединая монархия, почему бы не быть Триединой, и чем, собственно, Прага хуже Будапешта? Примерно так же, как в свое время в СССР начался «парад суверенитетов», в Австро-Венгрии начался «парад национализмов».

При таком раскладе австрийские немцы сами становились меньшинством.

V

Впоследствии много говорилось по поводу того, где именно Гитлер набрался идей, которые составили его мировоззрение. В этой связи поминался и Георг Риттер фон Шенерер (Georg Ritter von Schönerer), один из столпов австро-немецкого национализма. Его глубокий антисемитизм произвел впечатление на Гитлера, но предлагаемую «борьбу с католической церковью» он счел чрезмерной.

Кое-что, несомненно, внес Карл Люгер, знаменитый обер-бургомистр Вены. С фон Шенерером его сближало разве что отвращение к евреям, во всем остальном они не сходились. Скажем, Люгер был католиком и «воевать с папством», как предлагалось австро-немецкими националистами, совершенно не собирался. Вместо этого Карл Люгер неутомимо строил и украшал свой город, но Гитлера поразил не этим, а тем, как владел толпой.

Речи Люгера собирали массы народу, и он говорил массам то, что они хотели слышать.

Тем не менее вряд ли у Адольфа Гитлера в 1908 году имелась такая вещь, как целостное мировоззрение. Он ничего не делал, кроме разве что непрестанного посещения оперы. Билеты на галерку стоили 2 кроны – огромный расход для бедняка, но Гитлера это не останавливало. Он жил на хлебе и чем-то вроде каши, сваренной из овсяной крупы, но каждый лишний грош шел на то, чтобы в очередной раз послушать обожаемого им Вагнера, и самое большое возмущение у него вызывали не евреи, а младшие офицеры австрийской армии, имевшие право на покупку билетов на галерке всего за 10 геллеров, 1/20 той цены, которую должен был платить человек гражданский.

И так бы, скорее всего, все и шло, если бы в один прекрасный день не случилось непоправимое – у Адольфа Гитлера иссякли даже те малые деньги, что наскребла ему родня. Теперь единственным средством к существованию была половина сиротской пенсии – 25 крон в месяц, но этого, безусловно, не хватило бы на съем жилья.

Началось скитание по ночлежкам и бесплатным столовым для бродяг.

Пенсия, по-видимому, получалась на какой-то адрес его знакомых в Вене, но жить ему приходилось буквально на улице. К Рождеству 1909 года он сумел прибиться к убежищу для бездомных, где встретил некоего Рейнгольда Ганиша, такого же бездомного бродягу, как и сам Гитлер. Это оказалось удачей. Сам Ганиш делать ничего не умел, но у него была коммерческая жилка.

VI

Поскольку Гитлер представился своему новому знакомому как «художник», то у Ганиша возникла идея: пусть Гитлер изготовит какие-нибудь картины с видами Вены, Ганиш будет их продавать, а выручку партнеры будут делить пополам. Схема сработала. Примерная цена одной картины составляла 5 крон, изготавливалась она обычно за день, продавалась, как правило, без проблем, и дела Адольфа Гитлера пошли в гору.

Разумеется, он не стал преуспевающим человеком, но все-таки смог перебраться из безнадежной дыры, в которой ютился, в более удобное место.

Если использовать терминологию, понятную современному русскоязычному читателю, то новое местожительство Адольфа Гитлера следовало бы назвать «койка в общежитии».

В Вене в ту пору существовала практика сдачи койки на тот момент, когда хозяину она не нужна. Например, тогда, когда хозяин занят днем на работе, у него на койке отсыпается тот, кто работает в ночную смену. Таких «съемщиков коек» в Вене числилось до 80 тысяч человек, и полиция считала их источником всевозможных социальных проблем. Поэтому-то муниципальное управление города в 1905 году и начало строить специальные дома для «коечников» – такие учреждения считались образцовыми. Официально этот тип жилья именовался Bettgeher, в очень вольном переводе с немецкого – «койки для скитающихся».

Адольф Гитлер поселился в заведении, предназначенном для мужчин, не имеющих семьи, постоянного места жилья и постоянной работы. По сравнению с обычной ночлежкой это койко-место было большим шагом вверх: постояльцы имели «личные комнаты».

Не будем преувеличивать: комнаты эти были размером 140 сантиметров на 217 сантиметров, и понятно, что на площади чуть больше 3 квадратных метров особо не разгуляешься. Более того – постоялец мог пользоваться своим койко-местом не круглосуточно, а только с 8:00 вечера и до 9:00 утра – потом они запирались.

Зато в «общаге» имелась читальня, библиотека, место для хранения личных вещей, было где принять душ, постирать одежду, и имелись даже платные услуги сапожника и портного. Стоила вся эта немыслимая роскошь всего-навсего 2 с половиной кроны в неделю, что Адольф Гитлер с помощью своего партнера зарабатывал в один день.

И доходы его еще и возросли после того, как Гитлер поссорился с Ганишем, уличив его в нечестности. Он даже обратился в суд по этому вопросу и обеспечил тому недельное заключение – а сам тем временем обратился к другим продавцам и посредникам.

Гитлер прожил в венском общежитии по адресу Meldemannstraße, 27 целых три года, с 9 февраля 1910 по 24 мая 1913 года.

Он писал картины, занимался акварелями, изображал цветы и здания, делал натюрморты – все это так или иначе продавалось, и настолько хорошо, что Адольф Гитлер даже отказался от полагавшейся ему половины сиротской пенсии в пользу младшей сестры. Но искусство все-таки не поглощало всего его времени – Ганиш в свое время даже обвинял своего партнера в «безответственной лени». Странное обвинение, если учесть, что оно направлено одним бездомным бродягой против другого такого же.

Тем не менее какая-то доля истины в этом была. В относительно спокойные годы своего пребывания в общежитии на улице Meldemannstraße Адольф Гитлер большую часть своего времени посвящал все-таки не живописи.

Он интенсивно учился.

VII

Начало расовым теориям, получившим большое хождение в Европе, по-видимому, пошло от Чарльза Дарвина. Разумеется, не от него самого – «Происхождение видов» касается только того, чего касается – «эволюции» и «выживания наиболее приспособленных», но называлась-то книга «On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life» – «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь». Так что прошло совсем немного времени, как «благоприятные расы» были применены и к делам человеческим.

Первым сделал это двоюродный брат Дарвина Фрэнсис Галтон. Он был серьезным ученым – географом, антропологом и психологом и даже основал новую науку – психометрику [2].

Так вот, он занялся и так называемой «евгеникой» – учением о селекции применительно к человеку. И выходило у него, что в отношении к людям следует применять те же принципы, которых придерживается всякий разумный фермер: нужно всячески помогать перспективным особям, а больных и убогих следует отсеивать. Прямо сказать, это несколько противоречило принятой христианской практике милосердия и благотворительности – но в конце концов, никто предложенных Фрэнсисом Галтоном принципов на практике применять не собирался.

Полномочий на отсеивание не имелось даже у самых авторитарных правительств Европы, а правительства Азии в этом смысле полностью полагались на силы природы. Когда знатный российский путешественник барон Маннергейм спросил у губернатора китайской провинции, которую он посетил, каким образом тот борется с эпидемией, губернатор сообщил своему гостю, что «в Китае людей много-много», и этим и ограничился [3].

Как мы видим, на том этапе расовая теория отсева особого резонанса не получила, но в 1899 году в Мюнхене вышла в свет книга, оказавшая куда более серьезное влияние на умы европейцев. Называлась она «Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts» – «Основы XIX века», впоследствии Геббельс называл ее автора «отцом нашего духа».

Автором книги, написанной по-немецки, был человек с именем совершенно образцового англичанина. Его звали Хьюстон Стюарт Чемберлен, и он был действительно англичанином, даже сыном британского адмирала. Но он учился в Дрездене, потом в Женеве, в германскую культуру просто влюбился, был страстным поклонником Вагнера, переписывался с его вдовой Козимой, а потом даже стал ee зятем – женился на Еве Вагнер, дочери великого композитора.

Свою литературную деятельность Чемберлен начал с анализа вагнеровских опер и только потом перешел к более широким вопросам.

Так вот, в наделавшей большого шуму книге «Основы XIX века» Чемберлен утверждал, что европейская культура в том виде, в котором она явилась миру в XIX столетии, есть результат слияния четырех положительных компонентов и одного отрицательного.

Положительные тщательно перечислялись и анализировались:

1. Древняя Греция, которая создала основы искусства, литературы и философии.

2. Древний Рим, оставивший после себя идею упорядоченной юридической системы и формы государственного управления.

3. Христианство в той форме, которую создала Реформация.

4. Германский, истинно тевтонский, дух созидания.

Что до отрицательного компонента, то он сводился к «отталкивающе-разрушительному влиянию евреев и иудаизма в целом» – и отравлял все остальное.

Идея эта была чуть ли не буквальным парафразом статей Вагнера.

VIII

Адольф Гитлер был впечатлительным человеком. Как мы знаем, он тратил последние гроши на то, чтобы послушать в Опере вагнеровские постановки. Так что немудрено, что он не пропустил книги Чемберлена, и она, по-видимому, произвела на него большое впечатление.

Впоследствии он неоднократно хвалил ее автора. A поскольку мы «знаем будущее», то соблазнительно предположить, что вот тут-то, в расовой теории Чемберлена, и зарыт корень зла.

Но не будем преувеличивать воздействие книги на германское общество. Она была встречена с интересом уже в силу того, что оказалась связана с Вагнером – он был, так сказать, «властитель дум».

Его значение в жизни Германии, наверное, соответствовало значению Толстого в жизни России. Но восхищение художественным гением совсем не обязательно влечет за собой следование его этическим порывам.

В конце концов, увлечение Толстым ведь не вызвало же в России массового желания опроститься и уподобиться Платону Каратаеву?

Нечто подобное произошло и в Германии – книгой восхитились, но вытекающих из ее чтения выводов не сделали. Чемберлена, например, похвалил сам кайзер Вильгельм II, который пожелал с ним увидеться, и даже поделился мыслью, что Чемберлен создал «нечто значительное, что останется навсегда». Кайзер часто говорил подобные вещи.

На одной мысли он долго не останавливался и что-нибудь в том же духе – насчет значительного, что останется навсегда, – мог сказать и Вальтеру Ратенау, владельцу огромного электротехнического концерна, и Максу Варбургу, известному гамбургскому банкиру.

Тот факт, что они были евреями, ему не мешал.

Если уж на то пошло, то куда большую тревогу ему внушали «претензии низших классов» на равенство с людьми более достойными. Социальная дистанция между германским императором и нищим венским художником-самоучкой была невообразимой – но надо сказать, в отношении неприязни к «…низшим классам» они были довольно схожи. Гитлер, вспоминая свои венские времена, писал впоследствии, что не знает, что в окружающих его ужасало больше – их нищета и безнравственность или их интеллектуальная убогость? Известно, что в своей «общаге» он держался холодно и отчужденно и ни с кем не сближался.

Этот гадкий утенок совершенно явно ощущал себя лебедем.

IX

Отношения художника-лебедя с не признающими его «утками» – сюжет одновременно и очень старый, и вечно возобновляющийся. Жил-был в Германии некий гимназист, который из гимназии вылетел, соответственно, потеряв право на поступление в университет. Как говорил он сам:

«Не то чтобы я провалился на выпускных испытаниях – утверждать это было бы прямым бахвальством. Я вообще недотянул до последнего класса». И продолжает дальше в том же духе, описывая, как он не усидел и в страховой конторе, где вместо работы «исподтишка сочинял в стихах и в прозе любовную повестушку, которую и пристроил в журнал сугубо бунтарского направления».

А потом не унялся, а слушал пеструю мешанину лекций по истории, экономике и искусствоведению, а потом бросил все и отправился в Рим, где пробездельничал целый год, а потом, падая все ниже и ниже, стал соредактором богемного журнальчика…

Все это высказано самим бывшим гимназистом как бы в письме к своим разочаровавшимся в нем учителям, а дальше следует обращенный к ним вопрос:

«А нынче? А сегодня? С остекленевшим взором, в шерстяном шарфе вокруг шеи, я сижу в обществе столь же никчемных малых в анархистском кабачке? Или валяюсь в канаве, и как и следовало бы ожидать?»

Понятно, что вопрос чисто риторический – ибо на практике дело обстоит совершенно не так. Наш герой за завтраком уписывает хрустящее печенье, носит лакированную обувь, живет в большой квартире в избранной части города, и в подчинении у него «три дебелые служанки и одна шотландская овчарка».

Наконец, самое главное – бывший неудачливый гимназист, оказывается, женат, у него двое прекрасных детей, его тесть – профессор Королевского университета, и вообще, сообщает он своим бывшим учителям:

«У меня удивительно красивая молодая жена, принцесса, а не так себе женщина».

Право же, это веселое очевидное дурачество – определение собственной жены как принцессы, а «не так себе женщины», – пишет очень счастливый человек, чья «лебединая сущность» уже понятна всему свету, a не ему одному.

Написано это Томасом Манном в 1907 году [4].

Адольфу Гитлеру тогда было всего 18 лет – а Томасу Манну уже 32. И позади у него уже есть написанный им роман «Будденброки», и признание, и успех. То есть разница с нищим и непризнанным живописцем вроде бы очевидна? Но тем не менее видно и много общего: оба были недоучками, оба рано потеряли отцов, оба отвергли респектабельные занятия и обратились к искусству, оба обожали Вагнера, и так далее. Конечно, в слой богемы они попали с разных концов социального спектра – отец Манна был не скромным чиновником таможни, а богатым коммерсантом, столпом общества в своем родном городе Любеке.

Да, так и есть.

Сходство присутствует, и оно глубже, чем просто отношение к искусству как смыслу жизни. Томас Манн не любит евреев – примерно так же, как их не любил Рихард Вагнер, с эстетической точки зрения, они оскорбляли его взор [5].

Истинно германская эстетика – вообще штука очень тонкая.

На эту тему много писали в Вене журналы, которые любил читать Адольф Гитлер.

Примечания

1. Много лет спустя иронически настроенный бывший австрийский офицер Роберт Музиль в своем романе «Человек без свойств» окрестит эту конструкцию «K. u. k.» «Каканией».

2. Психометрия (психометрика) – дисциплина, изучающая теорию и методику психологических измерений, включая измерение знаний, способностей, взглядов и качеств личности.

3. В 1906 году Маннергейм по заданию Генштаба отправился через Центральную Азию в Китай. Поездка была замаскирована под этнографическую экспедицию. Великое княжество Финляндское из всех владений Империи пользовалось наибольшей автономией – вплоть до наличия собственных денег, почты и паспортов, и Маннергейм ехал с финским документом, без упоминания о службе в российской кавалерии. С двумя казаками барон проделал верхом путь в 3000 километров и собрал множество интересных Генштабу сведений – например, закартографировал район Кашгар – Турфан, провел оценку состояния войск, дорог и горного дела Китая и даже составил описание города Ланчжоу как возможной российской военной базы.

4. «В Зеркале». Это эссе помещено в 9-м томе собрания сочинений Томаса Манна на русском языке, изданном в 1959 г.

5. Об «эстетическом антисемитизме» Томаса Манна см. статьи Евгения Берковича «Томас Манн: меж двух полюсов», журнал «Студия», № 12, 2008; «Томас Манн в свете нашего опыта», журнал «Иностранная литература», № 9, 2011.

Фронтовик

I

18 января 1914 года Адольфу Гитлеру, проживающему по адресу Мюнхен, Schleissheimer Straβe 34, вручили повестку с требованием – в течение 48 часов явиться в полицейское управление в г. Линце, Австрия.

Дело было серьезным – он обвинялся в уклонении от призыва. Собственно, именно так и было, он действительно уклонялся от призыва – просто Гитлера не сразу нашли. Поскольку все сроки уж давно вышли, а он так и не явился на медкомиссию, полиция Линца начала наводить справки.

Довольно быстро выяснилось, что разыскиваемый ими молодой человек поселился в Вене, располагал «койко-местом» в тамошнем образцовом заведении для «бедных мужчин, не имеющих семьи», а потом куда-то уехал.

Государственный механизм, в котором служили люди, уверенные в хорошей пенсии, такой, например, какую получил Алоис Гитлер, был надежен. Хотя ехидный Р. Музиль и честил родную Австро-Венгрию «Каканией», ее бюрократия все-таки работала неплохо, и Адольф Гитлер, беспутный потомок честного государственного служащего, был найден в Мюнхене.

Повестка его очень напугала.

Уклонение от призыва – серьезное дело. Крупный штраф был, можно сказать, обеспечен, а в перспективе грозила и тюрьма, потому что для призывника пересечение границы без получения разрешения военного ведомства было делом подсудным.

Каким же образом Адольф Гитлер оказался в Мюнхене? Ну, тут-то все ясно – он достиг совершеннолетия, следовательно, должен был идти в армию – отсрочка предоставлялась только студентам. А служить категорически не хотелось – Гитлер рассматривал армию Австро-Венгрии как «нечистый Вавилон», где перемешаны все языки и народы.

К тому же подоспела и его доля наследства – по австрийским законам, не достигшие совершеннолетия сироты могли пользоваться только процентами с унаследованного капитала. Ну, капитал-то был очень невелик, всего две тысячи крон, половина которых шла младшей сестре Адольфа Пауле.

Тем не менее в стесненных обстоятельствах и тысяча крон – подарок судьбы.

Во всяком случае, в Мюнхене Адольф Гитлер смог снять себе комнату, которую ему сдало семейство портного Йозефа Поппа, и зажил себе жизнью вольного художника. Он делал всевозможные картины – как правило, копии открыток, на которых были изображены разные мюнхенские достопримечательности, продавал их и тем зарабатывал примерно сотню марок в месяц.

Много это или мало – зависит от точки зрения.

Именно сто марок в месяц зарабатывал поначалу Томас Манн в качестве штатного рецензента отдела прозы в мюнхенском журнале «Симплициссимус» – и считал это низшим порогом честной бедности.

Конечно, тут видна разница в точке отсчета.

Томас Манн был отпрыском хоть и разорившегося, но все-таки патрицианского бюргерского семейства, и ему не довелось хлебнуть жизни в ночлежках.

A Адольфу Гитлеру его сто марок казались началом истинного благополучия.

Только до тех пор, пока за него по запросу из Линца не взялась мюнхенская полиция…

Надо было немедленно что-то делать – и Гитлер срочно послал телеграмму в магистратуру Линца – он просил об отсрочке, а тем временем обратился в австрийский консулат в Мюнхене, ссылаясь на то, что 48 часов, которые ему дали на сборы, недостаточны, что у него нет денег на покупку билетов, что повестку ему вручили с задержкой, а задержка произошла из-за недогляда мюнхенской полиции, и что вообще-то он – студент. Изучает архитектуру.

В Линце просьбу об отсрочке отвергли, но вот в австрийском консулате к Гитлеру отнеслись с некоторой симпатией. В конце концов, для всякого консула помощь соотечественнику за границей – его прямое дело.

В общем, пообещали похлопотать.

II

Есть документ [1] – собственноручно написанное Гитлером письмо на трех с половиной страницах – в котором он объясняет причины своей неявки на призывную медкомиссию. Адольф Гитлер признает свою «ошибку» – он не зарегистрировался осенью 1909 года, как был обязан, но заявляет, что ошибка была исправлена в феврале 1910-го и что после этого он ничего от властей не слышал.

Эта «объяснительная записка» возымела действие. Сотрудники консулата договорились с властями Линца о снятии с Гитлера штрафа, помогли с деньгами и отправили в Австрию – и не в Линц, а поближе, в Зальцбург, куда он и прибыл 5 февраля 1914 года. Комиссия нашла Адольфа Гитлера «слишком слабым» и даровала ему отпущение – и от уклонения от призыва, и от самого призыва тоже [2].

Нечего и говорить, что он был безмерно счастлив.

И в таком счастливом настроении Адольф Гитлер и пребывал с февраля вплоть до воскресенья, пришедшегося на 28 июля 1914 года. В этот день он узнал из газет сенсационную новость – наследник австрийского престола, эрцгерцог Франц Фердинанд, был застрелен в Сараево вместе со своей супругой.

Гитлер вспоминал впоследствии, что поначалу испугался – думал, что покушение было совершено германскими студентами. Вообще говоря, основания для такой гипотезы имелись – эрцгерцог Франц Фердинанд слыл сторонником компромисса с требованиями чехов о предоставлении им известной автономии. Но истинный виновник был схвачен и оказался сербским националистом Гаврилой Принципом. У Гитлера, как он говорит, с сердца просто камень упал.

Он полагал, что теперь война неизбежна – и не ошибся. Военные барабаны забили по всей Европе. Уже в начале августа 1914 года главные страны Европы, как говорил Ллойд Джордж, «провалились в кипящий котел». Адольф Гитлер не остался в стороне. Он не хотел служить в австрийской армии, но немедленно подал прошение королю Баварии [3] о зачислении его в армию. Как Гитлер утверждал потом, его прошение было удовлетворено уже на следующий день. Он был зачислен в так называемый «резервный полк Листа», который немедленно начал муштровать новобранцев. Времени на подготовку было мало – уже в октябре 1914 года «полк Листа» вступил в сражение.

Адольф Гитлер стал солдатом Рейха.

III

По мнению английского историка Иэна Кершоу, Гитлер был зачислен в баварский полк по ошибке. Во-первых, никакая бюрократическая машина не могла бы среагировать с такой скоростью, решив вопрос всего за один день. Во-вторых, как вообще можно зачислить в армию иностранца, не имеющего подданства Рейха и признанного австрийской медкомиссией негодным к военной службе?

Но как бы то ни было, в дикой суматохе августа 1914 года Адольф Гитлер был официально зачислен в 16-й Резервный Баварский полк. Полк был действительно резервный – чуть ли не весь его рядовой состав был набран среди студентов. Высшие учебные заведения автоматически давали право на отсрочку от призыва, но не во время войны.

29 августа 1914 года 16-й Резервный Баварский полк вступил в бой в Бельгии – ему было приказано атаковать позиции англичан. Через четыре дня из 3600 человек личного состава полка в строю осталось только 611 человек – все остальные были убиты или ранены.

Убит был полковник фон Лист, командир полка.

Понятно, что долго так продолжаться не могло. Наступление было приостановлено, войска зарылись в землю. Началась «траншейная война», сильно напоминавшая бесконечную осаду.

Потери снизились, но, конечно же, не прекратились.

Из роты, в которой служил рядовой Адольф Гитлер, к декабрю 1914 года уцелело 42 человека – из 250. Сам он был произведен в ефрейторы и представлен к награде – Железному кресту второй степени. С вновь поступающим пополнением он держался довольно холодно – Адольф Гитлер знал, что принадлежит к «первому набору», совсем другим людям. Они были героями, «цветом германского юношества».

Он знал, что был одним из них.

Много лет спустя ему бросали упрек в том, что он не был настоящим Frontkämpfer – «фронтовым бойцом» и что ему не надо было вылезать из окопа навстречу огню пулеметов. Адольф Гитлер был всего лишь Meldeganger – «посыльным».

Справедлив ли этот упрек?

Ну что сказать? Вот его послужной список за 1914 год:

«1 ноября 1914 года присвоено звание ефрейтора. 9 ноября переведен связным в штаб полка. С 25 ноября по 13 декабря участвовал в позиционной войне во Фландрии. 2 декабря 1914 года награжден Железным крестом второй степени».

С другой стороны, пулеметы до того места, где нес свою службу Адольф Гитлер, действительно не доставали – он был при штабе.

Позиция, доверенная 3-му батальону 16-го Резервного полка [4], была стандартной и соответствовала наставлениям германского Генштаба для Западного фронта: это была линия протяженностью примерно полтора километра вдоль фронта. За ней на расстоянии четырех километров в глубину располагалась вторая траншея, за которой еще на два километра назад помещалась третья.

Адольф Гитлер и еще семь солдат его батальона, выделенные в посыльную службу в качестве связных курьеров, должны были доставлять на передовые позиции письменные сообщения из штаба батальона, размещенного в блиндаже, у третьей траншеи, – своего рода почтовая служба для доставки запечатанных пакетов.

Они метились следующим образом: Х – обычная почта, ХХ – срочная почта, ХХХ – немедленная доставка любой ценой.

Пакет с тремя крестами, как правило, высылался в двух экземплярах и доставлялся двумя отдельными посыльными – дело было очень опасным, иной раз приходилось бежать по открытой местности, без всякого прикрытия. 7 сентября 1916 года ефрейтор Гитлер, пытаясь доставить срочный пакет, был ранен в бедро осколком снаряда. Повезло, конечно, что не убило. И потом повезло еще раз – его, потерявшего сознание, все-таки отыскали. Рана была тяжелой, полковым пунктом медпомощи было не обойтись. Адольфа Гитлера отправили в Эльзас, в тыловой госпиталь.

IV

Когда сейчас, в 2013 году, смотришь на Европу – такую, какой она была сто лет тому назад, кажется невероятным не только то, что мировая война началась именно в Европе, а даже то, что она началась вообще. Европейские страны, в общем, были довольно похожи и даже составляли своего рода семью. Их монархи были родственниками: кайзер Вильгельм Второй доводился английской королеве Виктории родным внуком, а российскому императору Николаю Второму – кузеном. B переписке они называли друг друга Вилли и Ники.

Барышне из приличной семьи полагалось уметь говорить по-французски, вне зависимости от того, где она жила – в Мюнхене или в Петербурге. Слушать оперу, конечно же, надо было в Милане, а оперетту, конечно же, в Вене. Ну, можно и в Будапеште – какая разница, Франц Легар [5] был хорош и там, и там.

Золотые русские рубли свободно обращались в золотые германские марки – как, впрочем, и вообще в любую валюту, имеющую хождение в Европе, – золотой стандарт был один для всех, и при пересечении границ помех путешественникам не чинили.

А дальше начинается невероятная цепочка событий, каждое из которых вполне могло не случиться. Сначала какими-то совершеннейшими дилетантами, какими-то сербскими студентами-националистами устраивается покушение на эрцгерцога – и оно неожиданно удается.

Потом оказывается, что студентам помогали сербские военные. Военные в Сербии вели себя так, что гражданское правительство сладить с ними не могло, но Австро-Венгрия вдруг решает, что необходимо реагировать и «сокрушить Сербию». И просит Германию о поддержке – на тот случай, если Россия за сербов заступится. И кайзер Вильгельм Второй вдруг обещает помощь «вне зависимости ни от чего».

То есть как говорили впоследствии – «выписывает чек с непроставленной суммой».

Россия, которой вроде бы не надо лезть в эту кашу, решает, что не может остаться в стороне. С. Сазонов, тогдашний министр иностранных дел Российской империи, высказал полную убежденность, что дело вовсе не в столкновении Австро-Венгрии с Сербией, а в том, что Германия затевает превентивную войну против России.

Основания для такого суждения у него были – германский Генштаб [6] считал Россию спящим гигантом и полагал, что лет через десять русская армия будет численно превосходить германскую примерно втрое.

В России объявляют мобилизацию.

Германия, справедливо рассматривая это как подготовку к войне, тоже начинает мобилизацию, но направлена она не против России, а против Франции, с которой никакой явной ссоры в данный момент нет. Французы, понятное дело, принимают свои меры, и тут-то Грей, английский министр иностранных дел, вдруг сообщает германскому послу в Лондоне, что в случае возникновения европейской войны «неучастие Англии было бы непрактичным».

Заявление это поразило Берлин как гром – там почему-то считали, что Англия останется в стороне. Но менять что-то в уже осуществляемых военных планах было поздно – и германские войска перешли границы нейтральной Бельгии.

Великая война началась с такой же неизбежностью, с какой из-за мелкого камешка начинается гигантская лавина.

V

С 1815 по 1914 год мир в Европе держался на согласовании позиций «пентархии» – пяти великих европейских держав. В эту привилегированную пятерку входили Англия, Франция, Россия, Австрия и Пруссия. Считалось, что попытка любой из них существенно улучшить свое положение заставит остальные державы объединиться против нее и с этим справиться будет невозможно.

Это положение было принято на Венском конгрессе в 1815 году, когда делилось наследие Наполеона. И основывалось на здравом суждении: то, что не получилось у Наполеона, тем более не получится у кого-нибудь другого [7]. И главное – достижение европейского равновесия.

Это равновесие не сломал даже Отто фон Бисмарк со своим Вторым рейхом.

Но к 1913 году равновесие оказалось все-таки поколебленным – и не потому, что у наследников Бисмарка не хватило дипломатической ловкости. Беспокойство вызывал совершенно объективный факт – огромный, неслыханный рост германского могущества. Это можно даже проиллюстрировать цифрами – Англия в 1870 году производила 300 тысяч тонн стали, а к 1913-му – уже 9 миллионов тонн. Казалось бы, прекрасные темпы роста – производство увеличилось больше чем в 27 раз… Но Германия за тот же период времени, 1870–1913 годы, нарастила производство стали со 100 тысяч тонн до 15,7 миллиона, то есть в 157 раз [8]. Россия и Франция по этому показателю уступали Германии больше чем втрое. Такая статистика производила сильное впечатление и вызывала совершенно определенные чувства.

Германию боялись.

Но основания для тревоги имелись и у нее. Прославленный прусский Генштаб считал, что успехи Германии в производстве зависят от использования английских методов, но в более широком масштабе. Что будет, если те же методы будут применены еще шире в стране размером с континент?

Первыми на ум тут приходили Россия и Америка.

Американцы, например, в 1870 году выплавили всего-навсего 40 тысяч тонн стали, а в 1913-м произвели уже около 32 миллионов тонн – неслыханное, просто немыслимое увеличение в 800 раз. Русские на их фоне сильно отставали – начали с 200 тысяч тонн в 1870 году и достигли примерно 5 миллионов тонн в 1913-м, но скорость их развития могла и увеличиться. И если США были за океаном и имели ничтожную армию, то Россия граничила с Германией и располагала самой большой армией в мире – один миллион 471 тысяча человек. Это было примерно вдвое больше, чем у Германии.

Следовательно, в случае войны надо было положиться на то, что Австро-Венгрия примет на себя главный удар русских, а тем временем Германия успеет разбить Францию и после этого сможет перебросить свои основные силы на восток. Это было возможно – Россия с ее огромной территорией и неразвитой железнодорожной сетью отставала от Германии. Согласно расчетам Генштаба, Францию следовало разбить за шесть недель. Сделать это можно было только стремительным ударом через Бельгию – и он не удался.

В ход пошли резервы.

VI

Война началась в начале августа 1914 года. По плану Париж должен был быть взят к середине сентября, и война на Западном фронте практически закончена. 16-й Резервный Баварский полк попал на фронт в самом конце октября, то есть на добрых полтора месяца позднее, но Париж к этому времени взят не был.

Все предвоенные расчеты всех генеральных штабов оказались неверны.

Повсеместно считалось, что секрет успеха – максимально быстрая и тщательно подготовленная мобилизация, после которой следовало решительное наступление. Планы строились на опыте великой победоносной кампании прусской армии в 1870–1871 годах.

В 1914 году оказалось, что громадные миллионные армии наступать не могут. Выяснилось, что пулеметы, траншеи и колючая проволока были в состоянии остановить любую атаку, даже самую решительную. Враждующие стороны зарылись в землю, война стала напоминать осаду, главная роль теперь перешла не к пехоте, а к артиллерии. Все запасы снарядов иссякли, потому что расход их оказался во много раз выше ожидаемого. Началась лихорадочная деятельность по усилению военного производства.

В попытках сломать позиционный тупик стали использовать тяжелую артиллерию в неслыханных масштабах, в 1915 году германская армия впервые широко пустила в ход газы. Не помогло даже это – английские позиции на Ипре были затоплены хлором, но стратегического прорыва достигнуть не удалось.

На «хлорную атаку» Германии союзники ответили фосгеном. Методы использования газов быстро усовершенствовались – вместо баллонов, создававших газовое облако с надеждой пустить его по ветру в сторону врага, стали применять снаряды с газовой начинкой. В этом случае отравляющие вещества можно было забросить в нужное место вне зависимости от ветра.

Положение Германии становилось все хуже – она оказалась сдавленной в кольце фронтов и английской морской блокады. Победы, которые одерживались на Восточном фронте, не меняли общего хода вещей, Америка все больше склонялась на сторону Англии и Франции, и ее вступление в войну ожидалось со дня на день, когда для Германии мелькнул луч надежды.

Русская революция 1917 года поменяла расклад сил – Восточный фронт рухнул. После заключения мира с новым российским правительством в Бресте Германия оказалась в состоянии использовать свои освободившиеся на востоке войска на западе.

В апреле 1918 года началось германское наступление на западном фронте. Принял в нем участие и полк, в котором служил ефрейтор Адольф Гитлер [9]. 4 августа 1918 года он получил награду – Железный крест 1-й степени – необычно высокий орден для человека в чине капрала. Однако награда была дана действительно по заслугам – за доставку пакета, помеченного тремя крестами.

Это предотвратило обстрел траншей собственной артиллерией.

В ночь с 13 на 14 октября Гитлер вместе с группой однополчан попал под обстрел. Англичане использовали снаряды, начиненные ипритом. Гитлер ослеп и 21 октября 1918 года оказался в тыловом госпитале. На его счастье, поражение газом оказалось не столь уж сильным. Уже дней через 10–12 повязки стали снимать, зрение понемногу восстанавливалось.

В ночь с 29 на 30 октября 1918 года военные моряки в Вильгельмхафене отказались выполнить приказ о выходе в море. К 4 ноября волнения перекинулись и на армию, в руках восставших оказалась главная база германского флота Открытого моря – город Киль. Еще через три дня берлинский гарнизон перестал подчиняться командованию.

9 ноября 1918 года кайзер Вильгельм Второй бежал из Германии.

10 ноября капеллан военного госпиталя сообщил раненым, что монархии больше нет.

Услышав это, ефрейтор Адольф Гитлер бросился в свою палату и зарыдал так, как не плакал с тех пор, как похоронил мать. Что значила дикая боль в глазах по сравнению с тем, что случилось? Великая Германия, ради которой он сражался, ради которой он пожертвовал столь многим, оказалась сражена «подлым ударом в спину».

Гитлер писал позднее, что в эти дни его судьба стала ему ясна.

Примечания

1. Ian Kershaw. Hitler. New York; London: W. W. Norton & Company, 2008, vol.1. P. 86.

2. B 1938-м гестапо будет выискивать «документы фюрера» в зальцбургских архивах, но ничего не найдет. К этому времени Адольф Гитлер станет очень известной личностью, и у него появятся не только миллионы поклонников, но и немалое число врагов. Поэтому в 1938 году документы будут припрятаны, и они всплывут на поверхность только в 50-е годы.

3. Отто (Оттон) I, с 13 июня 1886 года 5-й по счету король Баварии. Из-за тяжелой психической болезни (официально это называлось «Король скорбен разумом», der König ist schwermütig) в годы его «правления» власть в Баварии находилась в руках регентов.

4. III/RIR-16 в штабном обозначении, где латинское «III» – номер батальона, «16» – номер полка, а RIR – немецкая аббревиатура словосочетания «Резервный пехотный полк».

5. Франц Легар (нем. Franz Lehár, венг. Lehár Ferenc; 30 апреля 1870, Комарно, Словакия – 24 октября 1948, Бад-Ишль, Австрия) – венгерский и австрийский композитор и дирижер. Наряду с Иоганном Штраусом и Имре Кальманом – крупнейший композитор венской оперетты. Считалось, что он «не имеет ни прямых предшественников, ни преемников».

6. Отто фон Бисмарк, создавая свой Второй рейх, объединил многие государственные функции в так называемые имперские учреждения. Но эта мера не коснулась генеральных штабов германских государств, вошедших в Рейх, – они остались в ведении своих местных правительств. Бисмарк сделал это намеренно – он хотел сохранить Генштаб Пруссии в его исходной форме. Пруссия была самым большим государством, вошедшим в Империю, и ее Генштаб, таким образом, выполнял все ключевые функции имперского, не допуская к своей работе «посторонних» – например, баварцев.

7. Князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних-Виннебург-Бейльштейн (Klemens Wenzel Lothar von Metternich-Winneburg-Beilstein) 15 мая 1773—11 июня 1859) – австрийский дипломат из рода Меттернихов, министр иностранных дел в 1809–1848 годах, главный организатор Венского конгресса 1815 года. Руководил политическим переустройством Европы после Наполеоновских войн. Известен своими крайне консервативными взглядами. Носил титулы имперского князя (фюрста) и герцога Порталла.

8. История Первой мировой войны. М.: Наука, 1975. С. 33. Табл. 1.

9. Он находился в госпитале вплоть до февраля 1917 года, но настоял на возвращении на фронт и уже 5 марта 1917 года вернулся к своим товарищам.

Барабанщик

I

В два часа дня в субботу 9 ноября 1918 года, выступая с балкона рейхстага, Филипп Шейдеман [1] заявил собравшейся толпе, что старый прогнивший порядок рухнул, что монархии больше нет и что «Рейх перестал быть Империей и становится Республикой».

Что означает это заявление, было неясно – художественный критик Харри Кесслер, навестивший рейхстаг поздним вечером 9 ноября, записал в своих мемуарах, что здание было набито народом. Тут были и солдаты, и моряки, и какие-то штатские, у которых было оружие, и какие-то женщины, у которых оружия не было, но вели они себя при этом очень непринужденно. Солдаты, впрочем, тоже не стеснялись – некоторые из них, например, лежали на толстых красных коврах, устилавших коридоры рейхстага. Кесслеру подумалось, что он находится «в декорациях фильма о русской революции 1917».

Он занес это наблюдение в дневник.

Нечто очень похожее творилось и в других местах. Офицерский обед в закрытом клубе в Кобленце был прерван, когда в клуб вломились вооруженные солдаты. Их предводитель был верхом и в зал въехал как был, на лошади – спешиться он счел излишним.

Теоретически правление было передано социал-демократам – это было сделано последним рейхсканцлером монархии, принцем Максом Баденским [2]. Он как раз во что бы то ни стало стремился избежать «повторения русской революции» – и убедил кайзера покинуть столицу. Макс Баденский был прав – за несколько дней до 9 ноября наследному принцу Генриху Прусскому пришлось в чужой одежде бежать из Киля, его жизни угрожала опасность.

То, что война безнадежно проиграна, для знающих положение вещей было понятно с октября 1918 года – все ресурсы к дальнейшему сопротивлению были исчерпаны, и генерал Эрих Людендорф ушел с поста помощника начальника Генштаба. Название должности не должно вводить в заблуждение – начальником Генштаба был Пауль фон Гинденбург, но он служил скорее фасадом.

Настоящим «мозгом армии» был именно Людендорф – и вот он передал свои полномочия генералу Вильгельму Грёнеру, который тоже никаких иллюзий не питал. Грёнер вдвоем с Гинденбургом и убедили кайзера в необходимости прекратить уже бессмысленные военные действия.

Какой уж тут «удар в спину»…

Другое дело, что широкая публика ничего об этом не знала. В 1918 году германские войска занимали Украину, Польшу, Прибалтику, 12 июня вошли в Тбилиси, a сенат Финляндии подыскивал принца из дома Гогенцоллернов на престол замысленного было финского королевства. С режимом гетмана Скоропадского у Германии был подписан «Договор о дружбе», Крым был занят немецкими войсками, которые не пустили туда турок, своих союзников. В Берлин одна за другой текли самые неожиданные депутации – там побывали «калмыцкий князь Тундутов», представитель «Военного Совета Русских Мусульман» Осман Токубет, посланцы Грузии, Армении и даже какой-то «крымский граф Тадичев»…

Кайзер внес свой вклад в идеологическую подготовку к победе, заявив на банкете для военных в честь 30-летия своего правления:

«…либо германо-прусско-тевтонская мировая философия – справедливость, свобода, честь, мораль – возобладает во славе, либо англо-саксонская философия заставит всех поклониться золотому тельцу. В этой борьбе одна из них должна будет уступить место другой. Мы сражаемся за победу германской философии…»

Ну что взять с кайзера – он избытком интеллекта не отличался.

Но нечто похожее говорил и Томас Манн. Его, вроде бы оторванного от мира художника, подчеркнуто аполитичного человека, Великая война тоже не оставила равнодушным, и он отстаивал право Германии на то, чтобы «повести за собой человечество». И что «старой, утомленной «латинской цивилизации» пора уступить дорогу молодой германской культуре».

Но нет, нет и нет – война была проиграна, проиграна безнадежно. Переговоры о перемирии начались еще в октябре – для этого, собственно, принц Макс Баденский и был сделан рейхсканцлером. Он давно стоял за заключение мира и считался наиболее приемлемой фигурой для переговоров со странами Антанты. Но оказалось, что союзники вообще не хотят говорить ни с германскими монархистами, ни с военными. Макс Баденский передал власть Фридриху Эберту [3], по его мнению – самому подходящему лидеру социал-демократов.

Надо было во что бы то ни стало удержать порядок.

II

У Адольфа Гитлера никаких сомнений в необходимости удержания порядка не было. По выписке из госпиталя он получил предписание явиться в Мюнхен, в центр формирования его полка – и он так и сделал. Благо поезда в Германии еще ходили, несмотря на революцию. В Мюнхене, однако, революция Гитлера все-таки настигла.

Еще 7 ноября 1918 года, то есть за два дня до бегства кайзера из Берлина, в Мюнхене советом солдатских и рабочих депутатов была провозглашена Баварская республика. Династия Виттельсбахов [4] объявлялась свергнутой.

В числе множества вопросов, связанных с низложением короля Людвига III, был и такой: по традиции войска в Германии присягали лично своему монарху, и традиция сохранилась и в Рейхе, построенном Бисмарком. Скажем, прусские полки присягали не Вильгельму II, кайзеру Германской империи, а Вильгельму II, королю Пруссии – хотя это и было одно и то же лицо. Соответственно, вновь сформированный в 1914 году 16-й Резервный Баварский полк присягал государю Баварии.

B его отсутствие, по идее, верность данной присяги либо исчезала вообще, либо переходила к человеку, сменившему короля на посту главы государства. В ноябре 1918 года новый глава государства отсутствовал в принципе – Баварская республика пока что не разобралась со своим устройством, но вот новый глава правительства уже как бы был.

Во времена больших социальных потрясений на поверхность выносит людей очень странных – Курт Эйснер был одним из них.

В 1918 году ему исполнился 51 год. Он по профессии был журналистом, работал в Берлине, сначала занимался театром, потом в течение добрых двадцати лет писал острые социальные сатиры – а потом бросил жену с пятью детьми, перебрался в Мюнхен, обзавелся там новой подругой, тоже журналисткой, и начал интенсивно заниматься политикой.

Эйснер был провозглашен министром-президентом Баварии буквально на ровном месте – просто потому, что так решила отколовшаяся от партии социал-демократов фракция, объявившая себя независимыми социал-демократами.

Выбор был, прямо скажем, неудачен.

В католической Баварии не любили евреев, а уж пруссаков и вовсе терпеть не могли. Hy, а Эйснер – маленький, в пенсне, с длинной бородой – был еврей из Пруссии. Да еще и некрещеный, да еще и говорил с ярко выраженным прусским акцентом. Однако выбор все-таки пал на него – он считался «борцом» и «мучеником». Борцом – потому, что был пацифистом и с 1917 года выступал против войны. A мучеником – потому, что его дважды сажали в тюрьму. B первый раз – еще до войны, в Берлине. Ему тогда дали 9 месяцев за то, что он написал нечто насмешливое о кайзере. Второй раз Курт Эйснер сел в тюрьму в январе 1918-го за призыв к забастовке и отсидел восемь месяцев. Так что в ноябре его ореол мученичества был еще свеж, пришелся очень кстати, а горячие речи, обращенные к рабочим и солдатам, сделали остальное. Курт Эйснер стал главой правительства.

Править он не умел.

III

Если смотреть на Ноябрьскую революцию 1918 года в Германии с позиции Февральской революции 1917-го в России, то социал-демократы вроде Ф. Эберта попали бы в категорию правых меньшевиков. Даже, наверное, очень правых – при всем своем марксизме на частную собственность они не покушались, стояли за парламентское правление и не имели бы ничего против конституционной монархии. Выбор в пользу республики был им, можно сказать, навязан требованиями победителей, держав Антанты.

Однако «независимые социал-демократы», пришедшие к власти в Баварии, по российским меркам считались бы левыми меньшевиками – они стояли за «широкую социализацию», не особо вглядываясь в подробности значения этого словосочетания.

Курта Эйснера подвело то, что он был приличным человеком.

Он не нашел в преимущественно сельскохозяйственной Баварии ничего, что следовало бы социализировать – до организации колхозов Эйснер как-то не додумался.

Революция, однако, нуждалась в лозунге. Таковых в Баварии в конце 1918 года было два – социализм и сепаратизм. Социализм в духе «отнять и поделить» Эйснеру не подошел – за что на него рассердились его бывшие сторонники. А сепаратизм «в исполнении Эйснера» не подошел даже баварским сепаратистам. Они, в общем-то, не любили Берлин и треклятых пруссаков, но хотели равенства, а не отделения, и «еврей из Пруссии» казался им уж больно ненадежным.

Курт Эйснер, как уже и говорилось, был приличным человеком – он назначил свободные выборы на январь 1919 года.

Но еще до того, как они состоялись, из Берлина пришли вести о «красном мятеже». Переходное правительство Германии – Совет народных уполномоченных – было учреждено там 10 ноября 1918 года. А уже 11 ноября случилось еще одно событие – по инициативе освобожденного из тюрьмы Карла Либкнехта был образован так называемый «Союз Спартака». Левые социал-демократы, вроде тех, которые поначалу поддержали в Мюнхене Курта Эйснера, откололись от партии социал-демократов и в канун нового, 1919 года объявили себя Коммунистической партией Германии.

Основной мыслью новой организации была «социализация промышленности», основным лозунгом – «свержение власти империализма и милитаризма».

Метод был соответствующий – вооруженное восстание.

IV

В России так называемая «буржуазная революция», отменившая монархию, случилась в феврале 1917-го. За ней в ноябре 1917 года последовала Великая Октябрьская Социалистическая Революция – то есть между «первым толчком» и «социальным взрывом» дистанция составила примерно восемь месяцев. В Германии крушение династии Гогенцоллернов пришлось на ноябрь 1918 года – а социальный взрыв в Берлине грянул уже в начале января 1919-го.

