/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary, love_contemporary

За пеленой надежды

Барбара Вуд

Они встретились под сводами колледжа Кастильо — три очень разные девушки, выбравшие медицину делом своей жизни. Так родилась дружба, которую не смогут разрушить разлуки и расстояния. Каждой из подруг предстоит пройти нелегкий путь профессионального и личностного становления в жестком мире, где правят мужчины, — поверить в себя, найти свое место в профессии, не сломаться под гнетом трагедий и разочарований и обрести любовь и счастье.

Барбара Вуд

За пеленой надежды

Все действующие в этом романе персонажи — плод воображения автора, и всякое сходство с реальными людьми, ныне живущими или почившими, — чистая случайность.

Это особая книга, и посвящается она двум необыкновенным людям — Кейт Медине, моему редактору, и Гарвею Клингеру, моему литературному агенту.

Приношу глубочайшую благодарность трем дамам, которые щедро делились со мной своим жизненным опытом, — докторам Барбаре Каделл-Вуттон, Марджори Файн и Джанет Соломонсон.

Я также хочу поблагодарить доктора Нормана Рубаума за ответы на вопросы, возникавшие у меня в моменты отчаяния, и терпеливое чтение рукописи этого романа; а также доктора Мюриел X. Свек, которая помогла мне преодолеть одно большое препятствие.

Выражаю особую благодарность Аллену Гичеруру, живущему в Найроби, а также Тиму и Рейни Сэмюэльсам за оказанное мне гостеприимство на Ривер-Лодж в Самбуру, Кения.

Часть первая

1968–1969

1

Друг за другом они входили в актовый зал, осторожно пробираясь вдоль рядов сидений, будто боялись оступиться. Пять девушек и восемьдесят пять молодых людей обменивались робкими приветствиями и натянуто улыбались друг другу. Для многих это утро было самым главным в жизни — утро, к которому они готовились не один год. Наконец оно наступило, и многие не могли в это поверить.

Девушки не были знакомы между собой. В то первое утро в медицинском колледже они не знали друг друга, однако уселись вместе на верхнем ярусе амфитеатра, в углу, неосознанно создавая женскую группу в противовес подавляющему большинству абитуриентов-мужчин. Осторожно пытаясь завязать знакомство, будущие медики тихо перешептывались перед началом торжественного посвящения в студенты.

Эти первокурсники были цветом своих колледжей, их отобрали из трех тысяч кандидатов, и теперь им предстоит учиться в элитном медицинском колледже, расположенном на утесах Палос-Вердес, откуда открывается вид на Тихий океан. За исключением трех парней — чернокожего и двух мексиканцев — и пяти девушек, студенты, зачисленные в 1968 году на первый курс колледжа Кастильо, выглядели так, будто сошли с конвейера: молодые мужчины с белым цветом кожи, представители среднего и высшего сословия. Атмосфера была наэлектризована — коллективный страх и тревога девяноста новых студентов казались почти осязаемыми.

По рядам проносился громкий шелест бумаги — все листали буклетики, которые раздавались при входе. В них была история колледжа (Кастильо когда-то был обширной асьендой некоего калифорнийского идальго), приветственное послание, где описывались факультеты и преподавательский состав; устав, правила поведения и требования к внешнему виду (для юношей — короткая прическа, никаких бород, обязательны галстук и пиджак; для девушек — никаких широких брюк, босоножек, юбок выше колена).

Наконец яркий свет приглушили, и прожектор выхватил пустовавшую кафедру. Когда девяносто присутствующих умолкли и сосредоточили свое внимание на сцене, из тени вынырнула одинокая фигура и заняла место за освещенной кафедрой. По фотографиям все узнали декана Хоскинса.

Какое-то время он стоял, положив руки на кафедру. Его взгляд медленно скользил по ярусам аудитории. Декан словно запоминал каждое напряженное лицо. Когда создалось впечатление, будто он так и не заговорит, когда ожидание непомерно затянулось и малейший шепот или движение слышались в любом конце зала, Хоскинс наклонился к микрофону и тихим голосом размеренно произнес:

— Клянусь… — После каждого его слова купол амфитеатра отзывался слабым эхом. — …Аполлоном-врачом… Асклепием…[1] Гигиеей…[2] Панакеей…[3] — Декан сделал глубокий вдох, его голос становился все громче. — …всеми богами и богинями, призывая их в свидетели, что останусь верным в меру своих способностей и благоразумия… этой клятве и договору.

Девяносто присутствующих внимательно следили за ним. Голос Хоскинса лился плавно и звучал торжественно, он профессионально расставлял акценты, играл интонациями и модуляциями, ибо был опытным оратором; голос его обволакивал, создавал у каждого иллюзию, будто декан обращается только к нему и ни к кому другому.

— …Считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах. — Декан Хоскинс выдержал паузу, закрыл глаза и чеканил фразы, чтобы довести их значение до сознания каждого. — …Я буду направлять режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости…

Декан был волшебником. Атмосфера в амфитеатре заряжалась энергией девяноста присутствующих, твердо решивших стать врачами. Какие бы страхи и опасения ни преследовали их молодые души, когда они впервые вошли в этот зал, священной клятвой декан Хоскинс рассеял все сомнения.

— Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, будь они связаны узами брака или нет. — Декан держал их в своих руках, они оказались в его власти, девяносто будущих студентов, которые вошли в эти стены мягкими, словно глина, но через четыре года покинут их твердыми, как сталь. — Что бы при лечении, а также и без лечения я ни увидел или ни услышал касательно жизни людей из того, что не следует разглашать… — Снова пауза, и тут его голос с каждым словом становился громче и сильнее… — я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.

Присутствующие вздрогнули. Они сидели, затаив дыхание. Все правильно, они были особыми, избранными. Им принадлежало будущее.

Декан Хоскинс отодвинулся от микрофона, выпрямился и громким, сочным голосом произнес:

— Леди и джентльмены, добро пожаловать в медицинский колледж Кастильо!

2

Вообще-то Сондра Мэллоун и сама управилась бы со своим багажом, но если кто-то вызывался помочь, почему бы не воспользоваться отличным поводом и не завязать знакомство с новым соседом? Он застал ее на стоянке у общежития за выгрузкой вещей из вишнево-красного «мустанга» и настоял на том, что сам отнесет ее четыре чемодана. Молодого человека звали Шоном, и он ошибочно подумал, будто Сондра слишком хрупка и сама не донесет все эти вещи.

Многие ребята совершали подобную ошибку. Внешность этой девушки была обманчива. Никто не мог угадать, какая сила таится в ее длинных тонких руках — сила, накопленная за годы жизни под солнцем Аризоны. Собственно, в Сондре все казалось обманчивым. У нее была смуглая кожа и экзотическая внешность, что делало ее совсем непохожей на Мэллоунов. Все объяснялось тем, что она и в самом деле не была им дочерью.

Когда в руки двенадцатилетней Сондры попали документы о ее удочерении, она вдруг осознала, что глубоко внутри нее существует некая загадочная серая область. Ее все время преследовало смутное чувство, будто ей чего-то не хватает, как инвалиду, испытывающему фантомные боли в ампутированной ноге. Документы поведали ей о том, что она и в самом деле чего-то лишилась и ей еще предстоит найти недостающую часть в этом большом мире.

Пока они поднимались по лестнице на второй этаж Тесоро-Холла, Шон все время говорил. Говорил и не мог оторвать глаз от Сондры. Никто ему не сказал, что в общежитии ребята и девочки будут жить рядом. Там, откуда он прибыл, такое считалось просто неслыханным. Только что, неожиданно узнав, что девушки будут жить в соседней комнате, он пришел в восторг. Еще бы, его соседка — как раз та красавица, о какой он мечтал!

Сондра не очень откровенничала с ним, но часто улыбалась, и на щеках ее появились милые ямочки. Шон поинтересовался, откуда она родом, и не мог поверить, что эта девушка с оливковым цветом лица и миндалевидными глазами всего лишь из города Финикс, что в штате Аризона. Сондра считала его приятным молодым человеком, достойным дружбы. Но не более того. Уж она позаботится о том, чтобы их отношения не зашли дальше дружбы.

«Вы ведете активную половую жизнь?» — спросил ее один из экзаменаторов прошлой осенью. Именно во время знакомства с анкетой и личного собеседования окончательно решалось, принимать ли ее в колледж. Сондра знала, что ребятам подобный вопрос никогда не задают. Только девушка могла создать проблемы, если начнет спать со всеми подряд. Она может забеременеть и бросить учебу, напрасно растратив время и деньги учебного заведения.

Сондра ответила правду: «Нет».

Но когда Сондре задали вопрос: «Вы принимаете противозачаточные средства?» — пришлось задуматься. Она ничего не принимала: в этом не было надобности. Но раз они хотели убедиться, что она одна из тех, кто отвечает за свою репродуктивную сферу, а следовательно, за свою судьбу, Сондра ответила: «Да». По сути, она не погрешила против истины, ибо воздержание — лучший контрацептив.

— Как тебе понравилось торжественное открытие учебного года? — спросил Шон, когда оба поднялись на второй этаж.

Сондра достала ключ от комнаты из стильной стеганой сумочки. Она должна была вселиться в общежитие еще вчера, но поздно выехала из Лос-Анджелеса — задержала вечеринка, которую неожиданно устроили друзья, — и прибыла только сегодня утром, как раз к началу учебного года.

— Немного удивило, что в колледже существуют правила ношения одежды, — ответила она, отперев дверь, и отошла в сторону, чтобы пропустить Шона с ношей. — Со школы мне не приходилось ломать голову над тем, что надеть.

Шон опустил три больших чемодана на пол, а маленькую косметичку поставил на кровать. Весь багаж был белого цвета и помечен золотыми инициалами Сондры.

— Как здорово! — Она прошла мимо Шона к окну, у которого стоял письменный стол. Как раз это она и надеялась увидеть: за пальмами и монтеррейскими соснами мелькнула тонкая голубая полоса океана.

Прожив двадцать два года в окруженной сушей Аризоне, Сондра подала заявления в медицинские колледжи, которые находились у океана или рек, чтобы водный простор открывался перед глазами и постоянно напоминал, что по другую сторону лежит неведомая земля, новая земля, где много незнакомых людей, живущих своими обычаями и традициями. Эта terra incognita влекла Сондру Мэллоун с незапамятных времен. Очень скоро, когда закончится учеба и Сондра получит медицинскую степень, она отправится туда, в большой мир…

«Почему вы хотите стать врачом?» — спросил ее прошлой осенью экзаменатор.

Сондра ожидала этого вопроса. Наставник из университета Аризоны готовил ее к этому интервью и объяснял, какие ответы желают услышать экзаменаторы. «Не говорите им, что собираетесь стать врачом ради того, чтобы помогать людям, — советовал ей наставник. — Они этого терпеть не могут. Во-первых, это звучит фальшиво. Во-вторых, такой ответ неоригинален. И, наконец, они отлично знают, что лишь немногие поступают в медицинские колледжи из чисто альтруистических соображений. Экзаменаторы хотят услышать честный ответ, созревший в вашей голове. Скажите им, что вам нужна гарантированная работа, скажите, что вами движут научные интересы в области искоренения болезней. Но только не говорите, что вы хотите помогать людям».

Сондра ответила спокойно и твердо: «Потому что я хочу помогать людям». И шесть экзаменаторов убедились, что она говорит серьезно, — такая неколебимая решимость светилась в янтарных глазах — больших, миндалевидных, глядевших смело, пристально и, казалось, совсем не моргая.

У Сондры были причины так говорить, но она не хотела вдаваться в подробности. Желание помочь тем людям, которые дали ей жизнь, кем бы они ни были, не представляло интереса для шестерки экзаменаторов. Достаточно, что она это чувствовала, что это придавало ей силы, вселяло в нее уверенность и сделало ее жизнь осмысленной. Сондра не знала, ни кто ее родители, ни почему они отказались от нее, но по ее смуглой коже и прямым шелковистым волосам черного цвета, ниспадавшим на спину, по длинным рукам и ногам, по широким плечам было видно, откуда родом половина ее предков. Как только Сондра нашла документы о своем удочерении и узнала, что она в действительности не дочь богатого бизнесмена из Финикса, а ребенок, появление которого связано с неведомой трагедией, она словно услышала зов далеких предков. «Я не хочу работать в провинциальном госпитале, — заявила она приемным отцу и матери. — Ради них я обязана отправиться туда, где во мне нуждаются».

— Как хорошо, что у тебя есть машина, — сказал Шон, стоявший позади нее.

Сондра обернулась и улыбнулась ему. Шон облокотился о дверной косяк и засунул руки в карманы джинсов.

— Я и раньше слышал, что Лос-Анджелес — огромный город, — усмехнулся он, — но к такому оказался не готов. Я здесь уже четыре дня и все еще не могу понять, как тут люди передвигаются!

Сондра широко улыбнулась:

— Можешь брать мою машину в любое время, когда она тебе понадобится.

Шон уставился на нее, слегка опешив.

— Спасибо…

Рут Шапиро в белых «ливайсах» и черном свитере с воротником «хомут» бежала по выложенной каменными плитами дорожке, что вела к административному зданию. В первый день учебного года не хватало времени всюду успеть, и она знала, у кассы выстроится длинная очередь.

С ее короткими ногами и склонностью к полноте пришлось не на шутку напрячься. Все это напоминало Рут соревнования по бегу, в которых она когда-то участвовала.

Ей тогда было десять лет. Пухленькая малышка с каштановыми волосами, тяжело дыша, бежала по слякотной дорожке вокруг средней школы Сиэтла. Отчаянное желание победить и обрадовать папочку придавало силы нескладному телу. Рут обязательно надо было завоевать этот приз, принести его домой в подарок отцу, чтобы доказать, что тот ошибается, что она все-таки способна хоть чего-то добиться. Сердце десятилетней девочки колотилось, короткие ножки преодолевали один круг за другим. Шел мелкий дождик, за ней наблюдала горстка зрителей, которые не поленились прийти. Показалась финишная ленточка, и Рут добежал до нее — не первой и не второй, а третьей, но это не имело значения, ибо и за третье место полагался приз — большая красивая коробка с дорогой акварелью, которую Рут всю дорогу домой прижимала к груди, не обращая внимания на нудный дождик. Когда отец пришел домой из больницы, она робко положила коробку с акварелью ему на колени, словно дары Юпитера. И тут впервые, самый первый раз за всю ее жизнь, отец возгордился ею.

Не так уж плохо завоевать восхищение и расположение отца, который десять лет не мог смириться с тем, что она родилась девочкой. Доктор Майк Шапиро водрузил коробку с акварелью на каминную полку, где все время стояли награды и фотографии троих братьев Рут и несколько дней подряд исправно показывал приз всем гостям, приговаривая: «Вы ни за что не поверите, но наша маленькая толстушка Рут выиграла это на соревнованиях по бегу!»

Шесть головокружительных дней Рут наслаждалась гордостью отца, думая, что отныне все пойдет как по маслу: к ней не будут придираться, на нее не станут бросать разочарованные взгляды. Но однажды за обедом отец как бы невзначай спросил: «Кстати, Рут, сколько детей участвовало в том забеге?»

Это был ужасный день, когда ее недолгая слава окончательно лопнула как мыльный пузырь; положение уже нельзя было спасти, когда она «раскололась»: «Трое». Отец смеялся дольше и громче, чем до и после этого события. Тот эпизод пополнил копилку семейных шуток, которые каждый год снова и снова пересказывались, причем каждый раз, как впервые, отец долго и громко смеялся.

— Ай! — вскрикнула она, подпрыгнув на одной ноге, и опустилась на траву. В босоножку попал камушек и больно уколол пятку.

Вчера отец поехал в аэропорт проводить ее. Для Рут это была полная неожиданность. Она думала, что ее проводит только мама, и они поцелуются, обнимутся и распрощаются на целый год. Но отец удивил ее, приехав на машине. Рут пережила тревожное мгновение, подумав, что, возможно, наступит долгожданное примирение. Но она еще раз обманулась в своих ожиданиях. Отец помог донести дочери сумки, проводил ее к выходу на летное поле, затем задержался ровно настолько, насколько требовалось, чтобы пожать ей руку и сказать: «Руг, даю тебе время до Рождества, и тогда ты убедишься, что я был прав».

Рождество… До него оставалось каких-то четыре месяца. И тогда она увидит, как сбудется зловещее предсказание доктора Майка Шапиро. «Медицинский колледж! — воскликнул он в прошлом году. — Хочешь учиться в медицинском колледже? Рути, какая же ты мечтательница! Не рискуй и берись за то, что тебе по силам. Людей, которые хотят взлететь слишком высоко, ждет долгое падение вниз, а ты ведь знаешь, как на тебя действует неудача. Ты никогда не умела достойно проигрывать, Рути. Думаешь, медицинский колледж — пустячное дело? А впрочем, стоит ли слушать меня, ведь я “всего лишь” врач, что я в этом смыслю? Так что иди вперед и дерзай. Но имей в виду, что впереди тебя ждут нелегкие деньки».

Это было несправедливо. Отец никогда так не разговаривал ни с Джошуа, ни с Максом. Он никогда не пытался отбить у сыновей охоту делать то, что они задумали. Даже Джудит, младшую сестру Рут, он воодушевлял шагать через тернии к звездам. «Папа почему ты так плохо ко мне относишься? Почему ты меня не любишь?»

К тому времени, когда Рут снова вскочила на ноги и собирала вещи, высыпавшиеся на траву из кожаной сумочки, колокол на башне пробил перерыв на обед. Рут тихо выругалась: в кассе перерыв длится с двенадцати до часу.

Мики Лонг вышла на улицу через застекленные двери Мансанитас-Холла. Стоял благоухающий сентябрьский день. Она остановилась, огляделась и снова начала изучать карту расположения колледжа, чтобы определить место, где находилась.

Мансанитас-Холл был уже пятым зданием, в которое она заходила после того, как утром покинула амфитеатр, и до сих пор ее поиски ни к чему не привели. Территория этого колледжа не была большой, впереди осталось не так много зданий. И если росшее внутри подозрение окажется верным, Мики Лонг очень расстроится. Поэтому она пошла по выложенной каменными плитами дорожке в сторону Энсинитас-Холла — длинного низкого здания в испанском стиле, где студенты развлекались и собирались на общественные мероприятия. Мики начинала впадать в панику.

Когда мисс Лонг торопливо проходила мимо колокольни, ей пришло в голову, что это странный колледж — совсем не такой, к какому она привыкла. Где карточные столики и плакаты, призывающие людей вступить в Студенческий комитет ненасильственных действий[4] или Конгресс расового равенства? Где листовки, дворовые ораторы, агитаторы? Где Вьетнам, Черная сила[5] и свобода слова? Мики померещилось, будто она прошла сквозь портал времени и очутилась в прошлом, в сонных пятидесятых, когда студенты колледжей еще обращались к преподавателям исключительно «сэр». Кастильо был красивым колледжем — аккуратным, элегантным; здесь царило буйство красок, повсюду глаз радовали любовно ухоженные клумбы, изумрудные лужайки, дорожки из каменных плит, испанские кафельные фонтаны, белые здания в стиле асьенд, мавританские арки и крыши из красной черепицы. В старом колледже царила атмосфера давно забытых дней; богатый колледж, где все пропиталось консерватизмом.

Как раз это сейчас беспокоило Мики Лонг: в колледже было слишком спокойно. Как он непохож на тот, который она только что окончила, — колледж Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, где ребята спалили Бэнк оф Америка. Как же ей затеряться в этом сонном царстве? Где ее прикрытие, толпы, велосипедисты, парочки, страстно обнимающиеся на траве? Где гитаристы, попрошайки, семинары, проходящие под деревьями. Словом, где та среда, в которой она сможет раствориться и стать невидимкой? Увы! Когда Мики подала заявление в Кастильо, она понятия не имела, что здесь царит такое спокойствие, аккуратность и порядок. Она будет выделяться, все тут же заметят ее!

«Правильно ли я поступила, приехав сюда?»

Наконец Мики нашла то, что искала. Женскую уборную. Она устремилась к раковине, словно странник в пустыне бросается к оазису.

Первые дни в незнакомом месте для Мики всегда были сущим мучением. Пока новые товарищи не привыкали к ее внешности, ей приходилось терпеть удивленные взгляды, в которых сквозило откровенное любопытство, затем проблеск жалости и, наконец, смущение от того, что она поймала их пристальный взор, после чего все напрасно делали вид, будто ничего не заметили. Из-за этого Мики Лонг всегда ходила в чем попало, пытаясь скрыться за неброскими серыми и желтовато-коричневыми цветами, чтобы стать незаметной. Лучшим укрытием для нее были многолюдные места.

Мики приподняла с одной стороны лица прядь шелковистых светлых волос, открыла тюбик с тональным кремом и совершила обычный ритуал. Когда с этим было покончено и Мики Лонг начесала волосы на щеки, нанесла на губы тонкий слой персиковой помады. Она любила макияж и жалела, что не может носить такой, как у других девушек, — яркий и дерзкий, привлекающий внимание. Мики Лонг меньше всего хотела привлечь внимание к своему лицу.

Она вышла из Энсинитас-Холла и снова сверилась с картой колледжа. Неужели во всем колледже только одна женская уборная! Решив пожертвовать обедом за общим столом ради того, чтобы выявить все женские уборные и нанести их на карту, Мики Лонг направилась в сторону океана, где на отвесных скалах расположился Родригес-Холл.

Сондра все еще стояла в открытых дверях своей комнаты и смеялась вместе с Шоном, когда увидела студентку, идущую по коридору. На ней было платье цвета полевой мышки, к груди она прижимала, словно щит, большую соломенную сумку; кусочек лица, который выглядывал из-под ниспадавших волнами волос цвета грейпфрута, покрывал густой румянец.

— Привет, — сказала Сондра, когда девушка подошла ближе. Тут она заметила удивительную вещь — румянец покрывал лишь одну щеку незнакомки. — Меня зовут Сондра Мэллоун.

Сондра протянула руку.

— Привет, — ответила Мики, нерешительно протягивая руку, которую Сондра крепко пожала. — Я Мики Лонг.

— А это — Шон из соседней комнаты.

Шон недоуменно взглянул на Мики и, немного смутившись, отвел глаза.

Грациозным движением рук отбросив черные волосы с плеч, Сондра сказала:

— Похоже, я вселилась сюда последней. Шон был так добр, что помог мне внести сумки. Они такие тяжелые, что подозреваю, не упаковала ли я кухонную раковину, когда собирала вещи!

Мики нерешительно стояла в коридоре, часто поднося руку к щеке и проверяя, прикрыто ли ее родимое пятно. Воцарилось неловкое молчание, и в коридоре слышались лишь приглушенные голоса, доносившиеся из-за закрытых дверей.

— Думаю, нам пора готовиться к чаепитию. Правда, Мики?

Мики с облегчением кивнула и повернулась к двери своей комнаты. Как только она вошла, Шон пробормотал:

— Бедняжка! Я думал, что такие вещи в наши дни излечимы.

Шон что-то говорил о колледже и разных сплетнях о Кастильо, но Сондра его не слушала. Она думала о Мики Лонг, о том, какой странной и робкой была эта девушка, собиравшаяся стать врачом. Как тяжело ей скрывать лицо под волосами! Коснувшись тонкой рукой локтя Шона, Сондра прервала его тираду:

— Девушкам пора собираться на чаепитие, которое устраивает жена декана Хоскинса. Мне надо переодеться.

Шон бросил на нее взгляд, красноречиво говоривший, что переодеваться вовсе не надо, поскольку она и так кажется ему великолепной. Он отошел от двери и вытащил руки из карманов:

— После ужина в общей столовой устраивается вечеринка. Ты придешь?

Сондра рассмеялась и покачала головой:

— Я приехала из Финикса и провела за рулем почти всю ночь. К восьми часам я уже выключу свет!

Шон не собирался уходить. Он с минуту глазел на нее сверху вниз, в его голубых глазах явно читался знакомый намек. Затем тихо сказал:

— Если потребуется моя помощь, я в двести третьей.

Она смотрела ему вслед — приятный, подтянутый молодой человек, говоривший с едва заметным акцентом жителя гор. Затем Сондра взглянула в сторону двери, за которой скрылась Мики. После некоторого раздумья она подошла и постучала.

Дверь приоткрылась, и на девушку уставилась пара робких зеленых глаз.

— Это всего лишь я, — весело сказала Сондра. — Мне просто хотелось узнать, что ты собираешься надеть на чаепитие, которое устраивает миссис Хоскинс. Я совсем не знаю, в чем идти.

Широко раскрыв дверь, Мики скептически взглянула на Сондру и сказала:

— Наверно, ты шутишь. Можешь идти прямо в этой одежде.

Сондра посмотрела на себя. На ней была та же одежда, что и во время торжественного открытия учебного года: мини-платье из кремового муслина в мелкий белый горошек без рукавов, модные туфли-лодочки на ремешке. Это был популярный туалет, но очень мало женщин умели носить его грациозно. Однако на загорелой Сондре, обладавшей стройными ногами, такой простой наряд смотрелся сногсшибательно.

— У меня нет ничего особенно модного, — сказала Мики, и ее рука тут же взметнулась к краю волос.

Сондра поняла значение этого движения — Мики хотела скрыть родимое пятно и нанесла на лицо ужасно толстый слой тона, да еще начесала волосы цвета кукурузного початка на одну щеку, как актриса Вероника Лейк. Сондра подумала, что попытки Мики скрыть огромное сине-красное пятно на щеке в самом деле лишь привлекают к нему внимание. И тут ей пришло в голову, что с такими красивыми золотыми волосами и зелеными глазами Мики Лонг гораздо лучше подойдут различные оттенки голубого цвета вместо этого грязновато-коричневого облачения.

— Давай посмотрим, что у тебя есть, — сказала Сондра.

У Мики был лишь один чемодан, к тому же очень старый и потрепанный. В нем поверх неказистых платьев лежали аккуратно сложенные бежевого и коричневого цвета свитера, все с этикетками от «Сиерса и Дж. С. Пенни». Все это вышло из моды и казалось неказистым, выцветшим.

— Я знаю, что мы сделаем, — вдруг сказала Сондра. — Ты возьмешь кое-что у меня.

— Но мне кажется, что…

— Пойдем же!

Взяв Мики за руку, Сондра привела ее в свою комнату, тут же подняла большой чемодан на кровать и открыла его.

Мики большими глазами смотрела на изобилие блузок и юбок из шелка, хлопка и трикотажа всех мыслимых цветов и фасонов. Сондра беззаботно вытащила все это из чемодана и разбросала по постели, прикладывая к Мики то одну вещь, то другую и критически оценивая эффект.

— Мне что-то не хочется, — промолвила Мики.

Сондра расправила джемпер до колен от «Мэри Куонт» в черно-белую клетку с рукавами белого цвета и поднесла его к подбородку Мики.

— Это не подойдет, — запротестовала Мики. — Мне ничего из этого не подойдет. Я выше тебя ростом.

Сондра задумалась, кивнула и бросила джемпер на кровать.

— Что ж, одежда — это ведь еще не все, правда? Одежда меня окончательно испортила. Разве весь этот хлам не отвратителен? — Сондра тщетно пыталась запихнуть вещи обратно в чемодан, затем отказалась от своего намерения. — Иногда все эти вещи приводят меня в отчаяние. — Покачав головой, она умолкла, и ее лицо стало серьезным. — У меня всегда было все, что душе хотелось, — тихо сказала она. — Я никогда не выходила из дома без…

Взрыв мужского хохота в коридоре заставил девушек взглянуть в сторону открытой двери.

— Я не знала, что в общежитии будут проживать и девочки, и ребята, — сказала Мики с отчаянием в голосе.

— А я не предполагала, что комнаты будут такими маленькими. Куда же я буду класть вещи? — Сондра вспомнила свой дом в Финиксе — просторное ранчо. У нее были огромная спальня и большая гостиная. Она впервые оказалась вне своего дома. Четыре года, что она училась, Сондра жила в доме родителей, ибо никогда не рвалась принимать участие в общественной жизни, не испытывала потребности иметь комнату, где можно было бы принимать друзей и знакомых. У Сондры в жизни была одна цель, и именно ради нее она находилась здесь, в Кастильо. Все остальное — бывать в обществе, ходить на свидания — имело второстепенное значение.

Сондра и Мики услышали грохот и чье-то: «Черт подери!» Выглянув в коридор, они увидели девушку в белых «ливайсах» и черном свитере с воротником «хомут» — та склонилась над кучей книг, лежавших на полу. Она провела рукой по коротким темно-каштановым волосам и, рассмеявшись, сказала:

— Неуклюжей родилась — неуклюжей и останусь!

Помогая ей собрать книги в сумку, Мики и Сондра познакомились с девушкой-шатенкой и обменивались ироническими комментариями насчет первого дня в колледже.

— Я чувствую себя маленьким ребенком, — призналась Рут Шапиро, наконец отперев дверь. Девушки вошли в ее комнату. — Мне кажется, будто я только тем и занимаюсь, что всю жизнь поступаю в какое-нибудь учебное заведение. Каждые четыре года с точностью часового механизма!

— Говорят, это последний раз, — сказала Сондра, смеясь, и заметила, что Рут, в отличие от нее и Мики, еще не устроилась в своей комнате. Сумка лежала с застегнутой молнией, и только косметичка с туалетными принадлежностями валялась на пустом столе.

Рут бросила сумочку и снова пригладила короткую прическу. На груди у нее висел большой медальон с астрологическим знаком Весов, отражая лучи закатного солнца.

— У меня такое ощущение, будто я на всю жизнь останусь студенткой!

— Ты уже получила учебники… — не столько спросила, сколько констатировала Сондра, рассматривая корешки книг, которые складывала. — И когда ты только успела?

— Да вот, успела. Сегодня же вечером приступлю к их изучению. Присаживайтесь, давайте знакомиться. — Рут скинула босоножки и начала массировать пятку в том месте, где ее уколол камушек. — Видно, придется купить закрытые туфли, чтобы соблюсти требования к внешнему виду. И позвонить матери, чтобы прислала мне юбки!

Сондра устроилась на краю постели:

— А я собираюсь удлинить все свои платья.

— Итак, — сказала Рут, поднимая свою сумочку. — Вы обе из Калифорнии?

— Я из Финикса, — ответила Сондра.

Обе взглянули на Мики, продолжавшую стоять.

— Я отсюда, — наконец сказала она, словно признаваясь, что совершила убийство. — Из Долины[6].

— Я слышала о Долине, — сказала Сондра, стараясь помочь Мики в столь трудном для нее деле, как завязывание новых знакомств.

— Кто у тебя остался дома? — спросила Рут, без малейшего стеснения разглядывая щеку Мики.

— Остался дома?

— Приятель?

Мики могла бы рассмеяться. Ребята не спешили назначать свидание такой девушке, как она. Но не беда, Мики давно смирилась с этим.

— Нет, у меня только мама.

— Где она живет?

— В Четсуорте. Она живет в интернате для престарелых.

— А отец?

Мики посмотрела на темно-красные и бледно-желтые бугенвиллии, обрамлявшие окно Рут.

— Отец умер, когда я была маленькой. Я никогда не видела его.

Мики соврала. Ее отец сбежал с другой женщиной, бросив мать с годовалой Мики.

— Я тебя понимаю, — сказала Сондра. — Я тоже не видела своего настоящего отца. И мать. Меня удочерили.

— Послушайте, — сказала Рут, вытаскивая пачку сигарет из сумочки. — Увидев тебя сегодня утром на собрании, я подумала, что ты полинезийка. А теперь ты больше похожа на жительницу Средиземноморья.

Сондра рассмеялась и разгладила платье в бедрах:

— Диву даешься, что только люди не придумают! Кто-то всерьез утверждал, будто я индианка и похожа на жительницу Бомбея.

— Ты совсем не знаешь, кто твои родители?

— Нет, но я догадываюсь, как они выглядели. В средней школе училась девчонка, похожая на меня. Люди иногда принимали нас за сестер. Но мы не были сестрами. Она приехала из Чикаго. Ее отец чернокожий, а мать белая.

— Да. Я понимаю.

— Ничего страшного. Я смирилась с этим. Моей матери приходилось трудно, пока я росла. Я имею в виду свою приемную мать. Видишь ли, когда меня удочерили, я была совсем маленькой, и казалось, что я стану похожей на приемного отца, у которого были черные волосы. Но с годами я все меньше и меньше походила на Мэллоунов, и это стало очень беспокоить мою приемную мать. Она ведь член разных клубов, вращается в высоких кругах. Я знаю, что долго причиняла ей много неприятностей. Особенно после того, как папочка решил податься в политику. И тут мне повезло — появилось движение за гражданские права, и вдруг стало не только приемлемо, а даже модно помогать чернокожим. Наконец-то ей больше не надо было рассказывать мне истории о своих далеких предках!

Рут и Мики уставились на Сондру, им и в голову не приходило, что в ее внешности могут быть какие-либо недостатки. Рут все время приходилось бороться с лишним весом, перед Мики из-за ее лица закрывались многие двери, экзотическая же красота и непринужденная грация Сондры Мэллоун не требовали оправданий, ей можно было лишь позавидовать.

— Ты единственный ребенок в семье? — спросила Рут.

Сондра кивнула с серьезным видом:

— Моя мать хотела только одного ребенка. Я же мечтала о братьях и сестрах.

Рут закурила, рукой отогнала дым от лица и сказала:

— У меня три брата и сестра. А я мечтала быть единственным ребенком!

— Наверно, здорово, когда у тебя есть братья и сестры, — подала голос Мики и наконец уселась на пол спиной к закрытой двери.

Рут уставилась на дымившийся кончик сигареты, в ее шоколадно-карих глазах появилась жесткость. Братья и сестры — это хорошо, если отцовской любви хватает на всех.

В дверь постучали. Все трое оглянулись и в дверях увидели улыбавшуюся девушку. В руках у нее была бутылка «Сангрии» и четыре фужера.

— Привет! Я доктор Сельма Стоун с четвертого курса. Моя персона олицетворяет целый комитет, которому поручено встретить вас в колледже Кастильо.

Она казалось типичной девушкой Восточного побережья — твидовая юбка, шелковая блузка и нитка жемчуга на шее. Как и сам колледж, Сельма Стоун казалась реликтом консервативного прошлого. Она выдвинула стул и уселась, закинув ногу на ногу.

— Ты на четвертом курсе? — спросила Рут, беря фужер с красным вином. — Тогда как получается, что ты доктор?

Сельма рассмеялась:

— Понимаете, на третьем курсе предстоит стажировка в больнице — это больница Святой Екатерины, прямо через дорогу, — а там требуют, чтобы вы представлялись пациентам как доктор. Когда пациент не знает, что ты студентка, он и не волнуется. Я стажируюсь уже год и привыкла к этому званию. Я, конечно, еще не доктор, настоящим врачом стану лишь через девять месяцев.

Рут посмотрела на рубиновое вино и задумалась над столь несправедливым отношением к пациентам и привилегией козырять незаслуженной степенью доктора медицины.

— Я вызвалась лично поприветствовать вас в колледже, до начала чаепития. Такая традиция существовала здесь еще до того, как в Кастилью стали принимать девушек. Три года назад на своем курсе я была единственной девушкой, и представьте, как я перепугалась! Я очень благодарна старшекурсницам, которые пришли меня успокоить.

Янтарные глаза Сондры долго разглядывали Сельму Стоун. Интересно, каково быть единственной девушкой на курсе?

— Наверное, у вас есть вопросы? Они бывают у всех.

Серые глаза Сельмы оглядели лица, оценивая одно за другим: у смуглянки с каштановыми волосами трудностей здесь, в Кастильо, не будет: в ее глазах светилось упорство, свойственное тем, кто полон решимости выжить. А красота, экзотическая внешность либо приведут к неприятностям в отношениях с мужчинами, либо станут большим преимуществом — в зависимости от того, насколько она уверена в себе. А вот блондинка, прячущая лицо за волосами… Сельму Стоун беспокоил ее затравленный взгляд. Она сомневалась, что эта девушка добьется цели.

И как раз эта девушка заговорила:

— У меня есть вопрос. Где находятся все женские уборные?

— Одного пальца достаточно, чтобы их сосчитать. В колледже имеется лишь одна женская уборная. Она находится в Энсинитас-Холле.

— Только одна? Но почему?

— Все дело в материально-техническом обеспечении. На одном факультете колледжа Кастильо никогда не допускалось более восьми процентов девушек. Собственно, когда девушек стали впервые принимать в сороковых годах, их было не больше двух. А поскольку женского административного персонала тоже не было, — и до сих пор нет, посчитали, что нет смысла реконструировать каждое здание, чтобы построить новые туалеты.

— Тогда как же… — начала Мики.

— Утром привыкаешь обходиться без чая и кофе, а когда подходят месячные, что-то приходится придумывать, ибо выскользнуть из аудитории и нестись через весь колледж к Энсинитас-Холлу нереально.

Мики почувствовала, как знакомая сухость подступает к горлу. Жить так далеко от туалета!

— Как здесь относятся к студенткам? — спросила Сондра.

— Насколько мне известно, раньше были очень недовольны, что женщинам предоставляют возможность получить диплом Кастильо. Считалось, будто этот факт снижает престиж диплома. Вы столкнетесь с некоторым сопротивлением старших по возрасту преподавателей. И почувствуете, что некоторые вас все время испытывают. Среди преподавателей есть такие, кто все еще радуется, если обнаружит слабое место у студентки. Ни в коем случае не давайте волю слезам! Если начнете плакать, вам не избежать подробного разбора достоинств вашего тела.

Поднося фужер к губам, Рут Шапиро мысленно отмахнулась от мрачных пророчеств этой Кассандры. Ничто и никто не помешает ей дойти до финиша!

— У вас все получится, — Сельма Стоун словно прочитала ее мысли. — Просто не забывайте о том, что ко всему следует относиться профессионально. Всегда имейте в виду, что Кастильо не похож на открытые, либеральные учебные заведения, которые, уверена, вы только что окончили. Это строгий колледж с чертами консерватизма, присущими мужскому клубу. Мы здесь непрошеные гостьи.

— А парни? — спросила Сондра. — Что они о нас думают?

— Большинство считает нас равными себе, но вы все же столкнетесь с меньшинством, которое почувствует в вас угрозу. Им захочется приструнить вас, напомнить, кто здесь хозяин, а возможно, кто-то из них проявит к вам интерес и попытается раскусить. Думаю, некоторые даже боятся нас. Но, если проявлять сдержанность в отношениях с парнями и сосредоточиться на главном, ради чего вы прибыли сюда — на изучении медицины, — трудностей не будет.

Стол у огромного камина, сложенного из камня, у дальней стены комнаты для отдыха был накрыт узорчатой скатертью. Рядом с тарелками лежали карточки с именами гостей и букетик для каждой женщины. Начали с белого вина, попутно знакомясь и осваивая новые правила колледжа Кастильо. Миссис Хоскинс, жена декана, была приятной женщиной. Она носила белые перчатки, обращалась к студенткам «девушки» и уверяла, что будущие мужья будут гордиться ими.

Стоял сумеречный, благоухающий вечер. Сондра, Рут и Мики молча шли к общежитию, прислушиваясь, как вдали волны бьются о скалы Кастильо. Слева от них на фоне пальм и бледно-лилового неба возвышались темные и грозные фасады Марипоса-, Мансанитас- и Родригес-Холла, словно олицетворяя то, что подругам было уготовано на предстоящие четыре года. Справа, по ту сторону автомагистрали, тянущейся вдоль тихоокеанского побережья, поднимался золотистый монолит больницы Святой Екатерины, где им предстояло стажироваться. Окна больницы светились, точно маяк у берега, к которому они пустились через бушующий океан. И девушки не без опасений ступали по каменным плитам Кастильо.

Когда они подошли к входу в Тесоро-Холл и очутились в море света, рок-музыки и мужского хохота, Рут воскликнула:

— Как же в такой обстановке учиться?! Знаете, я над этим задумывалась. Что вы обе думаете об этом общежитии?

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Сондра.

— Мы платим огромные деньги, чтобы жить здесь. Но только послушайте, какой здесь шум! Что вы скажете, если нам втроем снять квартиру?

— Квартиру?

— Ну да, за пределами колледжа. Я видела поблизости несколько объявлений, что сдаются квартиры. Спорю, вскладчину это обойдется гораздо дешевле, чем они берут с нас здесь, где нет ни уединения, ни спокойствия, ни тишины для учебы. — Рут хмуро посмотрела в сторону, откуда доносились музыка и смех. — И еще, они берут с нас за горничную и стирку. Но ведь мы точно сумеем навести чистоту в своей квартире и сами все постираем. Затем — еда. Что вы думаете об обеде, которым нас сегодня угостили в общежитии?

Обе пытались вспомнить, что они ели. Нечто коричневато-бурого цвета.

— Я неплохо готовлю, — сказала Рут, — к тому же я не ем три раза в день. А они берут с нас за завтрак, обед и ужин, едим мы или нет. Подумайте, сколько денег мы сэкономим. — Она снова умолкла. — И, самое главное, нам никто не станет мешать. Никакие парни не будут носиться мимо наших дверей.

При этих словах у Мики загорелись глаза.

Сондра задумалась о крохотной комнатушке в общежитии и чрезмерно услужливых ребятах вроде Шона, приятных и действующих из лучших побуждений, но назойливых.

— Я не против большей жилплощади, — сказала она. — Но мне не хочется жить вдали от океана.

Условились, что Рут присмотрит квартиру. Занятия начнутся только через два дня, в четверг, и у них хватит времени, чтобы найти квартиру, переселиться в нее и, преодолев сопротивление кассира, забрать деньги за общежитие. Девушки пожали друг другу руки в знак того, что договорились на сей счет.

3

Сентябрь в Калифорнии самый жаркий месяц. В среду утром, когда три девушки встретились снова, стояло страшное пекло, океан не дарил даже легкого освежающего бриза. Девушки ехали по Авенида Ориенте на «мустанге» Сондры.

Когда несколько минут спустя они поднялись в квартиру на втором этаже, Рут достала из сумочки скрепленный спиралью блокнот и передала его Сондре.

— Вот все расчеты. Хозяйка пожелала, чтобы мы внесли задаток за уборку, но я убедила ее, что у нас будет полная чистота. За месяц выходит сто пятнадцать. Хозяйка сказала, что на коммунальные услуги уйдет меньше десяти долларов. Я прикинула, что продукты обойдутся около ста пятидесяти в месяц, так что все удовольствие будет стоить меньше ста долларов с носа. А поскольку каждой из нас в семестр за общежитие надо платить по восемьсот долларов, мы сэкономим огромные деньги — по триста долларов на душу!

Выудив ключ из кармана неизменных джинсов, Рут открыла переднюю и сказала:

— Вот он! Вот наш земной рай!

Квартира была небольшой, но аккуратно обставленной, весь пол устилал ковер. Белые с сероватым оттенком стены были голы, как и столы и полки, но три девушки, войдя сюда, уже видели, как все скоро преобразится: Сондра представила подушки и плакаты, Рут мысленно расставляла растения и развешивала картины. А Мики Лонг поняла, что здесь можно будет уединиться, отгородившись ото всего мира.

— Что скажете? — Рут победно оглядела подруг.

— О, мне нравится! — откликнулась Сондра. — Я из Финикса привезла с собой несколько красивых плакатов. Куда бы мы ни повернулись, наши глаза увидят замки, реки и закаты. Подушки темно-оранжевого цвета оживят этот диван. — Она вышла на середину комнаты и, улыбаясь, огляделась вокруг себя. — Возможно, на пол мы постелим восточный ковер…

— Тпру! — Рут, смеясь, подняла руку. — Такие вещи мне не по карману. Я сама плачу за этот колледж, так что приходится считать каждый пенни.

— О, не беспокойся, — весело отмахнулась Сондра. — У меня найдутся деньги. Я буду дизайнером по интерьеру.

Рут наблюдала, как Мики осторожно приближается к коридору, будто там кто-то затаился, затем уперла руки в свои широкие бедра и спросила:

— Ну, Мики, а ты что скажешь?

Мики заволновалась. Да, эта комната что надо. Ее можно сделать уютной, и здесь никто не будет мешать. К тому же теперь не придется думать, как сводить концы с концами. Из стипендии, студенческого займа и заработанных летом денег Мики сможет оплатить учебу и поддержать мать в интернате для престарелых, где той так нравится.

— Мы будем тянуть соломинки и посмотрим, кому какая спальня достанется, — сказала Рут, повернувшись к кухне, где стояла метла. Но Мики остановила ее, добровольно согласившись взять себе комнату без окон: стекло и зеркала отравляли ей жизнь.

Несмотря на жару — день еще был в разгаре, — девушки отправились в общежитие, погрузили свои вещи в «мустанг» и отвезли их на квартиру. Наконец Сондра отворила все окна, чтобы впустить послеполуденный свежий ветерок, который чудесно бодрил и принес запах океана, а Рут достала то немногое, что купила сегодня утром в магазине «Сейфвей»: котелок для кипячения воды и приготовления еды, растворимый кофе, сыр, крекеры, туалетную бумагу и коробку свеч, которых хватало на пятнадцать часов. Поставив по свече в каждой комнате, она сказала:

— Хозяйка утверждает, что свет включат завтра. В выходные можно присмотреть все необходимое для кухни и ванной.

Сондра не спеша приводила в порядок свою комнату, хотя красно-золотистое солнце уже ушло за океанский горизонт и длинные тени предвещали наступление последней ночи без электрического света. Плакату Дженис Накамура с камышовыми котами нашлось место прямо над ее кроватью, и, едва проснувшись, Сондра первым делом увидит их; кожаный несессер с письменными принадлежностями, подарок на окончание школы, она аккуратно поставила на стол под окном; фотографию, на которой родители были запечатлены в Большом каньоне, пристроила рядом с ним; платья отныне висели в правой стороне шкафа, юбки и блузки — в левой; туфли выстроились на полу, словно солдатики. Сондра разгладила одеяла, одолженные хозяйкой — потом она купит свои, — распушила подушку и отступила назад, чтобы взглянуть на творение собственных рук.

«Это лишь начало, — с удовольствием подумала Сондра. — Начало последнего путешествия»…

Прежде чем вернуться к Рут и Мики, Сондра взглянула в окно. Как и предупреждала Рут, океана не было видно, но он простирался там, как раз за этими пальмами и крышами домов. Океан Сондры. Она чувствовала его, ощущала его неспокойное дыхание; закрывала глаза, напряженно прислушивалась — и слышала прибой, шум которого сулил столь многое, — ведь далеко за океаном лежал неведомый мир. Наступит день, когда Сондра окажется в том мире — на сей счет она была уверена. Ей предстояло восстановить справедливость, исполнить моральный долг перед теми, кто дал ей жизнь. Надо было обрести себя, найти место в этом мире, вернуться к темной расе, с которой она состояла в родстве. Сондра Мэллоун чувствовала, что стоит на берегу огромного зовущего океана, и это сейчас волновало ее так же, как декан Хоскинс, в то утро вторника произносивший клятву Гиппократа. Все предвещало — она найдет то, что искала.

На кухне Рут намазывала сыр на крекеры. Она работала при свече и одна. Мики все еще не вышла из ванной.

Рут удивлялась, что не дрожат руки: внутри у нее все тряслось. Наконец-то она здесь и предпринимает большой смелый шаг. «Назло отцу я добьюсь своего. Даже если это сулит гибель, я пойду до конца и у финиша окажусь первой!»

Ее отец, один из самых известных врачей штата Вашингтон, настоящий трудоголик, двадцать три года назад расстроился, когда вопреки его желаниям и планам жена родила девочку. Родители Рут поторопились зачать еще одного ребенка, и вскоре на свет появился Джошуа. Обида была забыта. Затем родился Макс и, наконец, Дэвид. А через некоторое время родился последний ребенок, последний и поэтому самый любимый. Им оказалась девочка. Будто совсем не было старшей дочери, будто он копил любовь именно для младшенькой, Майк Шапиро стал с нежностью относиться к маленькой Джудит. Ей была отдана роль принцессы — роль, которая по праву принадлежала Рут.

