/ / Language: Русский / Genre:det_history, det_political

Заговор в начале эры

Чингиз Абдуллаев

Заговор под предводительством претора Катилины, пытавшегося захватить власть во времена республиканского Рима, чуть не привел римское общество к гражданской войне. Надеясь на помощь двух консулов, имеющих большое влияние в народе, — Юлия Цезаря и Марка Красса, Катилина рвался к управлению государством сначала путем «демократических» выборов, а затем и с помощью силы. И только мудрость Цицерона, выступившего в Сенате с разоблачительной речью, позволила избежать большой крови. Самые известные персонажи древнеримской истории становятся героями захватывающего боевика, в котором автор проводит аналогии с современным обществом.

Чингиз Абдуллаев

Заговор в начале эры

От автора

Человеческая память концентрирует основные общечеловеческие понятия, среди которых и боль прошлого. Иногда необходимо оглянуться и понять, какой изнурительно тяжкий путь прошло человечество в эпохи своего становления. В иные моменты этого развития кризис сотрясал даже мировые державы, какой была Римская республика в I веке до нашей эры. Под влиянием непримиримых классовых противоречий между угнетателями и угнетаемыми, имущими и неимущими разложение общества достигло наивысших пределов, моральные устои были повержены в прах, непримиримая римская нравственность сменилась неслыханным развратом. Общество, лишенное главных нравственных ориентиров, основанное на ложных моральных устоях и идеалах, неизбежно переживает процесс моральной деградации, стремительного разложения целого государства и народа. Общая атмосфера безнравственности, вседозволенности, распущенности неизбежно порождает заговоры. Заговоры против человечности.

Сейчас, в XXI веке, нелишне вспомнить суровый урок-предупреждение, полученный человечеством еще в канун нашей эры.

Вместо вступления

«Но когда трудом и справедливостью возросло государство, когда были укрощены войною великие цари, смирились перед силою оружия и дикие племена, и могущественные народы, исчез с земли Карфаген — соперник римской державы, и все моря, все земли открылись перед нами, судьба начала свирепствовать и все перевернула вверх дном. Те, кто с легкостью переносил лишения, опасности, трудности, — непосильным бременем оказались для них досуг и богатство, в иных обстоятельствах желанные. Сперва развилась жажда денег, за нею — жажда власти, и обе стали как бы общим корнем всех бедствий. Действительно, корыстолюбие сгубило верность, честность и остальные добрые качества; вместо них оно выучило высокомерию и жестокости, выучило презирать богов и все полагать продажным. Честолюбие многих сделало лжецами, заставило в сердце таить одно, вслух же говорить другое, дружбу и вражду оценивать не по сути вещей, но в согласии с выгодой, о пристойной наружности заботиться больше, чем о внутреннем достоинстве. Началось все с малого, иногда встречало отпор, но затем зараза расползлась точно чума, народ переменился в целом, и римская власть из самой справедливой и самой лучшей превратилась в самую жестокую и нетерпимую…

Не в меньшей мере владела людьми страсть к распутству, обжорству и прочим излишествам. Мужчины отдавались, как женщины, женщины торговали своим целомудрием. В поисках лакомой еды обшаривали все моря и земли. Спали, не испытывая нужды во сне. Не дожидались ни голода, ни жажды, ни стужи, ни утомления, всякая потребность упреждалась заранее — роскошью. Это толкало молодежь на преступление, когда имущество истощалось: духу, отравленному пороками, нелегко избавиться от страстей, наоборот — еще сильнее, всеми своими силами привязывается он к наживе и расточительству».

Гай Саллюстий Крисп «Заговор Катилины»

Часть I

Мечи и тоги

И раскаялся Господь,

что создал человека на земле,

и восскорбел в сердце своем.

Бытие, 6:6

Не обманывайтесь:

Бог поругаем не бывает.

Что посеет человек, то и пожнет.

К Галатам, 6:7

Предаст же брат брата

на смерть, и отец детей:

и восстанут дети на

родителей и умертвят их.

Евангелие от Марка, 13:12

Глава I

Нравы говорящего убеждают больше, чем его речи.

Публий Сир[1]

Он вошел в конклав,[2] в котором уже находилось несколько десятков женщин. Сверкали драгоценные камни, золотые цепочки, изумрудные обручи на головах римских матрон, белоснежные туники.[3]

«Почему все в туниках?» — пришла в голову тревожная мысль. Внезапно все исчезло. В конклаве уже никого не было. Только в дальнем углу стояла стройная фигура девушки. На ней была маленькая туника-интима,[4] едва прикрывавшая ее тело. Он сделал несколько шагов вперед.

— Кто ты? — попытался спросить он, чувствуя, как перехватывает дыхание.

Девушка сделала шаг навстречу, и он узнал в ней свою дочь — Юлию.[5]

— Юлия, почему ты здесь? — тревожно спросил он.

Она молчала.

— Ты слышишь? — Кажется, он закричал.

Дочь по-прежнему молчала, устремив на него загадочный взгляд своих темно-карих глаз.

— Как ты здесь оказалась? Тебе не холодно? — спросил он, пытаясь стянуть с себя тогу.[6]

Дочь молча показала на дверь. Он резко повернулся. В конклав медленно входила женщина в изящном пеплуме.[7]

— Корнелия, — удивился он, узнав в женщине свою бывшую жену, мать Юлии, — ты же умерла пять лет назад, — неуверенно пробормотал он, чуть отступая в сторону.

Корнелия, подойдя вплотную, внезапно подняла руки над головой, и белый пеплум начал медленно сползать на землю. Она отвернулась. Он осторожно тронул ее за плечо. Нет, это не плечо его жены. Женщина сделала несколько шагов к скамье, и он внезапно увидел ее лицо.

— Мама, — узнал он ее, чувствуя, как с него спадают тога и туника. Он вдруг осознал, что стоит перед нею обнаженным. Ему стало неприятно, что мать видит его в таком виде, он попытался отойти в сторону, но ноги уже не слушают повелений его разума.

Мать осторожно опускается на скамью, бросает в сторону мамиларе и делает приглашающие жесты. Он хочет уйти, бежать, исчезнуть, но тело отказывается повиноваться рассудку. А женщина, лежащая на скамье, манит его все сильнее. Вот она схватила его за руку. Неужели это его мать Аврелия?[8] Как хочется убежать. Нет, он не может этого сделать. Не может. Он мотает головой, пытается крикнуть, все напрасно. Женщина сильными руками валит его на скамью. Их ноги соприкасаются. Этого нельзя делать…

Цезарь[9] наконец проснулся. Покачал головой, словно прогоняя сон. Провел рукой по глазам. Этот сон он видит уже во второй раз. В первый раз он видел его еще в Испании, когда служил там в должности квестора.[10] Тогда прорицатели, которым он рассказал о своем сне, заявили, что подобный сон означает власть над всем миром, так как в образе матери он видел землю, почитаемую всеми как прародительницу всего живого. Но в прежних снах он насиловал мать против ее воли, а теперь она уже сама ложится на скамью. Цезарь снова покачал головой, отгоняя неприятное видение, и, резко встав, начал одеваться. Он не любил, когда ему помогали одеваться рабы. Римские патриции носили традиционные туники и тоги, разрешая рабам тщательно разглаживать складки на их платье, но Цезарь предпочитал одеваться самостоятельно. Лишь выходя из дома, он отдавал себя в руки своих рабынь, искусно драпировавших ему тогу. По тому, как она была задрапирована, римляне часто судили о культуре и образовании человека. Даже великий Рим не был свободен от тщеславия толпы, оценивающей человека по внешнему виду.

Цезарь надел сенаторскую тунику с широкой пурпурной каймой, с большой бахромой на руках, слегка подпоясав ее, что всегда вызывало многочисленные насмешки его недругов и служило признаком крайней изнеженности. Надев на ноги сандалии-солеа, он сделал несколько гимнастических упражнений, окончательно приходя в себя после тяжелого сна.

Он уже закончил одеваться, когда к нему вошел его вольноотпущенник, иудей Зимри.

— Что случилось? — спросил Цезарь. — Опять приехали кредиторы?

— Нет, — Зимри покачал головой, — приехала твоя дочь Юлия. Она хочет видеть тебя.

— Скажи, что я буду в триклинии. Пусть пройдет туда. И распорядись, чтобы мне принесли позавтракать.

Зимри, поклонившись, вышел. Цезарь недовольно посмотрел на левую руку. Во время фонтаналий, великого празднества в честь бога источников — Фонтаналия, он сильно порезался, пытаясь заколоть жертвенную овцу. Поднявшись, он быстро направился к триклинию. Дочь уже ждала его, сидя на скамье и слушая веселую болтовню двух греческих рабынь, привезенных с Крита.

Когда Цезарь вошел в триклиний, обе девушки, обернувшись, испуганно замерли, вспыхнули и бросились вон. Он улыбнулся. Молодые рабыни очень боялись своего хозяина, хотя каждая из них в душе мечтала понравиться ему.

В описываемый нами период ему шел тридцать седьмой год. Высокого роста, великолепно сложенный, с красивым подвижным лицом, Цезарь нравился многим женщинам. Уже начинающий лысеть, он зачесывал поредевшие волосы с темени на лоб. Лицо было вытянутое, узкое, нос прямой, ровный. Огромный лоб занимал почти половину лица. Его пронзительные черные живые глаза насмешливо смотрели из-под бровей. Современники утверждали, что не всякий мог вынести взгляд этих проницательно-насмешливых глаз, словно пронизывающий его собеседников. Рот постоянно кривился в усмешке. К тридцати семи годам он уже успел стяжать славу первого любовника многих знатных римских матрон в Риме и далеко за его пределами.

Дочь была похожа на отца. В девятнадцать лет она расцвела, превратившись в настоящую красавицу. Высокая, стройная, с густой копной темно-каштановых волос, красивыми, несколько раскосыми темно-карими глазами, она постоянно улыбалась, обнажая два ряда великолепных белых зубов. Ее ровный, маленький, чуть вздернутый носик придавал лицу неповторимое очарование. От отца Юлия унаследовала чуть выпуклый лоб и пронзительный взгляд, придававший лицу еще большую привлекательность.

Отец гордился красотой своей дочери, стараясь угождать ей во всем. После того как пять лет назад умерла Корнелия, первая жена Цезаря, он отдал дочь на воспитание своей матери, а сам женился во второй раз, на Помпее. Дочь и мачеха не любили друг друга и старались видеться как можно реже. И когда Цезарь полгода назад переехал в государственное здание на Священной дороге, дочь осталась с матерью в доме на Сабуре.

Юлия, увидев вошедшего отца, вскочила и бросилась к нему на шею.

— Добрый день, великий жрец, — насмешливо сказала она, обнимая отца.

— Добрый день, маленькая проказница, — Цезарь улыбнулся, обнимая дочь, — мне говорили, что у тебя появился новый поклонник, и я думал, что ты совсем забыла меня. Дай я на тебя посмотрю, — отец отступил на шаг. — Клянусь Венерой,[11] ты выглядишь прекрасно, — сказал он, радостно улыбаясь.

Дочь вспыхнула от радости. На ней была голубая столла,[12] ниспадающая до земли, через плечо была наброшена палла,[13] на шее виднелось ожерелье из сирийских камней, подаренное ей отцом. Волосы были стянуты в тугой узел сверху.

— Насчет поклонников тебе, конечно, рассказала твоя жена, — сморщила носик Юлия, — она, как всегда, все знает.

— А разве это неправда?

— Конечно, неправда. Эмилий действительно влюблен в меня, но я его не люблю. Он глуп, невероятно глуп. А мой избранник должен быть очень умным, как ты. Или похожим на тебя.

— Значит, он будет намного старше тебя, — вздохнул Цезарь, опускаясь на скамью, — а с таким тебе будет неинтересно.

Дочь подозрительно посмотрела на отца. Широко улыбнулась.

— Великий Цезарь хочет сказать, что женщинам бывает с ним неинтересно. Может, поэтому все римские жены только и говорят о тебе.

— Довольно, довольно, — Цезарь поднял руку, — я не хочу об этом ничего слышать. Посмотри на мою лысую голову. Этот мошенник Эпаминон каждый раз, втирая свои мази, уверяет меня, что волос становится больше. А по-моему, скоро вообще ничего не останется.

Дочь села на скамью рядом с отцом. Посмотрела на него и насмешливо заметила:

— Твоя лысина только украшает тебя. Кстати, Сервилия просила передать, что будет ждать тебя у себя дома. Говорит, что у нее есть к тебе дело.

Цезарь кивнул головой, ничем не выдавая своих чувств. Сервилия была единственной женщиной в Риме, которую он не только искренне любил, но и глубоко уважал, прислушиваясь к ее мнению.

— Да, мы должны обсудить с ней поведение одной из весталок в моей коллегии, — лицемерно вздохнул Цезарь.

— Это ты скажешь своему другу — цензору Крассу, когда он придет к нам требовать отчета о твоей нравственности. А мне говорить не стоит.

Дочь явно переигрывала отца, и Цезарю доставляла удовольствие эта игра. Он с гордостью посмотрел на Юлию. В конце концов, это была его дочь.

Вошедшие рабыни начали вносить кушанья — хлеб, масло, сыр, маслины, мед, фракийские яблоки,[14] доставляемые в Рим поздней осенью. Одна из рабынь поставила на стол большую чашу с пшеничной кашей, приготовленной из двузернянки,[15] столь любимую Цезарем.

Высокий сириец внес небольшой кувшин цекубского вина и начал разливать его в коринфские чаши, украшенные серебряной чеканкой.

Цезарь покачал головой, подзывая к себе раба:

— Как тебя зовут?

— Беллубани, господин. Я из Сирии, — ответил раб, наклоняя голову.

— Учти, Беллубани, я не пью по утрам вина. Ты новичок и поэтому запомни, что в мою чашу нужно наливать только воду. И незаметно для гостей. Когда я захочу вина, я сам скажу об этом.

— Слушаюсь, господин.

— Вот ей можешь налить, — разрешил Цезарь, показывая на дочь, — только разбавь его водой. А мне налей того медового напитка из большого кувшина.

Медовый напиток,[16] столь любимый римлянами, готовился из сока и меда.

В триклиний вошла молодая рабыня в греческом платье, неся заправленных орехами голубей. Юлия внимательно посмотрела на нее.

— Какая красавица, — тихо прошептала она, — откуда это чудо у тебя?

— Прислала Эвноя, царица Мавритании, — ответил равнодушно Цезарь. — Она действительно очень красива, но пока не знает нашего языка. Кстати, не думай, что это такой роскошный подарок, — ворчливо заметил он, — я послал мужу Эвнои, царю Богуду,[17] десять рабынь с известью на ногах.[18] А получил взамен только трех.

— Если они все такие, то стоят десятерых, — восхищенно заметила дочь, вглядываясь в рабыню.

— Если она тебе так нравится, можешь забрать ее, — милостиво разрешил Цезарь, — кстати, научишь ее греческому и латинскому.

Дочь улыбнулась:

— Ты, как всегда, невероятно щедр. Ты не меняешься, Цезарь. Про твою щедрость рассказывают легенды в Риме.

— Что-то обо мне стали много говорить, Юлия, ты не находишь?

— Не больше, чем об этом скандалисте Катилине.[19]

Цезарь, протянувший руку к чаше с водой, замер, повернув голову к Юлии.

— А что говорят о Катилине?

— Разное. Старики его ругают, а молодежь, кажется, поддерживает. Но не все. Многие говорят, что ему нельзя доверять. — Дочь увлеченно мазала на хлеб масло.

— А как считает Эмилий, твой избранник? Его отец — Децим Юний Силан выдвинут для избрания консулом на будущий год. Что думают в их семье?

— Эмилий говорит, что отец считает Катилину авантюристом.

— Так и сказал? — Цезарь испытующе посмотрел на дочь.

— Да, и добавил, что отец удивляется мягкости Цицерона, не решающегося покончить с мятежным сбродом Катилины.

Цезарь задумался. Значит, оптиматы настроены решительно против Катилины. Нужно ли поддерживать его в такой ситуации? Не лучше ли посмотреть, чем все это кончится. Он не заметил, как из триклиния тихо вышли рабыни. Дочь прервала его молчание:

— Почему ты не ешь?

— Я думаю. — Цезарь почесал мизинцем левой руки голову. — Сейчас вдруг я вспомнил, что ты часто бываешь в доме Сервилии. А тебе не нравится ее сын? Он ведь старше тебя всего на два года. И очень умен, по-моему.

— Даже слишком, — презрительно сказала дочь, — он так умен и добродетелен, что ничего не замечает вокруг. Как греческий бог — пустая статуя, увлеченная своим совершенством.

— Ты знаешь, — осторожно заметил отец, — я не верю в предсказания наших жрецов, хотя сам являюсь верховным жрецом. Но наши прорицатели в один голос утверждают, что имена Цезаря и Брута[20] будут стоять рядом.

— А они и так уже стоят рядом, — снова насмешливо заметила дочь. — Весь город считает, что Брут — твой сын. Ты его любишь, по-моему, даже больше меня.

— Я люблю его мать, — честно заметил Цезарь, — и поэтому хорошо отношусь к ее сыну.

— Конечно, — Юлия рассмеялась, макая хлеб в мед, — ты даже не представляешь, как Сервилия просила передать, что будет тебя ждать. Надо было видеть ее лицо.

— Я представляю, — Цезарь устремил на Юлию свои проницательные глаза, — а ты с большим удовольствием передаешь мне ее слова, зная, что я пойду туда и испорчу настроение Помпее.

— Твоя жена недостойна тебя, — заметила дочь с набитым ртом, — тебе нужна совсем другая женщина. И даже не такая, как Сервилия.

— А какая? — улыбнулся Цезарь. — Ты можешь мне помочь?

Юлия встала со скамьи. Пересела к отцу на колени и обхватила его шею руками.

— Ты действительно самый лучший мужчина в Риме. Если я не была бы твоей дочерью, я бы любила тебя как Аполлона,[21] клянусь великими богами. Лет десять назад, я помню, тогда еще была жива мама, она однажды сказала мне: «Твой отец не человек. Он бог или полубог. Он все знает, все видит, обо всем догадывается. Мне так интересно с ним и так страшно». Вчера, — продолжала дочь, — я была у твоей сестры. У ее дочери Атии благодаря покровительству Матуты[22] родился сын. Ты знаешь об этом. Его назвали Октавианом.[23] Я привела к ним старика Пакувия. Говорят, он лучше всех в Риме умеет гадать по внутренностям птиц. Старик рассек при мне двух гусей и, внезапно упав на колени, стал показывать на младенца. А потом встал и объявил, что этот ребенок будет повелителем всего мира. А власть передаст ему мой отец — Гай Юлий Цезарь, верховный понтифик Рима. Предсказатели не могут так часто ошибаться, великий жрец, — тихо прошептала Юлия на ухо отцу, — значит, ты действительно будешь править всем миром.

— Согласен, — улыбнулся Цезарь, — но с одним условием. Ты должна родить мне внука, чтобы я ему передал эту власть, а не Октавиану. Договорились?

— Договорились, — Юлия припала к отцу, — только тогда сам выбери мне мужа.

Отец, закрыв глаза, вспоминал. Он очень любил свою первую жену — Корнелию, мать Юлии. Ведь даже всемогущий диктатор Сулла не сумел заставить его развестись с ней. Корнелия была дочерью самого Цинны,[24] заклятого врага Суллы, четырежды избиравшегося консулом. Это была первая женщина Цезаря. До семнадцати лет он сохранил девственную чистоту, столь удивительную для юношей и подростков того времени. Как он тогда смущался в первую брачную ночь. Впрочем, и Корнелия вела себя не лучше. Спустя десять лет после свадьбы она призналась ему, что очень боялась этой ночи. После смерти Цинны он остался единственной опорой для этой маленькой женщины и не собирался с ней расставаться даже под страхом жесточайших наказаний.

Решением Суллы у него отняли жреческий сан, лишили родового наследства и приданого жены. Но и тогда молодой Юлий проявил упорство. Он не отказался от жены и дочери и даже вынужден был бежать из Рима. В страшной ярости диктатор отдал приказ найти и умертвить молодого патриция. За Юлия Цезаря вступились многочисленные родственники из самых могущественных родов Рима. Сам Сулла был вынужден отступить, при этом он пророчески заметил: «Ваша победа, получайте его, но знайте: тот, о чьем спасении вы так стараетесь, станет гибелью для дела оптиматов, которое мы с вами отстаиваем: в одном Цезаре таится много Мариев».

Гай Юлий всегда с удовольствием вспоминал это высказывание великого диктатора, тем более приятное, что его тетка по отцу была женою прославленного полководца, лидера популяров Гая Мария, шесть раз избиравшегося консулом Римской республики. Пять лет назад, когда он уже был квестором в Испании, умерла Корнелия. По странной прихоти судьбы нынешняя супруга Цезаря — Помпея — была внучкой самого Суллы, дочерью Руфа Квинта Помпея, зятя диктатора, убитого марианцами. Конечно, Помпея очень любит его и, может быть, более страстна и темпераментна, но как иногда ему не хватает непосредственности Корнелии. А любимая дочь всегда чем-то напоминает ему так рано умершую жену.

— О чем ты задумался, — прервала его размышления дочь, — ты уже ищешь мне мужа?

— Да, думаю отдать тебя за Катилину, — насмешливо сказал отец.

— За этого развратника. Я совсем не против. Но неужели великий жрец захочет породниться с таким беспутным типом? Вот никогда не поверю.

— Это единственный человек, который сможет держать тебя в узде. Хотя, конечно, я шучу. Вы бы съели друг друга в первую же ночь. Но, откровенно говоря, тебе нужен сильный мужчина, Юлия. В наше время женщине бывает очень трудно одной. Даже если она моя дочь.

— Но на твое благосклонное покровительство я могу рассчитывать? — лукаво прищурилась дочь.

— Только если ты дашь обет целомудрия, — в тон дочери ответил Цезарь. — Кстати, если ты все-таки слезешь с меня, я позавтракаю.

Дочь, вскочив на ноги, засмеялась:

— Ешь, ешь. Я не буду мешать.

Но едва Цезарь принялся за трапезу, как в триклиний вошел вольноотпущенник Зимри.

— К тебе гость, — тихо сказал он и, выразительно посмотрев на Юлию, еще тише добавил: — Тот самый.

— Проводи его в таблин,[25] там нас никто не услышит, — так же тихо сказал Цезарь, — и проследи, чтобы нам не мешали.

Едва Зимри вышел, как Юлий поднялся. Дочь с улыбкой смотрела на него.

— Твоя очередная поклонница или нежданный кредитор?

— Ты не угадала, — Цезарь ласково коснулся ее волос, — я все-таки должен буду отдать тебя замуж поскорее, чтобы ты упражнялась в остроумии со своим мужем.

Уже выходя, он обернулся.

— А что ты скажешь насчет Цицерона? Он, правда, женат, но его кандидатура как раз для тебя… — Отец подмигнул дочери.

Юлия оглушительно расхохоталась, представив себе вечно озабоченного консула и оратора своим мужем. «Его унылое лицо способно вызвать только отвращение, — подумала девушка. — А его ораторские качества хороши в суде, но не в конклаве».

И все-таки мать была права. В Риме нет более умного и красивого мужчины, чем ее отец. От этой мысли было радостно и чуточку грустно. Она была единственной женщиной Рима, не имеющей абсолютно никаких шансов. Юлия тихонько вздохнула.

А мысли Цезаря были уже далеко. Предстояла очень важная встреча, и он понимал, как много от нее зависит. У входа в таблин стоял Зимри и еще один вольноотпущенник. Цезарь, указав на него глазами иудею, вошел внутрь. Навстречу ему поднялся молодой высокий патриций, одетый в римскую тогу, окаймленную пурпурной каймой, что указывало на его принадлежность к высшему сословию римского народа.

У него было решительное смелое лицо, могучая, выступающая вперед нижняя челюсть, большие темно-серые глаза, густые брови и упрямо сжатые тонкие губы, постоянно кроящиеся в недоброй усмешке. Впечатление портили бледность лица и внезапно загоравшиеся в безумном блеске глаза. Эту мощную фигуру, тяжелое массивное лицо, гордые безумные глаза знал весь город. Это был Луций Сергий Катилина, успевший прославиться своими вызывающими кутежами и дружбой с отъявленным сбродом «Вечного города». Ему шел сорок пятый год. Двадцать пять лет назад он был одним из самых ярых сторонников Суллы и нажил немалое состояние на проскрипциях сулланцев. По существующему положению, имущество осужденного подвергалось конфискации, а часть его шла доносчику или обвинителю. Награда назначалась за убийство или выдачу даже рабу. За укрывательство полагалась смертная казнь. В списки проскрибированных включались личные враги сулланцев, и Катилина умудрился включить туда даже своего брата, чье имущество он затем наследовал. Уже после смерти Суллы, в год консульства Марка Терренция Варрона Лукулла и Гая Кассия Лонгина, Катилина был обвинен в кощунственных связях с весталкой Фабией, причем против него тогда выступал молодой Цицерон, жена которого была сестрой Фабии. Но Катилину поддержали оптиматы. Его адвокатом выступил Квинт Лутаций Катул,[26] и он был оправдан. Но когда через несколько лет, уже при консулах Цецилии Метелле и Квинте Марции, его избрали претором, свирепый нрав Катилины сыграл с ним дурную шутку. Ему дали управление провинцией Африка, и бешеный патриций устроил там настоящий разгул террора и беззакония. Римский суд вынужден был рассматривать дело Катилины по жалобе африканской делегации. Но тот же римский суд оправдал своего наместника. Однако сам процесс подорвал шансы Катилины на избрание консулом. Спустя год он выставил свою кандидатуру и потерпел поражение. И вот теперь Катилина вновь выставил свою кандидатуру, намереваясь использовать свой последний шанс победить на выборах и пройти в консулы. Цезарь понимал, что в случае неудачи Катилина способен на все. Его люди уже не скрывали своих планов силой оружия привести Катилину к власти. В стране назревала гражданская война.

Увидев гостя, Цезарь постарался улыбнуться.

— Ты уже здесь?

— Да. — Катилина сделал несколько шагов вперед. — Я пришел в последний раз узнать, что ты намерен делать, Цезарь?

— Прежде всего доесть свой завтрак, — спокойно сказал Цезарь, стараясь не замечать вызывающего тона Катилины.

— Ты издеваешься над нами, — вспылил Катилина. — Уже который месяц ты не даешь ясного ответа, на чьей ты стороне. Может, ты намерен поддержать на выборах этих толстозадых сенаторов, обжирающихся на своих пирах, зарвавшихся в своей роскоши? Тебя устраивает такое твое жалкое положение верховного понтифика? И это представитель великого рода Юлиев. — Катилина возбужденно зашагал из стороны в сторону. — У тебя ведь не меньше долгов, чем у меня, Цезарь. На что ты надеешься?

— Даже больше, намного больше, — Цезарь спокойно опустился на стоящую рядом скамью. — Ты ведь знаешь, что я выставил свою кандидатуру в преторы, и сенат вместе с римским народом решил поддержать меня.