То есть – меньше чем через два месяца.

Пример успешного «восстания пролетариата» в Петербурге, несомненно, повлиял на руководство Коммунистической партии Германии – или «Союза Спартака», как она еще совсем недавно называлась, но результаты оказались совсем иными. Ф. Эберт оказался орешком покрепче А. Ф. Керенского, и у него оказались под рукой части, готовые «повиноваться законному правительству».

На регулярную армию, конечно, рассчитывать было невозможно – она была уже изрядно разложена. В точном соответствии с российским примером тон в столице задавали «революционные моряки» – только что они были не из Кронштадта, а из Киля. Но вели они себя точно так же [5].

События нарастали не по дням, а по часам. Пятого января сторонники «Союза Спартака» провели огромную демонстрацию на площади Александерплац, перед фасадом здания полицейского управления. Здание контролировалось восставшими еще с ноября, так что это был не протест, а демонстрация силы. На следующий день была объявлена грандиозная забастовка, в ней должно было участвовать 200 тысяч человек. По Берлину прошел вооруженный парад рабочих отрядов. Карл Либкнехт предложил открытое восстание – он полагал, что захват всех правительственных зданий решит вопрос о власти. Роза Люксембург, главный редактор газеты «Красный флаг», ему возражала. Она считала восстание преждевременным, но совет проголосовал, и предложение Либкнехта прошло – 65 против 6.

Вокзалы Берлина были захвачены вооруженными отрядами с красными повязками на рукавах, но на том все и кончилось. Эберт не нашел своего «Корнилова» – решительного офицера, способного повести за собой войска и готового применить силу, но он нашел ему адекватную замену.

В ночь с 8 на 9 января 1919 года в город вошли Freikorps.

Это слово на русский можно перевести разве что приблизительно, наиболее близкий аналог – «вольные отряды». Это была старая германская традиция, еще со времен Фридриха Великого – добровольческие военные формирования «свободного корпуса», собиравшиеся вокруг того или иного лица. B своем роде – частные армии. Командир такого формирования обеспечивал своих бойцов оружием, продовольствием и – если мог – каким-то жалованьем. Они в свою очередь повиновались его приказам.

В Германии в январе 1919 года было сколько угодно людей, умевших владеть оружием, и нашлось достаточное число офицеров с хорошими организаторскими способностями. «Красных» они не любили – и коммунистическое восстание в Берлине было подавлено в четыре дня.

И Карла Либкнехта, и Розу Люксембург захватили живыми, долго мучили, а 15 января некий рядовой по имени Отто Рунге разбил им головы прикладом.

На всякий случай были сделаны и контрольные выстрелы в затылок. Тело Либкнехта оставили в морге с биркой «неизвестный спартакист», тело Розы Люкембург было утоплено в канале [6]. На этом «красное восстание» в Берлине и окончилось.

Но в Мюнхене все повернулось по-другому.

V

Курт Эйснер был убит 21 февраля 1919 года. Он, собственно, направлялся в ландтаг Баварии, чтобы официально сложить свои полномочия. Как уж раньше говорилось, Курт Эйснер был приличным человеком. Он действительно провел обещанные выборы, проиграл их, но не сделал ни малейшей попытки «подправить результаты». Просто объявил, что уходит.

Так что никакого политического смысла в убийстве не было. А застрелил его молодой человек по имени Антон фон Арко-Валли – ему шел всего только двадцать первый год. Стрелял же он от обиды – графа Антона фон Арко-Валли, монархиста и аристократа, не приняли в высокопатриотическое «Общество Туле» [7]. Ссылаясь при этом на то, что мать у него еврейка и что для арийца это нехорошо. Он и решил доказать, что и с подпорченной родословной можно иметь твердые убеждения…

Результаты его поступка превзошли все ожидания. Курт Эйснер в качестве лидера разочаровал своих сторонников, но в качестве «жертвы» и «мученика» очень им пригодился. Выстрел графа послужил началом «революции в Баварии» – власть захватили «красные», пошли захваты заложников из числа презренной буржуазии и прогнившей аристократии, в Мюнхене произносились пламенные речи, и в конце концов была установлена Баварская Советская Республика, «провозглашенная Советом рабочих и солдатских депутатов».

Предприятие это было довольно опереточным, и жизни ему было отпущено немного – с 13 апреля 1919 и по 1 мая 1919 года. В дело вмешались отряды Freikorps, правительство в Берлине смогло организовать и какие-то части регулярной армии, порядок был восстановлен – и тут в первый раз всплывает имя ефрейтора Адольфа Гитлера: он давал свидетельские показания в отношении бесчинств солдат, примкнувших к Советам.

Далее Гитлера заметил профессор Карл Александр фон Мюллер.

Он по приглашению своего знакомого капитана Майра читал лекции по истории для его солдат. Дело в том, что Майр был поставлен во главе так называемого «разъяснительного отдела». В его задачи входила «борьба с большевизацией армии» – ну, и он решил подучить своих подчиненных.

Так вот, в перерыве профессор Мюллер заметил, что вокруг одного из его «студентов» собралась целая кучка слушателей – он говорил им речь. О чем, профессор не слышал, но у него сложилось впечатление, что оратор находился в такой связи со своей аудиторией, что он ее буквально загипнотизировал. Казалось, что и сам оратор впитывал в себя энергию своих слушателей – говорил он со все более возрастающей страстностью.

«Слушайте, – сказал профессор капитану Майру, – у этого парня есть талант».

VI

Где-то к сентябрю 1919 года Немецкая рабочая партия насчитывала около 40 членов. Точнее сказать невозможно – как все крошечные политические организации, партия норовила «создать впечатление массовости», и членские билеты выписывались с трехзначными номерами. Более обьективной мерой ее силы была партийная казна – в ней содержалось некоторое количество почтовых марок, конвертов для переписки с единомышленниками и семь с половиной марок наличных денег.

Партию основал слесарь железнодорожного депо Мюнхена Антон Дрекслер, и он же был ее «вторым председателем». A первым был Карл Харрер, журналист и вообще – человек грамотный. У него были хорошие связи в «Обществе Туле» – том самом, куда безуспешно стремился вступить граф Арко-Валли. «Туле» в принципе ориентировалось не на рабочих, а на людей с положением, но тем не менее Карлу Харреру пришло в голову нести расовые идеалы общества в народ.

Адольф Гитлер в первый раз появился на заседании Немецкой рабочей партии 12 сентября 1919-го и не просто так, а по заданию. Капитана Майра интересовали все новые организации, которые могли бы в принципе способствовать разложению рядов.

Название – Рабочая партия – звучало в этом смысле подозрительно.

На собрании возник спор. Слово за слово – и Адольф Гитлер вмешался в дискуссию. В итоге Дрекслер предложил ему вступить в партию и выступить на ее следующем заседании. Выступление имело успех. 3 октября 1919 года Адольф Гитлер запросил разрешение своего непосредственного командира, капитана Майра, на присоединение к Немецкой рабочей партии. В четверг 16 октября 1919 года он выступил перед довольно солидной по числу аудиторией – слухи о новом ораторе уже разнеслись, и зал на 130 человек оказался забит до отказа.

Адольф Гитлер говорил всего полчаса, но его наградили громом аплодисментов. А в кружке для сбора пожертвований оказалось около 300 марок, что превышало предыдущий партийный бюджет в сорок раз.

Стало понятно, что Немецкая рабочая партия обрела свою «звезду». И Адольф Гитлер повел себя как истинная примадонна – поскольку его пришлось «кооптировать в партийное руководство», он сразу же сказал, что не хочет быть ни председателем партии, ни ее казначеем и вообще не хотел бы заниматься деньгами и организацией. Но он настаивает на том, чтобы пропагандой заведовал он, и только он. Ибо видит свой долг в том, чтобы пробудить народ.

Он – всего лишь скромный солдат, барабанщик, бьющий тревогу.

Примечания

1. Филипп Шейдеман – известный социал-демократ. В ноябре 1918 года – государственный секретарь в последнем «кайзеровском» правительстве Германии.

2. Принц Максимилиан Баденский (нем. Maximilian Alexander Friedrich Wilhelm Prinz von Baden). С 3 октября по 9 ноября 1918 года был канцлером Германии. Объявил об отречении Вильгельма II. Придерживался либеральных взглядов. Осенью 1918 года назначен канцлером Германии – в надежде сохранить монархию. Сформировал правительство, которое впервые включало социал-демократов.

3. Фридрих Эберт – отличался прокайзеровскими взглядами. В беседе с принцем Максом Баденским накануне Ноябрьской революции высказывал надежды на сохранение монархии, а провозглашение республики своим соратником Филиппом Шейдеманом считал «самовольным» (Wiki).

4. Виттельсбахи (нем. Wittelsbach) – феодальный род, с конца XII века и до конца Первой мировой войны правивший Баварией. Баварские государи считались электорами Священной империи Германской нации до тех пор, пока Наполеон не сделал Баварию королевством.

5. B Берлинский совет, например, была подана резолюция, требующая отменить все войсковые знаки различия. Офицеры должны были снять погоны и сдать личное оружие.

Начальник Генштаба Пауль фон Гинденбург заявил, что эполеты он отдаст только вместе с жизнью – и Ф. Эберт полностью встал на его сторону.

6. Тело Розы Люксембург нашли и опознали через несколько месяцев.

7. «Общество Туле» (нем. Thule-Gesellschaft) – немецкое оккультное и политическое общество, появившееся в Мюнхене. Полное название – Группа изучения германской древности (нем. Studiengruppe für germanisches Altertum). Название «Туле» происходит от мифической северной страны, обычно под ней понимают Скандинавию.

Национал-социалист

I

В своем дневнике 21 января 1920 года Томас Манн оставил запись о скандале в Мюнхенском университете. Суть дела состояла в том, что Макс Вебер [1], широко известный ученый-социолог, сказал в своей лекции пару нелестных слов об убийце Курта Эйснера. Студенты так освистали своего профессора, что тому пришлось покинуть аудиторию.

Не помогло даже вмешательство ректора – лекцию пришлось отменить.

Манн замечает, что весь этот инцидент дает ему чувство некоторого удовлетворения. То есть понятно, что и граф Арко-Валли, сидящий в тюрьме за убийство, вовсе не герой, и студенты, согнавшие профессора с кафедры, – попросту болваны и неучи, но все же в их поведении было нечто истинно германское, некий искренний порыв патриотизма.

Томасу Манну не нравился парламент. Еще во время войны в 1918-м он писал, что парламентская суета ведет к «инфекции всего национального сознания вирусом политики». А Манн политики не хотел. Он хотел «беспристрастности, порядка и соблюдения должных норм поведения» [2].

Ну что сказать?

Как раз в эти же дни, в начале января 1920 года, Немецкая рабочая партия подводила итоги своей деятельности за предыдущий период. Ее ряды возросли – 190 человек уплатили членские взносы в размере 50 пфеннигов за месяц. Партия располагала теперь и возможностью печататься в газете «Фёлькишер Беобахтер» [3].

Она выходила дважды в неделю, служила рупором для доброй пары дюжин ультраправых и антисемитских групп. В ее выпуске от 3 января 1920 года сразу предлагалось переходить от слов к делу: там была помещена поэма, призывавшая сделать усилие и похоронить наконец всех проклятых евреев.

В номере от 7 января насчет похорон ничего не говорилось, но зато предлагалось восстановить мир в стране, взяв всех евреев под стражу – «в целях их безопасности».

Имелись в газете и объявления. Теодор Штумпф, ювелир, предлагал изящные свастики – от простых изделий, за каких-то 3 марки, до дамских брошей, способных удовлетворить самый взыскательный вкус. Ну, они и стоили соответственно целых 800 марок, но кто же станет экономить на выражении своих «истинно германских» симпатий?

Что и говорить – между Томасом Манном, известным писателем, человеком с положением, уже получившим почетный докторат в Боннском университете, и мелкой газетенкой, выражавшей позицию крошечной партии на отшибе политической жизни Германии, дистанция была огромной. В конце концов, «Мюнхенер Беобахтер», предшественник «Фёлькишер Беобахтер», считался любимой газетой мюнхенских мясников.

Немецкая рабочая партия была на самом краю политического спектра Германии, да еще и ближе скорее к сточной канаве, чем к Боннскому университету, но все же выражала нечто, близкое и Т. Манну.

Например – неодобрение германской демократии.

II

Республика в Германии была утверждена совсем недавно, 31 июля 1919 года в Веймаре, овеянном памятью Гёте. Совещания по учреждению нового строя пришлось перенести из столицы в другое место, потише – в Берлине было уж очень неспокойно. Новая Конституция предусматривала работающую модель представительной парламентской демократии.

В парламенте – рейхстаге, сохранившем название с кайзеровских времен, – должны были заседать представители всех партий, получивших на общенациональных выборах такое количество голосов, которое составляло бы не меньше 1 %. Партия, сумевшая собрать больше половины голосов в рейхстаге – сама или с союзниками по коалиции, становилась правящей, а ее лидер делался главой правительства – рейхсканцлером. Предусматривался и пост главы государства – рейхспрезидента. Ему, надо сказать, давались широкие полномочия.

Согласно статье 48 принятой Конституции в чрезвычайной обстановке он мог править в обход рейхстага путем издания декретов. Первые выборы создали устойчивое в теории правительство, опиравшееся на голоса трех партий: Социал-демократической, Германской демократической и так называемой «центральной».

В сумме в начале 1919 года у коалиции было 76,2 % голосов избирателей, но уже к середине 1920-го ее популярность снизилась и уже недотягивала даже до 50 %. Вину за это следовало возложить на победителей-союзников. Условия, ультимативно предписанные ими Германии Версальским договором, были и тяжелы, и бессмысленно унизительны.

На страну были наложены не только репарации, но и размер репараций был сделан намеренно неопределенным – в случае улучшения экономического положения Германии с нее могли потребовать большие суммы. То, что Германия потеряет свои колонии и Эльзас с Лотарингией – провинции, отнятые ею у Франции в 1871 году, было понятно. Но то, что придется отдать Польше те территории Пруссии, где поляки составляли значительную часть населения, оказалось полной неожиданностью. Германия теряла Данциг, который становился «вольным городом», теряла часть Балтийского побережья для того, чтобы новая Польша имела выход к морю, и в результате Восточная Пруссия оказывалась отрезанной от Рейха. А уж заодно у Германии отнимали и Мемель.

Кроме того, Германия обязывалась сократить свою армию до 100 тысяч человек, отказаться от флота, авиации, всех форм тяжелого вооружения и закрыть военные учебные заведения. Ну, и наконец, Франция требовала выдачи ей для суда лиц, обвиняемых в военных преступлениях. В число этих лиц входил, например, фельдмаршал Пауль фон Гинденбург.

В общем, становится понятным, почему в марте 1920 года в Берлине вспыхнул мятеж.

III

Номинально во главе путча стоял Вольфганг Капп. Он в 1918 году был депутатом рейхстага еще в его старом, кайзеровском варианте и прошел туда от Немецкой отечественной партии, которую он основал в 1917 году вместе с прославленным «зодчим Германского флота», адмиралом фон Тирпицем. Его Отечественная партия была не чета Рабочей партии, в которой состоял Гитлер, – за Вольфгангом Каппом в июле 1917 года стояло 1 250 000 избирателей. Но, военные неудачи сильно подкосили это число, и после Ноябрьской революции в Германии партия была распущена. Однако старые связи Каппа сохранились – он в свое время был близок к военным лидерам Германии, например, к Людендорфу и Гинденбургу.

В свою очередь, военные хорошо относились к нему, и когда у генерала Лютвица, командующего берлинским гарнизоном, возникли некие мысли, за политическим прикрытием он обратился именно к Каппу.

«Мысли» генерала Лютвица получили выраженную форму 10 марта 1920 года.

Правительству был предъявлен ультиматум, требующий немедленного отказа от сокращения армии. Поскольку все военные части в Берлине подчинились Лютвицу, а на Фрайкор в данном случае рассчитывать было невозможно, Фридрих Эберт и его рейхсканцлер доктор Бауэр буквально бежали в Дрезден. Была надежда, что тамошний командующий генерал-майор Меркер поддержит правительство штыками. Из этого ничего не вышло, и пришлось перебираться в Штутгарт. Министр обороны Густав Носке обратился напрямую к начальнику Генштаба рейхсвера, генералу Хансу фон Секту, но тот ответил ему, что «германские солдаты в германских солдат не стреляют» [4].

Путч, тем не менее, не удался.

Левые партии среагировали очень резко – началась общенациональная забастовка, в Руре и вовсе началось формирование вооруженных рабочих отрядов, но дело все-таки решили государственные служащие и видные представители правых партий. Они решили судьбу мятежа, отказавшись к нему присоединиться. В Германии начался паралич всех органов управления. Ну, и в итоге генералы, «сохранявшие нейтралитет», посоветовали Лютвицу подать в отставку. Так сказать – «в национальных интересах».

17 марта 1920 года и Лютвиц и Капп бежали в Швецию.

IV

Март 1920 года ознаменовался еще одним событием – Адольф Гитлер перестал получать армейское жалованье. Положим, событие это в ту пору никто и не приметил, но оно было важной вехой в жизни самого Гитлера. Он теперь зарабатывал себе на жизнь гонорарами за политические выступления. И что немаловажно, капитан Майр переставал быть его начальником. Это не означало прекращения отношений – напротив, Майр продолжал интересоваться своим бывшим протеже и всячески рекламировал его таланты. Например, он посылал его в Берлин «поговорить с Каппом».

Поездка не состоялась, но капитан Майр успел познакомить Гитлера со своим преемником на посту начальника отдела пропаганды IV военного округа капитаном Эрнстом Рёмом. Тот, помимо своих официальных обязанностей, занимался важным делом, которое не афишировалось, – он создавал основу баварского военного ополчения [5]. В ополчение входило до четверти миллиона человек – и Рём заблаговременно готовил для него склады оружия и боеприпасов.

Так вот – капитан Эрнст Рём так заинтересовался новой партией, что даже вступил в нее.

Партия, кстати, успела сменить название. Теперь она называлась так: Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (нем. Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei). Русская аббревиатура ее названия – НСДАП – копировала немецкую, NSDAP.

Капитан оказался незаменимым сотрудником. Мало того что у него были широкие связи в армии – он оказался и прекрасным организатором. Митинги, на которых выступал Адольф Гитлер, стали привлекать внимание не только сторонников, но и его противников-коммунистов. Они были не дураки подраться, приходили организованными группами, освистывали ораторов – короче говоря, НСДАП потребовалась служба охраны порядка.

Вот этим Рём и занялся.

Сперва он использовал солдат 19-й минометной роты, которых доставляли на место на грузовиках. Все это именовалось «подвижной группой охраны порядка». Она вскоре была расширена, стала «физкультурно-спортивным отделением НСДАП», а потом и «штурмовым отрядом», СА (нем. Sturmabteilung, СА, от Sturm – штурм и Abteilung – отряд). Но это все дело будущего, а пока Адольф Гитлер обзавелся еще одним полезным знакомством.

Его свели с Дитрихом Эккартом.

V

Эккарт был успешнейшим драматургом. Его инсценировка «Пер Гюнта» Ибсена ставилась в Берлине больше 600 раз, и каждый раз с аншлагом. Очень талантливый человек, Эккарт был яростным антисемитом, а после поражения Германии в войне перенес всю свою ненависть на новый режим Веймарской республики. Уж кто-кто, а он твердо верил в идею «удара в спину» – (нем. Dolchstoß) – по его мнению, победоносную Германию погубили враги в тылу, социал-демократы и евреи. Гитлера он, собственно, знал еще с 1919 года, через Антона Дрекслера, но в 1920-м увидел его в новом свете.

Дело тут в том, что Эккарт был оккультистом, знал многих членов «Общества Туле», а те верили в некоего Спасителя – именно так, с большой буквы, – который придет и вернет Германии ее величие. И где-то за месяц до встречи с Гитлером Дитрих Эккарт написал стихотворение под очень значимым названием «Великий». И у него довольно быстро сложилось убеждение, что стихи он написал пророческие – вот он, Спаситель во плоти, и зовут его Адольф Гитлер.

Его немедленно следовало представить людям важным и влиятельным, в обществе которых Эккарт как талант и знаменитость принимался с радостью. А то, что Гитлер неуклюж и манеры у него странные, и за столом он себя держать не умеет, – это все правда, но это и придает ему очарование подлинности. Он же художник, Поэт, а давно известно, что ему «исполинские крылья мешают ходить по земле» [6].

Понятно, что в «хождении по земле» ему нужна материальная помощь.

Членские взносы НСДАП и гонорары за выступления далеко не покрывали всех партийных расходов, и у Эккарта были знакомые, способные помочь в таком горе. Почтенный человек и прекрасный химик, доктор Готтфрид Грандел, был состоятельным человеком, владельцем химической фабрики – и он сильнейшим образом помог партии национал-социалистов в важном деле. Дело было в том, что газета «Фёлькишер Беобахтер» была на грани банкротства. Как известно, в каждой беде есть и свои возможности – и оказалось, что вместо того, чтобы помещать в этой газете свои материалы, НСДАП в принципе могла бы купить ее.

Надо было только срочно раздобыть 250 тысяч марок.

Это в жизни не удалось бы без содействия доктора Грандела – он выступил поручителем в займе. 60 тысяч марок наличными удалось добыть у генерала фон Эппа, командующего пехотными войсками 7-го военного округа рейхсвера со штаб-квартирой в Мюнхене. Ну, а начальником его штаба был капитан Эрнст Рём.

В общем, дело сладилось, тем более что имелся надежный поручитель – Дитрих Эккарт, поставивший в залог свой дом и имущество.

Газета «Фёлькишер Беобахтер» стала голосом партии.

VI

К 1921 году в Мюнхене было известно, что Адольф Гитлер – это и есть НСДАП. Тем не менее он не был председателем партии, хотя Антон Дрекслер неоднократно предлагал ему этот пост и даже настаивал. Весной 1921 года в письме – и не к Гитлеру, а к Готтфриду Федеру, можно сказать, главному эксперту, экономисту НСДАП, – Дрекслер говорил, что всякое революционное движение нуждается в вожде с диктаторскими полномочиями и что наиболее подходящей фигурой для этого является Адольф Гитлер.

И тем не менее – Гитлер не соглашался.

Он хотел заниматься только пропагандой – здесь у него был талант, в этом он разбирался. Идеология и пропаганда в его глазах были неразделимым целым, единственным средством к мобилизации масс – этим он и будет заниматься. А прочее пусть делают другие.

И действительно – когда 3 февраля 1921 года Гитлер произнес речь на митинге в огромном цирке (Circus Krone), где собралось 6000 человек, он произвел фурор.

Конечно, как политика серьезные люди его не рассматривали. Так, площадной демагог, никакого сравнения с главой правительства, министром-президентом Баварии Густавом Риттер фон Каром. Тем не менее фон Кар пожелал «увидеться с руководством НСДАП, в частности, с Адольфом Гитлером» – и 14 мая 1921 года они действительно встретились. Встреча прошла плодотворно.

Через три дня после нее Кар получил письмо, подписанное Рудольфом Гессом.

В войну Гесс был летчиком, отважно воевал в легендарной «эскадрилье Рихтгофена», а в 1921 году стал членом НСДАП и восторженным обожателем Адольфа Гитлера. Тот говорил именно то, что сам Гесс хотел бы сказать – нет, не сказать, а выкрикнуть – если бы только умел.

И вот в письме, написанном Рудольфом Гессом по собственной инициативе, он описывал господину фон Кару трудную молодость своего кумира и уверял, что у этого достойнейшего, искреннейшего человека, полного доброты, религиозного, преданного католицизму, есть только одна цель – благо Германии.

Где Гесс нашел в Гитлере религиозность и преданность католицизму – сказать трудно. Возможно, что и не нашел, а просто под него подстроился – господин фон Кар славился как твердый защитник баварских ценностей, а какие же могут быть ценности в Баварии, если в них не включена католическая вера? Но все-таки главный пафос письма был вполне искренним – для Гесса, как и для многих других людей вроде него, Адольф Гитлер был надеждой, выразителем всего, что переполняло их сердца.

Кар, по-видимому, Гессу на письмо не ответил.

VII

Скандал, разразившийся в НСДАП весной 1921 года, был в своем роде следствием успехов партии. Ее известность возросла настолько, что возникла идея об объединении с другими родственными движениями, включая и зарубежные. Национал-социалисты в Австрии уже имелись, появились они и в Судетах, германском регионе, отошедшем после 1918 года к Чехословакии.

Но, конечно, первой в списке стояла Германская социалистическая партия (DSP в немецкой аббревиатуре). Ее программа мало чем отличалась от той, что была разработана Гитлером и Декслером для НСДАП. DSP возникла в 1918-м, стояла за соединение национального единства с рабочим движением и в принципе считалась правой партией с прицелом на массы. Массовой она, положим, не стала, но зато у нее были отделения в Тюрингии, Пруссии и даже в Берлине. То есть там, где у НСДАП сторонников не было. И председатель НСДАП Антон Дрекслер полагал, что все истинно германские рабочие партии – такие, как ДСП и НСДАП, – должны объединиться и работать вместе рука об руку на благо отечества. И вдруг оказалось, что против этого решения яростно восстал «барабанщик партии», Адольф Гитлер. Причем восстал настолько, что вышел из партии.

Он был уверен, что всякое объединение НСДАП с кем бы то ни было послужит только одной цели – размыванию ее единства и сплоченности. ДСП может, если хочет, «влиться в ряды национал-социалистов», но не как отдельная партия и не на равноправной основе, а только в порядке предварительного роспуска, с дальнейшим индивидуальным вступлением ее бывших членов в НСДАП.

Никаких союзов и компромиссов – только сдача с последующим поглощением.

Нельзя сказать, что такой подход обрадовал руководство. Адольф Гитлер явно не собирался быть только «барабанщиком» партии – он явно стремился стать ее «единственным барабанщиком». Правление НСДАП полагало, что Адольф Гитлер идет слишком далеко и ведет дело к расколу. Дело дошло до того, что Антон Декслер обратился в полицию, требуя принять меры против Гитлера, который, уже не будучи членом НСДАП, продолжает говорить от ее имени. Ну, в полиции ему вежливо ответили, что в вопросах внутрипартийной дисциплины государственные органы юрисдикции не имеют.

После бурного обсуждения создавшегося положения НСДАП выкинула белый флаг – 29 июля 1921 года требования Адольфа Гитлера были приняты за основу. Декслер получил пожизненный титул почетного председателя НСДАП. А Гитлер становился председателем партии с диктаторскими полномочиями, точь-в-точь как предводитель отрядов Freikorps. Такого командира подчиненные называли «вождем», «фюрером». Собственно, именно так внутри НСДАП именовались Декслер и Гитлер еще до их ссоры – «наши вожди».

С конца июля 1921 года вождь в НСДАП остался только один.

В общем-то, понятно, почему так случилось. Как Рудольф Гесс писал в «Фёлькишер Беобахтер», обращаясь к противникам Гитлера в рядах НСДАП:

«Да неужели вы слепы и не видите, что этот человек и есть вождь, который один способен вести нашу борьбу? Неужто вы думаете, что без него массы тысячами ломились бы на наши партийные митинги?» [7]

Примечания

1. Максимилиан (Макс) Карл Эмиль Вебер (нем. Maximilian Carl Emil Weber) – выдающийся немецкий социолог, политолог, историк, экономист. Широко известен как автор книги «Протестантская этика и дух капитализма».

2. Выдержки из дневника Т. Манна взяты из книги: Charles Bracelen Flood. Hitler, The Path to Power. Boston: Houghton Mifflin Company, 1989, и здесь приведены в переводе с английского.

3. Приблизительно это можно перевести как «Народный обозреватель», но слово «народ» тут имеет оттенок, отсутствующий в русском языке. В Германии 20-х годов имелось целое политическое направление, называвшее себя «народным», и единство тут основывалось не на германском гражданстве и не на немецком языке, а на расовой общности.

4. Высказывание генерала Секта известно в нескольких вариантах. В тексте поставлен такой, какой кажется автору этой книги наиболее ясным. Но были и другие: «солдаты в солдат не стреляют», «рейхсвер в рейхсвер не стреляет» и т. д.

5. Einwohnerwehren, как оно называлось по-немецки.

6. Имеется в виду известное стихотворение Бодлера «Альбатрос».

7. Слова Гесса взяты из книги: Ian Kershaw. Hitler. P. 165, и здесь даны в переводе с английского.

Германский Рейх и его евреи

I

Деятельность НСДАП, мелкой баварской экстремистской партии с шестью тысячами членов, на фоне общего хода событий в Германии пропадала из виду. К тому же 12 января 1922 года суд в Мюнхене приговорил Адольфа Гитлера с еще двумя его соратниками к трем месяцам заключения. Их признали виновными в организации нападения на собрание Баварской Лиги.

Лига стояла за отделение Баварии от Рейха, и ее митинг был атакован «спортивно-гимнастической секцией» НСДАП, или, говоря иными словами, ее охранными отрядами.

Руководство национал-социалистов пришло к выводу, что организация, существующая для охраны порядка на митингах НСДАП, подойдет и для внесения беспорядка на митингах тех партий, которые НСДАП не нравятся. Вообще говоря, в таком решении не было ничего нового – насилие в политической жизни Германии того времени цвело буйным цветом. Что, в свою очередь, неудивительно в стране, совсем недавно пережившей громадную войну.

В Германии имелись миллионы людей, умевших держать в руках оружие, привыкших к воинской дисциплине и имевших фронтовой опыт. Если можно и нужно убивать каких-то там французов, англичан или русских, не сделавших вам лично ничего плохого, то почему же не отделать кулаками – или кастетами, это уж как получится, – вашего политического противника? Который, как совершенно ясно, губит нечто святое?

Что именно считать святым – это, конечно, вопрос открытый.

Коммунисты, или так называемые «независимые социалисты», примкнувшие к ним, святым считали дело рабочего класса. Всевозможные правые националистические организации, во множестве существовавшие в Германии 20-х, святым считали благо отечества.

Однако и правые, и левые формировали свои «активные группы» с собственной иерархией, дисциплиной, даже с подобием собственной полувоенной формы, и дрались они между собой самым основательным образом. Наказывать их всех ни суды, ни полиция не поспевали – все усилия уходили на то, чтобы как-то держать ситуацию под контролем.

Вот и Гитлеру его 3-месячный приговор отсрочили – что не помешало членам партии считать его мучеником. Он немедленно использовал это в практических целях – пробил в НСДАП постановление, дающее ему право исключать из партии не только индивидуальных ее членов, но и целые партийные ячейки в том случае, если они не следовали партийной дисциплине. Это было важным достижением – теперь Гитлер мог устранять возможных конкурентов, популярных на местах. Как он сказал на митинге:

«…наше молодое движение внесет в борьбу то, чего нет у других, – национальное единение широких масс, скрепленное железной организацией, наполненное духом слепого повиновения и яростной решимости, и станет партией битвы и действия…» [1].

Из речей лидера партии Адольфа Гитлера было совершенно ясно, куда будет направлена яростная решимость – на возрождение великой Германии, на избавление страны от ига Версальского договора, на наказание предателей, вонзивших нож в спину германской армии.

И конечно – на изведение «тлетворного еврейского духа».

II

Среди немыслимого количества документов, книг и мемуаров, в которых так или иначе фигурирует Адольф Гитлер, есть воспоминания Йозефа Хелла, в ту пору – сотрудника мюнхенского еженедельника «Der Gerade Weg», «Прямой путь». В 1922 году он встретился с местной знаменитостью, которой становился Гитлер, и взял у него что-то вроде неофициального интервью. И Хелл задал своему собеседнику вопрос: «Что вы сделаете в отношении евреев, когда достигнете власти?»

Если верить Йозефу Хеллу, Гитлер ответил ему, что его целью будет полное уничтожение евреев – он уставит виселицами весь Мюнхен, и трупы будут висеть на них, пока не провоняют и их не придется срезать, хотя бы по требованиям общественной гигиены. Но на место снятых с виселиц будут немедленно повешены те евреи, которые еще оставались в живых. Примеру Мюнхена последуют и другие города, и процесс будет продолжаться без остановок, пока Германия наконец не будет очищена [2].

Подобного рода свидетельства всегда несколько сомнительны. Как все слишком точные пророчества, они, скорее всего, сделаны задним числом.

Но некое зерно истины запись Йозефа Хелла, по-видимому, содержит.

Существует документ – так называемое «письмо Гемлиху». Это что-то вроде докладной записки, написанной Адольфом Гитлером по просьбе капитана Карла Майра, и адресовано оно Адольфу Гемлиху, пропагандисту рейхсвера. Майр, рассматривая Гитлера как своего эксперта, велел ему изложить свои мысли по еврейскому вопросу в систематической форме.

Письмо довольно длинное. Начинается оно с ясно выраженной идеи, что к евреям, несмотря на все отвращение, которое они внушают, следует подходить не с точки зрения эмоций, а с точки зрения фактов. А факты таковы: подобно тому, как немец, живущий во Франции и говорящий по-французски, все равно остается немцем, так и еврей, живущий где угодно, все равно остается евреем.

Следовательно, «иудаизм есть расовая, а не религиозная группа».

И за тысячи лет своего существования через близкородственные браки евреи установили себя как отдельную, ясно различимую расу, почему-то живущую среди принимающих ее народов:

«Среди нас живет негерманская раса со своими собственными чувствами, мыслями и устремлениями и обладает теми же правами, что и мы».

А устремления этой расы так или иначе ведут к пляске вокруг «золотого тельца» – она думает только о золоте и о выгоде, и всячески подлаживается к властителям мира сего, и ведет себя, как пиявка, и ей неведомо то высокое, что составляет суть германской души. В сущности, евреи есть зараза, туберкулез здорового общества.

Следовательно, обществу надо очистить себя: «еврейство должно быть изьято из общества – полностью, без колебаний и компромиссов». A сделать это можно только сильной рукой государства. Ну, в 1919 году это была точка зрения всего лишь полуотставного ефрейтора.

Но все-таки стоит приглядеться в вопросу «евреев Германского рейха».

III

Их число составляло не больше одного процента населения Германии – то есть порядка 600 тысяч человек. Точнее сказать трудно – статистика учитывала всех подданных как германских граждан, различая, правда, по вероисповеданию [3]. Так вот – после объединения Германии евреи с энтузиазмом устремились в «новую германскую действительность». И успехов, надо сказать, достигли феноменальных.

В 1882 году, например, они составляли 43 % крупных пайщиков (или технических управляющих директоров) в 10 крупнейших кредитных банках Германии, включая «Deutsche Bank», крупнейший в Европе [4].

Дело, конечно, не ограничивалось только финансами. Евреи оказывались на видных местах и в промышленности, и в науке, и в искусстве. Первый роман молодого Томаса Манна, «Будденброки», вышел в издательстве «S. Fischer Verlag» Самуэля Фишера, еврея родом из городка Липтовски-Микулаш в Австро-Венгрии.

Но значительный успех совсем не означает, так сказать, социальную приемлемость. В этой связи есть смысл привести конкретный пример.

В 1872 году некоему Гершону Блейхредеру был выдан патент на дворянство. Hy, Блейхредер был не первым встречным, a кавалером нескольких прусских орденов, самым богатым человеком Берлина. Наконец, он был личным банкиром Отто фон Бисмарка, всемогущего канцлера Германского рейха. Но он был евреем, да еще и некрещеным. Поэтому в патенте, дарующем ему прусское дворянство и право на аристократическую добавку к фамилии – он становился теперь «фон Блейхредер», – было сделано маленькое упущение. Там не было ни единого слова по поводу его семьи.

B романе Томаса Манна «Bekenntnisse des Hochstaplers Felix Krull» – в русском переводе он называется «Признания авантюриста Феликса Круля», – есть презабавное рассуждение о разнице между понятием «хорошая семья» и просто «семья».

Книгу автор писал долго и в итоге так ее и не закончил, но нас сейчас интересует вот что: Феликс Круль, главный герой, авантюрист и проныра, нанимается изображать из себя странствующего юного аристократа. И в числе прочего, того, что он должен усвоить, есть и представление о должной социальной иерархии.

С точки зрения аристократа, сказать о ком-то, что он или она из «хорошей семьи», – это снисходительное определение, которое истинный дворянин может дать зажиточному бюргеру или, скажем, девице, дочери профессора университета. A указать, что такой-то – из «семьи», означает в принципе признание некоего социального равенства.

Оказывается, это рассуждение было – как и многое другое у Манна – скрытой цитатой. В Пруссии при возведении бюргера в дворянство в выдаваемом ему королевском патенте непременно значилось, что обладатель патента, свершивший то-то и то-то, известный своим истинно доблестным поведением и характером и «происходящий из хорошей семьи», включается в благородное сословие.

Так вот, в грамоте на дворянство, выданной в 1872 году некоему Гершону Блейхредеру, эта формулировка – «происходящий из хорошей семьи» – была опущена. Еврею – даже кавалеру прусских и иностранных орденов, даже самому богатому человеку в Берлине, – формулировка «происходящий из хорошей семьи» не полагалась, и даже королевская милость изменить этого печального обстоятельства не могла.

Из этого проистекали определенные следствия.

IV

Например – в жизни банкира Блейхредера имел место такой эпизод: баварскому королю Людвигу [5] срочно понадобились 7 миллионов марок. Бисмарк просил Блейхредера помочь, и тот постарался, но дело не выгорело – баварцы не смогли предложить никакого разумного обеспечения займа. Видимо, понадеялись, что банкир-нувориш удовлетворится каким-нибудь титулом или орденом.

Блейхредер им в займе вежливо отказал.

Все, разумеется, делалось в глубокой тайне и никакой огласке не подлежало.

После того как пыль улеглась, сын канцлера Герберт фон Бисмарк написал в письме приятелю, который был в курсе дела:

«Поистине несчастен тот, кто должен зависеть от доброй воли грязного еврея».

Согласитесь, это резковато? Как-никак Гершон Блейхредер вел все денежные дела отца Герберта, Отто фон Бисмарка, и тот ему доверял как мало кому другому. Доверие оказалось оправданным, за все долгие годы банкир своего важного клиента не подвел ни разу.

Блейхредер был важной персоной – в его доме, например, был устроен «частный» обед, на который были приглашены как послы иностранных держав, так и прусские дипломаты. При этом хозяина дома по вопросам протокола консультировали чиновники МИДа.

Обед – случай редчайший – был почтен присутствием самого Отто фон Бисмарка. Но как мы видим, это никак не повлияло на Герберта фон Бисмарка…

Так все-таки был Блейхредер важной персоной? Или все-таки нет, не был?

Ответ зависит от точки зрения. Если смотреть на дело сугубо по-деловому – то да, был. Он мог, например, устроить в своем доме бал. Приглашение на бал c благодарностью принималось, общество собиралось самое аристократическое, музыка и угощение были поистине изысканными.

Но при этом единственной барышней, не получившей за весь вечер ни единого приглашения на танец, была дочь хозяина дома. Так что с социальной точки зрения получалось, что нет, не был банкир Блейхредер важной персоной, а уж скорее – парией, едва терпимым в хорошем обществе.

Почему так получалось?

V

Королевство Пруссия, при Бисмарке объединившее вокруг себя Германию, держалось на людях, состоявших на государственной службе. Пруссия была бедна, но ее чиновники были неподкупны, ее солдаты были доблестны и – что еще более важно – исключительно компетентны. И не было в Пруссии образца 1870 года более компетентного солдата, чем начальник знаменитого прусского Генштаба генерал Гельмут фон Мольтке.

Так вот, Мольтке в бытность свою лейтенантом задумал купить себе лошадь. Поскольку денег у него на покупку не было, он взялся перевести фундаментальный труд Э. Гиббона «The History of the Decline and Fall of the Roman Empire» с английского на немецкий. За работу ему посулили гонорар в 75 талеров – и он взялся за труд. Мольтке успел перевести три четверти этой весьма объемистой книги, когда издательство отказалось от проекта. В утешение переводчику был оставлен его аванс – примерно одна треть обещанной суммы.

Лошадь он тогда так и не купил.

Такие вещи долго помнятся – к 1870 году, моменту создания Рейха, Мольтке был уже и графом, и генералом, и человеком отнюдь не бедным, но свое нерасположение к дельцам и финансистам он сохранил вполне.

А теперь примем во внимание, что Мольтке, творец великой победы над Францией, был человеком исключительных дарований – но с другой стороны, представлял собой весьма точный образец типичного прусского офицера. Бисмарк объединил Германию, как и обещал, «железом и кровью», инструментом же ему послужило военное сословие прусских дворян. В их среде не любили ни говорунов-депутатов, ни адвокатов, ни бюргеров вообще.

А уж Блейхредер, еврей – и в силу этого сомнительный даже и как бюргер, вдруг возведенный в дворянство, с аристократической прибавкой «фон», – вызывал у них просто конвульсии [6].

В Германию после капитуляции Франции хлынул поток денег, начался бурный рост и промышленности, и железных дорог – и многого-многого другого. В этом мире надо было хорошо разбираться, к чему прусское дворянство оказалось готово далеко не сразу.

Так что чувства Мольтке были задеты и еще одним дополнительным обстоятельством – дворянство Блейхредер получил даже не за государственные заслуги, которых было немало, а за то, что вытащил из беды несколько человек, близких к кайзеру и пустившихся вдруг в финансовые авантюры. В общем, Гельмут фон Мольтке с Гершоном фон Блейхредером не здоровался.

Это был, так сказать, добротный, основательный антисемитизм – честное желание не иметь в своем кругу ничего, что могло бы быть названо «сомнительно германским».

На выведение еврейского духа из страны Гельмут фон Мольтке не покушался.

Примечания

1. Charles B. Flood. Hitler, The Path to Power. P. 242. Цитируется в переводе с английского.

2. Источник: Josef Hell, «Aufzeichnung», 1922, ZS 640, p. 5, Institut für Zeitgeschichte. Майор в отставке Йозеф Хелл работал журналистом в двадцатых – начале тридцатых годов, в это же время он сотрудничал с д-ром Фрицем Герлихом, редактором еженедельной газеты «Der Gerade Weg».

3. Представителям так называемых «нехристианских конфессий» был закрыт доступ к любым государственным должностям и поначалу даже к образованию. Так что в стремлении войти в новую жизнь немалое число евреев крестилось, например, отец Карла Маркса. Статистику это, конечно, запутывало.

4. Howard M. Sachar. A History of the Jews in the Modern World. New York, Vintage Books, 2006. P. 116.

5. Король Баварии Людвиг Второй. Был, в частности, восторженным поклонником и щедрым патроном Рихарда Вагнера.

6. В Англии это было совершенно не так. Большие деньги или большие дарования давали и очень большие возможности – вне зависимости от «случайностей рождения».

Путч

I

11 января 1923 года французские и бельгийские войска вторглись в Германию и захватили Рурскую область. Было объявлено, что делается это с целью взыскать неустойку по недоимкам германских поставок, следующих Франции в счет репараций. Конкретно речь шла о непоставленных 135 000 метров деревянных телеграфных столбов. Если учесть, что общая стоимость недоплаты составляла всего лишь 24 миллиона марок золотом, в то время как стоимость сделанных поставок составляла около полутора миллиардов золотых марок, то, право, трудно себе представить более идиотское решение.

Но у «рурского инцидента» были глубокие корни, и дело было не в мизерной недоплате. Кризис, грянувший в Германии, пришел туда по принципу «домино» – и первая костяшка упала в Америке.

Президент США Уоррен Хардинг взял да и сообщил, что военные долги союзников по Антанте составляют около 11 миллиардов долларов и что пора бы подумать о том, как их оплатить.

Он был избран в 1920 году на волне движения, обещавшего американцам возврат к норме, что означало, в частности, желание развязаться с обременительными делами внешней политики – и в Европе, и в мире вообще. США отказались вступать в новосозданную Лигу Наций [1], ну и с огромными долгами европейцев тоже решили как-то разобраться.

Так вот, Хардинг проинформировал Бельгию, Францию, Великобританию и Италию, что США списывать их военные долги не будут – так первая костяшка домино и упала.

Вторая последовала за ней: лорд Бальфур, британский министр иностранных дел, сообщил, что рад бы заплатить долги Англии хоть сейчас, но не может этого сделать, потому что самой Англии должна огромные деньги Франция, ну и с Германии должны поступить значительные средства в счет военных репараций, а они все не поступают.

Общая сумма германских и французских долгов Великобритании в четыре раз превышала то, что Англия была должна США. Так вот, лорд Бальфур сделал следующее предложение: пусть Франция и Германия заплатят Америке то, что ей должна Англия, а Англия за это спишет им все остальное.

Предложение выглядело выгодным – можно было выкупить свой долг за четверть цены. Но новый французский премьер, Раймон Пуанкаре, пришедший к власти в январе 1922 года, не имел никаких средств в совершенно истощенной казне – и решил переложить все бремя долга на Германию.

Так упала третья костяшка домино – падать дальше было уже некуда.

С немцев и так сдирали все, что только было возможно. В счет платежей по репарациям были конфискованы германские торговые и пассажирские суда общим водоизмещением в два миллиона тонн. Все немецкие внешние рынки оказались поделены между победителями – в частности, поэтому и отбирался германский торговый флот.

У немцев забрали чуть ли не весь подвижной состав железных дорог.

Локомотивы и вагоны использовались для поставок германского угля во Францию, в то время как в Германии его не хватало не то что для промышленности, но даже и для отопления домов. В приемных врачей висели объявления – пациентов просили приносить с собой угольные брикеты для печки, a иначе им приходилось ждать приема в холоде.

Еды не хватало, цены на продукты поднимались непрерывно.

Тем не менее Пуанкаре полагал, что кое-что выжать все-таки возможно. Дело в том, что американцы в порядке политики возвращения к норме не только требовали уплаты им военных долгов, но еще и возвращали в Штаты свои войска. Даже те, что исполняли оккупационные обязанности в Германии. Отсутствие американской оккупации означало также отсутствие американской защиты бывших «зон оккупации».