Нет, Рут не обижалась на отца. Она росла пухлым, неуклюжим, вызывающим разочарование ребенком, который то и дело опрокидывал молоко или расхаживал по дому с крошками пирога на подбородке. Сегодня, будучи взрослой, она соперничала со своими братьями: Джошуа учился в Вест-Пойнте, и его фотография занимала центральное место на каминной полке в гостиной; Макс был слушателем подготовительных курсов при медицинском колледже Северо-Западного университета и в будущем собирался работать с отцом; Дэвид проявлял большие способности в юриспруденции. «У тебя ничего не получится, Рути, — заявил отец, когда она заполняла анкету о приеме в медицинский колледж. — Почему бы тебе не смириться со своим положением? Найди хорошего парня. Выйди за него замуж. Нарожай детей». Но как раз в этом-то и заключалось все дело: Рут никогда ничего не проваливала. В детстве она иногда могла опуститься до непростительного среднего уровня, но провалов на экзаменах не знала. Просто из нее не получилось одаренного ребенка. Не ее вина в том, что единственные соревнования по бегу, в которых она заняла призовое место, другие проигнорировали из-за дождя, и, насколько бы она ни отстала от бегущего впереди, ей все равно досталась бы награда. Однако у этой страшной неудачи, случившейся много лет назад, оказалась и положительная сторона: Рут Шапиро на короткое время ощутила вкус отцовского восторга и готова была добиваться его любыми усилиями.

«На этот раз, — думала она, раскладывая крекеры на бумажной тарелке, — я не приду третьей. Я приду первой. Первой из девяноста!»

Мики долго пробыла в ванной не потому, что наносила макияж или прикрывала длинными светлыми волосами щеку, а потому что изучала лицо, отражавшееся в зеркале. Лицо, которое издевалось над ней.

Когда она родилась, пятно было величиной с булавочный укол. Мать говорила, что это след от поцелуя феи. Но затем пятно начало медленно расползаться, и сейчас, сине-красное, оно тянулось от уха до носа, от нижнего края челюсти до линии роста волос. Некоторые ее однокашники по школе оказались жестокими. Они говорили: «Эй, Мики, у тебя на лице осталось варенье», а то и вовсе заявляли, что ее кожа ядовита и никто не должен приближаться к ней. Дети подбивали друг друга подбежать к Мики и коснуться ее щеки. Стенли Фурмански заявил, будто отец говорил ему, что сине-красные пятна становятся все больше и больше, а затем лопаются, и мозги вылезают наружу. А учителя читали нотации о том, что к несчастным людям следует относиться с добротой, и тогда Мики хотелось умереть. Она плача бежала домой, и мать всегда обнимала ее, чтобы унять страдания дочери.

Мики стала подростком, а дела шли не лучше. Девочки сближались с ней лишь ради того, чтобы допытываться, что же с ее лицом; преподаватели, руководствуясь лучшими побуждениями, своей добротой унижали ее; мальчики на спор приглашали Мики на свидания — тот, кто поцелует ее в изуродованную щеку, выиграет пять долларов. Все эти годы мать водила девочку от врача к врачу. Многие отделывались от нее, заявляя, что пятно пронизано сосудами и оперировать его опасно; некоторые экспериментировали скальпелем, жидким водородом и сухим льдом, отчего лицо становилось еще уродливее и покрывалось рубцами…

Но самые страшные шрамы появлялись не на лице. Мики быстро окончила среднюю школу, за три года одолев четыре класса, и стала самой молодой первокурсницей в колледже Кастильо. К этому времени Мики полностью уверовала в собственную неполноценность и пришла к выводу, что ее роль в жизни сводится к тому, чтобы посвятить себя работе.

Девушке показалось странным, что ни один из шестерых экзаменаторов, беседовавших с ней прошлой осенью, не спросил, почему она хочет стать врачом. Она думала, что этого вопроса никому не избежать. Вполне возможно, они обо всем догадались с первого взгляда. Экзаменаторы были врачами, а значит, далеко не дураками. Любой человек этой профессии догадается, в скольких врачебных кабинетах побывала Мики начиная с двухлетнего возраста, когда сине-красное пятно еще было не больше монеты в десять центов. Сколь много холодных рук касалось ее лица, сколь многие серьезно качали головами! Она слишком часто слышала заключение: «Безнадежный случай». Любому, кто взглянул бы на нее, стало бы ясно, что Мики пришла к решению отдать себя делу служения таким людям, как она сама, и найти способ избавиться от столь унизительного физического недостатка — пусть не для себя, так для других.

Стук в дверь испугал ее. Мики открыла и увидела на пороге ванной Сондру со свечой в руках. Огонек выхватывал из темноты улыбающееся лицо.

— Извини, что я так долго, — смутилась Мики. — Я больше не буду занимать ванную.

— Пустяки. Я постучала, чтобы сообщить, что банкет готов.

Рут, разложив сыр и крекеры, разливала кока-колу по походным чашечкам.

— Мне нельзя налегать на это, — сказала Рут, когда все уселись за стол вокруг мерцавшей свечи. — Мне каждую минуту приходится следить за своим весом. Когда меня маленькой ловили на том, что я пью кока-колу или ем конфеты, отец урезала мои карманные деньги на пять центов. А когда я училась в седьмом классе, он обещал дать мне десять долларов, если я сброшу десять фунтов.

— В эти выходные мы пойдем за покупками, — решила Сондра, беря крекер и проглатывая его. — Мы купим диетические низкокалорийные продукты. А что если нам готовить по очереди, скажем, сменяя друг друга через неделю?

Обе взглянули на Мики, ожидая ее согласия, но та молчала.

— Знаешь, Мики, — сказала Рут, снимая крошки со своей футболки, — тебе придется научиться быть более общительной, если ты собираешься стать врачом. Как же ты будешь общаться с пациентами?

Мики откашлялась и опустила голову:

— Я не совсем собираюсь стать врачом. Я займусь исследовательской работой.

Рут кивнула, вдруг поняв все. Характер и внешний вид в лаборатории не имеют значения. Главное — мозги и преданность работе.

— А ты, Рут? — спросила Сондра. — Какого рода медициной собираешься заняться ты?

— Медициной широкого профиля. Таких специалистов называют врачами общей практики. Я открою собственную клинику в Сиэтле. А ты?

— Я отправлюсь путешествовать, — ответила Сондра. — Меня все время не покидает такое чувство… Словами не могу выразить. Сколько помню себя, мне всегда хотелось посмотреть, что находится по ту сторону океана. — В ее глазах отражалось пламя свечи. Шелковистые волосы рассыпались по плечам и груди. — Не знаю, почему настоящая мать отказалась от меня. Не знаю, умерла ли она при родах или просто у нее не было средств на мое содержание. Такие мысли иногда не дают мне покоя. Я родилась в сорок шестом году, когда на межрасовые связи смотрели с неодобрением. Не знаю, что произошло. Может, она встретила моего отца, влюбилась, а собственная семья отвергла ее? У кого был черный цвет кожи — у матери или отца? — Она помолчала. — После стажировки мне хотелось бы отправиться в Африку. Хотелось бы узнать вторую половину своего «я».

Со стороны океана налетел порыв ветра и потряс стекла, будто желая ворваться в помещение. Это был влажный, соленый ветер, несший поцелуй Посейдона… Рут, Мики и Сондра, несколько дней назад не знавшие друг друга, теперь вместе отправлялись в волнующее и опасное путешествие к неизведанному. Следующие четыре года научат их быть хозяйками собственной жизни.

Рут откашлялась, подняла свою чашку и провозгласила:

— В таком случае пьем за нас. За троих будущих врачей.

4

На каменной притолоке над двойными дверями Марипоса-Холла были выбиты слова: MORTUI VIVOS DOCENT. За последние шесть недель первокурсники много раз проходили под ними, но только сегодня, в первый день работы в анатомичке, они в полной мере оценили значение этих слов: МЕРТВЫЕ УЧАТ ЖИВЫХ.

Рут заняла обычное место на верхнем ярусе амфитеатра и, поскольку она пришла раньше, достала из матерчатой сумки «Физиологию человека» Гитона и открыла ее на разделе «Генетическое управление функциями клеток». За шесть недель с начала учебы в колледже Рут ни разу не изменила своему решению учиться и учиться: учебе отдавалась каждая свободная минута. В это октябрьское утро, пока сокурсники постепенно заполняли места и теребили лежавшие у них на коленях сумочки с инструментом для анатомирования, Рут Шапиро зубрила кодоны рибонуклеиновой кислоты для двадцати четырех аминокислот, распространенных в молекулах протеинов.

— Привет.

Рут подняла голову. Хорошенькая рыжеволосая девушка села рядом с ней. Это была Адриенна, однокурсница, которая вышла замуж за студента четвертого курса.

— Я нервничаю, — Адриенна выглядела взволнованной. — Сколько бы муж ни настраивал меня на предстоящее анатомирование, мне страшно. Я никогда раньше не видела мертвое тело!

— Все получится хорошо, — сказала Рут, как обычно руководствуясь практическими соображениями, — если будешь принимать это как неизбежное.

— Послушай, должна предупредить тебя, — Адриенна наклонилась к ней и понизила голос. — Мой муж говорит, что один из преподавателей анатомирования страшно придирается к девушкам, просто не выносит их на своих занятиях. Если кому-нибудь из нас попадется Морено, придется несладко.

— А что такое?

— У него каждый год одна и та же история. Когда входишь в анатомичку, на одном из столов обязательно не хватает трупа, и это как раз тот стол, за которым должна работать девушка. Морено устраивает спектакль, как бы выбирая, кого бы отправить вниз за трупом. Но его выбор всегда останавливается на девушке.

Рут не верила своим ушам:

— Ну это как-то…

— Это правда. Муж рассказывал, что на первом занятии девушку послали в подвал, и та не вернулась.

— Что с ней случилось?

— Увидев бассейн, в котором плавают мертвые тела, она не выдержала — расплакалась и убежала в общежитие.

— Она вернулась?

— Конечно. Сейчас она учится на четвертом курсе. Ты ее знаешь. Это Сельма Стоун.

Рут отвернулась, обдумывая услышанное, и решила: «Пусть только Морено попробует так поступить со мной». Затем она заметила, что по рядам передают блокнот и каждый студент что-то помечает.

— Что это? — спросила она.

— Что-то вроде добровольной записи.

— Я думала, что здесь не записывают присутствующих.

— Здесь этого не делают. Это не регистрация присутствующих, а список на задания по анатомированию.

Когда блокнот дошел до Рут, она не знала, что с ним делать. На нем значились имена первокурсников, а за каждым именем следовали цифры. Инструкция на верху листа гласила, что следует написать имя, рост и больше ничего. Рут записала свое имя и добавила: 5'4"[7].

После Адриенны блокнот попал к Мики. Та прибежала в последнюю минуту и заняла последнее место в этом ряду — она чуть не опоздала из-за того, что сделала крюк в Энсинитас-Холл. Быстро черкнув свое имя, Мики добавила: 5'10"[8]. Последней в амфитеатре блокнот получила Сондра. Она рассеянно посмотрела на него и записала свое имя и вес — 110 фунтов[9].

На сцену вышел доктор Морфи, выхватил складную указку и без всяких предисловий начал читать лекцию по анатомии. Целый час он быстро рисовал на доске диаграммы, засыпал терминами и под конец направил всех в лаборатории.

Пока их вели по длинному холодному коридору и показывали, где находятся халаты, все хранили непривычное молчание и со страхом чего-то ждали. Девушки, за исключением высокой Мики, никак не могли найти подходящего халата и довольствовались тем, что закатали рукава. Записные книжки и сумочки с инструментом для анатомирования исчезли в огромных карманах.

Лаборант держал в руках блокнот, ранее ходивший по рядам, и быстро выкрикивал имена и номера столов. Пока студенты шли к назначенным местам, тайна блокнота прояснилась. Все просто: столы для анатомирования были разной высоты, и студентов направляли к тем, которые соответствовали их росту. После такого распределения Мики попала в компанию трех ребят, а Сондра, Рут и еще две девушки заняли места за одним столом.

Девушкам не повезло — они попали в лабораторию мистера Морено.

Коротышка Морено с полным важности видом вошел в лабораторию. Пока студенты нерешительно переминались у столов, на которых лежали накрытые трупы, Морено театрально произнес нараспев:

— В четырнадцатом веке от студентов школы Салерно[10] требовалось, чтобы они перед анатомированием служили обедню за упокой души трупа. Хотя здесь, в Кастильо, не прибегают к такой крайности, мы настаиваем на том, чтобы к нашим трупам относились с уважением. Джентльмены, у нас не допускается — повторяю, не допускается — никаких злоупотреблений анатомическим материалом. Никому не дозволено проникать сюда среди ночи и засовывать конфеты или сосиски во влагалища или отрезать пенисы. Я преподаю анатомию уже двадцать лет, и все это видел. Нет такой детской шалости, которую я не встречал бы. Ни одну из них не назовешь новой или остроумной. Любое осквернение, джентльмены, — я повторяю, ЛЮБОЕ ОСКВЕРНЕНИЕ трупа — приведет к немедленному исключению из нашего колледжа!

Морено опустил указку и снисходительно посмотрел на испуганные лица, хорошо зная, что, как ни запугивай, такие проделки все равно встречаются на любом курсе.

— Так вот, — продолжил он не столь громко, — вы обнаружите, что к каждому трупу прикреплен лист с информацией. На нем приводятся данные об умершем и причина смерти. Большей частью это бедные люди без семей, так что некому оплачивать расходы на их похороны. Чтобы успокоить вас, джентльмены, сообщу, что в конце этого курса колледж должным образом похоронит их бренные останки.

Он прошелся среди столов, на которых под зелеными простынями лежали трупы с гротескно очерченными контурами.

— У каждого стола вы найдете расписание последовательности анатомирования и одноразовые перчатки. — Он задержался у последнего стола и нахмурился. В лаборатории царила гробовая тишина, большей частью из-за того, что студенты пытались не дышать опьяняющими, тошнотворными парами формалина. — Что за дела? — Морено выглядел искренне удивленным. — Ваш труп не подняли наверх. Кому-то придется спуститься в подвал и доставить его сюда.

Он обернулся и пошел к лабораторной скамье, на которой лежал блокнот. С наигранной беспечностью сдвинув брови, он произнес:

— Ну-ка посмотрим, кто определен к столу номер двенадцать? Вот, нашел. Я выберу имя наугад. Мэллоун, где вы?

Сондра подняла руку.

— Хорошо, Мэллоун. Спуститесь на лифте вниз, в подвал, и доставьте сюда труп. Скажете медбрату, что он недодал нам одно тело.

…Лифт скрипнул и остановился, подземный коридор заполняли запахи, от которых спирало дыхание. Над головой висели голые и лампочки. В тусклом свете казалось, что со всех сторон надвигаются грозные тени. Сондра, пройдя мимо нескольких закрытых дверей без табличек, начала думать, что заблудилась. А когда одна из теней шевельнулась и вышла ей навстречу, Сондра чуть не закричала.

— Здравствуйте, — сказал пожилой мужчина в комбинезоне и рубашке в клетку. — Я вас жду.

Сондра подавила свой испуг:

— Вы меня ждете?

— Первый день анатомирования, верно? У вас Морено, так? Мисси[11], идите сюда, за мной. — Он захромал к открытой двери и провел Сондру в большое, похожее на резервуар помещение, в котором висели столь густые пары формалина, что из глаз Сондры тут же потекли слезы. — Я вам достану хороший труп, — пожилой медбрат потянулся к длинному шесту, который напоминал крюк, какими в стародавние времена со сцены стаскивали плохих актеров. — Хорошие трупы не такие страшные.

Сквозь пелену слез Сондра с трудом разглядела помещение. Большой бассейн углублялся в бетонный пол. Такой бассейн можно найти в любой гимназии или фитнес-центре, только этот вместо воды наполняла консервирующая жидкость, а тела буровато-коричневого цвета, похожие на мумии, не плавали, а медленно покачивались. Сондра смотрела, как медбрат крюком подтащил труп к краю бассейна и начал вытаскивать его.

Лицо трупа было скрыто, полностью обмотано белой марлей; руки связаны вместе над грудью, словно в молитве. Сондра увидела, что это тело молодой женщины.

— Я оказываю услугу, мисси, вручая вам такой хороший труп, как этот. Трупы не часто бывают столь молодыми. Эту девушку звали Джейн Доу. У окружной больницы имеется договор с нашим колледжем. Колледж не только избавляет больницу от необходимости нести расходы за похороны девушки, но и платит за труп. — Он закинул труп на складные носилки. — Морено проделывает этот номер каждый год. У него плохая черта характера. Все трупы находятся наверху, они старые и неприятные, из них ничего хорошего не получится. А теперь, мисси, раз Морено так поступил с вами, что ж… — Он приподнял носилки и закрепил ноги трупа. — Что ж, я отдаю вам самое лучшее, что у нас есть. Все будут завидовать вам и вашим коллегам… Ну вот еще! — Медбрат схватил ее за руку. — Вам плохо?

Сондра поднесла руку к вспотевшему лбу.

— Нет.

— Я подниму труп вместо вас. Я отвезу его на лифте, а вы поднимайтесь по лестнице.

— Вы сказали… вы сказали, что он такое проделывает каждый год? — шепотом спросила Сондра.

— Только со студентками. Ему не по душе, что женщины учатся в колледже. Так что ему нравится, когда те корчатся от страха.

— Понятно. — Она хотела сделать глубокий вдох, но не смогла. — Дальше я сама справлюсь. Спасибо.

— Послушайте, мисси, мне не трудно ради вас поднять его наверх.

— Нет, со мной все в порядке. Мне подниматься тем же способом, что я спустилась сюда? Пожалуйста, накройте это… ее. Спасибо.

К тому времени, когда лифт поднялся до третьего этажа и дверь начала открываться, Сондра стояла, прислонившись к стенке кабинки, в ушах у нее шумело. Дважды во время подъема Сондре казалось, что обморока не миновать, но она выстояла — гнев придал ей силы. Когда дверь шумно открылась, она увидела, что из помещения, где царила полная тишина, на нее уставились двадцать пар глаз.

Мистер Морено подошел и равнодушно взглянул на нее:

— Я впечатлен тем, что вам самостоятельно удалось справиться с этим, Мэллоун, учитывая то обстоятельство, что вы даже не знаете, чем отличается ваш рост от веса!

Она умерла в результате кровоизлияния от нанесенной самой себе раны в области матки. Девушке было лет семнадцать. Выяснить, откуда она, не удалось: никто за ней не пришел.

Джейн Доу.

Сондра мало что усвоила во время сегодняшнего анатомирования в лаборатории. Смотрела на все стеклянными глазами, мысли в голове путались.

Не удалось выяснить, откуда она: за ней никто не пришел.

Возвращаясь домой по послеполуденной духоте, Сондра не заметила тяжелые серые тучи, собиравшиеся над океаном.

Семнадцать лет. За ней никто не пришел.

Что произошло с этой девушкой? Почему она так поступила? Какие обстоятельства привели бедняжку к столь трагическому шагу?

— Не питайте никаких чувств к вашим трупам, — наставлял Морено. — У некоторых студентов возникают чувства привязанности, и во время анатомирования у них сдают нервы. Вот почему скрыты лица трупов. Вы работаете с телом. Не забывайте об этом.

Но Сондра не могла забыть. Придя домой, она застала Мики, которая подавленно сидела за кухонным столом, одна щека у нее была бледной, другая — ярко-розовой. Была очередь Рут готовить ужин, и она открывала банку с чили.

— Какой ужасный день! — сказала Сондра, бросая свою сумочку. — Я никак не ожидала подобного!

— Морено — подонок, — пробормотала Рут.

Сондра взглянула на продукты, разбросанные по столу, — чили с мясом, нарезанный белый хлеб — и сказала:

— Знаете что? Пожалуй, сегодня неплохо бы пойти куда-нибудь поужинать!

Мики подняла голову, у нее сначала загорелись глаза, затем в них мелькнул страх.

— В «Джилхоли»?

Она побывала в «Джилхоли» всего один раз. Эта забегаловка славилась как место постоянных сборищ, где студенты пили пиво и слушали музыкальный автомат, изливали свои переживания и разочарования, — бурное, шумное, многолюдное заведение. Там Мики становилось совсем не по себе. Но сегодня вечером это место вдруг показалось ей привлекательным — просто надо было сходить куда-нибудь развеяться.

— Не знаю, — задумчиво протянула Рут. — К следующему понедельнику надо вызубрить эту таблицу осмолярных веществ и прочитать пятьдесят страниц из книги Фарнсуорта…

— Я угощаю, — сказала Сондра, хватая свою сумочку. Пошли, нам втроем пора сделать перерыв!

5

Если немного пройтись вдоль авениды, прямо напротив больницы Св. Екатерины встретишь торгово-развлекательный центр, где предлагались услуги на любой вкус: «Волшебный фонарь», где показывали кинофильмы с субтитрами; аптека «Дешевые лекарства», круглосуточная прачечная самообслуживания, пончики фирмы «Данкер», магазин «Сейфвей», небольшая книжная лавка, магазинчик рабочей одежды и «Джилхоли».

Девушки только и успели добежать до бара, когда на их свитерах засверкали первые капли дождя. Музыка играла громко, вытесняя тяжелые мысли из голов посетителей; за столами сидели мужчины и женщины. Они разговаривали и смеялись. Здесь было тепло, светло и царило оживление. Вдруг Рут заметила Стива.

— О, привет! — сразу просветлев, радостно воскликнула она. Рут познакомилась со Стивеном Шонфельдом две недели назад в разношерстной компании в Энсинитас-Холле и в прошлое воскресенье ходила с ним смотреть «Земляничную поляну». Стив был высокого роста, симпатичный и учился на четвертом курсе.

— Стив машет рукой, он приглашает нас к себе, — сказала Рут.

— Лучше не пойдем, — пробормотала Мики, уставившись в пол. Она не смотрела в сторону трех парней, сидевших за столом вместе со Стивом. На них были белые больничные халаты, а это означало, что в любую минуту им можно ждать вызова из больницы.

— Мики права, — согласилась Сондра. — Давайте найдем себе столик и пригласим Стива к себе.

Найти свободный столик в «Джилхоли» было не так легко. Но Рут заметила один и протиснулась к нему через толпу пьющих у барной стойки. Она положила сумочку на дачного типа столик, вокруг которого стояли пять стульев, отодвинула от себя грязную посуду и смятые салфетки. Когда Сондра и Мики тоже сели, подошел широко улыбающийся Стив Шонфельд.

— Послушай, Рут, как это тебе удалось оторваться от книг?

Между ними эта фраза уже стала шуткой. За две недели их знакомства Рут отклонила четыре приглашения, всякий раз отговариваясь учебой. Даже в «Волшебном фонаре», где Рут с ним провела два часа, пытаясь вникнуть в суть фильма Бергмана, ей не удалось забыть о листочке с уравнениями биохимических реакций. Она то и дело поглядывала на них.

Познакомившись со всеми, Стив сел и между прочим объяснил:

— Меня могут вызвать в любую минуту. Не обещаю, что смогу долго услаждать вас своим присутствием. — Он положил руки на стол и сказал: — Итак, какой повод привел вас сюда? У кого-то день рождения?

Рут скривилась:

— Первое анатомирование.

— Так вот почему здесь такое столпотворение! В среду вечером «Джилхоли» никогда не посещает столько народу. А я-то никак не мог сообразить, что случилось. Помню свое первое мертвое тело… Не одну неделю я ходил как в воду опущенный!

Рут почувствовала приступ зависти. Со стетоскопами в карманах и именными табличками на белых лацканах Стив и его коллеги с четвертого курса уже обследовали пациентов в больнице. Таково современное медицинское образование: два года чистой науки под руководством профессоров, которые были скорее докторами философии, а не медицины, затем, на третьем курсе, студенты впервые встречаются с болезнями и медициной. Рут страшно не терпелось приступить к настоящей медицине, заняться тем, что делал ее отец.

Мимо торопливо прошел один из друзей Стива и, бросив сердитый взгляд, сказал:

— Мне пора. Снова придется ставить две капельницы.

Стив покачал головой и рассмеялся:

— За эту неделю его уже седьмой раз вызывают ставить новую капельницу. Скоро он научится, поймет, что к чему. Я очень быстро дошел до этого.

— О чем ты говоришь? — спросила Сондра, высматривая официантку.

— Больница Св. Екатерины — клиника, и здесь для практики студентам оставляют как можно больше нудной работы. Поставить капельницу — как раз такая работа. Поэтому-то медсестры на этажах не следят за уровнем лекарственного раствора и он постоянно кончается. Когда такое случается, все надо начинать сначала. Однажды вечером, прошлой весной, я прозрел после того, как за одну ночь меня четыре раза поднимали с постели, чтобы снова поставить капельницы. Я показал на бутылку, закрепленную в штативе, и спросил больного: «Видите ту жидкость? Видите эту трубку? Следите за тем, как бы не закончилась жидкость, иначе воздух попадет в вену, и вам конец».

— Не может быть! — воскликнула Сондра.

— Это подействовало: из тысячи капельниц мне ни одну не пришлось ставить снова. Как только уровень жидкости падает, пациент зовет медсестру, и та ставит новую бутылочку. Так было полгода назад, с тех пор мне не приходилось снова вскакивать посреди ночи.

— Но тогда пациенту придется не спать всю ночь, — заметила Сондра.

— Лучше пусть не спит он, чем я. — Увидев на лице Сондры знакомое неодобрительное выражение студентки-идеалистки, Стив подался вперед и сказал: — Послушай, когда тебя начнут вызывать по многу раз за ночь, ты поймешь, что сон драгоценнее всего. Если всю ночь придется ставить новые капельницы, на следующий день, когда в палатах начнется настоящая работа, от тебя не будет никакого толку.

Сондра посмотрела на него с сомнением. Если она дойдет до четвертого курса, то не опустится столь низко.

— Похоже, официантки не обращают на нас внимания, — сказала Рут, пытаясь жестом руки подозвать одну из них.

— Это не так. Мистер Джилхоли просто не ожидал такого наплыва народу. Сегодня у него работает не весь штат. Он держит эту забегаловку рядом с колледжем уже двадцать лет и мог бы запомнить, когда бывает первое анатомирование. Тогда и посетителей можно было бы встречать должным образом.

— Мне страшно хочется пить, — заявила Рут.

— Дамы, я с удовольствием принесу вам что-нибудь из бара. Что закажете?

— Мне диетическую содовую, — ответила Рут.

— А мне белое вино, — добавила Сондра.

Все повернулись к Мики, которая уставилась вдаль.

Прежде чем им удалось вывести ее из раздумий, к столу подошел другой однокурсник Стива и рявкнул:

— Пошли! На этот раз вызывают нас обоих. В реанимацию доставили пострадавшего в аварии.

— Дамы, извините, — Стив вскочил и придвинул стул к столу. — Может, в другой раз? Рут, ты придешь в эту субботу на вечеринку по случаю Дня Всех Святых?

— Конечно, — улыбнувшись, ответила она. — Встретимся там.

Подошел вспотевший краснолицый помощник официанта, быстро убрал посуду и провел влажной тряпкой по столу, но ни одной официантки пока не было видно.

— Я принесу напитки, — сказала Сондра, поднимаясь. — Смотрите, не упустите официантку. Мики, тебе кока-колу?

— Что? Да, конечно.

В одном конце длинного бара собралось гораздо меньше народу, чем в другом, где голосистый молодой человек забавлял друзей больничными историями. Сам мистер Джилхоли, дюжий, румянощекий мужчина с низким голосом, стоял в конце бара, и, опершись на него одним локтем, слушал. Подошла Сондра и огляделась. Молодой человек в джинсах и рубашке возился за стойкой бара с банками из-под оливок и луком для коктейлей.

Оглянувшись на подруг, Сондра увидела, что им наконец-то принесли меню, которое те начали изучать.

— Извините, — Сондра обратилась к мужчине за стойкой.

Тот поднял голову, улыбнулся и продолжал перебирать банки.

Сондра откашлялась и уже громче сказала:

— Простите, вы не обслужите меня?

Беда подобных мест заключалась в том, что вам некуда было податься, если не устраивало обслуживание или еда. Здесь с вами поступали как хотели.

Мужчина снова поднял голову, удивленно посмотрел на нее, выпрямился и сказал:

— Конечно. Что вы желаете?

— Пожалуйста, одну кока-колу, диетическую содовую и стакан белого вина.

— Можно взглянуть на ваше удостоверение?

Сондра уставилась на него. Раньше никто не требовал от нее предъявить удостоверение.

— Мне уже двадцать второй год.

— Простите, — сказал мужчина. — Правила есть правила.

Пожав плечами, Сондра поставила сумочку меж двух мокрых пятен на поверхности бара и начала искать свой бумажник. Она нашла его, открыла и поднесла к глазам мужчины.

Тот пристально смотрел, сравнивая маленькую фотографию с ее лицом, затем ее лицо с фотографией; эта процедура затянулась дольше, чем необходимо.

— Все законно, — сказала Сондра.

— Ваш рост действительно всего лишь пять футов и пять дюймов? — спросил он.

Сондра уставилась на него. Этот человек был довольно хорош собой, не слишком высок, а когда улыбался, на щеках у него появлялись ямочки.

— Эти права выданы в штате Аризона, — сказал он. — В Калифорнии они недействительны.

— Что?!

— Ладно, ладно, — сказал он, смеясь. — Я обслужу вас, но только в этот раз. И только потому, что не могу отказать хорошенькому личику. Сейчас у вас будет одна кока-кола, одна диетическая содовая и одно шабли.

Сондра наблюдала, как бармен достал стаканы, фужер и наполнил их. Пододвинув все к ней, он сказал:

— С вас один доллар пятьдесят центов.

Сондра достала из сумочки один бумажный доллар и три монеты по двадцать пять центов.

— Сдачи не надо, — сказала она.

— Спасибо, — ответил он, подбросил одну монетку и спрятал ее в карман.

Сондра сразу поняла, что ей будет непросто донести все разом. Пока Сондра решала, отнести ли все в два захода или позвать одну из подруг, к тому концу бара, где она стояла, подошел мистер Джилхоли. Он вытирал руки полотенцем и бормотал что-то вроде «Понедельник, понедельник».

— Доктор, вы что-то ищете? — поинтересовался он.

— Джил, мне нужен кусочек лимона. Где ты их держишь?

Джилхоли издал звук, похожий на ворчание, достал маленькую пустую вазу и, бормоча о том, что кое-кто недостаточно расторопен, направился к двери, которая, видно, вела на кухню.

Сондра с приоткрытым ртом все еще стояла на одном месте, обхватив руками стоявшие на барной стойке два стакана и фужер. Теперь этот человек улыбнулся ей чуть робковато и сказал:

— Простите меня.

— Вы не бармен.

— Увы.

— И я дала вам лишних двадцать пять центов!

— Поверьте, мне они не помешают. Вы же знаете, что говорят о врачах, у которых нет ни гроша за душой. Теперь мне всего лишь нужна еще одна такая монетка…

— Вы врач?

— Рик Парсонс. — Он протянул руку. — И теперь я знаю, что вы Сондра Мэллоун, рост — пять футов пять дюймов.

Когда вернулся Джилхоли с бокалом, полным лимонных долек, и поставил его на стойку, Рик Парсонс не обратил на это внимания, лимоны его больше не занимали.

— Итак, вы медсестра?

— Я изучаю медицину. На первом курсе.

Доктор Парсонс, прислонившись к стойке бара, с интересом изучал девушку.

— Без шуток, — добавила она.

Сидевшая за столом Рут наблюдала за Сондрой, и ей показалось, что та ведет дружеский разговор с приятным незнакомцем. Она смотрела на них некоторое время: мужчину Сондра явно заинтересовала, она вела себя столь непринужденно, будто знает его много лет. С первых дней учебы Рут ожидала, что Сондра станет очень популярной и свиданиям не будет конца, но все получилось как раз наоборот. Да, Сондра была популярной, куда бы она ни пошла, мужчины обращали на нее внимание. Но она не проявляла никакого желания заходить дальше приятельских отношений; она умела сохранить дистанцию и никем не увлекалась. Рут диву давалась: привлекать мужчин и отваживать их, не вызывая обиды — как у Сондры это получалось? Но самое главное — почему она так себя вела? «Что ж, — решила Рут, возвращаясь к меню, — возможно, ответ надо искать именно в этом. Привлекать мужчин Сондре ничего не стоит, она не видит в том ничего интересного».

Отложив меню в сторону, Рут повернулась к Мики:

— С тобой все в порядке?

— Гм… Да, со мной все в порядке. Просто это анатомирование не выходит у меня из головы.

— Да, со мной то же самое. Когда я была маленькой, отец всегда рассказывал нам старые байки, еще тех времен, когда он учился в медицинском колледже. Некоторые из них были просто ужасны. — Рут разложила на салфетке вилку, нож и ложку — строго параллельно друг другу. — Из более чем ста студентов мой отец закончил колледж лучшим на своем курсе.

Мики рассеянно кивнула, но, видимо, не собиралась вступать в разговор, и Рут снова начала разглядывать толпу.

Лица многих казались знакомыми. Большинство молодых людей были из Кастильо, но они сняли костюмы и галстуки и теперь представляли собой пеструю толпу в джинсах, футболках, армейской форме и стильных брюках-клеш. Многие пришли с девушками, большинство из которых носили форму медсестер, но как часто бывает в медицинских колледжах, здесь собирались и одинокие девушки, в основном из соседних Эль-Сегундо и Санта-Моники в платьях от «Хейди» и армейских ботинках. Они надеялись на бесплатное угощение и дружбу с врачами. Это была живая, шумная толпа, в которой то здесь, то там раздавались взрывы хохота. Теперь, когда Рут сидела без дела и могла беспристрастно изучать присутствовавших, она заметила, что для многих это веселье лишь маска — попытка скрыть эпидемию страха, охватившую первый курс колледжа Кастильо.

Мерцавшие на каждом столе свечи выхватывали возбужденные лица, бегающие глаза, затравленные взгляды. Кружки с пивом осушались слишком торопливо, сигареты выкуривались одна за другой, смех звучал нарочито пронзительно, речь часто прерывалась.

Этот страх Рут был знаком. Казалось, сколько бы она ни зубрила, даже во время короткого перерыва перебирая карточки размером три на пять дюймов, сколько бы ни читала, ни составляла диаграммы, ни старалась записывать каждое слово на лекции, все равно этого было недостаточно. Ее подругам по квартире удавалось выкроить время на другие занятия: Мики по выходным навещала свою мать в интернате для престарелых, а Сондра, похоже, в одиночестве проводила много часов на пляже. Но Рут считала, что не может позволить себе такую роскошь. А впрочем, ее подруг ничто не подгоняло. Мики как-то даже заявила, что будет рада, если окончит колледж третьей в ряду лучших студенток. Разве это честолюбие? Какой смысл участвовать в гонке, если не стремиться стать первой?

Конкуренция была страшная. Восемьдесят семь первокурсников (трое уже сошли с дистанции), и многие из них хотели стать лучшими из лучших, каждый из них участвовал в гонке с тем же намерением, что и Рут: в конце концов, на карту были поставлены семейная честь или долг перед родителями, которые не пожалели страховки, чтобы дать сыну закончить медицинский колледж. Кого-то обязывала семейная традиция — сыновья шли по стопам отцов-медиков, — а у кого-то дома остался целый клан родственников, надеявшихся дождаться, когда в семье появится свой врач.

Витавшее в воздухе напряжение можно было резать скальпелем. Декан Хоскинс открыл учебный год возвышенными словами клятвы, но тут же вернул первокурсников на землю: «Работайте усердно, и вы добьетесь своего. Тот, кто считает, что можно учиться спустя рукава, останется ни с чем. Конечно, мы были бы в восторге, если бы удалось достичь стопроцентной успеваемости, но закон средних величин суров. Не все из сидящих сегодня здесь удостоятся диплома колледжа».

Каждый в амфитеатре тут же стал украдкой посматривать на других, словно пытаясь разглядеть, нет ли на лбу обреченного некоего тайного знака, позволяющего заранее узнать, стоит ли оставаться и бороться или же лучше с достоинством отойти в сторону. Но Рут Шапиро слова декана не испугали. Наоборот, чем мрачнее они звучали, тем тверже становилась ее решимость…

Вдруг Рут поняла что замечталась, уютно расположившись за столиком, и теряет драгоценное время. Она резко выпрямилась, покопалась в сумочке и вытащила стопку карточек размером три на пять дюймов. Сняв резиновую ленточку и надев ее на запястье, Рут про себя прочитала первую карточку: «Функции Б-лимфоцитов»…

В эту минуту у стойки бара доктор Рик Парсонс спросил:

— Почему Африка?

Сондра смотрела на отражение своих двух подруг в зеркале, стоявшем позади него. Похоже, Мики пребывала в трансе, а Рут перебирала свои карточки. Сондра знала, что пора возвращаться к ним: в стаканах таял лед.

— Доктор Парсонс, не хотите ли присоединиться ко мне и моим подругам?

— Пожалуйста, зовите меня просто Рик. Конечно, я присоединюсь к вам. Одну секунду, только возьму пиджак.

Сондра провожала его взглядом — он прошел к столику в углу, за котором расположилась группа людей, трое мужчин и женщина, все в белых халатах. Их окутывал табачный дым. Сондра видела, что доктор что-то объясняет им, и те поглядели в ее сторону, затем закивали и помахали ему на прощание. Доктор вернулся с перекинутым через плечо замшевым пиджаком, который придерживал одним пальцем. «Выглядит очень сексуально», — невольно подумала Сондра.

— Это ведь может шокировать, правда? — сказал Рик Парсонс через несколько минут, когда вместе с Сондрой принес напитки и познакомился с ее подругами. — Обнаружить, что одно занятие в медицинском колледже равноценно неделе занятий в школе — тяжелое потрясение. А какой удар по самолюбию…

Рут, вежливо улыбаясь, изучала следующую карточку: «Механизм свертывания крови». Пока доктор Парсонс рассказывал о том, каких страхов он натерпелся, когда много лет назад учился на первом курсе, Рут мысленно отвечала урок на о тканевых фосфолипидах…

— Все эти парни, — Рик взмахнул рукой, на которой сверкнули золотые часы «ролекс», — на отлично закончили свои колледжи. Они пришли сюда дерзкими, самоуверенными и вдруг испытали полное разочарование.

Сондра рассмеялась:

— Уже на вторую неделю я почувствовал себя кем-то вроде белой королевы из «Алисы в стране чудес»: приходится бежать, чтобы удержаться на месте!

— Верно, — кивнул Рик, наблюдая, как Рут зубрит свои карточки. — Сейчас вы знаете, что любую пропущенную лекцию уже не восполнишь. Если пропустите час занятий в медицинском колледже, считайте, он потерян навсегда.

Рут открыла следующую карточку: «Внутренний механизм свертывания крови». Закрыла глаза и стала вспоминать: «Активация фактора XII и освобождение тромбоцитов…».

— Ваша подруга все время такая? — спросил Рик Сондру. — Иногда не мешает расслабиться.

— Рут учится все время. Она — суперженщина.

Парсонс как бы невзначай взглянул на Мики, отметив, что ее голубые глаза необыкновенно хороши, вот только бы убрать с них волосы. Почувствовав, что ее лицо стало объектом изучения, Мики смущенно заерзала на стуле. Теперь ясно: она неразумно поступила, придя сюда. Это слишком тесная компания, она в нее не вписывалась. Мики хотелось, чтобы ее оставили в покое, наедине с собственными мыслями и заботами. Анатомирование потрясло девушку, задев самое уязвимое место, и теперь она испытывала боль.

Всего несколько часов назад на столе перед ней лежал труп пожилой женщины. На момент смерти ей было чуть за шестьдесят, физически она выглядела отлично. Но она умерла от «осложнений, возникших в результате острого пневмококкового воспаления легких». В данном случае произошло «сосредоточение пневмококковой инфекции в полости перикарда». Все началось с простой инфекции верхних дыхательных путей, а закончилось смертью.

Как раз в это время мать Мики лежала с воспалением легких.

Миссис Лонг переехала в интернат для престарелых в прошлом году, когда после падения ей потребовалось зафиксировать правое бедро и она потеряла способность ходить. Хотя кость давно срослась и миссис Лонг могла самостоятельно передвигаться, опираясь на костыль, — она стала весьма активной и энергичной обитательницей интерната, — четыре недели назад ее неожиданно свалило острое воспаление легких, после чего и без того хрупкая женщина потеряла восемнадцать фунтов веса. В прошлую субботу Мики навестила ее и увидела, как обессилела и ослабела ее обычно бодрая мама.

А счет в интернате резко вырос. Теперь миссис Лонг получала круглосуточный медицинский уход, ей назначили лекарства, поддерживали дыхание кислородом, делали лабораторные анализы, ее часто навещали врачи. У нее не было страховки, покрывавшей то, что делалось сверх бесплатного медицинского обслуживания, так что ближайшей родственнице, Мики, придется найти деньги, дабы оплатить счета. Если Мики это не удастся, то миссис Лонг будут вынуждены перевести в окружной интернат, вдали от друзей и залитого солнцем сада в частном заведении, которое ей полюбилось. Такого Мики не могла допустить. Она пожертвует всем, чтобы маме было хорошо. Да и могла ли Мики сейчас бросить мать, которая столько лет тяжело работала, чтобы содержать себя и своего ребенка, иногда по две смены подряд, оплачивая счета врачей, пытавшихся устранить пятно на лице дочери?

Однако любая подработка во время учебного года студентам Кастильо категорически запрещалась, да на это и не было времени. Возможно, Мики не относилась к учебе столь фанатично, как Рут, но тем не менее корпела над книгами более тридцати часов в неделю. Откуда у нее возьмутся дополнительные деньги?..

— …Нейрохирургия, — между тем говорил Рик Парсонс, отвечая Сондре. — Я старший ординатор, живущий при больнице. Это мой последний год.

— Почему нейрохирургия? — спросила она, поднося к губам фужер с вином.

Рут оторвалась от «Антитромбинового действия фибрина», чтобы понаблюдать за происходившим за столом. Рик Парсонс явно увлекся Сондрой, а та разговаривала с обычной сбивающей с толку непринужденностью. Рут думала о Стиве Шонфельде, о том как с ним… интересно. После фильма Ингмара Бергмана он долго и страстно целовал ее, и Рут с волнением поняла, что ей придется найти время для любви в плотном расписании занятий. Рут найдет время, ибо, в отличие от Сондры, она с радостью увлекалась мужчинами!

— Вы так и не объяснили, почему выбрали Африку. — Рик Парсонс неторопливо помешивал свой напиток. Он сидел вполоборота, опершись локтем о стол, а другая рука изящно лежала на спинке стула. Его колени чуть касались коленей Сондры.

Они беседовали долго, умолкая лишь для того, чтобы заказать гамбургеры и новую порцию вина. Сондра говорила, что надеется отправиться в Африку, а Парсонс описывал ей замкнутый мир операционной.

— Вам не доводилось видеть, как делают операцию? — спросил он. — Уверяю вас, что, вкусив хирургии, вы забудете про Африку. Вот что я скажу: утром у меня трепанация черепа. Пропустите занятие и заходите посмотреть. Четвертый этаж, спросите мисс Тиммонс — она вас впустит.

Мики быстро писала цифры на салфетке, прикидывая, сколько она сэкономит, если станет регулярно сдавать кровь и меньше есть; Рут дошла в своих карточках до роли витамина D в регуляции содержания кальция в плазме, а Сондра Мэллоун согласилась прийти к Рику Парсонсу следующим утром в операционное отделение больницы Св. Екатерины.

6

— Ничего не понимаю, — медсестра покачала головой. — В этой одежде все кажутся старомодными. А на тебе она смотрится как оригиналы Руди Гернрейха. Вообще-то эта одежда просто отвратительна…

В одежде Сондры не хватало двух застежек, и мисс Тиммонс пришлось заклеить липкой лентой два просвета. Поскольку хирургической одежды в идеальном состоянии здесь практически не было, почти каждая сестра в операционной носила то, что нуждалось в починке. И поскольку из прачечной стопки одежды поступали в раздевалку не разобранными по размерам, медсестрам редко удавалось найти подходящий комплект. Но Сондра стала редким исключением: одежда сидела на ней хорошо, зеленый цвет еще не был застиран и сохранил свежий оттенок, карманы не отвисали. Даже ужасный бумажный чепчик на ней смотрелся хорошо, выгодно оттеняя смуглую кожу, высокие скулы и миндалевидные глаза.

Мисс Тиммонс снова рассмеялась и пробормотала:

— Остерегайся волков.

Было как-то странно впервые оказаться в операционной. Сондра знала, что рано или поздно это должно было случиться, но она не ожидала, что совершит этот важный шаг так скоро — задолго до третьего курса, когда начнется стажировка в больнице. Но она здесь, проучившись всего шесть недель в медицинском колледже!

Любопытно, что это место чем-то напоминало ванную: кругом кафель, прохладно, множество голосов отдаются эхом, вокруг много сверкающего хрома, стекла, прозрачного пластика. Освещение ярче солнца, холодно-белое и резкое. Это было герметически закрытое пространство без окон, так что нельзя было определить время суток или погоду. Оперблок представлял собой лабиринт из маленьких выложенных зеленым кафелем помещений. Во всех отдавались голоса, звук проточной воды, звон стекла. Похожий на мыло запах антисептика наполнял воздух; вентиляторы подавали повторно кондиционированный воздух, который охлаждал и высушивал кожу. И этот воздух перемещался столь активно, что это почти пугало.

Мисс Тиммонс подвела Сондру к какой-то коробке, достала из нее разрисованную цветами бумажную маску фирмы «Джонсон и Джонсон» и показала, как ее надеть:

— Зажмите нос вот так. Правильно. Те, кто надевает очки, потом мало что видят сквозь запотевшие стекла.

Надев маску, Сондра поняла, почему большинство сестер в операционной носят обильный макияж на глаза. Глаза остались единственной видимой частью лица!

— Есть всего несколько правил, которые нам следует повторить, — наставляла мисс Тиммонс. В это лихорадочное утро шум и суета в больнице Св. Екатерины были невыносимы, но старшая сестра по просьбе доктора Парсонса нашла время проинструктировать студентку. — Ничего не трогайте. Даже не шевелитесь. Я найду вам местечко в этом помещении, и вы останетесь там в течение всей операции. Если вы захотите пойти куда-то, сперва обратитесь к дежурной сестре: лишь она одна нестерильна. Здесь соберется очень много народу, поскольку это операция на головном мозге.

— Мне мыть руки?

— Мыть руки? Господь с вами, голубушка, вы будете в восьми дюймах от стола! Мы не допускаем непосвященных в зону стерильности. Извините, никаких хирургических халатов, никаких перчаток.

Старшая сестра убежала, оставив Сондру стоять у раковин. Она видела, как мимо провозят каталки с лежащими пациентами, затем их увозят пустыми; как катят красные анестезионные аппараты на колесиках из одного помещения в другое; слышала, как в циркулирующей прохладной атмосфере оперблока звучат распоряжения. Кто-то пробежал мимо нее с испуганным лицом, двое мужчин в зеленом сидели у стены, скрестив руки на груди, а медсестры в развевающихся зеленых халатах торопливо проходили мимо с подносами, на которых лежали только что простерилизованные инструменты, и пар поднимался от их никелированной поверхности.

Человек в зеленом халате и маске с убранными под колпак волосами подошел к раковинам, где стояла Сондра, раскрыл хирургическую губку и, увлажняя руки, лениво оглядел Сондру с ног до головы.

— Вы здесь новенькая?

— Я здесь в гостях.

Его брови поднялись в недоумении.

— Я студентка, — объяснила Сондра и увидела, что в глазах мужчины тут же угас всякий интерес к ней.

Сондра отошла в сторону, когда еще двое мужчин в зеленых халатах и масках подошли к раковинам. Они достали губки и, подставляя руки до локтя под струи воды, продолжали разговор о давлении в центральных венах. Один из них заметил Сондру, отстранился от раковины и сказал:

— Привет. Где это я пропадал, пока вы ходите по белу свету?

Сондра тихо рассмеялась за маской.

Второй хирург повернулся, взглянул на нее и произнес:

— Вы должны простить моего приятеля, он шут. Вы одна из новеньких медсестер, верно?

Не успела Сондра ответить, как встрял его приятель:

— Не разговаривайте с ним: он повредился в уме. Он нюхает этран.

Однако «повредившийся в уме» бросил свою губку, подошел близко к девушке и, смерив ее озорным взглядом, сказал:

— Послушайте, жизнь слишком коротка для долгих прелюдий. Какой у вас номер телефона и в котором часу вы заканчиваете работу?

Тут подошла взволнованная сестра:

— Доктор Биллингс, только что звонили из лаборатории. Они утверждают, что для вашего пациента нет крови.

— Что?!

Схватив бумажное полотенце, он куда-то поспешил, а сестра последовала за ним. Его приятель все еще мыл руки и продолжал разглядывать Сондру.