— Всего лишь претором, — Катилина поднял руки вверх, — великие боги да вразумят такого слепца, всего лишь претором! А мы готовы дать тебе все — звания, титулы, богатства, сделать тебя консулом, если хочешь. Лишь бы ты повел своих популяров за нами. Я достаточно откровенен с тобой, как видишь. Только с твоей помощью мы сможем разгромить этот презренный сенат, только твоя воинская мудрость поможет разбить армию Помпея, вновь сделать римлян римлянами, отменить долги, дать всем землю. Если меня изберут консулом, — продолжал Катилина, — я сам подниму армию в защиту прав римлян.

«Обычная демагогия, — подумал Цезарь, прекрасно знавший, что Катилина и его соратники больше думают о своих долгах, чем о чужих. — Интересно, с каких пор они стали защищать права римлян и так ненавидеть оптиматов. Не тот ли Катилина был ревностным сторонником оптиматов, когда ему было выгодно», — снова подумал Цезарь.

— Еще не время, — загадочно сказал он, — партия сената очень сильна. У оптиматов есть все — легионы, деньги, магистраты, огромная восточная армия Помпея. Нужно готовиться более тщательно, сеять вражду в их рядах, что совсем нетрудно сделать, привлекать на свою сторону их сторонников, суметь собрать собственные легионы и повести их за собой. Но сегодня успех борьбы решается в избирательных комициях, и надо быть готовым к этому спору.

— Мы должны решить наш спор силой оружия, а не болтовней, — гордо отозвался Катилина. — Манлий начал набирать войско в Этрурии. Глупец Цицерон считает, что можно победить одним лишь ораторским искусством. Я докажу ему, что он ошибается.

— Не нужно недооценивать его искусство. Это также необходимо, — возразил Цезарь. — Что касается Манлия, то скажи мне честно, сколько легионов он сможет собрать?

Катилина задумался:

— Два, может быть, три. Но если мы придем ему на помощь и я своей консульской властью разрешу ему набор легионов, то и все пять-шесть.

Цезарь не подал виду, что уловил нотки сомнения в голосе патриция.

— Шесть легионов Манлий не соберет никогда, — уверенно решил он, — да и боеспособность этих войск будет куда ниже армии Помпея. Для консульской власти тебе нужна популярность у народа, а ты отталкиваешь многих своей дикой программой перерезать всех оптиматов, едва придешь к власти. А ведь на этих людях держится наше общество. Даже наш друг Красс, — при этих словах Цезарь улыбнулся, — сказал недавно, что ты часто бываешь неуправляемым. А ведь большую часть твоих денег на избирательную кампанию дал именно он. Нужно завоевывать популярность у народа, а не только у гладиаторов и безземельных должников. Их мечи не засчитываются как голоса избирателей. Успех у нищей толпы можно завоевать, швыряя ей деньги и различные подачки. И эти деньги тебе должны давать те же оптиматы. Необходимо постоянно расширять число своих соратников, а ты своими дикими действиями только сокращаешь их.

Катилина нетерпеливо махнул рукой.

— Ты отказываешься?

— Я не поддержу оптиматов, но и за тобой пока не пойду, — твердо сказал Цезарь. — Может быть, позже, когда буду уверен, что за мной пойдут все популяры.

— Хорошо, — ответил патриций, — я обдумаю все, что ты мне сказал. Но за кого ты будешь голосовать на предстоящих выборах? За меня, Лициния Мурену или Децима Силана?

— Я отдам свой голос за тебя и Мурену, — твердо пообещал Цезарь.

— Я верю тебе, — сказал Катилина, — но и ты решай поскорее, а то можешь опоздать, Цезарь. Прощай, — и он решительными шагами вышел из таблина.

«Кажется, наш государственный разговор закончился», — задумался Цезарь. Неужели он так никогда и не решится. Что это, трусость? Цезарь подумал. Или он излишне осторожен? Нужно спешить, ведь ему уже тридцать семь лет. А он пока одерживает победы только в конклавах знатных матрон Рима. Ему нужны когорты, легионы, армии — преданные и дисциплинированные. Ему нужны восторг и почитание этой, презираемой им римской толпы, ее обожание. Ему нужно поклонение сената. Ему нужна слава Ганнибала, Александра, Гая Мария. А пока…

Пока он должен притворяться и лгать, угождать оптиматам, выставлять себя защитником популяров и незаметно подчеркивать везде, что только он — Гай Юлий Цезарь — наиболее достойный преемник и Суллы, и Мария. А Катилина и его люди очень ненадежная ставка. Они кричат о своих планах на всех углах. Вот Клодий,[27] тот ему может пригодиться на случай всякой неожиданности. Сколько денег он тратит на глупые забавы ребят Клодия. Но он верит, что все это еще окупится. «Великий Юпитер, если бы у меня была такая армия, как у Гнея Помпея». Он даже вспыхнул от этой мысли. Он нашел бы ей более достойное применение, чем сражаться в Азии, на краю цивилизованного мира. Огромные территории лежат здесь, совсем рядом. Вся Галлия, населенная варварами, германские земли, далекие острова бриттов. Вот куда нужно направлять главный удар, завоевывая эти земли. А потом, потом, если повезет, поворачивать свои легионы на Рим. Галлия ведь здесь, на границе, не так далеко, как Сирия. И сразу стать консулом, диктатором, триумфатором. Вот цель, достойная его жизни. На этих выборах он лишь кандидат в преторы. Но он уже сейчас не сомневается, что будет избран. Слишком памятна его недавняя победа, когда римляне единодушно отдали ему предпочтение, избрав его верховным понтификом. А ведь он победил двух сильнейших конкурентов, опиравшихся на всю мощь своей славы, величия, прошлых заслуг и сенатского большинства. Против него не устояли Публий Ваттий Иссаварик и Квинт Лутаций Катул. Даже в их собственных трибах он собрал голосов больше, чем они. Интересно, как будет через три года, когда, согласно римским законам, он сможет наконец выдвинуть свою кандидатуру в консулы. Согласно принятым законам, граждане могли выдвигать свои кандидатуры только по достижении сорокалетнего возраста, и Цезарь знал, как нелегко ему будет ждать эти долгие три года.

Непонятно почему он вдруг вспомнил Сервилию и ее молодого сына — Брута. Нужно будет иметь в виду этого мальчика. Кажется, его действительно ждут великие дела.

Глава II

Дух: из животных он тел

Переходит в людские, из наших

Снова в животных, а сам

Во веки веков не исчезнет.

Публий Овидий[28] «Метаморфозы» (Перевод С. Шервинского)

Несколько всадников скакали во весь опор по Фламиниевой дороге. Они, очевидно, очень спешили, лишь иногда разрешая коням чуть замедлить свой бег, давая отдохнуть измученным животным. Почти у самого Рима они свернули направо, на Остию, и, не сбавляя темпа, перешли на Аппиеву дорогу. Вскоре показалась небольшая вилла, принадлежащая знатному патрицию претору Публию Корнелию Лентулу.[29]

Один из подъехавших всадников сильно постучал. Во дворе залаяли собаки, послышались голоса и громкий крик:

— Кто идет?

— Мы приехали по приглашению наших друзей, — отозвался один из всадников.

— Мрак и свет, — добавил другой, прокричав, очевидно, пароль.

Ворота тотчас со скрипом открылись. Всадники въехали вовнутрь и спешились. В глубине двора их уже ждали двое патрициев, одетые в традиционные римские тоги. Приехавшие начали отстегивать трабеи.[30]

— Приветствуем тебя, доблестный Катилина, — раздалось сразу несколько приветствий.

Патриций кивнул головой, протягивая им руку. Сжимая каждому правую руку у локтя в традиционном римском приветствии, Катилина внимательно всматривался в лица прибывших, словно стараясь проникнуть своим безумным взглядом в душу каждого. Затем обернулся к хозяину виллы:

— Проследи, чтобы нам не мешали.

— Я уже распорядился, — кивнул Лентул.

Несколько слуг увели измученных лошадей, и все двинулись к дому. Миновав эргасту[31] и поднявшись по лестнице, они прошли в дом, пропуская первым Катилину. Хозяин предложил идти в атрий, где их ждали, и Катилина согласно кивнул головой. Атрий считался центральной комнатой в любом римском доме. В середине его был очаг для отопления и приготовления пищи, причем дым уходил вверх через комплювий. В полу под отверстием делалось углубление для стока и хранения дождевой воды. В атриях обычно стояли жертвенники, где произносили молитвы римским богам.

Первым в атрий вошел Катилина. За ним Лентул и все остальные. Там уже сидело человек десять гостей. Одни, постарше, возлежали на почетных ложах, другие, помоложе, ходили по атрию. Вошедшие стали обмениваться с ними короткими приветствиями. Очевидно, многие знали друг друга. Появившиеся рабы внесли две большие амфоры фламенского вина и начали разливать его в чаши. Все расселись по скамьям. В отличие от других, Катилина сел прямо, почти не касаясь спиной края скамьи и не пытаясь разлечься, как многие из гостей.

Переждав, когда все сидевшие в триклинии опустошат свои чаши, Катилина начал своим звучным голосом:

— Наши друзья прибыли из Этрурии от Гая Манлия. Сначала послушаем их. Начинай, Цепарий.

Поднялся высокий мужчина. Пыль еще не просохла на его высоких доспехах римского центуриона. Безобразный шрам, тянувшийся по правой щеке, только усиливал неприятное впечатление от его выпученных, почти неподвижных рыбьих глаз. Глухим голосом он начал говорить:

— Манлий сообщает, что может собрать в Этрурии два легиона солдат из бывших сулланских ветеранов. Если нас поддержат вольноотпущенники Корнелиев, то общая численность наших войск может дойти до двадцати пяти — тридцати тысяч.

При этом известии заговорщики радостно переглянулись.

— Стоящие сейчас в Апулии три когорты пятого легиона почти целиком на нашей стороне, но командующий ими трибун Корнелий Бальб Луций присоединится к нам лишь в том случае, если нас поддержат Красс и Цезарь.

— У тебя все? — коротко спросил Катилина.

Цепарий кивнул головой, опять садясь на скамью.

— А что у нас в самом городе? — обратился Катилина к Лентулу.

Хозяин виллы, не вставая, лениво повернул голову и не спеша начал говорить:

— Наши отряды готовы. Статилий и Габиний уже отобрали людей, которые могут поджечь город одновременно в двенадцати местах. Цетег с несколькими друзьями проникнет в дом Цицерона и убьет его. Новий Приск поедет на юг, к своему дяде Волкацию Туллу, консуляру и бывшему наместнику Македонии, который должен скоро прибыть в Бриндизий. Если не удастся склонить консуляра на нашу сторону, а он примет командование когортами в Этрурии, Новий должен убить его.

— А в самом городе как будет с Аврелием Антистием? — спросил кто-то из гостей.

— Здесь сидит его сын, — мрачно сказал Лентул, — Вибий Аврелий. Если командующий римскими когортами в городе не перейдет на нашу сторону, сам Вибий решит его судьбу.

— Новий и Вибий, — громко спросил Катилина, всматриваясь в лица двух юношей, — не дрогнут ли ваши руки? Сумеете ли вы поднять кинжалы против родных, во имя свободы и равенства? А может, вы боитесь и не решаетесь, есть еще время отступить?

— Нет, — тихо сказал Вибий.

— Не отступим, — чуть громче отозвался Новий.

Катилина радостно кивнул, и его лицо осветила странная улыбка. Некоторые из присутствующих содрогнулись: настолько кощунственной выглядела эта улыбка на лице человека, готовившего здесь массовые отцеубийства.

Погрязшие в долгах, привыкшие к беспутству и мотовству, эти юные отпрыски знатных римских семей успели запятнать себя такими грязными проступками и преступлениями, что от них отреклись даже их собственные родители.

Вибий Аврелий происходил из великого рода Аврелиев, давших Риму несчетное число полководцев и консулов. Еще в семнадцатилетнем возрасте он стал завсегдатаем грязных таверн, связался с Катилиной и даже отрекся от семьи. В поисках денег он, свободнорожденный римлянин, продал себя в гладиаторы и в течение трех месяцев позорил свой род, выступая на потеху толпы. Возмущенный его поведением, Аврелий Антистий, его отец, выкупил сына, запретив ему впредь появляться в Риме. Но беспутный сын вновь не послушал отца и последние полгода тайком часто бывал в стенах «Вечного города».

Что касается Новия Приска, то этот болезненного вида, хрупкий юноша давно находился под влиянием Лентула. Злые языки даже указывали на некую интимную связь между Лентулом и Новием. Как бы там ни было, Новий Приск жил в доме Лентула и считался его близким другом.

В атрии сидело несколько безземельных владельцев латифундий, вконец разоренных кредиторами и откупщиками. В заговоре Катилины они видели свой единственный шанс хоть как-то поправить свои дела. Лишь немногие из них, даже погрязшие в долгах, как Катилина и Лентул, преследовали при этом и политические цели, стремясь к власти в армии и государстве.

Катилина встал, сделал несколько шагов по атрию и, глядя в упор на своих сторонников, начал говорить:

— Чего мы хотим? Чего мы добиваемся? Только справедливости. Отмена всех долгов, наделение каждого землей по справедливости, равенство в правах, возможность занимать высшие должности в государстве без покровительства сената, купающегося в наслаждениях и роскоши. Это ведь наши неотъемлемые права римлян. А кто сегодня решает нашу судьбу? — Катилина остановился и громко крикнул. — Выскочка из Арпина, человек, даже не принадлежащий к сенаторскому сословию. Этот болтун и демагог Цицерон. — Катилина снова начал ходить по атрию. — И мы, потомки древних родов, должны подчиняться такому консулу. После Гая Мария и Суллы Счастливого поистине римский народ не мог сделать лучшего выбора. Да разве мы имели право выбора. Все решают сенаторы — кучка старых, выживших из ума оптиматов, которые наживаются на наших страданиях и богатеют все больше.

Слушатели согласно кивали головами. Никто и не думал напомнить Катилине, что тот сам до недавнего времени был ревностным сторонником оптиматов и Суллы и так отличился, что его назвали «палачом популяров». И вот теперь Катилина защищал права тех самых популяров, которых двадцать лет назад он безжалостно истреблял в ходе гражданской войны.

В прошлом году Катилина выставил свою кандидатуру в консулы вместе со своим другом и союзником Гаем Антонием Гибридой и, казалось, надежно рассчитал свой успех. Но его планы расстроил Квинт Курий, рассказавший о попытке заговора против республики своей любовнице Фульвии, которая донесла все Цицерону. Ловкий оратор воспользовался этим обстоятельством. Сенаторы были встревожены, и в консулы прошел сам Цицерон, выходец из незнатного рода. С этого дня Марк Туллий Цицерон стал не просто личным врагом Катилины, он стал олицетворением тех просенатских сил, которые стремились не допустить его, Катилину, к власти.

Катилина являл собой образец политика, у которого в последующие две тысячи лет найдутся сотни подражателей. Не сумев прийти к власти демократическим путем, они прибегнут к силе, считая ее лучшим аргументом. Но, даже завоевав власть, они будут держаться исключительно благодаря той самой силе, давшей им эту власть. Постоянно усиливая репрессии, выступая против непокорных, они в конце концов обрекают себя на вечный антагонизм со своим народом, в разум которого они отказались когда-то поверить.

В этом году Катилина твердо надеялся на успех. Огромные суммы, полученные у Красса и Цезаря, его возрастающая популярность у беднейших слоев римских граждан, его многочисленные выступления перед римлянами и обильные угощения должны были явиться тем решающим аргументом, который он собирался предъявить на выборах. Но независимо от исхода выборов Катилина собирал своих сторонников, вооружая и готовя их к решительным действиям. Высшая власть нужна была ему как прикрытие того неслыханного террора, который он собирался развязать в Риме, устроив вторые проскрипции.

— Я убежден, — продолжал Катилина, — что нас поддержат и Гай Цезарь, и Марк Красс,[32] которые весьма сочувственно относятся к нашему движению. Из двух консулов Гай Антоний никогда не выступит против нас с консульской армией, а Цицерон всего лишь болтун, а не воин. Армия Антония может присоединиться к нам в любой момент, и в крайнем случае мы возьмем Рим штурмом, даже если придется истребить половину его жителей, — зло закончил патриций.

— Значит, консул Антоний поддержит нас, — спросил, явно обрадованный таким известием, Цепарий, — а Цезарь и Красс? Что передать в Этрурию?

— Да. И Антоний, и Цезарь, и Красс — все будут на нашей стороне, так и передайте нашим сторонникам, — заявил Катилина, — но сейчас главное — выборы. Идите во все трибы и комиции, по всем кварталам Рима, призывайте ваших друзей и родственников отдать свои голоса в мою поддержку. Убедите их, насколько выгодно я отличаюсь от Мурены и Силана. Я думаю, выборы будут назначены на очередном заседании сената — откладывать дальше они уже не смогут. Мы сумеем победить лишь в том случае, если убедим римлян, что действительно готовы отменить постыдные долги наших свободных граждан, наделить их землей, принадлежащей их отцам, дать согражданам почувствовать себя хозяевами в нашем государстве.

В атрий вошел вольноотпущенник Корнелия Лентула и, подойдя к Катилине, что-то тихо сказал ему. Тот вспыхнул от радости, глаза заблестели, на лбу начала прорисовываться набухающая вена.

— Пусть идут, — негромко сказал он и, посмотрев на сидевших вокруг него молодых людей, вдруг улыбнулся: — Сейчас мы увидим, кто из вас собирается действительно сражаться до конца.

Вошедшие рабы начали раздавать сидевшим в атрии короткие ножи. Лентул, очевидно, знавший, в чем дело, принимая нож, лишь усмехнулся, а сидевший рядом Цетег нахмурился. Некоторые патриции, решив, что предстоит необычная форма клятвы, спокойно взяли ножи, другие, наоборот, словно предчувствуя нечто ужасное, бросали по сторонам мрачные взгляды.

Катилина распорядился, чтобы унесли светильники, и атрий погрузился в темноту и безмолвие, лишь изредка нарушаемые чьим-то сдавленным кашлем.

Послышались быстрые шаги, и все замерли, ожидая появления новых действующих лиц. Дверь отворилась почти бесшумно, и на пороге появились две изящные женские фигуры, красоту линий которых только подчеркивали надетые на платья столлы из тончайшей шерсти. Более узкие паллы были перекинуты через плечо и скреплены фибулой.[33] Раб, шедший за женщинами, нес один слабый светильник, освещавший лишь середину атрия. Женщины сделали несколько шагов в центр, оглядываясь по сторонам. Лица сидевших были почти скрыты во мраке комнаты.

— Здесь сидят немые. — насмешливо сказала одна из женщин, указывая на сидевших вокруг мужчин. — И для чего нужны такие тайны, Семпрония? Я давно не скрываю своей свободы, и меня трудно удивить.

— Ты удивишься, Фульвия, — раздался в тишине негромкий голос Катилины, — ты удивишься, узнав, куда ты попала. — Женщина вздрогнула, оглядываясь по сторонам, словно не доверяя своему слуху. — Катилина, — пробормотала она в ужасе.

— Ты узнала меня? — так же тихо спросил патриций, вставая и подходя к ней.

Фульвия не произнесла ни слова, не сводя расширенных от ужаса глаз с этой мощной фигуры. Из груди ее вырвался какой-то всхлип, она отшатнулась, словно ища защиты у своей спутницы. Катилина правильно понял этот жест.

— Спасибо тебе, Семпрония, за то, что привела к нам сегодня эту фурию, — произнес он страшным голосом. Набухшая вена стала пульсировать в такт спокойным ударам его сердца.

Несчастная женщина, уже понявшая, что попала в страшную ловушку, испуганно молчала, даже не пытаясь пошевельнуться.

— Вот эта женщина, — поднял руку патриций, — помогала Цицерону в прошлом году стать консулом. Это она рассказала ему о наших планах. Правда, Фульвия? — спросил он своим звенящим от напряжения голосом.

Женщина попыталась кивнуть головой, но не смогла, чувствуя, что не может пошевельнуться, даже наклонить голову.

— Какого наказания заслуживает эта женщина? — внезапно громко спросил Катилина и закричал: — Отвечайте все!

— Смерти, — громко произнес первым Лентул.

— Смерти, — как эхо повторил Цепарий.

— Смерти, — выкрикнул Цетег.

— Смерти, смерти, смерти, — раздалось по всем углам атрия.

Фульвия даже не пыталась понять, откуда исходят эти голоса. Она не сводила глаз с Катилины.

Встав со скамьи, к ней подошел Лентул.

— А может, отрезать ей язык? — спросил Лентул. — И оставить ей жизнь. Она ведь красивая женщина. Правда, Новий? — патриций посмотрел на сидевшего перед ним женоподобного римлянина.

Тот отвел глаза.

— Я спрашиваю — правда, Новий? — жестко повторил вопрос Лентул.

— Да, — не выдержал его взгляда Новий.

— Тогда бери ее, она твоя. — Лентул сделал два шага вперед и, почти не напрягая рук, разорвал платье на женщине. Затем так же спокойно разорвал хитон,[34] сорвав строфиом.[35] Фульвия стояла теперь обнаженная, и при слабом свете светильника было хорошо видно, как мелкая дрожь сотрясает все тело женщины.

Под взглядами Катилины и Лентула Новий нерешительно встал, подходя к женщине.

— Раздевайся, — предложил ему, улыбаясь, хозяин виллы, — вспоминай иногда, что ты мужчина.

Некоторые, сидевшие в атрии, засмеялись. Другие молчали. Чуть поколебавшись, Новий начал сбрасывать с себя одежду. Сидевший недалеко от него Вибий внезапно вздрогнул, увидев, с каким болезненным любопытством смотрит на происходящее другая женщина. Он увидел ее профиль, тени, отбрасываемые на ее лицо слабым светом светильника. Женщина была подобна богине смерти, мрачная и величественная.

Лентул поднял руку, касаясь лица Фульвии:

— Ты ведь любишь римских мужчин, Фульвия. У тебя их было так много. Чтобы тебя успокоить, нужны настоящие мужчины.

— Одевайся, Новий, — внезапно резко сказал Катилина, — не нужно доставлять последнее удовольствие этой развратнице. Лентул прав. Мы используем ее лучше в качестве жертвы великим богам.

Присутствующие в зале снова рассмеялись, словно решив, что самое страшное уже позади.

— Я не шучу, — громко крикнул Катилина, и все сразу стихло. — Каждый из вас поклянется на ее крови. Так делали более ста лет назад почитатели великого Диониса, бога Вакха.[36] Сегодня мы снова введем эту страшную клятву. И кто нарушит ее, умрет так же, как и эта женщина.

Фульвия, поняв, что этот страшный человек уже решил ее судьбу, внезапно дико вскрикнула, но безумный взгляд Катилины продолжал держать ее. Наконец он повернул голову к Лентулу.

— Дай твой нож, — сказал он неестественно спокойным голосом.

Взяв нож у хозяина виллы, Катилина посмотрел в глаза женщины и так же спокойно сказал:

— Начинай, Пакувий.

В глубине зала поднялся старый жрец, одетый в длинное, белое, ниспадающее до земли одеяние. Он начал медленно обходить всех сидящих в атрии людей. Когда очередь дошла до Вибия, юноша почувствовал, как жрец провел своей ладонью по его лбу, словно помазав его песком. Потерев пальцем лоб, Вибий лизнул его и едва не сплюнул. Это оказалась обыкновенная сажа. Катилина внимательно следил за неясным силуэтом жреца, едва различимым при свете одного светильника.

Женщина, не видя перед собой страшных глаз римского патриция, попыталась бежать, но, запутавшись в одежде, валявшейся на полу, упала. Катилина поднял нож Лентула, непохожий на другие. Это был длинный остроконечный нож с круглой, украшенной резьбой рукояткой с изображением кровавого бога Вакха.

— Кто нанесет первый удар? — спросил он глухим голосом.

— Я, — раздалось за его спиной. Это был Цепарий.

Катилина посмотрел на него, и страшная судорога прошла по лицу римского патриция. Набухшая вена, казалось, сейчас лопнет. Он кивнул головой:

— Бей.

Цепарий поднял свой нож, почему-то попробовал лезвие и, внезапно наклонившись, ударил женщину чуть ниже живота. Фульвия дико закричала, попытавшись увернуться.

— Теперь все остальные, — громко скомандовал Катилина.

Ошеломленные происходящим, все замерли, боясь пошевельнуться. Женщина страшно кричала.

— Я сказал — все! — закричал еще громче Катилина, и римляне, словно сорвавшиеся псы, бросились к середине атрия. Некоторые наносили резаные удары, другие только имитировали их, а женщина продолжала кричать диким голосом.

В этот момент римские герои забыли о высоких мотивах своих поступков, не пытаясь разобраться и понять, что происходит. Животное чувство страха женщины передалось и им, подталкивало их, подстегивало, и они наносили удар за ударом по дергающемуся в нечеловеческих конвульсиях обнаженному телу. Забыты были римская честь, гордость, мужество. Остались только подонки и себялюбцы, убивающие несчастную женщину из-за стадного чувства трусости и подлости. Словно крик Катилины обнажил все то мерзкое, что есть в человеке и что каждый из нас старается подавлять в себе всю жизнь.

Почему-то мерзости, совершаемые в толпе или группе людей, кажутся менее мерзкими и подлыми, словно оправдывают того или иного конкретного человека. Сливаясь с толпой в единое целое, этот человек восторгается своей общностью с представителями данного рода и вида, не вникая в смысл происходящего. И даже когда представители его вида убивают других представителей этого вида, он счастлив и горд своей принадлежностью к этому стаду, словно в будущем это может оправдать его.

Может быть, вся история человечества — это борьба человека за выход из этой толпы, за осознание своего «я», целостности своего мироощущения, ценности своих поступков, за осмысление своего подлинного положения в этом беспокойном мире.

Ибо только осмыслив, кто он и какой он, человек может победить, выйти из стада, противостоять ему и в конечном итоге стать повелителем своих поступков, полностью сознавая их и отвечая за них.

После того как Лентул полоснул, наконец, несчастную по горлу, несколько мгновений все наблюдали, как дергаются конечности несчастной. Лужа крови растекалась по темному полу атрия. Некоторые римляне тяжело дышали, на других было страшно смотреть, третьи представляли собой жалкое зрелище. Почти все были забрызганы кровью убитой.

Только Вибий не принимал участия в этом постыдном зрелище, не сводя глаз с Семпронии. Женщина, почувствовав, что на нее смотрят, обернулась и вздрогнула, увидев в темноте горящие глаза Вибия. Очевидно, привыкшая к подобным взглядам, она хладнокровно пожала плечами и отвернулась.

Дождевой сток начал быстро заполняться еще дымящейся кровью. Жрец, снова возникший из давящей темноты атрия, подошел к убитой, наклонился, обмакнул руку в эту быстро застывающую жидкость и, повернувшись к жертвеннику, громко сказал:

— Тебе, великий Дионис, мы посвящаем эту жертву. Прими ее и помоги нам в нашем испытании.

Римляне наклонили головы, даже не понимая, насколько кощунственными выглядят их молитвы после подобного злодеяния.