И это открывало определенные перспективы.

Франция могла силой захватить Рур – там добывалось 72 % германского угля и производилась половина чугуна и стали Германии. Угроза была невысказанной, но очевидной и в январе 1923 года оказалась приведена в исполнение.

Прямо скажем – со стороны Франции это был рискованный шаг, потому что его отказалась поддержать Англия, союзница Франции по Антанте. Но Раймон Пуанкаре был решительным человеком.

Его не зря в свое время прозвали «Пуанкаре-война».

II

Реакцию в Германии на вторжение можно себе представить. В Руре шли беспорядки такого размаха, что французам пришлось стрелять, и не обязательно в воздух. Были жертвы. Правительство в Берлине призвало к «пассивному сопротивлению». На практике это означало полное прекращение выплат репараций и всеобщую забастовку. Промышленность Рура встала, управленческий персонал перестал работать, транспорт остановился. Французы попытались ввести собственную администрацию, но это дело долгое, и за пару дней его не организуешь. Тем временем в Рурской области началось что-то вроде «партизанской войны» – пошли акты саботажа и нападения на солдат оккупационных войск. Что, понятное дело, не осталось без ответа – в ходе «операций по умиротворению территории» погибло больше сотни немцев. Одного из «партизан», захваченного с поличным, французы судили военным судом и повесили [2] – что только подлило масла в огонь.

В Германии, собственно, и до «рурского захвата» было очень неспокойно. В апреле 1922 года случилось нечто очень неожиданное – министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау подписал в Рапалло соглашение о сотрудничестве с Советской Россией. И русских, и немцев в числе прочих пригласили в Геную на конференцию по экономическим и финансовым вопросам [3], но предполагалось, что они, отверженные, придут туда «со шляпой в руках».

А вместо этого они вдруг договорились о восстановлении дипломатических отношений, о взаимном отказе от всяких претензий друг к другу, о широком экономическом сотрудничестве – и за официально объявленными статьями соглашения довольно явно просвечивали другие, неофициальные. Например, связанные с военными вопросами – что, казалось бы, германские националисты должны были приветствовать.

Но Адольф Гитлер посмотрел на заключенное соглашение как на подтверждение самых страшных его опасений. Разве не было очевидно, что евреи-капиталисты в лице Ратенау вступили в союз с евреями-коммунистами, захватившими власть в России? Он говорил, что два национальных государства, Германия и Россия, были разрушены евреями, и вот теперь на их развалинах строится третье государство, которое соединит достижения германской технологии с российским сырьем – и поставит все это на благо евреев.

Можно предположить, что подобное мнение сформировалось у Гитлера в результате того, что он был не в курсе дела.

Соглашение в Рапалло было продолжением уже существовавших тайных контактов между рейхсвером и русскими властями. И идеей было именно налаживание сотрудничества между германской технологией и русским сырьем – плюс к возможности скрывать немецкие военные исследования на русской территории.

Но Гитлер, даже будь он поставлен об этом в известность, в своих зажигательных речах вряд ли изменил бы хоть слово. Он чувствовал «настроение своей публики» как никто другой. И этому вскоре последовало подтверждение.

В конце июня 1922 года Вальтер Ратенау был убит.

Оговорка насчет того, что у Гитлера была «своя публика», сделана не случайно. Его взгляды в чистом виде мало кто разделял – убийство министра иностранных дел Рейха вызвало шок. На демонстрацию протеста в Берлине вышло больше миллиона народу.

Но настроение понемногу менялось.

III

Ратенау убили боевики из организации «Консул» [4]. Это было подпольное ответвление крайне правого националистического движения. От НСДАП отличалось тем, что делало ставку не на «работу с массами», а на «конкретные действия». Спрос на «конкретику» в Германии начала 1923 года очень вырос – следовало опасаться, что Франция на оккупации Рура не остановится.

Правительство Баварии объявило чрезвычайное положение.

Опасения властей были велики и разнообразны. С одной стороны, следовало сделать все возможное для организации сопротивления – и поэтому втайне готовилось ополчение. С другой стороны, можно было ожидать «патриотического мятежа», и тут НСДАП рассматривалась как возможный детонатор. Поэтому планируемое партией «шествие» – что-то вроде торжественной демонстрации – было запрещено. Гитлер был вне себя от ярости и заявил, что демонстрация пройдет вне зависимости от разрешения или запрещения. В итоге дело уладил капитан Эрнст Рём – он свел Гитлера с местным командующим рейхсвером фон Лоссовым, и Гитлер заверил генерала, что «марш будет мирным».

27 января Адольф Гитлер провел свой «мирный марш» – он произнес 12 речей на 12 митингах, а 28-го в центре Мюнхена состоялось «освящение знамен» СА – 6000 человек, одетых в какое-то подобие военной формы, стояли навытяжку, приветствуя «лидера германского движения за свободу».

Адольф Гитлер становился заметным человеком.

IV

Настолько заметным, что в марте 1923 года его пригласили на встречу с генералом фон Сектом. Еще в июле 1919 года Ханс фон Сект был назначен начальником так называемого «войскового управления» (нем. Truppenamt) – на самом деле это был Генштаб, только под другим именем. А в 1920 году генерал стал «начальником управления сухопутных войск» – фактически главнокомандующим рейхсвером.

Фон Сект проговорил с Гитлером четыре часа и счел его низкопробным демагогом.

Однако имелись и другие мнения. Считалось, что его можно использовать для «мобилизации масс» – более серьезные функции рейхсвер брал на себя. В частности, в Баварии все полувоенные организации правых партий, вроде СА, соглашались в обмен на военную подготовку сдать имеющееся у них оружие рейхсверу – как бы на хранение.

В этой программе главную роль играл Рём – он основал «Arbeitsgemeinschaft der Vaterländischen Kampfverbände», что в вольном переводе на русский значит «Рабочее сообщество патриотических боевых отрядов».

Слово «рабочий» в данном случае означает не принадлежность к рабочему движению, а скорее рабочую группу, созданную в практических целях делового сотрудничества.

В это сообщество вошли и отряды СА, боевого крыла НСДАП. Но Рём предпочитал держаться в тени и «на витрину» выставлял не себя, а Адольфа Гитлера. У них были разные базовые установки: Гитлер был сосредоточен на пропаганде, в то время как Рём больше думал об оружии и организации.

Но в роли «барабанщика» Гитлер был совершенно незаменим – и Рём познакомил его с важными людьми, с которыми он строил свою военную организацию. В мае 1923-го Адольф Гитлер познакомился с генералом Людендорфом. Странная, надо полагать, получилась встреча. Людендорф был вовлечен в «путч Каппа», и ему пришлось уехать из Германии. Он жил в Швеции, пока не получил возможности вернуться, и вот теперь он, бывший в 1916–1918 годах фактически военным диктатором Германии, пожимал руку Адольфу Гитлеру, бывшему в те годы безвестным ефрейтором. Но генерал Людендорф был не таким снобом, как генерал фон Сект.

Гитлер ему скорее понравился.

V

14 июля 1923 года в Мюнхене проводился праздничный марш Германских гимнастических союзов. Под «гимнастическими союзами», в общем-то, понимались партийные охранные отряды вроде СА, и случилось так, что активисты СА сцепились с полицией.

Обычно она их не трогала – считалось, что «враг – слева».

Немудрено – Баварская Советская Республика за две недели своего существования понаделала немало, включая расстрел дюжины заложников, виноватых только в том, что в их фамилиях имелась частица «фон».

Но летом 1923 года баварский министр-президент Ойген фон Книллинг пришел к выводу, что если враг действительно слева, то вот непосредственная опасность порядку находится скорее справа.

Он был совершенно прав.

Адольф Гитлер своими выступлениями взвинчивал толпу до состояния истерики. Но истерику невозможно поддерживать без конца, рано или поздно она должна утихнуть. Ну или найти себе выход – и как раз этот выход Гитлер и искал.

Так что драки – пусть даже с полицией – поощрялись. Это была, так сказать, форма «наглядной пропаганды». Однако было необходимо и сотрудничество с другими организациями, вроде союзов фронтовиков, и с рейхсвером – а тут главную роль играл не Адольф Гитлер, а Эрнст Рём.

В Италии в конце октября 1922 года случилось важное событие – лидер партии фашистов, основой которой как раз и служили союзы фронтовиков, стал премьер-министром. Звали его Бенито Муссолини, и к лету 1923 года он уже прочно держал власть в своих руках. В Германии это породило толки о «германском Муссолини» – и в числе кандидатов на эту роль называли и Гитлера.

Знающие толк люди ставили на Рёма – Адольфа Гитлера они считали «вывеской».

Тем не менее в годовщину великой германской победы 1870 года под Седаном он блеснул в Нюрнберге так, что Рём с согласия других руководителей военизированных организаций вручил ему титул их «политического лидера» вновь созданной лиги Kampfbund – «Союза борьбы».

Что это значит, никто не знал – функции политического лидера не были определены. Сама лига была чем-то вроде «зонтика» самых разных групп и формирований – диктатора она бы не признала. Никакой стратегии действий не имелось, предполагалось, что сначала надо привлечь на свою сторону полицию и рейхсвер, а уж тогда видно будет. Во всяком случае, для Эрнста Рёма и для людей вроде него было ясно одно – на первом месте должна стоять деятельность по организации бывших фронтовиков в действенную политическую силу. А если надо – то в армию, готовую «сражаться с внутренним врагом». Враг – без всяких шуток – имелся в наличии. И это были вовсе не евреи, на которых Гитлер буквально рехнулся, – отнюдь нет.

23—26 октября 1923 года в Тюрингии вспыхнуло коммунистическое восстание.

VI

Мысль «свергнуть иго капитализма» обычно посещает рабочие массы тогда, когда капитализм перестает работать. К осени 1923 года капитализм в Германии работал очень плохо, и причина была самой обыкновенной – деньги потеряли обеспечение и стали фантиками. Началось все с того, что остановился Рур. Забастовки парализовали промышленность и не позволили Франции использовать продукцию Рура, но заодно они лишили этой продукции и Германию. К тому же правительство в Берлине, следуя политике «пассивного сопротивления», взяло на себя обязательство выплачивать бастующим заработную плату. Сделать это можно было только одним способом – печатанием денег.

Дальше началась форменная вакханалия.

Инфляция и так была очень высокой – если в 1913 году соотношение марка к доллару было примерно 4 к 1, то к январю 1923 года (началу рурского кризиса) за один доллар надо было заплатить уже 18 тысяч марок. В августе 1923-го доллар стоил почти 5 миллионов марок, 98 миллионов – в сентябре и уже совершенно непредставимые 25 миллиардов в октябре.

В начале ноября 1923-го газетный выпуск «Фёлькишер Беобахтер» стоил 5 миллиардов марок [5].

Совершенно понятно, что случившееся обесценило все сбережения, все пенсии превратились в труху. Заработную плату стали платить ежедневно. A потом – дважды в день. Иначе работающие просто не успевали ничего купить – к вечеру цены могли удвоиться.

Понятно, что при таких условиях все, что было материальным, из продажи исчезло вообще.

Восстания коммунистов, полыхнувшие в Гамбурге, оказались почти закономерными. Хотя к концу октября армия и полиция успели их подавить, но общее положение оставалось крайне шатким, правительство в Берлине еле держалось.

В Баварии, слывшей оплотом правых партий, ввели чрезвычайное положение. Густав фон Кар, самый авторитетный из баварских политиков, получил почти диктаторские полномочия. За ним была его огромная репутация – он руководил правительством Баварии с 1917 года.

И первое, что он сделал – отказался исполнять приказание из Берлина об аресте наиболее задиристых лидеров вооруженных формирований фронтовиков. И «Фёлькишер Беобахтер», который от него потребовали закрыть, он тоже оставил открытым. Кар вовсе не сочувствовал идеям НСДАП о создании «сильного всегерманского государства» – уж скорее ему подошло бы отделение Баварии, но он полагал, что национал-социалистов можно использовать в его собственных целях. Но дальше начались осложнения: если правительство в Берлине Густав фон Кар мог и проигнорировать, то вот начальника управления сухопутных сил рейхсвера генерала фон Секта он игнорировать никак не мог. Армейские части, размещенные в Баварии, выполняли приказы своего командующего, а вовсе не те, которые отдавались «гражданскими из Мюнхена».

Кем бы они ни были…

VII

Русский язык относительно недавно обзавелся словом «кукловод», которое используют для описания каких-то политических коллизий. Вот, дескать, есть куклы на ниточках, а вот есть невидимый кукловод, который их за эти ниточки дергает, и так далее…

О куклах и кукловодах обычно говорят люди, обладающие отрадной уверенностью, что уж их-то не проведешь и все тайны и кукол, и кукловодов, и ниточек видны им как на ладони.

Жизнь, однако, устроена несколько сложнее.

В темном лесу баварской политики описываемого нами времени тропинки были очень запутаны. В принципе, в Мюнхене имелся так называемый «триумвират». Он состоял из Густава фон Кара, главы специальной комиссии по поддержанию порядка, генерала Отто фон Лоссова, командующего местным военным округом, и полковника Ханса фон Зайссера, начальника баварской полиции.

У этого триумвирата имелись обширные контакты в националистических кругах в Пруссии, и предполагалось, что в союзе с ними в Мюнхене будет организован марш на Берлин с целью свержения правительства рейхспрезидента Ф. Эберта и создания «национального директората». Фон Лоссов и фон Зайссер должны были войти в его состав, фон Кар, может быть, и не вошел бы, но в любом случае предполагалось, что Kampfbund будет использован «втемную», его лидеры в «национальном директорате» будут решительно не нужны.

Ну, в Kampfbund имелись совершенно другие планы.

Там как раз предполагалось использование «втемную» баварского правительства, полиции и местных частей рейхсвера для создания «национально-ориентированного директората» в Мюнхене с последующим походом на Берлин. При этом главные роли планировались для Адольфа Гитлера, «политического руководителя Kapmpfbund», и генерала Людендорфа, национального героя времен Первой мировой войны, а членов «триумвирата» нужно будет потом, после их использования, аккуратно оттеснить в сторону.

Что интересно, тут имелся и еще один слой. Эрнст Рём считал, что и Гитлер, и Людендорф хороши разве что на роль манекенов на витрине – истинная сила будет у того, у кого окажутся в руках новые военизированные формирования. Вроде СА, но только построенные уже на всегерманской основе. Понятное дело, своими мыслями на этот счет он ни с Гитлером, ни с Людендорфом не делился, но что-то такое в воздухе, видимо, ощущалось…

И в такой странной, напряженной обстановке случилось нечто неожиданное.

Вечером 8 ноября 1923 года около 3000 человек собрались в огромной мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер» (Bürgerbräukeller) – там должен был выступать Густав фон Кар. В зале присутствовали также фон Лоссов и Ханс фон Зайссер, то есть весь баварский треугольник власти – «правительство/армия/полиция» – был налицо.

В 8:45 вечера в пивную вломился вооруженный отряд СА во главе с Адольфом Гитлером. Поскольку в поднявшейся дикой сумятице его не было слышно, он бросился в середину зала, вскочил на стол и выстрелил в потолок.

В сразу наступившей мертвой тишине Гитлер прокричал:

«Национальная революция началась!»

Примечания

1. Лига Наций – международная организация, основанная в результате Версальского соглашения в 1919–1920 годах. Цели: разоружение, предотвращение военных действий, обеспечение коллективной безопасности, урегулирование споров между странами путем дипломатических переговоров, а также улучшение качества жизни. Штаб-квартира размещалась в Женеве.

2. Член Freikorps, Альберт Лео Шлагетер, возведенный впоследствии в ранг мученика.

3. Генуэзская конференция – международная встреча в Генуе при участии представителей 29 государств и 5 британских доминионов.

4. В период между 1918 и 1922 годами в Германии было осуществлено 354 политических убийства – и большая их часть приписывалась «Консулу».

5. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 201.

Часть II

Узник Ландсбергской тюрьмы

I

Гитлер начал с того, что объявил баварское правительство низложенным – а уж заодно, не переводя дыхания, «низложил» и правительство Рейха. Попутно он объявил:

«Зал окружен 600 вооруженными до зубов людьми. Никто не имеет права покидать зал. Если сейчас же не установится тишина, я прикажу установить на галерее пулемет».

Начало было, что и говорить, драматическим.

Дальше, однако, пошла чистая оперетта. Сначала весь арестованный «триумвират» – фон Кар, фон Лоссов и фон Зайссер – был посажен под замок. Потом Адольф Гитлер с пистолетом в руках начал уговаривать своих арестантов «войти в его правительство».

Но они не соглашались. По-видимому, Гитлер (даже с пистолетом) убедительным им не показался. Тем временем в пивную привезли генерала Людендорфа. Он о путче не знал, но без особых раздумий поддержал это «полезное начинание».

Тогда и члены «триумвирата» заявили, что на Берлин, так и быть, они все-таки пойдут. Их добрая воля была немедленно вознаграждена – Гитлер провозгласил фон Кара регентом Баварии. Людендорф был назначен главнокомандующим германской армией, ну а Гитлер – имперским канцлером. Примерно к 10:30 вечера 8 ноября «формирование правительства» и раздача картонных корон окончились, и Гитлер покинул пивную.

На улице случилась драка между его штурмовиками и полицией, и он решил, что с этим надо разобраться.

Буквально через 10 минут из зала исчез фон Лоссов. Он сказал Людендорфу, что ему надо отлучиться, у него в штабе есть какие-то совершенно неотложные дела. Фон Кар и фон Зайссер ушли вообще без особых объяснений, и их никто не удерживал.

Кар живо перевел правительство из Мюнхена в Регенсбург – и издал прокламацию о роспуске и НСДАП, и штурмовых отрядов СА. Рём со своими людьми занял было здание военного министерства, но ночью его оцепили части рейхсвера. Поскольку никто не знал, что же теперь следует делать, ситуация так и замерла в полной неопределенности – до тех пор, пока генерал Людендорф не предложил пойти маршем на Мариенплац, в самом центре Мюнхена.

Он верил, что в него солдаты Рейха стрелять не станут.

В 11:00 утра 9 ноября 1923 года процессия действительно двинулась в центр. В ней участвовало около трех тысяч человек, во главе колонны шли Гитлер и Людендорф. Первый кордон полиции их пропустил, но дальше, у Одеонплац, дорога оказалась перекрыта сотней полицейских с карабинами в руках.

Гитлер призвал их сдаться. Они отказались и вместо этого велели собравшимся сложить оружие и немедленно разойтись. Во время ругани кто-то выстрелил. Потом долго разбирались, кто именно, но виновного так и не нашли. Следователи решили, что это был кто-то из путчистов, но доказательств этому не приводили. Во всяком случае, после выстрела дело явно стало принимать плохой оборот – и полиция ответила залпом.

Стрельба продолжалась от силы полминуты, но этого оказалось достаточно. Было убито трое полицейских и 16 путчистов, человек, стоявший рука об руку с Гитлером, был убит наповал [1] и, падая, свалил наземь и его.

Началось повальное бегство. Гитлера подобрали и с площади увели, Людендорф остался на месте и был арестован.

Позже говорили, что он презирал Гитлера за трусость [2].

II

Эрнст Ханфштенгль был человеком легким и обаятельным. Друзья звали его Путци. Молодой, веселый, неплохой музыкант, воспитан прекрасно, по-английски говорил совершенно свободно – что и неудивительно, потому что по матери он был американцем и в свое время учился в Гарварде. Ну, и наконец – он располагал определенными средствами.

И при всем при этом он смотрел на Адольфа Гитлера снизу вверх.

Гитлер был неуклюжим провинциалом, неизменно одевался во что-то довольно нелепое, вместо пальто носил мятый макинтош, вести себя в обществе совершенно не умел, в радостях жизни не понимал ровно ничего – например, в стакан замечательного коллекционного вина, предложенного ему Путци, потихоньку добавил ложку сахара – и тем не менее Эрнст Ханфштенгль перед Адольфом Гитлером буквально благоговел.

Он видел в нем гения, великого артиста, способного речью выразить то, что было глубоко скрыто в людских сердцах. Про Гитлера говорили, что он способен загипнотизировать толпу, и чем толпа больше, тем легче у него это получалось. Он как бы подпитывался эмоциональной энергией, идущей от массы людей, фокусировал ее в себе и посылал эту накопленную и сконцентрированную энергию обратно в толпу, доводя ее буквально до экстаза.

На людей холодных и умных – вроде генерала Ханса фон Секта – это совершенно не действовало, но Путци не был ни холоден, ни особо умен и изо всех сил старался завоевать доверие своего кумира. Он внес крупную сумму в партийную кассу НСДАП – и «Фёлькишер Беобахтер» стал выходить ежедневно. Ханфштенгль ненавязчиво учил Гитлера приличным манерам, объяснял, какой вилкой следует пользоваться, много рассказывал ему об Америке – в общем, хотел «открыть ему глаза на окружающий мир».

Однако Путци в «открывании глаз вождю» не больно-то преуспел – Адольф Гитлер, как правило, с людьми держался холодно и отчужденно, но ключик к его сердцу все-таки подобрал. Когда оказалось, что Ханфштенгль может сыграть что-нибудь из Вагнера, Гитлер был покорен. И теперь он охотно проводил время в обществе Путци и слушал, как тот играет на рояле. Пожалуй, он даже в какой-то степени ему доверял. Причем настолько доверял, что после провалившегося путча велел отвезти себя к нему домой.

Там-то полиция его и арестовала.

III

Хозяина дома, Эрнста Ханфштенгля, полицейские не нашли – он успел скрыться и вскоре бежал в Австрию через проходящую неподалеку границу. У Гитлера было вывихнуто плечо. Скорее всего, травма была не настолько серьезной, чтобы даже не попытаться бежать, но он предпочел остаться на месте.

Арестованного препроводили в тюрьму в Ландсберге и разместили вполне удобно – ему отдали камеру номер 7, в которой до него сидел убийца Курта Эйснера граф Арко-Валли. Что с ним делать, пока что было неясно. Американский консул в Мюнхене Роберт Мерфи полагал, что после отсидки Адольф Гитлер будет депортирован – у него не было германского гражданства. Многие думали, что НСДАП как политическая партия больше не воскреснет.

Такого мнения держался, например, Стефан Цвейг.

Он был австрийцем, как и Гитлер, но в отличие от него закончил Венский университет, получил докторскую степень, поездил по свету и к 1923 году уже немало преуспел как писатель. Его новелла «Амок», опубликованная в 1922-м, наделала немало шума.

Считалось, что произведения Стефана Цвейга «поражают драматизмом, увлекают необычными сюжетами и заставляют размышлять над превратностями человеческих судеб. Автор не устает убеждать в том, насколько беззащитно человеческое сердце, на какие подвиги, а порой преступления толкает человека страсть».

По-видимому, в «пивном путче», случившемся в Мюнхене, Цвейг не увидел ни подвига, ни страсти, ни даже особого преступления. Он просто отметил, что теперь с улиц исчезли и штурмовики, и алые знамена со свастикой, а имена главарей путча вскоре исчезнут и со страниц газет. И Цвейг вернулся к своему делу – замысленному им циклу исторических новелл под названием «Звездные часы человечества».

Стефан Цвейг как автор славился своей проницательностью.

Кризис в Германии и в самом деле начал утихать. Правительство ввело в обращение так называемую «рентную марку», ее выпускал специально основанный Германский рентный банк. Курс рентной марки к «бумажной» составлял 1:1 000 000 000 000, то есть единица к триллиону. Вообще-то «рентная» марка не была законной государственной валютой, принимать ее было необязательно. Так, бумажка. Но ее стоимость была обеспечена облигациями на недвижимость в промышленности и сельском хозяйстве – и инфляция мгновенно остановилась.

Это само по себе внесло в умы значительное успокоение.

Тем временем и с платежами по репарациям возник значительный прогресс. В 1924 году специальный комитет, возглавляемый американским банкиром Чарльзом Дэвисом, предложил вполне разумный план – его так и называли потом «План Дэвиса». Идея заключалась в том, что «нечего драть с одной овцы две шкуры» и что условием германской платежеспособности должно быть восстановление германской промышленности.

Поэтому действовать следовало в направлении, обратном тому, которое наметил было Раймон Пуанкаре: следовало отсрочить выплаты по репарациям, платежи недоплат по международным ссудам и прочее, и прочее, и прочее. Германия должна была получить передышку, а потом начать выплаты со сниженной суммы в 1 миллиард золотых марок в течение первого года с последующим постепенным повышением. Ситуация определенно нормализовывалась – настало время подвести итоги мюнхенского мятежа.

Суд над его руководителями был назначен на конец февраля 1924 года.

IV

Примерно за сто лет до описываемых нами событий случилось в Германии громкое дело: 23 марта 1819 года в пять часов дня к драматургу Августу Коцебу зашел посетитель. Дверь гостю открыл сам хозяин, провел в гостиную, где они и разговорились. Как оказалось, к Коцебу пришел студент, Карл Занд, изучавший какое-то время теологию.

В ходе дружеской беседы Занд вдруг вынул из рукава кинжал, дважды ударил им Августа Коцебу в грудь, а потом резанул его поперек лица. Попутно он прокричал: «Смерть тебе, предатель отчизны!», выбежал на улицу и там дважды пырнул самого себя, теперь уже другим кинжалом.

Как оказалось, у него их было два – так, на всякий случай.

Согласно показаниям свидетелей, Занд после этого потерял сознание – не забыв, впрочем, «возблагодарить Господа за победу».

Но он не умер.

Докторам удалось привести студента Занда в такое состояние, что его можно было представить в зале суда, и процесс над ним стал, вероятно, наиболее сенсационным процессом в Германии того времени.

Оказалось, что Карл Занд принадлежит к обществу студентов-патриотов, убийство планировал загодя, в дом Коцебу явился, одетым в особый «старогерманский наряд», который использовали «гимнастические кружки» патриотических студенческих союзов, и вообще все сделанное должно было носить символический характер. Оказывается, Коцебу был «низким негодяем, писавшим легкомысленные пьесы», a смерти заслуживал за «насмешки над германским студенчеством».

Как это ни дико, но Занд стал героем. Его поступок превозносили, его считали «праведником, бросившим вызов угнетению», и когда его судили и приговорили к смертной казни, то, как говорили, «рыдали даже судьи».

Карл Занд был казнен. Дамы из общества считали честью для себя обмакнуть платки в кровь мученика, а из помоста, на котором ему отрубили голову, предприимчивый тюремщик соорудил у себя на участке что-то вроде хижины. Она стала местом паломничества для людей «прогрессивных убеждений», и не только из Германии. Волна энтузиазма докатилась даже до далекой России.

Там один совсем юный стихоплет написал стихотворение «Кинжал» [3].

Почему деяние Карла Занда олицетворяло для его современников «борьбу с угнетением» – это вопрос отдельный. Несчастный драматург Август Коцебу считался в Германии «шпионом русского царя». Язык меняется вместе с веком, и в 1820 году «иностранный шпион» не выкрадывал некие военно-технические секреты, а «негативно влиял». Так вот считалось, что Коцебу «негативно влиял на германских государей» и тем препятствовал «прогрессивному объединению Германии».

Время шло, Германию через полвека после казни Занда объединил Отто фон Бисмарк, и не так чтобы особо прогрессивно, а скорее «железом и кровью», но традиция «патриотического злодейства» осталась нетронутой.

Вплоть до «гимнастических союзов» – вроде СА.

V

Гитлера судили технически за мятеж – такого рода вещи в чисто юридическом смысле рассматривались как государственная измена. С этого он свою защиту и начал. Он сказал, что не признает обвинения, потому что «преступления, совершенные в ноябре 1918-го», еще не осуждены и преступная конституция, на основании законов которой его судят, незаконна.

Он сказал, что у людей есть естественное право на самозащиту от действий неправого парламента, и оно выше, чем «формальные установления так называемой конституции».

Дальше Адольф Гитлер взял на себя всю ответственность за подготовку путча – он называл его восстанием. Обвиняемые вместе с ним Людендорф, фон Лоссов, Эрнст Рём и прочие всего лишь следовали за ним и не могут быть обвинены ни в чем. Судья, который вел процесс, был настолько расположен к обвиняемому, что позволял ему произносить четырехчасовые речи. И вообще, полагал, что Гитлер – «впечатляющий оратор», а Людендорф – «истинный патриот».

Приговоры были объявлены в начале апреля 1924 года.

Людендорф был оправдан – чем страшно оскорбился. Ну, а Гитлер и прочие заговорщики из тех, кого удалось захватить, получили 5 лет заключения со штрафом в 200 марок золотом с каждого, с заменой штрафа 20 днями заключения в случае несостоятельности, а также с учетом уже отбытых 4 месяцев заключения.

Более того – было сказано, что не может быть и речи о депортации Гитлера после отбытия им срока тюремного заключения. Сам Адольф Гитлер рассматривает себя как немца. По мнению суда, к нему не может быть применен так называемый «Закон о защите Республики, секция 9, параграф 2», так как он добровольно вступил в германскую армию, доблестно сражался в ее рядах в течение четырех с половиной лет, был дважды ранен, и дважды награжден за доблесть, и оставался в распоряжении рейхсвера и после войны, вплоть до марта 1920 года. Приговор был легким.

Оставалось его отбыть.

VI

Заключение Адольфа Гитлера проходило в условиях, напоминавших скорее не тюрьму, а пансион. Камера его представляла собой довольно большую комнату на первом этаже, с окнами, выходящими не во двор, а на сельский пейзаж. Меблировка включала в себя кресло, в котором можно было почитать, и письменный стол, за которым можно было поработать. На стене и вовсе висел лавровый венок – подарок от обожающей публики.

Письма шли потоком, к ним прилагались и подарки вроде цветов и сладостей. Тюремщики относились к своему подопечному с таким почтением, что иной раз приветствовали его словами «Хайль Гитлер!» – только что старались при этом говорить шепотом. Не то чтобы они боялись начальства – как раз начальство в таких случаях старательно изображало глухоту, но все-таки порядок есть порядок.

Посетители шли к Адольфу Гитлеру такой толпой, что после пятисотого гостя он решил ограничить доступ к себе и теперь принимал только избранных. В газетах он читал о демонстрациях в честь его 35-летия и о трехтысячном митинге фронтовиков, посвященном «человеку, который вновь зажег пламя освобождения и разбудил национальное самосознание германского народа».

Гитлер к этому времени определенно видел себя не только «барабанщиком», как он определял себя раньше. O, нет. Как он писал потом:

«…не из ложной скромности думал я о себе как о человеке, призванном разбудить нацию – это ведь и есть самое главное».

Адольф Гитлер своим «барабаном» надеялся не только разбудить нацию, но и «призвать героя». Но кандидат в герои генерал Людендорф не оправдал его надежд.

Ho может быть, героем является он сам?

Примечания

1. Его звали Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер (нем. Max Erwin von Scheubner-Richter) – немецкий дипломат, родом из Прибалтики. Один из организаторов путча 1923 года.

2. Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М., Захаров, 2009. Т. 1. С. 102–112.

3. A. C. Пушкин. «Кинжал»

Стихотворение посвящено Карлу Занду

О юный праведник, избранник роковой,
О Занд, твой век угас на плахе;
Но добродетели святой

Остался глас в казненном прахе.
В твоей Германии ты вечной тенью стал,
Грозя бедой преступной силе —
И на торжественной могиле
Горит без надписи кинжал.

Корень всякого зла…

I

Свою книгу «Майн Капмф», «Моя борьба», Гитлер начал писать в Ландсбергской тюрьме. Вообще-то поначалу он думал описать только историю своей политической карьеры, и книга должна была называться «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости». Но первоначальные заметки все разрастались и разрастались, и понемногу книга стала чем-то вроде смеси из автобиографии и политического манифеста.

По тому, что человек пишет, всегда можно судить о его личности.

Он сентиментален. Он дилетант, часто – вопиюще невежественный. Самоучка, убежденный в том, что «владеет научной истиной» и что «правота его неопровержима».

При чтении текст не производит впечатления даже связности, но у нас есть и другие свидетельства. На Рудольфа Гесса «Моя борьба» производила впечатление Нагорной Проповеди, произнесенной самим Христом, и это чувство разделялось многими.

На заключенного смотрели как на Спасителя – именно так, с большой буквы.

Ho при всем почтении к своему узнику тюремные службы все-таки настаивали на соблюдении каких-то внешних приличий. Доступ посетителей к Гитлеру был в принципе вполне свободным и зависел только от его желания (или нежелания) их принимать, но существовали и тюремные правила. Согласно им, при свидании заключенного – с кем бы то ни было – в камере должен был присутствовать кто-то из тюремной службы.

И это не обязательно был обычный надзиратель. Гитлер вызывал большой интерес, и обязанности «присматривающего за визитом» старшие чины Ландсбергской тюрьмы часто брали на себя.

Обставлялось это с соблюдением всех возможных форм вежливости: дежурный офицер просто садился в кресло, разворачивал газету и делал вид, что ни к чему не прислушивается. Согласно мнению одного из этих надзирателей Франца Хеммериха, не было ни одного человека, который устоял бы перед Гитлером в беседе один на один – такова была сила его личности.

Само по себе это свидетельство мало что стоит.

B конце концов, в тюрьме узника навещали в основном его восторженные поклонники, и какой поклонник устоит перед обаянием «звезды», которой он восхищается? Однако согласно тому же Хеммериху, во всей Ландсбергской тюрьме, от коменданта и до последнего истопника, не было человека, который не был бы убежден в правоте Адольфа Гитлера и в том, что он герой и мученик.

Речи Гитлера в разговорах с его посетителями, по-видимому, близко соответствовали записям, которые легли в основу его книги. Записи делались, как правило, не им самим. Рудольф Гесс не был арестован после путча, но добровольно сдался властям, получил уменьшенный приговор и был помещен в ту же Ландсбергскую тюрьму, в камере неподалеку от той, в которой был заключен Гитлер. Он имел право свободного доступа к своему кумиру, и правила ночного отбоя на них не распространялись – они могли беседовать хоть за полночь. Вот Гесс-то и вел почти всю секретарскую работу – он записывал слова Гитлера, сводил сказанное воедино, редактировал рукопись, обсуждал текст с автором, уточняя его, – и так далее. Кое-что делал в этом смысле и Путци Ханфштенгль – ордер на его арест был отменен, он смог вернуться в Германию и, конечно же, немедленно навестил своего «великого друга». Путци смог посмотреть собранные записки и даже внести пару предложений по тексту, которые были полностью проигнорированы. В тюрьме Ландсберга уже начал осуществляться «принцип фюрера».

Слово Адольфа Гитлера должно было быть последним словом.

II

В «Майн Кампф» нет никакой ясно изложенной политической программы. Собственно, это признавал даже сам Гитлер – он говорил потом, что книга состоит из отдельных материалов, каждый из которых – набросок статьи для «Фёлькишер Беобахтер». Но какое-то представление о ходе мысли автора книга все-таки дает.

Он видит мировую историю как нескончаемую борьбу, в которой высшая раса, арийцы, не может занять своего законного места в мире из-за непрерывной подрывной работы евреев, низшей расы, все усилия которой идут на разрушение расы-хозяина, на которой евреи паразитируют.

«Расовый вопрос, – пишет Гитлер, – дает ключ не только к мировой истории, но и ко всей человеческой культуре».

Кульминацию процесса подрывной деятельности евреев он видел в Октябрьской революции в России. Согласно ему, жидобольшевизм нечеловеческими пытками и голодом убил там 30 миллионов человек в своем желании установить власть еврейских так называемых интеллектуалов над великим народом. Попутно там еще говорится о махинациях биржевиков, хотя связь между биржевиками и большевиками вроде бы не просматривается.

Но для Адольфа Гитлера это, конечно, не так – для него это два щупальца одного и того же чудовищного спрута – мирового еврейства.

И вообще – миссией национал-социалистического движения является «разрушение еврейского большевизма». Это разрушение, кстати, послужит и еще одной цели – даст германскому народу жизненное пространство на Востоке. Насчет «жизненного пространства на Востоке» он ничего нового не придумал – это была идея пангерманистов, выдвинутая задолго до Первой мировой войны, когда никакого «жидобольшевизма» не было и в помине.

Просто было тогда в Германии некое ощущение, что для истинной Империи нужно пространство целого континента, а не узкие границы страны в центре Европы.

Но Гитлер смотрел на вещи шире.

Для него вопрос сводился к борьбе не на жизнь, а на смерть, и шла она между «германизмом» и «мировым еврейством». И полумеры тут не годились. «Расовый туберкулез» должен быть устранен. В «Майн Камф» Гитлер говорит, что если бы в начале Первой мировой войны 12–15 тысяч еврейских разрушителей нации были бы сунуты под отравляющие газы, то жертвы, принесенные миллионами германских солдат на фронте, не остались бы напрасными.

Поэтому миссией немецкого народа должно быть уничтожение большевизма, и на этом не следует останавливаться, потому что настоящий смертельный враг – это мировое еврейство, породившее большевизм.

Это битва даже не германского, а мирового значения:

«Большевизация Германии означает полное уничтожение всей христианской европейской культуры».

Надо сказать, что большевизм всплыл в «Майн Кампф» не случайно.

В окружении Гитлера было несколько человек из числа «немцев, рожденных вне Рейха». Например, шедший с ним рука об руку Макс фон Шойбнер-Рихтер, убитый полицейской пулей, родился и вырос в Риге. Для него русская революция 1917 года была воплощением чудовищного зла, несчетных бед и разрушений, – и винил он в ней Троцкого и прочую «еврейскую шваль, прикрывшуюся именем Ленина».

Россия с ее большевизмом очень занимала воображение Адольфа Гитлера.

Он думал, что настало время прекратить все попытки найти жизненное пространство для Германии в колониях – это только ссорит немцев с англичанами – и обратить взор на необозримые просторы за пределами восточных границ Рейха. В конце концов, именно Германия питала своими соками старую российскую элиту, создавая «германское ядро» верхнего слоя российского общества. Теперь это ядро заменили собой евреи. Но абстрактный «мировой еврей» есть паразит. Он может только разрушать сделанное другими, а сам на созидание не способен. И это означает, что гигантская Империя, лежащая на восток от Германии, созрела для крушения, ибо крушение ее новой еврейской элиты будет означать и крах России как государства.

Гитлер выражал надежду, что современники станут еще свидетелями катастрофы, которая станет полным неопровержимым доказательством верности теории высшей расы. Надо только подготовить немецкий народ к этой титанической борьбе.

Сделать это может только лидер, осененный гением.

III

На самых первых страницах «Майн Кампф» Гитлер пишет о том, что само провидение помогло тому, что он родился именно в городке Браунау, что стоит на реке Инн в Австрии. Потому что городок расположен как раз на границе между Австрией и Рейхом, на границе, разделяющей два германских государства – границы этой не должно быть вне зависимости ни от каких экономических соображений. Даже если бы их слияние в чисто материальном смысле было бы вредным, оно должно быть осуществлено. Потому что «единая кровь нуждается в едином Рейхе». Осуществить такое великое деяние, конечно же, нелегко.

Но надежда все-таки есть:

«Если искусство политика на самом деле есть искусство возможного, то теоретик – человек, о котором можно сказать, что он говорит то, что внушено ему свыше, и требует и желает невозможного. Очень редко в истории встречаются случаи, когда теоретик и политик слиты в одном и том же лице» [1].

Кто это лицо, читателю уже понятно, не правда ли? Ну, a дальше автор переходит к вопросам более конкретным и чисто практическим. Он обсуждает средства и методы достижения поставленных целей и, в частности, заявляет следующее:

«Искусство пропаганды лежит в понимании эмоциональных нужд широких масс… Надо иметь в виду, что их способность к пониманию очень ограничена, что их способность к суждению крайне мала, но способность забывать – огромна».

Из вышесказанного вытекает, что эффективная пропаганда должна быть простой и касаться только очень немногих пунктов, которые, естественно, следует тщательно выбирать.

Дальше в «Майн Кампф» следует такой пассаж:

«…искусство всех подлинных национальных лидеров всех времен состоит в том, что они не распыляют внимание народа, а концентрируются на одном враге».

Гитлер добавляет, что большое число самых разнообразных противников должно быть представлено как щупальца одного и того же главного врага и что последователи лидера должны верить в то, что с ним-то, с этим главным врагом, они и ведут битву.

Он даже приводит практический пример того, как это должно делаться:

«…это евреи приводят негров на Рейн, как всегда, с тайным замыслом и с ясной целью – разрушить ненавистную им белую расу путем ее заражения чуждой кровью».

Эта фраза, конечно, нуждается в некоторых комментариях.

IV

Как ни странно, тезис о «неграх на Рейне» имел некие реальные основания: огромные потери во время Первой мировой войны вынудили Францию использовать в Европе и свои колониальные войска, набранные в Марокко и в Сенегале. Поскольку они к тому же, как правило, не подлежали демобилизации, то их часто использовали для оккупации германских территорий – и на Рейне, и в Сааре. С дисциплиной что у сенегальцев, что у марокканцев дело обстояло так: своих офицеров-французов они слушались беспрекословно, всех остальных игнорировали, а на побежденных смотрели как на законную добычу.

В итоге в оккупированных районах прокатилась волна грабежей и изнасилований. Французские власти пытались бороться с этим злом, преступления против гражданских лиц расследовались и, как правило, наказывались, но тем не менее они случались с периодичностью два-три каждый месяц.

Националистическая пресса, разумеется, изображала их как дикое изнасилование всех германских девушек по Рейну, так что мысль о «заражении чистой германской крови неграми и арабами» была довольно обычным мотивом.

Новостью было приписывание «оккупационных изнасилований» евреям, которые вроде бы не имели никакого отношения ни к французской оккупации, ни тем более к сенегальским стрелкам, но Гитлер следовал своим принципам, столь ясно изложенным в «Майн Кампф»:

1. Враг должен быть один.

2. Все зло должно идти от него, даже если это не так.

3. Широкие массы имеют слабую способность понимать.

4. Широкие массы имеют неограниченную способность забывать.

Но пожалуй, стремление свести все беды Германии к еврейскому заговору было у Адольфа Гитлера не только рациональным расчетом, но и совершенно искренней манией. Он видел их повсюду.

В его воспоминаниях о голодной венской молодости вдруг, как бы из ниоткуда, появляется «еврей в грязном кафтане». Кстати, еврей в грязном кафтане и в самом деле вполне мог встретиться Гитлеру в Вене – в столице Австро-Венгерской империи случались и более неожиданные посетители, чем какой-нибудь приезжий из Галиции, откуда-нибудь из тамошнего захолустья.

Но он видел тут не одного непривычно одетого человека, а целое явление:

«…была ли когда-нибудь какая-то форма грязи или гнусного распада – особенно в культурной жизни, в которой не был бы замешан по крайней мере один еврей?»

Более того, продолжает Адольф Гитлер:

«…если вы вскроете этот абсцесс, вы непременно найдете в нем, как вы нашли бы личинку в гниющем трупе, какого-нибудь еврейчика, моргающего при неожиданно упавшем на него свете. Это зараза, духовная зараза, хуже, чем чума старых времен – и люди ею непрерывно отравляются».

Дальше автор «Майн Кампф» говорит, что эта беда не только духовная или интеллектуальная проблема – о нет, отнюдь нет. Суть дела заключается куда глубже:

«Связь евреев с проституцией, и даже еще хуже – с торговлей женщинами – может быть изучена в Вене так, как, может быть, нигде больше… там на темных улицах и в закоулках вы увидите то, что скрывается от германского народа…»

И Гитлер говорит дальше, что проблема заключается в продажности любви, в превращении ее в объект торговой сделки. И что это ведет к моральному опустошению, к дегенерации, разрушающей германский народ медленно, но верно. И вообще:

«…евреизация нашей духовной жизни и монетизация нашего инстинкта к продолжению рода рано или поздно разрушат все наши подрастающие поколения».

Дальше там идет долгий поток обвинений евреев в темных грехах заражения народа, смысл которых не ясен, важно только то, что Адольф Гитлер видит свою миссию в очищении мира от этого зла.

Гитлер был странным человеком.

В числе прочего в нем удивляло не только наличие огромных способностей к внушению толпе своих мыслей, эмоций и переживаний, но и то обстоятельство, что с ним было что-то не так в смысле пола.

Жена Путци Ханфштенгля сказала мужу, что Гитлер – кастрат. И удивилась тому, что сам Путци этого не видит. Кастрат он или нет, было неясно, но тот факт, что вроде бы здоровый 35-летний человек не только не был женат, но даже и не обзавелся никакой подругой, выглядел действительно странно.

Под этот факт подводились самые разнообразные объяснения.

Говорили, например, что «все силы и помыслы Адольфа Гитлера отданы его борьбе» и на прочее у него нет времени. Другие люди, настроенные не столь благожелательно, говорили, что чувства, которые Гитлер испытывает, говоря с толпой, заменяют ему нормальные половые отношения. Но было и такое мнение: в годы венского бродяжничества Адольф Гитлер подхватил сифилис и потом плохо лечился.

В итоге зараза ударила ему в мозг.

Примечания

1. Все цитаты из «Майн Кампф» даны в обратном переводе с английского и приведены в книге Charles B. Flood. Hitler, The Path to Power. Boston: Houghton Mifflin Company, 1989.

Вопросы партийного строительства

I

Рождество 1924 года Адольф Гитлер встречал в обществе Путци Ханфштенгля на его вилле в предместье Мюнхена. Путци играл на рояле для своего гостя – конечно же, он играл Вагнера. Гитлер выбрал отрывок из «Тристана и Изольды» и даже подпевал потихоньку. Четырехлетний Эгон Ханфштенгль, сынишка Путци, был ужасно рад снова увидеть «дядю Дольфа» и немедленно попросился к нему на руки. К ужину подали индейку – Путци как-никак был наполовину американцем. Правда, он перенес эту американскую традицию с Дня благодарения [1] на Рождество, но делу это не помешало.

Ужинал Гитлер с аппетитом, но от вина отказался.

Путци отметил потом в своих записках, что Адольф Гитлер набрал в тюрьме лишний вес, так как отказывался выходить из камеры для физических упражнений. Он желал оставаться один и не смешиваться с прочими заключенными. После освобождения Гитлер начал ограничивать себя в еде и в конце концов перешел на чисто вегетарианскую диету, с полным отказом от алкоголя.