Несколько минут спустя он сказал:

— Почему только вы одна не носитесь, как цыпленок, которому собираются отрубить голову? Вас здесь вводят в курс дела, или что?

— Я здесь не работаю. Я посетительница.

— Вот как? — Он намылил вторую руку. — Теперь понятно. Тиммонс никогда не позволяет сестрам бездельничать. И за кем же вы будете наблюдать?

— За доктором Парсонсом.

— Да, верно. Я видел в расписании. Трепанация черепа. Вы раньше видели операции на мозг?

— Нет.

— Вот что я вам скажу. Если выдержите до конца, я угощу вас ужином. Идет?

У него были красивые карие глаза в обрамлении густых черных ресниц. Прочих достоинств Сондра оценить не могла: волосы хирурга полностью скрыты, лицо тоже, а по мешковатому зеленому халату, похожему на пижаму, оказалось трудно судить о его телосложении. Не говоря уже о том, чтобы определить возраст врача.

— Полагаю, это не самое удачное пари в вашей жизни, — улыбнулась девушка.

— А вы думаете, что до конца выдержите трепанацию черепа?

— Я знаю, что выдержу.

Он бросил губку в ведро, ополоснул каждую руку от пальцев до локтя. Отходя от раковины с поднятыми руками, он вновь перешел в наступление:

— Плюньте на операцию Парсонса. У меня найдется нечто поинтереснее. Вы когда-нибудь видели операцию бурсита большого пальца стопы?

Сондра снова рассмеялась и обрадовалась, увидев, что подходит Рик.

— Сенфорд, старый распутник! — воскликнул Парсонс, дружески хлопнув коллегу по спине. — Ты неплохо умеешь подлизываться к дамам, а?

— Рик, кто она? Медсестра из твоего отделения?

— Познакомься с Сенфордом Джоунсом, хирургом-ортопедом. Мисс Мэллоун Сондра изучает медицину.

Доктор Джоунс удивленно посмотрел на девушку, его лоб чуть порозовел, и он торопливо удалился. Рик прислонился к раковине, скрестив руки на груди.

— Некоторые из этих ребят пристают к медсестрам, почему-то считая их законной добычей. Однако женщин-врачей они боятся как огня. — Он задумался. — Я вижу, вы сумели улизнуть.

— Вряд ли что могло бы сегодня утром отвлечь меня от физиологии, тем более что на следующей неделе экзамены. Но столь важную операцию я не могла пропустить!

— Кто у вас ведет физиологию? Арт Райнлендер? Ну если я ничего не забыл, то сосредотачивайтесь на ДНК и нуклеотидах, и тогда бояться нечего. — Рик Парсонс завязал нижние тесемки маски, когда Сондре пришла в голову мысль, что он чертовски хорошо смотрится в этой потертой зеленой «пижаме». А когда он надел маску, девушка впервые заметила, как хороши его серые глаза, но Рик вдруг потянул тесемки вниз, и маска провисла.

— Тиммонс строго следит, чтобы в операционной все были в масках, но я стою на том, что иногда надо делать исключения.

Он вытащил хирургическую перчатку из кармана рубашки, несколько раз растянул ее то в одну, то в другую сторону, затем, к удивлению Сондры, поднес перчатку к губам и стал надувать. Прервав это занятие, Рик зажал перчатку, чтобы не сдулась, и продолжал:

— Я расскажу вам о нашем пациенте. Симптомы у него проявлялись медленно: расстройство координации движений, то есть постепенная потеря двигательной активности; нистагм — постоянное невольное судорожное подергивание глазного яблока; головная боль и рвота из-за возросшего внутричерепного давления; характерный наклон головы. Рентген черепа свидетельствует о расхождении черепных швов, рентгенограмма желудочков мозга показывает водянку головного мозга, а ангиограмма после введения рентгеноконтрастного вещества обнаружила лишенную сосудов массу в полушарии мозжечка. Диагноз: кистозная опухоль мозга.

Когда перчатка полностью надулась и стала похожей на белую мускатную дыню с петушиным гребешком наверху, Рик завязал крагу в узел, достал из кармана фломастер и нарисовал на перчатке лицо клоуна.

— Мы вскроем череп пациента и выясним, что это за масса. Не пропало желание присутствовать при этом?

— Нет.

— Хорошо. Теперь снимите маску, я хочу представить вас нашему пациенту.

Сондра была шокирована. За углом, недалеко от раковин, на слишком большой для этого тельца каталке лежал ребенок лет шести-семи. Лицо бледное, глаза сонные, на голове большой стерильный колпак, который задрался и обнажил только что обритый череп.

— Привет, Томми, — улыбнулся Рик, подходя к носилкам и кладя ладонь на руку мальчика. — Я доктор Парсонс. Помнишь меня?

На него уставилась пара больших глаз. Мальчик долго смотрел, потом медленно произнес:

— Да… я помню…

Обернувшись к Сондре, Рик очень тихо сказал:

— Замедленная деятельность головного мозга объясняется нарастающим внутричерепным давлением. Перед его взором все двоится и расплывается.

— Томми, я принес тебе подарок, — с этими словами Рик достал из-за спины перчатку-клоуна, и на лице Томми спустя какое-то время появилось восторженное выражение.

Чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы, Сондра отвернулась.

— Ну вот еще, — Рик нежно взял ее за руку. — Мне на время придется оставить вас. А теперь наденьте маску, а то Тиммонс выгонит нас обоих отсюда. Я снимаю маску только для малышей, чтобы они, видя мое лицо, узнали меня и не слишком боялись.

— Рик, какие у него…

— Шансы? — Доктор Парсонс провел Сондру в операционную и определил ей место в углу, подальше от инструментов и стерильных столов. — Это мы узнаем только после вскрытия. Если это опухоль, его шансы не слишком велики. А если киста, перспектив больше. Вот найдем границы кисты и удалим ее полностью — тогда все будет отлично. Если желаете помолиться за Томми, вам это зачтется.

Только много лет спустя Сондра, вспоминая тот день, поймет, что же происходило в операционной, где слились блеск хромированной стали и зеленый цвет хирургических костюмов, неестественные звуки, слишком длинные шнуры и всевозможные бутылочки, которые все время наполнялись и опустошались; яркий свет; перепачканные в крови инструменты, мелькавшие в руках врачей и сестер; резко звучавшие отрывистые слова хирурга, его ассистента и анестезиолога… Затем наступали долгие паузы, во время которых Рик с ассистентом трудились над причудливым ландшафтом, покрытым горами и долинами, розово-лиловыми и влажными, — это был мозг Томми. Операционная зона дополнительно освещалась налобными лампами, отчего хирург и ассистент напоминали шахтеров. Мальчик сидел, наклонив голову.

После удаления желтоватой вязкой жидкости Рик повернулся к дежурной сестре и распорядился:

— Пожалуйста, вызовите патолога. Мы готовы передать образцы. — Затем обратился к присутствующим в операционной — двум медсестрам, анестезиологу и Сондре: — Масса кистозна на семьдесят процентов. Мы проведем биопсию стенки кисты, затем найдем конкрецию, которая выделяет это вещество.

Доктор Уильямс, патолог, отнес образцы в лабораторию, чтобы изучить их под микроскопом, и все стали ждать результата. Рик облокотился на стол, его ассистент сел на табурет, даже операционная сестра отошла и села, сложив руки на стерильном полотенце. Рик повернулся к Сондре — его маска промокла под глазами, халат был в крови — и поманил ее к себе.

— Можете подойти поближе. Вот так, хорошо. Теперь наклонитесь, я хочу, чтобы вы взглянули на это.

Инструментом «Пенфилд-4» Рик осторожно указал на мозжечок Томми цвета слоновой кости и на мягкую, похожую на масло ткань под ним, разведенную ленточным ретрактором.

— Киста находится в полушарии мозжечка, а не в стволе мозга. Посмотрите, на внутренней части мозжечка появляются углубления, когда я дотрагиваюсь до него. Вот расширенный канал, четвертый желудочек мозга закупорен, циркуляция спинномозговой жидкости нарушена, что вызывает водянку головного мозга. Я вставил катетер в желудочек, чтобы снизить давление, затем проколол кисту иглой и удалил жидкость, снизив давление. Подозреваю, что мы имеем дело с кистозной астроцитомой, которая весьма распространена у детей и вызывает расстройства мозговой деятельности. Если я прав и удастся удалить всю конкрецию, у Томми отличные перспективы.

Вернувшись через несколько минут, доктор Уильямс передал образцы дежурной сестре, и та опустила их в банки с формалином. Паталог обернулся к хирургу:

— Рик, похоже на детскую астроцитому. Кистозная стенка определенно носит характер новообразования.

Вся команда снова собралась у стола и в течение следующего часа вырезала конкрецию из стенки кисты, осторожно стараясь удалить все, дабы избежать рецидива. Затем Рик отошел от стола, позволил дежурной сестре промокнуть тампоном его вспотевший лоб и сказал Сондре:

— Сейчас я начну зашивать его. Сперва я введу катетер под кость, чтобы обеспечить отток спинномозговой жидкости. — Он повернулся к операционной сестре. — Теперь сделайте хорошее промывание, пожалуйста. Биполярный форцепс.

Ритм работы замедлился, все успокоились, а анестезиолог включил радио. Череп закрыли, скрепив проволокой, на кожу наложили швы, голову Томми многократно обмотали огромным белым бинтом. Затем к делу приступили медсестры: обмыли мальчика чистыми губками, полотенцами и переложили его на каталку. Два хирурга сорвали с себя бумажные халаты, и Сондра увидела, что их зеленые костюмы насквозь промокли от пота.

Рик взял медицинскую карту пациента, пробормотал нечто вроде того, что надо будет поговорить с родителями мальчика, затем направился к двери, где остановился, снял маску и сказал Сондре:

— Дайте мне двадцать минут, и я угощу вас чашкой кофе.

Это было странное чувство; Сондра не могла разобраться в нем. Сидя за ярко-оранжевым столом в безвкусном оранжево-желтом интерьере больничного кафетерия, она пила кофе и оглядывалась по сторонам. В послеобеденный час народу здесь было немного — несколько посетителей, сестры, пришедшие на пересменку, в углу хихикали девушки, добровольно выполняющие функции медсестер, — и Сондра была рада этому. У нее раскалывалась голова.

Она взглянула на Рика, который еще не сменил свой зеленый костюм. Парсонс помахал рукой, разговаривая по телефону. Неужели он злится? С того места, где сидела Сондра, этого нельзя было определить. Не успели они сесть за столик и попить кофе, как его позвали к телефону.

Сондра отвела взгляд от Рика и занялась кофе. Что это за чувство, изводившее ее?

Операция заняла пять часов, и по пути к лифту Рик сказал Сондре, что у Томми отличные шансы поправиться.

— У детей большой восстановительный потенциал.

— А рецидива не будет? — спросила она.

— Вряд ли. Думаю, мы удалили всю конкрецию, которая производила эту жидкость. Давление вернулось к нормальному, так что через пару недель восстановится и координация движений.

— Облучение будете применять?

— Это не для детской астроцитомы.

Да, Томми очень повезло. Это была трудная, опасная операция, но со счастливым концом. Так почему же после нее у Сондры такое странное ощущение?

Взглянув на огромные стенные часы, она вдруг поняла, что растрачивает ценное время. Занятие в анатомичке закончилось полчаса назад. Наверное, Рут и Мики вернулись домой. Мики уже готовит обед, а Рут склонилась над книгами. «Вот чем я должна заниматься. На следующей неделе экзамены!»

Она снова взглянула в сторону Рика Парсонса. Приходилось признать — он очень привлекательный мужчина, и Сондру тянуло к нему. Неужели в этом причина смутного чувства, которое не отступало, вселяло в нее непонятную тревогу? Может, она боялась, что на этом этапе жизни у нее возникнет связь и все осложнит? Сомнений нет, учеба в медицинском колледже отнимала все время и требовала полного сосредоточения, преданности избранной профессии и известной самоотверженности. Вот Джоанн, одна из пяти студенток на курсе, на первой же неделе учебы повстречала кого-то, влюбилась и бросила колледж, чтобы выйти замуж и жить в штате Мэн. С другой стороны, Сондра знала, что, например, у Рут в прошлом было несколько дружков, но она благополучно окончила школу. Да и в колледже Рут имела несколько, по ее выражению, «любовных свиданий», а сейчас встречается со Стивом Шонфельдом, студентом четвертого курса, с которым подруги вчера вечером столкнулись у «Джилхоли». Рут всего дважды ходила на свидание со Стивом и говорила, что не прочь лечь с ним в постель, но в то же время ей каким-то чудом удавалось сохранять работоспособность и успешно учиться.

Сондра завидовала независимости Рут. Она знала, что сама не способна на такое. Сондра либо любила страстно, либо не любила вовсе, она не ведала золотой середины, когда все уравновешенно. В отличие от Рут Сондра не могла вступить в физическую связь с мужчиной и сохранить холодную голову. Именно поэтому у Сондры так и не появился дружок. Прежние свидания ни к чему не привели, и она предпочитала видеть в мужчинах не любовников, а друзей: ей хотелось быть абсолютно и безусловно свободной, чтобы заниматься собственной карьерой. Ведь быть девственницей в двадцать два года вовсе не преступление (хотя некоторые из ее друзей в Финиксе считали иначе); когда она утвердится в положении врача, еще останется достаточно времени, чтобы найти подходящего мужчину и увлечься им.

Так почему же сейчас, сидя в прохладном кафетерии больницы Св. Екатерины и ожидая возвращения старшего ординатора отделения нейрохирургии, Сондра чувствовала себя не в своей тарелке, как будто дела у нее шли не совсем хорошо?

— Извините, — Рик со вздохом опустился на стул. — Срочный звонок от моего биржевого маклера.

Сондра попыталась улыбнуться ему в ответ. Головная боль нарастала, но не она, а это странное чувство преследовало девушку с тех пор, как она вышла из операционной.

Рик некоторое время молчал, рассеянно помешивая кофе. Наконец, он поднял голову и спросил:

— Это выбило вас из колеи, правда?

Сондра удивленно захлопала глазами:

— Не поняла?

— Эта операция выбила вас из колеи. Я же вижу. У вас все на лице написано.

Сондра вглядывалась в его лицо и начинала кое-что понимать: он, почти чужой человек, сумел в нескольких словах выразить то, что ускользнуло от нее самой.

«Операция выбила меня из колеи. Конечно!» Эта смутная тревога вовсе не имела ничего общего ни с любовью, ни с Риком Парсонсом, ни с опасениями насчет связей и обязательств. Причины беспокойства коренились глубже. Это было нечто вроде врожденного, первобытного страха — изумление, которое до сих пор дремало внутри Сондры Мэллоун, глубокое течение в ее душе, о котором она раньше лишь смутно догадывалась, но сейчас, высвобожденное Риком Парсоном, оно захватило ее. Сондра вдруг впервые поняла, что все это означает.

— Со мной такое тоже случалось, — тихо сказал Рик. — Но тогда я еще не учился в медицинском колледже, а ходил в среднюю школу, и мой папа, хирург, однажды пригласил меня посмотреть, как он делает операцию. Это была простая операция на желчном пузыре, но она глубоко поразила меня. Операция все… осветила, если так можно выразиться.

Сондра почувствовала, что какая-то странная легкость переполняет ее, головная боль исчезла; ей безумно хотелось крикнуть: «Да! Да!» Но она лишь скрестила руки на груди и подалась вперед.

— Знаете, — серьезно заговорила она, — мне до сих пор казалось, что я самая преданная студентка-медичка на всем земном шаре. Я серьезно думала, что слышала Зов. И в каком-то смысле это так. Но совсем не так, как сейчас. — Она опустила руки и развела ими. — Вы правы, это выбило меня из колеи.

— Когда впервые оказываешься в операционной, обычно происходят две вещи. Либо ты полностью отключаешься — а это происходит часто, — либо прямо тут же загораешься и отдаешься своему делу. Вот почему я пригласил вас посмотреть. Ничто так не обращает в нашу веру, как увиденное собственными глазами.

Сондра крепко сжала кулачки. Рик сказал правду, чистую правду. Именно это и произошло: первый визит в операционную разбудил Сондру, она словно постигла смысл жизни и смерти. Из головы не шел Томми — малыш, казалось бы, обреченный на смерть, и… вернувшийся к жизни. Вот для чего сегодня утром понадобилась эта зелено-хромовая суматоха, беготня, крики и даже ругательства, — все это делалось ради одной-единственной цели: спасти человека. Для его родных, как для многих тысяч, до них переживших нечто подобное, больница стала форпостом надежды, надежды на спасение жизни их маленького Томми.

— Там ты действительно все понимаешь, — продолжал Рик, читая ее мысли. — В операционной. Конечно, и в отделении неотложной помощи немало драматичного, но именно операционная существует для того, чтобы вернуть жизнь. Операционная для меня — это то место, где спасают жизнь. Больные, искалеченные, даже обезображенные тела мы приводим в порядок и отпускаем в долгую жизнь целыми и невредимыми. Сондра, это — высший пилотаж! Вот к чему вы должны стремиться.

Сондра отрицательно покачала головой. Возможно, Рик верно определил чувство, которое преследовало ее с момента, как она вышла из операционной: да, было страшно видеть, как жизнь человека висела на волоске, но он ошибся, считая, что хирургия — ее будущее. Сегодняшнее испытание в операционной не вдохновило Сондру стать хирургом; работа скальпелем и иглой сама по себе ее не интересовала. Однако сегодняшний день укрепил ее мечту отправиться в мир и использовать свои навыки там, где в них больше всего нуждались. Томми повезло, он попал в больницу Св. Екатерины в руки доктора Парсонса. А как же все другие, миллионы страдающих, которым недоступны современные медицинские центры и услуги опытных врачей? А как же люди, подобные ее настоящим родителям, — бедняки, отчаявшиеся, потерявшие надежду на исцеление? Где их форпост надежды?

Возможно, Сондра много лет назад услышала Зов, но это был не тот Трубный глас, который разбудил ее сегодня и наполнил таким сильным чувством, какого она не испытывала, по крайней мере, с двенадцати лет, когда узнала правду о себе. День, проведенный с Риком Парсонсом, укрепил веру Сондры в том, каково ее призвание, где ее настоящее место и в каком направлении следует идти.

Сейчас она знала, сейчас она не сомневалась.

7

Сегодня вечером Мики меньше всего хотелось идти на вечеринку.

— Это тебе пойдет на пользу, — уговаривала Сондра, наблюдая, как Мики наносит свежий слой макияжа на щеку. — Мики, ты живешь, как в монастыре. У тебя нет друзей, кроме нас с Рут.

— Кроме вас мне никого не нужно.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду.

Да, Мики понимала, что она имела в виду. Она имела в виду, что надо бывать в обществе, встречаться с другими, обмениваться идеями. Сондре с ее общительным характером и экзотической красотой это давалось легко: Рут, такая практичная и уверенная в себе, запросто ладила с людьми, встречалась со Стивом Шонфельдом. Обе подруги Мики вообще не представляли, каково идти по жизни с ведьминым клеймом на лице. Мысль о том, чтобы пойти на вечеринку в канун Нового года, совершенно парализовала ее: там будут все, тесная компания, любопытные взгляды…

Однако Сондра хотела, чтобы она непременно пошла, а Мики чувствовала себя глубоко обязанной Сондре.

Четыре недели назад, как раз после экзаменов, с Мики на кухне случился обморок. Дома была Сондра, Рут ушла на свидание со Стивом. Это оказался всего лишь обморок, ничего серьезного, но обе испугались. Сондра, узнав причину этого обморока — Мики сдавала кровь больнице и не обедала, чтобы сэкономить деньги, — строго потребовала от нее объяснить, почему та столь низкого мнения о своих подругах, что не обращается к ним за помощью. Конечно же, они помогут расплатиться по счетам интерната для престарелых. Сондра вполне могла себе позволить это, да и Рут, услышав о случившемся, вызвалась взять на себя значительную часть расходов.

Мики поняла: это не простой красивый жест, и ей сразу стало легче. Она перестала сдавать кровь, начала хорошо питаться, а в выходные привезла матери ее любимые цветы. Благодаря этому случаю произошло еще кое-что: Сондра и Рут спасли Мики от отчаяния. Впервые в жизни она поняла, что у нее кроме матери есть еще кто-то, на кого можно рассчитывать, — настоящие друзья.

Вот почему сейчас Мики не хотелось разочаровать Сондру.

— Рут тоже пойдет? — спросила она, наклонившись к зеркалу, чтобы убедиться, что пятна совсем не видно.

Сондра уперла руки в боки и покачала головой. Ах уж эти двое! Одна боится жизни, другая не может оторваться от книг. Вот уже Новый год на носу, а чем занимается Рут Шапиро? Учится! Причем зубрит материал, который они еще и не проходили!

— Я весь день уговариваю ее. Вот увидишь, я своего добьюсь.

Сондре было важно, чтобы обе подруги пошли на вечеринку. Ей хотелось, чтобы та и другая хорошо провели время.

Сондра с нетерпением ждала этой вечеринки: она знала, что туда собирается Рик Парсонс. Со дня операции они встречались только дважды: за непродолжительным ужином и обедом, который пришлось прервать. Ужин состоялся в тот же вечер, что и операция. Рик, поддавшись порыву, повел Сондру в итальянский ресторан, где оба всесторонне обсудили вопрос, который свел их вместе. Парсонс был полон решимости отговорить Сондру от поездки в Африку и убедить ее заняться нейрохирургией. В тот раз ему не удалось уговорить ее, и через две недели он предпринял новую попытку. Они встретились в больнице за обедом на скорую руку, который прервал срочный вызов. Рик Парсонс говорил очень убедительно, Сондре нелегко было отстоять свою точку зрения, и она уже начала сомневаться, стоит ли отправляться в Африку, когда и здесь, дома, так много работы.

У Рика был и еще один не менее убедительный аргумент, о котором он, возможно, и не подозревал. Сондра впервые в своей жизни была готова влюбиться. Собираясь на вечеринку, она гадала, какие сюрпризы ее ожидают.

Рут сидела на кровати в своей комнате, прижавшись спиной к стене, и прислушивалась к тому, как подруги готовятся к новогодней вечеринке. Сондра этого не знала, но Рут никак не могла решиться: сначала ей хотелось пойти, затем расхотелось.

Сондра могла подтрунивать над этим, но Рут не видела ничего зазорного в том, чтобы изучать материал, который еще не преподавали. В конце концов, именно таким образом Рут несколько недель назад смогла получить высокие оценки на экзаменах — учась, пока все остальные болтались без дела. Двенадцатая на курсе по успеваемости — вот кто сейчас была Рут Шапиро. Двенадцатая из восьмидесяти четырех, в то время как ее подруги занимали девятнадцатое и двадцать шестое места. Их это устраивало, а Рут — нет. Когда другие студенты отправлялись в «Джилхоли» отметить свои оценки или залить горе вином, Рут возвращалась домой и снова корпела над книгами.

Она чуть было не позвонила домой, но остановилась, набрав несколько цифр. Она уже слышала язвительный голос отца: «Что? Двенадцатая? Рути, а сколько студентов на твоем курсе? Двенадцать?» Она знала, что отцу этого покажется мало. Майка Шапиро впечатляли лишь абсолютные величины, совершенство. А совершенством были ее братья — Джошуа и Макс.

Сондра постучала в дверь и вошла, не дожидаясь приглашения.

— Пошли, Рут, до СРВ еще целый месяц!

СРВ — так Сондра называла спецкурс «Студент в роли врача», который представлял собой экспериментальную программу, новую для колледжа Кастильо. В подавляющем большинстве медицинских колледжей США только по истечении двух лет обучения студенты впервые робко переступали порог больницы, чтобы на практике применить, чему их научили. К тому времени тем, кто поймет, что врачебная практика им не по вкусу, уже поздно бросать учебу. Администрация Кастильо выдвинула новую идею, и первокурсники этого года своим опытом подтвердят или опровергнут ее правоту: без отрыва от обучения они пройдут шестинедельную практику в больнице Св. Екатерины, в течение которой их введут в курс профессии. На них наденут белые халаты, дадут стетоскопы, они будут совершать обходы вместе с настоящими врачами и увидят настоящих пациентов. Они не будут ничего делать, только наблюдать, но этого окажется достаточно, чтобы на ранней стадии избавиться от тех, кому медицина противопоказана.

Рут уже сейчас готовилась к этому. У нее появился свой стетоскоп, и она продиралась через подержанное «Руководство по медицинскому осмотру». Рут сосредотачивалась на основных показателях состояния организма — температуре, пульсе, дыхании, ибо на них опиралась вся современная первичная диагностика.

— Рут Шапиро, — начала Сондра. — Сейчас я задержу дыхание до посинения и буду ждать, пока ты не оденешься!

Рут не спускала глаз с подруги. Сондра так волновалась, что ее кожа сверкала, словно матовая бронза. Разве ее можно упрекать? Рик Парсонс достоин любви. Он не такой, как Стив Шонфельд, обнаживший свое настоящее лицо…

— Разве Стив не будет ждать тебя на вечеринке?

Рут не говорила подругам об ужасной сцене, которая разыгралась между ней и Стивом. Она предпочла умолчать об этом инциденте, сделать вид, будто в ее жизни Стива вовсе не было. Как он мог вести себя с таким безразличием и черствостью?

Рут сидела, какое-то время раздумывала и поняла, что и в колледже, и дома будет слишком шумно, так что учиться все равно не удастся. И отбросила книгу в сторону.

— Хорошо, твоя взяла. Я пойду.

Рут надела лучший наряд — шерстяные темно-синие брюки, которые начинали сужаться от бедер, и белую блузку с кружевными рюшами на шее и запястьях: если Стив Шонфельд окажется на вечеринке, она продемонстрирует, что размолвка между ними для нее ничего не значит. Мики выбрала платье цвета чайного листа и большой свитер цвета овсяной муки. Сондра надела простое цельнокроенное платье из джерси светло-желтого цвета и вплела в черные волосы желтую ленту в тон ему. Выглядела она потрясающе.

Подруги решили, что легче будет пешком одолеть расстояние до Энсинитас-Холла, и вскоре влились в поток студентов, словно мотыльки, летевшие на яркие огни и громкую музыку.

Все трое никогда не видели в этом зале такого столпотворения. В огромном камине, сложенном из камня, горел огонь; в кованых стенных канделябрах мерцали свечи, а столы ломились от еды и напитков. Казалось, здесь собрались все без исключения и все говорили одновременно, а на заднем фоне звучали размеренные ритмы нового мюзикла. Здесь были студенты-медики в костюмах и галстуках с подругами в мини-юбках и колготках, профессора в тройках с женами в мехах; в воздухе стоял странный запах, не совсем похожий на рождественский ладан; стереодинамики засверкали, когда грянул «Век Водолея»; в общем шуме иногда можно было расслышать отдельные слова: «пересадка сердца», «сахароза», «Онассис», «Вьетнам».

Подавив желание сразу вернуться домой, Рут сказала:

— Думаю, надо глотнуть пива.

Она решила протиснуться сквозь толпу, оставшаяся позади Мики искала туалет, а Сондра высматривала Рика Парсонса.

На пути к столу, где раздавали пиво и вино, Рут столкнулась с Адриенной, которая держала в руках два пива и оглядывалась.

— Моего мужа не видела? — спросила она Рут. — Он сегодня дежурит. Надеюсь, его не вызвали, оставив меня в подобной ситуации! — Она натянуто рассмеялась.

— Он уже что-нибудь узнал о своей стажировке? — спросила Рут.

— Нет, но его направят либо в больницу Святой Екатерины, либо в Калифорнийский университет в Лос-Анджелес. Мы в этом не сомневаемся.

— Но если его направят в Лос-Анджелес, где ты будешь жить? В смысле не слишком ли ему далеко ездить туда на машине?

— О! Разве ты не знаешь? Я беременна! Да, без шуток. Хочешь знать, что мне светит? Из-за незнания материала о диафрагме я оказалась среди восьми процентов неудачников. Но мы по-настоящему рады. Я имею в виду с нашим первенцем.

— Как же ты справишься с учебой и всем этим?

— Ну возьму академический отпуск. Ребенок родится летом, нам некому его оставить, поэтому следующий год я пропущу. Когда у Джима начнется ординатура, у нас появится немного денег и мы сможем нанять няню. Джим тоже сможет посвятить ребенку немного времени. Вот тогда я и вернусь в Кастильо.

Рут пристально смотрела на нее.

— Декан Хоскинс уже одобрил мое решение. Я вернусь и закончу учебу. Видишь ли, просто карьера Джима сейчас важнее. Если он в этом году отложит ординатуру, чтобы сидеть дома с ребенком, пока я учусь в Кастильо, такая хорошая возможность может больше не представиться. Так что мы решили: пусть он закончит ординатуру, устроится, и тогда я вернусь сюда. Понимаешь?

— Да, я понимаю. Удачи, Адриенна! Нам тебя будет не хватать.

Рут снова начала протискиваться к столу и невольно подумала: «Теперь мы останемся здесь втроем…»

Рут не ожидала такого поворота. Она надеялась провести вечер, не встречаясь со Стивом. Но он был тут как тут, обернулся, держа в руках два фужера с белым вином.

— Привет, Рут, — поздоровался он, чуть краснея.

— Привет, Стив, — тихо откликнулась она. — Как дела?

Его глаза бегали:

— Замечательно, просто замечательно! А у тебя как?

— Прекрасно, — спокойно ответила она. — Ты уже знаешь о стажировке?

Стив в который раз стрельнул глазами по сторонам:

— Нет еще. Как бы не сглазить! Я надеюсь поехать в Бостон. — Он натянуто засмеялся.

— Надеюсь, у тебя получится.

— Спасибо…

Рут пришло в голову, что сейчас наступил отличный момент сказать ему, что она думает. Как студент-медик он не отнесся с должным вниманием к ее нетерпению узнать свои оценки. Именно из-за этого произошла их размолвка: она убежала от него, чтобы успеть к Энсинитас-Холлу, где вывесили оценки.

Это случилось три недели назад, и Рут все отчетливо вспомнила. Стоял туманный вечер, воздух пах океаном, вдали во мраке печально сигналил туманный горн. Рут только что узнала, что вывесили оценки, и бежала по территории колледжа, чтобы узнать, какие оценки получила. Здесь она столкнулась со Стивом, которому захотелось поговорить с ней. И, черт подери, Рут объяснила, зачем ей надо так спешить! Почему он не мог понять ее? Боже милостивый, он ведь уже три с половиной года изучает медицину. Кому-кому, а ему-то надо знать, что значит вывесить оценки. Она сказала, что встретится с ним потом, и побежала дальше к Энсинитас-Холлу.

Но когда на следующий день Рут позвонила Стиву, он холодно заявил, что, по его мнению, им больше не следует встречаться. На ее требования объяснить, что случилось, он ответил: «Рут, я не соперник твоим книгам. Для меня ты слишком честолюбива. Тебе нужен парень, о которого можно вытирать ноги».

Сейчас он смотрел на нее так же, как тогда по телефону звучал его голос, — немного печально, недоуменно и недовольно. Может, ей выяснить отношения прямо здесь, перед всеми этими людьми и сказать, как она себя чувствует. Ей хотелось спросить, о скольких девушек он вытер ноги, пока взбирался наверх: по успеваемости Стив был пятым на курсе. Ей хотелось спросить, с чего это он взял, что у нее не может быть нормальных отношений с мужчиной сейчас, когда ее главная цель — стать первой, ключевой фигурой среди первокурсников.

Но она решила поберечь силы. Если Стив, студент четвертого курса, не сочувствует тому что она переживает, он ее не достоин. Почему каждый мужчина в ее жизни думает, что ей следует довольствоваться ролью второй из лучших?

— Ну, — произнес он, потихоньку отступая назад, — мне пора. Увидимся.

— Да, увидимся.

Заметив Рика Парсонса у камина, Сондра сказала:

— Пошли, Мики, подойдем к Рику.

Но Мики уперлась:

— Нет, ты иди. Я найду место, где можно присесть.

Пока подруга направлялась к безопасному месту среди пальм в кадках, Сондра стала пробираться сквозь толпу туда, где Рик Парсонс, неотразимый в твидовом пиджаке, коричневых брюках и свитере с воротником «хомут», стоял среди небольшой группы людей. Заметив Сондру, он расплылся в улыбке и жестом пригласил ее к себе.

— Привет, как дела?

— Прекрасно.

— Рад, что ты пришла. У меня отличные новости для тебя.

Сондра тут же решила: больше не о чем думать — она должна отдаться этой любви.

— Что за новости?

— Помнишь Томми? С кистозной астроцитомой?

Как она могла такое забыть?

— Помню.

— Он выздоровел почти на все сто!

Сондра видела, как ширится его улыбка, казалось, озарявшая все вокруг.

— Наверно, ты не со всеми здесь знакома, — продолжил он, указывая жестом на окружавших их людей. Фамилии были незнакомы Сондре, хотя им предшествовала приставка «доктор». Пройдет немало времени, прежде чем она познакомится с медицинским штатом клиники. Сондра улыбалась и каждому говорила:

— Рада познакомиться с вами.

Сондра не помнила, когда в последний раз была такой радостной и счастливой.

Наконец Рик произнес:

— А это Патриция, моя жена.

Сондра удивленно смотрела на женщину, стоявшую рядом с ним. Очень миловидная, консервативно одетая. Патриция сказала с приятной улыбкой:

— Очень рада познакомиться с вами. — Голос ее звучал тепло и дружески. — Рик рассказывал, как он пытается завербовать вас в нейрохирургию. Вы не собираетесь капитулировать?

Сондра смотрела и не могла вымолвить ни слова. Его жена? Он когда-нибудь упоминал о жене? Сондра мысленно прокрутила все разговоры с Риком и поняла, что тот о себе совсем ничего не рассказывал, хотя по его поведению казалось, будто он не против близких отношений.

— Нет. — Она рассмеялась, старясь, чтобы ее смех звучал по возможности естественнее. — У меня нет намерений поддаться его влиянию. Я давно решила, что буду работать в Африке.

Кто-то из маленького кружка, пожилой джентльмен с львиной гривой, произнес сочным баритоном:

— Можно подумать, будто он получает комиссионные за каждого нового человека, которого завербовал в нейрохирургию. Так вот, в этот самый момент среди нас находятся три ординатора, которых Рик дружески уговорил!

— Наверно, это объясняется тем, что несчастные любят компанию, — добавил еще кто-то.

Все рассмеялись, а Сондре хотелось исчезнуть и найти спокойное место. Как она, осторожная и наблюдательная девушка, могла дойти до того, чтобы совершить столь огромную ошибку? «Не он ввел меня в заблуждение, я сама себя обманула!»

— Сондра, тебе нечего пить, — сказал Рик. — Давай я провожу тебя к бару.

— Не надо, спасибо, — сказала она, отступая назад. — Я сама. Вообще-то, я здесь с друзьями. До встречи.

Он озадаченно посмотрел на нее, и Сондра почувствовала, как у нее пылает лицо. Рик Парсонс ни о чем не догадывается! Сказав: «Рада была со всеми познакомиться» и «Я счастлива, что Томми поправляется», — она повернулась и стала пробираться обратно через толпу.

Держа банку с пивом в одной руке и веточку сельдерея в другой, Рут расхаживала по помещению, обходила его по периметру, присматривалась, следила за быстрыми сменами настроения, порывами, приливами и отливами общего движения. Она узнала многих со своего курса, нескольких преподавателей, нескольких старшекурсников и нескольких завсегдатаев «Джилхоли», которые числились в штате больницы Св. Екатерины. Все они казались такими ветреными, беззаботными, будто всего добились, будто не пытались обойти друг друга в стенах Марипосы, Мансанитас, Балбоа. Остановившись за пальмой, под портретом Хуаниты Эрнандес, испанской аристократки со свирепым взглядом, облаченной в длинное платье и мантилью, Рут дожевала сельдерей и пожалела, что не прихватила с собой конспекты.

Рядом расположилась группа людей и восторженно слушала мужчину, которого девушка не знала. Тот распространялся насчет какой-то медицинской теории, и Рут показалось, что для небольшой аудитории слушателей он говорит слишком громко и делает рассчитанные на публику жесты.

— Простите, — позади нее раздался тихий голос. — Это остров разума?

Рут обернулась и увидела замечательные карие глаза, теплые и нежные, на губах незнакомца играла робкая улыбка.

— Пожалуйста, присоединяйтесь, — пригласила она, подойдя ближе к пальме, чтобы уступить ему место. — Похоже, будто больные правят бал в психиатрической лечебнице!

Он был невысокого роста, всего несколькими дюймами выше Рут, и на первый взгляд ничего особенного собой не представлял, но в лице его было столько обаяния — рот, словно созданный для улыбки, глаза, выражавшие ангельское терпение.

— Я здесь не в своей тарелке, — сказал он и робко рассмеялся. — Я не медик, а здесь, похоже, все принадлежат к этому сословию.

Крикун, пытавшийся покорить всех своей медицинской гениальностью, заставил Рут обернуться и нахмуриться.

— Мы не все такие. Этот — ужасное исключение. Только послушайте его, разве он не полон самомнения? Он так надулся, что просто удивительно, как еще не взлетел к потолку!

Незнакомец чуть покраснел и, тихо рассмеявшись, сказал:

— Боюсь, что из-за него я и оказался здесь.

— Не может быть. Он ваш друг?

— Хуже. Он мой брат. Его зовут доктор Норман Рот, а я, — он протянул руку, — Арни Рот.

Рут уставилась на него и даже застонала от стыда и отчаяния:

— Больше не услышите от меня ни звука, разве только шорох, когда Рут Шапиро заползет под пол и присмиреет. О боже, как мне стыдно!

Но Арни продолжал открыто улыбаться и не убрал протянутую руку:

— Ничего страшного. Норман полон самомнения, и он знает об этом. А так он неплохой парень. Вы тоже потерялись в этой толпе?

Рут пожала его руку и тихо рассмеялась:

— Боюсь, я принадлежу к этой ужасной толпе.

— Вы медсестра?

— Я изучаю медицину. На первом курсе. А вы не пошли по стопам брата?

— Боже, нет! Норман взял на себя это семейное обязательство, хвала ему. Я не смог бы вынести больницу и больных.

— Чем же вы тогда занимаетесь?

— Я бухгалтер. Дипломированный бухгалтер высшей квалификации. Моя контора находится в Энсино. Там хорошо и чисто — ни тебе крови, ни умирающих.

— Мистер Рот, медицина — это не только кровь и смерть. У этой медали есть и оборотная сторона — жизнь.

Он кивнул, но ее слова его явно не убедили. Его большие карие глаза, подернутые влагой и задушевные, как у оленя, долго изучали Рут.

— Итак, вы изучаете медицину… Мне говорили, как трудно ее освоить. Это правда?

— Что бы вам об этом ни говорили, на самом деле все в сто раз труднее.

— Знаю, много работы. Вам удается отвлечься, бывать в обществе?

Рут изучала его искреннюю улыбку и неохотно подумала: «Мне не хочется увлекаться тобою. У меня не может быть нормальных отношений с мужчиной».

— Боюсь, я из тех студенток, которые редко выходят подышать свежим воздухом. Видите ли, я хочу быть лучшей, окончить колледж первой. Это, к сожалению, оставляет мало времени на все остальное.

— Но ведь это замечательно!

У Рут округлились глаза:

— Вы так думаете?

— Я восхищаюсь людьми, которые знают, чего хотят, и добиваются этого, охотно идя на жертвы.

— Некоторые мои друзья так не думают.

— Тогда они вам не настоящие друзья, правда?

Рут задумчиво покачала головой, чувствуя, как ей постепенно становится легко, и вдруг она обрадовалась, что позволила Сондре вытащить себя на эту вечеринку.

— А что если нам подойти к одному из этих буфетов? — предложил Арни Рот и отступил, чтобы пропустить ее вперед. Рут одарила его лучшей, самой обаятельной своей улыбкой и подумала: «Стив Шонфельд, что ты, черт подери, в этом смыслишь!..»

Из своего потайного места в углу Мики наблюдала за вечеринкой. Как она завидовала Рут, которая прямо сейчас в другом конце зала, откинув прядь каштановых волос и смеясь, делила мясное ассорти с незнакомцем. Так непринужденно владеть своим телом, быть такой уверенной!

Мики оглядывалась в поисках Сондры, как вдруг увидела у входа мужчину.

Тот уставился на нее. У нее сердце екнуло, она по привычке стала искать, куда бы скрыться, и… снова взглянула на незнакомца. Он только что вошел вместе другими людьми и смотрел прямо на нее. Боже милостивый, он идет к ней!

Мики скользнула вдоль стены, нырнула за гигантскую пальму и — какая удача! — нашла дверь, ведущую к туалетам. Спасительная гавань. Ослепленная страхом, она проскользнула в эту дверь и по узкому коридору побежала к женской уборной.

С облегчением увидев, что там никого нет, Мики направилась прямо к раковине, чтобы взглянуть на свое лицо. Почему тот незнакомец уставился на нее? Заложив прядь за ухо, она достала из сумки баночку с тональным кремом и принялась наносить новый слой. Справившись с этим, она тщательно зачесала волосы вперед, стараясь, чтобы они естественнее опускались поближе к ее носу, затем удовлетворенно повернулась и вышла.

Мужчина ждал ее.

— Привет, — сказал он и улыбнулся. — Я видел, как вы вошли сюда. Меня зовут Крис Новак.

Мики уставилась на протянутую руку, но не пожала ее. Маленький коридор вдруг стал тесным, угрожающе тесным; закрытая дверь в конце коридора, из-за которой проникали приглушенные звуки вечеринки, казалась очень далекой.

— Вы учитесь здесь, в Кастильо?

Мики старалась не смотреть ему прямо в лицо и по привычке повернулась к Новаку левой щекой. Некоторое время она исподволь рассматривала собеседника и, к своему отчаянию, заметила, что тот очень привлекателен. Высокий и стройный, лет около пятидесяти.

— Вы ведь говорите по-английски, правда? — спросил Новак, улыбаясь еще шире.

— Да…

— Я видел, как вы стояли там совсем одна, и подумал, что вам, возможно, в новогоднюю ночь не помешает компания. Принести вам выпить или что-нибудь поесть?

— Нет, — она поспешила отказаться. — Спасибо.

— В Лос-Анджелесе я недавно, и мало кого знаю. — Он выдержал многозначительную паузу. — Итак… вы студентка, или медсестра, или?..

— Я изучаю медицину.

— Правда? На каком курсе?

Мики взглянула на ручку сумочки, которую нервно скручивала пальцами.

— Извините, — наконец сказал он. — Я понимаю, что несколько назойлив, но я действительно хотел с вами познакомиться и думал, что лучше всего это выразить свой интерес открыто.

Она подняла глаза и увидела его лицо, выражавшее крайнее сожаление.

— Виновата я, — наконец тихо сказала она. — Я не привыкла, что ко мне подходят вот так.

— Поверить не могу, что говорит такая красивая девушка, как вы!

Мики отвела глаза.

— Ну как, можно вам все же принести что-нибудь?

— Да, я бы не отказалась от кока-колы. Я недавно пыталась пробраться к бару, но у меня ничего не получилось.

Он тихо рассмеялся:

— Здесь настоящие джунгли. Как вас зовут?

Оба вместе повернулись и пошли по коридору.

— Мики.

— Мики! Необычное имя. Оно уменьшительное?

— Нет, меня зовут просто Мики.

— Мики, почему вы выбрали медицину?

Когда они подошли к двери, Крис Новак потянул за ручку и в то же время легко взял Мики за локоток.

— Это из-за отца, — сказала она, моля Бога, чтобы он не пошел с правой от нее стороны. — Отец умер от неизлечимой болезни, когда я была еще маленькой. — Мики начала рассказывать заготовленную ложь. Сказать правду, что тысячи визитов к разным врачам заставили ее податься в научную медицину, вызвало бы интерес к ее лицу. — Мы с матерью часами сидели у него. Пожалуй, тогда мне в голову пришла мысль посвятить себя спасению людей.

— Вы уже выбрали направление?

— Что-то вроде научного исследования. Мне нравится работать в лаборатории.

Они смешались с толпой и пытались пробраться к бару. Крис Новак крепче сжал руку Мики и не отпускал ее от себя. Когда они наконец оказались у бара и взяли две скользкие бутылки, спутник Мики хмуро оглядел помещение.

— Здесь совсем нет свободного места. Что скажете, если мы попытаем счастья на свежем воздухе?

Сквозь толпу они пробивались к двери, Крис нес кока-колу над головой, и вдруг их лиц коснулся блогословенный воздух зимней ночи и кружевной туман.

Во внутреннем дворике было не так многолюдно, как внутри. Им удалось найти влажную скамью и сесть.

— За предстоящие несколько лет вы можете не раз изменить свое мнение, — сказал Крис Новак, отпив большой глоток. — На третьем курсе вы начнете периодически работать в больнице и будете менять решения каждый раз, когда столкнетесь с новой специальностью. На педиатрии вы заявите, что хотите стать педиатром. На патологической анатомии решите, что вам хочется быть патологоанатомом. Так всегда бывает.

Пока Крис говорил, Мики изучала его сбоку: она выждала и села левой щекой к нему. Этот навык она развивала уже не один год. Они сидели под столетним калифорнийским белым дубом, прислушиваясь к звукам музыки, смеху и разговорам. Тут Крис снова надолго приложился к своей кока-коле, тщательно обдумал следующие слова и наконец спросил:

— Можно, я поговорю о вашем лице?

Мики почувствовала, что бутылка выскальзывает у нее из руки. Затем раздался треск бьющегося стекла, и жидкость разлилась по ее ногам.

— Ой!.. — вскочил Крис. — Боже, что я натворил!

Мики встала. Ноги были ватными и подкашивались.

— Я не думала… — Она поднесла дрожащую руку к своей щеке.

— Извините, — Крис Новак схватил Мики за руку, когда она уже собралась бежать. — Подождите, прошу вас. Выслушайте меня. Я понимаю, что вам трудно говорить об этом, но…

— Мне пора идти, — выдавила она, но осталась на месте, потому что Крис Новак крепко сжал ей руку. В ночном тумане раздался звон колоколов. Когда присутствующие взревели и загудели клаксоны, приветствуя наступление нового 1969 года, Крис Новак повернул девушку лицом к себе и громко сказал:

— Мики, я врач. Хирург. Вот почему я хотел поговорить с вами. Думаю, что смогу исправить ваше лицо.

8

Шел первый час стажировки Рут в родильном отделении, а она уже считала минуты, оставшиеся до конца работы. Она терпеть не могла все это, она страшно ненавидела родильное отделение.

Был февраль, шла вторая неделя программы «Студент в роли врача». Все началось хорошо: студенты с интересом обходили палаты, знакомились с иерархией штата, и, наконец, состоялось занятие, на котором им объяснили, как измерять давление, как обращаться со стетоскопом, офтальмоскопом и молоточком невропатолога. Первокурсников разделили на группы, каждому студенту выдали инструмент для медицинского осмотра, и они практиковались друг на друге, учась снимать показания тонометра, улавливать звуки клапанов сердца, оценить основные показатели состояния организма. Затем группы разделились и разошлись по разным отделениям. В каждом отделении предстояло проработать по четыре дня. А в конце шестой недели студентов ждали практический и письменный теоретический экзамены, чтобы проверить, чему они научились и приносит ли пользу экспериментальная программа.

Вчера студенты участвовали в обходе гинекологического отделения, где узнали, как делается осмотр. Доктор Манделл собрал их вокруг постели в конце палаты. Лежащая на ней хорошенькая женщина вроде не возражала против того, чтобы двенадцать незнакомцев осматривали ее и задавали интимные вопросы. После того как Манделл задернул ширму и пациентка устроилась на кресле, он объяснил, что продемонстрирует, как делается осмотр полости влагалища в зеркалах. Женщина вела себя раскованно и доброжелательно и даже помогала практикантам.

— Она не настоящая пациентка, — объяснил доктор Манделл еще до обхода. — Это проститутка, нанятая больницей. Ее задача состоит в том, чтобы одно утро полежать в постели и сыграть роль пациентки гинекологического отделения. Только так можно научить, как следует проводить осмотр. Настоящие пациентки слишком нервничают, напрягаются, а порой и скандалят, и тогда уже не до учебы.

Рут понравился обход гинекологического отделения. Она считала, что за этот день многому научилась. Однако сегодня настала ее очередь идти в родильное отделение.