— Вот так, — удовлетворенно сказал Катилина, от внимания которого не укрылась ни одна подробность этого страшного убийства. — Лентул, распорядись, чтобы нам дали новую одежду и принесли помыться.

Патриций кивнул головой, приглашая всех идти за ним. Уже в коридоре он остановил Новия:

— Ты, оказывается, можешь быть мужчиной.

Римлянин покраснел и быстро зашагал вслед за остальными. Последними из триклиния выходили Катилина и Семпрония. Внезапно мимо них в атрий вошел Цепарий.

— Я забыл там свой перстень, — громко сказал он.

Недоверчивый Катилина обернулся, чтобы посмотреть. При слабом свете светильника он все же рассмотрел, как Цепарий наклонился к телу женщины и быстро отсек большой палец левой руки, где красовался золотой перстень.

Катилина брезгливо поморщился. Стоявшая за его спиной Семпрония, увидев, что сделал Цепарий, только пожала плечами. Приходилось иметь дело даже с такими людьми.[37]

Глава III

На Капитолий взгляни: подумай,

чем был, чем стал он:

Право, будто над нами новый

Юпитер царит!

Курия стала впервые достойной

такого сената, —

А когда Татий царил,

хижиной утлой была.

Публий Овидий (Перевод М. Гаспарова)

За тринадцать дней до ноябрьских календ 691 года со дня основания Рима светило выплескивало свою ярость с таким остервенением, словно собиралось спалить «Вечный город».

Если бы кто-нибудь из гостей столицы сумел в этот день попасть в Рим и пройти по мосту Цестия, миновав крепостные центурионы, он неминуемо должен был свернуть направо, выходя к Капитолийскому холму, у подножия которого была построена знаменитая курия Гостилия, где обычно происходили заседания римского сената.

Еще неделю назад, после того, как консулы Марк Туллий Цицерон и Гай Антоний Гибрида торжественно объявили о начале избирательной кампании, начались празднества, не прекращавшиеся до сих пор. Римские граждане, выдвинувшие свои кандидатуры в консулы и преторы, щедро развязали свои кошельки, рассчитывая на новые голоса римских избирателей. Открывались лавки, харчевни, раздававшие бесплатно хлеб, масло, мясо. Более ста тысяч человек получали это дармовое угощение. Театральные празднества были устроены во всех кварталах города, на многих подмостках играли бродячие актеры и мимы, на Форуме и в Амфитеатре шли гладиаторские бои, в цирке травили зверей, привезенных из Африки и Азии; на Марсовом поле шли состязания атлетов.

Разбивались бочки, привезенные из Тускулы. Повсюду текли реки дешевого рейтского вина, привезенного, как клятвенно утверждали торговцы, из самой Галлии, хотя злые языки утверждали, что его готовят здесь, в Риме. По римским дорогам шли повозки, запряженные быками, с новыми запасами продовольствия и вина для горожан.

Население города предавалось разгулу и радости. У всех на устах было имя доблестного Помпея, сумевшего, наконец, разгромить армии Митридата и присоединить к римским владениям Сирию и Иудею, раздвинув границы неведомых пределов Азии. Войско Помпея не просто сокрушило Митридата, почти тридцать лет угрожавшего могуществу Рима в Азии, но и совершило поход против кавказских племен — албанов, иберов, мидийцев, сумело разгромить и подчинить себе царя Великой Армении — Тиграна, признавшего владычество Рима, и утвердиться в песках Сирии. Новые потоки золота и рабов хлынули в город.

В описываемый нами период Рим был переполнен жаждущими «хлеба и зрелищ» разорившимися гражданами, единственным имуществом которых было их римское гражданство.

Рим еще не достиг того небывалого расцвета, который произойдет через пятьдесят-шестьдесят лет, в эпоху Августа, но строительство многочисленных портиков, базилик, терм, храмов уже тогда придавало неповторимый колорит строгой планировке «Вечного города».

Город был расположен на семи холмах. И хотя наиболее величественные сооружения, отличавшиеся красотой отделки и необычайностью решений, заимствованных у покоренных народов Востока, появятся несколько позднее, и в этот период город поражал своим величием и красотой. Планировка города, его характерные прямые улицы со строгим римским стилем, в который только начал проникать эллинский дух, напоминали идеально построенный военный лагерь, где все было подчинено гармонии, симметрии и целесообразности.

Насчитывающий около миллиона жителей, Рим был не просто столицей римского государства, а крупным центром экономической и культурной жизни всего Средиземноморья, а теперь благодаря своим легионам он постепенно становился и признанным политическим центром огромного государства.

Сама курия Гостилия, где проходили заседания сената, была построена за много лет до этого времени, и в ней наглядно проявились черты, присущие первым римским архитекторам. Она была не просто строго спланирована, но в ней преобладали моменты рациональности, особенности строгого римского стиля. Мощные колонны, выполненные из белого этрусского мрамора, тянулись вверх к галерее, на которую в исключительных случаях пускали толпы любопытных, стекавшихся сюда со всего Рима. В остальное время на галерее размещались совершеннолетние сыновья сенаторов, имеющие право присутствовать на всех заседаниях.

Зал был полукруглый. В три ряда тянулись скамейки сенаторов, украшенные шерстяными и шелковыми тканями и мягкими подушками, дабы этим представительным мужам было удобнее возлежать на этих сиденьях. В центре зала стояли два больших, искусно отделанных кресла для консулов. Напротив стояли другие кресла, простые и строгие, предназначенные для народных трибунов.

Сейчас этот зал, бывший свидетелем стольких гневных выступлений и пламенных речей, в стенах которого раздавались голоса братьев Гракхов[38] и Сципиона,[39] Суллы и Мария, был почти пуст. Сенаторы, разбившись на группы, обсуждали последнюю речь консула. Консул Цицерон назначил экстренное заседание на завтра, объявив, что выступит с речью.

Перед портиком, стоящим у входа в курию, собралась небольшая группа людей, среди которых был и консул этого года, высшее должностное лицо республики — Марк Туллий Цицерон. Ему шел сорок четвертый год, он находился в зените своей славы. Великолепное ораторское мастерство, частые выступления в сенате и римских судах принесли ему известность далеко за пределами города.

Он был одет в тогу с большой пурпурной каймой, как и подобает должностному лицу его ранга. Высокого роста, исполненный сознания величия своей должности, он подчеркивал каждое произнесенное слово своими нарочито рассчитанными актерскими движениями тела и рук. Большие глаза смотрели из-под густых бровей. Огромный лоб свидетельствовал о широте познаний и ума его обладателя. Крупный римский нос заканчивался двумя жесткими складками, а сильный подбородок уже начинал двоиться, приобретая все большую округлость.

Еще совсем молодым человеком Цицерон выступил против Верреса, наместника Сицилии, известного своими разнузданными грабежами и притеснениями жителей провинции. Молодой юрист не просто участвовал в процессе; он продемонстрировал всему Риму свое блестящее владение словом, свои изумительные способности выдающегося юриста. Всего за пятьдесят дней он объехал весь остров Сицилию, находя и опрашивая нужных свидетелей, подготавливая необходимый материал. Верреса защищал один из лучших адвокатов Рима — Квинт Гортензий, но и он не сумел помочь своему подзащитному. Выступления Цицерона с каждым днем процесса лишь усугубляли вину Верреса, и на девятый день оратор нанес главный удар. Он представил суду свидетелей, подтвердивших, что Веррес распял, без суда и следствия, римского гражданина на кресте, как подлого раба. И не просто распял, а поставил крест на берегу пролива, дабы осужденный видел Италию, к отеческим правам и законам которой он все время взывал.

Когда Цицерон произнес слова Верреса, сказанные им при этом неслыханном акте произвола, зал взорвался криками проклятий. Наместник Сицилии сказал ставшую для него роковой следующую фразу: «Нужно, чтобы осужденный видел родную землю, чтобы он умер, имея перед глазами столь желанную для него свободу и законность». Лишь вмешательство судей и преторианской стражи спасло Верреса от гнева римской толпы. Не помогли ему ни защита Гортензия, ни ходатайства влиятельных римских сенаторов. По совету Гортензия Веррес добровольно удалялся в изгнание, и с этого дня Марк Туллий Цицерон стал признанным мастером латинского слова в городе.

Цицерон еще не раз принимал участие в судебных процессах, каждый раз подтверждая обоснованность такого выступления. И когда в прошлом году он был избран римлянами на высший пост в государстве, казалось, наступил зенит его славы.

Увы, в этом мире удача соседствует с неудачей, а власть порождает зависть; богатство вызывает алчность соседей, и даже природный талант кажется вызовом огромной массе посредственности. Так было и с Цицероном. Его не любили многие, среди которых были и неудачливые адвокаты, стремившиеся стяжать подобную славу, римские политики, завидовавшие его влиянию, знатные сенаторы, не прощающие ему его низкого происхождения. Но среди всех личных врагов Цицерона самым страшным и непримиримым был Катилина.

Несколько дней назад Цицерон выступил в народном собрании, вновь поразив слушателей своим мастерством. Еще больше поразил римлян смысл его речей. По римским законам, консулярам — бывшим консулам — по истечении срока их полномочий поручалась для управления какая-либо провинция. От Цизальпинской Галлии Цицерон отказался уже давно, а полагающуюся ему провинцию Македонию он неожиданно для всех передал своему коллеге по консулату — Гаю Антонию, заявив, что в этот грозный час не покинет стен Рима. Консул не сказал почему, но все присутствующие хорошо понимали, сколь реальными были шансы на избрание врага Цицерона — Сергия Луция Катилины. В этих условиях консул просто не имел права находиться далеко от места событий. Хотя бы исключительно из-за собственной безопасности.

Консул стоял в группе людей, чьи деяния должны были прославить Рим на многие тысячелетия. Среди них был молодой тридцатидвухлетний Тит Лукреций Кар[40] и только что приехавший из Вероны двадцатичетырехлетний Гай Валерий Катулл.[41] Оба поэта еще только начинали свой путь к вершинам триумфа. Ушедшие из жизни молодыми людьми, с разницей в один год, они оба оставили о себе память выдающихся поэтов античного мира.

Среди них стоял давний почитатель Цицерона, его друг и наставник Марк Терренций Варрон.[42] Он был старше Цицерона на десять лет и казался самым старым среди этой шумной молодежи в свои пятьдесят семь лет. Ему еще суждено было дожить до девяноста лет и стать свидетелем многих удивительных потрясений, коими была богата вся история римского государства. Среди сенаторов и всадников, окружавших Цицерона, находился и его близкий друг, известный книгоиздатель, ростовщик Тит Аттик Цецилий, более известный под именем Аттик Помпоний.[43]

Оживленный разговор шел о последнем выступлении консула в народном собрании.

— Клянусь Минервой, славной богиней мудрости и покровительницей всех римлян, ты, Цицерон, первейший из римских риторов, — восхищенно говорил Тит Лукреций Кар, — твое высокое мастерство всех поражает.

— А я уже занес твои мысли в свое новое сочинение «О латинском языке», — добавил Марк Терренций Варрон, — твое мастерство в латинской речи придает языку необъяснимую выразительность и легкость.

— Вы меня перехвалите, друзья, — улыбнулся консул, не скрывая своего удовольствия, — клянусь Юпитером Становителем, латинская речь выразительна лишь тогда, когда она служит интересам Рима и его граждан. Идя в суд или собрание, я не собираюсь блеснуть своим ораторским мастерством, выступая перед толпой, не собираюсь ее поражать. Мне нужно прежде всего отстоять интересы и законные права всех римских граждан. А формы, в которые я облекаю свою защиту или свои речи, могут быть самыми различными.

— Твои — самые удачные, — заметил Катулл, подумав про себя, что консул не совсем искренен в своих речах. Действительно, выдающиеся ораторы очень часто придают большее значение форме, чем содержанию. Желание покрасоваться перед толпой, блеснуть силой своего мастерства и таланта, умение увлечь слушателей становится слишком сильным стимулом для публичных выступлений.

— Кроме того, — добавил Аттик Помпоний, — защищать права римских граждан и достоинство нашего народа — занятие крайне необходимое, особенно в наше время.

— Но мне лично кажется, что в последнее время у нас много судебных процессов, — заметил Тит Лукреций Кар, — по любому поводу наши граждане подают в суд друг на друга. Я даже слышал, что Сульпиций Руф собирается подавать в суд на выдвинутого в консулы Лициния Мурену.

— Римские законы допускают такой процесс до того дня, пока выдвинутый не будет избран и не приступит к исполнению своих обязанностей. Только тогда, в течение всего срока полномочий, их нельзя привлекать к суду, — напомнил Аттик Помпоний.

— А вы разве не догадываетесь, кому выгодно осуждение Мурены? — спросил Варрон.

— Конечно, догадываемся, — жестко сказал Цицерон, — в случае его осуждения и признания виновным в подкупе избирателей останутся только два кандидата — Сергий Катилина и Децим Силан, но я надеюсь, что великие боги не допустят этого. Римляне должны понимать, что несет им этот распутник и скандалист. Сенат и народ римский не должны допускать его избрания. Прежде всего сенат, — воодушевляясь собственной речью, консул поднял руку, — кто, как не мы, должны отстаивать честь и достоинство наших граждан, незыблемость наших учреждений, нашу свободу и порядок, наши Законы XII Таблиц.

Стоявший позади него молодой сенатор внезапно холодно сказал:

— После правления Мария и особенно Суллы от них мало что осталось.

Цицерон стремительно обернулся.

— Действительно, права римлян были несколько ущемлены в связи с Гражданской войной и возникшими смутами, но, хвала богам, мы сумели пресечь беспорядки и восстановить наши права в полном объеме.

Кивнув головой в знак согласия, Аттик Помпоний сказал:

— Но если Мурену осудят, а затем изберут Силана и Катилину, нужно будет идти им на уступки. Катилина встанет во главе голодной и готовой на все римской черни.

— Никогда, — гордо поднял голову молодой сенатор, — никогда. Я гражданин Рима и никогда не склоню голову перед вольноотпущенниками, бывшими рабами, гладиаторами, развратниками, пьяницами.

— Я тоже гражданин Рима, — заметил Терренций Варрон, — и именно поэтому я научился уступать.

— И благодаря этому мы выжили, — тихо добавил Аттик Помпоний. — И при Марии, и при Сулле.

И хотя эти слова были произнесены очень тихо, их услышали все. Наступило неловкое молчание.

Консул примирительно поднял руку.

— Мудрость нужна и сильнейшим.

Молодой сенатор попытался возразить, но, заметив предостерегающий жест Цицерона, смолчал.

— Я давно хотел поговорить с тобой, Катон,[44] — тихо сказал консул, — давай войдем в курию.

Сенатор кивнул головой, пропуская вперед консула. Окружавшие их люди из уважения к высшему должностному лицу Рима остались стоять внизу, у самой лестницы, молча наблюдая, как Цицерон и Катон медленно поднимаются обратно в сенат. Ликторы с фасциями, обязанные также идти впереди консула, остались внизу.

В помещении было прохладно, несмотря на полуденный зной. Цицерон и Катон пересекли зал, проходя на теневую сторону, где почти никого не было.

— У тебя есть известия из армии Помпея? — спросил Цицерон, удобно устраиваясь на одной из сенатских скамей.

Катон сел рядом.

— Я слышал, что Помпей в Дамаске.

— Знаю, но он собирается вернуться.

— Со своей армией? — живо переспросил Катон.

— Конечно. И многие сенаторы уже сейчас стараются заслужить милость великого полководца. Им кажется, что он должен заменить Суллу, — осторожно заметил Цицерон.

Глаза молодого сенатора вспыхнули.

— Да не допустят этого великие боги, покровители римлян, — нервно произнес Катон, хрустнув костяшками пальцев, сжатых в кулак, — и хотя в последнее время мы стали слишком безнравственными, готовы покоряться любому диктатору, я не очень верю в это.

— Почему? — искренне удивился консул.

— Помпей всегда придерживался наших законов, ему чужды насилие и противозаконные акты.

— Ты считаешь, что он распустит свою армию по возвращении в Рим и как примерный гражданин будет ждать решения сената за чертой помария? — улыбнулся Цицерон.

— Да, — твердо сказал Катон и повторил: — Я верю Помпею. Верю гражданской добродетели нашего полководца и его легатов.

— Это очень хорошо, что настолько доверяешь Помпею, — немного недовольно сказал консул, — но твоя ошибка не в этом. Ты все время забываешь, что живешь не в идеальном государстве Платона, а среди подонков Ромула.

Катон вспыхнул, едва сдерживаясь.

— Тем хуже для всех нас, — резко сказал он.

Марк Порций Катон был представителем великого рода Порциев. Вся его внешность обнаруживала сильную волю, ум, необычайную силу духа. Глубоко посаженные глаза сверкали пламенным огнем, широкий лоб, несмотря на молодость, прорезали глубокие морщины, у подбородка тянулись упрямые складки. Уже в самом молодом возрасте этот человек проявил стойкую ненависть к тирании, став ревностным поборником прав и свобод римских граждан, римской морали и традиций. Непримиримый республиканец, он давно сблизился с оптиматами, видя в сенатской олигархии единственную опору против тирании, искренне считая сенаторов оплотом законного римского права. Цицерон, в свою очередь, видел, что сенатская олигархия признает в этом молодом человеке одного из своих вождей, и старался всячески угодить ему.

Неловкую паузу нарушил сам консул:

— А что ты думаешь о Крассе?

— Этот действительно готов задушить весь город, лишь бы получить при этом больше денег. Но надо отдать ему должное. В тяжелой войне с гладиаторами Спартака он проявил себя с самой блестящей стороны. Но меня не беспокоят устремления Красса или армия Помпея. Только один человек волнует мое воображение, и это — Гай Юлий Цезарь, сумевший в столь короткое время обрести в Риме такую большую популярность.

— Цезарь, — удивился Цицерон, — я думал, ты скажешь Катилина или хотя бы Клодий. Этот Гай Юлий делает столько долгов, что об этом говорит весь город. И умудряется не платить почти никому. В один прекрасный день мне придется его защищать, хотя он сам может сделать это не хуже меня. Во всяком случае, для собственной защиты я не желал бы лучшего адвоката. Ты ведь знаешь, мы с Цезарем учились в школе Аполлония Молона, главы родосской школы красноречия, хотя и в разное время. Недавно мой наставник написал мне, что лучшими своими учениками считает меня и Цезаря. Я не вижу никого в Риме, кто мог бы сравниться с Цезарем в безупречности стиля и превзойти его в логическом мышлении. Но, — продолжал консул, — Цезарь неопасен. Правда, его любят плебеи, а популяры даже считают своим вождем, но у него нет ни легионов Помпея, ни денег Красса. А у кого нет реальной силы, тот не очень опасен.

— Цезарь уже стал верховным понтификом Рима, — напомнил Катон, — а теперь он уже выдвинул свою кандидатуру в преторы. И наверняка будет избран. Ему осталась последняя ступенька к власти — быть избранным консулом. И тогда он получит право набрать легионы. Что произойдет в этом случае? Я не верю этому марианцу. Уж слишком быстро он находит общий язык со всеми. Даже с Помпеем и Крассом. А ведь и они тоже видели в нем поначалу преемника Мария.

— Но Цезарь не призывает к отмене долгов, к незаконным действиям. А Катилина смущает сегодня умы и души наших молодых людей, вызывает своими речами насилие на наших улицах, за ним стоят разорившиеся патриции, погрязшие в долгах плебеи, — горячо возразил Цицерон.

— А кто стоит за спиной Катилины? Кому выгодны бесчинства Клодия и его друзей? Кто пытается всех примирить и успокоить, оставаясь в стороне от политической борьбы, играя роль верховного судьи? — мрачно спросил Катон. — Это все он — Цезарь. Я не могу верить этому человеку, — снова подчеркнул сенатор. — Да, Катилина погряз в долгах, а у Цезаря их еще больше. Но за Катилиной идет всего лишь кучка безумцев, а за Цезарем почти половина всех римлян. С одной стороны, Юлий как будто защищает интересы бедняков, плебеев, сельских жителей, а сам живет на широкую ногу, делает огромные долги. А его разврат? Ты, Цицерон, и твои люди кричите на каждом углу о развратнике Катилине, вступившем в связь со жрицей Весты,[45] давшей обет целомудрия. С одной жрицей, которая, кстати, была сестрой твоей жены. С одной, — громко повторил Катон, — а Цезарь совращает всю коллегию весталок, которые танцуют у него дома нагишом. Особенно сейчас, когда он верховный жрец. И такой человек избран нашим верховным понтификом.

После Тиберия Корункания, нашего первого верховного понтифика, известного на весь город своей особой набожностью, избран человек, открыто насмехающийся над богами. А Публий Сцевола, наш консул и верховный жрец, — какие имена в прошлом. И вот теперь верховным понтификом стал Цезарь. Воистину великие боги спят, если не видят подобного кощунства. Катилина встречается с Аврелией Орестиллой, у которой, кстати, нет мужа, и ты снова кричишь о неслыханном разврате. А число совращенных Цезарем знатных женщин просто не поддается исчислению. И ты молчишь. Меня поражает, как Марк Красс и Гней Помпей могут разговаривать с этим человеком, могут вообще переносить его присутствие здесь. Весь город говорит о связях Цезаря с женой Красса — Тертуллой, с женой Авла Габиния — Лоллией, с женой Сервия — Постумией. Помпей из-за него собирается разводиться со своей женой — Муцией. Может быть, хватит перечислять, иначе я займу твое внимание слишком долго. И такой человек — верховный жрец Рима, — почти закричал Катон, — призванный оберегать нашу нравственность! А Марк Лициний Красс, цензор, призванный оберегать наши нравы и отстаивать наши идеалы, предлагает выдвинуть кандидатуру Цезаря в преторы и поддерживает на выборах совратителя своей жены. Стоит только удивляться человеческой породе. Ты не знаешь Цезаря, Цицерон. Прав был Катул, сказавший, что Цезарь покушается на устои государства не путем подкупа, как Катилина, а осадными машинами, расчищая себе дорогу к власти. Примеры Мария и Суллы стали заразительными для многих.

— Да не допустят этого великие боги, — тихо сказал консул, — я все это знаю. Цезарь, действительно, ничуть не лучше, но он хоть внешне сохраняет лояльность нашим демократическим принципам. И с ним можно всегда договориться. А с Катилиной нельзя найти общего языка, он готов на все. Ты ведь помнишь, как он планировал в прошлом году мое убийство, и только благодаря длинному языку Квинта Курия и его любовницы Фульвии, которая очень помогла нам тогда, мне удалось избежать этой опасности. Теперь Катилина снова рвется в консулы. Представляешь, что может произойти в Риме: консул — Катилина и претор — Цезарь, какая прекрасная компания в городе! Катилина не остановится перед насилием, он откроет ворота Рима толпам рабов, гладиаторов, предастся своим низменным порокам, установит личную диктатуру, и республика падет. Пока я жив, я буду бороться против Катилины и его сторонников. И для этого нам очень нужен Цезарь. Если катилинарии получат власть… — Цицерон вздрогнул, словно эта мысль только пришла ему в голову, — нельзя остановить удар волны голыми руками, нельзя остановить бешено мчащуюся колесницу на полном скаку. Только уже будет поздно. Уже сейчас почти поздно. Мы должны обязательно договориться с Цезарем.

— Почему почти поздно? Что-нибудь случилось? — спросил Катон.

— Сегодня ночью на вилле Лентула была убита Фульвия, — мрачным голосом сказал консул.

— У тебя есть доказательства?

— Нет, к сожалению. Аврелия Орестилла, которая привела ее туда, клятвенно утверждает, что Фульвия утонула, но один из гостей Лентула рассказал мне все. Я не могу пока назвать публично его имени, дабы не бросать на него подозрений. Ведь если Катилина узнает про него, несчастного постигнет участь Фульвии. Но заговорщики уже начали действовать. Сегодня ночью на вилле Лентула они наметили план предстоящих действий. Вот почему с самого утра я отменил всякие визиты ко мне, окружил дом стражей и объявил о завтрашнем заседании сената. Я выступлю против этих безумцев еще до выборов, заставив их признаться в своих преступных действиях. Самое страшное, что теперь у Катилины есть армия, — торжественно закончил Цицерон. — Я получил известие из Этрурии. Гай Манлий, давний друг и почитатель Катилины, собирает тайно войска. Это гражданская война, Катон.

Известие поразило сенатора. Он побледнел, не произнося ни слова, ухватился за скамью кончиками пальцев.

— Что ты намерен предпринять? — спросил он очень тихо у консула.

— Прежде всего договориться с Цезарем. Завтра я расскажу обо всем в сенате. Всем четырем городским когортам приказано удвоить обычные посты. Мои люди внимательно следят за Катилиной и его сообщниками.

— А кто поведет консульское войско в случае войны? — спросил Катон. — Ведь Гай Антоний Гибрида, наш второй консул, друг Катилины. Он не выступит против него.

Цицерон довольно улыбнулся.

— Я предусмотрел и это. Когда несколько дней тому назад я выступил в народном собрании, друзья были недовольны моим решением, отметив лишь, что я произнес великолепную речь. Я специально отказался от Македонии в пользу Антония. Серебряные рудники Македонии слишком большая добыча, чтобы ею так просто рисковать. Антоний согласился возглавить войско против Катилины. Конечно, я не доверяю ему до конца, и у него в лагере будут мои люди, которые проследят за всеми действиями консула, докладывая мне о каждом его шаге.

— Нужно послать к нему легатом[46] Марка Петрея. Я его давно знаю. Это старый сулланский ветеран, человек мужественный и отважный, — предложил Катон.

— Согласен, — наклонил голову консул, — кроме того, во всех четырнадцати округах Рима, по всем двумстам шестидесяти пяти кварталам города я разослал своих людей, агентов, вольноотпущенников, рабов, торговцев. Я уже послал известие Помпею, чтобы часть его сил спешно выступила из Сирии. И теперь мы будем ждать. Один неверный шаг Катилины, и я сразу приму меры.

Цицерон поднял руку, сжатую в кулак.

— Нужно будет так наказать виновных, чтобы это надолго отбило у всех желающих саму мысль о возможности диктата. Времена Мария и Суллы давно прошли.

Катон молчал, он понимал, что Цицерон как опытный политик готовит неопровержимые доказательства, изобличающие Катилину и его людей, для последующего процесса над ними.

— А Цезарь нам нужен в противовес Катилине. Пусть он не поддерживает нас, но пусть и не оказывает содействия катилинариям.

В глазах консула сенатор увидел твердую веру в конечный успех. «Видимо, Цезарь действительно необходим в этот момент, — с отвращением подумал Катон, — кто первый сумеет договориться с ним, а затем нанести удар, тот и победит. И если Цицерон опоздает, то ему уже не суждено увидеть календы следующего года. Завтрашнее заседание сената может многое прояснить. Консул не имеет права ошибаться. Речь идет не только о судьбе государства. Цицерон будет спасать и собственную жизнь. А значит, он будет вдвойне осторожен. И все-таки гражданская война». Вспомнив слова Цицерона, Катон внутренне содрогнулся.