Жизнерадостный Путци Ханфштенгль понять такие строгости не мог и приписал их не заботе о здоровье, а «обычному фанатизму Адольфа Гитлера».

Надо, впрочем, отметить, что из тюрьмы вышел несколько другой Гитлер, не такой, каким Путци знал его в 1922–1923 годах. Нет, теперь это был другой человек, куда более спокойный и сдержанный.

Он, правда, по-прежнему играл на публику. Когда жена Ханфштенгля Хелен обратилась к нему с каким-то вопросом, он стал отвечать ей – и вдруг замер и оглянулся. После короткой паузы последовало объяснение – в тюрьме он усвоил привычку быть осторожным, потому что его в любую минуту могут подслушивать.

Хозяевам дома это показалось отрепетированным трюком – уж они-то знали, в каких условиях томился бедный узник. Он, скажем, неоднократно передавал через Путци коробки конфет для его жены – и коробки все были из самых изысканных магазинов Мюнхена.

Где-то уж совсем к ночи на вилле появился еще один гость, художник Вильгельм Функ. Он был знаком с Гитлером уже довольно давно и немедленно засыпал его вопросами. В частности, его интересовало, каким образом можно заново отстроить НСДАП? После путча партия была запрещена, да и самому Гитлеру, несмотря на освобождение, политическая деятельность тоже воспрещалась.

Ответ был спокойный и уверенный.

Адольф Гитлер сказал, что для такого человека, как он, начинавшего свое восхождение с самых низов, без имени, без политических связей, без денег и вообще без всяких ресурсов, теперешнее положение не кажется слишком тяжелым. Да, конечно, понадобится много труда и много усилий, но кое-что по сравнению с его первым трудным стартом все-таки изменилось. Как говорил сам Гитлер:

«У меня теперь есть имя».

II

Что сказать? В этом отношении он был совершенно прав – процесс, прошедший после «пивного путча», сделал его лицом широко известным. С другой стороны, привлекательность ультраправых партий пошла вниз. На выборах в рейхстаг, проведенных в декабре 1924 года, ультраправые собрали только 3 % голосов. Даже коммунисты выступили лучше – они тоже потеряли в популярности, но собрали 9 % голосов и получили 45 мест в общегерманском парламенте.

Некое подобие стабильности восстановилось.

Новый министр иностранных дел Рейха, Штреземан, подписал в Локарно соглашение с союзниками. Это был не один отдельный договор, а семь, связанных между собой.

Самым главным был так называемый Рейнский пакт – Франция обязалась решать все спорные вопросы только через арбитраж. Теперь вопрос о западной границе Рейха был решен, никакие новые захваты Германии с этой стороны больше не грозили.

С января 1925 года снимался односторонний режим наибольшего благоприятствования.

Введен он был как наказание Германии и позволял союзникам покупать и продавать на ее территории буквально что угодно, не разрешая при этом Германии торговать на их территориях. Отмена сразу улучшила положение в немецкой промышленности – появилась возможность более широкого сбыта. Германию вскоре приняли в Лигу Наций, валюта стабилизировалась введением так называемой рейхсмарки – и в страну потекли американские кредиты. Молодежь как-то сразу стала интересоваться джазом, чарльстоном и мотогонками, интерес к национальному движению ощутимо пошел вниз.

Адольфу Гитлеру нужно было начинать все сначала, и теперь он не мог использовать свое лучшее оружие – ему были запрещены публичные выступления. Из Ландсберга-то его отпустили на определенных условиях. По-русски это называлось бы УДО – условно-досрочное освобождение: при нарушении обязательств Гитлеру грозило досиживание тех четырех лет заключения, что ему простили. Все, что он смог сделать, – это добиться освобождения других участников путча, сидевших с ним вместе.

Благо в начале 1925 года в Баварии отменили чрезвычайное положение и объявили амнистию.

К этому времени был снят запрет на НСДАП, снова разрешен выход «Фёлькишер Беобахтер» и так далее. Но за время пребывания Гитлера в тюрьме его соратники успели насмерть перессориться друг с другом. Его это, надо полагать, не слишком огорчило. Можно даже сказать, что он сам сделал это неизбежным. Отправляясь в тюрьму, Гитлер назвал наследника своего дела и выбрал на эту роль Альфреда Розенберга. Среди руководства НСДАП не было более непопулярного человека, чем Розенберг. Он был родом из Прибалтики, немец, рожденный вне Рейха, без всякой поддержки в Баварии, и в силу этого вождь НСДАП его и выбрал. Ему был нужен такой заместитель, который был заведомо неспособен заменить его самого. Как мы видим, ораторские способности были не единственным талантом Адольфа Гитлера.

Обнаружились и другие крупные дарования.

III

Положение вожака всякой стаи неустойчиво до тех пор, пока он не изгонит из нее всех прочих претендентов на роль лидера. Именно этим Адольф Гитлер и занялся – на съезде возрожденной НСДАП Альфред Розенберг не был включен в число высших руководителей. Это можно было рассматривать как наказание за «развал партийной работы», а можно и по-другому – как показательное унижение человека, отмеченного было печатью номинального руководителя.

Эрнст Рём и вовсе отсутствовал. Разногласия с ним сохранялись у Гитлера довольно долго. Вплоть до путча 1923 года Рём состоял в НСДАП, но – теоретически – не на первых ролях. Даже в СА он значился всего лишь «начальником штаба».

На посту главы СА были другие люди – сперва Ханс-Ульрих Клинч, потом – Эмиль Морис, личный друг Гитлера, его шофер и телохранитель. А с мая 1923-го главой СА Гитлер назначил Германа Геринга.

Что до Рёма, то его сила и влияние базировались не столько на НСДАП, сколько на широкой ассоциации фронтовиков, Kampfbund, где Гитлер числился политическим руководителем, но без ясно очерченных полномочий. Ну, в возрожденной НСДАП Гитлер был полным диктатором, независимым в своих решениях даже от руководства партии, и коли так, для Рёма в ней не было места.

Политическая карьера его в результате пошла под откос.

Следующим человеком, на кого Гитлер обратил внимание, был генерал Людендорф. В то время, когда они только встретились, бывший ефрейтор держался по отношению к бывшему генералу в высшей степени почтительно и на вопросы отвечал очень коротко: «Да, ваше превосходительство». Но сейчас, в начале 1925 года, Людендорф рассматривался как соперник, но не в рядах НСДАП.

Сюда Гитлер его и не пустил бы.

Но генерал основал так называемую «Лигу Танненберга» (Tannenbergbund). Так называлось место в Восточной Пруссии, где он и Гинденбург одержали в августе 1914-го крупную победу, уничтожив армию Самсонова.

Это была легендарная успешная операция, ее называли «современными Каннами».

И у Гитлера были серьезные основания опасаться, что эта «Лига Людендорфа» – как ее стали называть – притянет к себе много голосов, которые могли бы пойти НСДАП. Этого, однако, не случилось. Генерал был прекрасным военным, но никудышным политиком. Он нарушил «великое правило Адольфа Гитлера» – атаковать только одного врага – и напал сразу и на евреев, и на иезуитов, и на Католическую церковь. Не было более надежного средства оттолкнуть от себя весь юг Германии, включая и Баварию. На президентских выборах 1925 года генерал Людендорф провалился, и не просто провалился, а провалился грандиозно – он набрал чуть больше одного процента от всех поданных голосов. Как политический фактор, «Лига Танненберга» со сцены исчезла, и в расчет ее можно было не принимать.

Адольф Гитлер теперь мог сосредоточиться на внутренних проблемах национал-социализма.

IV

11 марта 1925 года Адольф Гитлер уполномочил некоего Грегора Штрассера отправиться на север Германии и организовать там новые отделения НСДАП. Штрассер был баварец, повоевал в Первой мировой войне, как и Гитлер. И как и Гитлер, был награжден Железным крестом и 1-го и 2-го класса. Только Гитлер в войну был ефрейтором, а Штрассер – капитаном. После войны и демобилизации он занялся было сугубо мирным делом – стал аптекарем, но на месте ему не сиделось.

Он вступил в СА, участвовал в «пивном путче», но не настолько, чтобы угодить в заключение. Тем не менее сила его убежденности в необходимости спасти отечество была так велика, что он продал аптеку, а на вырученные деньги основал в Берлине газету под названием «Berliner Arbeiterzeitung», «Берлинская рабочая газета».

Ее редактором стал его младший брат Отто Штрассер.

Отто вообще-то был человек горячий. В 1919 году он примкнул к отряду фон Эппа и участвовал в разгроме Баварской Советской Республики в рядах отряда фон Эппа. С другой стороны, в 1920 году он собрал целый отряд в рабочем квартале Берлина и с оружием в руках выступил против капповского путча. Отто Штрассер был членом социал-демократической партии, но вышел из нее, потому что она отказалась от пункта о национализации в своей программе. Выход из партии он объяснил ее изменой пролетарскому курсу. Казалось бы, человеку с таким темпераментом и с такими убеждениями самый путь к коммунистам, но и они его не устроили. В них не было истинно германского духа.

В общем, к началу 1925 года он немного остыл и по просьбе брата занялся его газетой.

И пошла она довольно неплохо. Вокруг братьев Штрассеров стали собираться способные люди. Одним из них был Йозеф Геббельс. В 1924-м ему было всего 27 лет, но он уже три года представлялся как доктор Геббельс [2]. У него были литературные амбиции, которые плодов не принесли, работа в банке ему быстро прискучила, но когда он оказался в окружении Штрассеров, его стали очень отличать. Грегор Штрассер вообще любил умных людей. Сам-то он был не гуманитарий, а скорее организатор и менеджер, но мог при случае и Гомера почитать в оригинале [3].

И Грегор Штрассер сделал Геббельса заместителем главного редактора в своей издательской фирме «Кампфферлаг». И даже своим личным секретарем, уволив при этом его безнадежно скучного предшественника.

Предшественника звали Генрих Гиммлер.

V

В конце февраля 1926 года Гитлер созвал совещание лидеров партийных округов – или «гау», как на старогерманский лад их называли в НСДАП, – в Бамберге, в Верхней Франконии. Интересно, что совещание собралось без всякой повестки дня. То есть – просто без никакой. Так – лидер решил собрать своих верных соратников поговорить, а уж тему он выберет сам.

Говорил Гитлер два часа.

Он сказал пару слов о внешних союзах, которые, конечно, не идеальны, но установление их все-таки следует иметь в виду. Ибо Франция – действительно непримиримый враг. А вот Италия и Великобритания – потенциальные друзья. Союз с Россией должен быть полностью исключен. Ибо это поведет к большевизации Германии. И вообще, «жизненное пространство» следует искать не в заморских колониях, а на Востоке.

Кроме того, следует немедленно оставить все разговоры о конфискации земельных и прочих владений германских государей. Тот факт, что ни в Баварии, ни в Пруссии больше нет королей, ничего не значит. Потому что для национал-социалиста нет ни принцев, ни обездоленных, а есть только одно – единый германский народ, сплоченный на национальной основе.

Речь, собственно, была долгой и длинной, но суть ее состояла вовсе не в том, что было сказано, а в том, что, так сказать, подразумевалось. А подразумевалось тут то, что новая идейная программа, разработанная руководством северного «крыла» НСДАП, отвергнута. Потому что именно Грегор Штрассер и люди вокруг него – в первую очередь Йозеф Геббельс – как раз и предлагали экспроприацию владений бывших государей Германии.

Геббельс был ошарашен, но возразить не осмелился. Более того – вообще никто из присутствующих не посмел открыть рот, хотя многие в частном кругу выступали против «диктаторских методов Гитлера».

Все знали, что выступление против признанного вождя немедленно повлечет за собой исключение из партии, и становиться инициатором раскола никому не хотелось.

Геббельс записал потом в своем дневнике, что пережил одно из самых крупных разочарований в своей жизни – Гитлер взял под защиту частную собственность. Как же можно верить теперь в его способности лидера? Но уже в апреле 1926-го настроение Геббельса переменилось.

Гитлер пригласил его приехать к нему в Мюнхен.

VI

Вообще-то Геббельс должен был произнести в Мюнхене речь, но главным событием для него стало личное свидание с Гитлером. Он был совершенно покорен. Теперь Геббельс находил, что голубые глаза его кумира – настоящие звезды. А сам он, такой простой и близкий, вовсе не смесь плебея и полубога, как думал Геббельс раньше, а чистый гений, посланный Германии свыше для ее спасения.

Читать это все немного странно. В конце концов, Геббельс имел репутацию яростного спорщика, и в НСДАП говорили, что у него «латинский темперамент». Это емкое определение включало в себя точность мысли, отказ от всякой туманной метафизики, едкий скептицизм, желчное остроумие и прочие «не совсем германские» качества. От такого человека как-то не ожидаешь такого восторженного захлеба.

И тем не менее факт остается фактом.

Геббельс не только поделился своими сверхэмоциональными впечатлениями с дневником – он действительно проникся глубочайшей преданностью к Адольфу Гитлеру, вождю и пророку. Он будет доказывать это снова и снова, не ведая ни сомнений, ни колебаний, несмотря ни на что. У нас будет случай убедиться в этом. А пока достаточно будет просто отметить, что и Гитлер, по-видимому, решил, что на этого маленького ростом человека, с его короткой ногой и горящими глазами, он может положиться.

Геббельс был назначен главой организации НСДАП в Берлине.

Примечания

1. День благодарениия (англ. Thanksgiving Day) – государственный праздник, отмечается в четвертый четверг ноября. С этого дня начинается праздничный сезон, который включает в себя Рождество и продолжается до Нового года. Начало традиции было положено во времена первых английских поселенцев в Америке, согласно той же традиции, главным блюдом является жареная индейка. Праздник отмечается и в Канаде.

2. B апреле 1921 года в Гейдельбергском университете Геббельс защитил докторскую диссертацию под руководством профессора барона фон Вальдберга. Тема: «Вильгельм фон Шютц как драматург. К вопросу об истории драмы романтической школы».

3. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 270.

Обретение некоторой респектабельности

I

Выборы, прошедшие в Германии в мае 1928 года, дали НСДАП чуть больше двух с половиной процентов поданных голосов. Немного, но этого хватило для создания своей фракции в рейхстаге. В нее вошли и Грегор Штрассер, и Йозеф Геббельс, и новое лицо – вернувшийся наконец из-за границы Герман Геринг. Он, собственно, был не столь уж новым лицом – Геринг вступил в НСДАП еще в 1922-м, сразу же, как только послушал речь Гитлера на митинге, и был принят с распростертыми объятьями. Геринг был национальным героем, летчиком-асом, награжденным двумя Железными крестами, а к тому же и орденом Pour le Mérite [1] – редкой и высокой наградой, учрежденной еще Фридрихом Великим. Из армии его демобилизовали в 1920 году, дав на прощание повышение в чине – он стал капитаном.

Наследства у капитана Германа Геринга не оказалось. Специальности тоже не было. Вообще-то он окончил пехотное военное училище, в 1914-м был послан на фронт, но особых подвигов совершить не успел. Геринг поймал в окопах так называемую «траншейную болезнь» – тяжелую форму ревматизма ног – и в результате оказался в госпитале.

И там Геринг совершил редчайший вид военного проступка – дезертировал из госпиталя на фронт.

У него был приятель, который служил в авиации, вот к нему-то он и направился и немедленно приступил к несению службы. Летать, положим, он тогда не умел, но в качестве наблюдателя за артиллерийскими позициями врага очень пригодился.

Пока начальство разбиралось, что с ним делать, он освоил военную специальность пилота и показал такую удаль, что наказывать его стало как-то не с руки. Свой «орден с французским названием» Геринг получил за 20-й сбитый самолет противника.

Он, собственно, был чем-то гораздо большим, чем просто пилотом – с 3 июля 1918 года обер-лейтенант Герман Геринг командовал «эскадрильей Рихтгофена» [2]. Это было легендарное подразделение – Jasta 11, «11-я истребительная эскадрилья», и когда Герингу, согласно условиям капитуляции, предписали посадить самолеты на тыловом аэродроме для сдачи союзникам, он велел своим пилотам разбить машины при посадке.

И что же оставалось делать такому человеку в мирное время – без семьи, без состояния и без мирной профессии? Правильно – он занялся устройством очень рискованных показательных полетов. Работал главным образом за границей – в Дании и в Швеции. Занимался и пассажирскими перевозками. В те времена это означало что-то вроде дорогого воздушного такси: пилот брал только одного пассажира и доставлял по указанному им листу назначения. В феврале 1920 года пассажиром Германа Геринга был швед, граф Розен.

Он торопился к себе, в замок Рокельстад.

II

У жены графа Мари фон Розен были сестры. Одна из них, Карин фон Канцов, как раз в замке и гостила. По-видимому, это была любовь с первого взгляда – Герману Герингу показалось, что он увидел богиню. Что показалось Карин фон Канцов, мы не узнаем никогда, но она, будучи замужней женщиной, живущей вроде бы в счастливом браке, подала на развод и вскоре уехала вместе с Герингом в Германию.

Она горячо поддержала стремление своего нового мужа продолжить образование, была рада за него, когда он поступил в Мюнхенский университет, полностью одобрила его вступление в НСДАП, а Гитлера очаровала так, что он посчитал ее талисманом национал-социалистического движения.

A она, в свою очередь, считала его рыцарем и «гением, исполненным любви к правде».

Развод Карин прошел самым что ни на есть дружественным образом – супруги фон Канцов были люди цивилизованные. Ей было выделено содержание, достаточное для того, чтобы снять небольшую виллу под Мюнхеном, и вся эта идиллия так и длилась вплоть до «пивного путча». Герман Геринг в нем участвовал и был ранен. Его укрыли и спрятали, а потом переправили в Австрию. В госпитале он испытывал дикие боли – и в итоге пристрастился к морфию. Настолько, что тестю пришлось поместить его в лечебницу.

С огромными усилиями, срываясь и начиная все сначала, Герман Геринг избавился от своей зависимости от морфия, но тут стала сильно болеть его жена. Денег у супругов становилось все меньше и меньше, зависимость от семьи Карин все тягостнее и тягостнее, и жизнь сулила им мало надежд. Так все и шло до тех пор, пока Герману вследствие амнистии не было разрешено вернуться в Германию.

Сразу по возвращении он вновь вступил в НСДАП – таковы были новые правила. Членство в партии для «старых борцов» не восстанавливалось автоматически, им всем было необходимо вступить в нее вновь, признав своим вождем Адольфа Гитлера.

Герман Геринг сделал это без колебаний – и был почти немедленно избран в рейхстаг. Более того, он возглавил там фракцию НСДАП. Адольф Гитлер желал внести поправки в тот образ национал-социализма, который успел сложиться в 1923 году. Нет, больше никаких путчей – все должно быть строго легально и чинно. Партии следовало добавить толику респектабельности.

Герман Геринг подходил для этого как нельзя лучше.

III

Впрочем, каждый истинный национал-социалист делал все, что мог. Йозеф Геббельс произносил столь зажигательные речи, что даже в Берлине, оплоте «красных», стал производить на публику впечатление. Один из тех, кто его послушал, был Хорст Вессель, 18-летний сын пастора. Он оставил свои занятия юриспруденцией и вступил в СА.

О Геббельсе он отзывался с восторгом:

«Какой человек! Какие ораторские способности! Да все у нас в СА за него дадут себя в куски изрубить».

НСДАП строилась на двух принципах – признании вождя Адольфа Гитлера и на инициативе местных партийных организаторов. Геббельс был тут человеком выдающимся, но не единственным. Партийный центр был в Мюнхене, но тот, кто чувствовал себя национал-социалистом, мог начинать строить свою организацию где-нибудь в Ганновере или в Саксонии – его не держали за руки и инициативу тоже не сковывали. Было понятно без слов, что местные условия он знает лучше, чем в центре, так пусть работает на общее дело так, как находит нужным.

Материально партия мало чем могла помочь своим активистам – скажем, Генрих Гиммлер получал всего 200 марок в месяц. Точно такую же сумму получал и гауляйтер Берлина, Геббельс, до своего избрания в рейхстаг. Но Геббельс-то поправил свои дела, жалованье депутата всегерманского парламента было довольно солидным, да еще давало право бесплатного проезда по всем железным дорогам Рейха, а вот как было выкручиваться Гиммлеру?

Он целыми неделями мотался по партийным делам, в июле 1928 года женился на Маргарет фон Боден, девушке из дворянской прусской семьи, и как же было ему поддерживать свой мужской авторитет на 200 марок в месяц? К тому же жена была на 8 лет старше него, значительно богаче, занималась их общим хозяйством, до которого у него просто не доходили руки, ну и откуда тут было взяться супружескому взаимопониманию?

Одно утешение – в начале января 1929 года Гитлер назначил Генриха Гиммлера рейхсфюрером СС.

Принцип «вождизма» распространялся на все организации, связанные с НСДАП, так что любой руководитель чего угодно, если это «что угодно» считалось общенациональным, получал титул рейхсфюрера, всегерманского вождя «чего-то», даже если это было управление по делам куроводства.

Ну, СС таковым управлением не была – это была личная охрана вождя партии Адольфа Гитлера, отсюда и название: СС (нем. SS, сокр. от нем. Schutzstaffel) – «охранные отряды». Собственно, слово «staffel» – «штаффель» – не совсем отряд, это скорее «эскадрилья». Подразделение, которым в 1918-м командовал Герман Геринг, тоже называлось «штаффель». Но в задачу Генриха Гиммлера никакие полеты не входили – его поставили во главе подразделения, подчиненного СА, но которое должно было сосредоточиться только на одном – на охране фюрера.

Охрана эта в принципе уже существовала – с 1923 по 1925 год ею заведовал друг и личный шофер Гитлера Эмиль Морис. Тогда она называлась «Штабная охрана» (нем. Stabswache). Потом возникли трения. Командовал охраной Морис, но людей ему туда набрал лидер Freikorps Эрхард.

А после ссоры с Гитлером он их отозвал.

В 1925 году пришлось все начинать сначала. Этим занялся ветеран «морской бригады Эрхарда» по имени Юлиус Шрек. Он наскреб только 8 человек, которые ему подошли, но начало было положено. Название СС как раз тогда и вошло в употребление – конечно же, с подачи Германа Геринга. Он обожал использовать авиационные термины где надо и не надо, так вот охранный отряд и стал «эскадрильей».

Юлиус Шрек в своей должности рейхсфюрера СС специальным циркуляром от 21 сентября 1925 года обязал местные организации НСДАП сформировать подразделения на местах. По нормативу в каждом полагалось иметь по 10 человек во главе со специальным фюрером. В Берлине отряд был двойным – 20 человек во главе с двумя фюрерами. Как-никак Берлин все-таки был столицей. Официальное наименование – СС Национал-социалистической немецкой рабочей партии (нем. die SS der NSDAP). На посту руководителя этой организации сменялись несколько человек до тех пор, пока его не занял Генрих Гиммлер. На всю Германию у него в СС было только 280 человек. Но Гиммлер, несмотря на то, что Грегор Штрассер считал его скучным, имел и положительные черты – аккуратность, точность, внимание к деталям.

И вообще, он был исполнительным человеком.

IV

Люди, знавшие Гитлера раньше, до путча, считали, что он мало изменился – разве что стал лучше одеваться. Собственно, так ему и полагалось. Как-никак лидер партии, представленной в рейхстаге, должен был общаться с более респектабельной публикой, чем та, что наполняла мюнхенские пивные во время его выступлений. Появились и какие-то деньги – НСДАП в 1928 году была очень небогатой организацией, но конечно, Адольф Гитлер не должен был жить на 200 марок «партмаксимума».

У него появился хороший автомобиль (6-местный «Мерседес» с откидным верхом), a передвигался он теперь непременно с охраной СС. Никакого оружия, кроме зарегистрированного в полиции, охрана не носила – все должно было быть строго по закону.

Гитлер на этом неуклонно настаивал.

Жил он уединенно, мало с кем виделся, и доступ к вождю был затруднителен даже для высокопоставленных «товарищей по партии». Это обращение – товарищ по партии, «партайгеноссе» – сделалось настолько официальным, что вытеснило слово «господин» в партийной переписке. Скажем, Генрих Гиммлер там так и обозначался – «Pg. Himmler», «партайгеноссе Гиммлер».

Но, конечно, Гитлера это не касалось – к нему члены НСДАП обращались только как к вождю, фюреру. На партийных слетах он появлялся в партийной форме – коричневой рубашке, коричневых брюках, заправленных в сапоги, а на рубашке, на рукаве непременно имелась повязка со знаком свастики. Свастика в каком-то смысле была наследием «Общества Туле», – там пришли к выводу, что это солнечный символ и знак древних германцев.

В НСДАП этот сакральный знак стал чем-то вроде отличительного символа движения – так же, как и приветственное восклицание: «Хайль Гитлер!»

Стремление к уединению вызвало и желание жить вне города. Хорошее место нашлось в Оберзальцберге – там некая вдова, «глубоко сочувствовавшая партии», сдала ему альпийский домик по сходной цене 100 марок в месяц. Вид оттуда открывался прекрасный. А еще Адольф Гитлер полюбил округ Берхтесгаден – там он жил в отеле «Deutsches Haus» и много работал над своей так называемой «второй книгой» [3].

С теми избранными, кого он все-таки принимал, любил поговорить и говорил часами на самые разнообразные темы: тут был и «социальный вопрос», и «расовый вопрос», и национальная революция в Германии, и то, как и что следует строить в будущем с точки зрения настоящей архитектуры. Геббельс был от него в полном восхищении.

В общем-то, к этому нечего добавить, кроме разве что того, что в 1928 году Адольф Гитлер связался по телефону со своей сводной сестрой, Ангелой Раубаль, и попросил ее приехать к нему в Мюнхен и помочь с ведением домашнего хозяйства. Она согласилась и приехала к брату из Вены, где жила. С ней была ее дочь, славная девочка, которую, как и мать, звали Ангелой. То есть официально она звалась фрейлейн Ангела Раубаль.

Bce звали ее просто Гели.

Примечания

1. Pour le Mérite (фр. За заслуги) – орден, бывший высшей военной наградой Пруссии до конца Первой мировой войны. Неофициально назывался «Голубой Макс» (нем. Blauer Max). Награда была учреждена в 1740 году прусским королем Фридрихом Великим, который дал ему французское название, поскольку это был основной язык прусского двора того времени.

2. Манфред фон Рихтгофен (нем. Manfred Albrecht Freiherr von Richthofen) – германский летчик-истребитель, ставший лучшим асом Первой мировой войны с 80 сбитыми самолетами противника. Известен по прозвищу «Красный барон» (нем. «Der Rote Baron»), которое он получил только после войны – ему пришла мысль покрасить в ярко-красный цвет фюзеляж своего самолета.

3. Вторая книга (нем. Zweites Buch, транслит. Цвайтес Бух) – продолжение книги «Майн Кампф». Книга, содержащая идеи Гитлера в области внешней политики, была написана в 1928 году, но при жизни Гитлера не публиковалась.

Истинно германский дух в различных интерпретациях

I

Началось все, по-видимому, 24 октября 1929 года – на бирже Нью-Йорка резко упала стоимость едва ли не всех акций, циркулировавших на рынке ценных бумаг [1]. 25 октября цены немного поднялись, но потом они покатились вниз, и падение приняло характер настоящей лавины.

29 октября 1929 года биржа рухнула окончательно.

Почему это случилось, никто не знает и по сей день. То есть, конечно, имеется с полдюжины теорий. Скажем, кризис перепроизводства. Смысл в том, что товара было произведено больше, чем надо, покупать его стало некому – вот все и полетело в тартарары. А все потому, что капиталист рассчитывал спрос на глазок. А если руководствоваться точным планом – все было бы по-другому. Понятно, что эта теория имела большой вес в марксистских кругах, а в СССР очень быстро оказалась просто догмой.

Так сказать – экспериментальное подтверждение теории…

Другая точка зрения выглядела более основательно. Ее предложил Джон Мейнард Кейнс, видный английский экономист. С его точки зрения, дело было в нехватке денежной массы. В то время деньги были привязаны к золоту. Его запасы были ограничены, а в торговый оборот в США поступила масса новых товаров – автомобили, например. И получилось несоответствие между товарной массой и денежной массой. Денег не хватало – и цены пошли вниз. С соответствующими результатами по всей пищевой цепочке товар – деньги – товар: финансовая нестабильность, банкротство предприятий, невозврат кредитов и прочее. Теория была хороша, но Кейнс опубликовал свою работу только в 1936-м – а вот что делать в 1929-м, не знал никто.

Меры, принимаемые правительствами, только ухудшили дело. Они увеличили ввозные пошлины в надежде «помочь отечественному производителю» – и цены на все, естественно, поднялись и уже одним этим сократили спрос. А поскольку другие правительства тоже начали защищать отечественного производителя, то рухнул и экспорт.

В США на это наложилась и еще одна проблема – банковские спекуляции.

В 20-е годы на фоне бурно растущей экономики вошли в обыкновение так называемые «маржинальные» займы. Идея состояла в том, что можно было купить акции компаний, внеся только 10 % их стоимости. Так сказать, покупка акций в кредит. Истинный золотой ключик для коротких по времени сделок: купить за 100 долларов акций на 1000, быстро продать их, заработав еще 50, – и оказаться с прибылью в 50 % за месяц.

Но конечно, тут была и хитрость – брокер займа мог в любую минуту потребовать свой кредит назад, и заплатить надо было в 24 часа.

А как заплатишь, если никто ничего не покупает?

На этом биржа и рухнула – а вслед за ней рухнули выдававшие кредиты банки. Вслед за ними – предприятия, чьи акции котировались на бирже. Началась повальная безработица [2]. Она росла, и росла, и росла, и остановить ее никак не удавалось. Американский кризис живо перекинулся и в Европу. В первую очередь он ударил по должникам США – и по Франции, и по Англии.

Но еще тяжелее – по Германии.

II

В общем-то, это вполне понятно. На Германии, помимо всего прочего, лежало еще и бремя репараций. Еще в конце 1928 года Густав Штреземан, глава МИДа Германии, говорил, что ситуация очень шаткая:

«Германия производит ложное впечатление изобилия, но это лишь видимость. В действительности мы пляшем на вулкане».

Это было чистой правдой: производство держалось на краткосрочных американских кредитах. Более того – поскольку очень многое из изготовленного непосредственно шло на экспорт, ослаблялись внутренние производственные связи. Это стало серьезной проблемой – в рейхстаге обсуждалась возможная дезинтеграция страны.

Переговоры с державами-победительницами об облегчении выплат дали определенные результаты. Был предложен так называемый «план Юнга» [3]. Германии делались большие уступки – убирались иностранные «наблюдатели» из Рейхсбанка, французские войска должны были быть выведены из Рейнской области на пять лет раньше оговоренного срока, суммы выплат существенно снижались, но в обстановке огромного спада производства это все было несущественно.

И реакция в Германии оказалась противоположной той, которую ожидали, – уступки вызвали не благодарность, а взрыв ярости.

Союз ветеранов «Стальной шлем» заявил следующее:

«Немецкая честь требует, чтобы никогда больше невыполнимые обещания не скреплялись подобострастной подписью».

Немецкая честь – вещь, конечно, важная, но все-таки довольно условная. А вот наличие средств к существованию – нечто более насущное. Увольнения выбросили с предприятий массу людей, которые оказались буквально без места в жизни. Конечно же, началась лихорадочная деятельность в области мелкой уличной торговли. То, чем Адольф Гитлер занимался в годы своей голодной молодости, вдруг стало уделом очень многих. Те муки «утери достойного социального положения», через которые он прошел в Вене, испытали буквально миллионы молодых людей, вдруг осознавших, что им просто некуда деться. Их гнев и ярость искали выхода – и НСДАП и ее вождь Адольф Гитлер такой выход им и предлагали.

Летом 1930 года в Германии началась избирательная кампания по выборам в рейхстаг.

От НСДАП ее вел Йозеф Геббельс – на него легли все организационные хлопоты. Конечно, общие директивы он получил от вождя партии Адольфа Гитлера, но тот обычно в детали не входил, полагаясь на «инициативу истинных борцов за дело национал-социализма».

Геббельс оказанное ему доверие оправдал.

III

Еще в 1928 году серьезная пресса НСДАП попросту игнорировала. Так, мелкая ультранационалистическая партия, да еще и локальная, с основной электоральной базой в Баварии. В 1930-м дело обстояло совершенно иначе. Предвыборные митинги национал-социалистов собирали огромное количество народа даже в Берлине, а уж по количеству организованных маршей НСДАП оставила позади всех своих конкурентов.

Обставлялось все очень красочно – знамена, оркестры, отряды СА в полувоенной форме, торжественные речи – и сильно возбужденная аудитория. В течение шести недель до выборов Гитлер на огромных многолюдных митингах выступил двадцать раз, неизменно вызывая экстатический отклик. Десятого сентября он произнес речь в берлинском «Дворце спорта» (Sportpalast) – и 16 тысяч человек аплодировали ему стоя.

В Бреслау он собрал аудиторию в 25 тысяч – да еще не все смогли попасть в гигантский зал «Jahrhunderhalle» и слушали речь через громкоговорители, установленные снаружи.

В 1930 году линия речей Адольфа Гитлера отличалась от той, которой он держался в 1928-м. Слово «евреи» произносилось редко и без всяких бурных тирад – разве что в контексте необходимого Германии «противостояния международному банковскому капиталу».

Непримиримый антисемитизм перестал быть главной темой пропаганды – вместо этого на центральное место выдвинулась идея национального единения.

В ход была пущена пара лозунгов, прекрасно дополнявших друг друга:

1. Долой парламентскую систему – гнилую, бессильную, разъединяющую людей в разные партии с конфликтующими друг с другом интересами!

2. Да здравствует национальное единство, в котором нет ни классов, ни социального положения, ни рода занятий – а есть только один, единый германский народ!

Слушателей призывали понять, что собрать эти лозунги в работающее единство может только одна партия Германии – НСДАП. Таков был призыв к нации вождя НСДАП Адольфа Гитлера – и призыв этот не остался неуслышанным. Результаты выборов 1930 года сравнивали с землетрясением. Побив все рекорды, НСДАП собрала уже не 2,6 % голосов, а 18,3 %. Ее фракция в рейхстаге возросла с 12 человек до 107. Это было истинное чудо. Геббельс в апреле 1930-го рассчитывал на 40 мест в рейхстаге, но находил такие расчеты слишком оптимистическими.

Даже за неделю до выборов он говорил, что надеется на большой успех, но никаких цифр не называл. Гитлер утверждал, что предсказывал результат в 100 мест, но говорил он это «post factum», много позднее происшедших событий.

Понятно было, что это большая победа.

Как сказал один из сотрудников Отто Штрассера, Герберт Бланк:

«…национал-социалисты открыли истинную основу социализма, ибо то, что называлось социализмом, было всего лишь его марксистской интерпретацией».

И продолжил:

«…до выборов 1930 года слово «нацист» немедленно вызывало ассоциацию с сумасшедшим домом. Теперь это уже не так».

Герберт Бланк, отнюдь не пролетарий, а человек с докторской степенью, полагал, что вот теперь наконец-то прозвучал истинный голос масс Германии.

Томас Манн тоже так думал – и его это не радовало.

IV

Для чего, в сущности, существует художник? То есть самого-то художника этот вопрос, возможно, особенно и не занимает. По распространенной одно время теории ему положено жить в башне из слоновой кости и там «творить прекрасное».

Однако если немного вдуматься и покопаться, скажем, в словарях, то окажется, что само выражение «башня из слоновой кости» – заимствование из библейской «Песни Песней»:

«Шея твоя – как столп из слоновой кости» (Песн.7:4).

Это неплохая иллюстрация того, что у художественных метафор, как правило, глубокие корни.

Так вот эта конкретная метафора – о башне из слоновой кости – с течением времени изменила значение и где-то с начала XIX века стала означать некий идеал: уход в мир творчества от всех проблем современности, сосредоточенность на исканиях, оторванных от житейской прозы.

Если бы при этом художника кормили, a его «башню из слоновой кости» как-нибудь отапливали, кто знает, может быть, молодой Адольф Гитлер и примирился бы с таким существованием?

По-видимому, все-таки нет, не примирился. Ибо истинного художника – не всегда, но очень часто, – помимо жажды творчества сжигает и еще одна неутолимая страсть – жажда признания.

В отличие от Адольфа Гитлера, живописца-неудачника, Томас Манн утолил эту жажду полностью.

В декабре 1929 года в Стокгольме ему была вручена Нобелевская премия по литературе. И при вручении ее было сказано, что он поднял современную германскую литературу на уровень, свойственный разве что Диккенсу или Толстому.

Такая оценка не обязательно его порадовала – про Диккенса он обычно не высказывался, Толстого ценил очень высоко, но себя-то Томас Манн мерил иными мерками и если брал чье-то творчество за образец, то уж скорее думал не о Толстом, а о Гёте [4].

И вот Томас Манн, вознесенный хвалой и увенчанный славой, тем не менее чувствовал себя все хуже и хуже. У него были собственные идеи о миссии, которая выпадает на долю художника, – он думал, что тому дано выразить в собственной душе еще и «бури своего века».

Осенью 1930 года у Томаса Манна появилось ощущение, что он и его век находятся в серьезном разладе. Он выступал в Берлине с лекцией [5] и говорил о крушении гуманистических идеалов XIX века, и о вытеснении их варварством, и о политиках, гипнотизирующих толпу «на манер дервишей», раз за разом повторяя одни и те же примитивные лозунги – до тех пор, пока пена бешенства не пойдет у них изо рта. Ну что сказать? Намек был прекрасно понят…

И Манна освистали.

Нет, далеко не весь зал был на стороне свистевших, и лекцию свою державшийся с большим достоинством лектор сумел дочитать до конца, и тем не менее всем было понятно, что это не случайный эпизод.

Случилось нечто немыслимое, совершенно невозможное.

V

Томас Манн в Германии 20-х годов еще до своей Нобелевской премии считался воплощением «благородного германского духа». В годы Великой войны 1914–1918 годов он написал и выпустил в свет огромную книгу «Рассуждения аполитичного» [6], на 600 страницах которой многое поведал миру, в частности, поделился мыслью, что, может быть, сейчас-то и настало время для Германии перенять эстафету у тех, кто вел вперед мировую культуру, и понести этот факел к новым высотам.

Мало кто из широкой публики был в состоянии последовать за писателем в его философских рассуждениях, но репутацию «истинного патриота» он получил, как казалось, навеки.

И когда в 1929 году на студии УФА [7] затеяли производство фильма «Голубой ангел», патриотически настроенный продюсер подмахнул контракт без всяких вопросов.

Еще бы – автором книги, по которой ставился фильм, значился писатель Манн. Однако вскоре выяснилось, что это не Томас Манн, а его старший брат Генрих. А его репутация в национально мыслящих кругах Германии была хуже некуда. Он был и левый, и человек, подозрительно склонный к французской культуре, и вообще – «воплощение богемы и отрицатель семейных ценностей».

Да и сюжет был довольно острый. Почтенный преподаватель гимназии узнает, что его ученики тайком посещают ночной портовый кабачок, «Голубой ангел», а там выступает певица Лола-Лола – воплощение греха, соблазна и порока. Он решает положить конец этому безобразию, сам идет туда, на «место преступления» – и тут-то его как гром поражает преступная страсть.

Сценарий следовал канве сюжета, и получился действительно «богемистым» – этого никто не мог отрицать. Проект, вообще говоря, шел к бесславному концу.

Но тут вмешался случай – Генрих Манн потребовал, чтобы в главной роли сняли его подружку, с чем не согласился режиссер, подыскавший на роль другую актрису. Когда ему сказали, что у нее «невыразительное лицо», он ответил, что ее лицо его мало интересует, потому что у нее на редкость выразительная попа.

Генрих Манн полагал, что он лучше знает, какая именно попа будет более выразительной, насмерть разругался с режиссером, отказался от дальнейшего участия в работе – и этим жестом, как ни странно, спас проект. Когда оказалось, что Генрих Манн не будет больше появляться на студии, продюсер подобрел и фильм был все-таки снят. В прокате он имел грандиозный успех. Все его участники немедленно стали знаменитостями.

Особенно Марлен Дитрих, актриса, сыгравшая роль Лолы-Лолы.

Вся эта полуводевильная история интересна в нескольких отношениях. Во-первых, к 1929 году Томас Манн был настолько знаменит, что продюсеру и в голову не пришло, что «писатель Манн» может быть не единственным писателем Манном. А между тем Генрих Манн одно время был очень успешным автором и с 1926 года являлся академиком Прусской академии искусств, отделения литературы.

Во-вторых, у Томаса Манна была незыблемо прочная репутация в кругах консервативных и национально настроенных. Да, ему многое не нравилось, и об убийстве Ратенау он отзывался с отвращением и говорил, что высказывание «Прекрасно, одним меньше!» не подобает людям, принадлежащим к мюнхенской профессуре [8], но делал он это в частных письмах и с мыслями такого рода на публике не появлялся.

Но раньше в этом не было и нужды. Национал-социализм был чем-то маргинальным, болезненной и гнилой аберрацией того германского духа, который Томас Манн чтил столь высоко и воплощением которого он сам и считался. Герберт Бланк говорил, что открытие национал-социализма состоит в том, что «социализм» можно «понимать не по Марксу» – есть и другие интерпретации.

Оказалось, что и понятие «германский дух» можно толковать по-разному.

Примечания

1. Уолл-стрит (англ. Wall Street) – название небольшой узкой улицы в нижней части Манхэттена в Нью-Йорке. Считается историческим центром финансового квартала города. Главная достопримечательность – Нью-Йоркская фондовая биржа. В переносном смысле так называют как саму биржу, так и весь фондовый рынок США в целом.

2. В США с течением времени безработица достигла 25 % от всей рабочей силы страны.

3. В русскоязычной литературе известен также как «план Янга» – в зависимости от произношения имени его автора, американского финансиста Оуэна Янга (Owen Young).

4. Когда в 1925 году Томас Манн обзавелся своим автомобилем – ему было тогда 50 лет, – то в дневнике отметил: «Как Гёте». Он имел в виду, что у Гёте в 50 лет появился собственный выезд с каретой.

5. 17 октября 1930 года. Лекция была как бы обращением к Германии и называлась «Deutsche Anspache» – «Германский Адрес».

6. На русском языке полностью книга не публиковалась. Есть отрывок из нее в журнале «Вестник Европы» (2008, № 24).

7. UFA, «Universum Film AG», Deutsche Film-Aktiengesellschaft – немецкая киностудия.

8. Томас Манн. Письма. М.: Наука, 1975. С. 46 (в письме Артуру Гюбшеру).

Ущербный гений

I

Одним из главных принципов внутренней организации НСДАП стал культ вождя. Еще в середине 20-х в среде национал-социалистов шли споры о том, что важнее для движения: идеология партии, вечная и незыблемая, или лидер, такой же смертный человек, как и прочие? К 1928 году споры завершились. Был принят постулат, согласно которому всего важнее были две вещи: единство партии и способность принимать быстрые решения. И то, и другое предполагало необходимость в вожде, отказ от бесконечных дебатов и принятие прагматического принципа: вождь и идеология – одно и то же и «слово вождя» прекращает дискуссии.

Никто в НСДАП не придерживался этого принципа более твердо, чем Грегор Штрассер.

И это при том, что сам к Гитлеру относился довольно критически. Он полагал, что фюрер НСДАП неспособен к серьезной организационной работе, что у него привычки художника-дилетанта.

Но это все не столь важно. А важно ощущение внутренней убежденности в правоте дела национал-социализма, чувство веры в победоносную силу движения, ну и, конечно, «преданность вождю как основа единства». Грегор Штрассер держался мысли, что новые борцы за свободу Германии должны следовать тому же «принципу верности», которому следовали древние германцы в своих великих победах над Римом.

Грегор Штрассер, обращаясь к членам НСДАП, говорил следующее:

«Друзья, поднимите вверх правую руку и воскликните со мной вместе – гордо, с готовностью к борьбе и верностью до конца: «Хайль Гитлер!» [1]

То, что для трезвого и умного Штрассера было сознательно принятым решением, для эмоционального человека вроде Рудольфа Гесса было глубоким внутренним побуждением. Гесс был предан Гитлеру до глубины души, он его буквально обожал и считал даже не гением – это было бы слишком мелко – а пророком и грядущим спасителем Германии.

То есть говоря о пророке, он именно это и имел в виду:

«Великий народный лидер подобен великому основателю религии. Его задача не в том, чтобы взвешивать «за» и «против», и не в том, чтобы слушать других и давать свободу их мнениям. Нет, у него одна задача – внушать массам глубокую, неистовую веру».

Геббельс, говоря о Гитлере, и вовсе использовал почти мистические термины – он считал, что в нем воплотились мечты народа, несущие веру и надежду. В общем, понятно, что при таких условиях «идея партии» и «личность ее вождя» слились воедино.

Когда в 1927 году Гитлер принял решение снять с поста гауляйтера Тюрингии за «несогласие с фюрером», а потом и вовсе выгнать его из партии, Грегор Штрассер настоял на том, что это решение должно быть письменно поддержано всем руководством НСДАП.

И тем не менее Гитлер во всех практических вопросах ведения дел НСДАП сам действовал очень мало. Скажем, финансами партии заведовал казначей партии Франц Шварц, и ему в принципе предоставлялась свобода вести дела так, как он находил нужным. Даже пропаганда оставалась в руках Грегора Штрассера и Йозефа Геббельса, Гитлер ограничивался тем, что давал им общие директивы. Что интересно – он избегал вмешиваться в споры в его окружении и позволял соратникам большую свободу действий – лишь бы были верны.

Существенным было только одно – завоевание власти.

II

Вплоть до успеха НСДАП на выборах 1930 года серьезная пресса Гитлера либо не замечала, либо писала о нем пренебрежительно. Тем не менее стоит привести цитату из «Франкфуртер Цайтунг», крупной газеты либерального направления:

«У Гитлера нет размышлений. Но есть маниакальная идея, атавистический порыв, который устраняет сложную реальность и заменяет ее яростью. Естественно, Гитлер – опасный дурак. Но если спросить себя, каким образом сын австрийского таможенника попал на то место, где он находится, то надо признать, что вернулся дух времен варварских вторжений германцев в Римскую империю».