Только двоим студентам за один раз дозволялось посещать родильное отделение; они приходили сюда по очереди, каждая пара работала три дня, а остальные участники программы «Студент в роли врача» совершали обходы в других отделениях. Этим утром доктор Манделл привел сюда Рут и Марка Уилера, показал им, где переодеться, затем снова встретился с ними в сестринской.

После краткого знакомства с мадам Капуто, дежурной акушеркой, угрюмой женщиной, которая напомнила, что студенты не должны мешать и задавать вопросы, все вместе посетили две дородовые палаты и четыре родзала, два субстерильных пункта и послеоперационную палату — везде холодно, стерильно и страшно неуютно. А шум стоял невообразимый!

На доктора Манделла и его двух подопечных не обращали никакого внимания. Наступил очередной суматошный день. В одном из родзалов шли тяжелые роды, и, заглянув туда через маленькое окошко в двери, Рут увидела на операционном столе большую накрытую зеленой простыней возвышенность, вокруг которой хлопотали трое мужчин и две женщины — все в масках. В следующей палате одинокая раздраженная акушерка спешно готовила все к срочному кесареву сечению. Студенты остановились в дверях послеоперационной палаты и увидели бледную дремлющую женщину, за которой наблюдала акушерка в зеленом, и закончили свой обход у одной из двух предродовых палат.

Родильное отделение ничем не отличалось от оперблока, который они посетили неделю назад, что немного удивило Рут. Она никогда не думала, что для родов может потребоваться операция. Шум был просто невообразимый. За толстой дверью слышались крики роженицы, ободряющие голоса и команды врачей «Тужьтесь!» и «Не тужьтесь!». Несколько мониторов, следивших за сердечной деятельностью, издавали асинхронные и короткие писки. Два парных автоклава шипели и звенели. Рядом трезвонил телефон, но к нему никто не подходил. Из субстерильного пункта доносились голоса двух мужчин, споривших между собой. И вдруг, словно трагическое восклицание, прозвучал пронзительный вопль, от которого оба студента подскочили на месте.

— Вот так можно узнать, что наступили предродовые схватки, — сказал доктор Манделл. — Это можно определить по голосу.

Рут прошла в предродовую палату вместе с доктором. Марк Уилер не решился, лицо его побледнело и стало почти как выцветшие под солнцем Малибу волосы. Только одна из четырех коек оказалась занята, и, когда они подошли взглянуть на пациентку, Рут была ошеломлена.

Та была совсем ребенком!

— Что ж, давайте взглянем на ее медицинскую карту.

Медицинская карта была желтого цвета, а это означало, что лечение оплачивает благотворительная организация. На таких пациентках практиковались все студенты, стажеры и ординаторы. Рут знала, что пациенты с розовыми картами неприкосновенны — это были частные состоятельные пациенты, и к ним приходили личные врачи.

Рут одарила девочку в постели едва заметной улыбкой, но не встретила взаимности. Пара огромных карих глаз выделялась на белом, изможденном лице, влажные светлые пряди волос прилипли к вспотевшему лбу, губы посерели. Девочка настороженно оглядела двух незнакомцев, но не проявила никакого любопытства: пациентка от благотворительной организации видела немало посетителей в белых халатах, в форме лаборанта и зеленой одежде хирурга, большинство из которых даже не соизволяли представиться.

Рут через силу взглянула на карту.

— У нашей пациентки Леноры шейка матки раскрылась на пять сантиметров, — говорил доктор Манделл. — Поскольку полное раскрытие составляет одиннадцать сантиметров, можно сказать, Ленора прошла полпути. — Он захлопнул карту и повесил ее в ногах койки. — Что ж, здесь больше нечего терять время. Давайте взглянем на кесарево сечение.

Уходя, Рут оглянулась. За ней следила пара затравленных глаз.

Когда они оказались в коридоре, раздался крик из только что покинутой предродовой, и доктор Манделл, улыбнувшись, заметил:

— Вот видите, мы правильно определили время!

Манделл задержался, чтобы переговорить с мадам Капуто, читавшей нотацию краснощекой акушерке. Рут видела, как старшая акушерка, качая головой, назидательно подняла палец. Вернувшись, доктор Манделл сообщил:

— К сожалению, в эту палату можно входить только по одному. Идемте, мистер Уилер. Вы можете пройти первым.

Рут смотрела, как оба вошли в родзал, откуда послышался женский голос:

— Что ж, пусть будет так. Но следите, чтобы он не упал в обморок.

И Рут решила еще раз заглянуть через маленькое окошко на соседней двери. Со своего места она увидела, что там происходит. Женщина все еще не родила, роды по какой-то причине происходили не так, как надо.

Рут заметила, что на поверхности появилась маленькая головка и, словно передумав, снова исчезла. При каждом появлении головки женщина вскрикивала. Рут услышала, как врач сказал:

— Ну ради бога, дайте ей еще немного эпидурала!

Рут показалось, что роженица стала возражать, но вскоре умолкла и головка тоже перестала появляться.

— Тужьтесь! — кричала акушерка, на чьей сгорбленной спине выступили полосы пота. — Давайте же, тужьтесь!

Видно было, что роженица старается, но у нее ничего не получалось. Анестезия ослабила ее способность управлять мышцами.

Тогда врачи наложили щипцы, и ребенок наконец оказался на стерильных руках ассистента.

Рут отошла от двери и уставилась на противоположную стену, выложенную холодным зеленым кафелем.

Мимо нее промелькнуло что-то зеленое. Рут увидела, что акушерка распахивает шкаф, выхватывает оттуда зеленый узелок и бегом возвращается в родзал. Когда дверь на мгновение приоткрылась, на Рут хлынула волна шума: писк мониторов, крик новорожденного, свистящий звук в респираторе, чавканье вакуумного экстрактора. Кто-то воскликнул:

— Что это, черт подери?!

Рут шла вдоль стены. Едва она подумала: «Когда-то и я пройду через все это», как в конце коридора отворили двойные двери и туда буквально влетели двое мужчин в белых робах с носилками в руках. Тут же появились медики в зеленом, выпроводили двоих в белом, отдали краткие распоряжения, содрали белую простыню с роженицы, выругались по поводу того, что в медицинской карте чего-то не хватает, стали бранить группу врачей из отделения неотложной помощи и вкатили роженицу в палату. Кто-то сказал:

— Боже, побыстрее! Надо вытащить этого ребенка!

Когда дверь захлопнулась, Рут увидела мертвенно-бледного Уилера, который прижался к стене, но доктора Манделла там не было: он вернулся в отделение патологии к остальным стажерам программы «Студент в роли врача». Среди них были Сондра и Мики. Рут сейчас очень хотелось оказаться рядом с ними.

Жалобный крик привлек ее внимание к открытой двери первой предродовой. Рут подошла и заглянула в палату. Крошечное создание по имени Ленора, исхудавшее существо лет четырнадцати или пятнадцати, взглянуло на Рут огромными полными страха глазами.

— Помогите мне…

Рут подошла к койке и посмотрела на нее. Будучи старшей из пяти детей, Рут видела женщин на последней стадии беременности, но никогда не присутствовала при родах: каждый раз ее мать все полнела и полнела, пока не наступало время ложиться в больницу, откуда она возвращалась через неделю с чистым и розовым малышом на руках.

Рут все происходящее было незнакомо. Ленора полулежала на влажных подушках, опустив худые руки на вздувшийся живот, словно защищая его. Ноги ей закрывала простыня. Из-под тонкого больничного халата вылезало несколько проводов, которые вели к аппарату, стоявшему по другую сторону койки, напротив Рут. Аппарат издавал угрожающий писк и наконец выплюнул полоску миллиметровой бумаги. Одна рука Леноры была привязана к жесткой дощечке, а из запястья к бутылочке, закрепленной в штативе у изголовья, тянулась трубочка капельницы. На второй руке была манжета для измерения артериального давления. На тумбочке лежали два вида стетоскопов, коробка со стерильными резиновыми перчатками, фонарик хирурга, тазик для рвотных масс и градусник.

Рут оглядела палату, которой, как она догадалась, хотели придать веселый вид: стены обклеены бледно-желтыми обоями с маргаритками, занавески вокруг каждой койки разрисованы лимонами и ананасами, к двери запасного выхода липкой лентой был приклеен плакат, на котором дети ловили бабочек. Однако дух больницы преобладал: ослепительный, ярче дневного свет, блестевшие хромом кровати, крахмальные простыни, линолеумный пол, — везде царила атмосфера лечебного учреждения. Рут сама удивилась неожиданно пришедшей в голову мысли: «Я никогда не буду рожать в подобном месте».

Снова взглянув на Ленору, Рут увидела на ее грустном лице немую мольбу и поняла, что девушка хочет узнать, кто она такая, но боится спросить. «Всегда представляйтесь врачом, — наставлял доктор Манделл, — это добавит пациенту уверенности».

— Привет, я доктор Шапиро.

Когда на лице Леноры мелькнуло удовлетворение, Рут кольнуло чувство вины: «Пожалуйста, не доверяй мне, я понятия не имею о том, что сейчас происходит».

— Доктор, мне страшно, — прошептала девушка.

— Так бывает, — сказала Рут, погладив ее плечо. — Это можно понять. Наверно, ты рожаешь впервые?

Какой глупый вопрос!

— Да.

Ленора взглянула на живот, который прикрыла руками, и, видно, хотела еще что-то сказать, но не знала, как это сделать.

— Ты одна? — ласково спросила Рут.

Ленора подняла голову:

— Да! У меня никого нет. Когда я сказала своему парню, что забеременела, тот удрал. Думаю, он сейчас в Сан-Франциско. Понимаете, мы, ребята, дружили группой. Но мы с Фрэнком жили парой. Я не спала с кем попало. Когда он ушел, группа распалась.

— Где ты живешь сейчас?

— Тут, совсем рядом.

— Где твоя семья?

— Осталась на Восточном побережье. В прошлом году я путешествовала по стране автостопом. Это было далеко отсюда. И вдруг я встретила Фрэнка и решила поселиться где-нибудь. Однако он оказался дрянью.

— Мне очень жаль, — пробормотала Рут. — Но теперь у тебя, по крайней мере, будет ребенок.

— Да…

Их разговор прервали два мужских голоса, Рут повернулась и увидела, как вошли двое мужчин в зеленом. В одном она узнала врача, который совсем недавно принял роды с помощью акушерских щипцов. Перед его одежды был испачкан кровью.

— Говорю тебе, я даю моим девочкам скополамин, — сказал он, и оба направились к койке Леноры. — Девочки могут рвать и метать, вести себя, словно маньяки, во время родовых схваток и родов, но когда все кончается, они ничего не помнят. И они благодарны мне за это. Все без боли, и девочки не помнят, как родили… Хорошо, вот стационарная пациентка. Юная первородящая, пять сантиметров. Привезли по скорой. Случаи, подобные этому, надо обязательно проверять на венерические болезни.

Рут отошла в сторону, и врачи расположились по обе стороны кровати. Акушер молча прочитал карту, затем передал ее ассистенту. Взглянув на полоску миллиметровой бумаги — запись сердцебиений плода, — он достал из коробки перчатки и надел их.

Когда акушер снял простыню, Ленора инстинктивно сдвинула ноги.

— Не поздновато ли сдвигать ножки? — спросил акушер. — Как тебе кажется? Давай же, голубушка, у нас не вагон времени.

Осматривая ее, оба врача разговаривали, даже не удостаивая Ленору взглядом. Один из них сказал:

— Восемь сантиметров, голова расположена довольно высоко в тазу. Ладно, пойдем выпьем кофе.

Когда оба встали и сняли перчатки, Ленора вдруг набралась смелости и заговорила высоким голоском:

— Мой ребенок уже очень низко, я это чувствую.

— Нет, это не так, голубушка. Тебе придется еще немного подождать.

— Пожалуйста, вы можете дать мне что-нибудь, чтобы унять боль?

Первый врач погладил ее:

— Мы не имеем права на это, дорогая: лекарство замедлит или даже остановит схватки. А теперь перестань вести себя как маленький ребенок, с тобой происходит то же, что и со всеми другими.

Врачи уже собирались уходить, когда в палату вбежала мадам Капуто:

— Доктор Тернер, только что звонили из отделения неотложной помощи. На прибрежной автостраде произошла катастрофа. В ней пострадала беременная женщина, у нее начались схватки. Женщину везут сюда.

— Боже! Пошли, Джек, ты мне поможешь. Капуто, позвоните и скажите, чтобы отменили мой заказ в «Скандии».

Рут вернулась к койке и заметила, что по щекам Леноры скатились две крупные слезы. Ни одна из девушек не успела и слова вымолвить, как лицо Леноры исказила гримаса. Она застонала и выгнула шею. Затем издала пронзительный крик и, задыхаясь, опустилась на кровать.

— Очень больно, — закричала она. — Боль убивает меня. Я умру!

— Ты не умрешь, — сказала Рут, беря одну руку Леноры. — Доктор прав, это обычное состояние.

— Да, но он ошибся и неправильно определил высоту головки моего ребенка. Она не высоко, она внизу, вот здесь. Я чувствовала, что она опустилась.

Рут некоторое время пристально смотрела на нее.

— Ты не ошиблась? — спросила она и тут же пожалела об этом. Рут забыла об универсальном правиле: врач все и всегда знает лучше пациента.

Леноре было некогда отвечать. Ее лицо снова перекосилось, вены на шее и у висков вздулись, она пронзительно вскрикнула и опустилась, тяжело дыша.

Рут с тревогой смотрела на нее. Схватки следовали одна за другой.

— О боже, — скулила Ленора. — У меня кровотечение.

— Этого не может быть, — Рут старалась говорить по возможности спокойнее. Она оглянулась через плечо — где же все? — затем осторожно потянула одеяло вниз. Между ног девушки выступила свежая, прозрачная жидкость. — Все в порядке, — сказала Рут так спокойно, что сама себе не поверила. — Это не кровь. Просто отошли воды.

— Вот снова… — Ленора напряглась от новой схватки и так крепко сжала руку Рут, что та чуть не вскрикнула вместе с ней.

— Помогите мне, доктор. Выходит! О Боже, мне страшно!

Рут высвободила руку из цепких пальцев Леноры.

— Я схожу за кем-нибудь. Не волнуйся, все будет хорошо.

Но хорошо не получалось. В коридоре царила полная неразбериха. Жертву автомобильной катастрофы привезли в палату рожениц, над ней хлопотали шесть человек — одни срезали пропитанную кровью одежду, другие пытались удержать кислородную маску на ее лице, третьи везли тележку на случай, если остановится сердце, четвертые смазывали гелем пластины дефибриллятора. Все, кто в соседней палате не был занят кесаревым сечением, боролись за жизнь этой женщины и ее ребенка. Пришли даже двое врачей из другого отделения. Здесь царил ад кромешный, и Рут ошеломленно смотрела на все это.

Тут она заметила мадам Капуто. Подбежав к ней, Рут произнесла:

— У девушки со схватками начал…

Но дежурная акушерка бесцеремонно прошествовала мимо нее, держа в руках хирургический пакет для неотложной помощи.

— Уйдите с дороги! Та девушка — пациентка доктора Тернера, он наблюдает за ней. Если еще раз полезете не в свое дело, я велю вас вышвырнуть отсюда!

Рут побежала к Леноре, не догадываясь, что давно считает эту девушку своей пациенткой. Ленора корчилась от очередной схватки. Монитор, фиксировавший сердцебиение ребенка, неритмично трещал, бутылка с лекарствами для капельницы билась о штатив и звякала, живот Леноры поднимался и подергивался, одеяло упало на пол.

«О боже! — подумала Рут, и во рту у нее пересохло. — Началось…»

С молниеносной быстротой Ленора обхватила пальцами запястье Рут.

— Помогите мне, доктор, — хрипло прошептала она. — Пожалуйста, помогите, доктор!

Рут, пытаясь высвободить руку, с отчаянием посмотрела в сторону двери. Если она будет звать на помощь, то перепугает Ленору. Оставалось делать вид, что она спокойна.

Ленора напряглась от сильной потуги, и Рут с ужасом осознала: ей нельзя оставить эту девушку одну.

«Господи, смилуйся! О боже, о боже! — думала она, пытаясь нащупать что-то сбоку кровати. — Где же кнопка вызова? Почему у них нет кнопки для неотложного вызова? Почему же никто не заглядывает сюда?!»

При очередной потуге сбылись ее худшие опасения — показалась макушка ребенка.

Уняв предательскую дрожь, Рут натянула резиновые перчатки, как это делал доктор Тернер, затем твердо встала между раздвинутых ног Леноры. Когда головка ребенка появилась снова, Рут протянула руки, готовясь аккуратно освободить ее, отодвинув мягкие ткани родовых путей, как это описывалось в учебнике. Но дальнейшее произошло не по учебнику: головка исчезла, и Леноре стало легче.

«Сейчас пора сбегать за кем-нибудь…»

Но матка упорно выталкивала плод, и крохотная макушка показалась снова. На этот раз Рут испытала шок: что-то обвивало головку. У Рут выступил холодный пот, и на мгновение показалось, что она потеряет сознание: ребенок шел в обвитии петлями пуповины.

— Подожди, — сказала она Леноре. — Начнется потуга — сдержи ее, не тужься.

— Не получится! Я не могу сдержаться!

— Не тужься!..

Но потуга уже началась, и головка снова появилась. Страхи Рут усиливались. Пурпурная удавка появилась первой, застыла у входа, затем, прижатая головкой ребенка, начала белеть. Рут судорожно думала. При каждом соприкосновении с пуповиной, ребенок перекрывает себе приток крови и кислорода от матери. Если так будет продолжаться, он убьет себя, не успев появиться на свет.

Рут сама не заметила, как начала рыдать от бессилия и отчаяния. Сквозь пелену слез она видела лишь свои руки, которые машинально пришли в движение и вслепую, инстинктивно раздвинули ткани влагалища, цервикального канала, проникли в матку. Пальцы нашли податливую круглую головку, почувствовали пульсирование пуповины и при очередной потуге оттеснили головку от пуповины. Но когда потуга утихла, Рут почувствовала, что пуповина опустилась на прежнее место, и поняла, что та снова преградит путь головке младенца.

Не раздумывая, она соскочила с кровати, подбежала к ногам девушки и стала отчаянно вращать ручкой. Ленора постепенно начала клониться назад, так как изголовье койки опускалось, а ноги приподнимались. Добившись небольшого наклона, Рут заняла прежнее место и ждала очередной потуги. На этот раз угроза пуповине уменьшилась, но та все же осталась сдавленной. Рут просунула руку и поддерживала головку…

Рут казалось, будто в таких мучениях они обе провели здесь не один час и день. Ленора вскрикивала, не в силах сдержать потугу, а Рут, держа руку внутри матки, бережно поднимала головку вверх и уводила в сторону от пуповины. Рут не знала, как долго она звала на помощь, но когда кто-то вбежал в палату и произнес: «О боже», девушка безудержно разрыдалась. В этот момент акушерка сменила Рут и ввела руку в то самое место, где находилась ее рука. Девушка почувствовала, что сильная рука обнимает ее за плечи и кто-то ведет ее к стулу, стоявшему в углу. Затем раздались торопливые шаги, послышался звук, говоривший о том, что кровать выкатывают из предродовой, и наступила… тишина.

Спустя несколько минут акушерка с делано-ироническим выражением лица принесла Рут чашку кофе и стянула с нее окровавленные перчатки. Рут не знала, сколько прошло времени. Вскоре в палату вошел мужчина в зеленом халате. На лице его блестели капельки пота, но на одежде не было следов крови. Незнакомец тоже с усмешкой взглянул на Рут и представился как доктор Скотт.

— Боюсь, я не знаком с вами, — сказал он, придвигая к ней другой стул и ища глазами у нее на груди бирку с именем. — Вы медсестра?

Рут тяжело сглотнула. Она пришла в себя, но ее еще била дрожь.

— Нет, я студентка.

— Вот как? Теперь понятно. Третий курс? Четвертый?

— Первый.

Брови Скотта поднялись до края колпака:

— Студентка первого курса?! Как вы здесь оказались?

Рут рассказала о программе «Студент в роли врача» и о том, что сегодня у нее первый из трех дней стажировки в родильном отделении.

— Значит, вы решили почувствовать вкус настоящей медицины, — заметил он и неожиданно тепло улыбнулся. — Вам везет. Студентом я попал в больницу только на третьем курсе и, скажу я вам, испытал шок. Я упал в обморок, когда впервые увидел, как берут пробу спинного мозга! Какая замечательная идея — дать студентам почувствовать все это как можно раньше! Те, у кого сердце не лежит к медицине, успеют передумать. А дойдя до третьего курса, бросать учебу уже слишком поздно и не знаешь, что делать.

Доктор Скотт умолк и посмотрел на нее:

— Сегодняшний опыт не разочаровал вас в медицине?

— Нет.

Он широко улыбнулся:

— Должно быть, у вас уже был какой-то опыт? Опыт работы санитаркой? Лаборанткой? — Видя, что Рут отрицательно качает головой, он спросил: — Совсем ничего? Вы хотите сказать, что впервые видите, как рожают?

— Я не видела даже, как рожает кошка.

Скотт откинулся на стул и скрестил руки на груди, на его лице появилось выражение, которое Рут никак не могла понять. Но тон его голоса все прояснил:

— Поразительно… Вы знали, что надо делать. Вы не дрогнули и не сбежали. Вы не бросили ее.

— Я разрыдалась.

Он пожал плечами:

— Со всеми нами такое рано или поздно случается. У вас это уже позади. — Он глубоко задумался, затем спросил: — Вы собираетесь стать акушером?

— Врачом широкого профиля.

— Неплохо бы подумать о специализации. Ваше место здесь, в родильном отделении.

Глаза Рут округлились. Она оглядела палату, посмотрела на неуместные шторки с лимонами и ананасами, на пустое место, где стояла койка Леноры, и с удивлением подумала: «Здесь?» Но, вспомнив самое важное, что ее тревожило, спросила:

— С Ленорой все в порядке?

— Она чувствует себя отлично. Родился здоровый малыш. Почти в отличном состоянии благодаря вам. Хотите взглянуть на него?

— Да.

Доктор Скотт и Рут встали, он взял ее под руку и вывел из предродовой палаты.

9

— Будет больно?

— Только при местном уколе. И только после того, как прекратится действие ксилокаина.

Пока доктор Новак собирал поднос с инструментами, Мики отвернулась, не желая смотреть. Она уставилась в окно: с высоты седьмого этажа открывался вид на Тихий океан. Под февральским дождем на берег накатывались и пенистые волны.

— Мики, вам страшно?

— Да.

— Дать вам успокоительное?

— Нет.

Мики говорила, не глядя на него, не видя, что делают его руки с ужасными инструментами на подносе. Ее ладони покрылись потом, она постоянно вытирала их смятым носовым платком.

За семь дней, прошедшие с того момента, как Мики дала согласие на операцию, она старалась подготовиться к этому моменту, но все заверения врача и ее философские размышления, похоже, рассеялись как дым. Ведь это была в высшей степени рискованная операция без всяких гарантий на успех.

Тогда на новогодней вечеринке в Энсинитас-Холле доктор Новак держал ее руку и говорил: «Думаю, что смогу исправить ваше лицо». После этих слов Мики не могла убежать от него; она снова села на скамью, и он ей все объяснил.

— У меня есть грант на исследования в больнице Святой Екатерины. Я пластический хирург и проверяю разные методы устранения гемангиом. Вот почему я так дерзко разглядывал вас. Я ищу пациента, который создаст мне имя. Используя свой новый метод, я сделал уже немало операций, и все закончились успешно. Но то были небольшие пятна. Для убедительности мне нужна сенсационная операция. И вот появились вы!

Мики тогда ничего не ответила. Ее охватил безудержный страх, но не перед Крисом Новаком или болью, а перед возможным разочарованием. Она не раз спрашивала его, удастся ли операция, и он каждый раз отвечал, что гарантий нет.

— У вас очень большое пятно. Я не припомню, чтобы встречал пятно на пол-лица. Это нежная область тела, и операция связана с риском. Сначала я сделаю тест на участке кожи спины, где ничего не видно, чтобы проверить, не возникнет ли у вас каких-нибудь осложнений.

— Что мне придется делать?

— Ничего. Приходить в мой кабинет каждую третью субботу. Это займет час. Мы проведем около шести или семи сеансов. Вы позволите мне фотографировать вас до и после процедур? Мне потребуется ваше письменное согласие на то, что я могу использовать ваше имя и фотографии в своих научных трудах и лекциях.

— А что если получится еще хуже?

— Вы хотите сказать, что будете выглядеть хуже? Нет.

У Мики пересохло в горле, она с трудом сглотнула и решила ринуться навстречу опасности, но доктор Новак добавил:

— Запомните: на время всех процедур забудьте о макияже. Так можно занести инфекцию.

Мики замерла, осознав, чем грозит ей это условие. Если каждый раз оперировать лишь маленький кусочек кожи, то остальная часть сине-красного пятна станет всем видна, а ходить без макияжа — все равно что гулять по колледжу обнаженной. Мики не пойдет на такое. Она так и сказала ему.

Однако Мики не догадывалась, что придется иметь дело с такой неодолимой силой, как подруги по квартире. Они оказывали на нее давление, подгоняли, умасливали, угрожали, не оставляли в покое.

— Я слишком часто разочаровывалась, — плача, сопротивлялась Мики, а Рут и Сондра почти в один голос отвечали:

— Разочарование еще никого не убило.

Постепенно подруги подточили волю Мики к сопротивлению, их оптимизм и энтузиазм сломили сопротивление.

— Это не твое лицо! Ты ведь не знаешь, как оно выглядит!

Именно Сондра сделала смелый, решающий шаг: пока Мики спала, она выбросила все ее бутылочки, спустила в канализацию кремы и притирания…

Рут и Сондра ждали на улице, когда выйдет Мики после своего первого сеанса.

— Все уже испытано, — говорил врач, пока Мики оцепенело сидела в похожем на зубоврачебное кресле. — Врачи уже не один год испытывают самые разные средства для лечения гемангиом, но результаты пока неутешительны. Этот шрам у вашего уха появился в результате попытки пересадить кожу. Не волнуйтесь, Мики, я сумею убрать его.

Ему ни к чему было рассказывать о методах, какие применялись — прижигание, замораживание, разрезание, — ибо Мики испытала их все. Эти методы большей частью оказались не только безуспешными, но и невероятно болезненными.

— Вам повезло, Мики, в том смысле, что эта гемангиома не капиллярная. Если бы она была из разновидности кавернозных, пришлось бы просить, чтобы сосудистый хирург перекрыл главные притоки кровоснабжения.

Когда доктор Новак кончиками пальцев коснулся ее волос, она вздрогнула. Первый раз, когда он это сделал — убрал волосы, чтобы посмотреть, Мики подумала, что умрет от стыда. Она чувствовала прикосновение воздуха к этой части лица, изучающий взгляд Криса Новака, кончики его пальцев, словно исследующих самую интимную, уязвимую часть ее тела. Она никогда не привыкнет к этому. Никогда.

— Я начну поближе к уху, Мики. Тогда если что пойдет не так, ничего не будет видно. — Пока он работал, его голос звучал ласково и успокаивал. Волосы закололи назад, затем накрыли полотенцем. Мики сделала так, как ей велел врач: перед процедурой вымыла лицо физогексом. Голова ее была откинута назад. Доктор Новак положил Мики еще одно полотенце под подбородок, затем снова вымыл физогексом правую сторону лица. Она услышала, как он что-то кладет, затем что-то берет.

— Хорошо, Мики, — сказал он. — Теперь я сделаю несколько булавочных уколов. Это ксилокаин.

Острая внезапная боль — Мики показалось, будто правая щека отрывается и плывет вверх, прямо в руки доктора Новака, чтобы тот смог работать над ней без помех.

— Мики, я прилагаю максимум усилий, чтобы добиться гармоничного сочетания с пигментом вашей кожи. У вас красивая кожа. Женщины позавидовали бы вам, если бы могли видеть ее. Вы очень красивы, Мики, но как узнать об этом, если виден лишь один ваш нос?

Она почувствовала, что его пальцы массируют ее щеку.

— Сейчас я ввожу пигмент.

Затем Мики услышала звуки, от которых ей захотелось вскочить и бежать: ужасный щелчок и жужжание мотора. Она закрыла глаза и представила, что он может держать в руках: инструмент, похожий на ручку с кончиком из крохотных ниточек, которые, вибрируя, двигались взад и вперед, внося пигмент в ее кожу. Это была иголка для татуировки.

Когда спустя час она вышла, немного подрагивая, очень бледная, но улыбающаяся от безграничного облегчения, Рут и Сондра вскочили на ноги. Крис Новак обнял Мики за плечи и сказал:

— Не снимайте повязку как можно дольше. Если что не так, тут же звоните мне. Приходите в четверг днем, чтобы я мог осмотреть вас. Не забудьте следить за тем, чтобы волосы были заколоты в узел, пока ваша щека заживает. Желаю удачи.

Сондра подбежала и обняла ее, а Рут, подбоченясь, осталась стоять на месте. Рассматривая повязки и алую кожу, выглядывающую из-под нее, она улыбнулась и заключила:

— Боже, Мики Лонг, ты похожа на невесту Франкенштейна!

Подошел май, и до выпускных экзаменов оставались считанные дни.

На Кастильо, казалось, опустилась какая-то завеса: пора экзаменов неумолимо приближалась, и студенты только тем и занимались, что лихорадочно зубрили. Наступил критический период, решающее время, когда определится дальнейшая медицинская карьера студентов — те, кто не сдадут экзаменов, сойдут с дистанции. Все говорили, что если студент справится на первом курсе, остальное — раз плюнуть. На вечеринки мало кто ходил, затем их и вовсе перестали устраивать. Энсинитас-Холл постепенно опустел, только в субботу днем и вечером здесь иногда отдыхали студенты с третьего и четвертого курсов в белых халатах, ожидая вызова в больницу. Всякая общественная жизнь приостановилась, пляж опустел, телефоны молчали, письма лежали в ожидании, когда на них ответят. В окнах общежития и квартир всю ночь горел свет, в притихшем колледже царила атмосфера ожидания и неизвестности.

Три подруги не отличались от других студентов, они тоже зубрили, но атмосферу их маленького мирка накаляло еще большее напряжение и ожидание.

Для Рут настало время подняться на новую ступеньку успеваемости. В ноябре она была двенадцатой, в январе — девятой, а на промежуточных экзаменах — восьмой. Рут не могла себе позволить опуститься ниже хоть на йоту да и на восьмом месте ей не хотелось задерживаться.

Сондре рисовалось теплое лето, которое она в последний раз проведет в обществе родителей, и ощутит близость, которая, она не сомневалась, продлится долго.

А Мики ждала, когда настанет последний сеанс с доктором Новаком, и этот час близился.

Никто не пялился на нее. Да, сначала во время лекции несколько голов повернулись в ее сторону, во внутреннем дворике кое-кто удостоил ее отсутствующего взгляда, в котором сквозил лишь вялый интерес: «Неужели она попала в автокатастрофу?» Затем наступило полное безразличие, которое устраивало Мики, к тому же она к этому уже привыкла. Мики ждала каждой процедуры, каждого осмотра с невыразимым волнением. Она обычно приходила заранее, но все еще избегала смотреть в зеркало. Умывалась, причесывалась, чистила зубы, словно слепая, боясь собственного отражения в зеркале, не желая сильно разочароваться, и так продлевала процедуру «снятия с себя покрывала». Рут и Сондра, глядя на подругу, не видели в ее внешности ничего особенно трагического, хотя одутловатость с лица Мики не сходила большую часть времени, оно было темно-синим и скрыто под повязками. А вообще, из-за надвигавшихся выпускных экзаменов и конкуренции за лучшую успеваемость на Мики мало кто смотрел, и ее переживания оставались почти незамеченными.

Это случилось в конце недели перед трудным экзаменом по статистике: доктор Новак спросил Мики, можно ли ему представить ее на ежегодном семинаре по пластической хирургии.

Новак вытаскивал крохотные нейлоновые нити из шва в области уха после удаления старого шрама. Сегодня не будет татуировки, она закончилась в прошлую субботу.

— Вы не возражаете, Мики? Семинар через две недели, в последние выходные перед окончанием курса. Это ежегодное мероприятие, на котором представляются научные доклады. Там будет довольно много врачей — около шестидесяти пластических хирургов со всех концов страны. Как вам кажется, вы сможете прийти?

Мики сидела в обычной позе — отвернувшись к стене со сложенными на коленях руками.

— Что мне придется делать?

— Немногое. Я продемонстрирую слайды и сделаю краткий доклад. Затем мне хотелось бы, чтобы вы вышли перед аудиторией и все могли бы взглянуть на вас.

— Я не смогу, — прошептала она.

Доктор удалил последний шов. Он связал марлю в небольшой узел и отправил его в ведро. Затем он повернулся в своем вращающемся кресле к Мики.

— Думаю, сможете, — ласково сказал он.

— Нет.

— Конечно, я не могу заставить вас силой, но я подумал, как это было бы замечательно. Там соберется много врачей, чтобы услышать о моей новой технике. Они взглянут на вас, убедятся, что это осуществимо, вернутся к себе домой, чтобы помочь другим, кого постигло то же, что и вас.

Мики смотрела на него затравленным взглядом.

— Как это было со мной?

— Мики, вы все это время не смотрите на себя, правда? Вот взгляните. — Он взял зеркальце и поднес к лицу девушки. Мики инстинктивно закрыла глаза. — Ну посмотрите же. По-моему, мы добились потрясающего успеха.

Мики открыла глаза и… застыла. Правая сторона лица являла собой ужасную картину: розовые шрамы, покраснение, одутловатость…

Но сине-красное пятно исчезло!

— Со временем все это пройдет, — успокоил ее доктор Новак, пальцами касаясь разных участков ее лица. — Точнее, через шесть месяцев, если вы будете следовать моим наставлениям и избегать солнца, никто не догадается, как ваша щека выглядела раньше.

Мики еще некоторое время разглядывала себя, затем повернулась к Крису Новаку:

— Хорошо, — сказала она, робко улыбаясь. — Я приду.

— Вот она идет, — сказала Сондра, отпрянув от окна и отпуская занавески.

Они с Рут бросились на кухню и там, в темноте, принялись ждать, затаив дыхание. Слыша, что в дверной скважине поворачивается ключ, обе давились от распиравшего их смеха. Дверь отворилась, и в июньском бледно-лиловом сумеречном свете показался силуэт Мики.

— Эй, — позвала она, обращаясь в темноту. — Дома никого нет? — Затем пробормотала: — Должно быть, ушли куда-то.

Сондра щелкнула включателем, а Рут закричала:

— Сюрприз!

Мики чуть не подпрыгнула до потолка.

Она выронила сумку и бумаги, прижала руку к груди и выдавила:

— Что за…

— Сюрприз, сюрприз! — скандировали подруги, схватив ее за руки. — Пойдем, это надо отметить!

— Что вы… — Она не сопротивлялась, когда ее вели в спальню. — Оценки вывесили?

— Нет еще. Пойдем же!

Сондра осталась позади, а Рут подталкивала Мики к ее спальне. На пороге возникла немая сцена: Сондра и Рут широко улыбались, а Мики взирала с открытым ртом.

— Что это? — наконец прошептала она.

— Мики Лонг, мы отмечаем твой первый выход в свет, — Рут еще раз подтолкнула ее в спину. — Вперед! Отныне мы видим твое новое лицо.

Мики медленно приближалась к вещам, лежавшим на кровати, будто те могли укусить ее: красивое платье без рукавов из небесно-голубого шелка, модные туфли-лодочки на ремешке того же голубого цвета, маленькая коробочка с парой золотых серег, коробочка с макияжем всех цветов, прозрачная пластмассовая коробка с паровыми бигуди и феном, шарф с фирменным знаком и чудесные голубые, зеленые и аквамариновые ленты, элегантно переброшенные через кровать. К ним была прикреплена большая бирка с надписью: «Завяжи мною свои волосы в узел».

— Ничего не понимаю…

— Это от меня и Рут. Наш подарок по случаю завершения лечения.

— Нет, я не могу принять…

— Послушай, Мики Лонг, — сказала Рут, по своему обыкновению уперев руки в бока. — Этот наряд тебе нужен не меньше, чем нам. Как ты думаешь, что мы почувствуем, когда наша Мики завтра отправится на шикарный ужин и предстанет перед всеми этими хирургами, одетая как мокрая курица? Мы обязаны заботиться о своем имидже!

Мики зарыдала. Сондра тоже расплакалась. Рут покачала головой и достала расческу с туалетного столика.

— Вот чем мы займемся в первую очередь, — сказала она и схватила клочок прямых светлых волос Мики. — Пора с этим покончить!

Крис Новак сказал, что заедет за ней в семь часов. Ужин намечалось устроить в самом большом конференц-зале больницы Св. Екатерины. Туда можно было прогуляться и пешком, но он настоял на том, чтобы поехать на машине. Сондра впустила хирурга, а Рут помахала ему рукой из кухни.

— Было чертовски трудно уговорить ее поехать! Сейчас она в спальне, думает, что ей надеть.

Крис Новак рассмеялся и покачал головой. Он видел такое не раз и не сомневался, что Мики скоро привыкнет к своему новому облику и начнет меняться. Это дело времени.

— Здравствуйте, доктор Новак.

Он повернулся, и улыбка исчезла с его лица.

Мики неуверенно вошла в гостиную, словно впервые надела туфли. Волосы ее были туго стянуты в узел и повязаны на затылке изумительной лентой. Подойдя к нему, Мики робко улыбнулась. Она чуть подкрасила губы розовой помадой, чуть тронула румянами скулы и чуть подкрасила глаза зелеными тенями. Но это была не прежняя Мики Лонг в макияже, а совсем другая девушка.

Доктор Новак потерял дар речи.

— Желаю приятно провести время, — сказала Рут и, отвернувшись, начала с чем-то возиться. — Мы будем ждать тебя, Мики.

Это была их последняя прогулка вдоль пляжа. В квартире стояли упакованные чемоданы, билеты на самолеты лежали в сумочках. Сондра и Рут уедут, Мики останется. Летом она будет работать санитаркой в больнице Св. Екатерины и сможет сохранить квартиру за ними.

Девушки, зарыв босые ноги в теплый песок, глубоко вдыхали океанский воздух, позволили ветру трепать волосы, обвивать ими свои лица. Стоял прекрасный день. По темно-синему небу неслись белые тучи, над бурунами кричали чайки. Рут, Мики и Сондру переполняло чувство, будто они переступают через порог или стоят на краю пропасти, и глубокое удовлетворение достигнутым.

Рут возвращалась в Сиэтл с сознанием того, что на своем курсе она шестая по успеваемости. А осенью, когда она вернется сюда, ее будет ждать Арни Рот. Сондра стала добровольной участницей программы охраны здоровья и будет работать в одной из индейских резерваций. Мики обрела новое лицо и оберегала его в тени полей огромной шляпы.

Позади осталось так Много, а впереди ждало еще больше. И сентябрь казался таким далеким…

Часть вторая

1971–1972

10

Мики бежала по коридору и внезапно столкнулась с молодым человеком, на плече которого висела кинокамера. В тот момент ее голову занимали разные мысли: стажировка на Гавайях, предстоящий на этой неделе семинар по хирургии, ребенок из шестой палаты, проглотивший английскую булавку… Мики наскочила на молодого человека с кинокамерой, потому что смотрела на часы: смена началась всего два часа, а Мики уже не укладывалась в график.

Когда минуту назад девушка проходила мимо сестринской, ей навстречу плыл аромат свежего кофе, и она почувствовала, как засосало под ложечкой. Вчера она до полуночи пробыла в палате неотложной помощи, не пошла домой и вздремнула в смотровом кабинете. Сегодня встала с рассветом, отправилась в хирургическое отделение, чтобы принять душ в раздевалке для медсестер, и бегом вернулась в отделение неотложной помощи, чтобы начать новую изматывающую восемнадцатичасовую смену. Мики пыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Вчера днем в комнате отдыха ей удалось второпях проглотить какой-то пирог с ананасом, и она гадала, будет ли время поесть еще раз… И в этот момент буквально сбила с ног молодого человека.

— Ой! — задыхаясь, воскликнула она. — Извините!

Молодой человек отшатнулся, балансируя большой кинокамерой.

— С вами все в порядке?

Он рассмеялся, снимая камеру с плеча:

— Жить буду. У меня опасная профессия.

Мики смотрела то на него, то на стоявшего за ним молодого мужчину, поддерживавшего большой черный кофр, который на ремне свисал с его плеча.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Да нет, с нами все в порядке. Мы не собираемся отнимать у вас время.

Мики торопилась к очередному пациенту. Было восемь часов, стояло приятное октябрьское утро, и в палате неотложной помощи больницы Св. Екатерины пока тишина. Но Мики знала, что скоро начнется горячая пора.

— Вы репортеры?

Молодой человек с кинокамерой некоторое время разглядывал ее, затем ответил:

— Так вы не знаете, кто мы такие? Простите, но мне говорили, что всех уже проинформировали. — Он протянул руку. — Джонатан Арчер. А это Сэм, мой помощник.

Озадаченная Мики протянула руку, Арчер крепко пожал ее и кивнул помощнику, который весело улыбался.

— Ничего не понимаю, — пожала плечами Мики. — Кто вы и почему находитесь здесь?

— Джонатан Арчер, — повторил молодой человек, будто само его имя и было ответом на вопрос. — Мы снимаем кинофильм.

— Что вы делаете?

— А я-то думал, что все о нас знают. — Он разглядывал ее белый халат, стетоскоп и медицинскую карту под мышкой. — Вы здесь работаете?

— В некотором смысле. — Мики боролась с желанием убежать отсюда поскорее. Год стажировки в больнице приучил ее все время находиться движении и делать три дела сразу. Во время смены у практикантов четвертого курса не оставалось ни минутки свободного времени даже на чашку кофе, не говоря уже о том, чтобы стоять и болтать с незнакомыми людьми. Но Мики разбирало любопытство: — А что это за кинофильм, о чем он?

Лицо Джонатана Арчера расплылось в широкой улыбке:

— Документальный. Следующие несколько недель мы с Сэмом будем снимать в больнице события по мере того, как они будут происходить. Чистое cinema verite[12].

Мики изучала его с неподдельным интересом. Джон Арчер походил на обыкновенного рабочего, который мог бы прийти в палату неотложной помощи, чтобы исправить какую-нибудь поломку. Его голубые джинсы были чисты, но испещрены заплатами; выцветшая футболка с надписью «Я живу в мире рулонов кинопленки» плотно облегала широкие плечи и мускулистую грудь. Мики подумала, что до тридцати ему не хватает одного-двух лет.

В свою очередь, его проницательные голубые глаза разглядывали девушку. Арчер дивился тому, что такая красота пропадает в больнице. Длинная шея, волосы цвета платины, собранные в тугой узел, высокие скулы и узкий нос — она напоминала приму-балерину, классическую красавицу.

— И кому я обязан тем, что меня сбили с ног?

— Я доктор Лонг.

— О, так вы врач.

— Нет еще. Пока я изучаю медицину. На четвертом курсе. Пациентам мы должны представляться врачами, так что это вошло у меня в привычку. — Она виновато улыбнулась. — Я ничего не повредила? Какой-нибудь кадр?

— Нет, мы пока еще не снимаем. Просто изучаем планировку больницы, освещение и тому подобное.

— Вы кинооператор?

— Я продюсер, режиссер, помощник кинорежиссера и… влюбленный.

Мики рассмеялась:

— Я думала, что фильмы снимаются при ярком свете, кругом стоят рефлекторы, складные брезентовые кресла, и во всем этом участвуют полсотни человек.

На этот раз расхохотался он, и Мики заметила лучики морщинок в уголках глаз. Красивые глаза на привлекательном загорелом лице.

— Это зависит от того, какой фильм снимается. Это же не «Бен Гур». Cinema verite не требует большой команды. Команда — это мы с Сэмом, больница — сцена, вы — актеры.

— А сюжет?

— Больница сама его подскажет.

Как странно. Три минуты назад Мики неслась как сумасшедшая, думая о миллионе дел, а теперь — кто бы мог подумать! — обсуждает кино с совершенно незнакомым человеком.

— Можно угостить вас чашкой кофе?

И зачем он спросил об этом! Как раз кофе ей и хотелось, но суровая действительность вынудила Мики отказаться. Увы, не успеет она осмотреть одного пациента, как в кабинет доставят следующего. Придется накладывать швы, гипсовые повязки, ставить капельницы, брать спинномозговую жидкость на анализ, успокаивать истеричных матерей, угождать раздраженным врачам — и так без конца. Во всем этом водовороте ей придется выкроить время, чтобы пообедать на ходу, а возможно, остаться без обеда, бежать домой переодеваться и, если повезет, немного вздремнуть на пустой кровати.

— Простите, я не могу. — Она собиралась уходить. — Желаю вам снять удачный фильм.

— Доктор Лонг, мы столкнемся еще раз!

Мики смутилась, хотела было ответить, но передумала и поспешила уйти.

Мики столкнулась с ним второй раз, когда, торопясь, свернула за угол. Оба смеялись и гадали, какова вероятность, что это случится еще раз. Джонатан Арчер пригласил ее отужинать вместе, но она снова отказалась. В третий раз Мики столкнулась с ним, но не в буквальном смысле, когда шла в регистратуру искать потерявшуюся медицинскую карту. Джонатан и Сэм снимали в крыле, где находилось психиатрическое отделение. Молодому человеку и девушке удалось обменяться лишь несколькими словами. Мики извинилась за то, что не может принять его предложение отведать кофе с пончиками. В четвертый раз Мики так задумалась о том, как через восемь месяцев будет собираться на Гавайские острова, если ее пригласят в больницу «Виктория Великая», что Джонатану Арчеру пришлось взять ее за руку, чтобы обратить на себя внимание. На этот раз оба встретились в удачном месте — больничном кафетерии, и время тоже оказалось удачным — полдень. Он спросил, можно ли ему пообедать с ней за одним столиком, но Мики ждали клинические исследования, и ей вскоре пришлось убежать. Джонатан Арчер уже стал подумывать, не избегает ли она его, и, по случайному стечению обстоятельств, Мики подумала, что ее поведение может навести на такие мысли.

Мики нервничала. Тщательно моя руки над раковиной за дверями операционной, она старалась вспомнить все, что учила в последнем семестре, когда приступила к первой стажировке в операционной: сперва тщательно вымой руки до локтей, мой их щеткой, равномерными движениями двадцать раз проведи по ногтям, затем по каждому пальцу и ладони, шесть раз вокруг запястья и столько же раз по руке ниже локтя. Полоскание начинай с кончиков пальцев, сверху вниз, затем подними ладонь и убедись, что вода стекает от пальцев к локтям. Затем проделай все то же самое с другой рукой.

Как все начинающие, Мики терла слишком сильно и поэтому морщилась от боли. Со временем она поймет, с какой силой следует нажимать, чтобы удалить бактерии, не стерев саму кожу. По крайней мере, она уже научилась держаться на определенном расстоянии от раковины и не забывала надеть маску перед началом мытья. Сейчас Мики недоумевала, почему в кино хирурги всегда моют руки, опустив маски. Их бы выгнали, проделай они такое в настоящей больнице!

Мики взглянула на часы. Если мыть руки правильно, на это уйдет ровно десять минут. Она сосредоточилась, чтобы сделать все хорошо, потому что ей предстоит ассистировать доктору Хиллу. Тому самому доктору Хиллу, который заведовал хирургическим отделением и, если верить молве, на завтрак предпочитал студентов-медиков.

Теперь ей предстояло справиться с трудной задачей: пройти через коридор и закрытую дверь в стерильном халате и перчатках, ни разу ничего не задев. В прошлом семестре одна медсестра (медсестры обучали студентов этой процедуре) несколько раз отправляла Мики к раковине, прежде чем осталась довольна тем, как та вымыла руки. Подняв руки перед своим лицом так, чтобы вода стекала по локтям, Мики, пятясь назад, вошла в операционную, спиной толкнув дверь, и, к счастью, операционная сестра уже держала полотенце наготове, ибо холодные руки Мики уже покалывало. Под критическим взглядом дежурной сестры Мики сперва вытерла одну ладонь, затем другую, не коснувшись полотенцем своей одежды, затем вытерла руки до локтей, и, держа полотенце между большим и указательным пальцами, отправила его в плетеную корзину. Затем нырнула в халат, который держала операционная сестра, натянула перчатки, не разорвав их — это дается нелегко, — а вторая сестра завязала ей халат на спине.

Операция еще не началась, а Мики уже потела.