— Великие боги, спасите нас от самих себя, — неслышно прошептал он.

Глава IV

Пусть дела твои будут такими,

Какими ты хотел бы их

вспомнить на склоне жизни.

Марк Аврелий

Пока в курии Гостилия шла оживленная беседа между Цицероном и Катоном, на противоположной стороне Палатина, на улице Субуры, быстро двигался человек, о котором с такой ненавистью и подозрением говорил Марк Порций Катон. Цезарь, очевидно, очень спешил, даже не останавливаясь побеседовать с встречающимися знакомыми и друзьями. Ограничиваясь коротким дружеским кивком, он шагал дальше.

В «Вечном городе» хорошо знали верховного понтифика, чья неслыханная щедрость и многочисленные любовные связи были постоянной темой сплетен и разговоров. Слухи о поведении выдающегося человека, его интимной жизни всегда волнуют толпу больше, чем даже деяния самой личности. Так уж устроен средний человек. Ничто не волнует так толпу, как низвержение бывших авторитетов, доказывающее всем истину, что человек слаб и ничтожен. Ничтожеству не страшно находиться в толпе себе подобных. А падение бывшего величия, развенчание триумфаторов служат своеобразным бальзамом для душ слабых и ничтожных, радостно сознающих, что и великие мира сего подвержены слабостям, страстям и сомнениям и, как обычные люди, имеют недостатки и порочные наклонности.

Цезарь знал это и поэтому всегда с улыбкой выслушивал все сплетни и пересуды о своем поведении. Он неистово верил в успех сильной личности и преклонение толпы перед таким человеком. Люди прощают все только тому, кто становится их кумиром, предметом их обожания и преклонения. «Тому, кто сумеет обуздать и повести за собой к единой цели эту малоуправляемую толпу, — считал Цезарь, — сливаясь с ней в одно целое и становясь выразителем интересов этой разноликой массы людей».

Верховный понтифик очень торопился в этот день, спеша к условленному месту, где его уже ждали. Внезапно он услышал крики женщины и поспешил завернуть за угол. Несколько молодых людей методично и жестоко избивали молодого мавританского раба, не пожелавшего вовремя уступить им дорогу. Стоявшая рядом торговка, не в силах вынести этого зрелища, громко кричала. Один из молодых людей со сверкающим золотым медальоном на груди, одетый в протексту,[47] подскочив к ней, толкнул ее прямо в грязь. Торговка, упав на камни, завопила еще громче. Цезарь ускорил шаг, подходя ближе.

— Остановитесь, — громко сказал он. Один из нападавших, уже заносивший ногу для очередного удара, обернулся.

— Цезарь?! — удивленно вскричал он.

Остальные замерли. Верховный понтифик подошел к ним, внимательно рассматривая молодых римлян.

— Ваше счастье, что меня еще не избрали претором, а то я приказал бы немедленно заключить вас под стражу, — не очень строго сказал Цезарь.

— Милосердный Цезарь ошибается, мы не делали ничего плохого, — возразил с улыбкой один из молодых людей, отличавшийся какой-то особенно дерзкой красотой.

— А ты, Клодий, вообще должен молчать, — строго сказал Юлий, — ты же хороший солдат, отличившийся в армии Лукулла. А теперь не знаешь, куда девать свои силы, и избиваешь рабов на улицах города.

Молодой человек вспыхнул, но, сдержавшись, смолчал.

— Хорошо еще, что вас не видели народные трибуны, — продолжал Цезарь, — а то бы вас немедленно выслали из города.

Лежавший на земле раб слабо застонал.

— Эти рабы совершенно обнаглели, — сказал Клодий, пожимая плечами, — их давно пора распять на крестах или отправить на гладиаторские бои. Они стали слишком гордыми и независимыми.

— Займись более существенными делами, — улыбнулся Цезарь, — лучше выстави свою кандидатуру в эдилы или квесторы.

— А может, сразу в народные трибуны, — вздохнул Клодий, — мне всегда хотелось получить именно эту должность, дающую такие большие права. Но я патриций и никогда не буду народным трибуном.

— Можешь быть, — загадочно заметил Цезарь, — вдруг тебя захочет усыновить какой-нибудь плебей, и тогда ты сможешь пройти в народные трибуны, как его сын. И получить эту власть, но использовать ее всегда надо с умом.

Клодий внимательно посмотрел на Цезаря. Их взгляды встретились, и молодой патриций быстро кивнул головой.

— Очень интересное предложение.

— А теперь быстро уходите, пока вас не застала стража префекта Антистия, — предложил Цезарь.

Молодые люди, оживленно переговариваясь, заспешили в другой конец улицы. Цезарь наклонился к лежащему на земле рабу и приподнял его голову.

— Ты сможешь идти? — спросил он у мавританца.

Тот слабо кивнул, попытавшись встать. Цезарь протянул ему свой кошелек с сестерциями.

— Будь в следующий раз осторожен, старайся не попадаться на глаза подобным типам. Это, наверное, твоя корзина лежит опрокинутой. Иди назад на рынок или пошли кого-нибудь, пусть купят все, что поручил твой хозяин. Продукты все равно не годятся уже в пищу. И не говори хозяину, что с тобой произошло.

Глаза раба увлажнились.

— Да хранят тебя великие боги, славный Цезарь.

Ошеломленная торговка и несколько подошедших зевак недоуменно смотрели на верховного жреца, помогающего подняться рабу. Узнав у мавританца, кто его хозяин, Цезарь поспешил продолжить свой путь. Теперь он был уверен, что мавританец расскажет все другим рабам, и слух о новом благодеянии Юлия распространится по городу: уж слишком необычной была милость знатного римлянина к безродному рабу.

Но уже на следующей улице ему вновь пришлось остановиться. По булыжной мостовой несли лектику,[48] и Цезарь узнал идущего впереди раба, доверенное лицо своей возлюбленной Сервилии. Он радостно улыбнулся в предвкушении близкой встречи. Цезарь давно знал Сервилию, молодую женщину, которую он полюбил много лет назад. Сервилия имела уже двоих взрослых детей — сына и дочь, но была целиком охвачена своим чувством, отдавая Цезарю явное предпочтение перед всеми остальными поклонниками в Риме.

Ее муж, Марк Юний Брут, погиб за четырнадцать лет до описываемых нами событий, когда, сделав последнюю попытку спасти дело марианцев, восстание поднял консул Марк Эмилий Лепид. Выступление было жестоко подавлено, а Брут, примкнувший к нему, казнен по приказу Гнея Помпея.

Подойдя к лектике, Цезарь учтиво поклонился, приветствуя молодую женщину. Чуть отогнув полог занавески, Сервилия наклонила голову, не спуская своих темных глаз с Цезаря.

— Завтра вечером? — тихо спросил он.

— Да, — также негромко ответила женщина и, устремив на Цезаря загадочный взгляд, показала в сторону, — за моей лектикой идут двое молодых людей. Марк только вчера вернулся из Далмации со своим другом Кассием.[49] Ты ведь его, кажется, знаешь? Жрецы предсказывают им великое будущее. Почти такое же, как у тебя. Поговори с ними.

Цезарь наклонил голову в знак согласия.

— Я буду ждать тебя завтра, — пообещала Сервилия и задернула занавеску. Рабы понесли лектику дальше, а Цезарь подошел к двум молодым людям, стоявшим у одного из зданий на Палатине. Он сразу узнал сына Сервилии. Высокий лоб, задумчивые глаза, красивые, правильные черты лица. Молодой человек был поразительно похож на свою мать. Цезарь подошел поближе.

— Приветствую вас в Риме, славные юноши, — сказал он, — наш город после долгих путешествий, наверное, кажется вам не таким уж красивым.

— Нет, клянусь молниями Юпитера, город прекрасен, — с восторгом сказал юноша и чуть покраснел. — Привет тебе, славный Юлий. Моя мать всегда восторженно говорит о тебе.

Стоявший рядом Кассий учтиво поздоровался и вмешался в разговор:

— Она считает, что пройдут годы, и ваши имена будут рядом — славного Гая Цезаря и Марка Брута.

Юлий улыбнулся. Ему нравились эти молодые римляне, еще не испорченные лицемерием и притворством аристократического Рима.

— Брут, ты из славного рода, — сказал Цезарь, — будь всегда достоин его. Помни, что Луций Юний Брут, твой предок, был основателем республики, первым из равных. Не посрами этого имени.

Молодой человек устремил задумчивый взгляд на Цезаря.

— Буду помнить, — твердо пообещал он.

Внезапно Юлий почувствовал какое-то непонятное волнение или предчувствие. Он с испугом подумал, что сейчас начнется приступ его страшной болезни, когда какая-то неведомая ему злая сила затмевает рассудок и тело корчится на земле в страшных мучениях, изрыгая проклятия и угрозы с пеной у рта.

Он покачал головой. Кажется, все прошло. Еще раз посмотрел на Брута. Глаза молодого человека как-то странно вспыхнули. «А вдруг он знает о моих связях с его матерью?» — подумал Цезарь, но сразу постарался отогнать эту неприятную мысль. Протягивая руку, он сказал:

— Ты всегда будешь самым желанным гостем в моем доме, Брут, и ты, Кассий, тоже.

Молодые люди радостно закивали. О щедрости верховного жреца в Риме ходили легенды. Уже отходя, Цезарь еще раз посмотрел в глаза юноши.

— Брут, — прошептал он, — поистине этот римлянин будет достоин своего рода.

Навстречу ему несли еще одну лектику. Сидевшая в ней женщина, увидев Цезаря, помахала ему, выглядывая из-за занавесок. Юлий узнал Тертуллу, жену Марка Красса. Сразу вспомнив о назначенном свидании, он заторопился. Ему доставляли удовольствие многочисленные победы над женщинами, так тешившие мужское самолюбие.

Скандальные связи Цезаря с женами многих сенаторов и консуляров ни для кого не были секретом. Помпей однажды назвал его Эгистом,[50] погубившим многие семьи.

Однако Цезарь вовсе не был таким развратником, про которого потом стали слагать песни, а Цицерон во всеуслышание называл «растлителем чужих жен». В век всеобщего падения нравов, упадка и разложения строгой римской морали Цезарь действовал согласно принятым стандартам.

Он многого достиг, этот человек, его любили легионеры, его любили патриции, его любили плебеи, его любили рабы, и его любили женщины. Он не был баловнем судьбы, которому все доставалось даром. К каждой своей победе он шел, терпеливо выжидая, умея в нужный момент проявить все свои лучшие качества. Цезарь не был физически красив, некоторые считали даже, что он был уродлив, но это не мешало его постоянным любовным связям. Женщины ценили в нем обаяние его личности, такт, внимание, искренность чувств, независимость его ума. Говоря об искренности, не следует считать, что он действительно любил всех тех женщин, с которыми бывал в недолгой интимной связи. Но он относился к женщинам предельно честно, уважая их достоинство и не унижая их рассказами о своих многочисленных победах, не причиняя им неприятностей из-за столь естественного проявления человеческих слабостей. Многие ли мужчины могут похвастаться, что относились к женщинам лучше? И все ли они искренне любили тех женщин, с которыми вступали в недолгую связь?

Цезарь был выдающийся стратег, умеющий рассчитывать далеко вперед — в жизни, в сражениях, в походах и даже в любви. Великий человек, притягивая к себе женщин, излучал ту особую магнетическую силу, которую они инстинктивно в нем чувствовали. Вся история жизни этого человека говорит о высочайшем потенциале духовных и физических сил, так привлекавшем к нему людей.

До конца своей жизни он останется сравнительно честным человеком, не прибегающим к насилию, чтобы запугать женщину, к обману, чтобы совратить ее, к соблазну, чтобы купить. Обладая в будущем почти неограниченной властью, он не причинит вреда ни одной женщине, ни одной девушке, в отличие от следующих за ним «маленьких цезарей» — Тиберия, Калигулы, Нерона. И это более всего говорит в его пользу.

Пройдя кварталы Палатинского холма и вступив на улицу, ведущую к Виминалу, Цезарь огляделся. Улица была полна пестрой, шумной массой людей, увлеченных своими делами, поглощенных своими мыслями. Во всем этом шумном многоголосии торговец жареными орехами предлагал свой товар, зазывая прохожих. Чуть поодаль от него стоял калека, потерявший руку, очевидно, в одном из бесчисленных сражений Рима. Инвалид уныло смотрел на оживленную улицу, ожидая подаяний.

Нахмурившись, Цезарь постучал в калитку. Дверь почти сразу открылась, и Юлий вошел в дом.

— Все в порядке? — коротко спросил он у привратника. Тот кивнул головой, указывая в глубь здания. Пройдя остий и атрий, Цезарь вошел в таблин, где его уже ждали. Дом принадлежал богатому торговцу Папирию, живущему в Бриндизии, давнему почитателю и другу Цезаря еще с мрачных времен проскрипций Суллы.

В таблине находилось несколько человек, одетых в традиционные римские тоги. Среди них сразу выделялась коренастая фигура консуляра, сенатора и цензора Марка Лициния Красса, победителя Спартака, жену которого Цезарь только что видел. Рядом с ним стоял сенатор Марк Аттий Бальб, зять Цезаря, женатый на его сестре. Чуть в стороне стоял сенатор Луций Аврелий Котта, старый друг Цезаря, бывший консулом за два года до описываемых нами событий. В таблине находился и Квинт Цецилий Метелл Непот, легат Помпея, вернувшийся из Сирии, где он особенно отличился. Метелл был избран совсем недавно в народном собрании народным трибуном Рима на следующий год. Жена Гнея Помпея — Муция была родной сестрой Метелла, что говорило о многом. В Риме его справедливо считали агентом Помпея, посланным вперед, дабы уяснить тревожную политическую обстановку в городе.

Цезарь постарался улыбнуться.

— Вы уже здесь?

— Да, — Красс сделал несколько шагов вперед, — мы собрались, чтобы, наконец, решить, что нам делать. Поддержать Катилину на выборах или, как два года назад, отказаться от его планов. В городе уже почти все знают об армии Манлия, собираемой в Этрурии. Независимо от исхода выборов Катилина может выступить уже через два-три месяца. Мы должны решать.

— Войско Манлия растет с каждым днем, — добавил Марк Аттий Бальб, — я получил донесение от Корнелия Бальба Луция. Ему предложили перейти со своими когортами на сторону Манлия. И он спрашивает нашего мнения.

— А что ты ему ответил? — быстро спросил Цезарь.

— Он ждет нашего решения, я еще не посылал ответа.

— Что думает твой брат Аврелий Антистий? — спросил Цезарь, обращаясь к Аврелию Котте. — Он ведь городской префект, командующий когортами здесь, в Риме.

— Он никогда не пойдет против республики, — уверенно сказал Котта, — и ни за что не поддержит на выборах Катилину. Хотя бы из-за своего сына Вибия, который попал под влияние этих безумцев.

— Я тоже считаю, что нельзя поддерживать этого варвара, — сердито сказал Метелл Непот, — он безумен, как будто в него вселились все эринии Рима. Катилина станет неудержим, если получит власть.

— Мы ведь только хотим провести аграрные законы, наделить землей наших ветеранов, снизить арендные платы откупщикам, чтобы оживить наше хозяйство, а Катилина рвется в диктаторы. Это может быть похуже сулланских проскрипций, — мрачно сказал Аврелий Котта.

— Я согласен с Аврелием, — быстро произнес Аттий Бальб, — катилинариям нельзя доверять ни в коем случае. — Красс покачал головой, возражая.

— Но и без Катилины мы не сможем ничего сделать. Нам нужны его люди, охотно умирающие за наши идеи.

Цезарь показал на скамьи:

— Давайте сядем и решим все в спокойной обстановке.

Все расселись по скамьям. Вошедший домоуправитель что-то тихо спросил у Цезаря. Тот отрицательно покачал головой. Все присутствующие поняли, что верховный жрец не разрешил подавать вина. Весь город знал, что Цезарь не разрешает подавать вина во время серьезных разговоров. Однажды Марк Порций Катон даже сказал: «Цезарь один из всех борется за государственный переворот трезвым».

После того как домоуправитель вышел, в таблине наступило молчание: все смотрели на Цезаря.

— Я думаю, — осторожно начал верховный жрец, — что нужно немного выждать, посмотреть, чем все это закончится. Я не очень верю, что Катилине и Манлию удастся собрать большое войско. А именно от этого все будет зависеть. И от того, кого поддержит сенат…

— Во всяком случае, не Катилину, — вмешался Метелл Непот, — оптиматы его ненавидят, хотя он и бывший сулланец, а популяры относятся с большим подозрением.

— Я знаю, — согласился Цезарь, — и именно поэтому нам нужно подождать. Выборы начнутся через несколько дней, а завтра наш консул собирается выступить в сенате. Он может потребовать введения чрезвычайного положения. Нельзя недооценивать силу слова Цицерона. Его ораторское мастерство может стоить нескольких легионов. Это очень важный фактор. Кого поддержат на выборах римляне — еще один фактор. И, наконец, многое будет зависеть от армии Помпея. Против его легионов сегодня никто не выстоит.

Красс вспыхнул:

— Это еще неизвестно.

Победителю Спартака было неприятно само упоминание имени Помпея, отобравшего тогда победу у него — Марка Лициния Красса. Красс разбил почти всю армию Спартака, уничтожив и вождей восставших гладиаторов, но подоспевшие легионы Помпея сумели добить отставшие и чудом уцелевшие группы гладиаторов. Тогда это дало право Помпею повсюду говорить о его решающем вкладе в борьбу с мятежными гладиаторами. До этого армия Помпея проявила особую доблесть в Испании против Сертория. И семь лет назад Красс получил только овацию; в его честь была заколота овца, и он прошагал по Риму, так как римская гордость не позволяла приветствовать победителя восставших рабов как триумфатора, а Помпей получил триумф. В его честь закололи быка, и он проследовал через весь город к Триумфальной арке на колеснице. И хотя их обоих выбрали тогда консулами, именно с тех пор Красс невзлюбил Помпея. Но судьбе было угодно, чтобы они постоянно были вместе. Сначала как верные приверженцы Суллы, затем как победители восстания Спартака, после чего они вдвоем отменяли все законы Суллы, восстанавливая привилегии народных трибунов, упраздненные сулланцами. Наконец, позднее они вместе с Цезарем выступили против сената. Поистине история и политика не признают личных амбиций и симпатий. Но Красс еще не знал, кого поддержит на предстоящих выборах Гней Помпей. Не знал этого и Цезарь. И поэтому он справедливо опасался восточной армии Помпея. По существующим римским законам, полководец после возвращения обязан распустить армию и в качестве рядового гражданина ждать решения сената за чертой померия. Но захочет ли это сделать Помпей? Этот вопрос волновал и сидевших в таблине римлян, и сенаторов, и нынешних консулов, и весь римский народ. Тем более что были уже роковые прецеденты, когда римские полководцы Марий и Сулла вели войска на Рим.

— Нужно трезво взвесить все шансы, — спокойно сказал Цезарь, — популяры не простят нам второй резни после Суллы. И кроме того, ты, Аврелий, и ты, Красс, слишком богаты и известны, чтобы симпатии популяров были на вашей стороне. Ведь ты, Красс, бывший сулланец, и это может оттолкнуть от вас плебеев. Точно так же, как оттолкнет многих от Катилины. Чтобы провести в жизнь наши законы, нужна власть, завоеванная демократическим путем, иначе мы снова вовлечем страну в гражданскую войну. А для вооруженной борьбы нам нужна армия Помпея. У катилинариев сегодня очень мало шансов привести Катилину к власти, и партия сената это, конечно, видит. Я предлагаю выждать и посмотреть, что нам предложат оптиматы. А пока не жалеть денег, привлекая все новых наших сторонников.

«Интересно, сколько талантов он опять попросит у меня?» — подумал расчетливый Марк Красс, но вслух громко сказал:

— Я согласен. Не будем торопиться. В конце концов, мы всегда можем вмешаться, поддержав на выборах Катилину.

— А если Помпей будет с нами, это обеспечит успех всем нашим начинаниям, — согласился Аврелий Котта.

Внезапно Цезарь что-то вспомнил. Он обратился к Аттию Бальбу:

— Дай мне твой кошелек.

Удивленный сенатор протянул ему кошелек, набитый сестерциями.

— Возьми, но, во имя всеблагого Юпитера, для чего он тебе сейчас?

— Я быстро вернусь, — улыбнулся Цезарь, стремительно выходя из таблина. У портика дома по-прежнему стоял инвалид, бессмысленно взирая на пустую улицу. Цезарь быстро подошел к нему и вложил в его руку кошелек.

— За что? — удивился ветеран.

— Где ты потерял руку? — в свою очередь, спросил Цезарь.

— В Испании, — недоуменно проговорил инвалид.

— Вот за эту руку, — Цезарь улыбнулся и отошел от ветерана, заходя в дом. Тот долго смотрел ему вслед. По грубому лицу старого солдата скатилась слеза. Он ее даже не заметил, так велико было его волнение.

— Будь счастлив, благородный Юлий, — прошептал ветеран, узнавший своего квестора по испанской кампании.

Войдя снова в таблин, Цезарь улыбнулся уже широко и открыто.

— Итак, завтра нам предстоит грандиозный спектакль. Схватка между Цицероном и Катилиной. Займем места в первых рядах и постараемся ничего не упустить. А пока пусть нам, наконец, дадут поесть и выпить. Клянусь воинственным Марсом, я умираю от голода.

Глава V

Чего не портит пагубный бег времени?

Ведь хуже дедов наши родители,

Мы хуже их, а наши будут

Дети и внуки еще порочнее.

Квинт Гораций Флакк[51] (Перевод Н. Шатерникова)

С самого раннего утра, едва солнце осветило крепостные стены города, к курии Гостилия начали собираться «отцы города». Некоторые сенаторы в силу своей тучности являлись в лектиках и, сходя при помощи рабов у лестниц курии, кряхтя, взбирались наверх. Другие, наоборот, подходили к сенату, оживленно беседуя со своими друзьями или клиентами. От внимания многочисленных праздных зевак, слонявшихся без дела у курии, не ускользнул тот факт, что клиенты многих сенаторов шли вооруженные короткими римскими мечами или облаченные в доспехи. Галерея, и без того ограниченная из-за огромного наплыва посетителей, сегодня просто не смогла вместить всех желающих, тем более что консул разрешил являться на сегодняшнее заседание всем без ограничений.[52]

Только рабам, гладиаторам и иностранцам, не имевшим римского гражданства, вход в курию был запрещен.

Одним из первых в сенат пришел Катон, выглядевший сегодня мрачнее обычного. Он коротко поздоровался с уже подошедшими сенаторами и занял свое привычное место в правой стороне зала, рядом со своим родственником, сенатором Луцием Доминцием Агенобарбом, женатым на его сестре. Вскоре к ним присоединился престарелый Квинт Лутаций Катул, консуляр и известный сенатор, долгие годы возглавляющий партию оптиматов в сенате.

Он вышел из лектики, прихрамывая сильнее обычного, и едва не упал, ступив на землю. Стоявшие рядом рабы поддержали его и довели до дверей сената, решившись подняться с ним по ступенькам в курию. У дверей они остановились и почтительно замерли, ожидая, пока их хозяин войдет в курию. Катулу трудно было идти одному, и поэтому он вошел, опираясь на руку Мания Ацилия, бывшего консуляра, занимавшего высший пост в государстве за четыре года до описываемых нами событий, и своего секретаря, поддерживающего его с другой стороны.

Оба консуляра прошли на правую половину зала и заняли места в первом ряду, рядом с Катоном и Агенобарбом. Увидев Катона, Катул улыбнулся.

— Приветствую тебя, славный Катон. Ты, как всегда, пришел раньше всех.

— Слишком велика опасность, угрожающая республике, — мрачно заметил Катон, — в этот грозный для римлян час я посчитал не вправе отказываться от выполнения своего долга.

— Ты похож на своего знаменитого прадеда. А это был настоящий римлянин, — сказал Катул, устраиваясь поудобнее, — сейчас таких почти не осталось.

Агенобарб протянул Катулу еще одну подушку, и тот с благодарностью принял ее. Катул говорил об известном предке Катона — Марке Порции Катоне Старшем. Непримиримый враг Карфагена, самого грозного тогда соперника римлян, он являлся первым на каждое заседание сената и каждую речь заканчивал традиционно: «И все-таки я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен». Гражданская добродетель удивительно сочеталась в нем с истинным мужеством римлянина. Правнук был достойным потомком своего прославленного предка.

Выдвинувшие свои кандидатуры на следующий год в консулы Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена прибыли в сенат почти одновременно и заняли свои места в центре зала. За их спинами разместились сенаторы Луций Маний Торкват, Марций Филип Луций, Аксиний Квинт, Автроний Пет Публий и другие не менее известные и почитаемые «отцы города».

Вскоре в зале раздались аплодисменты. Многие сенаторы встали в знак уважения к прибывшему в сенат консуляру и триумфатору Луцию Лицинию Лукуллу.[53] Знаменитый полководец шел со своим братом Марком, также известным воителем, помогавшим в свое время Крассу и Помпею истреблять гладиаторов Спартака.

— Он неплохой римлянин, но слишком погряз в роскоши и разврате, — неодобрительно отозвался о Лукулле Катул.

— Зато он честный человек и хороший полководец, — вставил Катон, наклоняя голову в знак приветствия прославленного полководца. Лукулл с братом заняли свои места в середине зала.

Через мгновение галерка, уже заполненная народом, взорвалась криками одобрения. Сенаторы повернулись к дверям. В зал почти одновременно входили Гай Юлий Цезарь, Марк Лициний Красс и еще около двадцати сенаторов, среди которых были Марк Аттий Бальб, Луций Аврелий Котта, Гней Кальпурний Пизон и родственник Цезаря — консуляр Луций Юлий Цезарь. Катон, встретившись взглядом с Цезарем, отвернулся, а Катул и Агенобарб, не сговариваясь, сделали вид, что увлечены беседой, стараясь не замечать новоприбывших.

Цезарь скромно улыбнулся. Он шел чуть впереди Красса, и хотя галерка приветствовала всех сенаторов, вошедших в зал, впечатление было такое, что приветствовали только его — Цезаря. Этого он и добивался, войдя вместе со всеми в курию. Цезарь с Крассом заняли места в левой половине зала, в первом ряду, куда начали пересаживаться многие сторонники популяров и оптиматы, поддерживающие Красса. Заметив, что несколько сенаторов пересели на другую сторону, поближе к Цезарю и Крассу, Катул, показав на них Катону, громко сказал:

— И эти люди называют себя «отцами отечества».

После того как в зал вошли ликторы, сенаторы встали в знак уважения перед консулами. Почти одновременно в сенат вошли Цицерон и Антоний, причем последний все время улыбался, здороваясь с друзьями и знакомыми. Цицерон, напротив, был сдержан и молчалив, словно готовился к предстоящему сражению. Едва войдя в зал, он посмотрел налево, вверх, где обычно сидели Катилина и его сторонники. Но их еще не было. Видя это, Цицерон не решился начинать заседание сената, хотя председательствующий сената — Публий Иссаварик — уже занял свое место в центре зала.