Дальше газета добавляет, что в нем [Гитлере] «есть демон». Сказано это пренебрежительно, но журналист «Франкфуртер Цайтунг», наверное, сам не подозревал, насколько он прав. Национал-социализм благодаря Гитлеру проникал в такие слои общества, где вроде бы у него особых шансов на успех не имелось. В ноябре 1928-го Гитлер был восторженно встречен студентами Мюнхенского университета – на митинг собралось около двух с половиной тысяч человек.

Перед его выступлением приветственное слово произнес только что назначенный Бальдур фон Ширах, рейхсфюрер Национал-социалистического германского союза студентов. Ему исполнился только 21 год, он был родом из Веймара, который был, можно сказать, столицей классической культуры Германии.

В 1924 году после окончания гимназии Ширах отправился в Мюнхен изучать историю искусств и германистику, но уже в 1925-м нашел другой предмет, который захватил его целиком. Это был национал-социализм, и человек, олицетворявший движение, – Адольд Гитлер. Бальдур фон Ширах вступил в НСДАП, а потом и в СА. Он написал поэму, посвященную своему кумиру, – и получил от него в дар подписанную фотографию.

Бальдур фон Ширах развил такую энергию, что доля нацистов в студенческих организациях в некоторых университетах возросла до 32 % – например, в Эрлангене [2]. Это, в общем, не случайные цифры. Сильнее всего Гитлер влиял именно на образованную молодежь. Люди вроде Бальдура фон Шираха сами не застали Великой войны 1914–1918 годов.

Но боль унижения Германии они ощущали очень остро.

III

Почему, собственно, их патриотический порыв замкнулся именно на Гитлере? Если мы хотим это понять, то нам есть смысл послушать людей, входивших в самом конце 20-х годов в его близкое окружение.

Одним из них был Франц Пфеффер фон Заломон.

Он был человек из хорошей дворянской семьи, не чета какому-то австрийцу-ефрейтору. И в университете поучился, и не в каком-нибудь, а в Гейдельбергском, и после университета поступил на государственную службу, а когда началась война – стал офицером и служил сперва в Генштабе, а потом – на Западном фронте, командиром батальона. После поражения создал собственный вольный отряд, который так по его имени и назывался – «Пфеффер». И повоевал – и с коммунистами в Руре, и в Прибалтике, и в Верхней Силезии, против поляков, и в Литве. Карьеру ему сломало участие в капповском путче – из рейхсвера его уволили. В 1925 году он вступил в НСДАП и очень скоро стал гауляйтером Вестфалии, и занимался не только партийными делами, но и СА. В 1926-м Гитлер и вовсе назначил его главой СА. И он руководил всей организацией – до тех пор, пока не начались трения между СА и СС и Гитлер его не уволил.

Так вот Пфеффер не только подчинился Гитлеру, но и говорил, что тот способен наполнить сердца миллионов убежденностью и что только его воля и сила характера могут гарантировать победу национал-социализма.

Пфеффер считал, что у Гитлера, этого «солдата с цыганской кровью» – комплимент крайне сомнительный в свете расовой программы НСДАП – есть шестое чувство в политике, и он неизменно принимает единственно верное решение, и что это поистине сверхъестественный дар.

Правда, даже и у столь восторженного почитателя, такого как Франц Пфеффер, имелись сомнения. Он думал, что это «гений, такой, какой может появиться разве что раз в тысячу лет», но у него есть своя темная сторона. Пфеффер приписывал ее низкому происхождению Гитлера, отсутствию у него хоть сколько-нибудь приличного образования и привычкам к лени и беспорядочности, свойственным художнику богемного толка.

Похожие мысли были и у Грегора Штрассера. Он считал, что у Гитлера есть истинно пророческий дар к предвидению политической ситуации и потрясающие способности к управлению настроением масс, и что у него есть решимость действовать перед лицом, казалось бы, непреодолимых трудностей, но это все достигается инстинктом и интуицией, а не систематической работой.

Можно привести и еще одно мнение, высказанное Отто Вагенером, начальником штаба СА в 1929 году. Он был буквально влюблен в Гитлера, смотрел на него снизу вверх, как на некоего полубога, и вместе с тем Вагенер был озадачен. Он полагал, что в Гитлере есть «азиатская страсть к разрушению» и что его периодические вспышки ярости – это не гений, а ненависть, и рождена она глубоким чувством неполноценности, и что «это не германский героизм, а жажда мести, достойная гунна» [3]. При всем глубочайшем восхищении Гитлером Отто Вагенер видел в нем «нечто чужое».

Может быть, даже лучше сказать – нечто потустороннее?

IV

Адольф Гитлер культивировал отчужденность. Его мало кто видел вообще. A встречался он, как правило, только с ближайшими сотрудниками и даже для таких людей, как Франц Пфеффер, был фигурой отдаленной. Очень и очень немногие могли обратиться к нему, используя обращение «Du», эквивалент русского «ты». Обращение «мой фюрер» еще не полностью прижилось, близкие сотрудники обычно за глаза называли Гитлера «Der Chef» – «шеф», «хозяин».

Ханфштенгль настоял на праве обращаться к шефу обычным образом – господин Гитлер, но это позволялось только ему, да разве еще «придворному фотографу» Генриху Гоффману.

Гитлер – по-видимому, совершенно сознательно – дублировал многие функции своих подчиненных и устраивал так, что их зоны ответственности пересекались. Ссоры были неизбежны – а арбитром мог быть только он. Никто никогда из его антуража не знал всех планов хозяина – всей полнотой информации владел только он.

Никаких формально созданных комитетов не существовало – фюрер не хотел быть связанным никакими рекомендациями, важные решения принадлежали только ему одному.

Грегор Штрассер говорил, что при разговоре один на один Гитлер был в состоянии подавить любого человека – и не логикой аргументов, а просто напором и силой личности. У самого Штрассера, положим, хватило бы характера выстоять любой напор, но он был уверен, что Гитлер способен находить уникальный баланс между незыблемостью цели и гибкостью в поиске путей ее достижения.

Так что он с шефом не спорил. Хотя и считал, что его страсть к секретности – просто результат недоверия к людям и суетного желания казаться всеведущим. Штрассер вообще полагал, что Гитлер живет без всяких связей с другими людьми и что вообще в Адольфе Гитлере есть нечто странное:

«Он не пьет, не курит, ест только овощи и не трогает женщин – ну и как вообще он может понимать что-то человеческое?»

А еще Штрассер не одобрял рабочий стиль Адольфа Гитлера.

Фюрер никогда и ничего не делал систематически, все было подчинено порывам вдохновения. У него не было понятного расписания. В новом здании главного штаба НСДАП, называвшемся Коричневый дом, у Гитлера была огромная рабочая комната. В ней на стене висел портрет Фридриха Великого, в углу был установлен грандиозный бюст Бенито Муссолини, курить в рабочей комнате фюрера было запрещено, но сам он там почти не показывался.

Регулярных рабочих часов не существовало. Важные встречи срывались. Путци Ханфштенгль должен был ловить фюрера на лету, если хотел быть уверенным, что интервью с иностранными журналистами все-таки состоится. И тем не менее – система работала. Сотрудники Гитлера с готовностью принимали его экстравагантный стиль руководства, и что интересно – он нуждался именно в людях, способных претворить его «директивы» в жизнь. Идеология принадлежала ему – практические пути ее осуществления искали другие.

В каком-то смысле Гитлер был магом, нуждавшимся в волшебной палочке. Взмах палочкой был его делом. Превращение заклинания в реальность – делом его окружения. Это, конечно, было странным устройством дел.

Но оно не шло ни в какое сравнение со странностями в его личной жизни.

V

Женщины всегда слетаются на огонек славы – и Адольф Гитлер не был в этом смысле исключением. Вокруг него вился целый рой красавиц, и он, несомненно, любил их общество.

Даже произносил комплименты – как говорили потом, крайне неуклюжие.

Он совершенно не знал, как вести себя в обществе, и в своей простодушной манере мог запросто назвать аристократическую даму «графинюшкой». Светские промахи ему охотно прощали, но дело было в том, что Адольф Гитлер в общении со своими обожательницами никогда не шел дальше комплиментов.

B отличие от Муссолини, Гитлер никогда не показывался на публике ни в каком костюме, который был бы хоть сколько-нибудь неформальным. И избегал любого физического контакта – не только с женщинами, но и с кем-либо. Вместе с тем время от времени производил какие-то странные попытки к «порыву любви» – однажды, например, бросился на колени перед женой Путци Ханфштенгля. Был случай, когда он «сделал заход» в сторону Генриетты Гоффман, дочери своего фотографа.

Все это ни к чему не вело – главным образом, из-за недостатка настойчивости.

После первоначального нелепого порыва страсти никаких дальнейших действий не следовало. И если в случае с вполне замужней Хелен Ханфштенгль это понятно, то за Генриеттой Гоффман вполне можно было бы и поухаживать, и наверное, не без успеха. Но нет, ничего подобного Гитлер не предпринял, так что Генриетта благополучно вышла замуж за Бальдура фон Шираха.

Но вот отношения Адольфа Гитлера с его племянницей Гели Раубаль явно пошли по другому пути. Собственно, ничего определенного об этих отношениях сказать нельзя. Известно только, что была она девушкой славной, веселой и – теоретически – помогала матери в ведении домашнего хозяйства «дяди Адольфа».

Он был к ней явно привязан и осыпал всевозможными подарками. Любящий дядюшка возил ее с собой и в театры, и в модные рестораны, и на пикники, время от времени устраиваемые кем-нибудь из меценатов НСДАП. Гитлер оплачивал ее уроки пения, не сетовал на плохую учебу – она как бы училась в Мюнхенском университете, тоже чисто теоретически, а когда узнал о ее романе с Эмилем Морисом, своим шофером и телохранителем, впал в такую ярость, что Морис был уверен, что его сейчас пристрелят. Но обошлось – Гитлер его просто уволил.

А потом Гели Раубаль умерла. Согласно официальной версии, 18 сентября 1931 года она покончила с собой, застрелившись в квартире своего дяди Адольфа Гитлера, выстрелив в себя из его пистолета. Вроде бы после ссоры с ним. Но обстоятельства этого самоубийства – если это было самоубийство – неизвестны до сих пор.

Полицейское расследование проводилось с явным пристрастием и с желанием поскорее закрыть дело, а сочные подробности извращенных отношений между дядей Адольфом и его племянницей Гели базируются на двух источниках, и оба они крайне недостоверны.

Источник номер один – Отто Штрассер.

Он рассказывает и о порнографических рисунках Гитлера, моделью для которых послужила Гели, и о том, что рисунки эти «пришлось выкупить у неизвестного шантажиста», и о том, что именно делали дядя с племянницей, оставаясь вдвоем. Беда только в том, что все подробности в рассказах Отто Штрассера известны только со слов самого Отто Штрассера. А он, надо сказать, был умелым пропагандистом и к 1931 году Гитлера глубоко ненавидел – тот исключил его из НСДАП.

Источник номер два – сама Гели Раубель.

Она говорила своим знакомым, что ее дядя – истинный монстр и что они «представить себе не могут, что он от нее требует». Что и говорить – в сочетании с «показаниями» Отто Штрассера это производит впечатление. Но если поглядеть на слова Гели, так сказать, в чистом виде, то «непредставимые злодейства» ее дяди могут означать что угодно – вплоть до запрета выезжать в город без сопровождения.

Чтобы с этим покончить, можно добавить, что потом, уже после окончания Второй мировой войны, мать Гели Ангела Раубаль сказала американским следователям, что у ее дочери был дружок-скрипач, живший в Австрии, в ее родном городе Линце, за которого она собиралась выйти замуж. А дядя Адольф запретил ей об этом и думать. Опять никаких особых кошмаров тут вроде бы не всплывает… Хотя в 1945 году Ангелу Раубаль допрашивали американцы.

И у нее были веские причины изобразить своего брата чудовищем.

VI

В ходе бесконечных дискуссий о роли личности в истории так никто ни к какому окончательному выводу не пришел. Понятно, что великие исторические события движутся как великие реки и зависят не от брошенного тут или там камешка, а от общей суммы выпадающих осадков и от общего рельефа местности. В качестве примера исторических событий, зависевших от совершенно внеличностных факторов, можно привести пример Французской революции.

По-видимому, можно твердо сказать, что революция была неизбежна и что вероятность ее перехода в военную диктатуру была очень высока. С другой стороны, понятно, что без Наполеона французская армия на Немане никогда бы не оказалась и на Москву бы не пошла. И в свете этих рассуждений хочется иногда представить себе, что Адольф Гитлер после смерти Гели Раубаль так и не оправился бы.

Потому что случившееся стало для него страшным ударом.

Его не было в Мюнхене, когда она умерла, – Гитлер со всей своей свитой выехал в Нюрнберг по партийным делам. Весть о смерти племянницы застала его на полпути, в придорожной гостинице, и обратно в Мюнхен его автомобиль мчался так, что был остановлен полицией за превышение всех возможных пределов скорости.

Говорили, что он, узнав подробности дела, был близок к самоубийству.

На какое-то время Гитлер потерял интерес не то что к политике, а к жизни вообще и говорил, что все для него кончено, чем очень напугал своих соратников.

Он полностью ушел в себя, скрылся в загородном доме на озере, принадлежавшем его издателю Адольфу Мюллеру, но потом все-таки справился с собой. Через несколько дней после похорон Гели в Вене на так называемом Центральном кладбище Гитлер выехал в Гамбург.

И произнес там громовую речь – и опять люди из его окружения говорили, что шеф «овладевает массами», буквально доходя до исступления и теряя по паре килограммов веса за каждое выступление. Многие в принципе согласились бы с Грегором Штрассером: вождь НСДАП, Адольф Гитлер, ущербный гений, обладает удивительной способностью выплескивать свою сексуальную энергию в толпу.

Доводя ее при этом до экстаза.

Примечания

1. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 294.

2. Университет Эрлангена – Нюрнберга (или Эрлангенский университет, Университет имени Фридриха – Александра в Эрлангене и Нюрнберге, нем. Friedrich-Alexander-Universität Erlangen-Nürnberg) – университет в Германии. Был основан герцогом Фридрихом Бранденбург-Байройтским в 1742 году в Байройте, в 1743 году переведен в город Эрланген.

3. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 341.

Заговор правых

I

К началу 1930 года в Германии началось что-то вроде войны между СА и Рот Фронтом [1] – военизированной организацией компартии, по функциям и устройству очень похожей на СА. Обстановка, что называется, благоприятствовала – огромное множество безработных поставляло бойцов обеим сторонам, и той и этой.

От уличных банд эти «партийные армии» отличались куда лучшей внутренней дисциплиной, вплоть до ношения как бы военной формы и присвоения вожакам как бы офицерских званий. В частности, в СА имелось звание штурмфюрер (нем. Sturmführer) – оно примерно соответствовало первому офицерскому чину, что-то вроде лейтенанта.

Так вот, 14 января 1930 года на штурмфюрера СА Хорста Весселя прямо в дверях его квартиры было совершено нападение. Он получил огнестрельное ранение в голову, a 23 февраля умер от заражения крови.

Хорст Вессель родился в 1907 году, то есть в момент смерти едва достиг 23 лет. Он был сыном почтенного пастора, доктора теологии, окончил гимназию и поучился какое-то время юриспруденции, но кризис в Германии заставил его взяться за более прозаические дела.

Он работал таксистом, подсобным рабочим на стройке, в общем, что называется, приобщился к жизни простого народа. В НСДАП он вступил еще в 1926 году, то есть 17 лет от роду, но жизнь его сильно радикализировала, и теперь удовлетворить его могла только активная деятельность в отрядах СА.

Он там быстро выдвинулся – образование давало определенные преимущества.

В 1929 году Хорст Вессель получил свое офицерское звание, и в том же году было опубликовано его стихотворение «Die Fahne hoch» – «Знамена вверх!» Публикация состоялась в газете «Der Angriff» – «Атака», издававшейся в Берлине.

А возглавлял ее видный член НСДАП Йозеф Геббельс.

И когда компартия Германии «гневно отвергла все инсинуации, связанные с якобы имевшим место политическим убийством», он увидел в этом замечательную возможность для пропагандистской атаки.

Очень уж неуклюжие объяснения КПГ предлагала публике: утверждалось, что дело все было в споре из-за квартплаты между хозяйкой квартиры, где Хорст Вессель жил со своей подругой, и этой самой подругой, Эрной Йенике. Всячески педалировался тот факт, что Эрна Йенике была проституткой – и не говорилось ни слова о том, что хозяйка квартиры была вдовой члена КПГ и жаловаться на жиличку пришла не в полицию, а в местную ячейку компартии. Там не хотели заниматься делом о квартплате – пока не услышали имя Хорста Весселя. Его решили убить, а в качестве прикрытия пустить слух, что все дело было в разборке между сутенерами.

Йозеф Геббельс решил все это переиграть.

II

Он с молодости интересовался театром и даже докторскую диссертацию писал на эту тему. Диссертация называлась «Вильгельм фон Шютц как драматург. К вопросу об истории драмы романтической школы». В начале 20-х годов его попытки стать драматургом оказались неудачными, но сейчас, в 1931-м, он увидел шанс поставить замечательный спектакль.

Уже через три дня после случившегося покушения Геббельс посетил матушку героя, «безутешную вдову пастора Весселя», а потом и самого Хорста, борющегося со смертью. Пуля, выпущенная из старого револьвера, не смогла пробить ему голову, но разворотила лицо, и вытащить ее не сумели. Геббельс отметил в своем дневнике, что глаза Хорста Весселя были полны слез, но он бормотал, что «надо держаться» и что он «счастлив».

В «Дер Ангриф» появилась статья с призывом «сокрушить убийц и стереть их в пыль», а в дневник были занесены другие, уже чисто деловые замечания. Из разговора с вдовой Вессель Геббельс узнал, что подругой Хорста была бывшая проститутка, «спасенная им из бездны порока», и несостоявшийся драматург Йозеф Геббельс уловил тут потенциал для пьесы в духе любимого им Достоевского:

«Совершенно как в романе: идиот, шлюха, рабочий из хорошей семьи, вечные муки совести» – решительно все, что нужно для создания образа юноши-поэта, мечтателя и идеалиста [2].

Что и было сделано. Когда 23 февраля 1930 года Хорст Вессель умер, Геббельс при согласовании с лидером фракции НСДАП в рейхстаге объявил, что все члены партии будут носить траур по павшему герою вплоть до 12 марта. Для них отменяются все увеселения, ибо его жизнь и смерть должны стать уроком для всей германской молодежи, а память о нем будет увековечена: часть СА, которой он командовал, будет названа именем Хорста Весселя.

Похороны состоялись при небывалом стечении народа, гроб был покрыт знаменем со свастикой, оркестры исполняли марш «Был у меня товарищ» [3], а Геббельс произнес речь, ставшую спектаклем под открытым небом.

Он восклицал с трибуны: «Хорст Вессель!» – и стройные ряды штурмовиков СА единым могучим хором отвечали: «Здесь!»

А Геббельс продолжал:

«…да, это так. Когда СА соберутся на великий смотр, и начнут перекличку, и каждый будет вызван фюрером – тогда прозвучит и твое имя, Хорст Вессель, и твои товарищи ответят за тебя: «Здесь!» Ибо там, где Германия, – там будешь и ты…»

И еще Геббельс сказал, что песню на стихи, написанные Хорстом Весселем, через 10 лет будут петь дети в школах, рабочие на фабриках, солдаты, марширующие в строю.

Ну тут он ошибся – это случилось уже через три года.

III

Канцлер Брюнинг получил свой пост в конце марта 1930 года – и в придачу к нему еще и ужасный кризис в экономике и совершенно неуправляемый рейхстаг. При вступлении в должность он заявил, что будет добиваться отмены платежей по душащим Германию репарациям, но это закрывало дорогу к займам из-за рубежа, которые и так-то было невероятно трудно получить. И в итоге у него оставался выбор: или снова начать печатать необеспеченные марки, или ввести в стране режим строгой экономии.

Он выбрал экономию – и буквально за пару месяцев стал самым непопулярным канцлером из всех, кто только был в недолгой истории Веймарской республики.

Стать самым непопулярным рейхсканцлером, право же, было нелегко – уж больно широк был выбор. Примерно дюжина политиков, тасуемых, как карты в колоде, раз за разом пытались организовать правительственное большинство в рейхстаге, и раз за разом оказывалось, что все их усилия тщетны.

Правительства в Рейхе в послевоенный период менялись часто – за короткий период между 1919 и 1930 годами их сменилось ровно двадцать, и жизни их были недолговечны, как у бабочек.

Но, пожалуй, одному только Брюнингу пришлось иметь дело с рейхстагом, в котором имелось так называемое «негативное большинство». Оно состояло из таких взаимно отрицавших друг друга сил, как крайне левые коммунисты и крайне правые национал-социалисты. Геббельс после выборов 1930 года говорил, что «мы придем в рейхстаг, как волки входят в овчарню», – и надо полагать, что Тельман и его соратники по Коммунистической партии Германии думали примерно в том же направлении [4].

И мало было Брюнингу, «честному пастырю своих овец», этих двух волков, так еще и «овцы» отказывались ему повиноваться. Он держался за счет поддержки своей партии католиков, так называемой Центральной, и на том, что его терпели социал-демократы. Но для рабочей партии терпеть канцлера, урезающего пособия в условиях все возрастающей безработицы, было все труднее и труднее.

Брюнингу приходилось то и дело обращаться к правлению президентскими декретами чрезвычайного положения согласно «статье 48» германской Конституции.

Канцлер, собственно, не имел поддержки в рейхстаге и в политическом смысле буквально висел на волоске – он полностью зависел от доброй воли рейхспрезидента. А тут еще и выборы подоспели – полномочия действующего рейхспрезидента, престарелого фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга, избранного в 1925-м, должны были истечь 5 мая 1932 года.

Брюнингу не хотелось раскачивать лодку в такое неспокойное время. И ему пришла в голову мысль – а почему бы не утвердить новый срок президентства без выборов, а просто волей рейхстага? Конституционные поправки, правда, можно было провести только при наличии двух третей голосов в парламенте.

И рейхсканцлер начал проводить консультации с лидерами фракций.

IV

Вождь НСДАП Адольф Гитлер сообщил канцлеру Брюнингу, что он готов поддержать продление полномочий фельдмаршала в качестве президента, но только при одном непременном условии – Гинденбург немедленно уволит самого Брюнинга и назначит новые выборы в рейхстаг.

Фельдмаршал отказался сразу и наотрез – он усмотрел в этом шантаж.

Теперь президентские выборы стали неизбежны, и тут в НСДАП случилась заминка. Лидер партии Адольф Гитлер упорно не давал согласия на выставление своей кандидатуры на пост президента.

Геббельс был просто в отчаянии. Он, собственно, понимал, что выбор между национальным героем, победителем при Танненберге, и бывшим ефрейтором может быть только один и что Гинденбург победит вне всяких сомнений.

Но для Гитлера было очень важно хотя бы «показаться на ринге» – и вот этого-то Геббельс никак не мог ему внушить. Сомнения и колебания окончились только в конце февраля 1932 года – началась бешеная предвыборная кампания.

Единственной проблемой – чисто технической – было отсутствие у Гитлера германского гражданства. Она была устранена тоже чисто техническими средствами – Адольф Гитлер получил назначение на пост советника при совете культуры в Брауншвейге, а совет сразу назначил нового советника своим представителем в Берлине. Статус государственного служащего автоматически сделал Гитлера гражданином Рейха.

Устроил это сторонник Гитлера Вильгельм Фрик, министр внутренних дел Тюрингии.

Пропагандистская машина НСДАП, организованная Геббельсом, начала творить чудеса. Германию захлестнула волна парадов, митингов и манифестаций. Гитлер за 11 дней произнес речи в 12 городах, каждый раз собирая огромные толпы народа. На митинг в Бреслау он опоздал на четыре часа, но люди не разошлись.

«Фёлькишер Беобахтер» утверждала, что фюрер непосредственно обратился к 500 тысячам немцев. Преувеличение, конечно. Но как любил говорить Геббельс:

«Мы добиваемся не правды, а эффекта».

Первый тур выборов не дал результата. Гинденбург получил 49 % голосов, Гитлер – 30 %, Тельман – 13 %, и далеко позади остался кандидат от правой Националистической партии, собравший всего 7 %. Для второго тура Геббельс придумал новое средство – был взят в аренду самолет, на котором Гитлер в течение недели облетел всю страну.

В газетах партии это было подано под лозунгом: «Фюрер над Германией».

Второй тур президентских выборов дал 53 % голосов Гинденбургу, 37 % – Гитлеру и 10 % – Тельману. Старый фельдмаршал перевалил 50 %-ный барьер и оказался избранным, но и Адольф Гитлер теперь перестал быть «лунатиком из Мюнхена». Его призыв пронесся над всей Германией.

И добрая треть страны отозвалась на услышанный зов…

V

13 мая 1932 года Геббельс записал в своих заметках:

«Получили извещение от генерала Шлейхера. Кризис продолжает развиваться по намеченному плану» [5].

Это лаконичное предложение, конечно, нуждается в комментариях. Возникают естественные вопросы – кто такой этот генерал Шлейхер и о каком планируемом кризисе говорит Йозеф Геббельс?

Ну, с первым вопросом все понятно – генерал Курт фон Шлейхер был влиятельным военным, служил помощником военного министра Рейха, генерала Грёнера, и мечтал спихнуть своего шефа и самому занять его пост. Собственно, мечты генерала шли куда дальше – он думал создать в Германии режим военного государства (Wehrstaat), при котором армия начала бы серьезные реформы по перевооружению страны.

А что до «планируемого кризиса», то тут дело обстояло так: у Шлейхера имелись хорошие связи в окружении Гинденбурга. И он надеялся провести следующую политическую комбинацию: сначала добиться отставки своего прямого начальника генерала Грёнера, потом вынудить уйти канцлера Брюнинга, поставив на его место своего друга фон Папена – и править из-за его спины в качестве «сильного человека режима». У Шлейхера имелась и поддержка со стороны правой Национальной народной партии Германии. Она не слишком-то хорошо выступила на выборах. Но ситуация в стране накалялась все больше, и была надежда создать так называмую «правую коалицию».

Таким образом, можно было надеяться отстранить социал-демократов – мысль, близкая и самому Гинденбургу.

В общем, генералу фон Шлейхеру была предоставлена достаточная свобода действий.

Предварительно он счел нужным договориться с руководством НСДАП – ему была нужна поддержка партии. И она была обещана, но, конечно, с рядом оговорок. Герман Геринг, склонный к юмору, говорил, что любой канцлер, положившийся на господина фон Шлейхера, должен ожидать получить торпеду в борт своего политического корабля.

Ибо Шлейхер скорее адмирал, чем генерал, чей военный гений заключается в произведении из-под воды «выстрела, нацеленного в друга».

Но поскольку отставка Брюнинга была и целью НСДАП, интрига генерала была на пользу дела. В итоге все действительно пошло по плану – и Брюнинг ушел, и были назначены новые выборы в рейхстаг.

A пока новым канцлером был назначен Франц фон Папен.

VI

Предполагалось, что он возглавит «правительство экспертов», независимое от партий рейхстага, и человек он был для такого дела очень подходящий, что называется – на все руки. Католик, из древнего дворянского рода, по жене связанный и с крупными промышленниками, Франц фон Папен до Первой мировой войны был офицером Генштаба и вплоть до 1915 года занимал должность военного атташе Германии в США.

Потом воевал на Западном фронте, но вообще-то начальство считало возможным поручать ему разного рода деликатные миссии, где-то на стыке войны, разведки и дипломатии. Он был занят, например, в сложном деле поставок оружия повстанцам в Ирландию, а потом и вовсе оказлся на Ближнем Востоке, да еще и в чине майора турецкой армии.

В этом качестве он воевал до самого конца войны, а в 1918-м вернулся в Германию и занялся политикой. И целых 11 лет – с 1921 по 1932 год – был депутатом прусского ландтага от католической партии Центра. Правда, примыкал к ее правому крылу и вполне мог сотрудничать с Национальной партией Германии – туда входили люди, которые думали так же, как и он.

Через неделю после вступления в должность фон Папен в первый раз встретился с Гитлером – и тот ему не понравился. И больше всего не понравился даже не своим довольно нелепым костюмом и не «манерами мелкого лавочника», а фанатической настойчивостью.

И еще тем, что сказал рейхсканцлеру, что рассматривает его кабинет как временную меру, потому что по-настоящему пост главы правительства должен принадлежать ему, Адольфу Гитлеру. Пять дней спустя рейхстаг был распущен, и новые выборы были назначены на самый поздний срок, какой только позволяла Конституция, – на 31 июля 1932 года.

Тем временем Шлейхер выполнил условие, которое ему было поставлено НСДАП в обмен на поддержку, – с деятельности СА был снят запрет, введенный после отчаянных уличных драк с коммунистами. Гинденбург тогда президентским указом запретил деятельность полувоенных партийных организаций, а теперь, после назначения фон Папена, было решено, что «ситуация нормализовалась».

Пожалуй, это все-таки было некоторым преувеличением.

За одну только вторую половину июня 1932 года в Германии случилось 17 политических убийств, а в июле цифра возросла до 86 [6].

Собственно, это не было сюрпризом – идея Шлейхера заключалась в том, чтобы в борьбе с насилием отстранить от власти социал-демократическое правительство Пруссии. Пруссия была самым большим из входящих в Рейх государств и имела огромное значение. И когда там начались кровавые побоища между СА и Рот Фронтом, это было использовано. Правительство Пруссии, контролируемое социал-демократами, было отстранено от власти, и управление передано центру в лице назначенного Берлином рейхскомиссара.

Им был «назначен» тот же фон Папен – в придачу к его уже имеющейся должности рейхсканцлера. Таким образом, правящий триумвират – Гинденбург, Шлейхер и фон Папен – получил крупные козыри, социал-демократы и в самом деле отстранялись от властных полномочий.

Вот в такой обстановке июльские выборы в рейхстаг и прошли.

VII

Результаты – с точки зрения Йозефа Геббельса – были несколько разочаровывающими. Национал-социалисты завоевали 37,4 % от всех поданных голосов и получили 230 мест в рейхстаге – то есть стали самой большой партийной фракцией в общегерманском парламенте.

Никакой доминирующей позиции это не давало, но все-таки можно было и поторговаться.

И Адольф Гитлер по заведенному им обычаю сразу начал переговоры со Шлейхером с максимальных требований – пост министра образования для Геббельса, пост министра авиации для Геринга и пост министра внутренних дел для Вильгельма Фрика, которому он был обязан получением гражданства Рейха.

Ну и наконец – пост рейхсканцлера для него самого, Адольфа Гитлера.

Интересно, что Шлейхер, в общем, согласился на все. Этому может быть два объяснения.

Первое состоит в том, что у него была уверенность – за ним, уже назначенным военным министром, стоит рейхсвер и он сможет контролировать НСДАП и ее буйного лидера.

Второе – в том, что он уже надумал пустить свою «торпеду», о которой говорил Геринг, и использовал свое влияние на Гинденбурга совсем не так, как надеялись национал-социалисты.

Потому что Гинденбург в формировании «кабинета по лекалам Адольфа Гитлера» категорически отказал. А когда ему предложили идею правящей коалиции Национальной партии Германии с НСДАП, с кабинетом с Гитлером во главе, сказал, что это будет слишком тонкой шуткой – сделать богемского ефрейтора [7] германским канцлером.

13 августа 1932 года Франц фон Папен встретился с Гитлером в надежде все-таки достигнуть соглашения с НСДАП. Он предложил партии целый ряд министерских постов, а самому Гитлеру – должность вице-канцлера. Папен даже предположил, что позднее, когда рейхспрезидент Гинденбург получше узнает лидера НСДАП Адольфа Гитлера, он, может быть, сам предложит ему канцлерство.

Гитлер немедленно отказался.

Он сказал, что ему, вождю самой большой партийной фракции в рейхстаге, просто не подобает играть роль второй скрипки в оркестре.

Не помогла и личная встреча Гитлера с Гинденбургом. Президент еще раз предложил НСДАП широкое участие в кабинете Папена, включая пост вице-канцлера для лидера партии, – и опять получил отказ. Гитлер требовал «полноты правительственной власти для себя и для своей партии».

Тогда Гинденбург сказал, что не может отдать правительство в руки одной партии, особенно такой, которая показала себя столь нетерпимой к мнениям своих оппонентов. И что не может рисковать, потому что отвечает за судьбу страны. И добавил:

«…перед Богом, перед Отечеством и перед своей совестью».

«Технический кабинет» [8] Франца фон Папена остался у власти.

Примечания

1. Союз красных фронтовиков (СКФ, Рот Фронт, нем. Roter Frontkämpferbund) – полувоенное боевое подразделение КПГ в Веймарской республике.

2. Цитируется по книге «Goebbels», by Ralf Georg Reuth, изданной в английском переводе by Harcourt, Inc. A Harvest Book, 1993, New York/London, page 111.

3. Der gute Kamerad (нем. «Хороший товарищ») – немецкий военный похоронный марш, также известный по первой строке «ich hatt’ einen Kameraden» (нем. «Был у меня один товарищ»). Стихи сочинил немецкий поэт Людвиг Уланд в 1809 году, позже, в 1825 году композитор Фридрих Зильхер написал к ним музыку. Исполняется на похоронах павших солдат.

4. Эрнст Тельман – с 1924 года председатель ЦК Компартии Германии. В 1925 году избран депутатом рейхстага. В частности, руководил полувоенным крылом КПГ – организацией Рот Фронт, эквивалентом СА.

5. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 366.

6. Ibid. P. 368.

7. Источник выражения «богемский ефрейтор» в англоязычной литературе неясен. Поэтому были наведены справки в литературе на немецком.

Г-жа Элла Грайфер, переводчик и германист, сообщила автору этой книги следующее:

«Wolfram Pyta – Вольфрам Пита – историк, написавший книгу о Гинденбурге, в интервью газете «Вельт» в 2008 году сказал, что источник – генерал Курт фон Хаммельштайн-Экворд. Якобы за пару дней до 30 января Гинденбург ему говорил, что никогда не назначит «австрийского ефрейтора» военным министром или рейхсканцлером. Историк считает, что Гинденбург просто поставил генерала на место. A на самом деле уже в 1931 году обдумывал возможность назначения Гитлера, поскольку у нацистов был в парламенте слишком большой вес, а править против рейхстага канцлеру было трудно, как показали Брюнинг и Папен».

8. Ввиду того, что в правительстве фон Папена было много аристократов с хорошим пониманием дела, но без всякого политического опыта, его кабинет именовали еще и «кабинетом баронов».

Канцлер на договоре

I

Избирательные плакаты всех партий, участвовавших в выборах 1932 года, непременно изображали полунагого гиганта, который мощным кулаком что-нибудь разносил в щепки. Что именно разносилось, зависело, так сказать, от «партийной ориентации». Скажем, в случае НСДАП громил нечто отвратительное, под названием «международные финансы». В случае социал-демократов гигант, предположительно олицетворяющий рабочий класс Германии, отодвигал локтем в сторону две жалкие фигурки – они, в свою очередь, представляли нацистов и коммунистов. Получалось неубедительно – картинке как-то не хватало подлинного динамизма, она явно копировала стиль противника.

В том же духе были плакаты партии Центра – там германский рабочий, гигант с закатанными рукавами, выволакивал из здания рейхстага и коммунистов, и национал-социалистов.

Действительность, надо сказать, выглядела прямо противоположной. На выборах преуспевали как раз крайние партии, точно отражавшие настроения своего электората. Они полагались, кстати, не столько на избирательные бюллетени, сколько на силу. Иллюстрацией мог бы послужить случай, произошедший 9 августа 1932 года, – правительство фон Папена издало декрет, согласно которому политическое убийство каралось смертной казнью.

Декрет был направлен главным образом против Рот Фронта.

Его вооруженные отряды сделали припортовые рабочие кварталы Гамбурга «территорией Коммунистической партии Германии» – туда без особой надобности не рисковала сунуться даже полиция. Но в Верхней Силезии дело обстояло не так, и когда там штурмовики СА затоптали ногами до смерти некоего Конрада Пьецуха за то, что тот был «поляком и коммунистом», полиции пришлось что-то делать.

Виновных арестовали, судили и по только что принятому декрету, имеющему силу закона, приговорили к смертной казни. Герман Геринг немедленно послал им телеграмму, в которой выражал свою полную солидарность и негодование в связи с «террористическим приговором, который им вынес неправый суд».

Гитлер немедленно обратился к фон Папену, требуя отменить приговор. Последовали переговоры, в которые оказался вовлечен и Гинденбург. Он был настроен серьезно – закон есть закон, и открытое нарушение закона должно караться соответствующим образом. В конце концов был достигнут своего рода компромисс – фон Папен заменил смертную казнь пожизненным заключением, а Гитлер издал распоряжение, несколько ограничивающее «инициативу СА на местах».

Если канцлер Папен надеялся, что смягчение приговора как-то улучшит его отношения с НСДАП, то он ошибался. Он подписал все нужные бумаги 2 сентября, а уже 12 сентября Геринг, председатель рейхстага, проигнорировал попытку рейхсканцлера объявить парламент распущенным и провел голосование о вотуме недоверия правительству, предложение о котором было внесено коммунистической фракцией, но НСДАП это не смутило – предложение было поддержано. И оно собрало 512 голосов против только 42, голосовавших за доверие правительству.

Трудно было представить более оглушительную оплеуху.

Франц фон Папен, поставленный на место канцлера Рейха по негласному договору между Гинденбургом и Шлейхером с целью создать парламентскую поддержку их общему курсу, дело свое провалил. Он не мог больше оставаться на своем посту.

Новые выборы в рейхстаг были назначены на ноябрь 1932-го.

II

Интересно, что они принесли национал-социалистам немалое разочарование. Они потеряли много голосов, их представительство в рейхстаге сократилось с 230 до 196 мандатов. Теперь две «марксистские» партии, коммунисты и социал-демократы, вместе имели больше голосов, чем НСДАП.

Но с точки зрения правительства более управляемым новый состав рейхстага не стал, и фон Папен как канцлер по-прежнему оказывался без поддержки. После двух недель переговоров было решено последовать примеру, установленному когда-то при Бисмарке: главу правительства тогда назначал глава государства. То есть рейхстаг как парламент Рейха существовал и тогда, но на него не оглядывались.

3 декабря 1932 года рейхсканцлером был назначен генерал Шлейхер.

Теперь уже он сам, вместо Франца фон Папена, начал переговоры с НСДАП о парламентской поддержке. И надо сказать, внес в ее ряды значительное смятение. Дело в том, что партия осталась без денег. В СССР в свое время усердно поддерживалась версия, согласно которой «национал-социалисты были на содержании крупной буржуазии», но это не так.

Основные средства поступали от рядовых членов партии в виде партийных взносов. Конечно, этого не хватало, и казначею НСДАП все время приходилось как-то выкручиваться. Что-то приносили публикации. Скажем, Гитлер прямо-таки гордился тем, что не берет денег из партийной кассы, а живет на гонорары от продажи «Майн Кампф».

Он был «писателем» и тем самым становился как бы коллегой Томасу Манну.

Это, конечно, была фикция – как с точки зрения ремесла, так и с точки зрения получаемых гонораров. Выручки с продаж единственного творения Адольфа Гитлера не хватило бы на роскошную квартиру в центре Мюнхена, загородный дом, 6-местный «Мерседес» и содержание свиты и отряда телохранителей.

И тем не менее – серьезной поддержки со стороны НСДАП не имела. Кое-что подкидывали богатые меценаты, например Бехштейны, семейство фабриканта роялей. Перепадали кое-какие суммы от Тиссена, но они шли главным образом отдельным лицам из руководства НСДАП.

Отступая несколько в сторону, можно добавить, что в этом смысле очень выделялся Геринг.

Во-первых, с ним было намного легче разговаривать, чем с другими деятелями национал-социализма. С точки зрения банкира или промышленника, Герман Геринг был куда более приличным человеком, чем, например, Адольф Гитлер.

А во-вторых, Геринг, в отличие от своего фюрера, трезвенника и вегетарианца, очень ценил роскошь. Его родители были небогаты, но вот у «друга их дома» фон Эпенштейна имелся замок, и в нем-то Герман Геринг и вырос [1].

Но тем не менее было понятно, что «отдельные подарки отдельным членам партии» не решали финансовых проблем партии. Она находилась на пороге банкротства. И в свете этого становится понятным, что далеко не все члены НСДАП испытывали восторг по поводу совершенно бескомпромиссной позиции своего фюрера.

Они находили, что его вечный лозунг – все или ничего – в данном случае крайне непрактичен.

Говорить об этом было опасно, противоречий Гитлер не терпел, но Грегор Штрассер считал своим долгом «внести в партийные дискуссии голос благоразумия». Он-то как раз все время думал о пополнении партийных фондов и завел отношения и с людьми, имевшими вес в деловом мире Германии, и с руководством германских профсоюзов. Штрассер считал, что может сыграть роль посредника между ними, и для этих целей ему было очень желательно, чтобы НСДАП получила свою долю в кабинете министров. Такое желание Грегор Штрассер в секрете не держал, и генерал Шлейхер сделал ему совершенно конкретное предложение: несколько министерских постов для членов НСДАП по выбору Штрассера и пост вице-канцлера для него самого.

Вот тут Гитлер начал действовать с молниеносной быстротой.

Он был готов предоставлять видным членам партии самые широкие возможности для инициативы, но только при условии «полной подчиненности фюреру».

Грегор Штрассер был вызван на ковер и после «бурной дискуссии» подал в отставку со всех своих партийных постов. А вслед за ним, уже без всяких дискуссий, из НСДАП были исключены все, кто заявлял себя его сторонником. Гитлер провел блиц-тур по всей Германии, рассказывая на собраниях руководителей партийных организаций каждого гау, что Штрассер – «предатель, нарушивший единство рядов НСДАП», и в этом качестве он должен быть изгнан и отвержен.

Вообще говоря, тезис о нарушении единства рядов был понятен.

Совершенно ту же позицию занимал сам Грегор Штрассер, когда изгонял из НСДАП своего брата, Отто Штрассера. Тот очень уж сильно налегал на то, что партия, как-никак, называется не только «национальной», но и «социалистической», что большие предприятия Германии следовало бы национализировать и что этот пункт надо включить в партийную программу.

Может быть, именно в силу этих соображений Грегор Штрассер решил не начинать свару, которая вполне могла закончиться расколом в НСДАП. Вместо этого он собрался и просто уехал в Италию в отпуск [2]. Тем временем неоднократно высказываемый им тезис о «безошибочной интуиции фюрера» вдруг оправдался.

То, чего Гитлер добивался с позиции силы, он получил с позиции слабости.

III

В отсутствие действующего рейхстага и несуществующего законного центра исполнительной власти все полномочия оказались в руках небольшого круга людей. Все они группировались вокруг Гинденбурга. В этом узком кружке понимали, что нужна более широкая опора – экономика Германии была на грани банкротства, социальное напряжение нарастало и переходило в неконтролируемое насилие.

Следовало опасаться хаоса и даже, кто знает, – гражданской войны.

«Круг Гинденбурга» состоял из людей, искренне преданных интересам Германии, и в него входили представители и чиновников, и крупного бизнеса, и армии, но вот «человека, способного оказать влияние на массы, в нем не имелось».

Адольф Гитлер всем этим глубоко консервативным людям не нравился – он был для них слишком напорист и вульгарен. Однако было высказано предположение, что теперь, после неудачных для него выборов в ноябре 1932-го, он несколько поумерит свои претензии.

Коли так, то можно поискать компромисс. В конце концов, если и в армии, и в чиновничестве есть чувство долга и дисциплины, то ведь и массами нужно как-то управлять.

И получалось, что надо «нанять демагога».

Были и дополнительные соображения. Как оказалось, мысль Геринга о том, что генерал Шлейхер – истинный прохвост, стали разделять и многие другие. Он еще и подлил масла в огонь, сообщив публике, что сам он «не привержен ни к социализму, ни к капитализму».

В окружении Гинденбурга это очень не понравилось. Сам по себе такой подход к делу был известен. Муссолини, собственно, с 1922 года правил Италией, провозгласив «третий путь» – вне социализма, вне капитализма, на основе национального сплочения, но то, что было хорошо для итальянских масс, не ожидалось от германского генерала.

И пошли слухи, что Шлейхер готовит почву для переворота. Говорили, что он с помощью рейхсвера возьмет власть – уже не как канцлер, а как полновластный глава военной диктатуры.

Такая перспектива окружение Гинденбурга тоже не радовала.

Короче говоря, было принято компромиссное решение. Поскольку ни Папен, ни Шлейхер больше не рассматривались как хорошие кандидатуры на пост рейхсканцлера, то было решено предложить его Гитлеру. А для того, чтобы ему в голову не пришли какие-нибудь лишние мысли, его окружили министрами, выбранными не им. Франц фон Папен становился вице-канцлером, и к тому же – главой правительства Пруссии. Министерство экономики, министерство иностранных дел, министерство юстиции, военное министерство – все это оставалось в руках консерваторов, людей солидных и достойных.

Движение СА разбавлялось членами объединения фронтовиков «Стальной шлем». В нем состояло до полумиллиона человек, и в принципе оно могло бы играть и серьезную политическую роль, если бы не два дополнительных обстоятельства.

Во-первых, с самого начала движение строилось на принципе «…выше политики, на службе Отечеству».

Во-вторых, руководство «Стального шлема» раздирали склоки и свары, и своего фюрера оно выдвинуть так и не сумело. Особенно когда оказалось, что в родословной его наиболее пламенного лидера Теодора Дюстерберга обнаружились еврейские корни.