— Ты собираешься ассистировать Хиллу? — рявкнул голос за ширмой, где расположился анестезиолог.

Мики не видела говорившего. Поскольку пациент уже был подготовлен, операционная сестра накрыла его стерильными покрывалами. Анестезиолога скрывала зеленая ширма.

— Да, — ответила она.

— Желаю удачи.

В это утро ей уже шестой раз желали удачи. Неужели доктор Хилл такой монстр?! «В операционной он настоящий медведь, — сообщила в раздевалке мисс Тиммонс, старшая сестра. — Он себя возомнил богом или кем-то в этом роде. Ему нравится видеть, когда студенты уходят как побитые собаки. И будьте осторожны: он любит бить по рукам». Последнее Мики слышала и от нескольких студентов своего курса, которые уже прошли обязательную ротацию в хирургическом отделении. Если ошибешься, Хилл бьет инструментом по костяшкам пальцев.

— Хорошо, приступим! — прозвучал сочный голос, когда раскрылась дверь. Высокий и импозантный мужчина в зеленом халате протянул капающие руки операционной сестре и быстро вытер их. Пока ему завязывали халат, он холодным взглядом оценивал свою ассистентку.

— Вы та с четвертого курса, которая должна мне сегодня помогать?

— Да, доктор.

— Как вас зовут?

— Доктор Лонг, — привычно откликнулась Мики.

— Вы еще не доктор. Вы раньше ассистировали при операции аппендицита, мисс Лонг?

— Нет, доктор, но я все об этом прочитала до мельчайших…

— Встаньте на ту сторону, — приказал он, тремя большими шагами подойдя к столу.

С трудом сглотнув, Мики выполнила его приказание — заняла место напротив доктора Хилла и осторожно опустила руки на зеленые простыни. Она почувствовала, как тело под ними излучает едва уловимое тепло, а грудь чуть поднимается и опускается под воздействием аппарата принудительного дыхания.

— Если во время операции вам станет плохо, мисс Лонг, — отойдете от стола. Ну что ж, дамы, вы все готовы? — Две медсестры утвердительно кивнули. — Чак, ты там еще не уснул?

— Все готово, — последовал краткий ответ из-за ширмы анестезиолога.

Доктор Хилл встал так, что меленький кусочек живота, неприкрытый простынями, оказался в поле его зрения, после чего долго и оценивающе смотрел на Мики. Затем он сказал:

— Мы всегда начинаем со скальпеля. Полагаю, вы слышали о скальпеле, мисс Лонг? Когда вас просят подать инструмент, имеющий лезвие, руку не протягивают, как это делают при передаче других инструментов, иначе не досчитаешься пальцев. Сигнал с просьбой подать лезвие подается так — вы держите руку в том положении, в каком пользуются лезвием. Вот так.

Доктор Хилл вытянул руку над стерильным операционным полем, согнул ее в запястье, ладонью книзу, кончики всех пальцев сошлись в одной точке — лапка богомола. После этого операционная сестра вложила ручку скальпеля меж его пальцев.

— Превосходно, — продолжил он. — Никогда не следует ничего просить. Жестов вполне достаточно. А если операционная сестра расторопна, то и жесты не нужны, поскольку она подберет следующий инструмент до того, как тот потребуется. Теперь мы начнем резать, мисс Лонг. Все время держите в руке губку. Вот для чего нужен ассистент. Вы будете мне помогать, понятно?

— Да, доктор.

Мики потянулась к стойке, сняла со стопки хирургические швы и вытащила три кровоостанавливающих зажима.

Доктор Хилл спокойно положил скальпель, поднял на нее холодные серые глаза и сказал:

— Мисс Лонг, это табу. Видите эти губки вон там внизу, которые операционная сестра предусмотрительно разложила для нас? Вот для чего она здесь, мисс Лонг. Чтобы помогать нам. Мы с вами работаем здесь, где расположена рана, а она там, где находится стойка. Никогда ничего не берите со стойки.

Вся пунцовая, Мики пыталась вытащить изогнутую иголку для швов из марли, но у нее ничего не получилось. Доктор Хилл ничего не сказал. Его холодные глаза буравили Мики, пока та неловко возилась с марлей и хирургическим швом. Наконец операционная сестра наклонилась и ласково сказала:

— Позвольте, я сделаю.

— Извините, — пробормотала Мики и подняла одну из разложенных марлей.

Доктор Хилл взял скальпель и резюмировал:

— Так вот, когда тело человека режут, оно кровоточит. Эту кровь следует вытирать, пока хирург работает. Вот для чего Бог произвел вас на этот свет, мисс Лонг. Чтобы вытирать кровь, выступающую из раны. Если я увижу вас без губки в руках, то сделаю вывод, что вы понятия не имеете, для чего находитесь в операционной, и попрошу вас удалиться.

Одним изящным, плавным движением он разрезал кожу и жировой слой, и Мики тут же вложила марлю в рану. Когда марля пропиталась кровью, она вынула ее и вложила вместо нее другую. Доктор Хилл ничего не сказал. Его руки застыли. У Мики в голове начало стучать, пока она вытирала, выбрасывала, хватала новую чистую губку, снова вытирала и снова выбрасывала. Она уже собиралась вставить новую свежую марлю в рану, как доктор Хилл сухо заметил:

— Полагаю, вы собираетесь продолжать это до тех пор, пока пациент не скончается от потери крови? Промокните кровь, мисс Лонг, и, черт подери, не мешайте мне сделать прижигание!

Он взял инструмент, похожий на шариковую ручку, с иголкой на одном конце и электрическим шнуром на другом. Приложив иголку к разным точкам, откуда шла кровь, доктор Хилл оставил вдоль раны тропинку из обуглившихся точек. Это заняло несколько минут, и Мики сообразила, что следует делать: она видела, куда движется рука доктора Хилла, и промокала прямо перед ней, быстро снимая кровь, чтобы врач видел следующую точку кровотечения и вскоре, будто по мановению волшебной палочки, губке было нечего впитывать, а открытая рана осталась розовой и сухой.

— С этого момента, мисс Лонг, вы все время будете держать в руках зажим. Если после рассечения тканей откроется большое кровотечение, вам следует тут же наложить зажим. Держите руку открытой — вот так.

Она выполнила указание автоматически, и зажим твердо лег в ее ладонь. Мики машинально подняла левую руку, чтобы удержать инструмент, а пальцы просунула в кольца. С молниеносной скоростью доктор Хилл выбросил руку и крепко ударил ее по левой ладони.

— Мисс Лонг, никогда не пользуйтесь двумя руками. В хирургии не должно быть лишних движений. Держите руку вытянутой, и сестра передает инструмент в том положении, в каком он используется. Никакой возни, и только одной рукой. Повторите еще раз.

Подавив негодование, Мики опустила кровоостанавливающий зажим и протянула руку. Сестра снова вложила в нее зажим и… снова ее вторая рука машинально поднялась. На этот раз доктор Хилл использовал первый зажим, чтобы ударить девушку по руке. Удар получился больным, жгучим, прямо по костяшкам пальцев.

— Еще раз, — приказал он.

Негодуя, Мики смотрела ему прямо в глаза. Бросив зажим, она вытянула раскрытую руку, почувствовала, как инструмент удобно лег на ее ладонь, и, превозмогая себя, одной рукой просунула пальцы в кольца. Но инструмент выскользнул у нее из руки, упал на стерильные занавески, соскользнул с них и со звоном полетел на пол.

— Снова, — приказал Хилл, холодным, жестким взглядом сверля ее.

Мики и следующий зажим уронила на пол, второй раз получила удар по костяшкам пальцев, но в шестой раз ей удалось неловко вклинить пальцы в кольца.

— Браво, — сухо произнес доктор Хилл. — У вас не руки, а крюки.

Мики хотелось швырнуть зажим в его самодовольное лицо, влепить ему оплеуху, спросить, научился ли он держать хирургические инструменты сразу после рождения, ей хотелось сказать, куда бы она воткнула ему его проклятые зажимы. Но Мики лишь протянула руку, получила зажим, быстро просунула большой и третий пальцы в кольца и опустила кончик на рану.

Вытирание губкой и прижигание продолжались несколько минут, затем доктор Хилл положил свои инструменты и сказал:

— Мисс Лонг, прелесть надреза в точке Макбурнея заключается в том, что не приходится резать мышцу, ее надо лишь расщепить.

Он засунул в рану большие пальцы и раскрыл рану.

— Итак, мисс Лонг, каковы клинические признаки обычного аппендицита?

Немного подумав, она ответила:

— Слабая общая боль в брюшной полости, начинающаяся в надчревной области, обычно сопровождается отсутствием аппетита и рвотой; через несколько часов боль принимает местный характер, локализуясь в правой подвздошной области. Лихорадка обычно выражена слабо. В нижней части живота наблюдаются спазмы мышц. Клинический анализ крови свидетельствует об увеличении количества лейкоцитов, а скорость оседания эритроцитов…

— Мисс Лонг, оперируя пациентов, я не принимаю во внимание скорость оседания эритроцитов, поскольку для диагноза это мало что дает. Сестра, дайте моему ассистенту инструмент Гулета.

Пальцами нащупывая в тазовой полости аппендикс, доктор Хилл сказал:

— Запомните: следует быть осторожным на тот случай, если аппендикс окажется слишком рыхлым и при сгибании может прорваться. В таком случае сперва отделяют его основание от слепой кишки, но не наоборот. Сестра, пробу Бэбкока, пожалуйста.

Удавив розоватый, похожий на червяка кусочек ткани и бросив его в ванночку для анализа, доктор Хилл спрятал перевязанное кисетным швом основание аппендикса и добавил:

— Это можно сделать разными способами, мисс Лонг. Можете объяснить, почему я выбрал этот метод?

— Доктор, мне представляется, вы выбрали его на случай, если на месте шва образуется абсцесс. Тогда возникает большая вероятность, что абсцесс может прорваться в закрытой слепой кишке, а не в брюшной полости.

— Очень хорош-о-о, мисс Лонг, — протянул хирург. — Вы сообразительнее большинства других. — Затем он повернулся к ширме анестезиолога и сказал: — Чак, пора завершать.

Показалась голова в зеленом колпаке:

— Джим, основные показатели организма стабильны.

— Шов, — сказал доктор Хилл операционной сестре, протянув руку. — И дайте мисс Лонг ножницы. А то мы до скончания века будем ждать, когда она догадается попросить их.

Анестезиолог вытащил из уха наушник стетоскопа и, глядя, как доктор Хилл закрывает брюшные слои, сказал:

— Джим, а что ты думаешь об этом парне из кино? Он всю больницу перевернул вверх дном.

— Он меня не волнует при условии, что не будет мне мешать.

— Вы видели его последний фильм? — поинтересовалась дежурная сестра, сидевшая на стуле в углу. — Я почти все время плакала.

— А что за фильм? — спросила операционная сестра, доставая еще один хирургический шов.

— Вы не слышали о нем? Этот фильм вызвал страшное недовольство. Говорят, министерство юстиции пыталось запретить его показ в этом округе.

— Я видел его, — проворчал Чак. — Сплошная коммунистическая чушь, скажу я вам.

— Да что за фильм-то? — снова спросила операционная сестра.

— Он называется «Нам!». Это документальная лента о войне, — ответила другая сестра. — Очень яркая и к тому же красивая. Говорят, он побывал там во время ожесточенной битвы и снял все так, как оно выглядит в глазах рядового солдата. Мне целую ночь снились кошмары. Фильм просто потрясающий!

— Черт подери, мисс Лонг! — рявкнул Хилл. — Вы режете их слишком длинными. Сестра, разрежьте их для меня, пожалуйста.

Доктор Хилл вырвал ножницы из рук Мики и бросил их на стойку.

— «Лос-Анджелес таймс» писала, — продолжала дежурная сестра, — что Джонатан Арчер еще очень молод и только начинает снимать фильмы, но он определенно подает надежды.

Мики стояла, положив раскрытые руки на хирургические простыни. Она пристально смотрела, как доктор Хилл ритмично зашивает живот, а сестра периодически отрезает нити швов. Мики сглотнула, у нее пересохло в горле. Она пыталась успокоить дыхание. Второй раз с ней такого не случится; такого больше не случится никогда…

11

Был четверг, холодный и ветреный; серый океан катил сердитые волны на песчаный берег. В отделении неотложной помощи было относительно спокойно.

Мики только что целый час наблюдала, как старший ординатор вытаскивал пенни из горла ребенка, и мыла руки над раковиной. Подошел доктор Гарольд, добродушный пожилой врач.

— Мне помнится, — начал он, скрестив руки на груди и прислонившись к стене, — как я оказался здесь однажды вечером и санитары привезли ребенка, проглотившего монету. Вызвали доктора Пибла, отоларинголога, и рассказали ему, в чем дело. Тот ужинал и не хотел бросать еду из-за какого-то пенни. Ему сказали: «Сэр, это не пенни. Это целых десять центов». «В таком случае, — ответил Пибл, — я немедленно иду».

Мики вежливо улыбнулась; она слышала эту историю много раз, причем каждый раз в ней фигурировали разные врачи и монеты разного достоинства.

— Мисс Лонг, — дежурная сестра, сидевшая у стола, подошла и протянула карту, — в третьей палате лежит мужчина с острым животом.

— Спасибо, Джуди.

Мики открыла карту и, втирая в руки крем, стала изучать ее. Какой-то мистер Л.Б. Мейер, старше пятидесяти, тошнота, боль в левой подвздошной области, СТРАХОВКИ НЕТ.

Студенты четвертого курса не ставили заключительных диагнозов, не выписывали лекарств, не клали пациентов в больницу, они только делали вид, что занимаются всем этим. После Мики этого мужчину осмотрит интерн, затем младший ординатор, возможно, еще один ординатор — и все будут задавать несчастному одни и те же вопросы, проводить стандартный осмотр, запишут одни и те же сведения. Затем к делу приступит старший ординатор и примет окончательное решение. Хотя Мики была первой и самой низкой ступенью в этой цепочке, она старалась подойти к каждому больному так, будто на ней лежит вся ответственность, и поэтому всегда тщательно проводила осмотры.

Карта мало что давала. Ей предстояло заполнить пять страниц в линейку, а на это обычно уходил час или два. Она постучала в палату номер три, открыла дверь, наклеила профессиональную улыбку и сказала:

— Доброе утро, мистер Мейер. Я доктор Лонг и собираюсь…

— Доктор, уже день! — Джонатан Арчер с дьявольской усмешкой спрыгнул со смотрового стола.

— Что…

Он подскочил к двери, защелкнул ее и взял медицинскую карту у нее из рук.

— Я — Л.Б. Мейер, понятно? Луис Б. Мейер! Пожалуйста, садитесь, доктор. Смотрите, что я принес. — Он взял стоявшую у раковины корзину и снял клетчатое покрывало. — Булочки и сливочный сыр. — Он вытащил термос. — Ямайский кофе.

— Мистер Арчер…

— Никаких возражений, доктор. Вы не знаете, что мне пришлось вынести ради этого.

— Мистер Арчер, что вы делаете?

Он развернул клетчатое покрывало и постелил его на покрытый бумажными салфетками смотровой стол. Затем стал отвинчивать крышку термоса.

— Вы не хотите присесть?

— Я хочу, чтобы вы объяснили мне…

Он резко повернулся и серьезно взглянул на нее:

— В конце концов я понял, что смогу увидеть вас, только став пациентом.

— Но вы же не пациент, мистер Арчер.

— Я могу им стать.

Она уставилась в ясные голубые глаза, увидела крохотные морщинки в их углах.

— О, вам это не удастся!

— Осмотрите меня.

Мики чувствовала, что оказалась в глупом положении. Но ей было лестно.

— Меня ждет работа, — нерешительно возразила она.

— Доктор Лонг, мне всего лишь хочется отнять у вас чуточку времени и узнать вас. А теперь послушайте: я просил ту сестру направить вас сюда, если вы окажетесь свободной. Сегодня спокойный день. Мы можем перекусить и немного поговорить…

— Прямо здесь?

— Почему бы и нет? Если вы потребуетесь, сестра знает, где вас найти. Что скажете?

Мики посмотрела на еду в корзине, втянула запах соблазнительного кофе, затем снова взглянула на Арчера и грустно покачала головой.

— Никак не могу. Это будет неправильно.

— Ладно, вы сами напросились! — Он направился к двери.

— Что вы собираетесь делать?

— Доктор Лонг, я неплохой актер. Я выйду в коридор, буду кататься по полу от боли и орать во всю глотку.

— Вы этого не сделаете.

— А затем я скажу, что вы отказались осмотреть меня. И я буду так громко звать Сью…

Мики расхохоталась:

— …что сюда прибежит тысяча женщин по имени Сьюзен!..

Она прислонилась к раковине и закрыла ладошками лицо.

— …затем я покажу все это в своем кинофильме, и разразится такой скандал, что…

— Хорошо.

— …вы будете рады, если вам разрешат заниматься медициной в лягушачьем болоте штата Арканзас!

— Я же сказала, что согласна!

— Согласны?

— Я останусь. — Она быстро подняла руку. — Но только потому, что я голодна и меня довели до отчаяния. Я останусь лишь на несколько минут.

— Вам действительно все это нравится? — спросил он спустя пять минут, жестом указывая на маленькую идеально чистую палату, на стене которой висела манжета для измерения давления, а на столике в розовом растворе лежали миниатюрные инструменты и аккуратно были сложены коробки с нитками для швов и повязками.

— Да, мне это действительно нравится.

Он налил ей еще кофе, допил остатки своего, молча раздумывая и все время глядя на нее васильковыми глазами.

— Где Сэм? — спросила она.

— Он в лаборатории отсматривает первый материал.

— Материал?

— Ну да, первый фильм, который мы сняли.

— К сожалению, я не видела ни одного из ваших фильмов. Мне не часто удается смотреть кино.

Он рассмеялся:

— Я сделал только два фильма, но первый так и остался лежать в коробке. Я не ожидал, что «Нам!» станет таким удачным! Я лишь хотел, чтобы общественность открыла глаза. Кто мог подумать, что небольшое разоблачение воспримут столь болезненно?

— Где вы получили кинематографическое образование?

Джонатан взял вторую булочку, густо намазал ее сливочным сыром, а сверху положил кусочек копченой лососины.

— У меня его нет. Я юрист. В шестьдесят восьмом окончил Стенфорд.

— Вы снимаете фильмы в свободное время?

— Все время. Я пошел учиться на юриста, чтобы угодить отцу. Он мечтал о том, что я буду работать в его фирме на Беверли-Хиллз. У меня же такого желания никогда не было, меня всегда тянуло в кино. Раньше я прогуливал уроки, чтобы посидеть в темном кинозале. Но я получил степень и сдал госэкзамен, как того хотел отец, — словом, выполнил свои обязательства, если так можно выразиться. Затем я повесил в шкаф костюм-тройку и купил кинокамеру. — Он откусил кусочек булочки, задумчиво пожевал ее, запил кофе и добавил: — С тех пор отец со мной не разговаривает.

Чашка Мики повисла в воздухе.

— Как жаль, — тихо произнесла она.

— Он успокоится, с ним всегда так бывает. Мой старший брат тоже не послушался отца и занялся морским страхованием. Но как только у него появился первенец, новоиспеченный дедушка простил все.

Мики смотрела поверх края чашки, и в ее глазах заиграли искорки:

— Вы именно так собираетесь вернуть его расположение? Завести ребенка?

— Отец всему бы обрадовался — будь то ребенок или мой первый миллион, — широко улыбнувшись, сказал Джонатан. Он молил Бога, чтобы не зазвонил проклятый телефон оперативной связи.

Удивительно, Мики желала того же самого, и это чувство стало для нее неожиданностью. Два года назад, летом шестьдесят девятого, простившись с доктором Новаком, она целиком окунулась в изучение медицины, исключив все остальное.

— Каким врачом вы собираетесь стать?

— Пластическим хирургом.

— Почему?

И Мики рассказала ему о родимом пятне и докторе Крисе Новаке. Она говорила спокойно, а ведь еще два года назад она скорее умерла бы, чем решилась рассказать об этом. Она не успела досказать, как заметила, что Джонатан Арчер хмуро разглядывает ее лицо.

— На какой стороне оно было?

— Угадайте.

Молодой человек встал и подошел к смотровому столу, на котором, болтая ногами, сидела Мики. Он нежно взял ее за подбородок и повернул его сперва в одну сторону, затем в другую. Сначала он смотрел глазами кинооператора, потом глазами обычного мужчины.

— Я вам не верю, — наконец сказал он.

— И тем не менее, это правда. Родимое пятно все еще там. Доктор Новак не удалил его — просто прикрыл. Мне приходится беречься солнечного света, а когда я смущаюсь, краснеет только одна щека.

— Можно посмотреть, как вы это делаете?

— Я не умею краснеть по приказу!

Джонатан чуть приблизился к ней, их ноги соприкоснулись, он все еще держал ее за подбородок.

— Мне бы хотелось заняться с вами любовью, прямо на этом смотровом столе, — тихо произнес он.

У Мики перехватило дыхание, и она поняла, что краснеет.

— Ха! — произнес он, отступая назад. — Вы правы. Покраснела только левая щека.

Мики молчала. Он вернулся к своему стулу, взял булочку и начал есть.

— Значит, вы хотите стать пластическим хирургом и избавить весь мир от уродства?

— Люди не рождаются по заказу и не знают, что из них сделает природа. Если вы родились с приятной внешностью, это не значит…

— Вы так считаете?

— Я хотела сказать, что…

— Доктор Лонг, половина вашего лица снова покраснела.

Мики положила чашку и встала:

— Я ведь не смеялась, когда вы говорили о своей жизни.

Джонатан тут же вскочил на ноги.

— Постойте! Извините! Я дразнил вас. Я не имел в виду ничего плохого. — Он взял ее за руку. — Простите меня. Ну не уходите! Пожалуйста!

Мики подняла глаза на него:

— Джонатан, я никогда не была уродливой. Мало кто из людей уродлив. Но в своем воображении я была именно такой. Родимое пятно выглядело, как солнечный ожог, но поскольку я была уверена, что выгляжу смешной, то и вела себя нелепо. Когда доктор Новак убрал пятно, я стала новой женщиной. В ту ночь родилась новая Мики Лонг — настоящая. Ничто так сильно не изменило меня, как собственное представление о себе. И как раз этому я хочу посвятить свою жизнь — помочь людям с физическими изъянами представить себя в лучшем свете и, следовательно, жить счастливее.

Арчер пристально смотрел на нее, завороженный ее голосом и лицом. Вдруг он сильно пожалел о своем минутном легкомыслии.

— Вы бесподобны, — сказал он наконец.

Оба смотрели друг на друга. Мики почувствовала, как его пальцы крепче сжимают ее руку, и вдруг ощутила сильное физическое влечение, какое испытывала только один раз — два года назад, в руках Криса Новака.

— Вы узнали, как я живу, — тихо сказал Джонатан, — теперь расскажите мне о себе.

— Тут нечего рассказывать.

— У вас есть семья?

— У меня никого нет. Отец бросил нас, когда я была маленькой, а мать умерла два года назад.

— Значит, вы остались одна.

— Да…

На звонок телефона ни он, ни она не отреагировали. А когда прозвучал голос дежурной медсестры: «Извини, Мики, тебе пора на пробу спинного мозга», — оба не отрывали глаз друг от друга.

Наконец Джонатан сдвинулся с места, Мики откашлялась и взглянула на часы:

— Джуди, сейчас иду. Спасибо, что предупредила.

У двери она обернулась:

— Спасибо за завтрак-обед. Все было очень вкусно.

— А что если нам в субботу вечером поужинать?

Мики покачала головой:

— У меня дежурство.

— А когда у вас нет дежурства?

— Когда я на вызове.

— А остальное время?

— Я в постели.

Джонатан вздохнул. Любой другой девушке он сказал бы что-нибудь «остроумное», вроде: «Тогда я присоединюсь к тебе». Но не Мики Лонг. Он был убежден, что она совсем особенная.

— Джонатан, вся моя жизнь — работа. Извините. Каждую неделю тридцать шесть часов в больнице и восемнадцать условно свободных. Но ведь у меня еще занятия в колледже, и многое надо прочитать сверх программы.

— Похоже, нам не везет с самого начала.

— Похоже на то.

— Но разве вы не можете выкроить время? Самую малость?

Мики последний раз взглянула на него и открыла дверь.

— Я попытаюсь.

12

Рут снова участвовала в соревновании, в новом марафоне. Но на этот раз призом будет не коробка с акварелями, не более высокие оценки и не положение на курсе.

Призом станет ребенок.

Рут заняла мягкое обитое гофрированным велюром кресло в тихом углу Энсинитас-Холла, куда через окно падали лучи октябрьского солнца. На коленях у нее лежали календарь, записная книжка на спирали и карандаш. Рут была занята подсчетом лунных циклов и дат, когда ее отвлекли женские голоса. Девушка подняла голову и увидела группу первокурсниц, которые собирались у камина. И откуда взялась эта порода студенток?

Они сидели на полу, скрестив ноги — около тридцати девушек с длинными прямыми волосами, заправленными за уши, все в брюках, слаксах или джинсах, в крестьянских блузках, мужских рабочих рубашках, свитерах, а одна и вовсе в майке, на которой было написано: «Женщина без мужчины — все равно что рыба без велосипеда». Они общались друг с другом с небрежной фамильярностью, словно не встретились впервые в прошлом месяце, а знакомы уже много лет. Две чернокожие девушки и две чиканы[13] кивали и общались с белыми американками с такой непринужденностью, какая еще несколько лет назад была немыслима.

Они вывели Рут из равновесия в первый день введения в курс, когда она добровольно вызвалась выступить с приветствием перед первокурсницами и пришла к ним, вооружившись советами, которые еще три года назад дала ей Сельма Стоун. И поняла, что эти советы потеряли всякий смысл. Первокурсницы уже все знали. Как это случилось? По каким таинственным каналам распространялась эта информация? Как эти тридцать девушек, приехавшие сюда из разных мест, так быстро узнали друг друга и сплотились?

За одну неделю они добились того, чтобы правила одежды переписали. А когда Морено по привычке отколол свой номер с трупом, его заставили официально извиниться перед всем курсом. Доктор Морфи, наученный горьким опытом коллег, тихо убрал из своих лекций такие слова, как «милочка» и «девица». И прямо сейчас одну старую кладовую в Марипоса-Холл переоборудовали в женскую уборную.

Почему? Почему этим тридцати удалось то, в чем их предшественницы потерпели неудачу? Объяснялось ли все тем, что девушек на курсе было уже треть от общего количества и они представляли собой силу, с которой приходилось считаться, или женщины действительно менялись, становясь смелее и независимее?

Рут покачала головой, мысленно поздравляя их, и снова занялась своими расчетами.

Определить дату родов — дело очень тонкое. Надо было точно вычислить время — так точно, как только природа позволяет науке. Если к моменту интернатуры Рут будет на сносях, больница откажется от нее и отдаст ее место кому-нибудь другому. Но, с другой стороны, если она оттянет время зачатия слишком далеко, придется ходить беременной большую часть интернатуры, а это тоже ничего хорошего не сулит. Однако Рут знала медицинский персонал, с которым работала три последних лета в больнице Сиэтла (именно там в июле ей предстояло начать интернатуру), и была почти уверена, что тамошние врачи не станут возражать, если до разрешения от бремени ей останется совсем немного. Но Рут не возьмут в тот период, когда от нее в работе не будет пользы.

Девушка прикинула, что к интернатуре лучше всего приступить на седьмом месяце: утренняя тошнота и другие недомогания останутся позади, живот еще будет скромных размеров, и она сможет работать, а в сентябре все закончится. Рут знала, что к тому времени ей предоставят одну-две недели отпуска и не станут искать ей замену.

Итак…

Рут снова проверила расчеты. К дате начала последних месячных прибавим семь дней, отсчитаем назад три месяца — получится предполагаемая дата родов. Менструация у Рут происходила с поразительной регулярностью, в этом отношении ей везло. Она могла, взглянув на календарь, точно отметить дни начала предстоящих циклов. Рут вычислила, что следующая менструация начнется пятого ноября, добавила семь дней, отсчитала назад три месяца — получилась середина августа. Слишком рано.

Следующий цикл начнется второго декабря. Плюс семь… Минус три… Идеально! На этот раз предполагаемый срок девятого сентября.

Рут улыбнулась, положила ручку и откинулась на кресле. Самое подходящее время для рождения ребенка. Теперь оставалось лишь вступить в половую связь во время пика ее декабрьского цикла — между двенадцатым и шестнадцатым числами.

Теперь дело за Арни.

Почти за три года знакомства с Арни Ротом, с самой первой встречи с ним на новогодней вечеринке, они обсуждали брак всего два раза, и оба раза эту тему поднимал Арни, а Рут оба раза отказалась. У нее были веские основания, Арни не мог оспорить их: если его место работы находится в Энсино, а колледж Рут в Палос-Вердес, то как в таком случае найти жилище, устраивающее обоих? А к чему жениться, если не видеться чаще, чем сейчас? Они решили пожениться в июне, сразу после того, как Рут окончит колледж — тогда к началу интернатуры останется еще месяц, чтобы оформить роспуск товарищества Арни, переехать в Сиэтл и найти жилье. Рут знала, что Арни не поймет, какой смысл жениться сейчас, в октябре. «Мы ждали три года, Рут, — скажет он. — Можно подождать и еще полгода. Я не хочу жить в разлуке с женой первые месяцы после брака».

Теперь Рут предстояло ломать голову над тем, как уговорить Арни пожениться сейчас и жить врозь до самого окончания лета.

Рут была глубоко привязана к Арни. Его кроткий нрав и нежность стали единственным утешением в ее жизни. Она чувствовала в нем твердую и прочную опору, он уравновешивал ее полную напряжения жизнь, особенно когда приближались экзамены или вот-вот должны были вывесить оценки. Арни всегда успокаивал ее. Однажды дождливой ночью Рут спросила, как он выносит ее сумасшедшие выходки, перемены настроения и то обстоятельство, что учеба для нее порой важнее их отношений. Арни спокойно и логично объяснил, что если что-то надо сделать, это надо сделать: «Никто не может получить образование без крови, пота и жертв. Рут, придет время, когда все это останется позади, и наградой нам станет спокойная жизнь. Я готов внести свою лепту ради такого будущего».

У них была одна на двоих мечта. Рут получит медицинскую степень, три года ординатуры пролетят быстро и у нее будет частная акушерская практика; и наконец, когда материально обеспечат себя, создадут семью. У них будет свой дом, Арни прав: будущее стоит того, чтобы чем-то пожертвовать сейчас.

Но сейчас все переменилось.

Когда в июне Рут приехала домой на лето, она привезла с собой отличный приз — четвертое место на курсе по успеваемости. Из семидесяти девяти студентов она была четвертой. Теперь отцу придется наконец признать, что дочь многого стоит. К ее удивлению, отец неожиданно признал это. «Ты этого добилась, Рути. Я поражен. Я-то думал, что если ты и удержишься на плаву, то с большим трудом. Но четвертое место на курсе… Я впечатлен». Рут чуть не лопнула от гордости. Даже Джошуа не окончил Вест-Пойнт с такими показателями. «Однако…»

Рут снова прокрутила в голове слова отца, пока сидела и смотрела через окно Энсинитас-Холла на серо-белый ствол коры платана, на красно-золотистые листья, которые ветер носил по дорожке, поднимая столбы пыли. Она воскресила в памяти тот разговор и еще раз увидела, как потемнело лицо отца, когда тот серьезно сказал: «Но какой ценой ты добилась этого, Рути? Стоят ли твои жертвы этого? К тому времени, когда ты завершишь обучение и начнешь собственную практику, тебе уже стукнет тридцать. Тогда семью заводить уже поздно. Ты пожертвовала своим женским счастьем, чтобы стать врачом, но тебе не стать полноценной женщиной. Рути, ты выбрала жизнь, которая идет вразрез с предназначением природы».

Рут рано уехала из Сиэтла и вернулась в Южную Калифорнию за две недели до начала учебы. Она остановилась у Арни в Тарзане. Его нежная любовь и неиссякаемая энергия помогли ей пережить свое несчастье и горечь. Но теперь Рут отошла от нанесенных ей летом обид и холодно, трезво обдумывала план, как доказать отцу, что тот ошибся.

Большие двойные двери открылись, и появилась Сондра. Помахав ей рукой, подошла к автомату, чтобы купить плитку шоколада, затем присоединилась к Рут.

— Как дела? — спросила Сондра, оглянувшись на группу беседующих у камина девушек. — Откуда у них время на проведение сборищ? Почему они не в «Джилхоли», где можно выпить пива и погрызть ногти?

— Я все подсчитала, — сказала Рут, показывая Сондре свои выкладки.

Та взглянула на бумагу и согласно кивнула. Она думала, что Рут совершает ошибку, заводя семью именно сейчас. Но подруга твердо решила осуществить свои планы, и Сондра больше не пыталась отговорить ее.

— Я схожу в «Джилхоли» съесть бургер. Пойдешь со мной?

— Не могу. Сегодня вечером надо вызубрить двенадцать диаграмм и успеть поработать в библиотеке.

Большинство студентов были бы довольны четвертым местом на курсе и, пожалуй, даже впали бы в эйфорию. Сондра была рада своему двенадцатому месту, а Мики — пятнадцатому. Но Рут все гнала себя вперед и ради дополнительного балла даже взяла внеаудиторную работу. Сондра не понимала, как Арни все это терпит. Но она восхищалась им за то, что он остается верным Рут, не требует от нее свиданий, а ждет, когда та позвонит и назначит дату встречи. Теперь Сондра не могла понять, как Рут сможет уговорить его так быстро жениться и завести ребенка.

— Пригласи Мики, — посоветовала Рут, глядя на часы. — Думаю, сегодня вечером она свободна.

— Разве ты не знаешь? У Мики сегодня свидание. С Джонатаном Арчером.

Рут отвела взгляд от Сондры и начала собирать вещи. На сей счет у нее было твердое мнение, но она держала его при себе. Джонатан Арчер перевернул больницу буквально вверх дном. Жизненная правда в кино? Взгляд на большой медицинский центр изнутри, на то, что общество никогда не видит? Смелый взгляд на жизнь, на драму сегодняшнего дня? Ха! Все медсестры приходили на работу, словно на вечеринку, в ярких новых формах, в прическах и с накрашенными лицами. Они все время улыбаются, знают свое дело, никогда не ошибаются, всегда спокойны и преданы избранной профессии. А входящие в штат мужчины? Вдруг исчезли выцветшие халаты, перекуры после обеда, сигареты в уголках губ, непристойные разговоры. Чем не землячество только что отмытых от грязи докторов? Вот вам и документальная правда!

Рут не очень понравился молодой кинематографист. Стоило свернуть в больнице Св. Екатерины за угол, как тут же появлялся Джонатан Арчер с чудовищной кинокамерой через плечо; он всем мешал, его ассистент нависал над вами с осветительным штативом. В лицо бил яркий свет галогеновых ламп, вам протягивали микрофон, когда вы звонили по телефону, и ничего не оставалось, как пойти в кафетерий и проверить, не осталась ли там солонина — до того мутило от всего этого.

Впрочем, Рут ничего не сказала ни Мики, ни Сондре, но добивалась того, чтобы Джонатана Арчера держали как можно дальше от родильного отделения.

— На этой неделе он звонил каждый вечер, — сказала Сондра, вместе с Руг направляясь к двойным дверям. — Сегодня первый вечер, когда она свободна. Он поведет ее на свой антивоенный фильм, который называется «Нам!». В этом году он получил приз на Каннском кинофестивале, и Мики утверждает, будто поговаривают о том, что этот фильм собираются выдвинуть на «Оскар».

Хотя Рут и недолюбливала Джонатана Арчера, она желала Мики счастья с ним. Сегодня у них первое свидание, и Рут надеялась, что у них все сложится хорошо.

Когда Сондра и Рут вышли на улицу, дул порывистый октябрьский ветер.

— Рут, сегодня вечером ты останешься одна, — сказала Сондра. — Я иду на лекцию в Эрнандес-Холл. Хочу побольше узнать о тропической медицине.

— Я оставлю свет включенным, — крикнула Рут ей вслед, затем подумала про себя: «Везет же тебе, Сондра!»

Будущее Сондры было спланировано так аккуратно, цели определены так четко, что не могло возникнуть никаких препятствий, никаких обременительных отношений, не надо было считаться ни с кем, кроме себя. За прошедшие три года Сондра почти ни с кем не общалась, не путалась с мужчинами и не отклонялась от давно избранного курса. Прошлым летом преподобный Ингелс, пастор церкви в Финиксе, прихожанами которой были ее приемные родители, спросил, не подумает ли она о том, чтобы посвятить некоторое время христианской миссии в Кении. Сондра согласилась, и в июле ей предстояла общая практика в Аризоне, а затем она полетит в Африку, где ее ждет, как твердо считали подруги, жизнь, полная приключений, открытий, жизнь, в которой она обретет себя.

Рут свернула от Энсинитас-Холла на дорожку, ведущую к медицинской библиотеке, где собиралась провести несколько часов. Ей надо было подумать, как заговорить с Арни насчет ребенка, а затем заняться внеаудиторной работой. Она надеялась, что в таком случае ей удастся подняться на одно место выше.

До июня оставалось еще восемь месяцев, и Рут намеревалась окончить колледж первой.

Мики встретила его у двери с виноватым видом.

— Извини, Джонатан. Я не успела предупредить тебя. Сегодня вечером я никак не смогу пойти с тобой. Кое-что поменялось в планах.

Он стоял в дверях, свет лампы на крыльце падал на его длинные волосы.

— Что случилось?

— Сегодня я дежурю в палате неотложной помощи.

— Так вдруг? Ты не должна была дежурить, когда мы разговаривали сегодня днем. Тебя назначили или ты сама согласилась?

Мики отвела глаза, не выдержав его проницательного взгляда.

— Видишь ли, меня попросили…

— И ты не смогла отказаться. Тогда можно мне, по крайней мере, войти и посидеть, пока тебя не вызовут?

— Видишь ли, в самом деле я сейчас должна находиться в больнице. Когда привозят пациента в тяжелом состоянии…

— Это недалеко. К тому же я смогу отвезти тебя на своей машине.

Немного подумав, она отошла в сторону.

— Думаю, ничего страшного не произойдет. Но сегодня суббота, когда работы больше всего.

Он вошел и снял свитер, просторный, вязанный тугоскрученной узловатой нитью — такие носят рыбаки. Сегодня он выглядел сурово в синих джинсах и походных ботинках.

— Почему ты согласилась? Тебе заплатили?

Мики закрыла дверь и прошла на кухню.

— Да нет же, о деньгах речь не идет.

— Тогда почему ты согласилась?

Она открыла холодильник:

— Пиво, вино, «фреску»?

— Пиво, пожалуйста. Почему ты согласилась работать по вызову, если тебе этого делать не надо?

Мики вернулась, подала ему бутылку пива без стакана, сама открыла банку «фрески».

— Чтобы приобрести опыт. Я хочу стать пластическим хирургом, а для этого надо уметь мастерски накладывать швы. Во время стажировки в операционной мне разрешают самое большое подержать ретракторы. Накладывать швы разрешается практикантам и ординаторам. — Она вошла в гостиную, где в этот октябрьский вечер было тепло, и села на диван. Джонатан сел напротив нее в мягком кресле. — То же самое и в палате неотложной помощи, — продолжила она, поджав ноги под себя. — Сливки снимают ординаторы, кое-что перепадает интернам. Нам, студентам-медикам, достается самая нудная работа. Но вечерами, когда все очень заняты, а от тяжело пострадавших пациентов нет отбоя, нам разрешается зашивать раны. К тому же я подала заявление в интернатуру в очень хорошую больницу. Ожидается огромная конкуренция, и я хочу, чтобы у меня был хороший послужной список.

Он отхлебнул пива, откинулся в кресле и оглядел комнату.

— У тебя здесь хорошо.

— За эти годы мы обустроились, добавили кое-что свое. Когда мы три года назад въехали сюда, эти стены были голыми.

— Мы?

— Мои подруги и я.

И Мики рассказала ему, как они втроем встретились и подружились. Она говорила спокойно, непринужденно о себе и жизни в Кастильо. Джонатан слушал с интересом и поглядывал на нее. Он невольно задумался над тем, как бы снять трубку телефона с рычага и удержать Мики у себя.

— Извини, — сказала она немного спустя. — Я не даю тебе слова сказать?

— Я думаю, что такой красивой женщины я еще не встречал. Мики, я говорю совершенно серьезно. В физическом смысле слова. Ты великолепна. Вчера я просмотрел тебя в первых отснятых материалах — ты смотришься поразительно фотогенично. Даже Сэм был удивлен. Мики, ты рождена для кино. Думаю, ты избрала не ту профессию.

Она посмотрела на него, затем рассмеялась:

— Это ты так подлизываешься ко всем, кому назначаешь свидания?

Но он не шутил, и она знала это.

— Каждый режиссер мечтает о том, чтобы найти такую прирожденную красавицу, как ты. И дело не только в твоей внешности. — Он отложил пиво в сторону и наклонился вперед, уперся локтями в колени и сложил руки. — Ты умеешь ходить, хорошо держаться. Мики, у тебя плавные движения.

— Твоими устами да мед пить! — Она вертела банку «фрески». — Только послушайте…

Тишину нарушал лишь доносившийся издалека звук прибоя.

— Когда-то меня обзывали Мики — Мокрая Курица, — чуть слышно сказала Мики.

Джонатан встал, подошел и сел на диван рядом с ней. Мики чувствовала, как его энергия заряжает пространство между ними; ее излучали глаза, тело и слова.

— Мики, позволь мне сделать фильм о тебе.

— Не надо.

— Почему нет? У тебя замечательная жизнь, и любители кино с удовольствием посмотрят на тебя.

— Нет, Джонатан, — сказала она. — Я не собираюсь идти в кино. Мне не надо рекламы. Я хочу стать врачом, просто и ясно. Пожалуйста, не пытайся изменить мое решение, не пытайся изменить меня, Джонатан.

Он взял ее руку.

— Мики, я не стал бы изменять тебя даже за миллион долларов.

Он уже целовал ее, и Мики дивилась, как легко все получилось. Раньше, всякий раз, когда Мики целовалась, она цепенела, помня о своем лице, о близости другого лица. Она не знала, привлекает ли она или отталкивает. Мики никогда не думала, что можно целоваться столь естественно, полностью отдаваясь порыву страсти.

Джонатан был ее первым мужчиной.

Он прижал ее к себе, и поцелуи стали настойчивыми. У нее неистово бился пульс: что в этом случае советуют правила?

И тут зазвонил телефон.

Джонатан отстранился, и Мики вскочила. Состоялся короткий разговор:

— Джуди? Разрыв ткани лица? Ты серьезно? Сейчас буду на месте!

Джонатан смотрел ей вслед, когда она пошла в спальню. Оттуда Мики вышла в свитере, с сумкой и перекинутым через руку аккуратно сложенным белым жакетом.

— Извини, Джонатан, — тихо сказала она. — Мне действительно надо идти.

13

В машине работал приемник, и Мик Джаггер пел: «Уже вечер… Я сижу и смотрю, как играют дети…»

Рут глядела в окно. Справа от нее открывался захватывающий вид: в темноте сверкали рассыпанные рубины, изумруды и бриллианты — долина Сан-Фернандо зажглась в ожидании Рождества. Но Рут этого не замечала. Оконное стекло отражало лицо молодой женщины, не писаной красавицы, но хорошенькой, с симпатичной короткой стрижкой и задумчивыми глазами. Рут знала, что еще до конца этого вечера ей придется все рассказать Арни, а найти удобный момент будет непросто.

Она почувствовала, как теплые пальцы обвили ее руку и притянули к губам. Рут обернулась и улыбнулась ему:

— Ты уже освоился с моим телом, правда?

Держа руль одной рукой, он преодолевал замысловатые повороты на Малхолленд-драйв.

— Я не могу вдоволь насладиться тобой, — сказал он, покусывая ее большой палец.

— Лучше отдай мне палец. Он мне завтра понадобится.

Арни отпустил ее руку:

— Я с радостью возвращаю его вам, прекрасная дева, но при том условии, что вы сохраните в тайне, для чего вам понадобится этот пальчик.

Рут никак не могла привыкнуть к этому: Арни не преувеличивал, когда при самой первой их встрече сказал, что не любит разговоры о медицине.

— Арни, можно остановить машину?

Он посмотрел на нее и приподнял брови.

— Сейчас? Что ты собираешься делать, целоваться?

— Нам надо поговорить.

Он взглянул на часы со светящимся циферблатом на приборном щитке.

— Но Рут, вся семья ждет нас. Матушку хватит удар, если мы опоздаем.

Рут вздохнула при мысли о семье Арни. Мистер Рот, спокойный и скромный бухгалтер, как и Арни; два брата — один эпидемиолог, другой агент по недвижимости; три сестры — все замужем и нарожали в обшей сложности уже восьмерых детей; а еще кузены в Нортридже, тетя в летах и дядя, и всеми ими командовала грозная миссис Максин Рот, женщина, чье щедрое сердце не умещалось в ее огромной груди. Собственно, эта семья очень напоминала Рут ее собственную, оставшуюся в Сиэтле.

Рут неохотно уступала Арни, редко оставляла за ним решающее слово. Но сейчас она разрешила ему самому принять решение:

— Ладно, Арни. Поговорим потом.

Как обычно, на столе было больше еды, чем могла одолеть целая армия, а миссис Рот неустанно призывала всех отведать еще что-нибудь.

— Неужели вам не нравится? — вопрошала она, пока дети шныряли кругом, а взрослые разговаривали. Рут все нравилось. Здесь она чувствовала себя как дома.

Наконец миссис Рот разрешила всем встать из-за стола. Все были довольны, хорошо накормлены и счастливы. Рут взяла Арни под руку и многозначительно взглянула на него. Дом Ротов стоял на вершине холма Энсино, откуда открывался вид на мерцавшую долину Сан-Фернандо. Из комнаты для игр доносились громкие звуки, издаваемые двумя телевизорами и стереопроигрывателем, голоса детей и взрослых смешались. Рут и Арни вышли на улицу, где их встретила благословенная прохлада и тишина.

Бассейн был освещен, от него исходило желтовато-зеленое мерцание; мигающие огоньки отбрасывали маленькие конусы, освещая им дорогу.

— Арни, — сказала Рут после недолгого молчания, — давай поженимся.

— Конечно. — Он крепко сжал ей руку. — Мы собираемся это сделать в июне. Ты не забыла?

— Я имею в виду прямо сейчас.

Арни тихо рассмеялся:

— Какая ты сумасшедшая и нетерпеливая женщина!

— Я не шучу, Арни. Я не могу ждать.

Арни остановился и повернулся к ней лицом.

— Ты не можешь ждать? Что ты хочешь этим сказать?

Заготовленные слова куда-то испарились; нахлынувшие эмоции перечеркнули заранее продуманную речь, спокойную дикцию. Она выпалила все, не завершая предложений, не делая пауз между словами и отчаянно жестикулируя. Рут говорила о необходимости побыстрее, до интернатуры и ординатуры, родить ребенка, ибо потом будет уже поздно, о стремлении опередить биологические часы, о том, что ей не хочется родить первого ребенка после тридцати, о том, как важно родить сейчас, и что все это сводит ее с ума. Арни выслушал все это молча, новая причуда Рут совершенно сбила его с толку. Ведь они договорились, что заведут семью через три года. И пока Арни старался взять в толк разрозненные фразы, биологические факты и точный календарь, в котором Рут разобралась после сложных расчетов, он услышал нечто другое, чего не было в словах, но читалось в ее отчаянном взгляде, полном мольбы голосе, едва заметной растерянности, которая, видно, охватывала ее.

«Почему?» — удивлялся он.

Сказанное Рут никак не объясняло неожиданную потребность немедленно завести ребенка. И снова, как прежде, Арни пришло в голову, что он по-настоящему не знает Рут Шапиро. В ее душе остались тайные ходы и незаметные течения, которые ему неведомы. Несколько раз за эти три года он с удивлением думал, что Рут осталась для него тайной.

— Если поженимся сейчас, — протянул он, — то где мы будем жить? Моя квартира слишком далеко от тебя, и не думаю, что нам в это время удастся снять что-нибудь рядом с колледжем.