Чинно и строго в зал вошли десять народных трибунов, садившиеся в кресла, стоявшие перед консулами. Последними вошли Тит Лабиен и Сервилий Рулл, кивнувшие Цезарю в знак приветствия. Цицерон уже начал нервничать, нетерпеливо заерзав в кресле консула. Неужели Катилина так и не явится на сегодняшнее заседание? Но через несколько мгновений он успокоился. В сопровождении группы сенаторов Катилина вошел в зал и прошел к своему месту. Претор Корнелий Лентул сел рядом с ним, а по разные стороны от них начали занимать свои места катилинарии — Марк Порций Лека, Гай Корнелий Цетег, Публий Габиний и некоторые другие, большинство из которых были на вилле Лентула два дня назад.

Председательствующий посмотрел на консулов, и Цицерон едва заметно кивнул головой. Уже последними в зал входили Марк Кальпурний Вибул, Гай Пизон, Марк Клавдий Марцелл, Квинт Гортензий,[54] Квинт Метелл Непот, Квинт Метелл Сципион, занимавшие свои места справа и в центре зала.

Поднявшись, принцепс сената[55] Публий Ваттий Иссаварик произнес традиционное приветствие:

— Да пошлют великие боги удачу сенату и народу римскому.

Все замерли, ожидая следующих слов председательствующего. Он посмотрел по сторонам и отчетливо произнес:

— Наш консул Марк Туллий Цицерон собирается выступить на сегодняшнем заседании.

Услышав это имя, Катилина нахмурился. Он слишком хорошо знал, как к нему относился Цицерон. Сидевший рядом Лентул, тяжело задышав, тихо прошептал:

— Эта вопиющая добродетель сейчас начнет считать наши грехи.

Катилина демонстративно отвернулся к сенатору Леке, будто его не интересовал выходящий к центру зала консул. Галерка и сенат встретили консула настороженным молчанием.

Цицерон, оглядев зал, начал негромко говорить, стараясь, однако, чтобы его голос был отчетливо слышен повсюду:

— Уже многие годы мы справедливо считали, что наша демократия самая действенная и лучшая, а права римских граждан находятся под надежной защитой. Мы привыкли считать сенат оплотом римской законности, народных трибунов — ревностными поборниками прав наших граждан, преторов, цензоров, ставившими достоинство и честь выше всего на свете, а консулов, облеченных почти неограниченной властью, — подлинными «отцами государства». Но сегодня приходится говорить с болью, что наша демократия не действует, свобода многими понимается как свобода вести себя как угодно и делать все, что угодно. На наших улицах творятся бесчинства, наместники грабят и разоряют наши провинции, суровые законы нашей морали ежедневно нарушаются сотни раз, отцы вступают в кровосмесительную связь с дочерьми своими, а наши патриции соблазняют жен своих друзей и близких.

При этих словах Цицерона Катон, повернувшись, в упор посмотрел на Цезаря, но тот спокойно выдержал этот тяжелый взгляд.

— Наша молодежь погрязла в роскоши и разврате, — продолжал консул. — Дело дошло до того, что многие из них отказываются служить в армии, что всегда считалось высшей честью для римлянина. Последние сорок лет мы проигрываем сражения из-за продажности наших полководцев, неспособности наших солдат, отсутствия военной выучки у наших легионеров. Высшей честью для наших предков было служение отечеству, но сегодня мы забыли эти слова. Мы стараемся извлекать пользу лишь для себя, отечество стало для нас пустым звуком, мы кричим о правах римлянина, забывая, что имеем не менее многочисленные обязанности перед римским народом. Дело дошло до того, что наши народные трибуны сами подстрекают к мятежу и возмущениям, сами становятся источниками смут и бедствий. Я не могу в полной мере выразить все то, что хочу сказать, если не укажу на этих людей. Мы всегда гордились тем, что откровенно высказывались по всем вопросам, указывая виновных и наказывая нерадивых. И теперь последую примеру древних. Я хочу спросить народного трибуна Луция Кальпурния Бестиа, где он был прошлой ночью, что делал?

Народный трибун, к которому так эффектно обратился Цицерон, вздрогнул от неожиданности.

— Я… Я… — залепетал он, не находя нужных слов, — я был дома, — наконец решился выдавить из себя Бестиа и только тут, придя в себя, вскочил на ноги. — Я не буду отвечать на твои вопросы, Цицерон, — закричал народный трибун, — согласно нашим законам, никто не имеет права требовать отчета у народных трибунов, никто!

Цицерон наклонил голову в знак согласия.

— Да, ты действительно хорошо знаешь наши законы и свои права. Но пусть тогда мне ответит претор Лентул Корнелий, где он был прошлой ночью?

Сенаторы посмотрели на Лентула, который не спеша поднялся со своего места и так же спокойно сказал:

— В отличие от Цицерона я не всегда помню, где провожу свою ночь.

На галерке раздался смех. Даже консул Антоний попытался улыбнуться, но осекся под строгим взглядом Цицерона. Многие пожилые сенаторы неодобрительно качали головами.

— Я не помню, — громко и нагло сказал претор.

— А я считал Цицерона умнее, — заметил Красс Цезарю, — так он ничего не добьется.

— Подожди, — посоветовал Цезарь, — он еще не дошел до Катилины.

Выждав, пока смех утихнет и претор сядет на свое место, Цицерон заговорил уже громче обычного:

— А может, Катилина нам расскажет, где были эти люди? Почему ни один из них не ночевал дома в ту ночь и где были сидевшие рядом с Катилиной его друзья и коллеги? Где, наконец, был сам претендент в консулы? А может, он хочет рассказать нам о своем друге Гае Манлии, который начал собирать в Этрурии войска для гражданской войны? Говори, Катилина, не молчи.

— Это ложь! — закричал, вставая, народный трибун Бестиа.

— Нет, это правда, — сурово сказал с места Катон, — сегодня утром оттуда прибыл гонец. У Манлия уже три тысячи сторонников.

Сенаторы заволновались, зашумели. Некоторые люди привстали, стараясь перекричать друг друга. Галерка оглушительно заревела. Председательствующий, подняв руку, довольно долго ждал, пока, наконец, в зале установится относительная тишина.

— Сенатор Катон, я прошу сообщить сенату все известные вам факты, — громко сказал принцепс сената.

— Они известны всему миру, — спокойно начал Катон, — Манлий готов начать войну. А мы здесь занимаемся дискуссиями. Нужно срочно собирать армию и поручать одному из консулов ведение военных действий, для чего необходимо одобрение сената. Сегодня еще не поздно спасти республику, Катилина и его сторонники готовы нанести удар в спину нашей демократии. У них есть друзья и союзники. Эти люди еще страшнее, чем Катилина, ибо они незримо стоят за ним, готовые в любой момент вмешаться и поддержать его.

Катон не рискнул показать на Красса и Цезаря, но, повернувшись к ним лицом, ясно дал понять всему сенату, кого именно он имел в виду. Красс, покраснев, пробормотал какое-то ругательство, а Цезарь только улыбнулся. Закончив речь, Катон прошел к своему месту, а председательствующий снова дал слово Цицерону. Знаменитый оратор сделал несколько шагов к центру зала:

— Подобные обвинения нельзя оставлять без ответа. Катилина должен высказаться и рассказать нам все, объяснить. Обращаюсь к тебе, Катон, готов ли ты повторить свои обвинения в суде?

Катон встал.

— Я готов.

— Ты слышишь, Катилина, тебе предъявлено обвинение в государственной измене? Расскажи, что ты и твои сторонники делали вчера ночью? Какую связь поддерживаете вы с лагерем Манлия, объясни нам его планы в этом дерзком заговоре. А если ты опять промолчишь, я расскажу всем, какую резню готовишь ты и твои безумцы в Риме, какие страшные планы замышляли вы в ту ночь на вилле Лентула и что именно было совершено вами там. Невинная кровь убитой тобой женщины вопиет к великим богам о мщении. Говори, Катилина, настало время твоего ответа перед сенатом и народом римским! — С этими словами Цицерон, театрально выбросив правую руку вперед, эффектно закончил свою речь.

В зале наступила страшная тишина. Словно кровь убитой женщины внезапно стерла все крики и разговоры. На галерке стихли все посторонние шумы. Сотни глаз смотрели на Катилину. Цезарь вдруг подумал, что Цицерон правильно рассчитал — сегодня он победит в любом случае. Катилина медленно поднялся со своего места и пошел к центру зала. Все напряженно молчали. Только Катул, наклонившись, что-то тихо сказал Катону, и тот утвердительно кивнул головой.

Катилина вышел к центру и, обведя зал своим безумным взором, громко сказал:

— Я считаю, что Цицерон прав. Мы все действительно погрязли в роскоши и разврате. Но в нашем государстве есть еще немалые силы. Сейчас перед нами стоит выбор. Или слабое тело со слабой головой, — и Катилина показал на Цицерона, — или сильное тело, но пока без головы. И эту голову вы можете найти во мне, пока я жив, — вызывающе закончил Катилина.

Сенат взорвался негодующими криками. Цезарь повернулся к Крассу.

— Сравнение действительно удачное. У нашего консула по сравнению с Катилиной тело действительно слабое.

— Зато у обоих нет головы, — добавил, нехорошо улыбаясь, Красс.

Сидевший в другом конце зала Катон, с ненавистью глядя на Катилину, сказал Катулу:

— Он действительно безумец, способный ввергнуть страну в гражданскую войну. Нужно дать консулам неограниченные права для борьбы с мятежниками и как можно быстрее провести выборы.

— Да, — согласился Катул, — иначе нас ждут самые страшные проскрипции, которые римляне когда-нибудь видели.

Катилина, видя, что впечатление, произведенное его словами, смутило даже его сторонников, тут же примирительно заявил:

— Но я готов всегда подчиняться сенату и народу римскому во всех своих действиях и никогда не нарушу наших законов. Цицерон говорил, что я готовлюсь устроить резню в городе, посягнуть на жизнь сенаторов и консулов. Я предлагаю Цицерону дать мне приют в своем доме. Я согласен поселиться в его доме до выборов, дабы все знали, что я не замышляю ничего дурного ни против него, ни против сената и народа римского. А что касается погибшей Фульвии, то она действительно утонула, и претор Лентул может доложить об этом в сенате или в суде.

На этот раз крики были еще более громкими. Галерка восторженно приветствовала его решение, и даже многие сенаторы, несогласные с ним, выражали свое одобрение. Консул поднялся снова.

— Я счастлив тем доверием, которое готов мне оказать Катилина, но, может быть, он все-таки скажет, зачем Манлий собирает войска?

— Я не знаю, — Катилина смотрел прямо в глаза Цицерону, — поезжай туда и спроси у него сам. А если боишься, возьми с собой консульскую армию и докажи, что ты искусный боец не только в судебных ристалищах.

Цицерон побледнел от нанесенного ему оскорбления, а многие сенаторы встретили эти слова громким смехом. Консула не очень любили за высокомерный нрав и амбиции.

Катон, видя, что напряжение, вызванное речью консула, постепенно ослабевает, наклонился к Катулу.

— Выступи и ты, иначе мы сегодня ничего не решим.

Согласно существующим традициям, дважды в течение одного заседания никто выступать не мог, и, дождавшись, пока Цицерон и Катилина сядут, Катул попросил слова. С трудом выйдя к центру зала, он начал громко говорить, почти кричать, своим истерически-крикливым голосом.

— Я смотрю на вас и удивляюсь, я сижу здесь и переживаю, — куда я попал? На представление циркового искусства, где мимы показывают нам свое мастерство, или на заседание сената, опоры государства, чьи легионы раскинули свои знамена по всему миру? Клянусь всеми богами, мы или безумны, или сошли с ума. Манлий стоит в Этрурии, совсем рядом, число его людей все время растет, а вы смеетесь, сидя в сенате, словно ничего не происходит. Поистине великий Юпитер не мог наказать вас сильнее. Что происходит с нами? Что может случиться с нами, если мы опять ничего не решим? Манлий соберет свою армию, подойдет к стенам города, возьмет его штурмом и предаст огню и грабежам весь Рим. Пока опасность, угрожающая нам, слишком мала, но она может вырасти, если мы не потушим этот огонь. Десять лет назад, когда мы получили сообщение из Капуи о восстании гладиаторов, мы даже не хотели обсуждать этот вопрос, а восстание превратилось в изнурительную войну, которую мы вели три года. Целых три года. Так неужели мы ничему не научились?

Катул помолчал, словно собираясь с мыслями. Провел рукой по лицу.

— Видимо, не научились. Мы действительно погрязли в своем праздном времяпрепровождения, в роскоши и разврате. Человек, в чьем доме произошло страшное преступление, сидит среди нас, является нашим претором, римлянином, которому мы доверили наши судебные дела, а мы ничего не можем ему сказать. А ведь шесть лет назад именно Корнелий Лентул был исключен из числа сенаторов за безнравственное поведение. Но мы как будто забыли об этом и в прошлом году согласились избрать его своим претором, позволив ему снова входить сюда и сидеть среди нас.

А сегодня мы уже серьезно обсуждаем вопрос об избрании на высший пост в государстве Сергия Луция Катилины, известного всему Риму своим разнузданным поведением, подлостью и бесчестием. Что с нами случилось, римляне? Неужели через несколько дней мы отправимся на Марсово поле и отдадим свои голоса этому насильнику и убийце, человеку, которого прокляли великие боги? И это в тот самый момент, когда он готовится поднять мятеж и начать гражданскую войну.

— Никто не имеет права агитировать заранее, — закричал с места Луций Бестиа.

— Но никто не вправе оставаться безнаказанным, замышляя Гражданскую войну, — возразил ему с правой стороны Катон.

Все снова закричали, заспорили, зашумели. Одни сенаторы поддержали Бестиа, другие Катона, и в курии снова вспыхнули ожесточенные громкие споры, но неожиданно громко закашлял Катул, едва не упав. К нему быстро подскочил Ацилий, поддержав его. Многие вскочили, попытавшись прийти на помощь Катулу, но тот уже пришел в себя и, поблагодарив Ацилия, снова продолжал:

— Нельзя более медлить, римляне. Нужно что-то решать. Если мы ничего не предпримем сегодня, то завтра уже будет поздно. Костер, зажженный заговорщиками, должен сжечь их дотла.

Катул снова закашлял, поднося правую руку ко рту. Отдышавшись, он закончил:

— Я все сказал, теперь вы должны решать.

Он еще не успел дойти до своего места, как в зале вновь начался шум. Катилина напрягся, сделал резкое движение, словно сбрасывая с себя неведомого противника и узы, сковывающие его, встал и громко крикнул:

— Если кто-нибудь попытается разжечь костер, который будет угрожать нашему благополучию, мы потушим его не водой, а развалинами Рима!

— Проклятый изменник! — закричал Катул, указывая на Катилину кривым немощным пальцем.

На этот раз кричали все — сенаторы, консулы, трибуны, преторы, галерка, даже писцы. Только несколько человек сохраняли спокойствие. Цезарь, посмотрев вокруг, обратился к Крассу, пожимая плечами:

— Катилина слишком невыдержан. Так нельзя, можно многое потерять.

Он вдруг почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. И вздрогнул, увидев, как сверху на него смотрит, улыбаясь, Лукулл. Среди громких криков и разговоров он все время следил за Цезарем и Катоном, Катоном и Цезарем — словно единоборство этих двоих решало исход сегодняшнего заседания.

Шум в зале все усиливался, хотя председательствующий все время тщетно пытался воззвать к порядку. Наконец Катилина резко встал и демонстративно направился к выходу. За ним потянулись несколько сенаторов, его наиболее близких сторонников. Лентул, сидевший рядом, остался, решив посмотреть, чем все это закончится.

После их ухода принцепсу сената удалось установить относительную тишину. Выступивший затем Агенобарб предложил вручить консулам неограниченные полномочия по управлению государством и дать согласие на созыв избирательных комиций. Против первого пункта резко выступил Марк Аттий Бальб, заявив, что оптиматы искусственно преувеличивают опасность. Однако его выступление уже ничего не могло решить.

Проект был поставлен на голосование. За постановление проголосовало триста девяносто шесть сенаторов, против — сто семьдесят пять, среди которых были Цезарь, Красс, Бальб, почти вся левая половина зала. Оптиматы встретили итоги голосования долгими радостными криками. Отныне борьба с Катилиной вступала в новый этап.

Публий Ваттий Иссаварик объявил традиционную формулу, вводимую при объявлении чрезвычайного положения: «Пусть консулы наблюдают, чтобы республика не потерпела какого-либо ущерба!»

Глава VI

И оттого только страх

всех смертельный объемлет, что много

видят явлений они на земле

и на небе нередко.

Тит Лукреций Кар (Перевод Ф. Петровского)

Над городом быстро опускались сумерки. Дневная духота сменилась грохотом громовых раскатов и внезапно ощутимо налетевшим ветром Бореем.[56] Упали первые капли дождя, постепенно превращаясь в нарастающий ливень. Молнии освещали семь холмов Рима,[57] являющих собой центр всего цивилизованного мира, на которых сходились все противоречия современной эпохи, где рождались и возносились титаны и падали, разбиваясь, с высоты собственного величия поверженные герои.

Уставшие за день люди разбежались по домам, торговцы быстро собирали свой товар, спеша укрыться в близлежащих строениях, под навесами портиков и базилик. Редкие прохожие торопились к своим жилищам. На город надвигалась тьма, разрываемая молниями, словно неведомый режиссер решил поставить грандиозные декорации перед очередным актом разыгрываемой здесь трагедии. Волны Тибра, вздувшись, побежали еще стремительнее. На Марсовом поле все усиливающиеся шквалы ветра стали сносить установленные здесь несколько дней назад палатки. Лаяли собаки, ржали лошади, гоготали гуси, словно пытаясь во второй раз спасти своим гоготанием «Вечный город».

От Колизея, мимо храма Венеры и эквимелия,[58] по направлению к Квириналу двигались две фигуры. Посторонний наблюдатель мог без труда узнать в этих мощных широкоплечих римлянах Катилину и Лентула. Завернувшись в трабеи, они быстро шли, не обращая внимания на усиливающиеся ветер и дождь.

Лентул громко говорил, словно стараясь заглушить шум грохотавшей стихии.

— Откуда Цицерон мог узнать об убийстве Фульвии? Я думаю об этом с самого утра. На моей вилле было двадцать два человека. Кто из них мог выдать нас?

— Каждый! — громко крикнул Катилина, и его лицо исказила мрачная судорога. — Каждый, кто рассчитывал получить хоть пару сестерциев за предательство.

— Но я приказал бросить тело в море. Мои рабы уже увезли ее. Цицерон не сможет ничего доказать.

— А если он начнет искать Фульвию? — прокричал Катилина, обращаясь к своему спутнику.

Тот пожал плечами:

— Не знаю. Это не мое дело! — закричал в ответ претор.

— Нужно проверить всех рабов, проживающих на вилле, — предложил Катилина, и Лентул только кивнул головой в знак согласия.

Они сделали еще несколько шагов, когда навстречу им пробежало несколько рабов, несущих лектику, очевидно, с богатой римской матроной, застигнутой неожиданно начавшимся сильным дождем.

Катилина улыбнулся.

— Эти люди боятся даже дождя, — громко сказал он Лентулу, — они недостойны управлять миром. А Цицерону мы просто отрежем язык вместе с головой.

— Что? — переспросил нерасслышавший Лентул.

— Вместе с головой! — закричал во всю мощь своей глотки Катилина.

Внезапно улица ярко осветилась. Сверкнула молния, прочертившая небо пополам, и страшной силы заряд ударил в стоящую в ста шагах от Катилины, на кровле храма, статую Юпитера. И осветилась статуя Натты,[59] одна из самых древних статуй, украшавших фронтон храма Юпитера на Капитолии. Сама статуя Юпитера внезапно покачнулась и полетела вниз. Римляне замерли ошеломленно, заметив, что удар молнии пришелся прямо в статую великого божества. Послышались дикие крики, какая-то женщина громко стонала, слева раздавался истерический плач девушек, а справа нарастало карканье ворон, потревоженных ударом молнии.

— Дурное предзнаменование, — прошептал Лентул.

— Для Цицерона и его компании, — сказал Катилина, сумевший непонятным образом услышать слова своего друга.

К поверженной статуе уже бежали женщины и мужчины. Бежавший впереди всех жрец-авгур, указывая на нее, громко кричал:

— Знамение богов! Это знамение богов! Горе нам, римляне. — Он подбежал к статуе и замер, увидев, что линия разлома проходит через всю статую. Жрец пошатнулся, упал на колени, поднимая руки к небу.

— Знамение богов! — снова закричал он. — Великий Юпитер[60] посылает нам тяжелое испытание. Мы прогневали великих богов, и они обрушат свой гнев на наш город. Фурии[61] поднимутся над городом, и слышен будет плач их и стоны. Со скал Скирона[62] будут бросать сынов Квирина. И Орбона, богиня смерти, будет терзать наших детей.

— Берегите детей своих от гнева богов, — громко кричал жрец, — ибо не будет пощады никому. Гнев великих богов подобен урагану, опускающемуся с гор. Трижды Гекаты[63] лай прозвучит над городом. Горе нам, римляне!

Небо осветилось еще раз, и снова грохот громовых раскатов потряс город. Собравшиеся вокруг статуи люди повалились на землю. Даже Лентул был заметно смущен. А Катилина, наоборот, развеселился.

— Уйдем отсюда, — предложил он Лентулу, — иначе завтра Цицерон скажет, что боги метили в нас, а попали в Юпитера. — С этими словами грозный патриций страшно расхохотался. Удивленные люди начали поворачиваться к нему, и даже жрец замер, пораженный его смехом больше, чем ударом молнии.

— Он безумен, — тихо сказал жрец, — безумен.

Люди закричали в один голос. Женщины заголосили, и Лентул потянул Катилину за собой.

— Давай уйдем, а то мы опоздаем к Эвхаристу.

И даже когда оба патриция скрылись во мраке улицы, люди еще долго смотрели им вслед, словно вспоминая демонический смех римского патриция, так потрясший их души.

А во многих домах уже горели светильники, пылали жаровни с углем и уставшие за день люди блаженно вытягивались у огня, благословляя великого Лара, бога домашнего очага. Попадая под надежный кров толстых стен, они быстро забывали о разгулявшейся снаружи непогоде, словно каменные стены домов могли защитить их от всех тревог и забот нынешней ночи.

В одном из старых домов на Виминале уже давно горел свет в конклаве богатой римской матроны. Всюду были развешаны искусно вышитые белые и пурпурные шелковые ткани. На потолке и в углах конклава просматривались вылепленные фигуры Юноны в свадебных нарядах. В углу виднелась статуя богини плодородия Феронии, которую многие римские женщины ставили в свои конклавы, прося у великой богини земли божественного плодородия. Над большим ложем, покрытым толстым слоем шерстяных тканей, висела картина, изображавшая жреца храма Юпитера во время совершения им обряда жертвоприношения. Рядом стояло несколько скамей, украшенных искусной резьбой и покрытых тканями из шелка. На некоторых из них лежали пуховые подушки с вышитыми изображениями восточных языческих богов — Осириса и Исиды, культ которых уже начал проникать в римское общество. Стоявший в углу конклава светильник, сделанный в виде продолговатой чаши, отбрасывал причудливую тень на все происходящее, создавая красочную игру теней на шерстяных и шелковых тканях, покрывающих все вокруг.

В конклаве было необычно тепло. Дома в городе отапливались переносными жаровнями, куда насыпали горячих углей. Однако уже в это время для отопления начали использовать горячий воздух, для чего рядом с конклавом и другими помещениями, которые хотели отеплить, складывали в земле печку, и тепло шло в подземелье этой комнаты, нагревая все помещение. Сейчас в нем находились двое, и язычок пламени светильника плясал по их обнаженным телам.

Тяжело дыша, Цезарь откинулся на ложе. Лежавшая рядом женщина мягко улыбнулась. Четко очерченный профиль, прямой римский нос, большие глаза и чувственный рот принадлежали, несомненно, римской матроне, в которой любой римлянин узнал бы Сервилию, вдову Марка Брута.

Молодая женщина, оставшаяся одна в хаосе гражданской войны с двумя маленькими детьми, сумела выстоять и даже дать достойное образование своему сыну Марку и дочери Юнии. Более десяти лет назад она встретила Цезаря и с тех пор навсегда отдала ему свое сердце.

Слыша теперь рядом дыхание Цезаря, Сервилия удовлетворенно подумала, что их дружба не стареет, хотя ей уже почти сорок и она старше Цезаря на три года. Она знала — многие женщины в Риме мечтают понравиться Цезарю. И хотя в последнее время он заходит к ней редко, каждый его приход был большим праздником для нее. Она осторожно поцеловала его в плечо, и он вздрогнул. Женщина почти неслышно засмеялась.

— Ты умеешь уйти от всего того, что тебя окружает, и остаться наедине с великими богами. Даже здесь ты не бываешь рядом со мной.

Теперь рассмеялся Цезарь. Прижав к себе Сервилию и вдыхая аромат ее распущенных волос, он тихо сказал:

— Я думаю, это единственный мой недостаток.

— Клянусь всеми богами, ты прав, — ласково прошептала женщина, снова целуя его, — у тебя их вообще нет.

— Значит, я подобен великим богам, и мне нечего бояться.

— Да, — Сервилия провела рукой по груди Цезаря, — ты непостижим, как Юпитер. Когда ты приходишь ко мне, я начинаю верить Гомеру. Такого мужчину, как ты, Пенелопа могла бы ждать всю свою жизнь. Ни одна женщина не скажет тебе большего, Цезарь, но мне нечего бояться, ты умен и все понимаешь без слов. Даже моя дочь Юния говорит, что, когда ты смотришь на людей, они не выдерживают твоего взгляда. Ты действительно самый великий из всех смертных.

Цезарь покачал головой, улыбаясь.

— Все влюбленные женщины говорят одинаково. Прости, Сервилия, но твой «великий» любовник уже пережил на четыре года действительно великого Александра[64] и пока ничего достойного не совершил. Разве что удостоился любви такой женщины, как ты. И я ее очень ценю, поверь мне. Ни с одним человеком в мире я не бываю более откровенным, чем с тобой.

— Я знаю, — прошептала женщина, теснее прижимаясь к нему, — я тоже ценю это. Мой сын всегда говорит о тебе с таким восторгом. Я очень хочу, чтобы он был похож на тебя, — добавила Сервилия.

Цезарь вдруг вспомнил Брута. Его устремленный на него взгляд и его слова — «не посрамлю». В этот момент молния осветила дом Сервилии, и Цезарь вдруг почувствовал, как тело куда-то проваливается, исчезает. Голова закружилась, пламя светильника вдруг ударило прямо в глаза, и свет, вспыхнув ярким огнем, стал меркнуть. По телу начали пробегать конвульсии. Правая рука неестественно выгнулась, оставшись лежать под телом, и он вдруг громко застонал, откидываясь на ложе, широко раскрыв глаза.