В итоге 30 января 1933 года было сформировано новое правительство Рейха. В подавляющем большинстве его министры были консерваторами патриотического толка, истинным олицетворением германизма – старого, доброго, солидного и надежного. Единственным исключением, сделанным, так сказать, как «уступка духу времени», был пост министра внутренних дел, доставшийся члену НСДАП Вильгельму Фрику. И еще Герман Геринг становился министром без портфеля, и, наконец, глава правительства Адольф Гитлер становился «канцлером на договоре» – уже третьим по счету после Папена и Шлейхера. Как говорил Франц фон Папен:

«Ну, наконец-то нам удалось его нанять…»

Примечания

1. Уж какие чувства в Германе Геринге вызывало то, что его опекун, во-первых, был наполовину евреем, во-вторых, любовником его матери, – сказать трудно. Но вкус к роскоши юный Герман определенно унаследовал от него.

2. Грегор Штрассер, несмотря на отставку с постов, которые он занимал, публичное поношение и исключение из НСДАП его сторонников, формально оставался членом партии.

Часть III

Великая германская национальная революция

I

Классическая парламентская демократия родилась в Англии и в принципе действует очень мягко: существует правительство Его Величества и оппозиция, несогласная с политикой правительства, но по отношению к Его Величеству вполне лояльная. Скажем сразу, что само понятие «Его Величество» вещь вполне условная. Парламент в Англии полновластен и способен – опять-таки, в принципе – судить Его Величество за измену и отрубить ему голову.

Что однажды и было проделано…

Английская парламентская система как форма правления возникла на стыке XVIII–XIX веков, закрепилась и привела Англию на такие вершины могущества, что ее начали имитировать. Бисмарк в своем Втором рейхе в числе прочих нововведений завел и рейхстаг как общегерманский парламент. И выборы туда проходили честно, и мнения депутатов правительством очень учитывались, и партии там были представлены самые разные, но от своего британского собрата рейхстаг отличался тем, что всемогущим он не был.

В Рейхе, устроенном Бисмарком, канцлер назначался и ответственность нес не перед рейхстагом, а перед троном. Но «трона» в Германии после революции 1918 года уже не было.

И тем не менее схема была задействована в Германии в трудные 30-е годы.

Раз за разом на сцене появлялись «канцлеры на договоре», не имеющие полноценного мандата, поддержанного большинством в рейхстаге. Более того, они не могли получить его вообще. Всегерманский парламент в то время действовал – или, вернее, бездействовал – по совершенно особым правилам.

В качестве иллюстрации этого тезиса можно привести красноречивейший пример – заседание рейхстага в августе 1932 года, незадолго до его роспуска.

Согласно традиции, его должен был открывать тот депутат собрания, который был старейшим по возрасту. И после этого он должен был передать слово тому депутату, который возглавлял самую большую партийную фракцию рейхстага.

Так вот, старейшим депутатом оказалась Клара Цеткин [1].

Она сказала пару теплых слов на тему o том, что «надеется дожить до счастливого дня, когда она как старейшина откроет первое заседание съезда Советов в Советской Германии», a потом передала слово Герману Герингу, главе фракции НСДАП.

Интересно, правда? При всех непримиримых разногласиях между депутатом рейхстага К. Цеткин и депутатом рейхстага Г. Герингом у них было и нечто общее – полное неуважение к рейхстагу. В свете вышесказанного становится неудивительным то, что парламентская система в Германии рухнула.

Ее никто не защищал.

II

Но вот что по-настоящему поражает – это скорость обрушения. Опять-таки это положение можно проиллюстрировать красноречивым примером. Франц фон Папен, тот самый, который в конце января 1933 года был уверен, что Гитлера удалось так удачно нанять, в ноябре этого же года обратился к нему со следующими словами:

«В течение девяти месяцев гений вашего руководства и идеи, которые вы предложили нам, превратили германский народ, раздираемый на части и лишившийся надежды, в единый и сплоченный Рейх» [2].

Слова о «гениальном руководстве» – не совсем то, что можно услышать в парламенте по отношению к главе правительства, это уже какой-то совершенно другой режим. И учтем, что говорит это не восторженный сторонник, а бывший рейхсканцлер, человек, и сейчас занимающий пост вице-канцлера, второй по значению в том же самом правительстве. Конечно, он фигура номинальная, да и вообще правительство отходит на задний план по сравнению с партией НСДАП, но все-таки смиренное лизоблюдство высказывания просто поразительно.

Это говорит очень осторожный человек.

Он боится – и боится не зря. Новое правление Германии началось с быстрых изменений, но после пожара рейхстага, учиненного в ночь с 27 на 28 февраля 1933 года, «изменения» приняли характер лавины.

История с поджогом – дело довольно темное. Сейчас считается, что сделал это не вполне нормальный пироман, голландец Маринус ван дер Люббе, бывший коммунист. Нацисты обвинили в поджоге компартию Германии. Есть версия, что поджог был сделан самими нацистами как провокация. Наконец, есть свидетельство Уильяма Ширера, американца, корреспондента «New York Herald» в Германии и автора фундаментальной книги «Взлет и падение Третьего рейха». Согласно ему, рейхстаг действительно поджег ван дер Люббе, но о его намерении стало известно, и нацисты использовали его как козла отпущения.

Дело, однако, в том, что самого Ширера в 1933 году в Германии не было.

Он появился там только в 1934-м, прожил в Берлине до 1940 года и собрал огромное количество материала из первых рук, но знать что-то про обстоятельства поджога рейхстага мог только по слухам. Никаких документов об этом деле, помимо заведомо лживых официальных, так и не было найдено.

Но сам факт пожара был использован нацистами полностью – по всей Германии прокатилась волна организованного террора. Это было устроено как бы вполне законным образом – министром внутренних дел Рейха был национал-социалист Вильгельм Фрик. А министром внутренних дел крупнейшей из «земель» Германии, Пруссии, был Герман Геринг. Так что отряды СА и СС были инкорпорированы в ряды защитников закона и порядка как «вспомогательная полиция».

Это была выдача лицензии на погром.

III

Поначалу он был направлен на коммунистов и даже с поправкой – на коммунистов как на индивидуальных преступников. Компартия Германии не была запрещена, и многим ее лидерам удалось уехать из страны, например пределы Германии оставили и Вильгельм Пик, и Вальтер Ульбрихт, и Клара Цеткин. Эрнст Тельман, правда, был арестован, но в заключении его держали в сравнительно приличных условиях.

Но редакции коммунистических газет громились без всяких ухищрений в смысле соблюдения законности, все партийные учреждения КПГ точно так же, и «вспомогательная полиция» без всяких проблем и без всяких ордеров вламывалась в дома лиц ей подозрительных.

И тем не менее компартия не была запрещена. Идея, возможно, заключалась в том, чтобы позволить ее сторонникам сначала проголосовать за нее, иначе их голоса могли бы уйти к социал-демократам, а на 5 марта 1933 года были назначены новые выборы в рейхстаг. Трудно сказать. События в огромной степени двигались сами по себе, действия штурмовиков носили столь массовый характер, что управлять ими из единого центра и в деталях было просто невозможно.

СА были спущены с цепи, вот и все.

Давались только общие инструкции, выработанные Гитлером, Геббельсом и Герингом, все прочее оставалось на усмотрение исполнителей.

Но кое-что делалось и из центра.

Скажем, Геринг учредил в Пруссии особый полицейский отдел, призванный заниматься политическими преступлениями. Приказом от 26 апреля 1933 года Геринг в качестве министра внутренних дел Пруссии создал новое полицейское подразделение – так называемый отдел 1 А. Его руководителем был назначен Рудольф Дильс. Он был родственником Геринга – женат на его кузине, но назначение он получил не только в силу родственных связей.

Дильс был юристом, учился в университете в Магдебурге, а с 1930 года служил в Министерстве внутренних дел Пруссии и занимался радикалами, от коммунистов до нацистов. В 1933-м все поменялось – нацисты стали правящей партией, и он сосредоточился на коммунистах. Его организация быстро выросла и получила название Geheimstaatspolizei – Тайная государственная полиция.

Если читать в аббревиатуре – «гестапо».

IV

Полезное начинание Геринга было немедленно подхвачено. Генрих Гиммлер, назначенный на пост начальника полицейской службы Мюнхена, уже имел в своем распоряжении некий эмбрион внутрипартийной следственной службы, заведовал ею Рейнхард Гейдрих, совсем молодой человек – в 1933-м ему не было и 30. И он указал своему шефу на то, что Геринг при всех своих дарованиях смотрит на вещи слишком узко. Тайная полиция совсем не обязательно должна следить только за врагами, есть такие друзья, за которыми нужен глаз да глаз. В качестве примера можно сослаться хотя бы на Грегора Штрассера. Да и вообще не знаешь, что может пригодиться в будущем – а информацию надо собирать загодя.

Гиммлеру это рассуждение показалось убедительным.

И он поручил дела по превентивным расследованиям заботам своего молодого подчиненного. А сам тем временем проследил и за еще одним важным начинанием: если СА и СС получили полномочия на неофициальные аресты, то надо было позаботиться и об организации неофициальных мест заключения. Ни казармы штурмовиков, ни импровизированные «центры для допросов», устроенные где-нибудь в тихом месте, Гиммлера не устраивали – в первую очередь он был человек порядка.

Поэтому-то и был организован концентрационный лагерь, устроенный в окрестностях Мюнхена, на заброшенной пороховой фабрике в Дахау.

Он открылся 22 марта 1933 года.

Дела там сначала тоже шли довольно неорганизованно – арестованного, скажем, могли забить до смерти просто так, без всякой санкции и без всякой причины. Но летом 1933-го Дахау получил нового коменданта, Теодора Эйке, и тот поставил все на должную высоту. Он нашел, что охрана могла делать с заключенными все, что захочет, и это подрывало мораль.

И Эйке в очень короткое время превратил Дахау в совершенно образцовое учреждение: с одной стороны, с полностью дисциплинированной охраной, с другой стороны, условия содержания для заключенных там стали поистине невыносимыми. Их морили голодом, за малейшее «нарушение» пороли, и все это делалось в строгом и неуклонном порядке.

А еще их «лишали личности» – они вносились в списки под номерами, и по именам их больше не называли. Срок заключения в лагерь был неопределенным, и туда могли сунуть практически любого, совсем не обязательно коммуниста.

Репрессии в отношении социал-демократов начались почти одновременно с атакой на коммунистов. Схваченных увозили в «штабы» СА, избивали там резиновыми дубинками, заставляли пить касторку или мочу – и выкидывали обратно на улицу. Следующими в очереди на сокрушение оказались монархисты из Национальной партии, теоретически – союзники национал-социалистов. Но НСДАП больше не нуждалась в союзниках, и лидеру националистов Гугенбергу, когда он призвал к соблюдению законности, было заявлено, что он больше «не пользуется доверием германского крестьянства».

Крестьянство сюда приплели потому, что Гугенберг был министром сельского хозяйства.

A поскольку его ближайший сотрудник Эрнст Оберфогрен, тоже возражавший против «методов СА», был найден мертвым, то намек оказался понятным.

Гугенберг сразу замолчал.

Молчание всех несогласных вообще стало правилом. Замолкли и монархисты, и социалисты, и сепаратисты всех мастей и оттенков. Достигалось это очень просто. Например, каких-нибудь деятелей баварского ландтага, подозреваемых в сепаратизме, для острастки сажали в Дахау. Их выпускали через неделю – с запретом говорить о том, что с ними было. Но запрещать, собственно, было и не надо. Что такое концентрационный лагерь – в общих чертах, – стало известно очень быстро.

Это полузнание затыкало рот получше любого запрета.

V

Наконец власть взялась за идеологическую сторону новой системы правления. Адольф Гитлер желал «отделить от здорового тела германского народа чуждые ему вредоносные элементы», и это желание фюрера начали проводить в жизнь. Тут, конечно, отряды СА не совсем годились. Они могли по ходу дела ограбить и убить какого-нибудь подвернувшегося им под руку еврея, но дело следовало поставить на государственный уровень.

Вот простая хроника событий в Германии за 1933 год:

1 апреля – с большой помпой объявлен бойкот еврейских предприятий по всей Германии. Через неделю, 7 апреля, последовало принятие «Закона о восстановлении профессионального чиновничества» и увольнение всех чиновников, кто имел хотя бы одного еврея в числе своих дедушек или бабушек.

22 апреля закон был расширен и распространен на евреев-врачей из поликлиник. 25 апреля – введение квот для евреев в учебных заведениях: не более 5 % в каждой школе и не более 1,5 % в университетах.

6 мая – расширение «арийского параграфа», запрещающего иметь еврейских бабушек, на нотариусов, a c 20 июля – и на адвокатов.

22 сентября – учреждение «Государственного отдела культуры», куда доступ открыт лишь для арийцев, a еще через неделю – новое правило, требующее от крестьян доказательств их арийского происхождения.

Наконец, 4 ноября 1933 года вышел «Закон о редактировании газет», запрещавший евреям редактировать немецкие газеты. A заодно это запрещалось и лицам, состоящим в браке с евреями.

В школах в качестве обязательного предмета была введена расовая теория. 10 мая состоялось торжественное сжигание книг. Интересно, что это было результатом инициативы на местах, министерство пропаганды Геббельса первоначально отношения к этому не имело – это сделал Немецкий студенческий союз при широкой поддержке молодежного крыла НСДАП, Гитлерюгенда, то есть буквально «Гитлеровской молодежи».

Обставлялась церемония очень торжественно.

Были разработаны тезисы об очищении германского духа. Один из них звучал так:

«Мы хотим искоренить ложь, мы хотим заклеймить предательство, мы желаем студентам не легкомысленности, а дисциплины и политического воспитания».

В Берлине, на площади Оперплац, собралось почти 40 тысяч человек, были разложены костры, и заранее отобранные книги полетели в огонь. Предварительно им читался приговор:

«Против классовой борьбы и материализма! За народность и идеалистическое мировоззрение. Я предаю огню писания Маркса и Каутского».

Или, скажем, такой вариант:

«Нет – растлевающей душу половой распущенности! Да здравствует благородство человеческой души! Я предаю огню сочинения Зигмунда Фрейда».

Книги Ремарка сожгли за то, что они не воспитывали молодежь в патриотическом направлении, a книги Генриха Манна – за декадентство и моральное разложение.

Берлином дело не ограничилось – похожие акции были предприняты в 34 университетских городах, по всей Германии. Это называлось «Акцией против негерманского духа», и освещалась она очень широко. Об этом позаботилось ведомство Йозефа Геббельса. Подключилась и печать, и даже радио. Скажем, устраивалась живая трансляция, проводился конкурс на наиболее хорошую «речевку», которой полагалось сопровождать бросание книги в огонь.

Труды еврейских ученых вроде бы не жгли – у организаторов акции как-то руки не дошли до научных публикаций, они сосредоточились на гуманитарной сфере, но вот уволить Альберта Эйнштейна из Прусской академии наук было очень желательно.

Он, правда, предупредил свое увольнение.

В феврале 1933 года Эйнштейн уехал в США, читать лекции в Калифорнийском технологическом институте в Пасадене. Расписание у него было довольно свободным, в марте он вздумал съездить в Европу и по пути в Бельгию узнал, что в его дачный домик на озере вломились штурмовики. Тогда Эйнштейн пошел в германский консулат в Антверпене и там сдал свой немецкий паспорт. Он отказался и от германского гражданства, и от членства в Прусской академии наук.

В ответ новое правительство Рейха конфисковало его дачный домик, маленькую яхту, оцененную в 1300 марок, и его банковский счет, на котором имелось около 60 тысяч.

В будущем окажется, что это был на редкость бесхозяйственный поступок.

Примечания

1. Клара Цеткин (нем. Clara Zetkin) – одна из основателей Коммунистической партии Германии. Сыграла важную роль в основании Второго интернационала. Считается, что она является автором идеи Международного женского дня – 8 Марта.

2. Цитируется по книге: Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 429. Перевод с английского. Страницей 429 открывается раздел 11, и слова Папена вынесены в его начало как эпиграф.

Чисто административные меры – и немного литературы…

I

Начиная с февраля 1933 года в Германии широко пошла программа нацификации всех и всяческих организаций – национал-социалистическим становилось все, вплоть до Союза пчеловодов. Разве только рейхсвер сохранял свое положение «государства в государстве» – ну, у армии и вообще всегда было особое положение, но вот нацификация полиции была совершенно неотложной задачей.

И вот в ходе решения этой задачи возник вопрос – кто же именно будет этим заниматься?

Герман Геринг считал себя полновластным хозяином во всем, что только ни делалось в Пруссии, включая сюда и полицию. Пруссия составляла 57 % от всей территории Рейха. На долю остальных земель, вместе взятых, оставалось только 43 %, так что доминирующее положение Геринга вроде бы было неоспоримым.

Однако у него имелся соперник – Вильгельм Фрик, министр внутренних дел Рейха.

И он считал, что вся полиция Рейха, вне зависимости от того, принадлежит ли она Пруссии или Баварии, должна быть «подчинена центру» – то есть в данном случае ему самому, Вильгельму Фрику. Достижению этой цели мешали все местные «бароны» НСДАП, и в первую очередь самый могущественный из них, Герман Геринг. A обращаться к Гитлеру смысла не имело – во-первых, делами административными он не занимался в принципе, во-вторых, Геринг всегда мог припомнить Фрику то, что он совсем недавно был близок с Грегором Штрассером.

Следовательно, самому Вильгельму Фрику выступить против Геринга было очень не с руки. Но умному человеку трудности не помеха, и средство для достижения своей цели он все-таки отыскал.

Дело в том, что в процессе «нацификации всей страны» имелась тенденция – сливать государственные организации с партийными [1].

A в существующей системе НСДАП уже имелась организация с функциями, распространенными на весь Рейх, и в ее составе имелась своя служба расследований, и глава этой организации, Гиммлер, уже ведал полицейскими делами в Баварии. И изо всех сил пытался внедриться в Берлин и имел по этому поводу столкновения с Герингом.

Его можно было использовать как «таран против сепаратистов», и руководство Министерства внутренних дел Рейха так и сделало. Фрик нажал на все доступные ему рычаги – и в ноябре 1933 года Гиммлер стал главой политической полиции в Гамбурге, Любеке и Мекленбурге, в декабре – в Анхальте, Бадене, Бремене, Хессе, Тюрингии и Вюртемберге. В январе 1934-го к списку добавились еще и Брунсвик, Олденбург и Саксония [2].

19 февраля 1934 года был издан документ, согласно которому «Министерство внутренних дел Рейха принимало на себя руководство полицейскими силами всех земель, входящих в состав государства».

Фрик полагал, что свою административную битву он выиграл.

II

Ну, он несколько поторопился – Геринг уже 9 марта 1934 года издал приказ, который подчинил главу полицейского отдела в Министерстве внутренних дел Пруссии непосредственно себе. Но уже в конце марта изменил свое решение и пошел на компромисс. Дело было тут вовсе не в проснувшемся вдруг «чувстве товарищества», а в том, что вдруг обнаружилась угроза и ему, и Фрику, и Гиммлеру, и перед ee лицом им всем следовало объединиться.

У общей угрозы было имя – Эрнст Рём.

После поражения «пивного путча» он уехал из Германии в Южную Америку, занимался подготовкой войск в далекой Боливии. С Гитлером Рём расстался не в лучших отношениях. Он в 1925 году написал ему на прощанье весьма покаянное письмо:

«…В память о тяжелых и прекрасных часах, проведенных вместе, сердечно благодарю тебя за товарищеское отношение и прошу не лишать меня твоей дружбы».

Гитлер ответил очень сердито, и не сам, а через секретаря. Он сказал, что в услугах Рёма не нуждается, и вообще военизированного крыла в НСДАП больше не будет.

Военизированное крыло, однако, сохранилось, и вернувшийся в 1931 году в Германию Рём очень там пригодился. Он был вежлив, безупречно лоялен по отношению к Гитлеру, опять стал начальником штаба СА и, несмотря на все скандалы – он был открытым гомосексуалистом, – продолжал пользоваться доверием фюрера.

В 1933-м он вошел в правительство Рейха в качестве «министра без портфеля», но ему никакого портфеля и не понадобилось. Дело в том, что Эрнст Рём проделал очень простой трюк, который в огромной степени поднял его значение. НСДАП на волне своих успехов закрыла прием в ряды новых членов. Считалось, что это необходимо для того, чтобы в ставшую правящей партию не хлынули случайные люди, ловцы выгоды и успеха. Это был высокопринципиальный шаг, но Рём за ним не последовал, а позволил вступать в СА практически всем, кто хотел это сделать.

И в итоге вместо 400–500 тысяч человек, которые у него были в 1932 году, к началу 1934-го у него уже было около 3 миллионов, а если считать с другими, родственными СА по духу организациями, то и побольше 4 миллионов.

Это была огромная сила, по численности равная отмобилизованной армии.

И капитан Эрнст Рём именно так своих людей и рассматривал. Они должны были стать новой, современной германской армией, полностью поглотив рейхсвер. Идеи слияния не были чужды и генералам – вот только они видели это в совершенно другом свете.

Рейхсвер с самого начала, c 1919 года, формировался с прицелом на возможное расширение.

В свое время Наполеон, разгромив Пруссию, навязал ей договор, по которому прусская армия не должна была превышать определенной численности. Это ограничение удалось обойти с помощью ловкого маневра – в Прусии набирали солдат, обучали их и немедленно отпускали в резерв, набирая новых. Таким образом, удалось создать подготовленные кадры, и когда звезда Наполеона в 1812 году закатилась, Пруссия мигом поставила под ружье втрое больше солдат, чем от нее ожидалось.

Союзники-победители навязали Германии в Версале новый договор – и на этот раз они учли ошибку Наполеона. Германская армия не только ограничивалась в числе до 7 дивизий, ей не только запрещалось иметь современные вооружения вроде танков и самолетов, но в придачу к этому ей еще и запрещалось проводить призывы.

В результате было принято решение сделать рейхсвер армией высочайшего качества. Каждый солдат должен был быть подготовлен так, чтобы иметь возможность занять должность рангом на две ступени выше той, которая им занималась фактически. Другими словами – любой обер-лейтенант рейхсвера должен был иметь квалификацию по крайней мере майора, если не подполковника.

Отдавать этот великолепный инструмент в руки «хамов из СА» генералы рейхсвера совершенно не собирались.

III

В феврале 1934 года в конфликт между генерал-полковником фон Бломбергом, командующим рейхсвером, и капитаном Эрнстом Рёмом, начальником штаба СА, пришлось вмешаться Гитлеру. В его присутствии было достигнуто соглашение, согласно которому рейхсвер признавался «единственным носителем оружия Рейха», и Рём и Бломберг пожали друг другу руки.

Прямо скажем – это было не очень-то искреннее соглашение, и ни та, ни другая сторона выполнять его не собирались. Отряды СА все росли, и в их рядах копилось недовольство. Было много разговоров о том, что национальная революция 1933 года не пошла достаточно далеко и что необходима еще одна, вторая революция.

В ход пошло выражение, гласящее, что штурмовики СА похожи на бифштексы – «коричневые снаружи и красные внутри». Толковалось оно на совершенно разные лады: кто-то считал, что в ряды национал-социалистов проникли бывшие коммунисты и заразили своими социалистическими идеями всю организацию. А кто-то, наоборот, полагал, что СА с самого начала были полубандитской вольницей, ничем не лучше каких-нибудь банд красных матросов из Киля или тех, кто в 20-е слыл приверженцем Баварской Советской Республики.

Основания для этого были.

В отряды СА типы набивались самые разные, а уж чувство вседозволенности приобретается легко. Надо только разграбить парочку газетных редакций, избить до бесчувствия десяток-другой тех, на кого указали, или тех, кто не понравился, или даже тех, кто когда-то посмотрел косо, потом увидеть, что за это никто не наказывает, и у человека появляется ощущение полета. Не у всякого человека, конечно, но такие в СА и не шли. А из тех, что шли, по крайней мере один решил, что теперь он – самый главный – и избрал себя бургомистром городка, где он жил.

Все это вызывало большое недовольство, но руководство СА ничего не предпринимало.

Рём, по-видимому, считал свои политические позиции неприступными.

В рейхсвере было всего 100 тысяч человек – это число мало что значило в сравнении с теми миллионами, что шли за ним. СС как организация входила в состав СА, Рём, таким образом, был непосредственным начальником рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, и их личные отношения еще в конце 1933 года были прекрасными. 28 ноября Гиммлер присутствовал на дне рождения Рёма и произнес прочувствованный тост.

Они вдвоем стали крестными отцами новорожденной дочери Гейдриха.

Уж куда намеревался повернуть хитроумный рейхсфюрер СС и где лежали его истинные симпатии, мы, по-видимому, не узнаем никогда. Но весной 1934 года он, по-видимому, рассудил, что в споре Геринга и Рёма за первенство ему лучше встать на сторону Геринга – за того стоял рейхсвер. Все возможности СД [3] – новой службы СС под управлением Гейдриха – были повернуты на поиск нужного компромата.

Поиски, конечно, не остались безуспешными.

IV

Того, что потом называли «заговором Рёма», или «путчем СА», или «подготовкой к захвату власти», по-видимому, никогда не было. Штурмовики искренне считали себя победителями и ни о какой измене и не помышляли. Просто они хотели заставить Гитлера дать им ту позицию в государстве и в армии, которую они считали естественной, принадлежащей им по праву.

То, что собрал Гейдрих, сводилось главным образом к ворчанию руководства СА на «неблагодарность Адольфа».

Тем временем в штабе СС составлялись списки так называемых «нежелательных лиц» – занимался этим Теодор Эйке. Но у Гейдриха появилась новая плодотворная идея – а почему, собственно, списки нежелательных должны ограничиваться только людьми из верхушки СА?

Не лучше ли одним махом вообще подчистить страну и свести старые счеты?

Конечно, прежде всего следовало определить людей, имеющих право добавлять в списки чьи-то фамилии или, например, вычеркивать их, если фамилии добавил кто-то другой.

Скажем, Геринг вычеркнул из списка Рудольфа Дильса, первого начальника прусского гестапо.

У того были большие разногласия и с Гиммлером, и с Гейдрихом, и с Вагнером, гауляйтером Баварии; кто из них вписал Дильса, толком неизвестно, но Геринг вытащил друга из беды.

Все было уже готово, и главной проблемой Геринга и Гиммлера было уломать фюрера – он никак не хотел соглашаться на проведение чистки.

И тут совершенно неожиданно им помог Франц фон Папен.

17 июня 1934 года он вдруг произнес громовую речь в Марбургском университете, направленную против «бесхарактерности, вульгарности, неискренности и заносчивости тех, кто прячется в сени Германской Революции».

Его наградили бурными аплодисментами.

Более того, речь фон Папена буквально облетела всю Германию. Он говорил, что «не следует путать жизненную энергию с бессмысленной жестокостью», и теперь аплодисменты шли уже не только от студентов Марбурга, а вообще от всего консервативного сектора общественного мнения страны.

Гитлер такие вещи чувствовал очень хорошо.

V

Резня верхушки СА, случившаяся в ночь на 1 июля 1934 года, получила название «ночи длинных ножей» [4]. Началось все в Мюнхене, куда Гитлер прилетел ночью из Бонна.

Рёма он арестовал лично.

В девять утра 30 июня Гитлер связался с Геббельсом и приказал начинать. Сигналом служило слово «колибри», которое Геббельс передал Герингу по телефону. Все уже было подготовлено – командиры поднятых по тревоге частей СС распечатали заранее разосланные им конверты, и дальше дела пошли уже автоматически. Тех, кто был отмечен в списках, хватали немедленно. Их иногда и расстреливали немедленно – это уж как получалось.

В 11:30 утра Гитлер выступил перед теми руководителями СА, кто остался неарестованным.

Как вспоминал потом группенфюрер Шрайер, Гитлер производил впечатление безумного – он дико кричал о страшной измене, о том, что «Рём продал революцию Франсуа Понсе, послу Франции, за 12 миллионов марок».

У него на губах выступила пена, он буквально бился в конвульсиях…

Вечером начали расстреливать тех арестованных, кого еще не убили. Рёму, согласно свидетельским показаниям, дали пистолет с одним патроном и предложили застрелиться. Он и правда попробовал, но получилось не слишком успешно.

Его пришлось добивать.

Официальные цифры количества казненных были оглашены в середине июля, и сделал это сам Гитлер. Он выступил в рейхстаге и сказал, что расстрелян 61 мятежник, что 13 человек погибли «при сопротивлении аресту» и трое «покончили с собой» [5].

Вероятно, примерно так же, как Рём.

И уж заодно, по замыслу Гейдриха, «одним махом», были убиты люди, к СА никакого отношения не имевшие. Например, Грегор Штрассер. Генерала Курта фон Шлейхера, столь ловкого интригана, застрелили у него в доме вместе с женой.

Был убит Густав фон Кар – тот самый, с которым у Гитлера во время «пивного путча» вышло столько недоразумений. Убили священника Петера Штемпфле – он знал много лишнего про отношения Гитлера с его племянницей Гели.

Франц фон Папен, с речи которого в Марбурге все и началось, в живых остался просто чудом. Его канцелярию захватили и обыскали – в процессе обыска был застрелен его пресс-секретарь фон Бозе. Видимо, просто подвернулся под руку. Но сам вице-канцлер уцелел. Он просидел три дня под домашним арестом под охраной полицейских, подчиненных Герингу. У них был приказ не допускать к нему никого из СС или из гестапо – Герингу не хотелось ссориться с людьми из круга фельдмаршала Гинденбурга.

Фон Папена там ценили, и столь влиятельное ходатайство оказало действие.

Эсэсовцы застрелили генерал-майора Фердинанда фон Бредова – его подозревали в совершенно ненужных публикациях за рубежом, в Париже, так называемого «Дневника генерала рейхсвера», и потом Гиммлеру пришлось по этому поводу объясняться с генералом фон Бломбергом.

Гейдрих, кстати, оказался не единственным догадливым человеком, сообразившим использовать резню верхушки СА в сугубо личных целях. Был убит вполне добропорядочный барон Антон фон Хоберг – потому что у него имелся недруг, Эрих фон Бах-Зелевский, который нашел, что глупо было бы не воспользоваться случаем.

Случались и ошибки – вместо сотрудника Отто Штрассера, некоего Людвига Шмидта, был схвачен другой человек, музыкальный критик Вильгельм Эдуард Шмид. Семейство Шмида потом получило из Дахау гроб с запрещением его открывать. Bce убийства задним числом были легализованы рейхстагом, как «вызванные государственной необходимостью». СА были резко сокращены в числе и серьезно реорганизованы. Иметь оружие им запрещалось.

СС в благодарность за верность фюреру была провозглашена отдельной организацией.

VI

Лион Фейхтвангер был в Германии поры Веймарской республики человеком известным. Он родился в богатой семье, получил прекрасное гуманитарное образование – изучал не только филологию и философию, но даже и санскрит. Когда студенческие годы миновали, Фейхтвангер взялся за литературную деятельность – занимался и театром, и литературной критикой. Но известность приобрел главным образом как автор исторических романов.

Когда в Германии в 1933 году грянула ее «Национальная революция», Фейхтвангер, к большой своей удаче, был за границей. Иначе ему бы сильно не поздоровилось – мало того что по убеждениям он мало чем отличался от Генриха Манна, так в придачу к этому был еще и евреем.

Но, как уже было сказано, в 1933-м он был за границей, и в результате национально настроенные студенты сожгли его книги, однако до автора их добраться все-таки не сумели.

Фейхтвангер осел во Франции и в 1936 году выпустил в свет свой новый роман. Назывался он «Лже-Нерон», и речь в нем шла о временах очень далеких – о Римской империи времен династии Флавиев.

Это был роман-памфлет.

История историей, а совершенно непосредственная германская современность так и выпирала, и сделано это было совершенно намеренно.

Сюжет был построен вокруг некоего горшечника по имени Теренций. Он вообще-то полное ничтожество. Ни ума, ни характера – так, нахватанные повсюду вершки того, что он считает образованием.

Примерно таким Фейхтвангер видит Гитлера – да еще к тому же и делает своего Теренция импотентом. Что тоже – намек на слухи, ходившие вокруг лидера Германской национальной революции…

Однако вернемся к тексту романа – согласно ему горшечник Теренций и лицом, и повадками необыкновенно похож на императора Нерона.

Друзья императора демонстрируют его Нерону, и какое-то время Теренций служит ему как забава и игрушка. Но потом в Риме происходит переворот, Нерона убивают, а Теренций, чудом уцелев, скрывается и живет теперь тихо в далекой римской провинции на Востоке.

И тут могущественные люди используют его опять. Он нужен им в качестве самозванца и представлен публике как Нерон, законный император – ну и так далее. Однако горшечнику Теренцию ударяют в голову оказываемые ему почести – и «кукла» вдруг начинает проявлять самостоятельность. Вокруг него появляются его клевреты и советники: во-первых, его раб Кнопс, тощий и хитрый, во-вторых, некий «офицер римской армии» по имени Требон.

Фейхтвангер этого Требона демонстративно называет «капитаном» и описывает вот так:

«С вульгарным, зверским лицом, жирный, сверкающий, увешанный сотней орденов, в униформе из самой дорогой ткани, бряцая оружием, сверкавшим до такой степени, какая только допускалась регламентом, – шествовал он, хорохорясь, по красивым улицам Самосаты. Содержал княжеский двор, имел большие конюшни, неистово охотился за женщинами и дичью по всей стране».

Мы уже достаточно знакомы с Германией начала 30-х годов, чтобы понять, что цитата, приведенная выше, – фотографически точный портрет Геринга. Он безумно любил роскошь, обвешивался орденами как только мог, наряжался во что-то несусветное – гостей, скажем, встречал в алом шелковом халате в виде мантии и после смерти жены, угасшей в 1931-м от сердечной недостаточности, и впрямь увивавшийся за актрисами.

А еще в романе речь идет о подготовке к некоему таинственному предприятию. Надо подготовить к нему общественное мнение – и поручают это Кнопсу:

«Вы же, милейший секретарь… снова сможете показать свой не раз испытанный дар зажигать массы».

И конечно же, нет никаких сомнений в том, что хитрый раб Кнопс, назначенный «секретарем Нерона», – это Геббельс. А лже-Нерон, ничтожный комедиант? Ему и делать ничего не надо – он только и должен что давать общие директивы и излучать свой ореол вождя.

Понятное дело – таким Фейхтвангер видит Гитлера.

Что же касается таинственного дела, приготовления к которому идут полным ходом, – то это резня. И не врагов режима, а его друзей и сторонников. Они вышли из-под контроля, и с ними надо что-то делать – и почему бы их попросту не убить, и уж заодно, одним махом, еще кое-кого?

И вот – дело сделано. Его теперь надо объяснить и оправдать – и в романе Фейхтвангера горшечник Теренций, «лже-Нерон», делает это так:

«Какой внутренней борьбы… стоило мне убить стольких людей, в том числе и таких, которые мне были друзьями и более чем друзьями! Но я думал о величии империи, я совладал со своим сердцем, принес жертву, стер с лица земли заговорщиков».

И дальше Фейхтвангер описывает уже не речь своего персонажа, а поведение:

«Он зажигался, опьянялся собственными словами, он верил в них, верил в свои страдания и в величие своей жертвы, с бешенством обрушивался на преступников…Он говорил с пеной у рта, впадал в исступление, выворачивал себя наизнанку. Он метал громы и молнии, бесился, умолял, проливал слезы, бил себя в грудь, заклинал богов».

Наконец фигляр заканчивает свою речь и говорит – якобы величественно, обращаясь к своему собственному Сенату, уже заранее отпустившему ему все грехи:

«Я не несу ответственности ни перед кем – лишь перед небом и своим внутренним голосом. Но я слишком почитаю вас, отцы-сенаторы, чтобы уклониться от вашего суда. Вы знаете, что именно произошло, вы слышали, почему оно произошло. Судите. И если я не прав, повелите мне умереть».

Какое там – умереть…

Это комедия чистой воды: оратора награждают бурей аплодисментов, его действия задним числом объявляются законными, тем дело в романе и кончается.

Как мы знаем, примерно так же оно окончилось и в жизни.

Но все-таки пару слов о связи литературы с действительностью хочется добавить. Фейхтвангер описывал то, что видел, и делал это по следам событий. А мы смотрим на вещи сейчас, из нашего далекого-далекого будущего. И можем отметить, что в отвратительной Фейхтвангеру компании – Гитлера-фигляра, Геббельса-лжеца и Геринга-фанфарона – один персонаж все-таки отсутствует.

Это Генрих Гиммлер. Администратор.

Примечания

1. Йозеф Геббельс: «Государство и партия должны перейти одно в другое и образовать нечто третье, на чем будет отпечаток нашей сущности».

2. Сам список и хронология назначений взяты из изданной на английском языке книги: Hejnz Hehne. The Order of The Death’s Head: Translation from German by Richard Barry. London: Penguin Books, 2000. P. 90.

3. Служба безопасности (СД) (нем. Der Sicherheitsdienst des Reichsführers-SS (SD)) – внутрипартийная служба безопасности НСДАП, позднее – служба безопасности рейхсфюрера СС. Создана в марте 1934 года.

4. «Ночь длинных ножей» (нем. Nacht der langen Messer), или, по-другому – «путч Рёма» – нем. Röhm-Putsch) – расправа над штурмовиками СА, произошедшая 30 июня 1934 года. Кодовое название – «операция «Колибри». Проведена силами СС с помощью рейхсвера, предоставившего СС транспорт и оружие.

5. В документах Нюрнбергского трибунала 1946 года указано, что в ходе «ночи длинных ножей» было уничтожено 1076 человек.

Специалист по моторизованному транспорту

I

1 апреля 1922 года в распоряжение инспектората транспортных средств прибыл новый офицер. Ему было 34 года, он был профессиональным военным, прошел Первую мировую войну и чем только не занимался – был, например, начальником радиостанции кавалерийской дивизии, а потом и шифровальщиком, и разведчиком.

Воевал он хорошо – получил за службу два Железных креста.

Капитан Гейнц Гудериан – так его звали – после окончания войны остался в армии и командовал там ротой легкой пехоты, или по классификации германской армии – егерей. И опять он служил хорошо, и получил повышение в должности, и командовал уже не ротой, а батальоном, и тут судьба его переменилась.

Начальство обнаружило, что у капитана Гудериана есть опыт не только в средствах связи, но и в крайне хлопотном деле организации военного снабжения [1].

И его перевели в инспекторат, а уж там было решено укрепить им отдел моторизованного транспорта. Вообще-то в инспекторате был и второй отдел, который занимался организацией перевозок на конной тяге, и Гудериана вполне могли назначить и туда. Он в свое время служил и в кавалерии.

Но так уж вышло, что на долю капитана выпали не телеги, а грузовики.

Нельзя сказать, что заниматься грузовиками ему было так уж интересно. Гудериан даже подал просьбу о переводе его обратно в полк, но ничего из этого не вышло. И он с присущей ему добросовестностью занялся порученным делом.

И надо сказать, увлекся.

Он решил, что его грузовики могут заниматься не только перевозкой муки. Подвижность, как известно, может компенсировать нехватку сил. Быстрые переброски войск широко практиковались в ходе Первой мировой войны – помогали железные дороги. И можно было легко перебросить целые корпуса с фронта на фронт, но вот дальше начинались проблемы. Подвижность кончалась сразу после разгрузки войск с поездов.

Дальше они двигались только с той скоростью, на которую были способны пехота и кавалерия – а на этот предмет в прусском Генштабе имелись совершенно конкретные и очень детальные расчеты. Корпус числом в 20–30 тысяч солдат мог пройти 80 километров в три дня – после чего ему требовался один день для отдыха.

Конечно, это было то, что считалось нормой – в критически важных случаях можно было двигаться быстрее. План Шлиффена, с которым Германия в 1914 году вступила в войну с Францией, требовал непрерывного марша в течение трех недель со скоростью 25 километров в день. Но как посчитали немецкие генштабисты после войны, план потому и провалился, что требовал слишком многого. Правое крыло германской армии на Западном фронте вело наступление силами 260 тысяч человек, с 784 пушками и 324 пулеметами – и всю эту технику и тылы тащило 84 тысячи лошадей.

Одним только лошадям требовалось фуража в количестве 800 тонн в день.

И получалось, что прокормить лошадей на расстоянии больше, чем 30–40 километров от железной дороги, практически невозможно. А без лошадей армейский корпус мог двигаться только с тем, что может унести в своем ранце пехотинец. То есть корпус терял артиллерию, пулеметы, боеприпасы, все прочее снабжение – и всю свою ударную силу. Получалось, что механизированный транспорт есть единственная возможность как-то решить эту проблему.

С этой точки Гейнц Гудериан свои расчеты и начал.

II

Он пришел к выводу, что механизированный транспорт – вещь важная, но совсем не обязательно должен оставаться в категории средств тыловой поддержки. Почему бы не использовать его непосредственно в боевых войсках?

Нельзя сказать, что идея «пала, как падает семя» на подготовленную почву.

Поначалу капитану Гудериану посоветовали заниматься своим прямым делом. Германии, в числе прочего, Версальским договором было запрещено возводить укрепления. Поэтому рейхсверу, с его недостаточной численностью и полной невозможностью развернуть сплошной фронт, придется заниматься подвижной обороной, а вовсе не стремительным наступлением. И следовательно, грузовикам капитана Гудериана в случае войны придется все-таки не столько воевать, сколько заниматься срочными перевозками – и солдат, и их оружия, и грузов, суммарно называемых «…мешками с мукой».

Но Гейнц Гудериан был очень упрямым человеком.

Исходя из того, что подвижным колоннам грузовиков понадобится и подвижная защита, и это можно сделать только специальными «вооруженными грузовиками», он начал заниматься вопросами бронетехники. Определенный опыт в германской армии в этом деле уже был. Поглядев на английские танки в ходе Первой мировой войны, немцы изготовили и свои, очень похожие – с полудюжиной пулеметов и экипажем в 18 человек. Двигались такие махины, конечно, очень медленно, но зато им, как и обычным тракторам, не требовались дороги.

Дальше капитан Гудериан нашел истинное сокровище – он обнаружил английские теоретические разработки, связанные с танками. Как говорит он сам в своих мемуарах:

«…это были английские статьи и книги Фуллера, Лиддел Гарта и Мартеля, которые меня чрезвычайно заинтересовали и обогатили мою фантазию. Эти дальновидные специалисты уже в тот период хотели превратить бронетанковые войска в нечто более значительное, чем вспомогательный род войск для пехоты. Они ставили танк в центр начинающейся моторизации нашей эпохи».

Надо сказать, в словах Гейнца Гудериана есть то, что англичане называют «understatement». Буквально это переводится как «преуменьшение», но в английском имеет значение куда шире. Это очень ценимая в Англии способность обойтись обычными каждодневными словами при описании чего-то невообразимого и поразительного [2].

Ну вот то же самое и со словами Гудериана о том, что англичане вроде сэра Бэзила Лиддел Гарта ставили танк в «центр начинающейся моторизации». Собственно, сам Бэзил Гарт тоже определял свои предложения всего лишь как «непрямые действия».

На самом деле это было предельно рациональным способом убийства.

III

Общий ход рассуждений Лиддел Гарта, если очистить их от всякого рода банальностей вроде того, что суть победы лежит не в мышцах воинов, а в головах их начальников, сводился к тому, что бить надо насмерть. И следовательно, вместо того, чтобы пытаться рубить «тело» своего противника, ему надо снести «голову». В случае армии «головой» являются штабы – именно они осуществляют функции управления, то есть «командования и контроля» боевых операций [3]. Срубите голову – тело действовать уже не сможет и рухнет само собой, без всяких дальнейших усилий с вашей стороны. Следовательно, поскольку штабы находятся в тылу противника, за линией фронта, то и наступление следует вести не по всему фронту, а только в одной точке, с целью прорыва.

И следует помнить, что прорыв фронта – не самоцель.

Необходимо немедленно развивать успех и как можно быстрее двигаться вглубь, ломая систему управления противника. Все это хорошо сочеталось с уже имевшими место штабными наработками, сделанными в Германии в 1918 году. Согласно им, неприятельский фронт не следовало пробивать тараном тяжелой артиллерии. Вместо этого в ход шли специальные «штурмовые» войска – небольшие группы легкой пехоты, которые сперва «просачивались» сквозь линии обороны противника и создавали в них очень узкие, но как можно более глубокие проходы.

Ну а дальше все, как рекомендовал Лиддел Гарт – удары по штабам и центрам связи.

Но в 1918 году в распоряжении у Германии была для этих целей только легкая пехота. Она могла действовать только на ту «глубину», на которую способен человек, двигающийся с оружием и на ногах. «Механизированный транспорт», хорошо вооруженный и бронированный, давал совсем другие возможности. Он назывался танком – и Гейнц Гудериан занялся самыми тщательными и серьезными разработками, связанными с его конструкцией и использованием.

Английский теоретик генерал Фуллер уже хорошо поработал в этом направлении.

Он полагал необходимым сочетание двух типов танков – тяжелого, так называемого пехотного, который должен был помочь пехоте взломать оборону врага, и легкого, так называемого кавалерийского. Главным требованием к такому танку была скорость – он должен был входить в проделанную брешь и с максимальной быстротой двигаться в тыл противника [4]. Гудериан в принципе был согласен с этим, но с поправками, сделанными на основе собственного опыта и серьезных размышлений.

Он отказался от идеи Фуллера «только танки» и пришел к выводу, что действовать в прорыве должны не танки сами по себе, а так называемые танковые дивизии. Суть дела для него состояла в том, что танки – это только один из элементов ведения боя. Им нужна поддержка пехоты и артиллерии, двигающихся с такой же скоростью. А также надежная радиосвязь – без нее трудно координировать быстротекущие военные действия, и хорошая разведка – и собственная, и авиационная.

Нужно тесное взаимодействие с авиацией вообще – механизированную артиллерию еще только предстоит создавать, но «летающая артиллерия» в виде хоть каких-то самолетов уже существует. Конечно, ее тоже предстоит дорабатывать, но некие соображения на этот счет в рейхсвере уже имелись. Зимой 1923/24 года Гудериану позволили провести военную игру на тему «Использование моторизованных войск во взаимодействии с авиацией». Ему даже поручили ею руководить.

Поручение было сделано подполковником фон Браухичем [5].

IV

Немцы – народ чрезвычайно методичный. Раз уж Гудериан взялся за изучение возможных действий бронетанковых войск, ему предложили не останавливаться и передать накопленные им знания другим офицерам. С осени 1928 года он стал преподавать тактику танковых войск – правда, не всем, а только слушателям курсов учебного отдела автомобильных войск.