Рут уставилась на влажную траву. Настал щекотливый момент. А если он не согласится, если будет настаивать на том, чтобы подождать, что тогда? Рут знала, что надо поскорее родить ребенка, доказать, что она заплатила не слишком большую цену ради того, чтобы изучать медицину, доказать всем, что она может всего добиться, стоит только захотеть — но насколько оправдана такая спешка? Стоит ли рисковать и испортить отношения с Арни?

— Мы будем жить как и прежде, — тихо сказала она. — Это продлится всего шесть месяцев.

Арни хлопал глазами и не знал, что сказать.

— Ты уверена, что больница возьмет тебя в интернатуру беременной?

— Если мы сделаем так, что я рожу в сентябре, — быстро заговорила Рут, — тогда за время практики я буду ходить беременной самое большое два с половиной — три месяца.

— Но как мы управимся — я на новой работе, а ты на практике?

— Я уверена, что моя мать выручит нас до тех пор, пока мы не обустроимся. Можно взять студентку, чтобы она посидела с ребенком. — Рут схватила его за руку. — Я знаю, Арни, у нас получится. Для меня это так много значит!

Некоторое время он смотрел хмуро, раздираемый доводами здравого смысла и мольбой в глазах Рут, затем смягчился.

— Ну если для тебя это так важно… — сказал он, пожав плечами.

Рут бросилась в его объятия и прижалась лицом к его груди.

— Спасибо тебе, Арни! Все здорово получится! Вот увидишь! Все получится замечательно!..

14

— Счастливого Нового года, Мики!

— Глупый, Новый год отмечали три недели назад.

— Новый год все еще продолжается.

— Сейчас только восемь часов. Обычно счастливого Нового года желают в полночь.

Джонатан отстранился, делая вид, что недоволен ею.

— Не знал, что ты такая раба условностей.

Оба отмечали за бутылкой «Дом Периньон» завершение съемок фильма «Медицинский центр!». На полу между ними лежали остатки легкого ужина, который доставили от «Юргенсена» в обернутой целлофаном корзинке. Из стереомагнитофона лилась песня Джоан Баэз «Молчаливое бегство».

Мики, склонив голову, разглядывала золотистые пузырьки в своем фужере. Вечер был задуман как праздничный, оба уже много дней собирались встретиться, но, оказавшись здесь, в мире Джонатана, в его доме в Вествуде, празднуя победу, она почувствовала странный холодок.

Сильная рука взяла ее за подбородок, и голос, который всегда возбуждал ее, спросил:

— Что не так, Мики?

Она старалась не смотреть ему в глаза:

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты молчишь весь вечер. Кажется, будто твое тело здесь, а мысли витают где-то в другом месте. Где ты, Мики Лонг?

Ей надо было подумать, найти верные слова. Как объяснить, что новый год принес с собой необъяснимую печаль? Что в то мгновение, как она услышала далекий звон колоколов на башне колледжа и хирург, оторвав взгляд от пациента, обратился к операционной бригаде: «Наступил 1972 год. Счастливого Нового года», Мики почувствовала, что холодная рука сжала ее душу. Этот холод не отступил и сейчас, даже сегодня вечером, даже в объятиях Джонатана.

Все было не так. Ради этого года она жила всю свою жизнь, ради этого года было принесено столько жертв, и сейчас ее охватил страх. «Мне нужно больше времени, чтобы разобраться в своих чувствах к Джонатану, найти ему место в своей жизни, и свое место в его жизни». Три недели и один день назад ей было легко любить Джонатана, ибо в запасе у них оставался один год. Но теперь она осознавала: близится решающий миг, до него осталось всего шесть месяцев. Мики завершит один этап, за которым последует новый, и, как она ни пыталась, ей не удалось найти место Джонатану в этом раскладе.

— Завтра я уезжаю на Гавайские острова, — наконец пробормотала она.

Сквозь тяжелые шторы в комнату проникал шум непрерывного движения на бульваре Вествуд. Люди спешили в большие кинотеатры, искали уединения в ресторанах, кружили вокруг Калифорнийского университета, надеясь чудом найти место, где припарковать машину. Жизнь продолжалась даже в это напряженное для Мики мгновение.

— Речь идет о собеседовании по поводу интернатуры? — наконец спросил Джонатан.

Мики подняла голову:

— На прошлой неделе я получила телеграмму. Со мной хотят побеседовать. Меня не будет два дня.

Джонатан стал кусать губы, посмотрел на шампанское, затем отложил свой фужер в сторону.

— Значит, ты уезжаешь?

— Джонатан, ты же знаешь ответ, я не передумала. Я давно говорила тебе, что для меня значит «Виктория Великая». Это лучшая в мире больница пластической хирургии, я уже три года мечтаю туда попасть. Это ради «Виктории Великой» я так усердно трудилась, бегала на все вызовы из отделения неотложной помощи и операционной, заводила знакомства в больнице Святой Екатерины, чтобы заручиться характеристиками…

Джонатан тут же вскочил. Мики не надо было упоминать о вызовах из больницы: они стали препятствием для них, вынуждали ее в последнюю минуту отменять свидания, спешно покидать рестораны… Зуммер Мики однажды затрезвонил даже в тот момент, когда оба лежали в постели.

— Мики, «Виктория Великая» не единственная больница в мире. Ты могла бы работать в Калифорнийском университете или остаться в больнице Святой Екатерины.

— Да, могла бы, но не хочу. «Виктория Великая» — самая лучшая больница и единственное место, где интернатура засчитывается в стаж ординатуры. В любом другом месте мне после практики пришлось бы снова обращаться за ординатурой, так что этот выбор гарантирует мне оба места, если меня возьмут.

— Ты не можешь быть в этом уверена.

— Могу. Это одна из самых престижных интернатур в нашей стране. Конкуренцию мне составят сотни претендентов. Вот одна из причин, почему я делаю всю нудную работу в отделении пластической хирургии больницы Святой Екатерины. Мне нужно быть во всеоружии, и когда пойду на то собеседование, то постараюсь сделать все возможное, чтобы убедить всех в том, что я им нужна.

— А если тебя не возьмут, куда ты пойдешь?

— Меня возьмут, Джонатан.

— Мики, если ты это место не получишь…

— Тогда вполне можно остаться в больнице Святой Екатерины. Джонатан, я получу эту интернатуру.

Он коснулся ее лица:

— И начиная с июля ты проведешь год на Гавайских островах?

— Шесть лет. Ты забыл о пятилетней ординатуре.

Он отвернулся и с силой впечатал кулак в ладонь другой руки.

— Мики, я не могу жить без тебя шесть лет.

— Тогда поедем вместе.

Джонатан обернулся, и на его лице появилось удивление:

— Ты же знаешь, что я не могу это сделать. Ты знаешь, что я намереваюсь создать здесь. Ты ведь не захочешь, чтобы я бросил все это!

— Но от меня ты как раз этого и требуешь.

Джонатан дышал глубоко, стараясь побороть свое разочарование. В этом разговоре не было ничего нового. Две недели назад они беседовали о том же, когда вместе с Рут и Арни ходили в городскую ратушу. Там состоялась скорая гражданская церемония, на которой Сондра Мэллоун плакала, а Джонатан и Мики осознали горькую правду, которую никому из них не хотелось признавать.

— Я буду жить в нашей квартире у колледжа, — сказала Рут во время скромного свадебного обеда в маленьком ресторанчике недалеко от городской ратуши. — Эти шесть месяцев до выпуска станут решающими. Не могу же я каждый день приезжать сюда из Тарзаны.

Джонатан повернулся к Арни, который, как обычно, хранил спокойствие.

— Когда вы уезжаете в Сиэтл?

— Как только я завершу здесь все дела. Я продал свою половину бухгалтерской фирмы партнеру, и он уже взял нового сотрудника. В Сиэтле мне сразу придется начать с поиска работы. Рут приедет ко мне в июне.

Джонатан и Мики обменялись взглядами: оба понимали, на какие жертвы идут их друзья…

Джонатан резко встал, чувствуя, что его разочарование переходит в бессилие. Он привык добиваться своего, управляя событиями на съемочной площадке.

— Мики, давай покатаемся, — вдруг сказал он, подходя к шкафу, чтобы забрать свою ветровку. — Я чувствую, что меня одолевает клаустрофобия.

К удивлению девушки, вместо того чтобы поехать к океану, Джонатан повел свой «порше» к автомагистрали Сан-Диего, затем на север, пока не оказался на автомагистрали Вентура, и направился на запад. Оба молчали, каждый старался придумать новые слова, новые убедительные аргументы, а когда машина ехала через Вудленд-Хиллз к малонаселенному уголку долины Сан-Фернандо, Мики начало одолевать любопытство.

Вскоре Джонатан свернул с кольцевой развязки и повел машину на запад, к горам, подальше от света и транспорта, и вскоре у них под колесами оказалась не асфальтовая, а грунтовая дорога. Долина осталась позади, машину окутала темнота. Наконец свет фар выхватил из тьмы ржавый решетчатый забор и поржавевший знак с надписью: «Не въезжать». Джонатан остановил машину и выключил двигатель.

— Где мы? — спросила Мики.

Он повернулся к ней в темноте и коснулся ее волос:

— Я не хотел тебе показывать это. Я собирался открыть это место в торжественной обстановке. Пойдем.

Джонатан вел ее за руку, следуя за белым пятном света от фонаря. Под их ногами хрустел гравий. Ночь была холодной, и темнота казалась почти зловещей. Он остановился перед закрытыми на цепь воротами, на которых висел выдержавший натиск природы знак с надписью «Частная собственность», и отпустил ее руку.

— Что ты собираешься делать? — шепотом спросила она.

— Сейчас увидишь.

Он достал ключ, и через мгновение ворота открылись перед ними. Джонатан снова взял Мики за руку и повел ее дальше.

Сначала казалось, что они идут в никуда, в огромную мрачную пустоту, которую не назовешь ни землей, ни небом, но, когда фонарь Джонатана стал выхватывать куски земли то тут, то там, Мики начала кое-что различать. Массивные здания и склады, фасады магазинов с разбитыми витринами и облупившейся краской, уцелевшие участки тротуара, накренившийся дорожный знак. Это был жуткий покинутый город.

— Где мы? — вздрогнув, снова прошептала она.

Это место Мики не нравилось.

— Старая киностудия Моргана. Она закрылась в тридцатых годах. Киностудию бросили, и она разрушается.

— Киностудия?

Они углубились в темноту, шли мимо силуэтов старых зданий, натыкались на какие-то обломки, после чего впереди послышался шум разбегавшихся мелких существ.

— Старик Александр Морган был тираном и безумцем, — говорил Джонатан приглушенным голосом, словно боясь разбудить спящих призраков. — Но он делал превосходные немые фильмы. Он был гением, однако к концу жизни, когда появилось звуковое кино, фильмы Моргана изменились. Они стали какими-то неестественными и странными… Дело кончилось тем, что Моргана уволили.

Мики всматривалась в ночь, пытаясь увидеть то, что видел Джонатан, и ощущая в темноте присутствие неприкаянных духов из великого прошлого кино.

— Почему ты привел меня сюда?

Он остановился, повернулся к ней, и в слабом свете звезд Мики увидела его напряженный взгляд.

— Мики, я купил все это, — сказал он. — Я хочу вернуть этому месту жизнь.

— Но… разве здесь не одни развалины?

— Да, много развалин, но многое здесь можно спасти. И не только здания и опоры. Мики, главное — это земля. Это место идеально расположено. Когда пионеры кинематографии впервые прибыли в Калифорнию, выбрали это место из-за живописного ландшафта и солнца, которое светит круглый год. Днем ты бы увидела, что это место будто создано для съемки.

Он отвернулся и направил фонарь на призрачные фасады.

— Если бы только ты видела то, что я вижу, — прошептал он. — Мики, я не собираюсь всю жизнь делать любительские фильмы. Я хочу делать значительные вещи, чтобы зрителям было что смотреть. Помнишь нашу первую встречу? Ты говорила, что тебе кажется, будто фильмы снимаются, когда кругом много ламп, парусиновых кресел и народу. Мики, приезжай сюда через полгода, и ты увидишь как раз это.

Как и много раз прежде, Мики почувствовала, что энергия Джонатана заполняет все вокруг, разжигает, в тот же миг увидела то, что видел он. Затем все исчезло, ибо Мики вдруг поняла, для чего Джонатан Арчер привез ее сюда: он хотел вытеснить ее мечту своей.

— Мики, выходи за меня замуж, — тихо сказал он, не глядя на нее и не касаясь ее. — Оставайся здесь, будь моей женой и помоги мне построить это.

— Не могу, — прошептала она.

— Не можешь? Или не хочешь?

— Я хочу, Джонатан. Ты же знаешь. Я очень хочу провести всю оставшуюся жизнь с тобой. Если бы ты знал, как часто я думаю об этом, как четко вижу эту идиллию: мы с тобой вместе, у нас дети, мы делимся…

Он крепко взял ее за плечи. Его лицо было совсем близко.

— Мики, я вижу то же самое.

— Но разве это возможно?

— Да, если мы захотим. Ты останешься в Лос-Анджелесе, и мы оба сделаем все, чтобы сбылись наши мечты. Мики, останься со мной. Я умоляю тебя!

Мики почувствовала, как глаза ее наполнились слезами, и вдруг тишину ночи пронзил странный звук.

— Что это? — вздрогнул Джонатан.

Мики опустила руку в сумочку:

— Это мой зуммер.

Его руки соскользнули с ее плеч:

— Он случайно запищал?

— Нет.

Джонатан на мгновение умолк… и тут разразилась буря. Он выхватил аппарат с зуммером из ее рук и закричал:

— Мики, даже одну ночь спокойно провести нельзя! Ночь, которая предназначалась только для нас! Ты поэтому не пила шампанское? Тебе надо было остаться трезвой? Мы занимались любовью, а ты все уже знала? Мы отмечали завершение съемки моего фильма, а ты все уже знала? Ты знала, что в любую минуту покинешь меня ради этой больницы!..

Мики и опомнится не успела, как рука Джонатана описала дугу в воздухе и зуммер улетел в ночь, словно крохотный НЛО. Затем он грубо схватил ее:

— Неужели ты так поглощена собой, что не можешь уделить мне один вечер? — Он тряхнул ее. — Скажи мне, о чем ты думала, когда мы занимались любовью? О хирургии? О пациенте в палате «С»? — Он сердито оттолкнул ее и отвернулся.

Мики схватила его за руку:

— Джонатан, разве ты не видишь: моя мечта не менее важна, чем твоя?! И чтобы она сбылась, требуется не меньше времени и усилий! Срочный вызов — часть моей работы, так же как любая деталь, связанная со съемкой кинофильма — часть твоей работы. Я этим не могу не заниматься. Если я откажусь от этого, я откажусь от самой себя. — Ее голос стал тише. — Ты же видишь, Джонатан, я люблю тебя. Но как ты не понимаешь — из этого ничего не получится! Мы слишком похожи, мы особые, живем в двух разных мирах, и каждый из нас полон решимости осуществить свою мечту. Мы можем остаться вместе только в одном случае — если один из нас откажется от того, что делает его тем, кто он есть. Я обязана поехать на Гавайские острова, а ты должен остаться здесь и построить свою киностудию, создавать фильмы. Я тоже не хочу, чтобы ты отказался от этого, я не хочу жить с тенью мужчины. Ты хотел бы жить с той, кто составляла лишь половину меня?

Джонатан Арчер обнял ее, спрятал лицо в ее волосах, и Мики заплакала.

Стоял ослепительно яркий апрельский день: вдруг появились лилово-алые бугенвиллии, на палисандровых деревьях вспыхнули тысячи крохотных пурпурных цветков, распустились желтые и оранжевые розы, пламенели кактусы. Все это выделялось на фоне изумрудных лужаек и белых зданий колледжа Кастильо.

На самом краю отвесной скалы стояла Мики, ее высокая стройная фигура чуть покачивалась на ветру. Тысячи миль водного пространства отделяли ее от Гавайских островов. Мысленным взором Мики почти видела их. Гостиницы, широкие песчаные пляжи, зеленые лагуны и в самом центре всего этого «Виктория Великая», куда ей так отчаянно хотелось попасть.

Как же ей оставить Джонатана?

Он звонил каждый день, умолял встретиться, но Мики страшилась этого. Раны не заживают, если их слишком часто бередить. Им лучше расстаться навсегда. Джонатан не хотел этого. Мики знала, на что он надеялся: в «Виктории Великой» отвергнут ее кандидатуру, ей придется остаться, и все само собой разрешится.

В глубине ее души затаилась та же мысль.

Мики взглянула на часы. Пора идти. Настал момент истины, и сегодня обнародуют ответы на заявления об интернатуре. Церемония состоится в Эрнандес-Холле, где декан Хоскинс торжественно вручит конверт каждому из семидесяти четырех студентов выпускного курса.

Мики сидела между Сондрой и Рут, которые не волновались столь сильно, как остальные студенты. Поскольку Рут отработала три лета в родильном отделении больницы Сиэтла, куда она подала свое заявление, ее без проблем брали в интернатуру. Сондра свои заявления отправила в больницы Аризоны и Нью-Мексико. Она не сомневалась, что ей удастся провести некоторое время с родителями, прежде чем отправиться в Африку осуществлять свою мечту.

Мики сидела как на иголках. Она знала, что три ее однокурсника тоже обратились в «Викторию Великую», и это были опасные конкуренты. Сейчас она думала о других знаменитых медицинских заведениях страны — о Гарварде, Беркли, Калифорнийском университете, выпускавших специалистов, у которых тоже вполне могло возникнуть желание попасть в «Викторию Великую». Пока раздавали конверты и вокруг звучали возгласы радости и разочарования, Мики увидела, что один из ее конкурентов оборачивается и обнимает своего соседа. У Мики упало сердце. И в то же время ей пришла в голову мысль: «Зато теперь я смогу остаться с Джонатаном».

Дрожащими руками Мики открыла свой конверт, и, когда прочитала, что там написано, испытала нечто вроде шока.

Большинство выпускников остались на вечеринку — колледж угощал их вином и сыром, но Мики, Сондра и Рут решили пойти домой. Когда они вошли, звонил телефон.

Звонил Джонатан, он был взволнован:

— Мики! Ты не угадаешь! Меня выдвинули на «Оскар»! Я только что получил телеграмму. Лучший документальный фильм! В мою честь старики сегодня устраивают торжественный ужин. Мики, я хочу, чтобы ты на нем была, чтобы ты пошла вместе со мной. Позволь мне заехать за тобой. Мики, отпразднуем вместе.

— Джонатан, меня приняли в «Викторию Великую».

Он умолк.

— Мики, я хочу чтобы ты была рядом, когда мне вручат «Оскар». Я хочу, чтобы мы поженились. Я приеду за тобой…

— Не могу Джонатан.

Он долго молчал.

— Хорошо, Мики, — наконец сказал он. — Оставляю это на твое усмотрение. Сегодня в восемь часов вечера я приду к колокольной башне колледжа. Буду ждать десять минут. Решай сама. Если хочешь выйти за меня замуж, если хочешь провести оставшуюся жизнь вместе со мной, если ты меня любишь, Мики, ты придешь.

— Я не приду, Джонатан.

— Нет, придешь. Я знаю, ты не покинешь меня. Не в такой час. В восемь у колокольни.

Мики вернулась к океану, ее тянули бесконечная полоса песка и вечно накатывающиеся на берег волны, словно в шуме можно было услышать ответ на любой вопрос. Мики сидела в обществе куликов, бегавших кругом, раскапывавших песок острыми носами. На этом изгибе пляжа терялись все следы цивилизации; позади, за монтеррейскими соснами и кустами толокнянки, стоял медицинский колледж.

Мики подтянула ноги и прижала лоб к коленям. Она столь многого добилась, но предстояло добиться еще большего. Ее жизнь наполнена противоречиями: она отказалась от того, чем больше всего дорожила, ради того, к чему больше всего стремилась; отказалась от одной мечты, чтобы ухватиться за другую.

Но она знала, каково будет ее решение. Когда Крис Новак стер пятно с ее лица, он дал ей шанс в жизни. Тогда Мики и поклялась себе вернуть этот долг. Но ее долг Крису Новаку нельзя было измерить деньгами. Это был долг сердца. Его можно было оплатить, идя по стопам замечательного хирурга, продолжая начатую им работу, и дарить несчастным надежду. Здесь было нечто большее, чем мечта Мики стать врачом: долг обязывал ее стремиться к совершенству.

Мики потеряет Джонатана. Она будет горевать по этой утрате. Она будет всегда любить его. Но Мики знала, что ей следует делать.

Наверно, это был самый скверный вечер в ее жизни. Ей пришлось буквально бороться с собой. По мере того как стрелки приближались к восьми часам, ее мучения росли.

Мики представила, что Джонатан один сидит у колокольни…

Бежать к нему. И стать один раз в жизни по-настоящему любимой.

Лететь на Гавайские острова. Ухватиться за будущее, которое предназначено для нее. И она знает это.

Восемь ударов колокола прозвучали над колледжем и океаном, волны унесли этот звон на манящие острова, покрытые белым песком. Все же Мики, затаив дыхание, сидела, уставившись на входную дверь и ожидая, что Джонатан Арчер вот-вот ворвется в комнату и заключит ее в свои объятия.

Мики смотрела и смотрела, но он не пришел.

15

Это была красивая церемония. Казалось, сам июньский день решил оказать честь семидесяти четырем новоиспеченным врачам, и природа исполнила свою лучшую симфонию: кругом все цвело, небо было ясным, с океана дул нежный бриз, временами с берега взлетали крачки. Было не слишком тепло и не слишком холодно. В такие дни носят платья без рукавов и ослабляют галстуки. Программа дня не требовала большого напряжения — немного серьезных вещей уживались с академическим юмором.

Выпускники топтались на траве, облачившись в пурпурные колпаки и халаты, какие носят в колледже Кастильо, и перекинув через плечо атласные докторские палантины бледно-голубого и устрично-белого цветов. Они весело общались с друзьями и родственниками, которые стояли на квадратной площадке.

Рут оказалась в самом центре этого неугомонного улья; две объединившиеся семьи отдавали должное своей выпускнице, по очереди нежно касаясь руками ее выпуклого живота. Две матери и два отца встретились впервые и обнялись, все члены семейств Ротов и Шапиро начали робко знакомиться. Казалось, что даже отец Рут полностью наслаждался этим мгновением и поздравлял себя с тем, что произвел на свет дочь, которая стала первой выпускницей курса.

— Значит, Рути, ты нас всех обвела вокруг пальца, — сказал он, крепко обнимая ее. — Ты оказалась на самом верху. Так-так… Надеюсь, это означает, что ты собираешься остепениться. Теперь тебе нечего и думать о медицинской практике, раз ты уже завела семью. Твое место — дом. Возможно, все же это не было пустой тратой времени. Как знать, когда-нибудь этот диплом может тебе пригодиться.

Несколько выпускников остались одни, к ним никто не приехал. В их числе была и Мики. Она ходила среди толпы, улыбалась, принимала похвалы, пожимала руки штатным медикам и администраторам, фотографировалась вместе с однокурсниками, с одной стороны, завидуя, что им уделяется столько внимания, а с другой — как-то странно радуясь возможности побыть одной. «Отныне я буду одна — вот как я буду жить». Мики знала, что Сондра не успокоится до тех пор, пока не найдет мужчину своей мечты. Рут и Арни будут вместе. А ей, Мики, предначертано остаться одной. И смирившись с этим, она поверила, что сможет так жить.

Мики вспомнила последний разговор с Джонатаном, тот вечер, когда он звонил и просил ее прийти к колокольне, а она не пришла. Она вспомнила, когда видела его в последний раз — по телевидению. Ему вручали «Оскар» за лучший документальный фильм. Как красиво он смотрелся, каким энергичным казался! Теперь она ему не нужна, поэтому ее жизнь должна стать свободной от обременительных связей. Тем не менее Мики знала, что всегда будет помнить его, ибо он у нее был первым…

Мики подошла к тому месту, где собрались ее друзья с семьями. Она чувствовала напряжение, была буквально заряжена ожиданием будущего. «Куда мы держим путь? Что уготовила нам судьба?» Мики знала, что последние четыре года — лишь прелюдия, великие приключения еще впереди. Радуясь, что все здесь скоро закончится, Мики невольно загрустила: скоро три подруги расстанутся, и у каждой начнется своя жизнь.

Пока Мики знакомили со всеми, она не могла не заметить, что Арни ведет себя необычно тихо. Она знала, что это из-за диплома: Рут распорядилась записать на нем не фамилию Ротов, а свою девичью — Шапиро. Арни обиделся.

Здесь же находились загоревшие под солнцем Аризоны родители Сондры. Пожимая руку Мики, мистер Мэллоун сказал:

— Словами не могу выразить, как мы гордимся вами, девочки! Сондра говорит, что вы, Мики, едете на Гавайские острова. А наша девочка отправляется в Африку выполнить Божью волю.

Когда общее волнение пошло на спад, Мики, Сондра и Рут отправились домой, в свою квартиру, думая, что сегодня они в последний раз вместе шагают по выложенной каменной плиткой дорожке.

Часть третья

1973–1974

16

Один чемодан был набит инструментарием и медикаментами, которые для миссии собрали сотрудники больницы, а другой, поменьше, — одеждой и несколькими личными вещами, которые Сондра решила прихватить с собой. Она не спускала глаз с темнокожих носильщиков, которые тащили за собой тележки и сваливали багаж в центре отведенного для него места. Кругом царил хаос: туристы опасались, что их багаж может не долететь до Кении; мужчины, потевшие в деловых костюмах, старались завести полезные знакомства; недовольные матери пытались утихомирить капризных чад; команда игроков в гольф из Англии протискивалась сквозь толпу пассажиров, пытаясь заполучить свои украшенные монограммами сумки. Лица осунулись после долгого полета, глаз коснулся ободок усталости, все были раздражены. Сондра выделялась из этой толпы — молодая женщина в синих джинсах, ковбойских ботинках и выцветшей футболке аризонского университета.

Она посмотрела на часы. В Финиксе сейчас было ровно восемь вечера. Наверно, сейчас по коридорам больницы с грохотом катятся пустые тележки, на которых развозят ужин, а доктор Макреди терроризирует новую группу интернов. Он неожиданно попросил Сондру остаться. Доктор Макреди, ходячая гранитная плита, который, как ей казалось, всегда недолюбливал ее. Он удивил ее, сказав: «Мэллоун, вы очень хороший врач. Вы нам нужны. Не уезжайте в Африку, оставайтесь здесь и практикуйтесь в какой-нибудь специальности». Сондра была польщена, она обрадовалась, узнав, что прошла трудный класс Макреди со столь высоким результатом. Но она дала слово преподобному Ингелсу и этой миссии поехать в Африку, землю своих предков.

Миссия Ухуру находилась в местности, поросшей колючим кустарником, — между Найроби и Момбасой. Это была одна из старейших миссий в Кении и обслуживала очень большую территорию, удовлетворяя главным образом потребности племен таита и масаи. Когда Сондра сказала преподобному Ингелсу, что не верит в Бога и не сможет проповедовать, тот ответил: «Проповедников у нас множество, Сондра. У нас имеется длинный список добровольцев-евангелистов. Но нам отчаянно не хватает врачей, особенно таких, как вы, которые практикуют медицину широкого профиля. Вы понадобитесь в больнице миссии, чтобы помочь обучить коренных жителей гигиене и основам здравоохранения, выезжать на места и лечить коренных жителей, которые не могут добраться до миссии. Поверьте мне, Сондра, тем самым вы будете исполнять волю Господа».

Толпа начала редеть, когда люди потекли в таможню и иммиграционный отдел. Сондре говорили, что из миссии ее встретят, но к тому времени, когда она забрала свои сумки, никто ею не поинтересовался. Она начала тревожиться. Наконец Сондра заметила мужчину, который шел к ней. Приблизившись, тот резко спросил:

— Доктор Мэллоун?

— Да, — ответила Сондра и позволила ему забрать два своих чемодана.

— Я доктор Фаррар, — кратко представился он, резко повернулся и двинулся в сторону толпы. — Следуйте за мной, — велел он, не глядя на нее и не улыбаясь. — Когда откроют новый аэропорт, дела пойдут лучше.

Когда они наконец вышли из здания таможни, их встретило прохладное и солнечное кенийское утро. Они пошли к фургону «фольксваген», раскрашенному, к удивлению Сондры, отвратительными полосами под зебру. Дерри Фаррар не разговаривал, пока на своем неуклюжем средстве передвижения выезжал из аэропорта и с трудом пробивался по забитой машинами дороге, а Сондра, чувствуя себя неловко от этого ледяного молчания, и не могла придумать, что сказать.

Дерри Фаррар был привлекательным мужчиной. В брюках цвета хаки и рубашке с закатанными рукавами, бронзовый от загара, он казался Сондре легендарным белым охотником из давних времен. Он держался прямо и был наделен широкими плечами и спиной молодого человека, но Сондре показалось, что ему должно быть не меньше пятидесяти. Он казался человеком, существовавшим меж двух миров. Черные волосы доктор Фаррар носил по моде английского сельского джентльмена — они были разделены на косой пробор и зачесаны назад. Волосы его уже начали серебриться у висков, а речь была изысканна и вежлива. Однако загорелую грудь, которую обнажал открытый ворот рубашки, на Флит-стрит вряд ли сыщешь.

Но больше всего Сондру заинтриговало его лицо — открытое, и в то же время с печатью тайны. Черные брови, изогнутые и густые, придавали ему вид человека, который слишком часто и слишком долго сердится, а серо-голубые со стальным блеском глаза казались строгими и… бездонными. Это лицо было воплощением противоречий и казалось столь же привлекательным, сколь и отталкивающим.

Машина поехала по двухполосному шоссе, по обе стороны которого тянулись красивые луга, пастбища и каскадами росли бугенвиллии, напоминая о колледже Кастильо. Сондре показалось, что они проехали мимо большой вязанки хвороста с ногами. Затем Сондра заметила, что это женщина, согнувшаяся под непосильной ношей. Она тяжело брела вслед за высоким гордым мужчиной, руки которого были совершенно свободны.

Сондра едва сдерживала волнение. Она не могла поверить, что наконец-то оказалась здесь, после долгих лет мечтаний, тяжелой работы и раздумий.

Увидев на обочине жирафа, который общипывал края акации, она воскликнула:

— Боже мой, посмотрите!

— Это Национальный парк Найроби, — объяснил Дерри.

— Доктор Фаррар, у миссии есть животные?

— Зовите меня Дерри. Здесь мы все обращаемся друг к другу по имени. Да, животные есть. Вы принимаете таблетки от малярии?

— Да.

— Хорошо. У нас уже было несколько вспышек. Принимайте их все время, пока будете здесь.

— Я и собираюсь, — весело ответила она. — Купила запас на целый год.

Доктор Фаррар оторвал глаза от забитой машинами дороги и одарил ее взглядом, который говорил: «Ты и месяца здесь не продержишься». Сондра быстро отвернулась и снова начала смотреть в окно.

«Фольксваген» проехал по кольцевой развязке в сторону знака с надписью «Аэропорт Вильсон». Когда они подъехали к аэровокзалу, хотя и не столь многолюдному, как прежний, Сондра нахмурилась:

— Разве мы не едем в миссию? — спросила она, когда Дерри собрался выходить.

— До нее двести миль. Ехать туда нам пришлось бы целый день.

Они недолго задержались в аэропорту, затем вышли на бетонированную площадку. Сондра огляделась, надеясь увидеть большие самолеты компании «Ист-Африкен». Но не тут-то было: она поняла, что Дерри ведет ее к видавшему виды самолету с одним двигателем.

Он запрыгнул на крыло, открыл дверцу, затем протянул руку, чтобы помочь ей забраться в самолет.

— О боже, — произнесла она и тихо засмеялась. — Как вы думаете, он долетит?

— Надеюсь, вы не боитесь летать. Это самолет миссии. На нем вы облетите всю Кению. Поднимайтесь.

Когда Сондра расположилась на маленьком сиденье, доктор Фаррар сказал:

— Через минуту вернусь. — И спрыгнул на землю.

Прошло пять, затем десять и, наконец, пятнадцать минут, пока Дерри завершил тщательный осмотр самолета. Затем он через замшу наполнил бак бензином.

Подойдя к тому борту, по которому она сидела, чтобы что-то проверить внизу, Дерри посмотрел на нее, и снова на его лице мелькнуло выражение, которое свидетельствовало, что встреча с ней по непонятной ей причине его не радует.

Сондра не придала этому значения. Она не допустит, чтобы раздражение одного мужчины, каковы бы ни были у него на то причины, испортило этот особенный момент, ведь она прибыла в Африку после столь долгого ожидания.

Сондра импульсивно открыла сумку и стала рыться среди таблеток от укачивания, бумажек от конфет, документов и вытащила конверт с почтовой маркой Гонолулу. Последнее письмо Мики писала второпях. У нее начался второй год работы в «Виктории Великой», и времени на личную жизнь почти не оставалось. В конверте вместе с Микиным письмом Сондра хранила памятные подарки: фотографию Рут, сидевшую на диване с одиннадцатимесячной Рейчел на руках (у нее снова рос живот в ожидании второго ребенка); поляроидный снимок Мики на закатном пляже Вайкики — подруга удивленно смотрела через плечо на кого-то позади себя. Сондра улыбнулась лицам на фотографиях и подумала: «Рут и Мики, я здесь. Я добилась своего».

Вскоре Дерри забрался на место пилота и запер дверь. Прежде чем завести двигатель, он спросил:

— Помолиться не желаете?

— Простите, не поняла.

— Не хотите помолиться перед тем, как мы взлетим?

Сондра удивленно смотрела на него:

— Возможно, я нервничаю из-за предстоящего полета, но это не повод для того, чтобы надо мной смеяться.

На долю секунды выражение его лица изменилось, черты разгладились, черные брови поднялись, на губах мелькнуло подобие улыбки:

— Извините. Я не смеялся над вами. Члены миссии всегда читают молитву, прежде чем отправиться в путь, даже если идут пешком.

— Ой, — произнесла смущенная Сондра. — Извините, я не… — Она заволновалась и отвернулась. — Нет… спасибо.

Самолет парил над покрывалом зеленых холмов, усеянных клочками красной почвы. Сондра не могла насытиться этим видом, она подалась вперед, чтобы широко раскрытыми глазами лучше рассмотреть открывавшийся вид. Наконец зеленый покров сменила рыжевато-коричневая трава, усеянная карликовыми деревьями.

— Посмотрите вон туда, — Дерри перекричал шум самолета. — Вам везет. Обычно она скрыта облаками, не многим удалось ее увидеть.

Сондра посмотрела вперед на покрытую снежной шапкой гору, поднимающуюся над равнинами.

— Килиманджаро? — спросила Сондра, зачарованная видом.

— На суахили[14] она называется kilima, что означает «холм». У этого холма есть имя — Нджаро.

От удивления затаив дыхание, Сондра восторгалась диарамным ландшафтом Африки: красно-желтыми и коричнево-желтыми коврами, спускавшимися с бледно-лиловых гор и снова взбиравшимися на них. Усеянный деревьями с плоскими кронами и передвигающимися стадами диких животных, этот ландшафт словно приглашал перенестись в прошлое, взглянуть на мир, когда он только зарождался. Над континентом уверенно возвышалась вечно покрытая снежной шапкой гора Килиманджаро, на территории соседней Танзании.

Сондра была потрясена, она не могла вымолвить ни слова. Ее охватила эйфория, почти парализующий восторг. Такое она пережила раньше, когда Рик Парсонс раскрыл мозжечок маленького мальчика и вырезал опухоль. Сондра испытала почти мистическое чувство, она обнаружила место и цель, точно узнала, куда поедет и для чего. Сейчас это чувство снова наполнило Сондру точно так, как и раньше, и она вздрогнула.

Когда Дерри взял курс на восток, внизу открылся поразительный вид суровой красной пустыни, резкий первобытный ландшафт, напомнивший ей о районах юго-западной части Америки. Перекрикивая шум двигателя «Сесны», Дерри объяснил, что это Национальный парк Тсаво, один из крупнейших в мире заповедников животных. Он тянулся на многие мили, казалось, до самого края земли. И тут Сондре показалось, что она увидела нечто другое.

— Что это? — крикнула она, показывая прямо вниз.

Дерри достал бинокль и навел его на землю.

— Это слон, — сказал он, передавая ей бинокль. — Он еще жив.

Сондра навела бинокль, пристально посмотрела на слона и убрала бинокль.

— Слон умирает, — крикнул Дерри. — Вот почему он лежит на боку. Браконьеры добрались до него. Эти негодяи ждут, когда животные придут на водопой, и расстреливают их, словно уток. Они стреляют в них отравленными стрелами и затем идут по следу раненых, умирающих животных. Обычно на это уходит не один день. Когда бедное животное наконец умирает, появляются браконьеры, спиливают бивни и оставляют тело слона.

— Разве с этим ничего нельзя поделать?

— Как? Этот парк представляет собой восемь тысяч квадратных миль девственной природы, а охраняет его лишь горсточка людей. Их окружает мир, жадный до слоновой кости, рогов носорога, шкур леопарда. До тех пор пока за это платят хорошие деньги, у животных-бедолаг мало шансов уцелеть. Я сообщу об этом, когда мы прилетим на место, но это ничего не даст. Браконьеры сейчас там, внизу, и знают, что мы заметили животное. К тому времени, когда до него доберется рейнджер, браконьеры уже уйдут, спилив бивни еще до того, как умрет бедный слон.

Вскоре самолет пошел на посадку.

— Лучше держитесь покрепче! Мне надо пролететь над посадочной полосой!

Не успела Сондра уцепиться за что-либо, как «Сесна» внезапно устремилась вниз.

— Проклятые гиены! — крикнул Дерри. — Никак не отгонишь их от посадочной полосы!

Самолет совершил еще один круг, и к тому времени, когда он, подпрыгивая, катился по грунтовой полосе, у Сондры закружилась голова.

— Вы привыкните к этому, — сказал Дерри, помогая ей спрыгнуть с крыла.

Пока он доставал из самолета чемоданы, пачку писем и несколько мешков, Сондра осматривала новые окрестности.

Позади нее в безграничный простор равнины уходили желтая трава, скрюченные деревья и красная почва. Но перед ней был другой ландшафт: зеленые холмики тянулись к основанию высоких, окутанных туманом скал. Недалеко от посадочной полосы виднелись аккуратная рощица деревьев, живые изгороди и группы зданий — миссия. И сразу за всем этим Сондра увидела круглые хижины, холмы и долины, усеянные маленькими клочками обработанной земли.

Сондра почувствовала, как подошел Дерри, и услышала его голос:

— Странно, никто не вышел встретить вас.

Сондра повернулась и увидела, что он стоит, сердито сдвинув брови. Затем они услышали нечто похожее на крик, раздавшийся за оградой из деревьев и цветов. Дерри все бросил и сорвался с места. Ничего не понимая, Сондра устремилась за ним.

Они оставили позади столбы ворот и оказались под знаком, на котором были вырезаны слова: МИССИЯ УХУРУ. Во дворе собралась толпа: африканцы в одеяниях с яркими узорами и белые в одежде цвета хаки. Они показались Сондре не то разозленными, не то напуганными. Толпа расступилась, когда в нее вторгся мужчина — крупный африканец в рубашке и шортах цвета хаки, фетровой шляпе с широкими опущенными полями и служебным значком на груди. Сначала он совершал бесцельные зигзаги, а два человека гнались за ним. Затем он вдруг бросился влево и направился прямо к Сондре. Та застыла, мужчина столкнулся с ней и сбил ее с ног.

— Остановите его! — донесся до нее чей-то голос. Сондра видела, как Дерри подбегает к ней, за ним еще один белый человек со стетоскопом на шее. На том была клетчатая рубашка и синие джинсы.

Встав на ноги и отряхнув пыль с одежды, Сондра услышала, что крики становятся громче, и увидела, как еще двое мужчин присоединились к погоне. Преследуемый бежал, как сумасшедший, уклоняясь от тянувшихся к нему рук, и вдруг без видимой причины свалился на землю, словно его срезала пуля. Чернокожий лежал и корчился в пыли.

Дерри и мужчина в синих джинсах тут же опустились на колени возле упавшего. Сондра побежала к ним, а остальные, тараща глаза и бормоча, подались назад.

— Не знаю, что случилось, — сказал второй, в синих джинсах, с сильным шотландским акцентом, и покачал светловолосой головой. — Я собрался осмотреть этого человека, но не успел дотронуться до него, как он бросился бежать из лечебницы.

Стоя на коленях, Дерри пристально смотрел на черное лицо, искаженное гримасой боли. Глаза больного закатились, видны были одни белки, на его губах появилась пена и кровь. Сондра опустилась на колени рядом с ним и прижала два пальца к пульсирующей сонной артерии сраженного ударом мужчины.

— У него припадок, — сказала Сондра. Затем подняла голову и взглянула на мужчину напротив себя. Тот хмуро смотрел на черное лицо и явно был озадачен. — Что произошло? — спросила она.

— Не знаю. Я даже не успел разглядеть его. Не представляю, почему он пришел в лечебницу.

— Я знаю, — сказал Дерри, вставая и отряхивая руки. — Я знаю этого человека. Он чиновник в министерстве общественных работ в Вои.

Сондра посмотрела на потерявшего сознание человека. Приступ отпускал его.

— Возможно, приступ вызвали наркотики, — пробормотала она, думая вслух. — Мне неизвестна болезнь, первичные симптомы которой могли бы заставить человека так бегать.

Сондра по очереди приподняла его веки, убедившись, что зрачки нормальные, одинаковых размеров, реагируют на свет, и почувствовала, что ее недоумение растет. Любые симптомы которые она могла вспомнить, пришлось отбросить, поскольку все они включали ухудшение моторики и координации движений. Но, с другой стороны, возможно отравление алкоголем или каким-нибудь веществом, вызывающим галлюцинации…

Шотландец, стоявший на коленях напротив Сондры, смотрел на нее некоторое время, словно только что заметил, и наконец сказал:

— Давайте уложим его в постель и будем внимательно наблюдать за ним. Мы мало что сможем сделать для этого человека, пока не выясним причину. — Он оглянулся и жестом подозвал двух африканцев, вертевшихся рядом. — Kwenda, tafadxali[15].

Но те не двинулись с места.

— Нам самим придется отнести его, — сказал Дерри, беря мужчину за лодыжки. — Они не дотронутся до него.

Сондра поднялась на ноги:

— Почему?

— Им страшно.

Сондра шла рядом, пока мужчины несли в лечебницу потерявшего сознание чиновника.

— Вы, должно быть, Сондра Мэллоун, — сказал шотландец, с трудом неся тяжелое тело. — Мы с нетерпением ждали вашего приезда. Я Алек Макдональд. Добро пожаловать в Африку.

Когда мужчину положили на больничную койку, Сондра помогала Алеку Макдональду провести обычный неврологический осмотр. Оба ничего не могли понять. Обнаруженные симптомы не относились ни к одной известной им болезни. Хотя зрачки мужчины оставались нормальными и реагировали на свет, он не реагировал на весьма болезненное стимулирование. Оба врача поставили капельницу и отправили медсестру за катетером, чтобы проверить, как функционируют почки пациента. Наконец, еще раз измерив давление и убедившись, что оно ниже семидесяти, Сондра сказала:

— Он входит в шоковое состояние. Нам лучше дать ему допамин, чтобы поддержать давление. Следует также немедленно сделать анализ крови и вызвать токсиколога…

Услышав краткий возглас «Ха!», оба врача подняли головы. Только что вошедший Дерри встал у койки, скрестив руки на груди.

— Допамин! Вызвать токсиколога! Как по-вашему, где вы находитесь? В больнице Северного Лондона?

— Дерри, что ты имел в виду, когда сказал, что знаешь, почему он пришел в лечебницу? — спросил Алек Макдональд.

— Я знаю этого человека и, думаю, понял, что с ним происходит.

Сондра обвила пальцами чашечку стетоскопа, висевшего у нее на шее. Она сняла его с крючка на стене, когда вошла в лечебницу.

— Что же с ним, по-вашему, не так? — спросила она.

— На нем лежит проклятие.

— Проклятие?!

Стальные глаза сверкнули, будто давая знать, что с ней бесполезно говорить. Дерри заговорил с Алеком Макдональдом:

— Этот человек украл чужих коз. Когда он не захотел вернуть краденое, хозяин коз обратился к местному колдуну, чтобы тот наслал проклятие на голову вора. — Дерри взглянул на голову, покоившуюся на подушке из полосатого тика. — Мы ничего не сможем для него сделать.

— Наверно, поэтому он и пришел в лечебницу, — тихо сказал Алек Макдональд. — Он, скорее всего, подумал, что лекарства белого человека могут спасти его, а в последнюю минуту струсил и убежал.

— Вы хотите сказать, что это чисто психологический недуг? — спросила Сондра.

— Нет, доктор Мэллоун, — ответил Дерри, собираясь уходить. — Это проклятие племени таита, к тому же самое настоящее.

Она посмотрела ему вслед, чувствуя раздражение и разочарование, затем обратилась к Алеку Макдональду, который стоял по другую сторону койки и с нескрываемым интересом изучал Сондру.

— Нам надо что-то предпринять, — сказала она.

Алек пожал плечами:

— Дерри сказал правду. Я читал о подобных случаях. Мы этому бедолаге ничем не сможем помочь. — Он улыбнулся, это была теплая, приятная улыбка. — Думаю, вам прямо сейчас не помешает выпить чашку чая.

Сондре стало легче на душе, и она рассмеялась.

— Это самые приятные слова, которые я услышала за целый день.

— Я только узнаю, куда запропастилась медсестра, и отведу вас в нашу шикарную столовую.

Доктор Макдональд снял соломенную шляпу с крючка у двери и надел ее.

— Горец вроде меня не рожден, чтобы жить под таким солнцем! — Он распахнул перед Сондрой дверь с сеткой и, тихо рассмеявшись, добавил: — Похоже, вы хорошо приживетесь под экваториальным солнцем. Через неделю станете шоколадной, как орех.

Во дворе кипела жизнь. Все вернулись к своим занятиям, которые прервал обезумевший человек. Вокруг себя Сондра видела дружелюбные лица. Большинство людей улыбались, а некоторые глазели на нее с нескрываемым любопытством. Двое механиков, ковырявшиеся в двигателе «лендровера», громко приветствовали ее на суахили.

— Доктор Мэллоун, они говорят: «Добро пожаловать в миссию!» Вам следует выучить суахили: в Восточной Африке все понимают этот язык.

— Вы, похоже, хорошо владеете им.

— О нет! Я здесь всего месяц. Я выучил самый необходимый минимум, вот и все. Вы убедитесь, что несколько наиболее употребительных слов вам очень пригодятся. А если вы скажете «Кеня» вместо «Кения», они полюбят вас еще больше.

— В чем же разница?

— Произношение «Кения» оскорбляет их национальную гордость со времен обретения независимости. «Кения» — это британское колониальное произношение. На суахили говорят и пишут: «Кеня».

Они подошли к большому сероватому зданию из стандартных блоков, крытому рифленой жестью. Снаружи, на веранде, скрытой за вьющимися растениями, в тени цветущих палисандровых и манговых деревьев, стояли давно некрашенные стулья и столы.

— Для нас это и столовая, и комната отдыха. Боюсь, не очень роскошная.

Когда ее глаза привыкли к недостатку освещения, она увидела простую комнату: от стен отслаивалась штукатурка, потолком служила рифленая жесть, у почерневшего камина стояли разные стулья и диван, а на другом конце комнаты — длинные столы со скамейками.

— Верующие одного из приходов штата Айова подарили нам телевизор, — сказал доктор Макдональд, ведя Сондру к столу. — Но нам от него толку мало: работает лишь один канал, и то по вечерам. По нему передают в основном кенийские новости. О событиях в мире сообщают мало. Присаживайтесь, пожалуйста. Нжангу!

Сондра села на скамейку, Алек Макдональд уселся напротив нее, бросив на скамью свою изодранную шляпу.

— Доктор Мэллоун, вы не представляете, как на вас приятно смотреть!

— О вас могу сказать то же самое, — ответила она совершенно серьезно. Алек Макдональд был приятным мужчиной со светлой кожей и правильными чертами лица, но Сондру больше подкупала его теплота и дружелюбие. Он был так непохож на смуглого и властного Дерри Фаррара.

— Нам никто не сообщил, что приезжает красивая молодая женщина, — сказал он. — Мы ждали мужчину. Извините… — Он обернулся. — Нжангу! Чай, пожалуйста!