— Что с тобой? — испуганно спросила Сервилия. — Опять началось…

Она знала о страшном недуге Цезаря. Десять лет назад он впервые потерял сознание в ее конклаве, и она очень перепугалась, решив, что он умирает. Несколько дней спустя жрецы-авгуры объявили ей, что подобная болезнь — печать богов и ею отмечены очень немногие, избранные. Страшной болезнью, которую греки называли эпилепсией, болели Александр Македонский, Пирр,[65] Ганнибал,[66] Кир.[67] Жрецы объяснили ей, что отмеченный этой болезнью способен общаться с богами, и женщина неистово верила им, ибо легко убедить любящую женщину в исключительности ее избранника.

А сам Цезарь в это время был уже далеко. Он снова, как семнадцать лет назад, лез на крепостные стены Митилен.[68] Меч в руке, и он карабкается по лестнице. Повержен один противник, второй. Он врывается на крепостные стены, закалывает еще одного врага. За ним идут римляне, его друзья. Он что-то кричит им, легионеры радостно отвечают.

Внезапно все исчезает, и меч выпадает из его рук. Против него идут враги, и у каждого из них лицо Марка Юния Брута.

— Ты, дитя мое? — спрашивает удивленный Цезарь. Неужели Брут и его друзья решили выступить против Рима, в защиту Митилен? Брут взмахивает мечом, и Цезарь с ужасом чувствует, как холодная сталь пронзает его тело. Он кричит и видит, как другие Бруты по очереди достают его своими клинками.

— Все было не так, — кричит Цезарь, — мы взяли тогда Митилены, а Бруту было в это время всего пять лет. Это неправда, такого не могло быть.

Но его никто не слышит. Снова и снова многочисленные Бруты пронзают его тело, и он, все еще живой и невредимый, видит лица и слышит дыхание этих людей. И тогда он обращается к небесам и кричит вверх, проклиная богов, отнимающих у него победу, уже не понимая, где сон, а где реальность. Но внезапно все исчезает, и тяжелая удушливая тьма наваливается на него, словно пронзенное тело, наконец, отказалось служить и рухнуло вниз с высоких крепостных стен.

Цезарь уже бил ногами по ложу, извиваясь и корчась в страшных судорогах, не сознавая, что происходит с его дергающимся в страшных конвульсиях телом.

Сервилия, испуганно поднявшись, закричала:

— Рубрия, Рубрия! — Это была вольноотпущенница Сервилии и поверенная в ее сердечных делах.

А Юлий уже не владел собой. Изо рта показалась пена, стиснутые зубы, казалось, начинали дробиться, на лбу выступил пот, и он начал задыхаться.

В конклав вбежала Рубрия. Молния еще раз ударила рядом, осветив все происходящее. Не обращая внимания на обнаженную хозяйку, вольноотпущенница бросилась к Цезарю. Достав плоский нож, она начала раздвигать зубы римлянина, пытаясь поставить тупое лезвие между ними. Этому приему ее научил Зимри, знавший, что хозяин часто проводит ночи у Сервилии.

— Держи ноги! — закричала Рубрия, садясь Цезарю на грудь. — Ноги…

Сервилия бросилась удерживать неистово вырывающееся тело Юлия.

После нескольких попыток Рубрии удалось, наконец, открыть рот Цезаря и вставить туда лезвие. Пена пошла еще обильнее, пачкая одежду женщины, но Рубрия не обращала внимания на это, крепко держа нож. Постепенно конвульсии прекратились, и через несколько мгновений Цезарь утих. Казалось, он спал. Женщины недоверчиво прислушивались к его ровному дыханию. Внезапно он открыл глаза. Это было так неожиданно, что Рубрия вскрикнула.

Цезарь молча поднял руку и вытащил лезвие изо рта. Пошевелил языком. Затем знаками предложил женщинам отпустить его. Рубрия осторожно слезла с ложа, а Сервилия, только сейчас вспомнив, что она обнажена, внезапно покраснела, прикрываясь шерстяным покрывалом. Она подала знак рукой, и ее вольноотпущенница быстро вышла, кинув удивленный взгляд на Цезаря. Он тяжело перевел дыхание.

— Вот этого я и боюсь, — глухо сказал он, — вот такого обморока. Однажды я упаду так перед толпой, и она растерзает меня.

Сервилия испуганно молчала, и он внезапно насмешливо сказал:

— И ты еще говоришь, что я подобен богам, тогда как я не подобен даже здоровому римлянину.

— Но великий Александр… — попыталась возразить она.

— Я знаю, — слабо отмахнулся Цезарь, — но он был царь, а я римский гражданин, равный из равных, и римляне не простят мне никакой слабости. Они будут смаковать ее, радостно сознавая, что самый ничтожнейший раб более здоров и счастлив, чем я.

Юлий был прав, и Сервилия, хорошо знавшая нравы римского общества, понимала это. Попытки человеческих устремлений в желаниях бренного тела всегда бывают ничтожны и жалки в своих проявлениях. Только высокие души способны подняться над телесным бытием человеческого тела, устремляя свои мысли в будущее. Но и сами гении так же смертны и бренны, как и все остальные. И чем больше гений, тем нетерпимее относятся люди к любым проявлениям его человеческих слабостей. Завидуя и не прощая ему его гениальность и отличие от других, ничтожные люди, составляющие в массе своей толпу, еще более не прощают гению обычных проявлений человеческих слабостей. И горе тому, кто, возвысившись над толпой, обнаружит перед ней простые человеческие слабости, столь свойственные каждому индивидууму этой толпы. Его сомнут и раздавят, безжалостно и жестоко, как поступают хищные звери, убивая чужака, случайно попавшего к ним в стаю. Не потому ли имена выдающихся людей часто окружены липкой паутиной клеветы, сплетен, пересудов, словно ничтожества радуются, что гениальный человек подвержен их слабостям и сомнениям?

— Я все-таки очень слаб, — тихо признался Цезарь.

— Это знамение богов, они отмечают своих избранников, — горячо возразила Сервилия, знавшая, что стоит такое признание для него.

Юлий, посмотрев на нее, улыбнулся.

— Ты веришь в знамение богов?

— А ты, верховный жрец, в них не веришь? — спросила удивленная женщина, усаживаясь на ложе рядом с Цезарем.

— Верю, — засмеялся Цезарь, — конечно, верю, ведь жрецы предсказывали мне, что имена Цезаря и Брута будут рядом, а они уже стоят рядом благодаря твоей любви. Моя дочь уверяет меня, что римляне всерьез полагают, что Марк — мой сын.

Женщина густо покраснела, наклоняясь к нему, и страстным голосом произнесла:

— Марк мог бы гордиться таким отцом. Можешь считать его своим сыном, Юлий, ибо мать Брута любит тебя больше, чем твоя супруга.

И долго еще в конклаве горел светильник, и Цезарь говорил с женщиной, понимающей его, любящей его и верящей в него. Воистину любой мужчина может мечтать о таком, столь недоступном для многих, огромном человеческом счастье.

А на другом конце города, недалеко от Большого рынка, на Целии, в маленькой грязной таверне, принадлежавшей вольноотпущеннику Корнелия Суллы — греку Эвхаристу, веселились уже подошедшие сюда Катилина и Лентул, а также большое число их сторонников и друзей.

Таверна была расположена на стыке двух улиц и находилась на земле, принадлежащей Марку Лицинию Крассу. Известный своей алчностью и богатством патриций еще двадцать лет назад, в период мрачных проскрипций Суллы, скупил огромное количество домов и земли в городе за бесценок. Теперь Красс фактически владел почти половиной всех домов «Вечного города». Эвхарист, пользующийся расположением самого Красса, иногда оказывал своему патрону кое-какие мелкие услуги, и за это хозяин не требовал с него слишком большой платы за пользование землей и домом. Сам Эвхарист, отпущенный на волю более двадцати лет назад, весьма преуспел, пользуясь покровительством бога Плутоса.[69]

Само строение, возведенное более ста лет назад, давно требовало ремонта. Но Красс, экономя и на этом, считал, что Эвхарист сам должен затратить средства на ремонт своего помещения. Покосившаяся входная дверь вела в большое помещение, где стояло несколько десятков столов и длинных скамей. Стены были расписаны в честь всевозможных греческих и римских богов, а в правом дальнем углу какой-то сирийский художник изобразил даже луканских быков.[70] Сам очаг и жаровня находились во втором помещении, в которое вела узкая дверь, находившаяся слева от входа в таверну. Хозяин и трое его подручных проводили здесь почти все свое время, стараясь угодить многочисленным гостям, среди которых было немало пришельцев с деревянными мечами.[71]

В комнате стояли большие амфоры[72] с различными винами — рейтским, фалернским, велитернским и даже одна амфора цекубского, предназначенного для самых почетных гостей Эвхариста.

Еще одно помещение находилось справа от большой комнаты, и туда вела совсем незаметная маленькая дверь, о существовании которой не подозревали даже многие завсегдатаи таверны. В этой комнате жил сам хозяин. Из нее можно было выйти на улицу с противоположной стороны, и поэтому ею часто пользовались те, кто хотел избежать ненужной встречи с преторианской стражей.

Сегодня вечером за столами расположилось десятка три весело кутящих римлян. Напрасно было бы искать среди собравшихся добродетельных мужей и доблестных защитников Рима. Здесь в большинстве своем сидели те, кто несколькими днями раньше трусливо и подло резал женщину при тусклом свете ночного светильника. Те, кто любил проводить жизнь в душных помещениях таверн и кабаков, не пытаясь защитить с мечом в руках те блага, которые они имели. Те, кто давно предал забвению основные нормы морали и этики, нормы поведения в обществе. Среди собравшихся было и несколько женщин, таких же распущенных и развратных, как и все остальные.

Вино, которое пилось неразбавленным, быстро превращало людей в опустившихся скотов.

Катилина пил, почти не пьянея, и его мрачный взгляд вспыхивал, когда он слышал очередную реплику одного из своих друзей. Лентул, пришедший с ним, уже успел рассказать о сегодняшнем происшествии, и собравшиеся громко смеялись, слушая рассказ претора о сожжении постамента богов и свержении статуи Юпитера.

— Этот жрец мучился, как Геракл, прикоснувшийся к крови Несса,[73] — громко хохотал Лентул, уже успевший оправиться от испуга и теперь стремящийся взять реванш за свое недавнее смятение.

— Ему, наверное, не хватало его Деяниры, — вторил ему, гогоча, Цетег.

— Представляю, сколько священных повязок[74] заготовит он для того, чтобы умилостивить богов, — закричал с другой стороны Габиний, и все собравшиеся снова громко расхохотались.

— Скорее он пропахнет чесноком, как торговец пряностями, — добавил, давясь от смеха, Цетег, и все снова засмеялись.

— Эвхарист, прикажи подать еще вина. И чтоб оно было не хуже прежнего, — грозно прокричал Лентул.

— Конечно, конечно, — проворно склонился грек, — мое вино пил даже Сулла Счастливый, когда однажды посетил мою таверну. Сам Марк Красс, да хранят его боги, пьет мое фалернское.

— Он отдает его своим рабам, подлый обманщик, — негодуя, закричал Цетег, — неси быстрее, а то я посажу тебя на вертел вместо гуся, которого ты так неудачно поджарил.

Грек, продолжая улыбаться, поклонился и быстро исчез за дверью. Через мгновение показались слуги Эвхариста, вносившие новые кувшины с вином. Наполняя их в другой комнате, проворный грек подмешивал в вино немного воды, и, конечно, им менее всего двигало чувство заботы о своих клиентах.

Вибий, сидевший на самом краю скамьи за одним из столов, не сводил глаз с Семпронии. Вот уже несколько дней он неотступно следовал за ней, дежуря у дверей ее дома. Она замечала это навязчивое любопытство, но не подавала виду, словно пытаясь еще больше разжечь чувства юноши. К своим тридцати годам она уже дважды выходила замуж и дважды разводилась, причем в обоих случаях инициатором разводов была она сама. Имея уже взрослых детей, Семпрония в свои годы выглядела настолько хорошо, что за ней увивались многие римляне, стремящиеся снискать ее расположение. Среди ее поклонников, как утверждала молва, были даже Марк Красс и Децим Силан. Высокого роста, скуластая, с горящими темными глазами и чуть изогнутым носом, она скорее походила на уроженку Сирии или Египта, чем на истинную римлянку. Большой чувственный рот придавал чертам ее лица необъяснимую прелесть и делал ее еще более притягательной для мужчин.

Сидевший рядом с Вибием Габиний, заметив горячие взгляды молодого человека, толкнул его ногой и спросил:

— Что, хороша Семпрония?

— Она прекрасна, как Венера, клянусь Аполлоном, — прошептал Вибий.

Габиний визгливо расхохотался.

— Скорее как Прозерпина, богиня преисподней. Она же первая развратница Рима. Здесь за столом нет мужчины, не переспавшего с ней.

— Перестань, — побледнел Вибий, — перестань, или, клянусь Марсом, я разорву тебя на части, — при этом он сжал свои огромные кулаки, и испуганный Габиний почел за благо умолкнуть.

Семпрония, сидевшая на другом конце стола, недалеко от Катилины, не слышала слов Габиния. В самой женщине уже давно жила единственная страсть, владевшая ею безраздельно. Она, отвергая десятки римских мужей и отдающаяся другим десяткам, полюбила странной, дикой, неистовой любовью, как могут любить только очень распутные женщины, полностью отдающиеся своим чувствам. Когда сильно любит девушка, непорочная в своей чистоте, она зачастую сама открывается своему избраннику, становясь дерзкой до безрассудства. Но когда страсть овладевает распутнейшей из женщин, та вдруг становится робкой, как девушка, не решаясь применить весь арсенал испытанных средств, сделать первой признание тому единственному, который может составить смысл ее существования, ради которого она пойдет на любые унижения. В мучительной любви падших женщин есть что-то величественное и омерзительное одновременно.

Внезапно налетевшая страсть захватила Семпронию, и она уже не могла встречаться со своими многочисленными поклонниками, ибо безумный образ Катилины встал перед ее глазами и заслонил весь остальной мир.

А для Вибия весь мир сошелся сейчас в этой дерзкой и бесстыдной женщине, сидевшей недалеко от него в мрачной таверне и громко смеявшейся над очередной колкостью Лентула. Катилина не обращал на нее никакого внимания, занятый своими мыслями, почти не реагирующий на происходящее вокруг.

И каждый раз, когда страшный взгляд Семпронии останавливался на Катилине, на другом конце стола вспыхивал не менее страшный взгляд Вибия. Течение человеческой жизни во все времена напоминало комедию страстей, в которой все роли распределены заранее.

Неожиданно Цетег, сидевший с другой стороны Вибия, вскочил на скамью и высоко поднял чашу.

— Выпьем за Катилину, — прокричал он, — за его победу на выборах! За нашу победу! И пусть Юпитер, Марс и Сатурн покровительствуют нам. — С этими словами он сильно ударил себя в грудь левой рукой и, обращаясь вверх, к закопченному потолку таверны, добавил: — Слышишь, Юпитер, благой и великий, или каково бы ни было твое имя, угодное тебе, я пью за нашу победу!

Присутствующие дружно встали, поддержав тост Цетега. Лишь несколько человек остались сидеть на своих местах, и среди них были Катилина, Семпрония и Вибий.

— Мы посадим голову Цицерона на значки нашего легиона! — крикнул Луций Статилий, сидевший рядом с Катилиной.

Цетег, увидев, что Катилина не очень реагирует на его обращение к богам, добавил:

— Не только Цицерона, но и всех наших врагов. А потом провозгласим двух консулов — Катилину и Аврелию Орестиллу.

Собравшиеся засмеялись, но достаточно осторожно, опасаясь разозлить своего вождя. Однако Катилина только улыбнулся, подобная шутка лишь развеселила его. А Аврелия, сидевшая рядом с ним, улыбнулась, довольная сказанным, словно Цетег еще раз подчеркнул ее влияние на Катилину.

Но для Семпронии, увидевшей эту улыбку, подобная фраза прозвучала неслыханной дерзостью.

— Такой пьяница, как ты, Цетег, не должен обращаться к богам, — громко крикнула она. — Представляю, почему ты хочешь избрать консулом Аврелию. Ведь ты сам не способен даже стоять в храмах во время обряда жертвоприношений.

Ее слова вызвали грохот смеха.

Цетег побледнел и, все еще стоя на скамье, нагнулся к Семпронии, прогибаясь через стол.

— Ты бы хоть помолчала. Клянусь Вестой, ты порочна, как самая негодная блудница парфянских отрядов. Это тебя нужно было избрать нашим консулом. Ведь ты можешь принять нас всех за одну ночь и потребовать еще добавки. — Смех еще более усилился в таверне, и только Вибий сидел с горящими глазами, до боли сжимая кулаки. Даже Катилина рассмеялся над колкостью Цетега. Но Семпрония, как все распутные женщины, быстро приходила в бешенство. Она вскочила из-за стола и крикнула:

— Да, могу, но не таких мужчин, как ты, Цетег. Разве не ты два месяца назад бежал с ложа вольноотпущенницы Суллы — Иолы, не сумев даже к ней прикоснуться, хотя провел с нею всю ночь. Да, таких мужчин, как ты, я могу принять целый легион безо всякого вреда. Любая весталка охотно вступит с тобой в связь, зная, что останется девственницей.

На этот раз смеялись все, даже Эвхарист, пришедший в зал. Катилина громко хохотал, одобрительно кивая, а Лентул сбросил кувшин с вином, который почти неслышно разбился.

Цетег пошатнулся от нанесенного оскорбления и замахнулся кулаком на Семпронию, но тут Вибий резко дернул его за край туники, и он, покачнувшись, упал на стол, ломая выставленную на нем различную утварь. Вино из опрокинутых кувшинов и чаш растеклось по всему столу, и красные пятна стали проступать на складках одежды сидевших вокруг людей, словно пятна крови на их грязных душах. Женщины с визгом вскочили. Несколько мужчин резко встали, и скамья опрокинулась. Среди прочего шума были слышны причитания Эвхариста.

С трудом приподнявшись, Цетег пошатнулся и, изрыгая проклятия, достал свой меч. Вибий тотчас обнажил свой, но внезапно почувствовал, как его руку сжала чья-то еще более сильная рука. Он повернулся и увидел Катилину. Тот покачал головой.

— Уберите мечи, сейчас не время и не место выяснять отношения.

Увидев, что увещевания Лентула, пытающегося образумить Цетега, не очень действуют на последнего, он громко крикнул:

— Перестаньте все! Или во имя великих богов я достану свой меч, чтобы увидеть цвет вашей крови.

Недовольно ворча, Цетег вложил меч обратно. Вибий последовал его примеру. Семпрония, довольная одержанной победой, громко смеялась.

— Давайте выпьем, — предложил Лентул, прижимая к себе Леонию, свою вольноотпущенницу, — мы все равно выиграем эти выборы. Раз я прошел в прошлом году в преторы, ты, Катилина, пройдешь в консулы в этом. А потом мы быстро наведем порядок, — засмеялся пьяный претор.

В таверне Эвхариста снова загремели крики и смех присутствующих. Никто не заметил, как хозяин несколько раз обменялся быстрыми взглядами с сидевшим за дальним столом Луцием Веттием, словно между ними существовала какая-то тайная связь.

Веттий, поднявшись, пьяно качнулся и, выругавшись, направился к выходу. Эвхарист незаметно вышел за ним. На улице дождь уже прекратился, и римлянин жадно вдыхал свежий воздух. Молчание нарушил Эвхарист.

— Что передать консулу?

— Катилина не предпримет ничего до выборов. Но во время выборов Лентул предлагает напасть на консулов, хотя сам Катилина не дает на это согласия, — заговорил, вглядываясь, Веттий неожиданно трезвым голосом.

— Будь осторожен, Лентул ищет предателя. Квинту Курию повезло, что претор не застал его сегодня здесь, иначе этот старый пьяница не унес бы ног отсюда за прошлогоднее предательство.

— Я знаю. Курий ходит по всем тавернам и кабакам, оплакивая свою подругу Фульвию. Ее зарезали твои гости, Эвхарист, и я даже помогал им в этом. Так что придется быть осторожным, если я не хочу встретиться с Орком,[75] — усмехнулся гость.

Хозяин таверны кивнул головой, и Веттий, оглянувшись еще раз, шагнул обратно, возвращаясь в общий зал. Грек вздохнул, подумав, что нужно посылать сразу два донесения — Цицерону и Цезарю. Оба платили достаточно хорошо, и было просто непростительной глупостью отказаться от этих денег.

Неожиданно из-за туч выглянула луна, и узкий луч ударил в маленький дворик Эвхариста, словно пытаясь найти выход. Лунный свет осветил мрачные тупики «Вечного города».

Глава VII

Как в дружбе, так и в государственной деятельности должны быть исключены притворство и лесть.

Марк Туллий Цицерон

Объявленный сенатом созыв избирательных комиций знаменовал собой последнюю, решающую фазу выборов консулов на следующий год. Трое кандидатов в консулы и все многочисленные кандидаты в преторы в последний раз давали угощения, устраивали театральные зрелища, бои гладиаторов, раздавали и без того скудные запасы хлеба в городе. Каждый из них не жалел усилий, дабы повидаться в последний раз с римлянами и заручиться поддержкой как можно большего числа граждан.

В аристократических кварталах Квиринала и Палатина слышались громкие голоса в поддержку кандидатуры Децима Силана. Полководца Лициния Мурену поддерживали кварталы Авентина и Виминала, где жили богатые работорговцы, всадники, менялы, ростовщики, заинтересованные в дальнейших успехах римской экспансии. А из мрачных трущоб Эсквилина и Целия, из гладиаторских школ и полуразрушенных таверн на окраинах города раздавались не менее громкие признания в поддержку кандидатуры Сергия Катилины, человека, обещавшего отмену долгов и наделение всех безземельных землей. Ситуация в городе, и без того напряженная, стала почти неуправляемой. На улицах и площадях, в банях и термах, в домах и храмах вспыхивали потасовки между сторонниками различных кандидатов. Даже городские когорты префекта Аврелия Антистия не всегда могли справиться с этим накалом страстей, выхлестнувшимся на улицы города.

В эти тяжелые дни Цицерон проявил удивительную твердость и настойчивость, столь мало свойственные его характеру. Пользуясь введением чрезвычайного положения, он не только удвоил обычные посты крепостной стражи, но и оцепил большую часть общественных зданий надежной охраной, составленной из ветеранов азиатских походов Суллы и Лукулла, уже наделенных землей и поэтому полностью верных сенату.

По его распоряжению у гладиаторских школ были выставлены целые манипулы городской стражи, и городским ланистам было приказано ежедневно проверять наличие гладиаторов в школах, хранить оружие под надежным контролем, сообщать о всяких фактах подозрительного оживления рабов и гладиаторов. Всем крупным работорговцам было приказано удалиться со своим беспокойным товаром из города до окончания выборов.

Цезарь, принимавший активное участие в предвыборных баталиях, видел, как настроено большинство сенаторов. Он понимал, сколь мало шансов у Катилины, которого ненавидят «отцы города». Сам Цезарь не мог пока из-за своего возраста выдвинуть свою кандидатуру на высшую должность Рима, но он проводил предвыборную кампанию с твердой верой в конечный успех.

Сегодня утром Юлий вышел из дома пораньше, так как в полдень намечалось жертвоприношение в храме Юпитера Капитолийского. Согласно римским законам, после того, как преконины[76] оглашали решение сената, верховный понтифик должен был принести жертву богам, обратившись к ним с просьбой о даровании удачи наиболее достойным.

Цезарь встал сегодня еще до того, как светило поднялось над горизонтом. После быстрого завтрака он позволил рабам искусно задрапировать его небрежно подпоясанную тогу. На ноги он надел калцеи[77] из красной кожи с серебряными украшениями. Поверх тоги он набросил широкую трабею.

Уже перед выходом он помазал специальной мазью Телеума шею и затылок. Сама мазь готовилась его вольноотпущенником Эпаминоном и состояла из оливкового масла и цедры особого сорта апельсинов.

Выйдя из дома, Цезарь не пошел налево, к Капитолию, а свернул направо, выходя по Священной улице к Виминалу. Расположенная на Палатинском холме, Священная улица была уже заполнена людьми, спешащими к Большому рынку на Авентин или к торговой пристани на Тибре, где были расположены Съестной и Овощной рынки. Некоторые сворачивали к кварталу Велабра, чтобы выйти к Скотному рынку и купить животных, необходимых для жертвоприношения богам.

В период выборов продукты и скот дорожали, и многие старались сделать большие запасы впрок, тем самым непроизвольно еще более увеличивая их цену.

Идти пришлось мимо большого скопления людей, и Цезарь не раз останавливался, здороваясь с приветствующими его римлянами. Несмотря на беспокойные времена, верховный понтифик ходил по улицам города безо всякой охраны и сопровождающих. Такой любовью и уважением пользовался Цезарь среди городского плебса, что ничто не могло угрожать потомку Юлиев в стенах этого города.

Его имя снова было у всех на устах. Два дня назад он устроил угощение у храма Эскулапа на несколько тысяч человек, а сегодня он объявил, что принесет в жертву богам черного быка, после чего даст угощение у храма Юпитера Статора еще для нескольких тысяч желающих в честь божественного предка рода Юлиев — Иула. И хотя деньги на эти угощения Цезарю давал Красс, весь город говорил о набожности Юлия, словно эта неслыханная щедрость заменяла столь необходимое для верховного жреца благочестие.

На Виминале сегодня давал угощение Децим Силан, на Эсквиниле — Лициний Мурена, а на Целии — Сергий Катилина. Проходя по кварталам Палантина, верховный жрец слышал голоса, раздававшиеся повсюду.

— Слава благородному Дециму Силану, — кричали одетые в тоги патриции, покрытые трабеями и гиматиями,[78] — долой гладиаторов и рабов Катилины.

— В Тибр всех ростовщиков и откупщиков, — кричали другие, одетые в поношенные паллиумы и пенулы, покрытые рваными хламидами,[79] — долой всех аристократов и оптиматов.

Третьи активно поддерживали Мурену, четвертые просто кричали по всякому поводу и без повода.

Цезарь слушал эти крики, лишь пожимая плечами и недоверчиво улыбаясь. Он хорошо знал, как переменчиво настроение римской толпы, как колеблются ее привязанности и симпатии. Сытая благодаря щедрости одного из кандидатов толпа охотно выкрикивает его имя, но уже завтра, когда голод покажет свой хищный оскал, она готова переметнуться на сторону того, кто быстрее накормит и заплатит. За прошедшие тысячи лет эти качества людей почти не претерпели существенных изменений. И хотя теперь кандидаты прельщают избирателей не похлебкой с хлебом и гладиаторскими боями, а громкоголосыми обещаниями — сущность остается прежней, ничего не меняя.

Уже пройдя Субуру, Цезарь натолкнулся на громко спорящую группу людей, осматривающих поверженное молнией здание. Среди них он сразу узнал Красса. Подойдя ближе, Цезарь приветствовал римлян. Красс, обернувшись, обрадовался и, обращаясь к Юлию, спросил, указывая на здание:

— Как ты думаешь, Цезарь, стоит платить за этот дом двадцать пять тысяч сестерциев? По-моему, это слишком дорого. Этот грабитель Эпидий настаивает на такой цене. А еще жрец, входит в твою коллегию. Посоветуй ему быть благоразумнее, — добавил Красс тихим голосом.