Мера была вынужденной – Германии было запрещено иметь военные академии, как, впрочем, и генеральный штаб. Запрет обходился всеми мыслимыми и немыслимыми способами – одним из них и стали «курсы автомобилистов».

Довольно серьезной проблемой и курсантов, и преподавателей были практические занятия. Танков в рейхсвере не было никаких. Поэтому поначалу использовали их макеты. Из парусины были изготовлены какие-то коробки на колесах, и сами курсанты их и толкали.

Потом дела пошли получше – в качестве макетов стали использовать грузовики, обшитые жестью, да еще с участием пехотных подразделений. Учения опять-таки велись систематически – начиная с действий отдельных танков, потом – танковых взводов и рот. Идея, собственно, состояла в том, чтобы определить оптимальные размеры этих самых взводов и рот.

Что до танков, то оптимальной скоростью для них сочли 40 км/час, а вес ограничили 24 тоннами. Что, конечно, было сделано не случайно, а потому что именно такой была стандартная грузоподъемность мостов в Германии. Количество вопросов, требующих решения, было поистине бессчетным. Скажем, надо было сделать так, чтобы танк был непроницаем для газов – химическая война считалась весьма вероятной. Надо было найти какое-то решение для проблемы ограниченного обзора из закрытого пространства танковой башни.

Гудериан решил, что нужна специальная командирская башенка, дающая круговой обзор.

Экипаж предполагалось иметь стандартный, одинаковый и для легких, и для более тяжелых танков, состоящий из 5 человек: командира танка, наводчика, заряжающего, водителя и радиста. Очень большое внимание было обращено на оптику и на радиосвязь – радист был освобожден от всех прочих боевых заданий.

Много хлопот возникло с выбором вооружения: Гудериан настаивал на 50-мм пушке, но ему отказали – их просто не было. Пришлось мириться с тем, что было – с 37-мм легкой пушкой.

Считалось, что ее калибр достаточен для действий по бронированным целям.

Начиная с 1926 года у рейхсвера появилась возможность опробовать свои идеи на полигоне получше тех, что были в Германии. С осени 1926 года начала действовать танковая школа «Кама», в глубоком секрете открытая под Казанью [6].

Гудериан между тем рос по службе. С 1 февраля 1930 года он стал командиром 3-го автотранспортного батальона, а меньше чем через год, в октябре 1931-го – начальником штаба инспектора автотранспортных войск. Он даже съездил в СССР летом 1932 года – проинспектировать тамошний учебный центр рейхсвера, о котором мы говорили выше.

В январе 1933-го в Германии сменился режим – Гитлер стал рейхсканцлером. Ему показали достигнутое – и это произвело на него глубочайшее впечатление. Уже в июле 1934 года Гейнц Гудериан был назначен начальником штаба моторизованных войск, а в сентябре 1935-го – начальником штаба танковых войск. Одновременно Гитлер отдал под его командование одну из трех формирующихся танковых дивизий – 2-ю, расположенную в Вюрцбурге.

Снова вводился призыв, Германия начала открытую программу вооружений. Старому рейсхверу, состоявшему из 96 тысяч солдат и 4 тысяч офицеров, предстояли большие перемены. Происходило это, понятно, не в вакууме.

18 марта 1935 года Германия в одностороннем порядке денонсировала Версальский договор.

Примечания

1. Гудериан, послужной список, 1917: c 3 апреля – начальник интендантского отдела (Ib) штаба 4-й пехотной дивизии. С 27 апреля – интендантский офицер штаба 1-й армии. С мая – начальник интендантского отдела штаба 52-й резервной дивизии. С июня – квартирмейстер штаба Гвардейского корпуса.

2. Небольшой пример: в 1982 году английский Боинг-747, летевший из Куала-Лумпура в Перт, в Шотландию, попал в облако вулканического пепла, и все его четыре мотора заглохли. Капитан «Боинга» Эрик Мооди взял микрофон и сказал следующее:

«Дамы и господа, это говорит ваш капитан. В настоящий момент у нас небольшая проблема – встали все двигатели. Мы выкручиваемся как только можем, чтобы запустить их опять. Уверен, что вы не слишком обеспокоены».

3. C&C–Command and Control – «Командование и контроль», функция штабов противника, которая и по сей день остается первой и важнейшей целью.

4. В СССР такого рода идеи оказались очень востребованы и носили название «глубокой операции». Это была хорошо разработанная теория ведения скоротечных военных действий, сделанная в 1930-х годах.

5. В 1938 году Вальтер фон Браухич станет главнокомандующим германской армией.

6. Название «Кама» возникло из слияния слов «Казань» и «Мальбрандт» – фамилии полковника рейхсвера, начальника школы.

О гармонизации законодательства Рейха

I

Еще с самого начала ХХ века Германия была известна в Европе исключительно высоким качеством высшего образования. Она недаром возглавляла чуть ли не все области тогдашних высоких технологий – и химию, и электротехнику, и металлургию. Германские университеты славились на весь мир, а внутри страны докторская степень имела престиж, сравнимый с дворянским титулом. Высокие стандарты, принятые в промышленности, были ничуть не ниже и в прочих областях, начиная с медицины и кончая государственным управлением.

Министр внутренних дел Германии Вильгельм Фрик был не только профессиональным полицейским чиновником самой высокой квалификации, но и доктором права. И конечно же, он был заинтересован в том, чтобы разные области германского законодательства гармонировали друг с другом. Соответственно, был поставлен логичный вопрос – если евреи не могут находиться на государственной службе Рейха, то почему они имеют право на германское гражданство?

Конечно, это требовало немедленных действий, но процесс нацификации государственного аппарата и органов юстиции все-таки занял некоторое время, и к «еврейскому вопросу» удалось подойти вплотную только к сентябрю 1935 года.

Мешали побочные обстоятельства.

Скажем, не имелось юридически грамотного определения самого понятия «еврей». Приверженцы режима, имевшие статус ветеранов движения, «старых борцов», настаивали на крутых мерах и считали даже осьмушку еврейской крови совершенно недопустимой заразой. Германские националисты, особенно из высоких эшелонов промышленности и банковской сферы, хотели бы применения более мягких стандартов.

Что уж думали в этих кругах, не всегда ясно – возможно, даже имело место сочувствие коллегам, друзьям и знакомым, изгоняемым из общества. Но надо было учитывать «требования текущего момента». Возражать в открытую было крайне убыточно, поэтому аргументация в пользу «мягкости» тоже строилась на расовой теории, только вывернутой наизнанку: истинно германская кровь так сильна, что способна переварить любую дозу еврейской отравы.

Интересно, что убеждения человека или даже его религия в счет не принимались вовсе. Еврей по происхождению, даже будь он самым горячим патриотом Германии и, допустим, лютеранином по вероисповеданию, считался не немцем, а евреем.

И вот тут начиналось выяснение: еврей по крови – это кто?

У всякого человека есть двое родителей – отец и мать.

И у них тоже есть – или были – двое родителей, и выходит, что у любого лица имеется четыре предка. Если все четыре – евреи, то случай ясен и споров нет. А если два? Или три? Имеет ли значение, с какой они стороны – с отцовской или с материнской? Как быть с теми, у кого с предками все в порядке, но вот супруг или супруга в расовом отношении выглядят сомнительно? Нет, доктор Фрик положительно настаивал на том, чтобы вопрос был разрешен как можно скорее – конечно, «в соответствии с желаниями фюрера».

Ну и наконец-то в середине сентября 1935 года – разумеется, «по инициативе фюрера», в Нюрнберге были приняты взаимно координированные расовые законы.

Один из них – «Закон о гражданине Рейха» (нем. Reichsbürgergesetz) – определял, кому германское гражданство принадлежит по праву, кому оно может быть даровано и кто его недостоин.

Второй – «Закон об охране германской крови и германской чести» (нем. Gesetz zum Schutze des deutschen Blutes und der deutschen Ehre) – шел несколько дальше, что и было понятно из его названия. Нельзя же, в самом деле, легко отнестись к таким понятиям, как германская кровь и германская честь? Но это все так – общие замечания. А суть была выражена в детально расписанных параграфах и состояла в одном предложении:

«Евреям в Германии места больше нет».

II

С гражданством все было более или менее ясно:

«…гражданином может быть лишь тот, кто обладает германской или родственной ей кровью и кто своим поведением доказывает желание и способность преданно служить германскому народу и Рейху».

Евреи – или лица, признанные таковыми, – теряли германское гражданство автоматически. Лица, не столь неблагонадежные в смысле родословной, или даже чистокровные арийцы, но отмеченные в нежелании служить народу и Рейху, тоже могли быть из граждан исключены, но это требовало соответствующих постановлений.

Ну, а брак или даже «незаконное сожительство арийцев и евреев» теперь были запрещены «Законом об охране германской крови и германской чести» и рассматривались как осквернение расы. Кровь, родственная германской, тоже была защищена – так что англичанин не мог претендовать на гражданство Рейха, если он был женат на еврейке.

Правило действовало даже в том случае, если брак был заключен за границей.

Далее – евреям запрещался «наем домашней прислуги из женщин германской или родственной ей крови моложе 45 лет» – а в придачу к этому запрещалось также «вывешивание национального или имперского флага и использование тканей сходной расцветки». То есть, иными словами, публичное выражение евреем германского патриотизма теперь становилось уголовным преступлением.

Кстати – браки между евреями и арийцами нельзя было самочинно аннулировать:

«…Процедура аннулирования такого брака может быть осуществлена только государственным прокурором».

Наконец, вносилась ясность со всякими там смесями.

Как было сказано в законе: «…евреем считается тот, у кого трое из родителей его родителей были чистокровными евреями». Тем, у кого таких «родителей его/ее родителей» было двое, оставляли некую надежду. Они считались евреями только в том случае, если принадлежали к еврейской религиозной общине или состояли в браке с евреем – в этом случае считалось, что они сделали сознательный выбор и тем самым вышли из состава германского народа и перешли на сторону евреев. Ну, а тем счастливцам, у кого в евреях значился только один дед, гражданство Рейха великодушно сохранялось. К законам сразу были выпущены разъясняющие комментарии.

Например, такой:

«Еврей не может быть гражданином Рейха. Он не имеет права голоса в политических вопросах, не может занимать должностей в государственных учреждениях».

Дальше следовало еще одно разъяснение: «…чиновники-евреи будут уволены до 31 декабря 1935 года» – и вот тут есть смысл добавить пару слов. Дело в том, что по первоначально принятому в 1933 году закону об очищении рядов государственных служащих и восстановлении профессионального чиновничества имелись оговорки. Скажем, евреи, получившие свои должности при кайзере, сохранялись на государственной службе. На этом настоял Гинденбург, высоко ценивший преданность монархии. Но Гинденбурга больше не было, и его «смягчение» отменили. Этим расовые законы покуда и ограничивались.

Но им будет суждено пойти куда дальше.

III

Любое законодательство имеет практические последствия – законы должны соблюдаться. Услуги специалистов по генеалогии стали необыкновенно востребованными. Книги церковных регистраций браков и свидетельств о рождении во всех местных приходах стали прямо-таки дороже золота. Решительно всем, кто только хотел делать хоть какую-то карьеру, требовалось представить документ о чистоте крови, «подтверждение происхождения» – без этого не было ходу никуда.

Гитлер выразил свое удовлетворение тем, что уж теперь-то все пойдет по закону, ибо Германия – страна закона. Геббельс, прибравший к рукам чуть ли не всю печать страны, дал газетам указание – не злорадствовать и вообще вести себя так, как будто ничего особенного не произошло.

В ноябре Нюрнбергские законы были дополнительно разъяснены – в сторону их ужесточения. На этом остановки не произошло – кампания исключения евреев из германского общества шла вперед. Через две недели после «ноябрьских разъяснений» Гитлер задним числом отменил запрет на меры по защите чистоты германской крови, которые выходили за пределы принятого законодательства.

Из ведомств, подконтрольных Йозефу Геббельсу, стали выкидывать и «квартеронов» [1] – это объяснялось тем, что сфера культуры и образования должна быть защищена от вредоносных влияний более тщательно, чем то предписывает «мягкое и милосердное государственное законодательство».

A чтобы уж точно не ошибиться, всякое лицо, состоящее в браке с евреем по любой из определяемых категорий, рассматривалось как состоящее в предосудительной связи и выводилось за границы всякой деятельности в пределах германской культурной жизни.

Частные компании «на добровольной основе» приняли те же нормы, что и государственные. И понятное дело, они принимали во внимание общую обстановку и старались избавиться от служащих со смешанной кровью. Поначалу, как ни странно, этой тенденции сопротивлялась армия, хотя трудно представить себе еще более государственное учреждение.

С 16 марта 1935 года она именовалась уже не рейхсвер, а вермахт (нем. Wehrmacht).

Согласно словарю, это означает «вооруженные силы», от Wehr – оружие, оборона, сопротивление и Macht – сила, мощь; власть, влияние, или даже просто «войско».

Так вот, «войско» беспокоилось по поводу возможной убыли в числе рекрутов, годных к призыву, и желало бы иметь возможность принимать в свои ряды и «квартеронов», и даже «половинок».

С другой стороны, НСДАП образовала специальный орган – Генеалогическое бюро, – который непрерывно извещал армейское командование о своих неприятных открытиях в родословных некоторых людей в среде германского офицерства. Намечающийся конфликт между НСДАП и вермахтом фюрер разрешил лично. Он нашел компромисс: лицам смешанной крови можно было призываться и служить в армии, но ни в коем случае не на командных постах. То есть они не могли подниматься выше чина ефрейтора.

Это было мудрым решением, но и оно не решило проблемы.

Армия не желала принимать «расовых рекомендаций НСДАП» насчет тех своих офицеров, которые уже несли службу в вермахте. Отчасти из желания сохранить независимость, отчасти – из корпоративной солидарности с теми, на кого указывали пальцем национал-социалистические генеалоги. Геббельс считал это «недостойной слабостью», но рассчитывал поправить дело в будущем.

Он вообще глубоко верил в силу воспитания:

«Дайте мне средства массовой информации, и я из любого народа сделаю стадо свиней».

Примечания

1. Квартерон (от лат. quarta – четверть) – в колониальной Америке так называли человека, у которого один в поколении принадлежал к негроидной расе. Негров в Германии 30-х годов жило, прямо скажем, немного, и основной формой расовой отравы считалась «еврейская бабушка».

Отступление в сторону, или Персональные оттенки диктатуры

I

До Великой войны 1914–1918 годов, потрясшей мир и известной как Первая мировая война, Европа была общепризнанным центром мира, источником цивилизации, науки, торговли и прогресса. В 1913 году можно было без больших хлопот проехать от Норвегии до Сицилии – границы были открыты, валюты взаимно обратимы; российский хлеб, германские машины и парижские шляпки можно было купить где угодно, хоть в Мадриде, хоть в Саратове…

Великая война за 4 с небольшим года убила 10 миллионов человек (дотошные историки подсчитали, что эта цифра равнялась сумме всех погибших во всех европейских войнах за тысячу лет), прямые военные расходы превзошли стоимость всех войн с 1793 по 1907 год (данные из «Истории Первой мировой войны», изданной в Москве в 1975 году).

Война окончилась победой Антанты – союза Англии и Франции, с подоспевшей им на помощь Америкой.

В 1914 году поэт Мандельштам написал строки, ставшие хрестоматийными:

Европа цезарей! С тех пор, как в Бонапарта
Гусиное перо направил Меттерних, —
Впервые за сто лет и на глазах моих
Меняется твоя таинственная карта!

В 1918 году «Европа цезарей» изменилась до неузнаваемости – «цезарей» не стало, исторические династии Габсбургов, Гогенцоллернов и Романовых исчезли с европейской политической карты. Австро-Венгерская держава распалась, Германия – разгромлена, а Россия, не дождавшись победы своих союзников, провалилась в новую Смуту, по дикости и разрушительности сравнимую разве что с ее же Смутой эпохи Грозного и самозванцев.

До Первой мировой войны предполагалось, что наилучшей политической системой является английская – и поэтому повсюду копировался английский парламент, действующий в сотрудничестве с царствующим, но не слишком управляющим монархом. Конечно, были исключения – вольнолюбивая Франция была республикой, а в не поспевающей за передовой европейской мыслью кондовой России самодержавие и вовсе норовило сохраниться, но общеевропейская тенденция казалась очевидной.

После Первой мировой войны английская система уцелела только в Англии, да еще, пожалуй, в Швеции.

Почти все остальные державы следовали наглядному, сказочно успешному примеру – Германии и внедряли собственные версии «вождизма» и «национал-социализма».

С течением времени даже в Румынии – и то возник свой «кондукатор».

Если посмотреть на Европу 1935 года и сравнить ее с той Европой, какой она была в 1914-м, то какие-то вещи просто бросаются в глаза. Первая мировая война перевернула существовавший до нее социальный порядок. Настолько переменила, что у власти – да еще и с диктаторскими полномочиями – оказались совсем вроде бы неподходящие люди.

И. В. Сталин, как известно, был сыном сапожника, а Бенито Муссолини – сыном кузнеца.

На этом фоне Адольф Гитлер, сын мелкого таможенного чиновника, смотрелся вполне адекватно. И даже можно сказать, что и выбор диктатора из низов, и диктатура как форма правления – нечто ожидаемое. В ходе войны пришлось вооружить миллионные массы – и там, где старый порядок рассыпался, его сменили те, кто на массы же и опирался.

Дальше, однако, начинались различия, вызванные обстоятельствами.

Новая диктатура становилась тем жестче, чем более жестокое сопротивление ей приходилось преодолевать. Это положение можно проиллюстрировать двумя крайними примерами – Италией и Россией. В Италии движение фронтовиков, получившее название фашизма, свалило старый порядок без особого труда – и, в общем, на этом остановилось.

В стране установилось авторитарное правление – однопартийная система, парламент перестал быть «местом для дискуссий», но собственность уцелела, и старые элиты никто не трогал, и даже королевская власть формально осталась на месте, хотя и в чисто декоративном виде.

В России, напротив, новый режим пришел к власти после Гражданской войны, которая шла предельно жестоко и окончилась полной победой красных. Старые элиты были сокрушены – их или истребили, или «выбросили из жизни». Кого-то – в эмиграцию, кого-то – наградив клеймом-отметиной вроде «буржуя недорезанного».

Грозный вопрос анкет: «Кем вы были до 17-го года?» – особенно если он был обращен не В. В. Маяковским к условному Дантесу, а кадровиком к претенденту на рабочее место, был вовсе не шуткой. И режим не остановился на «буржуях» – проведенная «коллективизация» с точки зрения количества жертв вполне могла рассматриваться как продолжение Гражданской войны.

В рамках этих параметров Германия была где-то посередине между Россией и Италией – и пожалуй, все-таки ближе к Италии. В отличие от России, главный враг определялся не по «классовому», а по «расовому» признаку, и враг этот внутри Германии был нелюбим да и составлял малое меньшинство, всего-то-навсего 1 % населения.

Новый режим, установленный в начале 1933 года, был принят хотя бы потому, что положил конец разгоравшейся в Германии своей версии гражданской войны. Так что на его сторону встала едва ли не вся консервативная элита – и промышленники, и армия, и государственная бюрократия. Многие морщили нос, глядя на невыносимую вульгарность многих видных деятелей национал-социализма, но принимали и их.

Чего же и ожидать, когда имеешь дело с веянием времени – диктатурой масс? Веяние времени – явление вне индивидуального контроля, оно вызвано множеством самых разных факторов. Но воплощалось все-таки в людях.

И люди эти были совершенно разными.

II

Муссолини на фоне двух своих «коллег» выглядит человеком безобидным. Он наградил себя всеми возможными орденами, обзавелся всеми мыслимыми и немыслимыми титулами – но тем не менее долгой череды политических убийств за ним не тянулось.

Муссолини все время красовался на первых страницах газет. В годы Первой мировой войны он служил в берсальерах – а эта часть итальянской армии гордится своими атлетическими традициями, ее солдаты в военное время передвигаются только бегом.

И всесильный диктатор никак не мог отказать себе в удовольствии то устроить показательный забег, то показательный заплыв. Главная идея носила пропагандистский характер – показать стране ее национального лидера как настоящего мужчину, с торсом настоящего спортсмена.

Что до беспокойства за сохранение места – оно проявлялось только в том, что диктатор норовил сосредоточить в своих руках как можно больше номинального контроля. Например, Бенито Муссолини, помимо своих основных должностей – премьер-министра Италии и главы ее единственной правящей партии – одно время совмещал в своем лице семь министерских постов, включая министерства обороны и внутренних дел. Разумеется, он физически не мог действительно руководить этими ведомствами, реально все делалось его заместителями.

Но снять с поста заместителя министра много легче, чем министра, – и все это понимали.

Диктатура в России носила совершенно другой характер.

Новый политический класс России был не слишком приспособлен к систематическому обсуждению вопросов государственного управления. На Х съезде партии только 2 % секретарей парторганизаций имели дореволюционный политический опыт, только 1 % имел высшее образование.

Интересный пример – секретарь партячейки в 1930 году говорит, что:

«Правый уклон в партии – это уклон вправо, левый уклон – уклон влево, а дело партии идти и прокладывать себе дорогу между ними».

Поскольку вникнуть в суть дискуссии средний член ЦК был не в состоянии, то для удержания власти следовало не убедить большинство, а просто сообщить ему, в чем же истина. Сделать это можно было только посредством «сакрализации власти», и это положение прямым своим следствием имело необходимость периодических репрессий в отношении тех, кто в силу своего положения – в партии, в армии или в тайной полиции – слишком близко подходил к богоподобной фигуре вождя.

Именно так и делалось – партию периодически «чистили», постепенно выводя особую породу людей, которую поэт Мандельштам определял так:

«…какой-нибудь честный предатель, проваренный в чистках как соль».

«Чистили» армию, а потом «чистили» тех, кто «чистил» – НКВД – от тех, которые слишком много знали.

И «вождизм» в России был свой, автохтонный…

B стихотворении, которое в конечном счете стоило ему жизни, Мандельштам писал о диктаторе:

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет…

Это не столько злая эпиграмма, сколько математически точное описание режима.

И вообще – страна была, что называется, «византийской» – ни одна вещь не соответствовала поставленной на ней этикетке.

Никаких публично освещаемых «заплывов» и «забегов» вождя – таких, какие делались в Италии при Муссолини – и в заводе не имелось. А имелся президент – с нелепым титулом «всесоюзного старосты» – и имелись всевозможные совнаркомы, советы и президиумы.

Но правил страной человек, официально занимавшийся только канцелярскими делами партии, ее генеральный секретарь, и делал это не напрямую, а прячась за бесчисленными ширмами так называемого «коллективного руководства». Назывались оно то Оргбюро, то Политбюро, то Совет Труда и Обороны, то Оргкомитет ЦК, то Секретариат все того же ЦК – и все это ничего не значило. А значимость имело только одно – в каждом из этих органов управления неизменно заседал один человек, И. В. Сталин, имевший власть расстрелять любого из своих коллег.

Что он время от времени и делал.

Но И. Сталин, не занимая формально никаких министерских постов, самым внимательным образом вникал во все вопросы, связанные с жизнью страны, от военных и экономических до мелочей вроде управления театрами. Он очень много работал, его бюрократическая работоспособность, право же, поражала воображение.

Так вот, Адольф Гитлер по сравнению не то что со Сталиным, но даже и с Муссолини не делал ровно ничего. На самой вершине пирамиды, располагая практически неограниченной властью, он вел себя примерно так же, как в Вене, когда был «художником».

Он – повторим это еще раз – не делал ничего.

III

После смерти Гинденбурга в августе 1934 года Гитлер мог без всяких проблем получить освободившийся пост рейхспрезидента, но он предпочел отменить его вовсе, как было сказано на похоронах, «из глубочайшего уважения к почившему». Официальная версия состояла в том, что Пауль фон Гинденбург был настолько великим человеком, что равного ему уже и не найти, и Адольф Гитлер удовлетворится тем, что у него уже есть, то есть должностью рейхсканцлера, с небольшим прибавлением в виде титула «вождь», «фюрер».

Гинденбург был мертв, конкуренции с его стороны можно было не опасаться – и конечно же началось вполне сознательное сооружение «культа покойного вождя». Теперь фельдмаршал был старой доброй Германией, передающей эстафету новой Германии, молодой и динамичной. Соорудить ему мавзолей в Берлине все-таки не додумались, но в Танненберге, на месте его великой победы над русскими, воздвигли пышный мемориал. А новый вождь, Адольф Гитлер, получил в руки практически неограниченную власть.

Но при этом – ничего особенного с ней не сделал.

Разумеется, он от власти не отрекся, но и никакой поддерживающей структуры тоже не создал и, по-видимому, сделал это намеренно. Достаточно посмотреть на чисто партийные дела НСДАП. После опалы и гибели Грегора Штрассера, создававшего центральный партийный аппарат, его усилия не были продолжены. Адольф Гитлер оставался вождем партии, но ограничивался только изданием общих директив. В НСДАП его заместителем был Рудольф Гесс, слепо ему преданный. Но административные обязанности были Гессу и не по вкусу, и не силам, и во всех делах с гауляйтерами его тут замещал один скромный и трудолюбивый человек – Мартин Борман.

Совершенно такая же история была и с управлением государством. Министры работали сами по себе – а кабинет министров собирался очень редко. A потом перестал собираться совсем.

Конечно, это случилось не в 1935-м, но как тенденция наметилась еще тогда.

Считалось, что «фюрер обеспечивает общее руководство».

Но единственное, что интересовало его всерьез и чему он посвящал действительно много времени, были тексты его речей. Вот они обрабатывались и шлифовались непрестанно – а все прочее требовало только издания широких указующих линий, совершенно лишенных конкретных деталей. По-видимому, «предоставление инициативы исполнителям» было намеренным шагом. При такой постановке дела любой успех можно было «поддержать и присвоить» и от любой неудачи можно было отречься.

В общем, это выглядело как та самая «безответственная лень», в которой когда-то, в голодные венские годы, обвинял Гитлера другой бродяга, но работало. Рудольф Гесс, буквально обожествлявший Гитлера, считал, что фюрер не нуждается в систематической работе. Ибо он живет и действует как истинный художник – вспышками гениальности.

Вспышки вспышками, но тут была и другая сторона.

Государством Гитлер управлял точно так же, как когда-то управлял и своей партией, и в итоге каждый авторитетный деятель режима старался выкроить себе как можно большую зону ответственности. А поскольку все прочие старались делать то же самое и границы юрисдикции были неясны, начиналась неизбежная грызня.

Помешать этому фюрер не старался – напротив, он оставил себе роль арбитра.

К этому искусственно созданному бюрократическому хаосу добавлялось еще и то, что какие-то сферы деятельности вдруг, на ровном месте, поручались организациям, вообще не входящим в компетенцию министерств. Скажем, так было с Гитлерюгендом, с начатым в 1936 году «четырехлетним планом», порученным лично Герингу, с созданной позднее Организацией Тодта [1] и так далее. Все это можно было бы объяснить совершенно макиавеллистическим желанием – сохранить всю полноту информации и все нити управления только в собственных руках.

По-видимому, в какой-то мере так оно и было.

Но если подумать, на вещи можно посмотреть и по-другому. До написания и опубликования великой книги Оруэлла «1984» еще оставалось немало лет – она выйдет в свет только в 1949 году.

Но и в 1935-м какие-то вещи людям, понимающим механизм тоталитарных режимов, были совершенно очевидны. Такие системы базируются на принципе «Большого брата» и на трех министерствах: «Министерстве Правды», ведающем пропагандой, «Министерстве Мира», ведающем войной, и «Министерстве Любви», ведающем тайной полицией.

Ну, и конечно, должна быть широко открытая явная партия и очень узкая и закрытая «внутренняя партия», состоящая из партийных иерархов.

Так вот Адольф Гитлер, «Большой брат», ссоря и дробя государственные ведомства, сосредоточил пропаганду в руках одного человека, полицейские функции – в руках другого, a практическое руководство партийным аппаратом отдал третьему.

В терминах Оруэлла – к 1935–1936 годам «Правдой» ведал Геббельс, «Любовью» – Гиммлер, «Миром» – генералы рейхсвера, а «внутренней партией» занимался Мартин Борман. Скромный и трудолюбивый человек, официально – всего-навсего заместитель Гесса. Однако его номинальный начальник по крайней мере в одном смысле был похож на Гитлера – он ни во что не вникал и ничего не делал. И получалось, что все практические серьезные вопросы в НСДАП решались Борманом.

Наверное, к нему с большим интересом пригляделся бы И. В. Сталин, будь они знакомы.

Почему Гитлер не брал на себя непосредственное руководство партийным аппаратом – непонятно. Скорее всего, потому, что не любил рутинной работы и не умел ее делать. Он и в действия министерств не вникал – в отличие не только от Наполеона, но и от Сталина, который каждый из своих наркоматов компетентно контролировал.

Но почему Гитлер не последовал примеру Сталина – или того же Наполеона – и не создал несколько полицейских организаций, шпионящих друг за другом, – вот это уму непостижимо. По всему получалось, что нет у Адольфа Гитлера в руках механизмов осуществления власти, и нет прямого контроля над полицией, и нет способа ее разделения на конкурирующие ведомства, подотчетные ему одному.

A есть только статус «непогрешимого лидера» – и что его, скорее всего, вскоре зарежут.

Однако – нет, не зарезали. Более того – по-видимому, он даже не заметил такой опасности. Как говорил он сам (14 марта 1936 г.):

«Я иду с уверенностью лунатика, по тропе, проложенной для меня Провидением» [2].

Примечания

1. Организация Тодта – военно-строительная организация, действовавшая с 18 июля 1938 года в Германии во времена Третьего рейха. Названа по имени возглавившего ее Фрица Тодта.

2. Цитируется по книге: Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 527, в переводе с английского.

1936-й

I

Новый, 1936 год начинался для нового режима неудачно. Популярность его упала, и связано это было, как обычно в таких случаях, с противоречием между звонкой риторикой и пустой кастрюлей. Правда, некоторый всплеск национального подъема принесли результаты плебисцита, проведенного в 1935 году в Саарской области.

В свое время, в 1920 году, Франция объявила, что через 15 лет проведет плебисцит о будущем оккупированной ею территории. В политике 15 лет – это вечность. Но «вечность» в 1935-м истекла, и французское правительство обнаружило, что надо или сдержать обещание, или признать перед всем миром, что слово нарушено. Это имело бы неприятные дипломатические последствия. Великобритания, главный союзник Франции, стояла за «твердое соблюдение международной законности».

В итоге плебисцит в Саарской области провели – и свыше 90 % ее граждан высказались за прекращение французской оккупации и возвращение в Рейх [1].

Что и говорить – триумф национал-социализма был тут бесспорным.

Но по сравнению с взлетевшими ценами на продовольствие это все теряло свою привлекательность. Порадоваться патриотическим чувствам оторванных от Германии соотечественников было можно, а вот начать платить на треть больше, чем раньше, за самую обычную еду – это уже совсем другое. На некоторые продукты цены и вовсе удвоились, особенно не хватало масла, мяса и яиц.

Крестьяне, столь твердо поддерживавшие установление нового «истинно германского» порядка, живо припрятали припасы в расчете на увеличение цен. Потому что истинно германское чувство патриотизма – это одно. А истинно германская практичность – это уже совсем другое.

Что до взлета цен на продовольствие, то это было прямым результатом решений, принятых фюрером. Программа производства вооружений получила высший приоритет. По необходимости это требовало серьезного вмешательства государства в обычную деловую практику. Но национал-социализм не собирался идти по пути тотального контроля над экономикой – считалось, что это большевизм.

Вместо конфискаций или национализаций была введена практика госзаказа.

Хорошим примером этого могла бы послужить сделка с химическим концерном I. G. Farben – фирма обязывалась ежегодно производить 300 тысяч тонн синтетического жидкого топлива, необходимого для вооруженных сил Германии. В обмен государство гарантировало закупки на протяжении 10 лет. Однако поскольку правительство не хотело и не могло обременять себя ни управлением производством, ни поставками сырья, закупки оставались именно закупками, и за поставленное надо было платить.

На производство новых вооружений в теории были направлены очень значительные средства. Но в казначействе их не было. Они должны были быть каким-то образом «изысканы».

Гитлер поручил это изыскание Ялмару Шахту.

II

Ялмар Шахт считался лучшим финансистом Германии – как-никак с 1923 и по 1930 год он был президентом Рейхсбанка. Гитлер в 1933-м вернул его на этот пост, а в дальнейшем еще и увеличил полномочия Шахта, назначив рейхсминистром экономики.

Сочетание должности министра, управляющего экономикой, и банкира, управляющего главным государственным банком, давало определенные возможности по «сотворению денег из ничего» – можно было играть на курсах валют. Кроме того, из соображений большей безопасности поставок в случае войны внешняя торговля Германии стала все больше и больше переориентироваться на Венгрию, Румынию, Прибалтику и на страны Балканского полуострова вроде Югославии.

Выгода была двойной: во-первых, купить сырье и продовольствие тут можно было дешевле, во-вторых, отпадала необходимость использования торгового флота. Поставки, идущие по суше, не зависели от доброй воли Англии. Вопрос оплаты, тем не менее, оставался открытым. Например, Румынии предполагалось платить «излишками произведенных вооружений», но армия Германии в считаные месяцы разворачивалась из 7 дивизий в 36, да еще к тому же – с учетом использования идей Гудериана – три из них предполагалось сделать танковыми.

Какие уж тут излишки…

И получалось, что платить той же Румынии стало нечем. Шахт был высококвалифицированным специалистом, но даже и он не мог творить чудеса. Запасы обратимой валюты Рейха пошли резко на убыль, и покупать продовольствие за рубежом было больше не на что, начались признаки кризиса, о котором и Ялмар Шахт, и его коллеги говорили фюреру. Тот, конечно, ничего не желал слушать. Но и никаких доводов в пользу своей точки зрения не привел. Гитлер вообще никогда и ничего никому не доказывал. Вместо этого он сделал как всегда – взмахнул «волшебной палочкой» и велел ей раздобыть еды.

Никаких планов, конечно же, и не разрабатывалось. Просто Гитлер восстановил комиссию по ценам на продовольствие. На пост рейхскомиссара он назначил Карла Гёрделера.

Тот был, как и Шахт, человеком известным.

Одно время его даже рассматривали как возможного кандидата на пост рейхсканцлера, он должен был стать преемником Брюнинга. Гёрделер тогда, в 1932-м, занимал должность рейхскомиссара по ценам и показал себя великолепным руководителем. Но не случилось – старый фельдмаршал, Пауль фон Гинденбург, наложил вето на его кандидатуру. Комиссия по ценам вскоре была расформирована, и Карл Гёрделер сосредоточился на своей основной деятельности – обер-бургомистра Лейпцига.

Приход к власти национал-социалистов он встретил с известным энтузиазмом.

Гёрделер был убежденным националистом, в войну служил на Восточном фронте в чине капитана. Юрист, доктор права со специализацией в области государственного управления, конечно же, хотел восстановления порядка – он думал, что в создавшейся в Германии ситуации власть просто обязана быть твердой.

Ну, и Гёрделер действительно постарался.

Он добрых два года героически бился и с общей трудной ситуацией, и с Ялмаром Шахтом, и с хаотическим стилем руководства Адольфа Гитлера, но в итоге комиссия была расформирована, и Гёрделер снова вернулся в свой Лейпциг.

Перед отставкой он предупредил фюрера, что введение карточек на определенные продукты вскоре станет необходимостью, но фюрер не внял предупреждению. Правда, в срочном порядке было выделено 12,5 миллиона в твердой валюте на покупку жиров за рубежом – за счет этого удалось произвести сравнительно крупную партию маргарина. Для домохозяек были организованы курсы, на которых их учили делать «венгерский рыбный гуляш». Почему министерство пропаганды нарекло это блюдо венгерским, было не вполне понятно. Однако почему гуляш был рыбным, было ясно как день – в Рейхе не хватало мяса.

Но как оказалось, заменой мясу может быть не только рыба.

III

7 марта 1936 года случилось потрясшее всю Европу событие – послов Франции, Великобритании, Италии и Бельгии в Берлине известили о том, что Германия больше не считает себя связанной Локарнским договором 1925 года. Специальный меморандум уведомлял все заинтересованные стороны, что договор аннулирован, с точки зрения Германии он больше не действует и практические шаги в этом направлении уже сделаны – германские войска вступили на территорию так называемой «демилитаризованной зоны».

Все это, конечно, нуждается в некоторых пояснениях.

Комплекс соглашений, подписанных в Локарно, регулировал многие вопросы, связанные с западными границами Рейха. В частности, Германия навсегда отказывалась от Эльзаса и Лотарингии, а мир гарантировался тем, что на Рейне создавалась демилитаризованная зона.

В практических терминах это означало барьер.

Вся та территория Германии, что лежала на левом берегу Рейна, и в дополнение к этому еще одна полоса территории на правом берегу Рейна шириной в 50 километров объявлялись демилитаризованными. Германии запрещалось размещать на ней войска, строить какие бы то ни было военные укрепления и сооружения и даже проводить там маневры.

Но эта договоренность оказалась нарушена и самым недвусмысленным образом. На рассвете 7 марта 1936 года части вермахта в количестве 19 пехотных батальонов были переброшены в Рейнскую область, и даже более того – 3000 солдат вермахта подошли к мосту в Кёльне и перешли по нему через Рейн. Это был невероятно рискованный шаг – Франция в принципе могла двинуть им навстречу до ста тысяч хорошо вооруженных войск, и были основания полагать, что так она и сделает.

Министр иностранных дел Рейха барон Константин фон Нейрат [2] призывал к осторожности.

Он был профессиональным дипломатом, служил на важном посту посла Германии в Лондоне, а в 1932 году стал министром иностранных дел в правительстве Франца фон Папена. К Гитлеру он перешел, можно сказать, по наследству. Фон Нейрат был человек толковый и знающий, в короткое канцлерство Курта фон Шлейхера его менять и не подумали – а в январе 1933 года при смене режима было сочтено, что в среде национал-социалистов дипломатов маловато и лучше пока ничего не менять.

Так вот, в сентябре 1935 года Адольф Гитлер к совету профессионала не прислушался.

Отмел он и сомнения своего военного министра фон Бломберга. Тот был всей душой за ремилитаризацию, но очень нервничал. У него были хорошие представления о возможностях французской армии, и открытого конфликта он очень опасался. Вермахт был еще слишком слаб, вот то же самое, но года через два-три он поддержал бы безоговорочно.

Гитлер, однако, и слышать не хотел ни о какой осторожности. Он, что называется, «испытывал творческий порыв» и слушался только своей интуиции. То есть действовал именно так, как и предсказывал Рудольф Гесс.

И оказался совершенно прав.

IV

Есть такой латинский медицинский термин – «post mortem», который в переводе на обычный русский язык означает «посмертное вскрытие». Патологоанатом, вскрывая труп, видит всю внутреннюю картину болезни умершего, а не только то, что непосредственно привело его к смерти. Но в случае с Францией сентября 1935 года яснее не становится даже и после многих попыток объяснения ее странной нерешимости. Франция легко могла мобилизовать сотню дивизий.

Но не сделала этого…

Уильям Ширер, автор известнейшей книги: «Взлет и падение Третьего рейха», объясняет это параличом воли. Ну, Ширер был современником событий и, можно сказать, их свидетелем и очевидцем, но есть и другое мнение, более позднее и подкрепленное статистикой. Американский исследователь Джеймс Даннигэн приводит следующие данные: во Франции в 1937 году имелось 4,3 миллиона людей призывного возраста, а в Германии их было 8,3 миллиона. Надо думать, в распоряжении французского Генштаба похожие цифры имелись и раньше 1937-го.

Вставал и вопрос о союзниках. Германия в 1934 году заключила с Польшей договор о мире и ненападении, и создания фронта на востоке Германии ожидать не приходилось. Англия и вовсе считала, что с немцами в 1919 году обошлись несправедливо и что Версальский договор свое уже отжил.

Общественное мнение Великобритании было совершенно не готово втягиваться в какие-то «сомнительные авантюры на континенте Европы». Бернард Шоу заметил, что оккупация немцами Рейнской области ничем не отличается от оккупации англичанами Портсмута. От драматурга, даже исключительно талантливого, не стоит ожидать государственной мудрости, но нечто в этом же духе сказал и лорд Лотиан:

«В конце концов, немцы всего лишь зашли в свой огород».

А он как-никак был и дипломатом, и как бы политиком, и истинным аристократом, 7-м маркизом Лотианом, и знал в Лондоне всех людей, которых стоило знать.

И у французских генералов был выбор между двумя курсами действий – активным и выжидательным. При выборе активного пути следовало немедленно проводить мобилизацию (что стоило бы Франции 30 миллионов франков в день) и выходить в чистое поле, за пределы своей укрепленной зоны вдоль линии Мажино, драться против противника, который имел мобилизационный потенциал вдвое больше французского. А можно было выбрать стратегию выжидания, остаться за линией своих укреплений и посмотреть, что же получится. В конце концов, можно было предположить, что Германия вовсе не хочет войны, а хочет просто восстановить свой суверенитет в Рейнской области.

Это было бы разумно.

Как было сказано в книге Энн Перри [3], любимого автора английской королевы:

«Разумные люди всегда проигрывают, когда имеют дело с неразумными».

Примечания

1. Плебисцит состоялся 13 января 1935 г. Из 539 тысяч голосовавших 477 тысяч высказались за присоединение Саара к Германии; свыше 46 тысяч подали голос за сохранение прежнего управления области под контролем Лиги Наций; только 2 тысячи голосовали за ее присоединение к Франции. «История дипломатии», глава «Возникновение третьего очага войны и дальнейшее наступление поджигателей войны (1935–1936 гг.)», текст взят из Сети.

2. В Германии не было дворянского титула «барон» – на письме это выглядело Freiherr и вставлялось между личным именем и именем рода. Соответственно, барон Константин фон Нейрат – Konstantin Freiherr von Neurath. Помимо «барона» могли использоваться и другие титулы – Ritter, Graf и даже Schenk – Виночерпий, если это являлось наследственным придворным званием.

3. Anne Perry, The Cater Street Hangman.

Триумф воли и последствия этого триумфа

I

В Берлине в кинотеатре «Уфа-Паласт ам Цоо» 28 марта 1935 года – почти точно за год до вхождения германских войск в Рейнскую область – состоялась премьера фильма «Триумф воли». Фильм был сделан Лени Рифеншталь. Она начинала свою карьеру как танцовщица, потом стала знаменитой киноактрисой, но с 1932 года занималась в основном режиссурой.

Ее дебютом на этом поприще стал фильм «Голубой свет».

Лени Рифеншталь была исключительно одаренным человеком, не лишенным и здорового чувства практицизма.

Так что когда фильм получил в Лондоне замечательные отзывы и стал демонстрироваться и приносить деньги, соавтор сценария венгерский кинематографист Бела Балаш [1] попросил у Лени свою долю, она написала письмо Юлиусу Штрейхеру, гауляйтеру Франконии, главному редактору самой антисемитской газеты в Германии:

«Настоящим уполномочиваю гауляйтера Юлиуса Штрейхера из Нюрнберга – издателя «Штюрмера» – представлять мои интересы по вопросам претензий ко мне еврея Белы Балаша».

Согласитесь, это был сильный ход.

Она сумела мгновенно перейти от дружеского сотрудничества с Белой Балашем к просьбе «защитить ее от претензий еврея Балаша». С безупречным чувством стиля Лени Рифеншталь поймала нужный тон: в Германии в нацистской среде было принято к имени еврея присоединять слово «еврей».

Слово стало бранным, чем-то вроде термина «гадина». A в ее прошении сказано «еврей Балаш» – это очень характерно.

Какие могут быть сомнения в национал-социалистической благонадежности дамы, которая об истце по возможному иску говорит «гадина Балаш»? Не только ее дело было выиграно еще до всякого рассмотрения, но она еще и отмежевалась от неудобного соавтора и конечно же проявила лояльность к новому режиму в Германии.

Ей была открыта «зеленая улица», она познакомилась с Гитлером и по его предложению сделала фильм «Триумф воли» – это был как бы документальный отчет о состоявшемся в 1934 году съезде НСДАП – партии победителей.

Это было нечто гораздо большее, чем документальное кино.

Фильм финансировался НСДАП и делался с большим размахом. В распоряжении Лени Рифеншталь было добрых три дюжины камер и множество помощников, съемки велись сразу с нескольких точек и даже с дирижабля. Из отснятых многих сотен часов она средствами монтажа и музыки сделала нечто гениальное – это поистине шедевр [2].

Он начинается вступительным титром:

«20 лет после начала мировой войны… 16 лет после начала немецкого горя… 19 месяцев после начала германского возрождения…»

А завершается речью Гесса:

«Партия – это Гитлер! Гитлер же – это Германия, так же, как и Германия – это Гитлер!»

А между этим началом и этим концом – действие. Могучие колонны штурмовиков, застывших в безупречном порядке, лица людей, исполненных надежды и восторга, речи соратников вождя Рудольфа Гесса, Бальдура фон Шираха, Йозефа Геббельса, Юлиуса Штрейхера – он говорит о том, что в германских сердцах нет классовых различий. А Геббельс говорит, что хорошо обладать властью, основанной на диктатуре, но еще лучше завоевывать сердца людей – и не терять их.

И над всем этим – Адольф Гитлер. Вождь, фюрер, в котором воплотилась Германия.

Воздействие фильма на зрителей так велико, что даже сейчас, через многие годы после крушения Третьего рейха в Германии его разрешено показывать «только в просветительских целях и с обязательным вступительным словом киноведа или историка».

Автор фильма, Лени Рифеншталь, в 1935 году говорила, что хотела создать не сухой репортаж, а нечто художественное:

«Нигде в мире государство не занималось в такой степени вопросами кино. Это его [государства] лицо, которое обращается к нам, его фюрер и его соратники. Весь народ узнает в нем самого себя».

Весной 1936 года ее художественное видение стало реальностью.