Дверь позади доктора Макдональда закрывала занавеска из африканского батика. Вскоре занавеска качнулась и появился мужчина с чайным подносом в руках. Это был крупный и очень черный человек, со свирепым, недружелюбным взглядом, возраст его Сондра не могла определить. На нем были запыленные слаксы и выцветшая рубашка в клетку, а голову венчала скуфья. Позднее Сондра узнала, что этот головной убор сделан из желудка овцы, а сам Нжангу принадлежит к племени кикуйю, самому многочисленному в Кении. Преподобный Сандерс, руководитель миссии Ухуру, много лет назад обратил его в христианство, но все знали, что Нжангу тайно поклонялся старому Нгай, богу племени кикуйю, который обитает на вершинах гор.

Чернокожий гигант бесцеремонно поставил поднос и собрался уходить.

— Нжангу, — обратился к нему Алек Макдональд. — Познакомься с нашим новым врачом.

— Iri kanva itiri nda, — пробормотал чернокожий и скрылся за занавешенной дверью.

— Что он сказал? — спросила Сондра, пока Алек Макдональд разливал чай.

— Вы не должны обижаться на Нжангу. Он иногда ведет себя грубовато. Его имя на языке кикуйю означает «грубый и вероломный», и мне кажется, он иногда любит напомнить нам об этом.

— Но что же он сказал?

Позади них раздался голос, напугавший обоих:

— Он сказал, что если еда оказалась во рту, это еще не значит, что она попадет в желудок. — Сондра обернулась и увидела приближавшегося к ним Дерри Фаррара. — Это пословица племени кикуйю, которая означает примерно «цыплят по осени считают».

Сондра чуть нахмурилась и снова повернулась к Алеку Макдональду, который пожал плечами и сказал:

— Я не говорю на языке кикуйю.

— Нжангу хотел сказать, что одно ваше присутствие здесь еще не принесет пользу кому-либо из нас, — пояснил Дерри, тоже исчезая за занавешенной дверью.

— Доктор Мэллоун, не принимайте это слишком близко к сердцу, — сказал Алек Макдональд, ставя чашку перед Сондрой. — Люди здесь так часто испытывают разочарование, что больше ни на что не надеются.

— Какие разочарования?

— Многие приезжают сюда — немало хороших людей с добрыми намерениями, но по разным причинам не выдерживают и уезжают.

— Вы хотите сказать, что они бросают работу?

— Трудности им просто не по силам. — В дверях снова появился Дерри с бутылкой пива «Таскер» в руке. — Они приезжают с уймой всяких планов, размахивают своими добрыми намерениями, словно флагами, а через месяц собирают вещи, говоря нечто вроде того, что надо вернуться, чтобы проводить тетю Софи в последний путь.

Пока он говорил, в его темно-голубых глазах светился вызов. Сондре пришла в голову странная мысль, что Дерри Фаррар сейчас держит пари сам с собой на то, как долго здесь выдержит только что прибывший врач.

Сондра на секунду смело встретила его взгляд и сказала:

— Видите ли, доктор Фаррар, у меня нет тети Софи.

Когда тот ушел, Сондра попробовала печенье. Алек ласково сказал:

— Вам не следует обижаться на Дерри. Он неплохой парень. Но он, боюсь, немного циничен и еще не научился верить Богу. В некотором смысле я его за это не виню. Дерри видит, как через это место проходит слишком много людей. Он вводит их в курс дела, дает им время для акклиматизации, после чего то ли их охватывает тоска по дому, то ли они не могут привыкнуть к новой культуре, то ли испытывают разочарование — и уезжают. Особенно женщины-миссионеры. Они приезжают сюда исполненные энтузиазма и ожидают, что местные толпами повалят в миссию за спасением души. Но все получается совсем не так.

Несколько минут оба молча пили чай, и Сондра почувствовала, как ее тело охватывает усталость. Двадцать четыре часа назад она покинула Финикс и все время провела в пути, успевая немного вздремнуть в самолетах и на аэровокзалах, а теперь наконец оказалась в странной и чужой стране, среди дружелюбных и не очень дружелюбных людей, дышала новым воздухом, слышала незнакомые звуки за стеной. Ее тело продолжало жить в ночном режиме, а день только начинался.

— Я намерена провести здесь полный год, — спокойно сказала она.

— Я в этом не сомневаюсь. И Господь даст вам силы для этого.

— Как долго вы пробудете здесь, доктор Макдональд?

— Как и вы, я обещал им целый год. И, пожалуйста, зовите меня Алеком. Я знаю, что мы станем друзьями.

— Здесь есть постоянный персонал помимо преподобного Сандерса и его жены?

— Да, небольшой постоянный штат есть. Это те, для кого миссия стала домом. Например, Дерри.

Сондра разломила еще одно печенье и положила обе половинки на блюдце.

— Дерри всегда такой жесткий? Довольно странное поведение для христианского миссионера.

— О! Дерри не миссионер. По крайней мере, не в том смысле, в каком вы имеете в виду. Он атеист и не скрывает этого. — Алек Макдональд покачал головой. — Насколько мне известно, преподобный Сандерс много лет пытается спасти душу Дерри, но пути Господни неисповедимы. Дерри приехал сюда давно, когда женился на одной медсестре. Преподобный Сандерс увидел в этом добрый знак: Господь привел сюда этого грешника, чтобы спасти его. Не спорю, у Дерри грубые манеры, но, по сути, он добрый человек. И чертовски хороший хирург.

Оба немного помолчали, прислушиваясь к звукам жизни, кипевшей по другую сторону занавешенных сеткой окон. Сондра заметила, что у Алека Макдональда красивые руки — гладкие и тонкие. Казалось, они касались всего легко и нежно. Не то что загорелые мозолистые пятерни Дерри Фаррара, которые были, вероятно, столь же грубы и неловки, как и он сам.

— Наверно, вы страшно устали, — сказал Алек. — Несколько дней вы будете привыкать к новому часовому поясу.

Сондра посмотрела на его улыбающееся лицо:

— Боюсь, я еще живу по времени Финикса.

— Значит, вы оттуда?

Хотя Сондра устала, по тону собеседника она уловила, что тот интересуется ею в не меньшей степени. Вдруг неприятные впечатления после приезда в Африку, причиной которых стал Дерри Фаррар, стали улетучиваться. Она пожалела, что в аэропорту ее встретил он, а не Алек Макдональд.

— Алек, вы бывали в Финиксе?

— Нет. К своему стыду, должен признаться, что никогда не бывал к западу от Ирландского моря!

Сильный акцент, раскатистый звук «р» приводил ее в восторг.

— Ваша родина Шотландия? — спросила она.

— Да. Вы слышали об Оркнейских островах? Макдональды поколениями жили на них. Это родина моих предков. А вы? — спросил он. — Вы не похожи на ирландку.

— Ирландку? Да нет же, в действительности я не Мэллоун. То есть… — Она взяла чашку и снова поставила ее на блюдце. Почему это сейчас смущало ее, а раньше нет? — Мэллоуны меня удочерили, когда я была еще маленькой.

— Извините, я не хотел совать нос в чужие дела.

— Все в порядке. Об этом можно говорить. — «Только у тебя есть родина предков, а у меня ничего нет». — В некотором смысле, такая ситуация имеет свои преимущества. Я хочу сказать, что могу жить, где хочу.

Алек внимательно и оценивающе смотрел на нее, замечая любую мелочь, и его голос показался каким-то странно близким, когда он сказал:

— Вы знаете, кто ваши настоящие родители?

Сондра покачала головой.

Их глаза встретились и не отпускали друг друга в течение десяти ударов сердца… Вдруг на улице засигналил «лендровер», заблеяла коза и какой-то африканец крикнул: «Twende!»[16]. Тут Алек Макдональд спохватился и сказал:

— Не слушайте меня! Вы страшно устали, а я заставляю вас вести беседу. Вам пора отправиться в свою хижину и отдохнуть. Преподобный Сандерс должен был встретить вас, но в последнюю минуту ему пришлось отправиться в Вои. Так что я как бы выступаю в роли официального лица.

Сондра поднялась вместе с ним и обнаружила, что у нее затекли ноги.

— Лучшего официального лица не могу себе представить.

— Я провожу вас к вашей хижине, — улыбнувшись, сказал Алек. — Сегодня за ужином вы сможете встретиться со всеми.

По пути Алекс объяснял:

— Миссия Ухуру расположена близ дороги Вои-Моши. И если пересечете границу, то окажетесь в Танганьике. Я имею в виду Танзанию. В нескольких милях отсюда находится новая база для любителей сафари, построенная Хилтоном. Если поедете в обратную сторону, окажетесь в Вои. Это не очень большой город, но он обеспечивает нас. Конечно, когда нам есть чем платить. Это горы племени таита, а мы чаще всего имеем дело с выходцами из него. Мы также заботимся о людях из племени масаи, с которыми вам придется иметь дело, когда начнете совершать поездки.

— Когда это будет?

— Когда Дерри решит, что вы готовы к этому. Здесь за медицинский штат отвечает он.

Они шли под огромным фиговым деревом, тень которого накрывала весь двор. Вокруг его ствола валялись остатки пищи и резные изображения из дерева.

— Что это? — спросила Сондра.

— Результаты суеверия многих африканцев. Они почитают фиговое дерево, считают его священным. Нжангу и другие, кто работает здесь, верят, что всемогущий дух обитает в этом дереве и поэтому делают ему подношения. Вон там школа…

Как и остальные здания, школу возвели из шлакобетонных блоков и покрыли рифленой жестью. Через открытые окна доносились голоса детского хора, певшие: «Старый Макдональд анна шамба, иий-ай, иий-ай, оххх…»

— Не сомневаюсь, им кажется, что они поют обо мне, — рассмеялся Алек. — В школе два учителя: некая дама из Кента преподает арифметику и географию, а миссис Сандерс, жена преподобного, — закон Божий. Она рассказывает малышам о сотворении мира и человека; дети проводят время на природе, и она им показывает все чудесные вещи, которые сотворил Бог. Подросткам она рассказывает о грехопадении человека. У этих людей другое восприятие морали. Наша задача — объяснить, что они связаны с Богом и должны принять его как Спасителя.

Они прошли мимо сада, в котором росли фруктовые деревья, стояли четыре столба с соломенной крышей (автомастерская), дальше следовал простой дом преподобного и миссис Сандерс из шлакобетонных блоков и, наконец, маленькая церквушка с вывеской над дверью: «Kwa таапа findi hii Mungo aliupenda alimwengu, hata akamtoa mwanawe pekee, Ili kila mtu amwaminiye asipotee, bali awe na uzima wa milele».

Когда Сондра озадаченно взглянула на Алека, он пояснил:

— Это означает: «Бог так возлюбил мир, что завещал своему Сыну единородному: тот, кто поверит в Него, не исчезнет, а обрящет вечную жизнь».

Воздух становился душным. Любое дуновение приносило странные ароматы, запах пыли, животных, дыма и гниющих фруктов. Сюда долетал едкий первобытный запах, одновременно опьяняющий и отталкивающий. Сондра почувствовала, что Алек легко коснулся ее локтя, и ощутила облегчение, когда он сказал:

— Вот ваш дом.

Жилища выстроились в ряд. Приземистые маленькие хижины, как и другие построения, возвели из грубо вырубленного дерева, крышей служила рифленая жесть. Алек толкнул дверь без замка, и та отворилась. Внутри было темно.

— Пейте только ту воду, которую приносят в кувшинах, — сказал он, проводя ее в хижину. — Нжангу хлорирует ее каждый день. А когда пойдете в уборную во дворе, обязательно возьмите палку и хорошо постучите. Так можно прогнать летучих мышей.

В хижине стояла металлическая кровать с больничными постельными принадлежностями, шаткий стол с кувшином, фонарь «молния». В углу между двух гвоздей была натянута веревка, на которой болталось несколько проволочных вешалок. Ее чемоданы стояли на бетонном полу посреди хижины.

Несмотря на темноту, внутри было жарко и довольно тесно. На лице Алека появилась виноватая улыбка, будто он отвечал за это жилье. Алек протянул ей руку и тихо сказал:

— Благодарю Господа за то, что он прислал вас, Сондра Мэллоун.

Сондра тоже протянула ему руку, он искренне и крепко пожал ее. Алек задержался на секунду дольше, чем было необходимо, не отпуская ее руки, затем пошел к выходу. Оглянулся на пороге, сказав:

— Желаю вам хорошо выспаться, — и вышел.

17

Несмотря на усталость, поспать ей удалось немного. Сондру разбудил шум — рев моторов, крик и визг детей, грубые голоса мужчин, зовущие кого-то. Некоторое время она лежала неподвижно, полностью одетая, и удивлялась, почему самолет летит так плавно. Вдруг вспомнив, где находится, Сондра встала и пошла к двери. Та распахнулась, и девушка шагнула во двор, залитый медным послеполуденным солнцем и гудевший как улей.

— Джамбо![17] — крикнул Алек Макдональд, повернувшись в сторону дороги. Он стоял на веранде лечебницы, в тени которой сидели около десятка местных жителей. Дерри Фаррар тоже был там, он склонился над ребенком и заглядывал тому в ухо через отоскоп.

Помахав в ответ на приветствие Алека, Сондра вернулась в хижину, закрыла дверь и некоторое время пыталась сориентироваться. Под столом стояло ведро с прозрачной водой и фарфоровый таз с отбитыми краями. Она вымыла руки и лицо прохладной водой, затем сменила дорожную одежду на легкое хлопчатобумажное платье, которое оставляло плечи и руки обнаженными, и, чувствуя себя свежее, вышла из хижины.

Алек встретил ее на полпути к лечебнице, когда засовывал стетоскоп в задний карман синих джинсов.

— Как вы себя чувствуете?

— Так, словно могла бы проспать еще сто часов! — Она посмотрела туда, где находился Дерри — тот опустился на колено и перевязывал ногу одной женщине. — Помощь не нужна?

Алек оглянулся через плечо и покачал головой:

— На сегодня хватит. Не волнуйтесь, очень скоро ваши руки будут заняты. А теперь пойдемте встретимся с семьей.

Все собрались в общей комнате отдохнуть и обсудить работу истекшего дня. Сондру представили работникам миссии: женщинам из племени кикуйю, робким молодым медсестрам, прошедшими подготовку в Момбасе, еще одному белому врачу, который, как и Сондра, работал здесь временно, и нескольким проповедникам из Соединенных Штатов и Великобритании. Так много людей участвовали в разговоре, что своими голосами они почти заглушили вечернюю передачу «Голоса Кении». В общей комнате царило невиданное с утра оживление. Все дружелюбно приветствовали Сондру, некоторые пожимали ей руку, и даже временно работавшие в миссии белые здоровались с ней, произнося: «Джамбо» и «Салам».

Она вместе с Алеком присоединилась к группе, сидевшей за одним из длинных столов, чтобы попить чай с печеньем. Сондру буквально засыпали вопросами — главным образом о том, что происходит в мире, ибо «Голос Кении» передавал очень мало международных новостей.

Из кухни вышел Нжангу, уставился на нее холодными глазами и поставил перед ней чашку сомнительной чистоты.

— Похоже, он меня недолюбливает, — тихо сказала Сондра, взяв чайник, который ей передал Алек.

— Нжангу со всеми ведет себя так. Он любит лишь Дерри, что странно, ибо они когда-то были врагами.

— Врагами?

— Нжангу участвовал в восстании мау-мау, наводившем на всех страх, а Дерри находился в рядах полицейских формирований, которые выступали против восставших.

Сондра была знакома с историей Кении и знала, что в пятидесятых вспыхнуло сеявшее террор восстание мау-мау. Это была кровавая, черная страница в истории Кении.

Вдруг в комнату вошел пожилой дородный джентльмен и захлопал в ладоши, требуя общего внимания.

— Хорошие новости! — Он помахал конвертом. — Господь прислал нам сто долларов!

Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы. Алек Макдональд пробормотал:

— Слава Богу.

К удивлению Сондры, люди начали вскакивать со своих мест. Когда все вышли, Алек объяснил:

— Почту привезли.

Дородный джентльмен приближался к Сондре, протянув руку.

— Моя дорогая, я так рад познакомиться с вами! Вы прибыли, услышав наши молитвы. Как жаль, что меня не было здесь, когда вы приехали, но возникли небольшие затруднения с нашим кредитным счетом в Вои. — Преподобный Сандерс снял с головы соломенную шляпу и вытер лысину носовым платком. Он был одет во все белое — теннисные туфли, слаксы, рубашка без воротника, застегнутая на пуговицы, — но это был выцветший, не радовавший глаз белый цвет. — Сегодня на вечерней службе мы посвятим вам особую молитву, моя дорогая. Вы со всеми знакомы?

— Доктор Макдональд взял на себя заботу обо мне.

— А, хорошо, хорошо! Ну, вы должны извинить меня. Дерри будет заботиться о вас. Kwa heri, kwa heri[18].

Когда преподобный удалился, Сондра и Алек остались одни в столовой. Немного поиграв чайной ложкой, она как бы между прочим поинтересовалась:

— Вы не участвуете в марафоне за почтой?

Он немного покраснел, словно Сондра угадала его мысли.

— Письма подождут. Мне не хотелось оставлять вас совсем одну.

— Надо думать, доставка почты здесь большое событие.

— Да, так оно и есть. Трудно предсказать, когда ее привезут. Как прочтешь свои письма, хочется узнать, что пишут другим.

— Да… — Сондра думала о письмах, которые она будет получать от Рут и Мики. Для нее эти письма станут островками родины в чужой стране. — Алек, вам пишут письма?

— У меня в Керкуолле осталось много друзей и семья.

— Там вас ждет жена?

Он как-то робко рассмеялся:

— У меня нет жены. К сожалению, обзавестись женой не хватило времени. Едва я закончил подготовку и приступил к практике, как получил вызов.

— Вызов?

— Вызов заняться в Африке угодной Богу работой.

— Интересно.

— А вы? Я не ошибусь, если предположу, что вы незамужем?

— Не ошибетесь.

— Тогда хорошо. — Он опустил руки на стол ладонями вниз, будто только что справился с важнейшим делом сегодняшнего дня. — Теперь мне пора навестить своих пациентов. Хотите взглянуть на лечебницу?

Сондра ответила утвердительно. После сегодняшнего инцидента с чиновником-козокрадом у нее в голове осталась полная каша. Девушка не успела хорошо рассмотреть лечебницу, где ей придется работать весь предстоящий год.

К своей досаде, Сондра, поднимаясь за Алеком по ступенькам лечебницы, невольно стала высматривать Дерри.

Крохотная лечебница потрясла ее. То обстоятельство, что этот Дерри Фаррар — «чертовски хороший хирург», по выражению Алека, — мог так безответственно относиться к порядку и гигиене, ужаснуло ее. Где он изучал медицину? Лекарства хранились как попало, правила хранения хирургических инструментов не соблюдались, записи велись неряшливо или вообще не велись. Вся лечебница — это переполненная шумная палата на двадцать коек — на некоторых лежало по два человека! — и операционная, которая являла собой издевательство над постулатами асептики и антисептики.

— Я знаю, что вы думаете, — сказал Алек, пока оба наблюдали, как дежурный работник вяло соскребает кровь с видавшего виды операционного стола. — Вы думаете, что такое трудно представить даже в самом кошмарном сне. Мне это понятно. Я думал точно так же, когда месяц назад приехал сюда.

— Весь этот шовный материал устарел, — пробормотала она и подумала, какое негодование вызвало бы в Финиксе использование таких ниток.

— Знаю. Но у нас нет ничего другого. Здесь мы обходимся тем, что есть.

Сондра подняла голубой пакет шовных нитей «эталон», на котором остался бурый отпечаток большого пальца руки, измазанного в крови. Эту упаковку с шовным материалом уже вскрыли во время какой-то операции! В Финиксе вскрытый, расстерилизованный пакет отправили бы в мусорную корзину.

— Вы хотите сказать, что больше ничего нет?

— Да, и мы рады даже этому.

— О боже! А эти инструменты! — Она притянула к себе стерилизатор и перебрала согнутые щипцы и стертые пинцеты. — Поверить не могу, что вот это еще надеются исправить.

Алек рассмеялся и покачал головой:

— Исправить! Благослови вас Бог, добрая девушка, эти вещи не предназначены для ремонта, мы ими работаем.

Сондра с открытым от изумления и ужаса ртом уставилась на стерилизатор:

— Но это ужасно!

— Что ужасно? — позади них раздался голос. На пороге появился Дерри, вытирая полотенцем ладони и руки до локтей.

— Боюсь, Сондра немного потрясена, — сказал Алек.

Бросив полотенце в плетеную корзину, Дерри встал перед Сондрой, буквально навис над ней, и, опуская рукава, сказал:

— А что же вы ожидали найти здесь, доктор? Больницу, подобную той, которую вы недавно оставили в Америке?

Сондра почувствовала, как в душе поднимается чувство раздражения.

— Нет, доктор Фаррар, этого я не ожидала. Но я не могу представить, как вы можете мириться с этим.

После этих слов наступило весьма неловкое молчание, буря эмоций ослепила Дерри. Алек переминался с ноги на ногу, и Сондре показалось, что оба мужчины слышат, как колотится ее сердце. Вдруг Дерри, ничего не сказав, повернулся и ушел.

— Я еще не встречал двух человек, которые так плохо ладят с самого начала, — присвистнул Алек.

— Хотелось бы знать, что я сделала такого, чтобы он считал себя вправе столь грубо относиться ко мне.

— Видите ли, в некотором смысле я его понимаю. Это его лечебница. Он заведует ею много лет и защищает ее, точно свое дитя. Дерри не любит, когда кто-то приходит и критикует его.

Сондра нахмурилась и взглянула на стол со старыми инструментами и расстерилизованным шовным материалом, на желтые пакеты с перевязочным материалом, на древний операционный стол и вспомнила слова преподобного Ингелса, сказанные в Финиксе: «Миссия Ухуру существует исключительно на пожертвования. Вы встретите там нищету и полную противоположность той медицинской среде, которая вам привычна».

Что ж, Сондре пришлось признать: она поторопилась критиковать лечебницу Дерри. Особенно если учесть, что в ее стенах провела всего несколько минут. Но это не оправдывает почти враждебное отношение Дерри к ней. Когда Сондра сказала об этом Алеку, тот объяснил:

— Эта миссия рада любой поддержке, но бездарные советы иногда могут скорее помешать, чем принести пользу.

— Он так думает обо мне? Что я бездарная?

— Мне кажется, он считает вас слишком неопытной для такого нецивилизованного места, как это. Вы еще очень молоды. Ему придется вас многому научить, прежде чем вы сможете работать самостоятельно и снять часть нагрузки с остальных. И конечно, он не сомневается, что вы все бросите еще до того, как дойдете до такого мастерства. Должен признаться, — Алекс заговорил тише, — что, впервые увидев вас, я подумал: «Как такая хрупкая девушка сможет здесь управиться?»

Сондра видела его добрые глаза и ободряющую улыбку и почувствовала, что гнев тает. Алек Макдональд был прав: нет сомнений, Дерри Фаррару нужны опытные врачи, постарше возрастом и жестче характером, привыкшие к разъездам и скверным условиям, способные нести тяжелое бремя работы в жаркой Африке. Возможно, она показалась ему одной из тех, от кого не будет никакого толку. Что ж, первое впечатление часто ошибочно: Сондра не сомневалась, что очень скоро Дерри осознает свою ошибку.

Ближе к закату в маленькой церквушке состоялась служба. Насколько заметила Сондра, ее посетили — все обитатели миссии, кроме Дерри и дежурной медсестры. Читали длинную благодарственную молитву по поводу приезда доктора Мэллоун, и никто так громко не пел заключительный гимн, как Алек Макдональд. На ужин подали жареную козу, тушеные бобы, которые местные жители называли posho, и горы свежей земляники. Алек, сидя рядом с Сондрой, рассказывал, что земляника в Кении растет круглый год, а вот яблок она здесь не увидит. Похоже, разговор во время ужина вращался вокруг одной темы — нехватки любимой еды, причем преподобный Сандерс с надеждой в голосе спросил Сондру, не привезла ли она с собой банку варенья из танжело[19], и расстроился, когда та ответила отрицательно.

Сондра не могла не заметить, что в столовой люди разделились по цвету кожи: белые сидели за одним столом, а африканцы — за другим. Она поинтересовалась у Алека, заведен ли здесь такой обычай.

— О нет, они могут сидеть, где им хочется. Люди просто предпочитают находиться среди своих.

Сондра заметила, что Дерри Фаррар сидит в самом конце их стола и ест, ни с кем не разговаривая. Ей хотелось узнать, где его жена.

— Послушайте, доктор, — обратился к Сондре преподобный Ламберт, миссионер из штата Огайо, сидевший напротив нее. — Каковы последние новости об Уотергейте[20]?..

Несколько человек остались после ужина, чтобы послушать радиостанцию вооруженных сил, написать письма или прочитать газету «Стандард», которую утром привез Дерри. Собралась группа людей и начала живо обсуждать Послания к коринфянам. Сондра и Алек Макдональд вышли погулять. Над Африкой сгущались сумерки.

— Сначала будет трудно, — сказал Алек в своей спокойной манере. — Придется привыкнуть ко всему этому. Я сам еще не вполне освоился.

— Что вы будете делать, когда закончится ваш год?

— Вернусь в Шотландию и займусь частной практикой. На наших маленьких островках населения не очень много, но вполне хватит, чтобы содержать себя и свою семью, если я женюсь. Думаю, после всего этого жизнь там покажется спокойной и даже скучноватой, но там моя родина и мои корни. — Он засунул руки в карманы джинсов. — И я буду удовлетворен тем, что здесь занимался богоугодным делом.

Сондра посмотрела на грубый крест из палисандрового дерева, венчавший грубо сработанную церковь. Религия никогда не волновала ее, несмотря на то что родители верили в Бога.

— Алек, вы проповедуете и работаете врачом?

— О нет, я не проповедник, но не забываю сказать своим пациентам, что их исцеляет Господь, а не я. Такова наша цель здесь — привести этих людей к Богу. И это бывает нелегко, хотя иногда происходит сразу. Еще на прошлой неделе в лечебницу привезли одного человека из племени масаи, сильно покалеченного львом. После того как Дерри и я сделали для него все, что было в наших силах, все собрались вокруг его постели и молились весь день и всю ночь. Господь подарил этому человеку чудесное исцеление, и в следующую ночь перед ним явился Иисус Христос, его Спаситель. Но не со всеми бывает так легко. Возьмем, к примеру, старого Нжангу, нашего повара. Он видел Бога десять лет назад, когда преподобный Сандерс навестил его в тюрьме. Видели, что он носит на шее? Помимо креста, врученного ему миссией, у него на шее болтается веревка с каким-то языческим талисманом, цель которого — прогнать сонную болезнь. Эти кикуйю — самые суеверные люди на земле.

Он остановился под палисандровым деревом и повернулся к Сондре.

— Что вы думаете обо всем этом?

— Мне хочется узнать побольше.

— В Дерри вы найдете лучшего учителя. Когда я прибыл сюда месяц назад, что я знал о тропической медицине? Мы с ним два раза выезжали на дикую природу, разбили лагерь и устроили пункт неотложной медицинской помощи посреди кустов колючки. Он умеет чудесно обращаться с местными жителями.

— Откуда он так хорошо знает эту страну?

— Дерри родился здесь, недалеко от Найроби. Мне говорили, что его отец был одним из первых поселенцев. Ему принадлежала плантация или что-то в этом роде. Жители колоний считали нужным посылать своих сыновей в Англию получать высшее образование. Вот там-то Дерри и выучился на врача. Пока он был в Англии, разразилась война, и он записался в Военно-воздушные силы Великобритании. Знаете, на войне Дерри проявил себя героем. Мне говорили, что он награжден крестом Виктории. Как говорит преподобный Сандерс, Дерри вернулся в Кению в пятьдесят третьем году, как раз когда началось восстание мау-мау. Он сразу пошел добровольцем воевать против повстанцев. У Дерри интересная жизнь…

Алек повернулся и пошел дальше. Сондра шла в ногу рядом с ним.

— Повстанцы скрывались в лесу Абердар. Они творили страшные вещи и со своим народом, и с белыми фермерами — резали, мучили. Рассказывают, что Дерри выступал против тактики мау-мау, хотя и был сторонником африканского самоуправления. Когда полиции понадобился летчик-доброволец, который мог бы с воздуха засекать лагеря повстанцев, Дерри тут же согласился.

Говорят, повстанцы сбили самолет Дерри и захватили его в плен. Они пытали его — вот почему он хромает. Но Дерри завоевал их уважение и в конце концов стал посредником между мау-мау и британскими властями. Дерри был одним из немногих, кому повстанцы разрешали свободно навещать их тайные лагеря. Вот там он и встретился с Нжангу.

— Как он пришел в эту миссию?

— Когда он встретил Джейн, свою будущую жену, она работала здесь медсестрой. Джейн ни за что не хотела уходить из миссии, поэтому Дерри стал жить здесь. Это было, думаю, двенадцать лет назад, перед провозглашением независимости Кении.

Когда Алек умолк, казалось, в глухой африканской ночи возникла какая-то пустота, полнившаяся странными, не поддающимися описанию звуками. Сондра на мгновение прислушалась к звукам, доносившимся из-за территории миссии, к крику одинокой птицы. Там, за кустами, деревьями, зеленой травой, по земле подкрадывалась тишина, оставляя после себя такое безмолвие, что на мгновение Сондре стало страшно.

— Которая из медсестер приходится ему женой? — тихо спросила она.

— Извините? А, вы про жену Дерри! Она умерла несколько лет назад, кажется, во время родов. Прямо здесь, в миссии. Думаю, он остался из-за лечебницы, которую сам построил.

Оба застыли, на их пути вдруг оказался Дерри Фаррар. Он стоял, подбоченясь, и сердито смотрел на них.

— Вы здорово принарядились для ночной прогулки, — заметил он.

— Что вы хотите сказать? — опешила Сондра.

Он указал на ее обнаженные руки:

— Москиты. Эти переносчики малярии как раз в это время выходят на охоту. И смените ваши бесполезные босоножки на нормальную обувь. Разгуливая вот так, вы подхватите клеща спирилловой горячки. — Он обратился к Алеку: — Я только что осмотрел нашего пациента-козокрада. Его состояние не изменилось. Если семья придет забрать его, мы не станем возражать.

— Но вы не можете так поступить! — воскликнула Сондра.

— Доктор, нам нужна эта койка, а наши лекарства ему не помогут. Желаю вам обоим спокойной ночи.

Когда оба наконец подошли к деревянным ступеням ее хижины, Сондра невольно обрадовалась, будто это был особняк. Казалось, она готова была погрузиться в вечный сон.

Алек стоял рядом с ней:

— Дерри прав насчет москитов. Они начинают кусать сразу после захода солнца. Мне следовало предупредить вас об этом.

Она протянула ему руку.

— Большое спасибо, Алек, что помогли мне выдержать здесь первый день.

Он задержал руку Сондры в своих ладонях, затем, отпустив ее, сказал:

— Я здесь рядом. Буду рад помочь, если вам что понадобится.

При свете лампы «молния» Сондра приготовилась отойти ко сну. Она чувствовала такую усталость, что была не в силах думать о новом месте. Завтра и предстоящие 364 дня будет предостаточно времени, чтобы обо всем подумать. Сейчас ей хотелось лишь лечь и не видеть никаких снов.

Сондра вдыхала запах фитиля лампы и стала сдвигать одеяла, но вдруг ее голова коснулась чего-то. Узел противомоскитной сетки, подвешенной над кроватью. Алекс говорил ей, что этой сеткой надо обязательно пользоваться. После нескольких неудачных попыток распутать ее, Сондра стала рыться в чемодане, ища купальный халат.

На улице было темно. Прошло немного времени после ужина, но, похоже, миссия совсем затихла. Лишь в нескольких окнах горел свет. Ночь казалась непривычно тихой. Прижав купальный халат к груди, она на цыпочках быстро подошла к соседней хижине и тихо постучала. Слабый свет из-за занавесок говорил, что Алек Макдональд еще бодрствует.

Когда дверь открылась, она смущенно захлопала глазами, затем, поняв свою ошибку, окончательно растерялась. Перед ней стоял Дерри Фаррар без рубашки.

— Я… ой… — она чувствовала, как горит лицо, и пожалела, что не может провалиться сквозь землю. — Сетка от москитов… Я не знаю, как…

Дерри какое-то время смотрел на нее, потом сказал:

— Первый раз с ней не справишься. Требуется время, пока не привыкнешь.

Когда он вышел из хижины и проходил мимо нее, Сондра разглядела внутреннюю обстановку хижины: она оказалась столь же скромной, как в ее хижине, будто Дерри вселился совсем недавно.

Но там стояло мягкое кресло, на котором было наброшено одеяло, а на сиденье страницами вниз лежала раскрытая книга.

Сондра нерешительно стояла в дверях собственной хижины и смотрела, как Дерри развязывает сетку и опускает ее. Он показывал ей, как развязать узел, но Сондра смотрела лишь на его обнаженные мышцы, спину и натянутые жилы плеч и рук.

— Вот так, — сказал он, расправляя сетку после того, как та опустилась на кровать. — Сейчас будет самое трудное. Заправьте три угла, затем забирайтесь в постель, после чего заправьте четвертый. Вы должны тщательно проверить, что все сделали правильно и не оставили ни одной щели, куда могли бы пролезть москиты. На этот раз я сам все сделаю для вас.

Дерри выпрямился и выжидающе посмотрел на нее.

— Ну давайте же, — тихо сказал он. — Я не могу стоять здесь всю ночь.

Спотыкаясь, Сондра сбросила с себя купальный халат и аккуратно сложила его в чемодане. Дерри отступил, пропуская ее к постели, затем быстро заправил сетку вокруг нее. Сондра лежала на спине и смотрела на прозрачный, похожий на цирковой купол, поднявшийся над ее головой, и старалась, чтобы Дерри не попадал в поле ее зрения. Она чувствовала, как легко покачивается матрац, пока Дерри заправлял каждый угол. Закончив, он подошел к двери и взялся за ручку. В темноте она не могла разглядеть выражение лица Дерри, но по его голосу казалось, что он почти улыбался, когда сказал:

— Вам лучше потренироваться. Я не смогу заправлять вам сетку каждый вечер. Спокойной ночи, доктор.

Сондра устроилась меж жестких простыней, от которых сильно пахло больничным мылом, и надеялась, что ее быстро одолеет сон. Но этого не произошло. Она уже начинала сомневаться, удастся ли ей нормально выспаться. Все это следствие интернатуры, когда сон прерывался каждую ночь и ни разу не удалось поспать восемь благословенных часов подряд. Если не звонил телефон, не жужжал зуммер, то не давали покоя сны, заставляя вскакивать и открывать глаза. Интернатура закончилась два месяца назад, но, несмотря на то что перед поездкой в Кению Сондра отдыхала дома у родителей, она никак не могла вернуться к нормальному сну.

Интернатура. Колледж не готовил к ней. Кстати, Кастильо отставал от жизни, поскольку в больнице Св. Екатерины за работой студентов третьего и четвертого курсов всегда следили врачи. Решение всегда принимал тот, кто стоял выше; знания черпались из книг, и медицина казалась делом, почти не требующим труда. И тут как снег на голову свалилась интернатура, и наивный новоиспеченный врач испытал все невзгоды — разочарование, полный упадок сил, страх и бурную радость. Это была кузница Вулкана. Колледж получал сырой материал и безжалостно превращал его в эффективный механизм, принимающий квалифицированные медицинские решения. Первого июля прошлого года Сондра зашла в определенную ей палату, и усталого вида человек в потерявшем свежесть белом халате поинтересовался: «Вы новый интерн? Вот, возьмите. — И сгрузил ей на руки кучу медицинских карт. — Тридцать пять пациентов. Осмотрите их побыстрее, вас ждут еще семь пациентов, поступающих сюда». Затем он ушел, а испуганная Сондра, не верившая своим ушам, смотрела ему вслед. И точно через год — это случилось два месяца назад — радостный юноша пружинистой походкой вошел в палату Сондры. И она, в свою очередь, обратилась к нему: «Вы новый интерн? Вот, возьмите. — И передала ему медицинские карты, добавив: — Тридцать семь человек надо осмотреть, еще пятеро поступают сюда. Желаю удачи».

Сондра, закрыв глаза, прислушивалась к африканской тишине, опустившейся за стенами ее хижины.

Это был странный год, его трудно описать тому, кто подобного не испытал. Двенадцать месяцев без друзей — на дружбу не было времени, никакого чтения ради собственного удовольствия, ни кино, ни телевидения. Сондра не провела ни одного дня за пределами этих бетонных стен, не могла ни спокойно пообщаться с людьми, ни излить своих чувств, ни остановиться на минуту, ни передохнуть. Твой учитель — страх, твои инструменты — паника и пот, ибо ошибки в медицине не прощаются. Либо ты все делаешь правильно с первого раза, либо присутствуешь на вскрытии трупа. Руки Сондры научились столь многим вещам! Она с трудом верила, что руки на такое способны: всевозможные пункции, биопсия печени, хирургические разрезы. В считанные секунды приходилось принимать так много решений, а рядом не было никого, кто мог бы подсказать ей, что делать: «Везите ее наверх, в хирургическое отделение. Ребенком придется пожертвовать». Столько неудач, столько удач! Стоила ли игра свеч?

Сондра почувствовала, как постепенно расслабляются ее мышцы, а это означало, что спасительный сон уже близко. Ее мысли отчалили от пристани и поплыли в ночной тишине. Издалека донесся голос Макреди: «Мэллоун, слава Богу, вы обнаружили ошибку. Эта чертова медсестра чуть не подсунула нашему гипертонику средство, повышающее давление!» Сондра улыбнулась во сне. К этому голосу присоединился другой: «Спасибо, доктор, вы спасли мою маленькую девочку!»

Сондра уже не бодрствовала, но и не спала глубоко. Она все еще улыбалась. Да, игра стоила свеч. Все усилия стоили того. Потому что теперь она там, куда решила приехать много лет назад. Она должна находиться здесь и быть готовой оказать помощь. Дипломированному врачу, каковым она была, предстояло так много принести в жертву и так много сделать. Те двенадцать месяцев, полные страданий и жертв, предназначались для этого, для завтрашнего и 363 последующих дней.

Сондра погрузилась в сон, и ей приснилась больница в Финиксе, куда только что привели миссис Минелли с загадочной сыпью. Сондра распорядилась сделать анализы крови, и вдруг туда заявился Дерри Фаррар в рубашке и брюках цвета хаки, подбоченился и, взглянув на всех злыми глазами, спросил: «Как по-вашему где вы находитесь? В больнице Северного Лондона?»

Сондра тихо рассмеялась во сне.

18

— Кровь немного темновата. Как вам кажется, доктор?

Мейсон бросил зажим и вытянул руку. Операционная сестра вложила в нее ножницы.

Мики подняла глаза, чтобы посмотреть на него поверх операционного стола.

— Доктор Мейсон? — спросила она. — Вам не кажется, что с этим надо что-то делать?

— Дайте ей больше кислорода, — рявкнул анестезиолог.

Мики обменялась взглядами с мужчиной, находившимся за ширмой анестезиолога.

— Губку, ради бога! — отрезал Мейсон. — Будьте внимательны!

Мики видела, что спереди на колпаке Мейсона, а также над влажной маской и полными тревоги глазами выступают пятна пота. Мертвенная бледность его лица и дрожавшие руки свидетельствовали о том, что у доктора Мейсона снова похмелье.

— Доктор Мейсон, — сказала Мики тихо и спокойно. — Похоже, у нее падает давление. Нам следует проверить.

— Это моя пациентка, доктор Лонг, — проворчал он. — Не вмешивайтесь. И вытрите кровь, ради бога! Где, черт подери, вас учили обращаться с губкой!

Мики подавила гнев и повернулась к анестезиологу.

— Гордон, какое у нее давление?

Голова Мейсона рванулась вверх, его глаза метали громы и молнии.

— Черт возьми, что вы себе позволяете?! Доктор, вы назначены мне в ассистенты. Я бы лучше справился, если бы мне помогал санитар!

— Доктор Мейсон, я думаю, что этот пациент…

Хирург швырнул инструменты и, угрожающе наклонившись к ней, сказал тоном, который вселял страх в его ординаторов:

— Мне не нравится ваше отношение, доктор. И мне не нравится, как вы работаете. Будь моя воля, я бы запретил вам появляться в операционной.

— Черт побери! — закричал анестезиолог. — У нее остановилось сердце!

Шесть пар глаз устремились к монитору и ошеломленно вперились в него, и тут начался страшный шум.

— О боже, — прошептал Мейсон, руками тщетно пытаясь убрать мешавшие простыни.

Мики опередила его, взяла ножницы, прорезала отверстие в бумажной простыне, крепко взяла ее руками и разорвала до шеи пациентки, обнажая грудь с подсоединенными к ней электродами. Она действовала, не думая, ее мозг механически и профессионально следовал установленной процедуре: внешний массаж, вызов дежурной каталки, шприцы с эпинефрином и двууглекислой солью, пластины дефибриллятора… Каждый ее шаг на секунду опережал распоряжения Мейсона. Комнату тут же заполнило множество людей, во всеобщей суматохе слышался голос оператора, объявлявшего, словно робот: «Голубой код, операционная. Голубой код, операционная…»

— О боже, Мики! — воскликнул Грегг, захлопывая за собой дверь. — Черт подери, что с тобой происходит?

Она устало опустила ноги с дивана:

— Грегг, пожалуйста, не кричи. Я одной ногой стою на краю могилы.

Он застыл посреди гостиной, его лицо покраснело до самых корней рыжеватых волос.

— Удивляюсь, как ты еще не умерла! Мейсон жаждет твоей крови!

— Извини, — спокойно ответила она, — этот человек некомпетентен. Я делала то, что должна была делать.

— Должна была делать! Что ты хотела доказать, когда ворвалась в мужскую раздевалку и перед десятком хирургов обвинила Мейсона в грубой халатности?

— Грегг, он обвинил меня в том, что я лезу не в свое дело. Этот человек почти открыто заявил, что в остановке сердца виновата я!

— Это не повод, чтобы врываться в мужскую раздевалку и устраивать скандал!

— Грегг, он некомпетентен!

— Ради бога, Мики, ты не Кристиан Бернард, а ординатор, работающий второй год! Почему ты никак не запомнишь это? Не могу же я все время выручать тебя!

Мики бросила на него сердитый взгляд:

— Грегг, я никогда не просила выручать меня. Я сама могу за себя постоять.

— Конечно, — сказал он, отворачиваясь. — А еще ты неплохо устраиваешь скандалы.

Он снял свою белую больничную куртку и по пути на кухню бросил ее на стереомагнитофон.

Мики слышала, как открылась и захлопнулась дверца холодильника. Она повернулась к балкону и наблюдала, как в небе разгорается сказочный гавайский закат. Какой толк жить в квартире на канале Ала-Вай, если устаешь, как собака, и нет сил наслаждаться его красотами?

Грегг вернулся прислонился своим долговязым телом к двери и с хлопком отрыл банку «Примо». Когда их глаза снова встретились, оба почувствовали, что гнев улетучивается: они не могли долго сердиться друг на друга.

— Вот что я скажу, девочка, с тобой уж точно не соскучишься.

Мики улыбнулась. Ей нравилась эта черта характера Грегга Уотермена. Он не любил сердиться.

Они с Греггом переехали сюда полгода назад. Встречались несколько месяцев, и становилось все труднее выкраивать время в их несовпадающих графиках, ведь оба работали по сто часов в неделю. Грегг уже пятый год работал ординатором-хирургом, а у Мики за плечами был лишь год ординатуры. Переезд казался идеальным решением всех проблем: не надо было встречаться где попало или пропускать свидания, звонить напрасно и гадать, на какой постели удастся поспать. Деля одну квартиру, они в течение недели обязательно встречались, а в случае удачи могли поесть вместе и даже заняться любовью, если сразу не засыпали.

— Ты хочешь, чтобы вся больница поверила, что только твое присутствие спасло жизнь пациентке? — Он прошелся по ворсистому ковру и уселся в плетеное кресло.

— Грегг, при чем здесь я и мои желания? Все сами пришли к этому выводу. У медперсонала есть глаза и уши, особенно у медсестер, которые находились с нами в операционной. Они видели, что происходит. Они поняли, что Мейсон чуть не погубил пациентку.

— Черт, Мики! Это ведь хирургия. Такое случается.

— Грегг, это было обычное удаление матки. И в ходе операции он не обращал внимания на основные показатели состояния организма.

— Послушай, дооперационные клинические исследования не могут все выявить, например аллергию, связанную с анестезией. Такое бывает. Тут нет вины Мейсона.

— Нет, он не виноват в остановке сердца, но Грегг, черт возьми, он не был готов к операции!

Мики встала. За последние шестнадцать часов она только и делала что стояла. Она стала расхаживать по комнате. Через пять часов ее снова вызовут в операционную, надо успеть вздремнуть. Но она была слишком взвинчена.

— Мики, — Грегг хмуро смотрел на банку с пивом. — Мейсон требует извинений.

Мики обернулась:

— Я не стану извиняться.

— Тебе придется.

— Грегг, я не буду извиняться за то, что поступила правильно.

— Дело не в этом. Мейсон работает в «Виктории Великой» хирургом уже двадцать лет, и ты оскорбила его. Он здесь пользуется большим влиянием, а у тебя его нет. Девочка, это политика. Приходится соблюдать правила игры, если хочешь жить.

— Грегг, его не следует допускать к преподавательской деятельности. Он — никудышный хирург. Он использует ординаторов в качестве автоматов, держащих ретракторы. Он не позволяет нам оперировать и демонстрирует нам негодные методы.

Грегг еще раз приложился к пиву и стал наблюдать за видом, открывавшимся перед его глазами. На фоне силуэтов пальм и высоких зданий такой закат можно увидеть только на рекламных плакатах турфирм. Вайкики находился прямо за каналом. Наблюдая за набегавшими волнами, Грегг пытался разобраться в своих мыслях. Жизнь казалась такой простой, пока в нее не вошла Мики Лонг! «Почему я?» — спрашивал он себя. «И почему она?» — удивлялся он, глядя на ее отражение в стекле двери.

Мики стояла в стороне, как статуя ледяной богини среди папоротника и бамбука, — самая красивая женщина в его жизни и самая несносная. Разве она не понимает, в каком щекотливом положении он оказался? Грегг-любовник и Грегг-шеф представляли собой два непримиримых полюса.

Он еще крепче сжал банку. «Проклятье! Мики права: Мейсон — ничтожество. Но…» Грегг мучился, но держал язык за зубами. Он уже стал начальником, а через несколько месяцев все закончится, и он приступит к собственной хирургической практике.

— Грегг, я не могу этого сделать.

— Мики, — начал он ровным голосом, стараясь не разозлиться снова. — Ты нарушила основное правило в ординатуре — отказалась выполнить приказ оперирующего хирурга. Ради бога, вспомни свое первое собеседование. Первый вопрос, который тебе задали, гласил: «Вы способны подчиняться приказам?» И ты уверила тех, кто проводил собеседование, что способна выполнять приказы как человек, преданный своей работе. А теперь ты говоришь, что не можешь. Или не хочешь!

Грегг сдавил пустую банку в руке и сплющил ее — раздался глухой металлический треск.

— Тебе показалось, будто этого мало, и вдобавок ты как ординатор совершила самый страшный грех — нажаловалась на Мейсона заведующему хирургическим отделением.

— В то время никого больше на месте не оказалось. И к тому же он находился в раздевалке.

— Мики! Ты прекрасно знаешь правила этикета: младший никогда напрямую не жалуется старшему! Надо соблюдать субординацию. Тебе надо было прийти ко мне. Я бы занялся всем этим. Мики, вместо этого ты сама создала опасную для себя ситуацию! Ты должна извиниться перед Мейсоном.

— Нет.

— Тогда ты рискуешь тем, что тебя могут вышвырнуть отсюда.

Мики обхватила плечи руками и снова начала расхаживать по комнате.

— Не вышвырнут, если ты поддержишь меня.

— Я не могу.

— Ты хочешь сказать, что не будешь делать этого?

— Да, не буду. Мне осталось работать всего восемь месяцев. Я не собираюсь пустить все коту под хвост.

Через открытую дверь балкона подул легкий ветерок, донося запахи моря, гардений и барбекю. Мики невольно вздрогнула. Послышались звуки музыки: оркестр в ближайшей гостинице развлекал туристов при мигающих огоньках. Мики редко когда была недовольна своей жизнью, но сегодня наступил как раз один из таких моментов.