Цезарь понимающе кивнул.

— Послушай, Эпидий, — обратился он к хозяину полуразрушенного строения. — Тебе никто не даст больше десяти тысяч сестерциев за этот дом. А Красс проявляет неслыханную щедрость и готов купить его за пятнадцать тысяч. Думаю, что цена более чем достаточная.

— Клянусь копьем Марса, я купил этот дом за шестьдесят тысяч, — закричал Эпидий, — десять лет назад я вложил в него еще столько же, когда перестраивал здание.

— Но ты же видишь, что в него ударила молния и он скоро совсем развалится, — разозлился нетерпеливый Красс, — и, наверное, ты перестраивал его не десять лет назад, а пятнадцать.

— Подумай, Эпидий, — примирительно сказал Цезарь, — тебе придется нанимать строителей, нести расходы, и потом этот дом у тебя никто не купит. А сейчас есть хороший покупатель. Я думаю, тебе стоит его продать.

Эпидий молчал, не пытаясь спорить сразу с двумя оппонентами. Красс благодарно кивнул Цезарю и снова начал уговаривать Эпидия уступить дом по более низкой цене.

Марк Лициний Красс владел половиной всех домов города и был самым богатым человеком в Риме. Первоначально Красс получил в наследство от отца только триста талантов, но во время проскрипций Суллы он страшно разбогател, покупая у несчастных вдов и сирот их дома фактически за бесценок, а затем продавая с огромной выгодой для себя. Уже став консулом в 684 году римской эры, он посвятил Геркулесу десятую часть своего имущества и устроил небывалое угощение для римского народа, подарив каждому римлянину продовольствия на три месяца вперед. Имея в своем распоряжении более пятисот строительных рабочих, он много лет скупал за бесценок полуразрушенные здания, ремонтировал их и продавал, превращал в инсулы, набивая их жильцами, с которых, соответственно, брал непомерную плату, при этом невероятно наживаясь. Имя Красса стало нарицательным в римском народе, обозначая невероятное богатство и неразборчивость в средствах. В качестве цензора Красс сдавал с торгов на пять лет сбор доходов с государственных имуществ, налоги с провинций, сбор таможенных пошлин. И очень часто в числе подрядчиков оказывались его клиенты и вольноотпущенники, еще более увеличивающие его богатства.

В описываемый нами период ему шел пятьдесят второй год, и он уже успел пройти все магистратуры Рима, занимая посты квестора, эдила, претора, консула и, наконец, цензора, имеющего право пересмотра списка членов сената. Среднего роста, довольно тучный, с прямыми, резкими чертами лица и тяжелым подбородком, он смотрел на людей исподлобья подозрительным, настороженным взглядом своих серо-желтых глаз, словно подозревая, что каждый из них хочет обмануть его. В Риме говорили, что половина сенаторов — должники этого человека. И Цезарь хорошо знал, что это не только слухи. Сам он часто прибегал к кредитам Красса, который поддерживал популяров Цезаря в борьбе против оптиматов, смотрящих свысока на выскочку Красса, не принадлежащего по рождению к сенаторскому сословию. Это, однако, не мешало многим оптиматам занимать у него деньги.

Неожиданно на другом конце улицы возникла свалка — очевидно, сторонники враждующих партий снова начали выяснять отношения. Многие зеваки, следившие за спором Красса с Эпидием, бросились туда, дабы насладиться новым и бесплатным зрелищем. Красс недовольно пожал плечами, даже не повернувшись в другую сторону. Деньги были важнее какой-то стычки. Стоявшие рядом с ним вольноотпущенники и рабы, взявшись за мечи, сразу образовали полукруг, надежно прикрывая своего патрона со всех сторон. Эпидий, беспокойно оглядываясь, согласился на цену Красса, стараясь скорее завершить этот торг.

Цезарь, попрощавшись с Крассом и Эпидием, пошел в ту сторону, откуда раздавались громкие крики. Верховный понтифик имел право наказывать любого человека в Риме за неподобающее поведение или неуважение к богам. А нарушение общественного порядка в городе означало неуважение к богам. Нечленораздельная речь во время драки оскорбляла бога Фабула, ругательства оскорбляли бога Логика, удары по телу римлянина вызывали гнев богини мускулатуры Карны, драки на пороге чужого дома вызывали недовольство бога порогов Форгула. Такое количество богов почти обязательно делало любого римлянина богоотступником, превращая веру в глупый фарс. Чем больше идолов ставит перед собой человек, тем менее он верит в их силу, шарахаясь от одного идола к другому.

Подойдя к толпе, стоявшей у портика дома, принадлежащего Гнею Корнелию Лентулу Клодиану, бывшему консулом в 682 году римской эры, за девять лет до описываемых нами событий, Цезарь обнаружил, что драка уже закончилась и подоспевшие легионеры из городских когорт префекта Аврелия Антистия взяли под стражу нескольких драчунов. На земле, истекая кровью, лежал молодой римлянин. Один из легионеров, грубо расталкивая толпу напиравших зевак, побежал к храму Марса Мстителя за лекарями. Заметив Цезаря, все почтительно расступились. У раненого изо рта шла кровь, и он, изрыгая проклятия, катался от боли по земле. Цезарь подошел поближе, приветствуя самого префекта, оказавшегося здесь во время обхода города.

Аврелию Антистию шел сорок пятый год. За двадцать пять лет безупречной службы он был шесть раз ранен и четырежды награжден дубовым венком. Начав службу молодым легионером Суллы, он вместе с ним участвовал в походах против Митридата и взятии Афин, за что был произведен в старшие центурионы. Затем под руководством Лукулла, уже в должности войскового трибуна, совершал походы в Азию, особо отличившись в сражении у Кабиры,[80] где он был тяжело ранен в голову. Страшный шрам, лишивший его левого уха, тянулся от макушки до шеи. Когда, по закону Габиния, Помпей получил неограниченные права для борьбы с пиратами, Антистий был уже легатом, и Помпей поручил ему ликвидацию главных киликийских баз. Опытный легат полностью выполнил поставленную задачу, истребив несколько основных баз пиратов.

В прошлом году по предложению консула Луция Юлия Цезаря, родственника верховного понтифика, он был назначен префектом городской стражи и в это беспокойное время как нельзя лучше справлялся со своими нелегкими обязанностями.

— Приветствую тебя, Цезарь, — холодно сказал префект.

— Привет и тебе, Антистий. Я вижу: эта молодежь опять доставляет тебе неприятности, — с улыбкой начал говорить Цезарь, — они, наверное, что-то не поделили. Кто из них виноват больше?

— Все виноваты, — твердо сказал Антистий. — Замолчи ты, или, клянусь Юпитером, я размозжу тебе голову, — сурово прикрикнул он на продолжавшего кричать римлянина.

Тот испуганно замолк. Префект презрительно скривил рот:

— Он даже не может переносить боль молча. И это гражданин Рима.

Показались запыхавшиеся лекари, быстро пробирающиеся сквозь толпу. Они сразу бросились к раненому. Цезарь подошел к остальным, стоявшим под охраной легионеров.

— Я вижу знакомые лица, — сказал он, покачав головой, — конечно, здесь Клодий. Без тебя ведь не обходится ни одна драка в городе.

Клодий улыбнулся.

— Я не столь искусно владею оружием, как ты, Цезарь, и могу показывать свое мастерство только в уличных сражениях.

— Это говорит не в твою пользу, — спокойно заметил верховный жрец. — А ты, Цетег, как оказался среди этих молодых драчунов? — спросил Цезарь у знакомого римлянина. — Я думал, ты уже вышел из этого возраста. И Вибий здесь. Аврелий, твой сын тоже среди них, — удивленно сказал Цезарь, обращаясь к префекту.

Тот нервно отвернулся. У него дернулось лицо:

— Клянусь молниями Юпитера, род Аврелиев не признает этого нечестивца своим отпрыском. Его судьбу будет решать суд. Он и Цетег затеяли эту драку, а Клодий пришел на помощь Вибию со своими друзьями.

— Что вы не поделили, Вибий? — тихо спросил Цезарь, наклоняясь к юноше. — Надеюсь, не женщину?

Юноша вспыхнул от проницательности верховного жреца, и Цезарь понял все. Эвхарист уже успел рассказать ему о стычке, происшедшей между Вибием и Цетегом у него в таверне, а Юлий, умевший предвидеть последствия каждого поступка, был убежден, что драка произошла из-за Семпронии.

После того как Вибий столь неудачно толкнул Цетега, тот искал случая отомстить обидчику. И застав его сегодня на Субуре одного, Цетег проследовал за ним на эту тихую улочку, а затем в окружении нескольких собутыльников бросился на него. Вибию, несомненно, пришлось бы очень плохо, не появись вовремя Клодий с двумя компаньонами. В завязавшейся драке было ранено двое римлян, и один из них весьма тяжело. За такую драку в стенах города виновные приговаривались к крупному денежному штрафу в триста ассов,[81] и Цезарь понимал, сколь строг будет Антистий в подобной ситуации.

И он не ошибся. Пользуясь своим правом, Аврелий Антистий приговорил обоих зачинщиков драки к штрафу в триста бронзовых ассов, или семидесяти пяти серебряным сестерциям.

— Послушай, Антистий, — обратился Цезарь к префекту, — отпусти своего сына со мной.

Префект покачал головой.

— Нет, — сурово ответил он, — Вибий пойдет с легионерами и будет сидеть в Мамертинской тюрьме до тех пор, пока не заплатит полностью всего штрафа или пока суд не освободит его.

— Ты забыл, префект, что я имею право как верховный жрец даровать свободу любому гражданину, освободив его от суда и от долговой тюрьмы. Отпусти Вибия со мной, я заплачу за него штраф.

Префект заколебался. По его решительному лицу проскользнула растерянность. Он боялся нарушить закон, ослушавшись Цезаря, но и беспокоился за свою честь, освобождая сына от заслуженного наказания.

— Все будет по закону, — подсказал ему Цезарь, видя его состояние.

— Хорошо, — согласился, наконец, Антистий, — но мои легионеры сами отведут его к тебе в дом.

— Благодарю тебя, — наклонил голову Цезарь, — ты поступил мудро, и я заверяю тебя, что деньги будут уплачены еще сегодня. Отведите его ко мне в дом и скажите моему домоправителю, чтобы выплатил семьдесят пять сестерциев, — обратился Цезарь к легионерам, снимая с левой руки перстень, — отдайте ему это кольцо, и он поверит вам.

Уже выходя из толпы, Цезарь увидел знакомую фигуру, стоявшую у фонтана, почти рядом с портиком. Стоявший оглянулся, и Цезарь вздрогнул от неожиданности. Это был Марк Порций Катон. Сенатор показал жестом на уходившего под стражей Вибия.

— Вот чего вы с Катилиной добиваетесь — натравить детей против отцов, разрушить наши идеалы, разбить наши семьи.

— Ты не прав, Катон, — мягко возразил Цезарь, — я никогда не призывал разбивать наши семьи, и ты это хорошо знаешь.

Молодой сенатор не ответил, лишь сдержанно кивнул и, повернувшись, отошел от Цезаря. Негодуя на себя за ненужный разговор, Цезарь быстро перешел на другую сторону и вскоре был далеко от этого места.

Добродетельные и умные люди, подобные Катону, часто становятся обличителями пороков общества, не замечая, что сами подвержены другому пороку — нетерпимости, возносящей их на крайнюю ступень гордыни и эгоизма. Полагая, что все остальные развращены пороками, они присваивают себе исключительное право на истину, забывая о том, что истина не может принадлежать одному человеку или небольшой группе людей.

Выйдя к подножию Виминала, Цезарь остановился у небольшого портика, ведущего в дом. Открытый с трех сторон и образуемый колоннами, портик завершался треугольным фронтоном, на тимпане которого был изображен бог посевов Сатурн во время красочного обряда сатурналий.[82] У дома стояло несколько легионеров во главе с центурионом. Увидев верховного жреца, они почтительно расступились.

Пройдя портик, Цезарь вошел в дом. Встретивший его управляющий провел верховного жреца через все комнаты в сад. Перистиль был полон чудесного аромата цветущих деревьев, дающих свои плоды и глубокой осенью. В глубине сада находилась беседка, почти закрытая деревьями. Вода била из фонтана в нише, стекала в бассейн, откуда шла небольшим протоком между ложами, а посреди беседки опять била фонтаном.

В беседке сидели два человека, в одном из которых Цезарь узнал хозяина дома Гая Матия.[83] Известному землевладельцу шел сороковой год. Рано отошедший от военной службы и государственной карьеры, Матий посвятил свою жизнь созданию новых сортов яблок и постепенно, из года в год улучшая их свойства, сумел добиться таких успехов, что лучшие яблоки в Риме стали называться матианскими плодами.

Вся его внешность излучала умиротворение, доброту, словно это увлечение наложило неизгладимый отпечаток на черты его лица. Среднего роста, очень подвижный, тучный, он был почти лысый. Близорукие голубые глаза, мягко смотревшие на мир, он постоянно прищуривал так, что мешки под глазами были особенно заметны. Толстые губы всегда были сложены в какую-то грустную полуулыбку. Образованный человек, он был большим почитателем философии Эпикура,[84] сблизившись на этой почве со многими поэтами и учеными «Вечного города».

Цезаря всегда привлекали независимость ума и глубина суждений Гая Матия.

Вторым человеком, сидевшим рядом с хозяином дома, был консул Цицерон, давно друживший с Матием.

— Да пошлют тебе великие боги удачу, славный Цицерон, — начал с традиционного приветствия Цезарь. — Приветствую тебя, Матий, — обратился он к хозяину дома.

— Привет и тебе, достойный Цезарь. Да окажет Юпитер тебе свое покровительство, — улыбнулся Цицерон.

Матий радостно поклонился, приветствуя гостя. По распоряжению хозяина в беседку была подана еще одна чаша, и гость уселся рядом, вдыхая неповторимый аромат плодов Матия.

— А почему я не вижу твоих ликторов,[85] Цицерон? — спросил Цезарь. — В такое время тебе нельзя ходить одному по городу.

— Они завтракают в доме, — мягко улыбнулся Цицерон, — ты, кажется, решил проявить заботу о моей безопасности?

— Думаю, ты сам способен хорошо ее обеспечить. Это тебя так тщательно охраняют легионеры на улице? — иронично спросил Цезарь, указывая на вход.

Гай Матий весело рассмеялся:

— Не успев даже поприветствовать друг друга, вы готовы спорить. Хотя, признаюсь, мне всегда интересно следить за вашими разговорами. Если не считать Квинта Гортензия, вы, наверное, лучшие риторы не только в Риме, но и далеко за его пределами.

— Нет, — покачал головой Цезарь, — мне трудно состязаться с таким признанным мастером слова, как Цицерон.

— Верховный понтифик явно преувеличивает мои скромные заслуги, — возразил консул, — я ведь помню, как блестяще ты выступал полгода назад, когда тебя избрали верховным жрецом. В тридцать семь лет еще никто не удостаивался такой чести в Риме.

— Римский народ оказал мне доверие, и я был не вправе отказать ему, — сумел погасить улыбку Цезарь.

Консул и верховный жрец смотрели друг на друга, с трудом сдерживая смех. Цицерон хорошо знал, как был избран Цезарь, потративший невероятные суммы на подкуп избирателей и наделавший огромные долги за несколько месяцев. Уходя утром на выборы, он даже признался матери: «Сегодня ты увидишь меня либо верховным жрецом, либо изгнанником».

На выборах Цезарь собрал в два раза больше голосов, чем его основные конкуренты — Квинт Лутаций Катул и Публий Сервилий Ваттий Иссаварик.

— Я это знаю, — кивнул Цицерон, — а теперь ты выставил свою кандидатуру в городские преторы и, конечно, считаешь, что римский народ окажет тебе доверие. Не слишком ли много, Юлий? В течение года две важнейшие должности в Риме. Я не удивлюсь, если через три года тебя изберут и консулом.

— Если такова будет воля сената и народа римского, я охотно им подчинюсь.

— Как и всякий законопослушный гражданин, — Цицерон развел руками. — Поистине римский народ благоволит потомкам Юлиев.

— Я думаю, он благоволит и жителям Арпина, — невозмутимо отозвался Цезарь, — сначала Гай Марий, теперь ты. Видно, удел Арпина давать только выдающихся консулов.

Все трое рассмеялись, а хозяин дома сквозь смех сказал:

— Вы, кажется, решили сегодня только хвалить друг друга, воздавая каждому свое. Кстати, Цезарь, ты, наверное, не знаешь, что вы далекие родственники. Ведь тетка Мария была родной бабушкой нашего консула, а сам полководец приходился тебе дядей, мужем твоей тетки.

— Я это знал, — кивнул головой Цезарь, — и поэтому всегда очень хорошо относился к нашему консулу.

— Настолько хорошо, что готов голосовать на выборах за Катилину, — напомнил Цицерон, — кстати, я все время хочу спросить нашего общего друга Марка Красса, откуда катилинарии берут такие деньги? Они ведь погрязли в долгах вместе со своим вождем. Ты случайно не знаешь откуда?

— К сожалению, не знаю, — лицемерно вздохнул Цезарь, — а ты случайно не знаешь, почему Катон и оптиматы так настроены против нас?

— А разве оптиматы раньше очень любили популяров? — спросил Цицерон.

— А что, Красс уже стал популяром? По-моему, он всегда был верным оптиматом, — парировал Цезарь.

— Был, — подчеркнул Цицерон, — был. А сейчас он против оптиматов.

— Так рассуждают оптиматы. И Красс должен в ответ на такие чувства давать деньги Катону и его друзьям? — насмешливо спросил Цезарь.

— От богов мы получаем рассудок, хотя и не уверен, что его получают все. Но как употребить его, зависит от нас, — назидательно проговорил консул.

Рабы Матия поставили на столик медовый напиток и вино, но Цезарь и Цицерон, не сговариваясь, показали одновременно на медовый напиток. Хозяин приказал принести воду, чтобы разбавить густое вино, которое готовили на его плантации в Этрурии.

— Ты знаешь, в чем твоя ошибка? — сказал Цезарь, сжимая в руках чашу. — Ты не хочешь видеть другие цвета. Для тебя все однозначно. Или за Катилину, а значит, против тебя и республики, или за тебя, а значит, и за республику и против Катилины. Но есть много промежуточных тонов.

— Я не считаю, что моя особа столь священна для республики. Но как высшее должностное лицо Рима, — немного напыщенно начал Цицерон, — я обязан отвечать за порядок в городе, где Катилина собирается устроить резню. И число его сторонников в Этрурии все время растет. Поэтому через два дня на выборах я отдам свои голоса Дециму Силану и Лицинию Мурене, против Катилины и его сторонников, да поразят боги этих нечестивцев.

— А за кого будешь голосовать ты, Матий? — обратился Цезарь к хозяину дома.

— Я предпочел бы не выбирать, — честно признался Матий. — Кто лучше? Как решить? Бессовестный Мурена, нажившийся на военных походах и откровенно покупающий сегодня голоса избирателей, погрязший в роскоши Силан, тупой и упрямый, как понтийский мул, или развратник Катилина. Вот это выбор. И вы, два самых умных человека в городе, всерьез обсуждаете, кто лучше из них.

— Приходится выбирать худшее из зол, — честно признался консул.

— Но раз ты это знаешь, подай свой голос против всех трех кандидатов. Выбирайте достойных, которые могут представлять весь римский народ, которые попытаются что-то сделать для всех наших граждан, а не только для себя и своих родственников.

— Ты не прав, Матий, — спокойно сказал Цезарь, — каждый избранный на этот пост старается думать о гражданах в меру своей честности. Но каждый хорошо знает, что полученный пост временный. А раз так, нужно получить хорошую провинцию после консульства, чтобы разбогатеть, и постараться, находясь у власти, решить все свои дела и, если можно, дела своих родственников. Такова человеческая природа, и мы не можем ее изменить. Живые примеры еще свежи в памяти. Гай Марий семь раз избирался консулом в дни наивысшей опасности для республики, а неблагодарная толпа радовалась, когда его тело выкопали из могилы и бросили в реку Аниен.

— А Сулла, — напомнил Цицерон, — при жизни он был и Великий, и Счастливый, и Могущественный, а едва умер, как его начали поносить все те, кто при его жизни не осмеливался сказать ни слова, потакая ему во всем. И его ближайшие соратники, Помпей и Красс, даже отменили все сулланские законы.

— Тем более, — грустно сказал Матий, — вы же знаете все это, видите. Да разве можно так жить. Я сторонник Эпикура, вы это знаете, и не верю в бессмертие души. Все смертно. Из зерен вырастает плод, из плода — зерно. Тщетна суета человеческая. Но что происходит с нами при жизни. Химера власти, денег, славы прельщает умнейших из нас. В огромном городе многие уже не хотят даже знать друг друга. Сосед не помогает соседу. Идя в армию и на службу, каждый старается получить выгоду, не думая о служении отечеству. Каждый старается пролезть вперед другого, оттолкнуть, унизить своего соперника. О каком величии Рима мы говорим, когда наши улицы полны вражды, предательства, интриг, измен. Вспомните, сколько людей получили деньги при Сулле за предательство, стали доносчиками на своих близких, друзей, соседей. — Лицо Матия сморщилось, словно от боли. — И эти люди смели называть себя римлянами. Осмелюсь напомнить вам пример из нашей истории, когда Ганнибал захватил двенадцать римлян, принадлежавших лучшим фамилиям Рима. Он согласился отпустить их в город на переговоры под честное слово, если они пообещают вернуться в лагерь. После их выхода один из римлян вернулся назад якобы за забытой вещью и вскоре присоединился к своим товарищам. Через месяц к Ганнибалу вернулось одиннадцать человек, но двенадцатый решил, что данное слово он уже сдержал. По-своему он был прав. Ведь, действительно, он вернулся в лагерь, выйдя из него. Но наши предки сочли такой поступок недостойным римлянина и выдали его Ганнибалу. Я мог бы привести много примеров нашей добродетели и мужества, но вы знаете все это даже лучше меня. А сегодня? Все больше на выборах побеждает не доблесть солдата и мудрость политика, а талант интриганов, умение болтунов, сумевших выставить себя защитниками народа, толщина кошелька кандидатов, на которые они откровенно покупают голоса избирателей. Скромность, честь, простота, доблесть не в почете. Никто не хочет прислушаться к советам другого, каждый поступает, как ему хочется. Едва получив власть, каждый старается воспользоваться ее привилегиями, забывая о своих многочисленных обязанностях.

— Я сам говорил о разложении нравов в нашем городе, — вставил Цицерон.

— Я слышал о твоем выступлении в сенате, — сказал Матий, — но почему ты считаешь, что источник зла — Катилина? А чем лучше твой друг Катул? Разве он не предлагал Цезарю большую взятку, чтобы тот отказался выставить свою кандидатуру в верховные понтифики? Может быть, Катилина просто более развращен, чем остальные. Но он — наше порождение. Его воспитателями были гражданские войны, проскрипции Суллы, наши нравы в городе и провинциях, взяточничество наших чиновников. На таком фоне выросла наша молодежь. Этого следовало ожидать.

— Должен признаться, что я не ожидал встретить в твоем лице такого обличителя наших нравов, — признался Цезарь, — но ты сам мог бы помочь городу выдвинуть свою кандидатуру в консулы. Однако ты предпочитаешь разводить яблоки.

— Я делаю то, что мне нравится, Юлий, и не пытаюсь делать того, чего не умею. Из меня получился бы плохой консул. Для такой должности нужно иметь ваши способности, а их у меня нет. Но я верю в будущее Рима и римлян. Мне не нравится его сегодняшний день, но я верю, что он скоро пройдет, и новый день принесет нам нравственное очищение.

— Увидим, — загадочно улыбнулся Цезарь, — все зависит от воли богов.

Цицерон усмехнулся. Он хорошо знал, как верховный жрец верит в богов. Они обменялись быстрыми взглядами с Цезарем, и оба поняли друг друга без слов. Матий этого не заметил.

— Я думаю, — продолжал хозяин дома, — вы вспомните нравы наших предков. Прадед нынешнего Катона — Марк Порций Катон Старший, будучи цензором, исключил из состава сената одного патриция за то, что тот поцеловал свою жену при дочери. Подумать страшно, какой путь мы прошли всего за несколько поколений. И я не вижу ничего, что могло бы остановить сегодня наше разложение. А раз так, я решил разводить яблоки. Политика сегодня — это подкуп избирателей, грязные интриги магистров, сделки за спинами римлян. Эта игра не для меня.

— Это не лучший выход, Матий, — словно раздумывая, сказал Цезарь, — не вмешиваться в события, предоставив их самим себе, быть посторонними наблюдателями. Я очень ценю твою честность, но я никогда не смог бы последовать твоему примеру. Раз таковы правила этой игры, будем играть по этим правилам.

— Цезарь предпочитает быть плектором в политике, которую он считает кифарой,[86] — заметил Цицерон, — и самому бить по ее струнам. Но я согласен с ним, Матий. Ты ведь знаешь, я переписываюсь с Посидонием,[87] который стал после смерти Понэтия[88] главой школы стоиков, и он написал мне, когда я стал консулом, что стоику претят мысли о власти, но власть необходимо давать истинно мыслящим людям, и, следовательно, я поступил правильно, выдвинув свою кандидатуру.

— Я не признаю учения стоиков, — заметил хозяин, — и позволь мне остаться при своем мнении. Согласно учению Эпикура, человек по природе своей превосходит все прочие живые существа, и он подобен великим богам во всем, кроме бессмертия. А человек рожден прежде всего для того, чтобы созерцать мир, размышлять и действовать на благо этого мира. Для меня идеал гражданина — римский диктатор Квинций Цинциннат. Когда к нему приехали послы сената, он обрабатывал землю. Вытерев пот и пыль, он надел тогу, поехал в Рим, разбил врагов и на шестнадцатый день, сложив свои полномочия, снова вернулся на свое поле. Я хочу, чтобы вы меня поняли. Ведь мы не радуемся нашей жизни, в которой столько наслаждений — телесных, духовных, чувственных. Можно провести ночь с несколькими куртизанками, но не получить истинного наслаждения. Можно напиться до потери сознания и не почувствовать прелести аромата вина. Вот вы похожи на этих людей. Так же, как и остальные, стремитесь к власти, а получив ее, стараетесь забыть обо всем на свете, кроме самого себя. Нужно просто счастливо жить, не стремясь осложнять свою жизнь ненужными заботами.

— Ты противоречишь сам себе, Матий, — возразил Цицерон, — а кто тогда выступит против нынешних нравов, против людей, подобных Катилине, если все будут только наслаждаться жизнью?

— Если все общество будет состоять из людей, обладающих совершенным разумом, зло в этом мире исчезнет и Катилина останется один.