II

Люди были просто вне себя от счастья. Тревога – а не приведет ли смелый шаг фюрера к войне – куда-то испарилась. Выборы, проведенные в самом конце марта 1936 года, были чистой формальностью, в списках кандидатов так или иначе был только один партийный список, но победный результат в 98,9 % явно не был сфабрикованной фальшивкой. За Гитлером действительно шло подавляющее большинство – он вернул стране гордость:

«Германия вставала с колен…»

Триумф в Рейнской области повлиял и на Гитлера. Это отмечают многие люди, бывшие в то время в его окружении, – он еще больше, чем раньше, уверился в собственной непогрешимости. Видно это и из его речей. Выступая в Нюрнберге на очередном партийном съезде, Адольф Гитлер говорил о себе в совершенно евангельских тонах – он был Спасителем Германии, избранным свыше:

«…то, что вы нашли меня среди стольких миллионов, – это чудо нашего времени. И то, что я нашел вас – счастье для Германии» [3].

В НСДАП давно существовал культ фюрера. Ему были подвержены такие разные люди, как Рудольф Гесс и Грегор Штрассер. Но если Гесс был настолько поглощен обожествлением своего кумира, что в «ночь длинных ножей», не разбирая ни причин, ни следствий, вызвался самолично пристрелить всякого, на кого пал его гнев, то Грегор Штрассер, отмечая, что фюрер неорганизован, беспорядочен и совершенно не способен к систематической работе, признавал за ним удивительную, поистине звериную интуицию. Как говорил Штрассер:

«Раз за разом интуиция подсказывала Гитлеру внешне нелогичные, но единственно верные шаги» [4].

По-видимому, похожие чувства начали испытывать по отношению к Гитлеру и многие люди из высшего генералитета, и из чиновников государственных служб, и из состава МИДа. До марта 1936-го к нему относились скорее настороженно, как к демагогу, управляющему настроением масс.

Но его «смелый шаг за Рейн» это впечатление поменял.

Достигнутый результат выходил за пределы демагогии – он кардинально поменял настроения в стране. Помогла этому еще и летняя Олимпиада в Берлине. В течение двух недель столица Германии была в центре внимания, и оказалось, что мировой праздник спорта проведен превосходно, с выдумкой и размахом.

Адольф Гитлер в роли радушного хозяина тоже выглядел хорошо – он просто излучал добрую волю. Германия хотела только «мира и равноправия». С Англией говорили очень примирительно. Франции были сделаны самые широкие предложения по установлению прочного мира – например, говорилось о соглашении по взаимной демилитаризации границ, ограничении производства тяжелой артиллерии и военной авиации.

Даже антиеврейская кампания на время Олимпиады оказалась приглушена.

Все это влияло и на консерваторов в самой Германии, людей старого закала, сторонников Гинденбурга. Теперь они видели в Гитлере государственного деятеля. Да, конечно, ему многого не хватало с точки зрения культуры и воспитания, и манеры у него были странные, и методы работы выглядели очень уж нетрадиционно по сравнению с устоявшимися традициями прусской государственной машины, но он добивался результатов, которых не смогли достигнуть ни Брюнинг, ни Франц фон Папен.

Рейхсканцлеры Веймарской республики выглядели по сравнению с Гитлером жалкими карликами.

Наконец, многие деятели культуры вообще видели в успехе Адольфа Гитлера некую тенденцию – он отражал дух времени. Так сказать, человек из народа. Интуиция художника вместо беспомощного рационального суждения. Облагораживающее воздействие варварства, припадание к корням истинного германизма, не испорченного излишней культурой, очищение германского духа от чуждых ему элементов – в конце концов, разве не к этому звали лучшие люди Германии?

Однако тезис, высказанный выше, встретил и возражения. Сильным диссонансом ему прозвучали слова, сказанные в Швейцарии.

Хотя казалось бы – при чем тут Швейцария?

Hy как сказать. Германский мир не ограничивался только Германией, а Швейцария – страна в большой степени немецкоязычная. Большинство граждан Швейцарской Конфедерации говорят на немецком, саму Германию где-нибудь в Цюрихе могут назвать «Большим кантоном», одни и те же книги читаются по обе стороны границы, и так далее.

Так что когда редактор «Новой цюрихской газеты» Эдуард Корроди решил на страницах своей газеты поговорить о германской культуре, это было делом вполне обычным. Острых политических вопросов он не касался, личность главы германского Рейха никак не обсуждал, а просто сообщил своим читателям, что новый режим особого вреда германской литературе не причинил – «изгнали-то в основном одних евреев».

Но на это скромное заявление неожиданно последовал громкий ответ, сделанный, можно сказать, политэмигрантом.

Томас Манн, лауреат Нобелевской премии по литературе, зимой 1933 года, во время прихода национал-социалистов к власти, был вместе с женой за границей, в Швейцарии. И он, подумав, в Германию не вернулся.

В результате, так как он отказался принести присягу на верность новому режиму, его исключили из Прусской академии наук. Но книг Томаса Манна на площадях не жгли и имя его на страницах «Дер Штюрмера» не трепали. Да и он вплоть до 1936 года от всяких громких заявлений в адрес национал-социализма тоже воздерживался.

Но тут он нарушил молчание и ответил Корроди. Манн сказал, что нет, это совершенно не так – германской культуре нанесен огромный ущерб.

И дело тут вовсе не в национальности.

III

Нюрнбергские расовые законы 1935 года предположительно разделяли два разных и взаимоисключающих мира. То, что это было не так, достаточно проиллюстрировать на одном простом примере – свой Железный крест 1-й степени ефрейтор Адольф Гитлер получил по представлению лейтенанта Гуго Гутмана, командира его роты и по совместительству – исполняющего обязанности адъютанта артиллерийского батальона в полку Листа, то есть в 16-м Резервном.

Есть даже свидетельства, что он-то ефрейтору крест и вручил.

Гуго Гутман сам был кавалером Железного креста обеих степеней, 1-й и 2-й, и получал военную пенсию, дарованную ему по решению Гинденбурга. А в 1935-м выяснилось, что Гутман – еврей, и его немедленно исключили из ассоциации ветеранов [5].

Эту тему легко продолжить.

О еврейском опекуне Германе Геринге мы уже знаем, но похожие «проблемы» имелись и у Йозефа Геббельса. Дело даже не в том, что в молодые годы он был бурно влюблен в некую барышню, которая, увы, имела прискорбные изъяны в родословной. О нет, дело обстояло еще хуже и касалось супруги рейхсминистра пропаганды Магды Геббельс.

Поскольку Гитлер не был женат, а Карин, жена Геринга, умерла еще в 1931-м, роль первой дамы Рейха выпала на долю Магды. A ее отчимом был Рихард Фридлендер. Человек он был в высшей степени достойный и жену с ee дочкой любил самым искренним образом, но вот беда – он был евреем.

И его падчерица носила его фамилию и звалась Магдой Фридлендер.

Потом Магда выросла, в 18 лет вышла замуж, развелась и где-то в 1928 году завела бурный роман с неким Хаимом Арлозоровым. Они когда-то учились вместе в одной гимназии – и когда встретились позднее, оказалось, что дружба юных лет переросла в любовь.

Понятно, что у человека по имени Хаим было не все в порядке с арийским происхождением, но Хаим Арлозоров ко всему прочему был еще и видным сионистом и очень звал свою возлюбленную в Палестину, английскую подмандатную территорию. Совершенно неизвестно, что случилось бы дальше с первой дамой Рейха, если б она все-таки не вышла замуж за гауляйтера Берлина Йозефа Геббельса.

Если уж в биографиях столпов национал-социализма можно было найти такие прорехи – что говорить о других? Германские евреи были частью германского общества. В кайзеровские времена их не больно-то пускали в высшие сферы при дворе, вплоть до Первой мировой войны для них были недоступны офицерские должности в армии – скажем, Вальтер Ратенау служил в гвардейской кавалерии в чине ефрейтора [6], но в прочих сферах жизни они были представлены в соответствии со своей долей в общем населении.

Евреи в Германии времен кайзера занимали должности от сапожника и до профессора – разве что среди профессоров их все-таки было больше. И одним из таких профессоров был математик Альфред Принсгейм, тесть Томаса Манна. Это о его дочери Кате, урожденной Принсгейм, молодой, счастливый и влюбленный Томас Манн писал, что его жена «принцесса, а не так себе женщина» – в ту пору ему явно хотелось подурачиться.

Однако сейчас, после «исторической победы национал-социализма», после принятия нюрнбергских расовых законов, было уже не до шуток. Катя Манн, ее родители, братья и сестры больше не имели прав на германское гражданство, они «отвергались, отчуждались и изгонялись» из немецкой жизни. Брак Томаса Манна считался «позорящим арийскую расу», его дети отвергались и изгонялись вслед за их матерью и ее семьей.

Понятно, что он в 1933 году не захотел вернуться в Германию.

Но тем не менее добрых три года, вплоть до поздней осени 1936-го, Манн хранил молчание и никаких окончательных шагов делать не желал. Право же, он сильно не любил нацистов, считал их вульгарными скотами и к их лидеру тоже никаких теплых чувств не испытывал.

И все же, и все же, и все же…

Если был в Германии писатель, служивший воплощением германского консерватизма, защиты твердых основ и отрицания всяческой богемы, то конечно же это был Томас Манн. И ему, по-видимому, действительно резали ухо «картавые нападки на Ницше» и на левых интеллектуалов Германии, среди которых было немало евреев, он действительно смотрел косо и поначалу даже не видел ничего страшного в законах о восстановлении профессионального чиновничества.

У H. B. Гоголя в «Тарасе Бульбе» есть известная сцена – перепуганный шинкарь Янкель в надежде спастись делает очень неловкое замечание:

«Мы с запорожцами как братья родные».

Это, увы, встречает полное отторжение и служит как бы сигналом – начинается погром, описанный Николаем Васильевичем очень сочувственно. Но утонченный интеллектуал Томас Манн громить еврейские шинки не кинулся бы ни при каких обстоятельствах.

Надо полагать, и ему «вторжение чуждых элементов» в сферы духа, которые он считал «духовной собственностью немецкого народа», тоже казалось неприятным.

И он следил за происходящим в Германии из своего далека со странной смесью некоторого брезгливого одобрения и все возрастающего и тоже брезгливого отторжения – и вслух и публично не говорил ничего.

Что послужило последним фактором, заставившим нарушить это молчание, сказать трудно. Но можно предположить, что это было зрелище ликующих толп, беснующихся от истерической любви к спасителю Германии, Адольфу Гитлеру. Пожалуй, это была оборотная сторона ненависти.

Ненависти к чему?

И когда Томас Манн сказал о статье Корроди, что дело тут вовсе не в национальности изгоняемых, а в ненависти, насаждаемой новой властью, и что относится она «совсем не к евреям или не только к ним одним», он говорил вовсе не с каким-то там Корроди, а скорее с сами собой.

Манн пришел к выводу, что дело тут куда глубже, что отвергается не какой-то национально-этнический элемент германского населения, а вообще сам «фундамент европейской цивилизации». Он думал, что «происходящее в Германии отчуждает страну Гете от остального мира».

Молчать он больше не мог – и высказался. В сущности, очень негромко, просто в виде реплики на статью в швейцарской газете. Но в Рейхе его услышали, и услышали очень хорошо.

Томас Манн, гордость германской литературы, был немедленно лишен германского гражданства.

Примечания

1. Бела Балаш (правильнее Балаж, венг. Balázs Béla; наст. имя и фамилия Герберт Бауэр, венг. Bauer Herbert, 4 августа 1884, Сегед – 17 мая 1949, Будапешт) – венгерский писатель, поэт, драматург, сценарист, теоретик кино; доктор философских наук. Отец – Симон Бауэр, преподаватель и переводчик. Мать – Дженни (Леви) Бауэр, учительница. Так что да, действительно еврей.

2. За «Триумф воли» Рифеншталь получила государственный приз 1934/35 года, приз за лучший документальный фильм на Международном кинофестивале в Венеции 1935 года и золотую медаль на Всемирной выставке в Париже в 1937 году.

3. Ian Kershaw. Hitler. Vol. 1. P. 591.

4. Наверное, он немало удивился, когда его пришли убивать. Это было так нелогично.

5. Кто-то, однако, похлопотал, чтобы пенсию за ним все-таки сохранили, а в 1939 году и вовсе помог уехать в тогда еще нейтральную Бельгию. Возможно, это было сделано по желанию Гитлера. Но возможно также, что решение было следствием инициативы CC. Гуго Гутман умер в 1962 году в Соединенных Штатах.

6. Ратенау в 1890–1891 годах служил в качестве вольноопределяющегося в составе прусского Кирасирского полка Гвардейского корпуса (Кирасирского лейб-гвардии полка) и как отличный солдат получил чин ефрейтора – тот же самый, который четверть века спустя будет присвоен и Адольфу Гитлеру.

Часть IV

Протокол Хоссбаха

I

1936 год внес значительные изменения в жизнь нескольких людей, уже появлявшихся на страницах этой книги. Томас Манн, например, лишившийся германского гражданства после своего знаменательного выступления, на какое-то время стал гражданином Чехословакии, а потом и вовсе перебрался в Соединенные Штаты – его пригласили читать лекции в Калифорнийском университете.

Йозеф Геббельс вместе со своей растущей семьей въехал в новый просторный дом, скорее напоминающий поместье. Гитлер решил, что его министру пропаганды нужна резиденция, в которой он мог бы принимать иностранных гостей. Достаточных денег у доктора Геббельса не было, но доктору Лею [1] было велено позаботиться о финансовой стороне вопроса.

Гейнц Гудериан, к своей огромной радости, в 1936 году стал генерал-майором.

Путци Ханфштенгль развелся с женой и – что было еще хуже – потерял расположение фюрера. На Ханфштенгля нажаловалась мисс Юнити Митфорд, молодая англичанка из аристократической семьи, совершенно рехнувшаяся на обожании Адольфа Гитлера. Она однажды краем уха услыхала, что Путци отозвался о нем не слишком восторженно…

Сам Гитлер проникся еще более глубокой верой в «предназначение, дарованное ему Свыше».

А Бенито Муссолини в мае 1936 года получил известие, что итальянские войска наконец взяли Аддис-Абебу.

Существование Эфиопии на этом как бы кончалось, в Риме объявили о создании Итальянской Восточной Африки, Муссолини стал «Основателем Империи», король Виктор Эммануил III был и вовсе объявлен императором. И после того, как пыль улеглась, возник вопрос: а зачем все это было надо?

И по всему выходило, что вроде бы незачем.

В завоеванной Эфиопии не было ничего такого, что пригодилось бы Италии в качестве сырья, страна мало подходила для колонизации, итальянцев, желающих перебраться туда на жительство, можно было пересчитать по пальцам, и единственным пунктом, который можно было засчитать в плюс, было известие о том, что случилось «активное действие дуче».

Нельзя сказать, что это было совсем уж ничтожным достижением.

Муссолини пришел к власти в 1922 году. Теоретически – в результате «героического марша на Рим», спонтанного политического акта, осуществленного внезапно и решительно. На самом деле все было проще, и в Рим он прибыл не на белом коне, а банально приехал на поезде, но тем не менее «внезапность и решительность действия» стали у него чем-то вроде торгового знака.

B 1936 году, в потоке непрерывного народного обожания, про него уже полагалось говорить только взахлеб, a восхищаться следовало тем, что ему в себе нравилось. И доходило до таких, например, сентенций:

«Как божественное начало в искусстве видно в Гомере, как божественное начало в человечности видно в Христе, так и божественное начало в [решительном] действии видно в Бенито Муссолини».

Согласитесь – хватить еще выше было просто невозможно.

Но такую репутацию надо подтверждать снова и снова – и вот это уже получалось не так чтобы хорошо. Поначалу, в 20-е годы многое действительно было сделано. Муссолини развернул широкие проекты по перевооружению, осушению долины реки По, по очищению и украшению итальянских городов. И этими мерами и в самом деле сумел подтолкнуть экономику.

Но к середине 30-х этот «позитив» уже изрядно поблек, требовалось что-то новое – и этим новым стала идея Италии как новой Римской империи, великой державы Средиземноморья. Отсюда и война с Эфиопией, в практическом смысле совершенно ненужная. Хотя она, как мы знаем, в смысле пропаганды принесла нечто положительное, но принесла и нечто отрицательное.

Муссолини поссорился с Англией.

II

Сказанное надо понимать именно так, как сказано: Англия не ссорилась с Муссолини, это он поссорился с ней. Дело тут было в том, что Эфиопия как-никак была членом Лиги Наций. А в Англии, надо сказать, в политической жизни было очень развито чувство приличия. Положим, это следовало понимать в викторианском смысле – все понимали, что человеческая натура толкает на многое, о чем в хорошем обществе не говорят, но приличия все-таки соблюдать следует.

Никаких особых симпатий к Эфиопии в Лондоне не питали.

Неприязни к Муссолини тоже не имелось – напротив, его считали «крупным государственным деятелем, полным динамизма». И когда он напал на Эфиопию, были приложены основательные усилия для того, чтобы уладить конфликт между двумя членами Лиги Наций так, как положено – то есть миром.

Английский министр иностранных дел выступил с предложением закончить дело компромиссом. Италия получала большие территории Эфиопии и полный контроль над тем, что еще оставалось от этой страны, но зато приличия оказывались соблюденными и Эфиопия все-таки оставалась на карте как «независимое государство».

Предложение было сделано в тайне, Муссолини на него в принципе согласился – но, увы, тайну сохранить не удалось. Произошла прискорбная утечка информации, сведения попали в газеты, публика в Великобритании возмутилась – и в итоге ничего не вышло.

Английскому министру пришлось подать в отставку, итальянцы взяли Аддис-Абебу, во Франции вскоре пало правительство, в Италии престиж Муссолини взлетел до небес.

А Англия объявила, что вводит «санкции, направленные против Италии».

Ну что сказать? Если бы это были действительно санкции, Италии пришлось бы солоно, и возможно, даже и режиму Муссолини пришел бы конец. Англичане были хозяевами Средиземного моря, а в его восточной части, примыкающей к Суэцкому каналу, у них было вообще полное господство. И стоило им закрыть дорогу к Эфиопии для подвоза итальянцами войск и снаряжения – всей авантюре живо пришел бы конец.

Можно было принять меры и покруче – например, запретить подвоз нефти в Италию.

Но ничего подобного сделано не было. Франция, главный союзник Великобритании, настаивала на сдержанности, Италия при случае могла оказаться полезной для английской дипломатии, британские интересы, в конце концов, никак не были задеты – и санкции остались мерой чисто косметической.

Наверное, все-таки лучше всего для Англии было бы вообще ничего не делать. Но в стране имелось и общественное мнение, и состояло оно в том, что «разбойнику следует дать по рукам». Однако поскольку это был не удар, а шлепок, он его только разобидел. И Муссолини в пику «не оценившим его союзникам» ввязался в 1936 году в гражданскую войну в Испании и даже начал сближение с Германией.

Раньше-то он от этого воздерживался – с немцами у него были трения из-за Австрии.

III

После Первой мировой войны Австро-Венгерская империя развалилась на куски, и собственно Австрия осталась обрубком, оказавшись в своем роде «головой без тела». С 1932 года там правил Энгельберт Дольфус, глава так называемого Отечественного фронта. Он во всем имитировал устройство Италии и во внешнеполитических делах тоже целиком ориентировался на Муссолини. И когда в конце июля 1934 года в Вене местным отделением НСДАП была предпринята попытка переворота, Муссолини вывел на австро-итальянскую границу несколько дивизий. Намек, что называется, был понят правильно.

Германия не решилась вмешаться, путч был подавлен.

Беда была только в том, что Дольфус был ранен в горло и в тот же день умер от потери крови. Его сменил доктор Курт фон Шушниг, и поначалу ориентация Вены на Рим осталась неизменной. Но в июле 1936 года направление политических ветров сильно изменилось. Германия резко увеличивала уровень своих вооружений, открыто создавала и совершенствовала военную авиацию – и Шушниг заключил с Гитлером договор.

B обмен на гарантии независимости Австрия обязывалась следовать линии Берлина, а для доказательства искренности и в качестве «жеста, укрепляющего доверие», в Австрии была легализована НСДАП.

Но Муссолини решил этим неприятным фактом пренебречь. Сближение с Германией повышало его рейтинг в отношениях с постылыми англичанами, это было главное. И в Берлине к нему отнеслись самым дружеским образом. Тут было задействовано сразу несколько факторов. По-видимому, имело место и идейное родство, и уважение к Муссолини как к предшественнику, и желание оторвать Италию от ее французского союза – в общем, Италия быстро становится чем-то вроде партнера.

Партнер был нужен – в Германии имелись свои проблемы.

Состояние ее экономики улучшилось. Расширение вермахта и государственные заказы на производство вооружений снизили безработицу, началось широкое строительство всякого рода инфраструктуры – идея, заимствованная из опыта той же Италии, но стране все-таки не хватало ни сырья, ни продовольствия.

Гитлер, как всегда, в детали не вникал, но выражал все большее недовольство работой Ялмара Шахта. Тот настаивал на том, что нужно подтолкнуть экспорт. Нужны товары на продажу – a слишком большой упор на вооружения мешал их производству. Шахт настаивал на том, что средства надо где-то изыскать.

И ничего из его призывов не вышло.

B ноябре 1937 года Гитлер сместил Шахта с поста министра. Как всегда – решение фюрером было принято разом, волевым образом и без всякого коллегиального рассмотрения. Бразды правления перешли к Герману Герингу. Он был еще осенью 1936 года назначен уполномоченным по 4-летнему плану и давно уже подбирался к министерству экономики.

У Геринга были свои взгляды на управление экономикой. Основным приоритетом в его глазах являлась не стоимость производства, а возможность обходиться без импорта. A начальные средства следовало извлечь из программы «ариизации еврейской собственности» в Германии. Если у евреев уже отнято гражданство и право на работу в государственных учреждениях – почему же не изъять и их имущество? Право же, уважение к частной собственности не должно быть для истинного национал-социалиста такой уж незыблемой догмой, к вопросу можно подойти творчески.

Кроме того, у Геринга возникли определенные идеи, связанные с Италией.

IV

Дело было в том, что в конце сентября, за пару месяцев до передачи в курирование Геринга вопросов экономики и военной промышленности, случилось важное событие: Муссолини посетил Германию с официальным визитом.

Принимали его с большой помпой.

Гитлеру сообщили, что дуче из фруктов предпочитает груши определенного сорта и непременно спелые – и за такими грушами был послан специальный самолет. 28 сентября 1937 года в берлинском аэропорту Темпельхоф собрались несметные толпы – самолет Муссолини должен был приземлиться именно там. На земле его ожидал Гитлер. Оба диктатора должны были произнести речи по случаю их встречи, «столь долгожданной». Для Гитлера это было действительно так, но вот Муссолини уклонялся от этой встречи так долго, как только мог.

Ему очень не нравился Гитлер.

В 1934 году они встречались в Венеции, в частной беседе итальянский диктатор отозвался тогда о своем германском коллеге как о существе странном, свирепом и перекрученном. Вообще-то в Италии повсеместно был своего рода «пунктик» в отношении немцев.

Проистекало это, вероятно, от нелестного впечатления об Италии при сравнении с тем, чего достигла Германия в промышленном производстве и в общем благосостоянии. Это было видно по множеству признаков – скажем, среди рекрутов, призывавшихся во время Первой мировой войны, в Германии на тысячу призывников неграмотным был только один, а в Италии – около трехсот.

И как защитная реакция в Италии в ходу были разговоры о том, что «германцы еще лазили по деревьям, когда Рим правил миром», – и тут же хорошим тоном считалось немедленно припомнить Тацита, писавшего о германских варварах, и Макиавелли, державшегося похожего мнения.

Что уж там Муссолини думал о Таците – сказать трудно. Он любил щегольнуть якобы высоким образованием, которого на самом деле не имел. Но факт остается фактом – дуче отказывался от визита в Германию целых пять раз и согласился приехать только потому, что дальше тянуть уже было невозможно.

Визит оставил у него неизгладимое впечатление.

То, что ему показали, было сделано по «рецепту фройляйн Лени Рифеншталь» – грандиозные парады, многотысячные митинги и фюрер, буквально парящий над толпой в нимбе немыслимого поклонения и обожания. Да, на такого друга стоило опереться. И в Берлине Муссолини сказал несчетным толпам ликующих истинно германских граждан Рейха:

«Итальянский фашизм обрел наконец друга, и он пойдет со своим другом до конца».

Сказано было с пафосом, совершенно в духе Муссолини. Но Герман Геринг был человек сугубо практический, и у него возникла мысль приспособить этот чисто духовный пафос к чему-нибудь более материальному.

Например, к решению «австрийского вопроса».

V

С уходом Шахта проблема нехватки сырья и валюты никуда не исчезла – просто ее решение вошло теперь в зону ответственности Геринга. И получалось, что следование стратегии его предшественника – ориентации на страны Юго-Восточной Европы как на источник сырья – это и есть в данных обстоятельствах наилучший курс. И если так, то слияние Рейха с братской Австрией, этой «оторванной от Германии живой плотью немецкого народа», следует ускорить. Дело было даже не в сырье, а в человеческих ресурсах Австрии, ее золотовалютном запасе и, наконец, прямом выходе Рейха в долину Дуная.

Если во времена Габсбургов австрийцы могли доминировать и в Венгрии, и в Румынии, и вообще по всему Дунаю вплоть до его впадения в Черное море, то уж могучий Рейх с населением раз так в 9—10 больше, тем более мог рассчитывать на господствующее положение.

Мысль Геринга пала на прекрасно подготовленную почву.

Объединение с Австрией и прочими «германскими областями за пределами границ Рейха» стояло чуть ли не на первом месте в партийной программе НСДАП, и Гитлер не раз говорил, что его заветная мечта – увидеть Вену в составе Германии.

Оставалось только придать этой мечте практические очертания – и в ноябре 1937 года в резиденции Гитлера было созвано секретное совещание глав всех «ветвей» вермахта – и армии, и авиации, и флота.

В числе важных лиц присутствовали министр иностранных дел Рейха барон Константин фон Нейрат, военный министр Вернер фон Бломберг, главнокомандующий сухопутными войсками генерал Вернер фон Фрич, главнокомандующий военно-морскими силами адмирал Эрих Редер и главнокомандующий люфтваффе, уполномоченный по 4-летнему плану, второе лицо Рейха Герман Геринг.

Совещание должно было обсудить распределение сырья и производственных мощностей между родами войск – у флота возник конфликт с армией из-за квоты на сталь.

Но речь, однако, пошла совсем не о квотах.

Фюрер произнес 2-часовую речь, и слушатели были предупреждены, что сказанное будет настолько конфиденциальным, что они не должны ничего записывать.

А сказал он следующее: Рейх сталкивается с проблемой нехватки жизненного пространства. Стране не хватает минерального сырья и продовольствия, и торговля, связанная с обменом продуктов германской технологии на необходимые ей материалы, ничего не даст. Ибо любой обмен делает Германию уязвимой, она должна быть способна сама обеспечивать себя всем необходимым.

Иными словами – ей нужна автаркия [2].

Дальше Гитлер покритиковал взгляды, близкие к тем, что исповедовал Ялмар Шахт. Он сказал, что внешняя торговля – это самообман, что полагаться на подвоз из заморских колоний невозможно из-за господства Британии на морях и что жизненное пространство надо искать в Европе.

И что это не обойдется без борьбы и без сопутствующего этому риска.

Фюрер полагал, что время не на стороне Германии и что действовать надо как можно скорее, не позднее 1943–1945 годов. Иначе Рейх может быть настигнут крупным кризисом, связанным с нехваткой сырья и продовольствия. Но Адольф Гитлер предвидел и возможность того, что действовать придется раньше. Это может случиться в том случае, если Франция из-за своих внутренних проблем ослабнет настолько, что у Германии появится свобода действий. Другой возможностью для немедленных действий была бы война Англии и Франции против Италии. Наконец, было возможно, что Англия столкнется с восстанием в своих колониях, например в Индии, и ей станет не до Европы. Во всех этих случаях Германии следует немедленно атаковать, и ее первыми целями должны быть Австрия и Судеты.

Успех в этих краях даст Рейху девять миллионов новых граждан германской крови – и значительные перспективы для экспансии на восток. Слушатели, как-никак профессиональные военные, слушали фюрера в глубоком молчании. Они были поражены – как размахом развернутой перед ними картины, так и ее, так сказать, дилетантской непроработанностью.

Военный адъютант Гитлера, полковник граф Фридрих Хоссбах, твердо решил запомнить сказанное и изложить это на бумаге. Через пять дней он так и сделал. Неизвестно, сверялся ли он при этом с главой Абвера [3] адмиралом Канарисом.

Единственный из присутствующих, адмирал презрел указание – ничего не записывать – и в ходе заседания открыто делал заметки в своем блокноте.

Канарис вообще славился своей независимостью.

Примечания

1. Роберт Лей – рейхсляйтер, обергруппенфюрер СА, заведующий организационным отделом НСДАП, с 1933 года руководитель Германского трудового фронта. Доктор философии.

2. Автаркия – самообеспеченность, самодостаточность; система замкнутого воспроизводства сообщества, с минимальной зависимостью от обмена с внешней средой; экономический режим самообеспечения страны, в котором минимизируется внешний товарный оборот; закрытая экономика, предполагающая абсолютный суверенитет.

3. Абвер – военная разведка, немецкий эквивалент советского Главного разведывательного управления, ГРУ.

О некоторых изменениях персонала

I

Альберт Шпеер как восходящая звезда впервые был отмечен на съезде НСДАП в 1934 году. Он сидел во втором ряду, и идущий к платформе Гитлер, увидев его, остановился и протянул ему руку. Вскочивший на ноги Шпеер, вытянувшийся в партийном приветствии, был вынужден так быстро опустить вскинутую правую руку, что шлепнул по лысине гауляйтера Юлиуса Штрейхера [1], но какое это могло иметь значение?

Ведь руку Альберту Шпееру протянул сам Адольф Гитлер…

Они познакомились в 1933-м, когда молодой талантливый архитектор – ему тогда только исполнилось 28 лет – оказался как бы наследником дела рано умершего Пауля Людвига Трооста, мюнхенского архитектора Гитлера.

В результате Шпеер стал часто видеться с Гитлером и получил в его лице такого заказчика, о котором можно только мечтать, – с большим интересом к делу и c совершенно бездонным кошельком. И к тому же вошел в число самых могущественных людей Рейха, познакомившись с Геббельсом и Герингом.

Герингу он даже перестроил квартиру.

В результате Альберт Шпеер много знал и, в частности, в своих мемуарах рассказал о том, какую замечательную шутку сыграли Геббельс и Геринг над Путци Ханфштенглем. Бедняга провинился еще раз – сказал, что «Легион Кондор», германская военная миссия в Испании, не так успешна, как ее представляют в ведомстве Геббельса.

Согласно мемуарам Шпеера, в шутку был посвящен и сам фюрер, а состояла она в том, что Ханфштенглю было предписано срочно прибыть на аэродром, сесть в ожидающий его самолет и отправиться неизвестно куда.

Направление полета было известно только пилотам.

А Ханфштенглю был вручен запечатанный конверт, который он должен был вскрыть только на борту самолета. Когда он вскрыл конверт, там оказалось предписание лететь в Испанию, к генералу Франко. При этом почему-то он должен был выброситься в небе Испании на парашюте и уж только потом, после приземления, как-то идти разыскивать своих – вместо того, чтобы просто сесть на аэродроме в зоне франкистов.

На самом-то деле самолет просто кружил над Германией, сел в Лейпциге – и пилоты при этом «не заметили», как перепуганный насмерть Путци Ханфштенгль сбежал с самолета.

Шутка, что и говорить, удалась, но имела при этом несколько непредвиденные последствия.

Путци, жертва «невинного розыгрыша», пришел к выводу, что следующей шутки ему не пережить. Он, собственно, был уверен, что его могли выбросить из самолета прямо сейчас, что уцелел он случайно и что ему надо срочно что-то делать. И в результате таких вот размышлений он потихоньку уехал в Швейцарию, забрал из пансиона своего сына Эгона – того самого, который когда-то так любил играть на коленях «доброго дяди Дольфа», – и от пущей беды перебрался с сыном в Англию, где и поселился. Путци Ханфштенгль много чего узнал за время своей службы как пресс-секретарь Гитлера, и «дяде Дольфу», и другим дядям вокруг него очень не доверял.

И рисковать он не хотел.

II

В истории с Ханфштенглем есть немало неясного, но это неясности – совершеннейшие пустяки по сравнению с другой историей, приключившейся в Берлине в январе 1938-го. То, что случилось, впоследствии объясняли глубоким заговором, и в рамках сторонников этой теории спор шел только о том, кто же именно устроил этот заговор.

Есть две версии: согласно первой, все было устроено Гиммлером и Гейдрихом, согласно второй – самим Гитлером, который с адским коварством «разрушил независимую позицию руководства армии».

Одним из крупных недостатков «теории заговора» является то, что авторам теории известно, что будет в дальнейшем, и они истолковывают действия современников так, как будто им это тоже известно. Но это было не так, и те действовали под влиянием множества обстоятельств.

Что включало в себя и совершенно случайные вещи – например, вспышки страсти.

Дело Фрича – Бломберга (нем. Fritsch – Blomberg Affäre) начиналось как водевиль.

Военный министр Рейха генерал Вернер фон Бломберг, произведенный в 1936 году в фельдмаршалы, был по отношению к фюреру более чем лоялен. Он считал его гением, делал все возможное для сближения армии и НСДАП, с гордостью носил золотой партийный значок, и при похвале со стороны Адольфа Гитлера его буквально прошибала слеза.

Гитлер, со своей стороны, высоко ценил преданность к себе, а уж преданность видного члена высшей военной касты и вовсе грела его сердце. В общем, никаких причин менять главу военного министерства у него не было, и все оставалось бы по-прежнему, если бы Вернер фон Бломберг не влюбился.

В 1938 году фельдмаршалу шел 61 год, он уж 5 лет как вдовел – и когда в сентябре 1937-го у него вдруг случился роман с Евой Грюн, никому не ведомой стенографисткой из управления снабжения вермахта, это сильно ударило ему в голову. Настолько сильно, что он пожелал жениться на своей милой – несмотря на 35-летнюю разницу в возрасте и на то, что у него как-никак было пятеро детей, которым она в приемные матери ну никак не годилась.

И только одно обстоятельство сдерживало пыл Вернера фон Бломберга – его избранница была самого простого происхождения, а он, как рейхсминистр, не мог просто слушаться зова сердца.

И фон Бломберг решил посоветоваться по этому вопросу с фюрером.

Фюрер полностью поддержал его планы. Он нашел, что «брак представителя верхушки немецкого общества и простолюдинки лишний раз подчеркнет подлинную демократическую сущность государства».

Более того – он выступил свидетелем на церемонии бракосочетания, и не один, а вместе с Германом Герингом. Свадьба была устроена сугубо частным образом, на ней присутствовало только четыре человека, если не считать взрослых детей счастливого жениха.

Новобрачные, не заходя домой, отправились в свадебное путешествие, а потом, после регистрации, фото фрау Бломберг как законной супруги фельдмаршала Вернера фон Бломберга кому-то в полицейском управлении попалось на глаза.

И показалось смутно знакомым.

И очень быстро выяснилось, что Ева фон Бломберг, в девичестве – Ева Грюн, проходила по картотеке берлинской «полиции нравов» [2]. В общем, граф фон Хелдорф, начальник полиции Берлина, не зная, как же быть, решил «проконсультироваться». И ему посоветовали обратиться к Герингу – тот как-никак был на свадьбе свидетелем. Герман Геринг всегда отличался быстротой соображения. И он решил, что у него есть хороший шанс расширить свою личную империю. Геринг уже управлял экономикой Рейха и был главой военно-воздушных сил. Так почему бы не добавить к этим владениям и вермахт?

И Геринг дал делу ход.

III

Карьере фельдмаршала Вернера фон Бломберга пришел конец, это было очевидно. Как оказалось, еще в 1931 году Ева Грюн, которой в ту пору исполнилось только 18, уже позировала в качестве фотомодели для порнографических открыток, в 1932-м в полиции ее зарегистрировали как проститутку, а в 1934 году за ней числился арест – она обокрала клиента.

И этой даме Адольф Гитлер, в духе своей старомодной галантности, на ее свадьбе поцеловал руку.

А когда ему доложили, что фотографом, изготовившим порнооткрытки Евы Грюн, был чешский еврей, с которым она в то время жила, ярости Гитлера не было предела. Больше всего он опасался огласки – и Бломбергу было предложено развестись с супругой и считать, что свадьбы как бы не было и вообще ничего не случилось.

Поразительное дело – фельдмаршал разводиться отказался и ушел в отставку.

По-видимому, это подействовало даже на Гитлера. Во всяком случае, 27 января 1938 года он расстался с фон Бломбергом по-хорошему: фельдмаршалу была сохранена его полная пенсия и даже вручен прощальный дар в размере 50 тысяч марок.

На следующий день, 28 января 1938 года, супруги Бломберг удалились в Италию.

Одна мысль о возможности еще одного скандала, право же, была фюреру невыносима – и он велел тщательно проверить все, что было известно о предполагаемом преемнике фон Бломберга, генерале Вернере фон Фриче. На него, собственно, уже имелся донос, сделанный в 1936-м, – генерала обвиняли в гомосексуализме.

Гитлер тогда не пожелал и слушать об этом и велел уничтожить все материалы расследования.

Гейдрих, однако, указания фюрера не выполнил, документы припрятал – и сейчас, в январе 1938 года, они ему пригодились. Он просто пометил их как «восстановленные» и передал военному адъютанту Гитлера графу Хоссбаху.

Дальше случилось нечто непредвиденное.

Вместо того чтобы сохранить все в секрете и разузнать стороной все, что можно, Хоссбах обратился к самому фон Фричу. Он, собственно, ничего против генерала не имел и даже восхищался фон Фричем как образцом того, каким и должен быть истинный прусский офицер.

И когда Хоссбах выслушал возмущенный ответ Вернера фон Фрича, что все собранное Гейдрихом – грязная ложь, он принял этот ответ как истину и Гитлеру так и доложил.

На том бы дело и заглохло.

Но возмущенный генерал начал перебирать в памяти все, что могло вызвать слухи о его неправильном поведении, и припомнил, что зимой 1933/34 года он обедал в обществе парнишек из Гитлерюгенда. Делалось это в порядке участия в кампании, начатой организацией НСДАП «Национал-социалистическая народная благотворительность» – общая трапеза предположительно помогала тем, кому еды не хватало.

Вот Вернер фон Фрич и пожелал еще раз поговорить с графом Хоссбахом и объяснить ему, откуда злые языки могли, так сказать, почерпнуть информацию и превратить акт благотворительности в акт гомосексуальной любви.

Ох, лучше бы он этого не делал.

IV

Словам фон Фрича Гитлер не поверил. Дело пошло по новому кругу разбирательства, и на этот раз против генерала выставили «свидетеля». Таковым посчитали некоего Отто Шмидта, довольно известного сутенера и шантажиста. Клиентуру его составляли в основном гомосексуалисты, которые платили ему за молчание. Отто Шмидт в 1936-м на допросе назвал имя одного из них – его звали Фрич, и он был «офицером высокого ранга». По-видимому, Шмидту что-то посулили, потому что на очной ставке с фон Фричем он его моментально «узнал».

Доказательств никаких не было – имелось только слово обвинителя против слова обвинямого. А то, что обвинитель был сутенером, а обвиняемый – генерал-полковником, бароном Вернером фон Фричем, высшим на тот момент офицером вермахта, – это значения не возымело.

Кто тут «повлиял», сказать трудно.

Говорили и про Гиммлера, и про Гейдриха, и – с несколько большими основаниями – про Геринга. Потому что у Германа Геринга тут была прямая выгода – он надеялся унаследовать должность Бломберга, и фон Фрич был ему в этом прямым конкурентом.

Как бы то ни было – Гитлер решил, что и сомнений вполне довольно. Фон Фрич был смещен и отдан под суд, который, кстати, в марте 1938 года его оправдал [3].

Но было слишком поздно – дело было уже сделано.

Гитлер не отдал военного министерства Герингу. Вместо этого он разделил вооруженные силы на сухопутные силы, ВВС и военно-морской флот.

Командующий Люфтваффе Герман Геринг остался на своем месте, так же как и командующий флотом адмирал Редер. Сухопутные силы теперь возглавил генерал-лейтенат Вальтер фон Браухич, возведенный по этому случаю в генерал-полковники.

Военное министерство было вообще ликвидировано.

Его функции передавались вновь созданному органу – OKW (от нем. Oberkommando der Wehrmacht) – Верховному командованию вермахта.

B должности начальника штаба OKW Гитлер поставил генерала Вильгельма Кейтеля.

Hy a верховное командование возложил на себя.

Примечания

1. Весь этот эпизод описан в мемуарах А. Шпеера.

2. Полиция нравов – полицейское подразделение, призванное предотвращать преступления против общественной морали, такие как проституция, азартные игры, торговля наркотиками и так далее.

3. В ходе параллельного расследования, предпринятого по инициативе Артура Небе, начальника уголовной полиции, выяснилось, что у генерал-полковника Фрича был, так сказать, двойник. Шмидт имел дело с риттмейстером в отставке фон Фричем, пожилым и очень больным господином. Этой информацией Небе поделился с судьей Высшего военного суда – и суд генерала фон Фрича оправдал.

Окончательное решение австрийского вопроса

I

5 февраля 1938 года Гитлер обратился к высшим офицерам вермахта с длинной речью, в которой объяснял причины перемен в руководстве вооруженными силами Германии. Он поговорил на тему о том, что это «давно задуманное и глубоко выношенное решение», которое он вынужден был ускорить в связи с «делом Бломберга-Фрича», но вполне возможно, на самом деле это было не так.

По крайней мере, Геббельс в своих записках утверждал, что решение было спонтанным и причина его состояла в том, что было очень желательно остановить дикие слухи, которые начали ходить по Берлину.

В самом деле – внезапная отставка двух высших офицеров вермахта по совершенно невнятной официальной причине – «проблем со здоровьем» – показалась бы подозрительной кому угодно.

Сразу же в столице завертелись разговоры о том, что имела место попытка военного переворота и установления диктатуры генералов, что намечалась еще одна «ночь длинных ножей» – только теперь уже направленная не на руководство СА, а на руководство НСДАП и так далее.

Все эти слухи – и дома, в Германии, и за границей – очень хотелось бы если не пресечь, то хоть куда-то перенаправить. Поэтому после совещания Гитлера с Герингом и Геббельсом было решено: во-первых, для отвлечения внимания иностранных посольств устроить «большой переполох» изменениями в военно-дипломатическом руководстве Рейха, во-вторых, собрать генералов и сообщить им действительные причины отставки Бломберга и Фрича.

Так и было сделано.

Барон Константин фон Нейрат, глава Министерства иностранных дел Рейха, получил почетную отставку в виде назначения на пост главы Тайного совета министров (нем. Gehejmer Kabinettsrat), который так никогда и не собрался, а на его место был назначен Иоахим фон Риббентроп.

Считалось, что фон Нейрат слишком осторожен, и вообще он – наследие старых времен, потому что назначение в МИД получил еще в кабинете Франца фон Папена. A Риббентроп не только носил значок НСДАП, но и вообще стремился к «сближению с партийными кругами» – даже добился чина штандартенфюрера в СС.

Это соответствовало общей установке Адольфа Гитлера: каждый видный военный или государственный деятель Рейха по необходимости должен был быть и хорошим национал-социалистом [1].

Новости об отставках и о новых назначениях были официально объявлены 4 февраля, и сделано это было «единым пакетом». Первые страницы газет и в Германии, и за рубежом оказались заполненными комментариями, и все обозреватели сходились на том, что все это неспроста и что фюрер германского Рейха берет все нити управления в собственные руки и, так сказать, «консолидирует руководство перед штормом».

Даже делались догадки – куда же этот шторм может быть направлен… И как-то сходились во мнении, что, скорее всего, центром шторма станет Австрия. Одним из намеков в этом направлении была внезапная отставка человека, в качестве посла представляющего в Вене интересы Рейха.

Это был бывший рейхсканцлер Франц фон Папен.

II

Помимо почетной отставки – назначения на номинально высокую, но пустую должность – существует еще и почетная ссылка. Она может принимать самые разнообразные формы, и одной из них является назначение на должность хорошую, но для данного лица унизительную.

После «ночи длинных ножей» фон Папен сохранил жизнь только потому, что Геринг, так уж и быть, предоставил ему защиту, возник вопрос – что же с ним делать дальше?

Было сочтено, что на роль посла в Вену он подходит как нельзя лучше. Он был католиком, имел хорошие связи в Ватикане и в такой католической стране, как Австрия, вполне мог пригодиться; к тому же еще имелся и тот плюс, что при этом столь неудобный человек из Рейха все-таки отправился в некое полуизгнание.

Остается, правда, вопрос – почему сам фон Папен не ушел в отставку, а согласился на такое назначение? Трудно сказать – возможно, ему показалось, что лучше быть хоть на какой-то службе новому режиму, чем попытаться «уйти в частную жизнь».

Довольно понятное решение – просто из соображений личной безопасности…

Уж что он думал, оказавшись 4 февраля 1938 года без своей посольской должности, сказать невозможно, может быть, даже думал о побеге. Но его известили, что претензий к нему не имеется и, вообще, сама отставка есть только «средство дополнительного давления» на австрийское правительство, а Францу фон Папену доверяют и ведение сложных переговоров с австрийцами будет осуществляться через него.

Соединение немцев Рейха с немцами бывшей Австро-Венгерской империи было чуть ли не первой задачей, поставленной Гитлером в его книге «Майн Кампф», и значилось важным пунктом в программе НСДАП. Весной 1938 года возникло некое ощущение, что этот пункт может обрести черты реальности. Вопрос «аншлюса» – слияния – Рейха с Австрией уже обсуждался дипломатически, хотя и не напрямую.

Англичане в лице лорда Галифакса считали, что сам по себе аншлюс будет чем-то вроде «слияния находящихся рядом двух капель воды» и помешать этому невозможно.