Она знала, почему Мейсон проявляет такую настойчивость. Он искал повода сцепиться с ней еще с того утра, когда произошла их первая, весьма неприятная встреча. Мики провела в «Виктории Великой» всего месяц и находилась в раздевалке для медсестер хирургического отделения. Доктор Мейсон толкнул дверь, бросил сумку с инструментами на скамейку, сказал: «Милочка, проследите за тем, чтобы они сверкали», — и исчез. Полуодетая Мики выскочила из раздевалки, догнала его и вернула сумку с инструментами: «Доктор, вам придется поручить это медсестре». Растерявшись, он оглядел ее с головы до ног и рявкнул: «Кто же вы в таком случае? Лаборантка рентгенологического кабинета?» На что Мики ответила: «Нет, я врач». Мейсон впервые удивился, затем нахмурился, наконец его лицо с отвисшим подбородком покраснело. Он ушел, не сказав ни слова. Вскоре Мики узнала, что доктор Мейсон не выносит тех, кто ловит его на ошибке или заставляет оказаться в неприятной ситуации.

— Ведь мир не перевернется, если ты извинишься, — уговаривал Грегг.

— Нет, перевернется.

Некоторое время оба сидели молча, глядя, как небо сначала становится персиковым, потом темно-бордовым и, наконец, черным.

— Этого человека надо обязательно остановить, — пробормотала Мики.

— Да, конечно… — Грегг встал, потянулся, включил свет и снова пошел на кухню. — Ты не из тех, кто извиняется.

Мгновение она прислушивалась к звукам на кухне — Грегг открыл буфет, потом орудовал консервным ножом, вскоре поставил сковородку на плиту. Она вышла на балкон.

Стоял благоухающий октябрьский вечер. Воздух наполнился сладострастными ароматами и тропическими мелодиями. Сейчас молчали отбойные молотки и электрические пилы, не дававшие покоя весь день: к небу постепенно тянулась еще одна гостиница. В их квартире слышались тысячи островных барабанов и совсем рядом оркестр играл «За рифами». На канале Ала-Вай, шестью этажами ниже, ловцы кефали сидели на поросших травой берегах под искусственным ночным освещением и лениво наблюдали, как энергичные молодые люди с льняного цвета волосами и загорелые, как орехи, трудятся, сидя в узких лодках и аутригерах. Дальше качались и сверкали, словно японские фонари, плавучие дома. Этот мир был так далек от Мики. Ей казалось, будто она видит все это в кинофильме.

Только один раз почти за полтора года, проведенные здесь, Мики вышла за стены «Виктории Великой», перешла на противоположную ее дому улицу, вкусила беззаботный мир холодных напитков с ромом, коктейль махи-махи и полюбовалась красивыми почтовыми открытками. Это случилось во время первого свидания с Греггом. «Ты никогда не была на Вайкики? — спросил он в прошлом октябре с таким удивлением, будто она сказала, что только что свалилась с Марса. Тогда она жила на территории «Виктории Великой» в служебном помещении. — Вайкики всего в полминуте ходьбы, и ты там еще не была?»

Грегг тут же решил устроить выход на природу. Выпал один из тех редких дней, когда оба были свободны от работы. Мики сказала, что страшно боится солнца, и они пошли после заката. Неожиданно для Мики Грегг сфотографировал ее поляроидным аппаратом, и она гонялась за ним по теплому белому песку мимо террас стоявших у самого пляжа гостиниц, откуда доносились песни вроде «Жемчужных ракушек». Вдвоем поужинали в очаровательной гостинице «Халекулани», дышавшей атмосферой тех дней, когда на острове правила монархия. Мики заколола волосы ало-розовым гибискусом, и Грегг потащил ее на танцплощадку. Скорее всего, Мики именно тогда решила, что влюбилась в Грегга. Возможно, это случилось позднее, когда они плавали под лунным светом в двадцатиградусной океанской воде, которая была такой спокойной и соленой. Эту идиллию с ними разделяли другие любители полуночного плавания, как и те, кто на тримаранах отправлялся к далеким бурунам и, бренча на только что купленных гавайских гитарах, бросал кокосовые напитки в Тихий океан.

Это было редкое, драгоценное мгновение, выкроенное из общего ритма ее жизни, состоявшей из работы, учебы, забот и беготни. Она не знала, повторится ли такая роскошь.

Мики обняла себя руками и смотрела на бурлящий мир неоновых огней, стараясь отогнать неприятную мысль, которая так часто раздражала ее: «Если бы только Джонатан был здесь!..»

Мики видела Джонатана Арчера ровно полтора года назад по телевидению, когда тот принимал «Оскар», и с тех пор поклялась жить одна, не связывая себя ни с одним мужчиной. Какое-то время у нее это получалось, в первые сумасшедшие недели интернатуры, когда не оставалось времени подумать. Однако затем произошло непредвиденное, такого она совсем не ожидала.

Это случилось во время трехмесячной ротации в хирургическом отделении, когда она помогала доктору Греггу Уотермену накладывать лигатуры на варикозные вены. К ее удивлению, тот передал ей зажим и лигатуры и провел ее по всем стадиям операции, помогая там, где это было необходимо, но, как правило, позволяя ей делать все самой. После этого эпизода Мики почувствовала глубокое удовлетворение от достигнутого успеха — это была первая операция, которую она сделала почти самостоятельно.

В то же время в Мики проснулись чувства, от которых, как ей казалось, она избавилась давно. Она взглянула в смеющиеся карие глаза Грегга Уотермена и ощутила старое знакомое тепло.

Он не был Джонатаном. Ни один мужчина для нее не станет тем, кем был Джонатан. Мики все еще дорожила памятью о нем и, посмотрев фильм «Нам!», расплакалась, зная, кто стоял за камерой. Но чувства реальности Мики не теряла. К колокольне она не пошла по собственной воле. Судьбой ей предначертан именно этот путь. Когда по телевидению вне программы показывали трехчасовой фильм «Медицинский центр», Мики сознательно не стала смотреть его, ибо прошлое осталось позади и она жила в настоящем, которое заполнил Грегг Уотермен.

Мики надеялась, что со временем она полюбит его столь же глубоко, как и Джонатана.

В палату вошла медсестра и сообщила:

— Мики, звонят из отделения неотложной помощи. Привезли пациентку. Острый живот. Возможно, потребуется операция.

— Спасибо, Рита. Скажите, что я немедленно приду.

Мики сняла пациенту последний шов, наклеила пластырь, по форме напоминавший бабочку, затем поднялась с постели и стянула перчатки.

— Мистер Томас, у вас все очень хорошо заживает, — улыбнулась она больному. — Вам нет смысла здесь задерживаться, так что завтра вас выпишут.

Пациент, бывалый моряк и весельчак со светло-голубыми глазами и обветренным лицом, подмигнул Мики:

— Думаю, с таким врачом, как вы, у меня возникнут осложнения и придется задержаться!

Мики рассмеялась, вышла и направилась к ближайшему телефону.

— Похоже на аппендицит, — сообщил Эрик, интерн, дежуривший в отделении неотложной помощи.

— Уровень лейкоцитов?

— Чуть выше нормы, но у нее острая боль.

— Понятно. Я сейчас приду.

Мики второй год работала ординатором в общей хирургии, и в «Виктории Великой» ей полагалось обслуживать два этажа — дооперационное и послеоперационное отделения, а кроме того, принимать и выписывать пациентов, все время ассистировать во время операций и быть готовой в случае неожиданного вызова. Конечно, один человек не мог с этим физически справиться — везде успеть невозможно, — но она делала все, что было в ее силах. Мики любила ординатуру. Это был значительный шаг вперед по сравнению с годом интернатуры, который так утомил и лишил душевного тепла, что она, как и большинство врачей, предпочла вычеркнуть этот год из своей памяти. Теперь она работала в хирургическом отделении (как ординатор второго года, поскольку в «Виктории Великой» интернатура засчитывалась как первый год ординатуры), и коллеги впервые начали ценить ее знания.

Спускаясь в отделение неотложной помощи, Мики на ходу второпях съела яблоко. Она пропустила завтрак и, поскольку утренние операции начинались через час, не сомневалась, что ей придется ассистировать весь обед, а возможно, даже ужин. Хирургия требовала выносливости, как ни одна другая область медицины. Только вчера при удалении желудка Мики была у доктора Брока вторым ассистентом. Проще говоря, она лишь держала ретракторы, но на протяжении невыносимых пяти часов. Руки сводило судорогой, и они немели, ноги деревенели на холодном полу и болели, как и спина. Мики не осмеливалась шевельнутся. Брок накладывал сложные швы в брюшной полости и нуждался в помощи, какую могла оказать ему Мики. Отпусти она на мгновение эти большие металлические ретракторы, и могло случиться непоправимое. Как раз в тот момент, когда она почувствовала острую боль меж лопаток и надвигавшуюся головную боль, доктор Брок сказал: «Хорошо, давайте закругляться», — и Мики пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. Она знала, что некоторые ординаторы обрели способность дремать, держа ретракторы. Они умудрялись устроиться в клине между столом и ширмой анестезиолога и на несколько минут закрывали глаза. Каким-то чудом они продолжали при этом крепко держать ретракторы — видимо, точно так же птицы держатся за насест, когда спят.

— Как вы выдерживаете все это? — однажды спросил ее Тоби, интерн из четвертого южного крыла. — Я ни за что не смог бы стать хирургом.

Врачей делили на две группы: медиков и хирургов. Представители одной группы не видели смысла в том, чтобы влиться в другую. Медики считали хирургов невезучими, а хирурги полагали, что вся работа медиков сводится к обещаниям, пилюлям, молитвам и вскрытию трупа.

Мики любила хирургию. Она не могла представить себя в другой области.

— Привет, Шарла, — поздоровалась она, входя в отделение неотложной помощи. — Где моя больная с острым животом?

Шарла кивнула головой влево:

— Она в третьей палате, Мики. Ей очень больно.

Мики сначала казалось странным, что медсестры зовут ее по имени. Они, не раздумывая, обращались ко всем врачам-женщинам по имени, но им и в голову не приходило так же обращаться к мужчинам. Мики не знала, проявляют ли медсестры таким образом неосознанное презрение или зависть к женщинам, занимавшим более высокое положение, чем они сами, но ей казалось, что это всего лишь сестринское дружелюбие, а может, способ выделить некую обособленность женского начала в мире, где правят мужчины.

Эрик, интерн, стоял у палаты номер три и курил.

— Погасите сигарету, — велела Мики и шагнула мимо него в палату. Мики не любила Эрика Джоунса. Он работал интерном всего четыре месяца, но уже становился самодовольным и нахальным. Эрик заявил, что будет работать минута в минуту с девяти до пяти, а по средам устроит себе выходной.

В больнице Св. Екатерины на клиническое исследование больного у Мики уходило около двух часов. Объяснялось это тем, что студентов-медиков учили делать анализы предельно точно. Они всегда методично начинали с «главной жалобы», затем изучали историю возникновения конкретной жалобы. Затем подходила очередь истории болезни пациента и истории его жизни — анализа. После этого изучались болезни родителей, единоутробных братьев и сестер, предков. Далее следовал системный анализ: оценка состояния всех органов и систем — сердца, легких, нервной системы и т. д. И, наконец, следовал физический осмотр. Мики, как и остальные интерны, за год научилась спрессовать все это в считанные минуты.

Поскольку Эрик уже занес основные показатели в историю болезни и провел физический анализ, Мики осталось лишь прочитать медицинскую карту и провести осмотр.

В отделение неотложной помощи миссис Мортимер два часа назад привез ее муж. Сейчас он, бледный и потерянный, мерил шагами коридор у смотрового кабинета. Больная лежала на боку на каталке, подтянув ноги к груди. Мики представилась и задала несколько вопросов, одновременно проверяя основные показатели состояния организма больной.

— Когда это у вас началось?

— Около двух недель назад, — с трудом ответила женщина. — Боль то начинается, то проходит. Я подумала, что это газы. Но вчера вечером боль стала нестерпимой и я чуть не потеряла сознание.

Мики послушала пульс: он был слабым и частым. Она заметила, что женщина прижимает руку к правой подвздошной области.

— Вас тошнило?

— Да… — Она начала тяжело дышать. — Несколько недель назад.

Мики взглянула на медицинскую карту. Классические симптомы аппендицита… Или внематочной беременности? Мики продолжала читать карту. Эрик описывал осмотр таза: признаков беременности не отмечалось. К тому же миссис Мортимер сорок восемь лет.

— Когда у вас в последний раз были месячные? — спросила Мики, осторожно пальпируя пациентку.

— Я уже говорила другому врачу, — отвечала женщина, тяжело дыша. — Я не помню. Я знаю, что у меня была менопауза. Менструация наступала нерегулярно. У меня случались неожиданные выделения. Затем месячные совсем прекратились… Ай, так больно!

— Мы этим займемся прямо сейчас.

По крайней мере, Эрик проявил осторожность и не дал миссис Мортимер морфий. На прошлой неделе он дал наркотик другому пациенту, поэтому, когда Мики осматривала его, симптомы были смазаны и поставить диагноз при первом осмотре оказалось невозможным.

— Миссис Мортимер, всякий раз, когда к нам поступает женщина с болью в этой области, приходится допускать возможность внематочной беременности.

Женщина расплакалась:

— Это невозможно. Мы с мужем уже давно… Понимаете, у нас этого давно не было.

Попросив медсестру остаться с миссис Мортимер, Мики пошла к телефону и позвонила Джею Соренсену. Тот уже четвертый год работал ординатором в хирургическом отделении. Он сделает операцию, поскольку Мики это еще не по силам.

— Джей, — сказала она, когда тот подошел к телефону. — Думаю, нам предстоит операция на брюшной полости. Ты свободен?

Мики описала состояние миссис Мортимер и ответила на вопросы Джея:

— Женщина не помнит, когда у нее прекратились менструации. Говорит, что за последние несколько недель у нее появлялись выделения, но это может быть связано с менопаузой. С мужем долгое время не имеет сексуальных связей. Немного повышены температура и уровень лейкоцитов. Но боль острая, пациентка почти в шоковом состоянии.

— Поднимайте женщину наверх. Я найду ей палату.

Понадобилось время, чтобы установить группу крови и резус-фактор и подготовиться к срочной операции. Поскольку анестезиолог пока не мог заняться пациенткой, Мики решила побыть рядом с ней до тех пор, пока все не будет готово. В операционной, как обычно, царили оживление и суматоха, а миссис Мортимер, лежа на каталке, испуганно озиралась.

— Доктор Браун скоро сделает вам обезболивание, — Мики положила ладонь на руку миссис Мортимер. Как и в больнице Св. Екатерины, в «Виктории Великой» следили за тем, чтобы все надевали маски в операционной, но хирурги всегда делали исключения: имея дело с детьми и напуганными пациентами, они не закрывали лиц.

Миссис Мортимер выпростала из-под одеяла горячую руку и вцепилась Мики в запястье.

— Доктор, — выдавила она. — Доктор, это ведь аппендицит, правда?

— Мы так думаем. Не волнуйтесь, миссис Мортимер. С вами будет один из лучших хирургов…

— Нет-нет! — Она крепче сжала руку Мики. В огромных глазах плескался ужас. — Я имею в виду то, что вы говорили о другом. О внематочной беременности… Я хочу сказать, что слишком стара для этого, разве не так?

В мозгу Мики прозвучал слабый сигнал тревоги. Она ласково спросила:

— Почему вас так волнует внематочная беременность, миссис Мортимер?

Из глаз больной потекли слезы:

— Мне так страшно, доктор! Мне очень страшно…

Мики быстро оглянулась, увидела в шкафу для швов раскладную табуретку, вытащила ее и уселась на ней поближе к миссис Мортимер — так было легче смотреть ей в глаза.

— Чего вы боитесь? — спокойно спросила она.

— Я думаю, что это должен быть аппендицит, ведь так?

— Вообще-то, миссис Мортимер, хотя у взрослых бывает аппендицит, мы не часто встречаем его у женщин вашего возраста, — Мики тщательно подбирала слова.

— Но такое может случиться?

— У вас есть повод думать, что это что-то другое?

Миссис Мортимер облизала губы сухим языком. Она нервными пальцами перебирала край одеяла.

— Пожалуйста, доктор, только не говорите никому. Мне так стыдно…

— В чем дело, миссис Мортимер?

— Это мой муж. Видите ли, мы женаты уже тридцать лет и очень любим друг друга. Я всегда была ему верна. Мы всегда были преданы друг другу. — Она отвернулась и уставилась в потолок. — Несколько недель назад я поехала в Кону погостить у сестры. Я встретила этого мужчину… — Миссис Мортимер посмотрела на Мики глазами затравленного зверька. — Он для меня ничего не значил. Я даже его имени не помню! Я встретила его на вечеринке и… Доктор, мой муж диабетик. Он не мог, ну у него несколько последних лет не получалось. Нам сказали, что ему уже ничем нельзя помочь. Я очень люблю его! Не знаю, почему я так поступила…

Женщина не выдержала и дала волю слезам.

Мики погладила ее по плечу и сказала:

— Не тревожьтесь, миссис Мортимер. Я не думаю, что вы забеременели. Когда доктор Джоунс производил осмотр таза, он ничего не обнаружил.

Миссис Мортимер взглянула на нее полными слез и недоумения глазами:

— Какой осмотр таза?

Мики напряглась, но сказала ровным голосом:

— Осмотр в отделении неотложной помощи проводил врач, который был до меня. Разве вы не помните, что он делал вам осмотр таза?

— Доктор, как он мог это сделать? Я даже выпрямиться не могу!

В поле зрения Мики показалась зеленая фигура. Это был Джей Соренсен, он приближался, на ходу завязывая маску.

— Привет, — сказал он, улыбнувшись. — Я доктор Соренсен. Пока вы здесь, я буду заботиться о вас.

— Джей, — тихо сказала Мики, поднимаясь на ноги. — Можно переговорить с тобой? Вон там.

Мики кивнула в сторону раковин.

— Конечно, — ответил он и отошел.

Когда Мики хотела последовать за ним, миссис Мортимер снова схватила ее за руку.

— Пожалуйста! — прошептала она. — Пожалуйста, доктор! Если у меня обнаружится внематочная беременность, если я дошла до такого, тогда пусть это станет наказанием для меня, а не для моего мужа. Это убьет его, если он узнает, что я сделала. Доктор, обещайте, что вы не скажете ему!

Мики взглянула на пальцы, обхватившие ее руку.

— Миссис Мортимер, мне придется сказать ему правду…

— Прошу вас! Это погубит его. Пожалуйста, не говорите ему!

19

Предание гласит: однажды много лет назад Бог по имени Лоно решил обрабатывать землю и поэтому обратился в человека. Работая, он случайно ударил себя киркой по ноге и нанес себе ужасную рану. Появился Кейн, творец, величайший из гавайских богов, и научил Лоно, как исцелить свою рану, наложив на нее припарку из листьев пополо. Затем Кейн передал Лоно, который стал Лоно-Пуха, Лоно Возвышенным, все свои знания о лечебных травах и искусстве исцеления, таким образом делая Лоно-Пуха богом-покровителем всех врачей, которые обращались к нему.

На том месте, где Кейн сотворил чудо, возвели храм, куда хромые и слабые могли прийти и изгнать злых духов болезни из своих тел — простой храм, построенный из веток коа и священного дерева охиа. Однако с течением времени, пока боги один за другим отступали перед напором нового мира и нового века, и по мере того как боги стирались из памяти, на месте, священном для Лоно-Пуха, построили новый храм для поклонения другому богу исцеления — белому богу. Все началось в 1883 году, когда британцы соорудили небольшую миссионерскую лечебницу и хвастливо назвали ее «Виктория Великая».

К тому времени, когда Мики Лонг прибыла в «Викторию Великую», этот храм медицины возвышался над плодородной землей Оаху на десять этажей. Его возводили из бетона и стекла, а о прошлом напоминали миссионерские солнечные часы у края гигантского плачущего баньяна. Вот как раз на этом месте и сидела Мики, на мраморной скамье в стороне от бетонированной дорожки, которая разрезала пополам безупречно ухоженные больничные лужайки. День стоял чудесный, если б не жара: остров переживал изнуряющий осенний период, когда пассаты затихают и ветры начинают дуть с экватора, принося высокую влажность и нестерпимую жару.

Мики, наслаждаясь нежданным тридцатиминутным перерывом между операциями, сидела на солнышке и ела из чашки йогурт, а заодно читала письмо Сондры, которое уже три дня носила с собой.

Привет, Мики! Как у тебя дела? Надеюсь, хорошо. Боюсь, что мне все еще трудно привыкнуть к этому месту. За последние полтора месяца мне пришлось забыть очень многое из того, чему меня учили в Финиксе. Интерном мне казалось, что нас безжалостно загоняли, и я не могла дождаться, когда все закончится. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как легко нам было! В этой миссии нет ни рентгена, ни электрокардиографа, ни портативной диагностической аппаратуры. Нет лаборантов, которые могли бы брать анализы крови. Нам приходится заниматься всем этим при помощи очень примитивной аппаратуры. К слову, наша лаборатория здесь, мягко говоря, в зачаточном состоянии: один микроскоп и одна центрифуга. Мы сами делаем работу лаборантов, гистологов, цитологов и патологов. Нам даже приходится самим устанавливать группу крови и резус-фактор.

Здесь все безнадежно устарело. Мы используем давно вышедшие из употребления препараты, которых я в своей практике прежде ни разу не видела. А в операционной находится бак с циклопропаном, запрещенный в той больнице, где я стажировалась! Похоже, я не могу отучиться от привычки полагаться на вещи, к которым меня приучили. Например, респираторы. Я распорядилась надеть на пациента респиратор, а доктор Фаррар поинтересовался, не собираюсь ли я поехать за ним в Найроби вместе с больным!

У нас с Дерри все время происходят стычки. Он пока не разрешает мне никуда выезжать, и за полтора месяца, что нахожусь здесь, я еще не притронулась к скальпелю. А теперь у меня возникли проблемы еще и с медсестрами: те не знают, что и думать обо мне, женщине-враче. Они большей частью либо игнорируют мои распоряжения, либо бегут к Дерри и Алеку за подтверждением. Все медсестры обучены в Момбасе по старой британской системе, которая требует классового разделения между врачами и обслуживающим персоналом. К примеру, если врач входит в палату, медсестра должна встать и предложить ему свой стул. Они с подозрением относятся к моим попыткам подружиться с ними.

Таким же образом ведут себя местные пациенты: они не доверяют мне. Им вдолбили в голову, что белый мужчина — целитель, а белая женщина годна лишь для приготовления чая.

Я пока еще не составила определенного мнения о Дерри. Внешне он очень спокойный человек, себе на уме и особенно не старается чему-нибудь научить меня. По этой части мне приходится доверять Алеку Макдональду…

Мики достала из конверта фотографию. На ней была снята необычная сцена: в тени фигового дерева замерли пять человек, а перед ними с важным видом — странная птица. На обороте Сондра написала:

Слева направо: преподобный Сандерс, его супруга, я, Алек Макдональд и Ребекка (медсестра из племени самбуру). Птицу зовут Лулу, это аист с хохолком, который кричит: «Ерунда!» Снимок сделал Нжангу. Дерри удалился, когда мы пригласили его сфотографироваться вместе с нами.

Мики вернулась к письму:

Мы молимся, чтобы скорее начались дожди. Говорят, что этот год выдался необычно засушливым, и нам ужасно не хватает воды. Поэтому дикие животные — слоны, носороги, буйволы — подходят очень близко к территории миссии. Ночью слышно, как кругом рыщут львы.

Боюсь, у тебя сложится впечатление, что я жалуюсь. У меня не было такого намерения. В целом я вполне довольна и, как всегда, полна решимости помочь этим людям. На это уйдет больше времени, чем я ожидала.

Что слышно от Рут? В последнем письме она говорила, что в следующий раз родит двойняшек! Я диву даюсь, как у Рут это получается! Помнится, я интерном иногда еле держалась на ногах. Как она управляется и с домом, и с мужем, и с малышом?

Мики положила письмо на колени и увидела группу медсестер восточной внешности, которые обедали на лужайке недалеко от нее.

«И с домом, и с мужем, и с малышом»…

Мики не придала бы этой теме особого внимания, если бы другие все время не поднимали ее. Ей страшно надоедали пациенты: «Доктор, вы замужем? Нет? Такая красивая девушка, как вы? Знаете, быть врачом хорошо, но муж и дети тоже нужны». Даже некоторые сестры высказывали подобные мысли: «Знаешь, Мики, я собиралась поступить в медицинский колледж, но мне хотелось завести семью. А как представишь: четыре года учебы в колледже, год интернатуры, потом ординатура, — в целом не меньше шести лет. Для мужчины это в порядке вещей: жена дома готовит ему еду и рожает детей. Но женщина никак не может позволить себе такого. Так что я решила два года отучиться в школе медсестер, и теперь у нас есть собственный дом и трое детей, о которых мы мечтали».

Рут справлялась с таким положением. Но какой ценой? Ее письма были всегда скупы, по делу, написаны урывками. Она редко упоминала Арни. В письмах говорилось лишь о том, что Рейчел сделала то, Рейчел сделала это… Так ли благополучно у них в семье? Мики вспомнила выражение лица Арни, когда он увидел, что на дипломе Рут красуется фамилия Шапиро, а не Рот…

Мики сложила письмо Сондры и положила его в карман. Мы идем теми путями, которые выбираем.

— Привет. А я ищу тебя.

Мики подняла голову и рукой прикрыла глаза от солнца.

— Привет, Грегг. Я на зуммере.

— Я так и знал, что найду тебя здесь. — Он сел на скамейку рядом с ней. — Мне предстоит биопсия груди, а в четыре часа, возможно, ампутация молочной железы. Мне хотелось узнать, не захочешь ли ты мне помочь.

— Ты смеешься?! С большим удовольствием! Знаешь, кое-кто собирается обвинить тебя в том, что ты заводишь себе любимчиков. Ты уже в третий раз за неделю выбираешь меня. Паркер все еще злится насчет желчного пузыря.

— Пусть злится. Я делаю это из эгоистических соображений. Я хочу, чтобы мой будущий партнер стал лучшим хирургом в городе, наравне со мной! — Грегг нагнулся, сорвал стебелек травы и начал вертеть им. — Несколько минут назад я разговаривал с Джеем Соренсеном. Он рассказал мне об утренней пациентке с острой болью в животе.

— А, тот случай… — Мики снова охватил гнев.

Прямо после операции она зашла в отделение неотложной помощи и строго предупредила Эрика Джоунса.

— Может, Накамура после этого выгонит его. Это не первый случай, когда Эрика ловят на обмане. Мики, тебе сперва надо было сделать анализы на беременность. Ты же знаешь, что так поступают, когда есть подозрения на внематочную.

— Знаю. Я поверила пациентке на слово, что у той не было сексуальных связей. А главное, поверила Эрику, когда он сказал, что сделал осмотр таза. Мне в голову не пришло, что он все сочинил, чтобы выгадать лишние минуты на кофе и перекур. Я думала лишь о том, как бы побыстрее поднять ее в хирургическое отделение. Больше такого не случится.

Грегг кивнул. Он любил эту черту в Мики: она хорошо воспринимала критику, никогда не дулась и не обижалась, как это бывало с другими ординаторами.

— Всегда имей в виду две вещи: не считай, что пациент говорит правду, и не верь, что такие практиканты, как Эрик Джоунс, все сделают как следует.

— Знаешь, Грегг, миссис Мортимер просила, чтобы я не говорила мужу про беременность. Она хотела, чтобы я соврала ему, что у нее аппендицит.

— Тогда тебе повезло — у нее действительно был аппендицит. Если бы случилось второе, как бы ты поступила?

— Не знаю… — Она посмотрела на него. — А ты как поступил бы?

Грегг взглянул на нее и отвернулся:

— Я хочу кое о чем поговорить с тобой.

Мики уловила серьезную нотку в его голосе.

— О чем?

Грегг сорвал еще один стебелек травы и завязал его в узел.

— О Мейсоне. Он хочет, чтобы ты извинилась в письменной форме.

Мики сохраняла невозмутимое спокойствие.

— И что ты ему ответил?

— Что извинение сегодня днем будет лежать на столе Накамуры…

— Этого не будет.

— …с твоей подписью, подтверждающей, что ты вышла за рамки дозволенного.

Мики крепко сжала кулачки:

— Грегг, я этого не сделаю. Я встречусь с ним в кабинете Накамуры, если он того хочет. Я предстану перед любой конфликтной комиссией, какую он предпочтет. Я даже готова все выяснить с глазу на глаз, но просить прощения не буду!

— Послушай, Мики, тебе придется сделать это. Подумай о своей карьере здесь, в «Виктории Великой». Если тебя выставят за дверь, подумай о неприятностях, которые ждут нас обоих.

— Грегг, я не стану поступаться своими принципами. Я была права, а он — неправ.

Грегг бросил смятые стебельки травы на землю и стал барабанить пальцами по своей коленке. Он знал, какой Мики может быть упрямой, — сам не раз бился головой об эту непреодолимую стену. Спустя минуту, взвесив все, он приподнял голову, улыбнулся той улыбкой, которая всегда заглаживала трещины в их отношениях, и весело сказал:

— Я знаю, Мики, ты сделаешь это. Ты же не подведешь меня, ты не подведешь нас. А теперь поднимайся в хирургию, увидимся в четыре.

— Хорошо, Коко, — подмигнул он операционной сестре-полинезийке. — Надеюсь, вы сегодня приготовили нам острый скальпель.

Маска молодой женщины сместилась и натянулась, показывая, что та широко улыбается. Всем сестрам нравилось работать с доктором Греггом Уотерменом: он всегда был в приподнятом настроении, терпеливым и справедливым. Они любили работать и с доктором Лонг: в отличие от других ординаторов, она все делала умело, не нервничала и никогда не пыталась скрыть свое незнание, крича на медсестер.

— Коко, скальпель, пожалуйста, — спокойно сказала Мики, протянув правую руку и натягивая кожу груди левой.

Мики сделала разрез на один дюйм и работала спокойно, но ловко. Она нашла опухоль и удалила ее, нанося минимум повреждений окружающей ткани. Пока Мики работала, Грегг обтирал губкой и прижигал кровь, всего один раз переместив наложенный ею зажим. Он предоставил ей возможность вызвать патолога и самой выбрать метод зашивания кожи. Грегг знал, что Мики нужно больше практики, чтобы совершенствоваться в зашивании косметических разрезов. На этот раз пациенткой была женщина лет за пятьдесят и разрез сделали рядом с соском, так что он будет незаметен. Если бы оперировал Грегг, он зашил бы прерывистым швом. Но Мики не спешила и работала так старательно, будто имела дело с лицом кинозвезды. Она использовала погружной шов, чтобы разрез превратился со временем в почти незаметную царапину.

Они могли работать так, поскольку ждали заключения патолога, который делал срез замороженной опухоли.

— Арт говорит, что мы в эти выходные можем воспользоваться его лодкой, если хотим, — сказал Грегг, работая губкой. — Он сказал, что оставит дома ключ от нее.

Арт был ортопедом, работал в ординатуре на год дольше Грегга, а сейчас жил в кооперативе Кона и загребал бешеные деньги, залечивая травмы водных лыжников, ныряльщиков и вулканологов.

Мики не ответила. Когда пациент находится под наркозом и вдет операция, большинство хирургов становятся болтливыми и обсуждают все — акции и облигации, результаты соревнований по гольфу и даже свои успехи в постели, но Мики предпочитала тишину.

Она всегда работала изящно и, где могла, вместо зажимов «келли» использовала зажимы «москит». Ее тонкие пальцы осторожно касались нежной ткани. Наблюдая за ней, Грегг всякий раз чувствовал, как сам надувается от гордости. Мики прибыла в «Викторию Великую» почти полтора года назад совсем зеленой, и он видел, как она за столь короткое время, как губка, впитывала все новое, желая узнать еще больше. В отличие от других, она никогда не расслаблялась и с удовольствием бралась за любую срочную работу. Мики становилась классным хирургом. Когда оба начнут работать самостоятельно, из них получится отличная команда.

В операционную, шаркая бумажной обувью, вошел доктор Ямамото. В этот момент Мики накладывала на рану стерильную повязку. Как все врачи, временно оказавшиеся в операционной, Ямамото носил над повседневной одеждой костюм «белочка» из бумаги — сплошной комбинезон, в который он залезал, когда его вызывали из отделения патологии сделать гистологический срез замороженной ткани. В руках он держал квадратный кусок марли, на котором лежало несколько кусков грудной опухоли.

— Так вот, Грегг, — максимально приблизившись к операционному столу, он показал образцы ткани обоим хирургам. — Ребята, мы имеем дело с долевым увеличением клеток.

— Хм… Рак в минимальных размерах.

— Сколько ей лет?

— Пятьдесят шесть. Что будешь делать, Мики?

Она задумалась. Позади нее доктор Ямамото передал замороженную ткань дежурной сестре, которая опустила ее в банку с формалином.

— Я бы на всякий случай сделала простую и зеркальную биопсию на другой стороне груди, — ответила Мики.

Грегг согласно кивнул:

— Хорошо, тогда приступаем!

Переключение на вторую грудь произошло быстро, так как Коко и вторая сестра были готовы к возможности ампутации молочной железы. Пока увозили один комплект инструментов и открывали другой, Мики и Грегг переоделись в чистые халаты, натянули чистые перчатки и накрыли пациентку чистой простыней. Когда все собрались за операционным столом со свежими полотенцами и блестевшими инструментами, пожелтевшая от бетадина грудь пациентки медленно вздымалась: больная дышала. Грегг взглянул на Мики и спросил:

— Доктор, сама будешь заниматься этим?

— Да, если мне разрешат.

— Коко, дайте доктору Лонг скальпель, пожалуйста.

Иветта, дежурная сестра, тихо простонала и вытащила кроссворд из кармана своего зеленого халата. Когда ординатор делал операцию, даже если это была доктор Лонг, на нее всегда уходило в два или три раза больше времени, чем обычно. С такой неприятностью приходится мириться, когда работаешь в клинике. За ширмой анестезиолога доктор Скадудо вставил кассету в свой проигрыватель.

Мики взяла скальпель за лезвие и сначала провела тупой ручкой на груди воображаемую линию, по которой собиралась делать надрез. Она некоторое время пристально смотрела на место воображаемого шрама, проверяя, верно ли определила его, затем перевернула скальпель и собралась резать.

— Что будешь делать? — спросил Грегг.

Она подняла голову:

— Поперечный надрез. На уровне четвертого ребра.

— Почему?

— Потому что это скрытый надрез. Шрам будет незаметен.

— И когда ты этому научилась?

— На прошлой неделе, когда ассистировала доктору Келлеру. Он показал мне, как это делается. Мы удаляем ровно столько грудной ткани, сколько…

— Я помню тот случай. Пациентке было тридцать пять лет, и она предупредила Келлера, что позднее пройдет процедуру восстановления. Мики, этой пациентке уже за пятьдесят. К чему тратить время на косметические тонкости?

— Но после обычного надреза останется шрам, и, если она решит позднее провести восстановление, сделать это будет труднее.

— В ее возрасте? Силиконовая грудь? Я не могу этому поверить! Мики, займись мечевидным отростком. Будет тебе, здесь ты изучаешь общую хирургию. Искусство Микеланджело пригодится в пластической ординатуре.

Она посмотрела на него, пожала плечами и сделала стандартный разрез для обычной ампутации молочной железы.

«Этот день наступит, — уверяла себя Мики. — Этот день наступит…»

— Я схожу поговорю с ее мужем, — сказал Грегг, стаскивая мокрый халат и перчатки. — Через полчаса встретимся в кафетерии.

Мики писала распоряжения в медицинской карте пациентки и рассеянно кивала, но спустя секунду подняла голову и поинтересовалась:

— Почему в кафетерии? Грегг, мне еще предстоит обход пациентов.

Теперь она увидела в его глазах то, чего не замечала за три часа операции.

— Мики, нам надо поговорить, — сказал он.

— Тут говорить не о чем. — Она взглянула на часы, висевшие на отделанной зеленым кафелем стене. — Уже восьмой час. Накамура уже знает, что письма не будет.

Грегг окинул взглядом оба конца коридора операционного отделения, где никого не было, кроме двух уборщиц со швабрами и ведрами, взял Мики за руку и увел ее подальше от двери, через которую оба только что прошли, чтобы оказаться подальше от сестер, готовившихся увезти пациентку. Он отвел ее к алькову, где хранились шовный материал и зажимы, и спокойно сказал:

— Мики, Накамура уже получил это письмо.

Не веря своим ушам, она взглянула на него:

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что все кончено. Можешь расслабиться и забыть об этом.

— Я не пони… — Мики почувствовала, как по телу пробегает волна шока. — Это ты его написал? — прошептала она, холодея.

— Мики, мне пришлось. Я знал, что ты ни за что этого не сделаешь.

— О Грегг! — Она отошла от него, сделала три шага и быстро обернулась. — Ты поступил со мной ужасно!

— Мики, ты еще скажешь мне спасибо за это. Обещаю! Когда у нас будет своя практика, ты оглянешься назад и поймешь, что я спас тебя…

— Ты не имел права!

Грегг посмотрел на уборщиц, которые украдкой следили за ними.

— Черт побери, Мики, я беспокоился. Не только за тебя, но и за нас. Жаль, что ты не понимаешь этого. Если бы Накамура уволил тебя, где, по-твоему, ты нашла бы другую ординатуру? Перестань думать только о себе и своих чертовых личных принципах! — Он поднял руку. — Нет, не смотри на меня свысока, видя во мне злодея. И не пытайся убедить меня и весь мир, что ты одна ведешь себя порядочно!

Его громкий голос отдался эхом, и несколько любопытных лиц выглянули из послеоперационной палаты. Мики старалась подавить дрожь, но чем больше она напрягалась, тем больше тряслась. Чтобы успокоиться, ей потребовалось приложить немало усилий. Наконец она заговорила.

— Грегг, я знаю, почему тебе так хотелось, чтобы я извинилась перед Мейсоном, — сказала она ровным голосом. — Это не имело ничего общего со спасением моей репутации, верно? Ты беспокоился за собственную репутацию.

— Собственную! — Грегг выдавил нервный смех и переминулся. — О чем, черт подери, ты говоришь?

— Ты боишься, как бы Накамура не подумал: «Что это за шеф хирургического отделения, если он не может заставить ординатора второго года повиноваться своим приказам?» Не мое лицо, Грегг, не моя карьера волновали тебя… Тебя волновала собственная карьера.

Мики заставила себя повернуться и ушла твердой походкой. Ошеломленный Грегг смотрел ей вслед.

Мики в глубокой задумчивости смотрела в окно ординаторской. Она наблюдала, как темнело небо, становясь ярко-пурпурным; вдыхала запахи цветов и жареного мяса, которые разносил знойный воздух; слушала, как из открытых окон на улице льются звуки музыки и звенит смех. Вид был красивым, фантастичным, и она ненавидела его.

Мики прислонилась к оконной раме, скрестив руки на груди. Лицо ее было белым, как мрамор, зеленые глаза горели негодованием. Она сжала бескровные губы. Грегг не имел права так поступить! Он предал ее, и теперь они никак не могли не то что жить вместе — даже оставаться друзьями. Отныне их профессиональные отношения будут ущербны, ибо всегда останется повод для недоверия и подозрений.

Вдруг Мики почувствовала, что ужасно устала. Ноги гудели от пульсирующей боли, в животе урчало. Взглянув на часы, она сообразила, что провела на ногах почти двадцать четыре часа, если не считать полчаса на скамейке в середине дня, когда она ела йогурт и читала письмо Сондры.

Вчера вечером, когда Мики ужинала дома вместе с Греггом, ее вызвали в педиатрическое отделение поставить укороченный катетер пациенту с лейкемией. Затем последовал вызов в палату неотложной помощи, чтобы перевести пациента с болезнью желчного пузыря в хирургическое отделение. После ей пришлось снова возвращаться в педиатрическое отделение, потому что катетер просачивался. У нее ушло немало времени, чтобы снова привести катетер в порядок. А потом две сестры держали бившегося в истерике ребенка, а Мики долго возилась с крохотными венами, чтобы поставить капельницу. К рассвету пациентка в крыле «Восток-3» после операции разбередила рану на животе, и больную пришлось срочно доставлять в операционную, чтобы закрыть рану. После этого Мики удалось принять душ, выпить чашку черного кофе, и только она начала обход больных, как ее вызвали в отделение неотложной помощи осмотреть миссис Мортимер. Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как она за ужином сцепилась с Греггом из-за Мейсона. Двадцать четыре сумасшедших, нелепых часа, после которых казалось, что короткого отдыха у солнечных часов и вовсе не было.

Мики подошла к дивану, опустилась на него и закрыла лицо ладонями. Она была в ординаторской крыла «Восток-3», ибо дежурила и должна была находиться поближе к телефону. Там, в послеоперационном отделении, тридцать два пациента ждали, когда она придет осмотреть их: надо было проверить тридцать две повязки, кому-то снять швы, назначить или отменить лекарства, сделать записи в медицинских картах. Тридцать два пациента испытывали боль и тревогу, каждый из них хотел задать ей не менее сотни вопросов. Все ждали, когда в их палату придет весело улыбающаяся Мики.

У нее вырвалось рыдание. Она не могла пойти к ним, не могла смотреть им в лица!

Она тихо плакала, закрыв лицо ладонями, и слышала топот ног в коридоре за закрытой дверью: шуршали проезжавшие мимо каталки, скрипели резиновые ботинки, приближались и удалялись голоса. Только однажды до этого Мики позволила себе такое, только раз она поддалась слабости, подавленному настроению и хорошо выплакалась. Но даже тогда она надеялась, что никто не войдет и не застанет ее врасплох. На этот раз ей было все равно. Хотелось выплакаться, долго и громко, а затем уснуть на целую неделю. Ей хотелось бежать прочь, подальше от этих заточивших ее в неволе стен, подальше от тридцати двух пациентов, которые лежали, ожидая, когда она придет, подштопает и подбодрит их, а им даже в голову не приходило, что врача тоже иногда надо подштопать и подбодрить.

Вдруг Мики обиделась на них — на их болезни и зависимость от нее. Она обиделась на эту больницу: она ненавидела ее. Ненавидела Грегга, Джея Соренсена и Шарлу из отделения неотложной помощи. Как они терпят это? Как они могут приходить сюда день за днем, жить при искусственном освещении, дышать искусственным воздухом и работать на конвейере с неисправными телами, словно рабочие на заводе, производящем роботов? Где удовлетворение от всего этого? Где чувство достоинства?

А впереди еще пять лет такой жизни!

Тихий плач Мики перешел в безудержные рыдания. Теперь она рыдала громко, наверно, так громко, что ее услышали через закрытую дверь, но ей было все равно. «Пусть слышат! Пусть видят, что я не машина!» Именно это сделали из нее полтора года в «Виктории Великой» — превратили ее в холодную, производительную, бездушную машину. Год интернатуры выбил из нее бесполезную чувствительность, научил смотреть на смерть как на еще одну клиническую фазу болезни, научил не чувствовать привязанности к пациенту, а считать его очередным случаем. Ее природные инстинкты притупились.

«Когда я отработаю здесь, мне уже будет тридцать один год».

На столе зазвонил телефон. Мики посмотрела на него: «Господи, оставьте же меня в покое!» Затем достала из кармана носовой платок, вытерла лицо и взяла трубку.

— Это вы, доктор Лонг? — спросил взволнованный голос. — Это Карен из педиатрического. У нас больной, нуждающийся в неотложной помощи.

— Что произошло?

— Кровоизлияние после удаления миндалин.

— Кто интерн?

— Тоби Эйбрамс. Он просил позвонить вам. Вы нам срочно нужны.

Мики повесила трубку и машинально пошла к двери. Она шла, потому что была так запрограммирована, шла, как ее учили. Но внутри ощущала холод и оцепенение.

В педиатрическом отделении был сущий ад. В коридоре усмиряли истеричную женщину, а в палате две сестры и практикант придавили ребенка к койке. Койка, одежда и пол были крови. Подбежав к маленькой девочке, лежавшей на боку, Мики спросила:

— Что случилось?

Тоби, интерн, повернул бледное лицо к Мики. Его белый халат промок до нитки, одной рукой он вцепился в запястье ребенка, другой удерживал на месте капельницу.

— Это пациентка Берни Блэкбриджа. Он сегодня удалил ей миндалины. Девочка чувствовала себя хорошо, но час назад у нее неожиданно началась рвота, живот наполнился кровью и она оказалась в шоковом состоянии. Я взял кровь, чтобы установить группу и резус, пытался поставить капельницу. Но она все вертится, а вены у нее такие тонкие…

Мики проверила зрачки ребенка и при свете фонарика заглянула в горло.

— Только втроем нам удалось удержать ее, — сказал Тоби унылым голосом. — Я ввел иголку, но ее снова вырвало кровью. Мы начали переливание, но…

— Проклятие! — сказала Мики и вскочила с койки. — Тоби, ей нужно наложить лишь пару швов! Ты позвонил доктору Блэкбриджу?

— Его жена ответила, что доктора еще нет дома, но она пришлет его в больницу, как только тот вернется.

Мики повернулась к сестрам:

— А Греггу Уотермену не пытались позвонить?

— Он наверху, в родильном отделении, делает кесарево сечение.

— Ладно. Пошли от меня сообщение Джею Соренсену. Давайте прямо сейчас отвезем ребенка в хирургическое отделение!

К тому времени, когда она приняла душ и сменила свою перепачканную кровью одежду, уже наступила полночь. Однако, как ни странно, Мики не чувствовала усталости. Позвонив в «Восток-3» и сообщив, что скоро начнет обход, она отправилась в педиатрическое отделение проведать мать девочки, которой ранее дала седативное, и застала ту мирно спавшей в комнате, где расположились интерны в ожидании вызова.

В ординаторской были свежий кофе, апельсиновый сок, пончики, фрукты и холодная вырезка в холодильнике. Все это только что подняли сюда из кухни для ночной смены. Наливая кофе с густыми сливками, Мики опустилась на виниловый стул и машинально вытерла яблоко о лацкан чистого белого халата.

Как странно. Она устала, но не так, как раньше, когда хотела умереть. Это была совсем другая усталость, почти бодрящая. Мики уже давно не чувствовала себя так хорошо.

Открылась дверь, и показалось угрюмое лицо.

— Привет, — сказал Тоби. — Я не помешаю?

— Нет. Входи. В холодильнике лежит салями.

Но Тоби покачал головой и сел на край дивана, у него было испуганное и несчастное лицо.

— Мики, спасибо, что спасла этого ребенка. Ты и мою жизнь спасла.

— Тоби, это работа.

Он снова покачал головой. Тоби Эйбрамс был настоящим лохматым медведем с руками, похожими на лапы, и темпераментом сенбернара. Все его любили.

— Мики, я чуть не убил этого ребенка. Я сделал ужасную ошибку. Никогда не прошу себя.

Увидев его мрачный взгляд и опущенные плечи, Мики отложила кофе и яблоко, подалась вперед и уперлась локтями в колени.

— Тоби, — спокойно сказала она, — ты только четыре месяца назад окончил медицинский колледж. Никто не может требовать, чтобы ты знал все.

— Да, но ей надо было наложить лишь пару швов! А я этого не знал. Я потерял час времени, а она едва не истекла кровью. Мне следовало немедленно вызвать тебя.

— Ну что ж, вот так мы усваиваем это ремесло. Теперь ты это знаешь и никогда не забудешь.

Он смотрел на нее невидящими глазами:

— А что будет в следующий раз? Что если я еще раз ошибусь? Мики, мне страшно. Этот ребенок до смерти напугал меня.

Мики был знаком ужас в его взгляде. Она часто видела его, в своих и чужих глазах. Мики вспомнила другого стажера, Джордана Пламмера, который прибыл в «Викторию Великую» в одно время с ней: молодой, целеустремленный и добросовестный, преданный идеалам и работе. Примерно год назад Джордан Пламмер проходил ротацию через медицинскую службу и положил в больницу пожилого джентльмена с острым респираторным заболеванием. Полагая, что пациенту отказало сердце, Джордан сделал ему укол морфия, и пациент вскоре умер. Вскрытие показало, сердце работало нормально. У пациента обнаружили обструктивный бронхит, и морфий подавил остатки дыхательного рефлекса. Джордан отделался строгим выговором от руководства, поскольку был новичком и принял решение, как ему казалось, после верно поставленного диагноза. Но он так и не пережил этого и спустя полтора месяца покончил с собой.