— Но беда в том, что все общество не может состоять из таких людей, — вздохнул консул, — и поэтому мы должны бороться против тех, кто, пользуясь невежеством толпы, склоняет ее к противозаконным актам.

Подошедший домоправитель что-то быстро сказал хозяину дома, и Гай Матий встал и, извинившись, покинул своих собеседников. После его ухода оба молчали, избегая смотреть в глаза друг другу. Наконец Цицерон осторожно сказал:

— Ты, кажется, приглашен в термы Минуция?

— Да, — ответил Цезарь, метнув быстрый взгляд на консула, — ты тоже приглашен на завтра?

— Говорят, там соберутся некоторые наши сенаторы, — ушел от прямого ответа Цицерон.

Цезарь понял, что завтрашнее приглашение в термы Минуция будет последней попыткой оптиматов уговорить популяров не поддерживать на выборах Катилину. Он незаметно усмехнулся. Интересно, что они предложат лично ему.

— Красс знает? — спросил он уже деловым тоном.

— Его пригласят сегодня вечером.

— А Катон?

— Что Катон? У него свои принципы. Я ему уже говорил, что он всегда забывает, где живет. Не в идеальном государстве Платона, а среди подонков Ромула, — покачал головой Цицерон.

— И что он ответил? — усмехнулся Цезарь.

— Тем хуже для подонков. Нет, он ничего не знает.

— Не хочет знать или не знает? — спросил, уточняя, Цезарь.

— Не хочет знать и не знает, — четко произнес Цицерон.

— Бедный Матий, — в голосе Цезаря прозвучала плохо скрытая ирония, — столько говорил о нравственности, Эпикуре, грязной игре и вот что получил в своем собственном доме — сделку за спинами римлян.

— Но он ведь сам сказал, что все честные люди должны объединяться, — рассмеялся Цицерон.

Оба были довольны беседой, как два человека, отлично понявших друг друга.

Глава VIII

За власть любую цену можно дать…

Луций Анней Сенека

Великолепие городской архитектуры «Вечного города» не могло возникнуть за несколько десятков лет. Семь холмов Рима застраивались постепенно, век за веком вбирая в себя все наилучшее и современное для архитектуры того периода. Строительство некоторых храмов шло десятки лет, холмы заселялись в течение сотен лет, и к 691 году своей истории Рим был одним из самых красивых городов цивилизованного мира.

Многочисленные термы и бани, воздвигнутые римлянами, поражали иностранцев, впервые попадающих в «Вечный город». Непосвященному человеку трудно было понять, какое значение придают суровые латиняне этим строениям, отличавшимся таким разнообразием форм и непривычностью масштабов.

Именно в термах римляне узнавали последние городские новости, вести из провинций, из других стран, обсуждали цены на хлеб, рабов, скотину, другие товары, говорили о кандидатурах магистратов, выдвигаемых на этот год. Своеобразным центром политической жизни города были и термы Минуция. Строительство их началось еще в 533 году римской эры консулом Марком Минуцием Руфом, почти одновременно с началом строительства Фламиниевой дороги. Но начавшаяся через три года 2-я Пуническая война надолго задержала строительство, не позволяя римлянам тратить силы и средства. В 557 году римской эры, уже после победы над Карфагеном и разгрома македонского войска у Киноскефал,[89] в год консульства Гая Корнелия Цетега и Квинта Минуция Руфа грандиозное строительство на Авентине было закончено.

Построенные из альбанского туфа и белого этрусского мрамора, термы стали излюбленным местом отдыха многих знатных римлян. На арочных конструкциях терм, искусно украшенных греческими мастерами, были изображены все двенадцать богов римского пантеона. Но великолепному архитектурному ансамблю терм не суждена была долгая жизнь. Во время пожара в городе в 817 году римской эры, в период правления императора Нерона и консулов Гая Лекания Басса и Марка Красса Фруги, термы постигла участь большинства старых зданий на Авентине. Пожар уничтожил их почти полностью. Позднее, уже в период правления императора Веспасиана, эти места были застроены многочисленными инсулами.

В самый канун выборов термы обычно пустовали, так как римляне предпочитали видеть кандидатов воочию и лишний раз убеждаться в их щедрости. Последнее, разумеется, было куда важнее.

Однако в этот день именно к термам Минуция спешил верховный понтифик, которого уже ждали собравшиеся там сенаторы. И хотя по римскому времени было около девяти часов утра, Цезарь очень торопился.

Поднявшись в этот день с рассветом, верховный жрец быстро позавтракал и в течение почти двух часов принимал клиентов, разбирая их жалобы и просьбы. После чего еще в течение двух часов принимал жрецов своей коллегии, обсуждая с ними предстоящие процедуры ауспиций во время выбора магистратов. После небольшого отдыха он занялся гимнастическими упражнениями. Несмотря на свой жреческий сан, Цезарь справедливо считался одним из лучших фехтовальщиков в городе. В Риме было лишь несколько человек, которые могли соперничать с ним в этом искусстве. Словом, первая половина дня прошла у Цезаря как обычно.

У самого входа в термы его приветствовал управляющий, проведя с поклоном до аподитерия.[90] Верховный жрец заплатил ему символическую плату в один сестерций. Плата была действительно символической, так как попасть в термы Минуция не могли даже очень богатые люди. Войдя в аподитерий, Цезарь обнаружил там сразу шестерых римских граждан, нетерпеливо ожидавших его прихода. На левой стороне зала сидели уже успевшие раздеться Марк Красс, Лициний Мурена и Метелл Непот. Справа раздевались Децим Силан и Марк Цицерон. Катулу, сидевшему рядом, помогали раздеваться сразу три рабыни, аккуратно укладывающие его тогу на край скамьи.

Разноцветный мозаичный пол аподитерия великолепно гармонировал с фресками сцен, изображенных на стенах помещения. Здесь была Медея с сыновьями, находящаяся в гиппокаусте, Пеллий с дочерьми, выходящими из терм, и многие другие сцены античного омовения древних героев мифов. Белые фигуры богов, стоявшие на постаментах, резко контрастировали с темно-красным мрамором стен. На мозаичном полу ярко сверкали блестки голубоватого мрамора.

Цезарь радушно поздоровался со всеми присутствующими и прошел к скамьям, позволяя рабыням раздеть себя. Увидев верховного жреца, Цицерон улыбнулся особенно радостно:

— Я твердо верил, что ты сегодня придешь, Цезарь. Боги благоволят мудрым и оказывают им свое покровительство.

— Именно поэтому римский народ избрал тебя консулом, — любезно ответил верховный жрец, заметив, как улыбнулись Красс и Мурена.

Напротив него было большое зеркало, вставленное в искусно вырезанное отверстие огромного голубого мраморного туфа. От его внимания не ускользнуло, как смотрит кандидат в консулы на одну из рабынь, помогавших раздеваться Катулу. Молодая гречанка все время улыбалась, не решаясь открыто засмеяться. «Видимо, новенькая, — догадался Цезарь, — нужно будет обязательно купить ее и послать в подарок Мурене. Она ему явно приглянулась». В зеркальном отражении Цезарь видел, как тот все время облизывал свои толстые, похотливо изогнутые губы.

— Я думаю, мы не будем играть сегодня в мяч, а пойдем сразу в ункторий,[91] — предложил Метелл Непот. Сердитый и надутый, он даже в термах старался не терять своей значительности. Недавно избранный народным трибуном на следующий год, Метелл Непот пользовался большим авторитетом в городе благодаря родственным связям с самим Гнеем Помпеем. Жена прославленного полководца Минуция была родной сестрой Метелла Непота. А близкие родственные связи с сильными личностями более всего помогали в Риме завоевывать авторитет и уважение в обществе, будто одни имена и титулы родственников могли добавить человеку ума и талантов. Общество, лишенное главного ориентира в своей шкале нравственных ценностей, возвеличивающее человека не по истинным заслугам, а благодаря родственным связям, неизбежно переживает процесс моральной деградации, заменяя подлинные идеалы ложными.

— Я распорядился, чтобы в унктории нас ждали лучшие бальнеаторы, — добавил Марк Цицерон, — а про игры в мяч мы вспомним сразу после выборов.

— Если на то будет воля богов, — добавил Силан.

Все семеро римлян прошли в ункторий, где их уложили на столы, покрытые парфянскими шелковыми покрывалами, и искуснейшие бальнеаторы принялись натирать их тела густым оливковым маслом. Цезарь лег на стол, стоявший между столами Красса и Цицерона.

Долгое молчание в унктории прервал, наконец, Катул.

— Завтра выборы, Цезарь, и ты, конечно, знаешь, зачем мы все здесь. Нас волнует, кто сумеет победить на выборах, кто пройдет в консулы. Разногласия между оптиматами и популярами существуют, но сейчас важно одно — чтобы не прошел Катилина. — Катул закашлял, переворачиваясь на бок и, отдышавшись, снова продолжал: — Катон, Агенобарб, Бибул — все были против нашей встречи, но я сумел настоять на ней. Хотя, если великие боги сохранят нас до сатурналий, мы должны будем благодарить и нашего консула Цицерона. Это он сумел организовать сегодняшнюю встречу.

— Мои заслуги очень скромны, — приподнял голову Цицерон, — я только мечтаю объединить всех римлян против надвигающейся опасности.

— И поэтому сегодня мы здесь, — подтвердил Катул. — Я знаю, Цезарь, что за тобой идут популяры. Еще не поздно отказаться от поддержки Катилины, и тогда мы примем все ваши условия.

Кряхтя под могучими руками бальнеатора, Красс недовольно прохрипел:

— А какие именно условия вы примете?

— Все, — негромко сказал Катул, — все, что вы хотите. Но должны пройти в консулы Мурена и Силан.

Мурена довольно усмехнулся и повернулся на другой бок, чтобы никто не мог видеть его счастливого лица. Децим Силан, напротив, постарался приподняться повыше, словно для того, чтобы все присутствующие могли его рассмотреть.

Цезарь молчал, и, глядя на него, молчал и Красс. Первым не выдержал Силан:

— Мы ждем твоего решения, Цезарь.

Верховный жрец знаком поблагодарил бальнеатора и, поднявшись, сел на столе, подминая под собой парфянский шелк. Шесть заинтересованных лиц обратились к нему. Стоявшие в унктории фигуры богов смотрели пустыми глазами, провожая уходящих рабов.

— Мой друг Красс и я хотим знать, какие условия предлагают оптиматы нашим сторонникам, а наш общий друг Метелл Непот, наверное, хочет знать, что вы можете дать ветеранам Помпея.

С трудом приподнявшись, сел на скамье Катул. Его старческое тело казалось почти женским из-за отсутствия мускулатуры и растительности на груди. Он зло посмотрел на большой живот Красса и начал говорить своим задыхающимся голосом.

— Ты, Цезарь, пройдешь в городские преторы вместе с Марком Кальпурнием Бибулом. Затем после претуры ты сможешь поехать в Испанию или в любую другую провинцию по выбору. И хотя закон запрещает покидать Рим верховному жрецу, для тебя будет сделано исключение специальным распоряжением сената. Кроме Силана, мы, конечно, поддержим на выборах и Мурену. Процесс против него будет прекращен или закончится его оправданием. Сам консул Цицерон обещает вести дело Мурены. Если Красс поручится за тебя, мы разрешим тебе уехать без оплаты своих долгов, хотя и в этом случае наши законы запрещают это делать.

— А что предложите Крассу и нашим друзьям? — спросил Цезарь, словно это было единственным, что его волновало.

— Крассу разрешат по-прежнему скупать любые дома в Риме и его окрестностях. Мы продлим его цензорские полномочия еще на один срок. Он получит преимущественные права на торговлю хлебом и поставки хлеба в город.

— На сколько лет? — деловито спросил Красс, в алчных глазах которого блеснули золотистые огоньки. Когда дело касалось доходов, Крассу изменяли даже его разум и воля.

— На три года, — осторожно сказал Катул, — но с правом продления его в сенате, — тут же добавил он, увидя вытянувшееся лицо Красса.

Бальнеаторы, уже закончившие работу, давно вышли из унктория, но осторожный Цицерон все же насторожился, услышав чьи-то шаги. Это был управляющий термами, предложивший гостям идти в тепидарий,[92] где они могли прогреться. Желающих в фригидарии[93] ждал бассейн с холодной водой, но таковых в этот холодный осенний день не оказалось. При такой погоде никто не хотел прогреваться и в лаконике.[94] Все единодушно выбрали тепидарий и вскоре сидели там, наблюдая, как от горячо натопленного пола клубятся столбы пара.

Цезарь продолжил прерванный в унктории разговор.

— Существует еще лагерь Манлия. Наш консул Цицерон клятвенно утверждал в сенате, что в Этрурии разбит лагерь сторонников Катилины. Что будет с ними? Если вдруг Катилина не пройдет в консулы, он возглавит эти войска, и тогда гражданская война неизбежна.

Цицерон нервно хрустнул костяшками пальцев.

— Тогда тога и меч выступят против этого безумца, и боги покарают его, — напыщенно сказал консул и тут же лицемерно вздохнул, — но я надеюсь, что до этого не дойдет. — Цезарь внимательно посмотрел на него, словно видел впервые, затем перевел взгляд на остальных. Лишенные привычной одежды, почти голые, эти люди являли собой жалкое зрелище. У многих свисали большие животы, виднелись дряблые мускулы, на ногах отчетливо проступали синие прожилки сосудов.

Самым молодым среди собравшихся был Цезарь. Его стройное, молодое, тренированное тело резко выделялось среди других, словно молодой бог сошел с пантеона, дабы устыдить этих людей великолепием своего вида. Катулу давно уже шел шестой десяток лет. Под пятьдесят было Мурене и Силану. У первого тело было в бородавках и родинках и поэтому казалось особенно неприятным. У второго на груди виднелись два плохо сросшихся шрама, полученные, очевидно, в сражениях и вывернувшие мясо наизнанку. Даже Марк Красс и Метелл Непот, несмотря на здоровый образ жизни, имели большие животы и свисающие мешки грудей. А Цицерон, вообще никогда не отличавшийся физическим совершенством, являл собой просто унизительное зрелище своей нескладной фигурой с тощей шеей и разбросанными конечностями.

«Семь голых римлян спасают наш город, — пришла в голову Цезаря нелепая мысль. — Неужели они не видят себя со стороны? Многие из них достаточно умны. Все они действительно убеждены, что творят политику Рима. Какие у них важные и надменные лица. С них сорвали одежду, и уже обнажилась их физическая немощность. А если великие боги действительно существуют, и они позволят однажды увидеть души этих людей. Какое зрелище может открыться тогда нам всем. Нужно верить в богов, — невесело подумал верховный жрец, — поистине они мудры и терпеливы, если видят это жалкое зрелище человеческих душ и терпят подобное кощунство рода человеческого. Какое страшное зрелище можно увидеть, сумей мы, подобно им, заглядывать в души людей. Какие скрытые пороки и преступления таят наши жалкие личины, какая бездна алчности, глупости, разврата, преступлений спрятана в нас. Наверное, и я подобие этих людей, — мелькнула вдруг тревожная мысль, — или я все-таки отличаюсь от них? Неужели боги дали мне разум, чтобы я видел только это отличие? Для чего мне тогда разум, если я не пользуюсь им, если оттачиваю его только в душных конклавах римских матрон. И мне суждено всю жизнь находиться в тесной толпе вот таких голых людей. Это так страшно. Скорее я готов поверить в богов, если они дадут мне подлинное величие. Но если богов не существует, значит, нужно нечто другое».

— Нам нужно решать, что делать с лагерем Манлия, — заявил Метелл Непот, прерывая ход мыслей Цезаря, — клянусь воинственным Марсом, я сам поведу легионы против этого сброда нечестивцев, потерявших честь и достоинство римлян. Но на выборах мы должны избрать достойнейших. Иначе армии Помпея придется разбить свой лагерь у стен Рима.

— Ты решил испугать нас его армией? — недовольно спросил Цицерон.

— Я просто хотел предупредить, — надменно ответил Метелл. От Цезаря не ускользнуло, с каким подозрением и враждой смотрят друг на друга Цицерон и Метелл.

— Думаю, дело не дойдет до этого, — примирительно сказал он, — в любом случае наш выбор должен остановиться на достойнейших. В этом Метелл прав.

— Согласен, — отозвался Цицерон, — нам нужно все решать завтра на Марсовом поле.[95]

— Мурена и Силан должны быть нашими консулами, — тихо сказал Катул, — а мы, в свою очередь, утвердим все постановления Помпея на Востоке и рассмотрим вопрос о наделении его ветеранов землей.

Метелл удовлетворенно наклонил голову. Катул, заметив этот жест, улыбнулся и, уже обращаясь к Цезарю и Крассу, спросил:

— Вы согласны принять наши условия?

Цезарь перевел взгляд на Красса. Тот нехотя кивнул и отвернулся. Мурена и Силан не сводили глаз с верховного жреца. Цицерон с силой закусил нижнюю губу, а Метелл Непот нахмурился. Все замерли, ожидая слов Цезаря.

И он вдруг понял, что теперь может решиться его судьба и судьба римского государства, хотя второе волновало его гораздо меньше. Если он скажет «да», то гарантировано избрание, богатая провинция и другие льготы, если «нет» — хаос гражданской войны и сомнительные выгоды от союза с Катилиной. Его безумцы никогда не превратятся в управляемую массу людей. Он вспомнил страшные глаза Катилины и дерзкие взгляды Лентула. Да, они слишком ненадежная ставка.

И он решился.

— Да, — негромко произнес Цезарь, но стены тепидария отразили эхом его голос. Мгновенная тишина сменилась громкими радостными возгласами присутствующих. Цицерон, Силан, Мурена, Метелл не могли сдержать слов одобрения. Катул пошатнулся, откидываясь к стене. Даже обычно хмурые и подозрительные глаза Красса, казалось, обрели непривычную мягкость. Только сейчас все заметили, как сильно вспотели.

Катул предложил идти в кальдарий,[96] дабы омыть свои тела в горячей и теплой воде. Все двинулись в другой зал. Последними из тепидария выходили Цицерон и Цезарь. Консул негромко произнес:

— Я был прав, Юлий, когда верил в твою мудрость.

«Скорее в алчность Красса и мое властолюбие», — подумал Цезарь, но вслух громко сказал:

— Я думаю, какими мы можем стать, если вдруг горячая вода кальдария смоет всю грязь с наших душ. Наверное, мы превратимся в жертвенных овец на Эквимелии, доверчивых и глупых. И тогда нас будут резать, как их, одного за другим. А мы с тобой сейчас среди тех, кто режет сам. Как плохо быть жертвенной овцой, Цицерон, ты не считаешь?

Консул озабоченно посмотрел на верховного жреца. В кальдарии он был мрачен, словно только что заключенное соглашение его не радовало.

В свой дом Цезарь вернулся лишь через несколько часов, когда были обговорены последние условия их негласного соглашения. И хотя все разошлись, твердо пообещав друг другу поддержку и помощь, каждый из семерых считал в душе, что его обманули другие, сумевшие получить еще больше. И каждый завидовал другому, словно именно этот человек обманул и обокрал его. И это делало их новорожденный союз непрочным и недолговечным.

Вернувшись домой, Цезарь начал отдавать распоряжения, и вскоре большая группа рабов и вольноотпущенников уже спешила выполнять поручения верховного жреца. Предстояло оповестить всех друзей и знакомых о существенном изменении его предвыборной кампании. Бывшие враги неожиданно становились друзьями, а недавние союзники — конкурентами на выборах. Самое примечательное, что это никого не удивляло — таковыми были нравы цивилизованного города, считавшего предательство лишь удачной сделкой, отказ от своих принципов — необходимым компромиссом, а победу на выборах, достигнутую ценой соглашательства, — закономерным итогом мудрой и осторожной политики. Когда смещаются акценты нравственности, все выглядит иначе, чем должно быть у нормальных людей и в нормальном обществе.

А в триклинии дома верховного жреца его уже давно ждала женщина, приносившая, по собственному признанию Цезаря, счастье и удачу в каждом его начинании. Этим человеком была мать Гая Юлия Цезаря — Аврелия. Происходившая из старинного и знатного рода Аврелиев, женщина уже в тридцать семь лет осталась вдовой после того, как ее муж, проконсул Азии, неожиданно умер, оставив на ее попечении троих детей, среди которых самым любимым был сын — шестнадцатилетний Юлий.

С этого дня мать становится наставником сына, заменяя ему рано ушедшего отца. Именно благодаря ее поддержке и многочисленным связям Сулла пощадил молодого Юлия в период самых мрачных репрессий. Мать всегда была рядом с сыном, в дни его поражений и наивысших триумфов и успехов. Куратор Аппиевой дороги, квестор, эдил, верховный жрец — на все эти должности Цезарь избирался огромным большинством голосов с колоссальным запасом прочности. Но каждый раз, отправляясь на выборы, он приходил к своей матери, прося у нее удачи.

Мать и сын были связаны тем особенным духовным родством, которое делает даже чужих людей близкими единомышленниками и друзьями. Для Аврелии Цезарь был не просто сыном. Он скрашивал ее существование, был смыслом ее жизни, тем особенным плодом, который вырастает из семени один раз в сотни лет. Она не была сентиментальной женщиной, восторгавшейся с детских лет каждым словом и жестом своего новорожденного. Она, как никто другой, видела его ошибки и недостатки. Но быть может, благодаря этому и вопреки этому она любила его еще больше, ибо всепоглощающая страсть органически жила в ней с первого мгновения жизни Цезаря. Ничто в мире не могло сравниться по силе с материнской любовью Аврелии.

Сын хорошо знал, сколь многим он обязан своей матери, и всегда прислушивался к ее советам, сообразуя с ними все свои поступки и действия.

Отправляясь в термы Минуция, Цезарь рассказал ей о предстоящей встрече и теперь понимал, с каким нетерпением она ожидала его. Когда он вошел в триклиний, мать поднялась ему навстречу. И первый вопрос был вопросом политика:

— Договорились?

Она могла уже не слушать. Глаза сына красноречиво сказали ей обо всем.

— Да, — спокойно подтвердил Цезарь, — по всем пунктам. Они поддержат меня на завтрашних выборах, дадут мне Испанию в качестве провинции и даже разрешат мне уехать туда, если, конечно, поручатся за мои долги, — добавил он, улыбаясь.

— От этих разбогатевших торговцев я не ожидала ничего другого, — покачала головой мать, — но ты правильно решил, что будет удобнее голосовать за Силана и Мурену. Катилине нельзя доверять ни в коем случае. Его лагерь в Этрурии стал убежищем всех изгоев города.

— И не только поэтому, — согласился Цезарь, — его ненавидит слишком много людей здесь, в городе, и по всей Италии. Его дикая программа оттолкнула от него избирателей.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Наверное, они действительно убили несчастную Фульвию, — осторожно сказала мать.

Высокого роста, она имела ту особенную горделивую осанку, которая столь выгодно отличала дочерей Квирина. Большой чистый лоб, внимательный взгляд умной волевой женщины, упрямо сжатые тонкие губы и несколько вытянутое лицо — таким был облик этой женщины, сохранившей в свои пятьдесят восемь лет остатки былой красоты. Аврелия одевалась в традиционную для пожилых римлянок одежду. На ней была белая столла, ниспадающая до земли, и римская палла, обернутая вокруг бедер. Голова была повязана виттой,[97] этим своеобразным знаком всех свободнорожденных женщин. Аврелия не любила носить драгоценных украшений и только на правую руку обычно надевала золотой браслет — подарок покойного мужа. Цезарь всегда утверждал, что своим духовным становлением он обязан матери, столь много сделавшей для этого. Может быть, своеобразная закономерность становления гениев состоит в том, что одним из основополагающих моментов этого становления должна быть гениальность их матерей, сумевших вырастить и сберечь столь уникальные явления рода человеческого.

— Они ее действительно убили, — подтвердил Цезарь, которому Эвхарист рассказал все подробности со слов Луция Веттия.

— И эти люди могут встать во главе государства. Неразборчивость в средствах для достижения цели в нашем городе иногда кажется мне ужасной, — вздохнула мать.

— А меня не хочет приветствовать верховный жрец? — раздалось за спиной Цезаря, и проворные девичьи руки обняли его за шею.

— Юлия, — повернулся отец, — ты давно здесь?

— Она пришла вместе со мной, — сказала Аврелия. — Осторожно, Юлия, ты задушишь своего отца.

— Слишком много женщин в нашем городе мечтают хоть один раз обнять твоего сына, — радостно улыбнулась дочь.

— Ты позволяешь ей так говорить? — укоризненно покачала головой мать. — Нужно скорее выдать ее замуж.

— А как твой Эмилий? — спросил Цезарь.

— Никак, — вздохнула дочь, — я же говорила тебе, он глуп и поэтому мне неинтересен. Я не могу долго находиться в его обществе. Он надоедает мне своим молчанием, а когда говорит, то обязательно что-то не так. Даже девять дочерей Зевса не смогли бы расшевелить Эмилия. Он неисправим.

— Его отец имеет наибольшие шансы на завтрашнее избрание, — осторожно заметил Цезарь.

— Он наверняка будет избран, — добавила Аврелия.

— И поэтому я должна выйти замуж за его сына, — капризно надула губки Юлия. — Неужели верховный жрец думает устроить выгодный брак своей дочери, не спрашивая ее согласия?

— Юлия, — снова укоризненно покачала головой Аврелия.

— Нет, нет, — поднял руку Цезарь, — хотя в наше время все женятся по расчету, я обещаю тебе, что с тобой этого не произойдет. Ты вольна выбирать кого хочешь. Но боги женятся на Олимпе, выбирая лишь подобных себе, помни это, Юлия. Только изредка боги осмеливаются спуститься вниз, к людям, и за это их жестоко наказывают. Я хочу, чтобы главным твоим чувством всегда было чувство ответственности. Ты — моя единственная дочь, наследница рода Аврелиев, а значит, и муж твой должен быть из великого и знатного рода. Ты же не можешь стать женой надсмотрщика, актера или вольноотпущенника. Мне неприятно говорить тебе это, но ты знаешь сама, даже в выборе любимых Юлии не всесильны. Одно я могу пообещать тебе, что никогда не заставлю тебя выйти замуж за нелюбимого человека. Последнее слово всегда будет за тобой.

Дочь внимательно слушала отца, избегая смотреть в его строгие и проницательные глаза. Внезапно отвернувшись, она тяжело вздохнула.

— И даже ты не сможешь понять меня, — тихо прошептала она.

Отец не расслышал:

— Что ты сказала?

— Ничего, — покачала головой дочь, — ничего.

— Хорошо, — удовлетворенно сказал Цезарь, похлопав по плечу девушки.

Она вздрогнула от этого прикосновения. Уже выходя, он обернулся:

— Я буду в атрии.

Проводив взглядом отца, Юлия тяжело вздохнула и внезапно обернулась, словно вспомнив про Аврелию. От взгляда опытных женских глаз Аврелии не укрылось ничего. Она только грустно улыбнулась своей внучке.

— Это бывает, Юлия. Многие девушки любят, как ты…

— Не надо, — покачала головой девушка, подходя к Аврелии и обнимая ее, — я все поняла. Наверное, это очень плохо.

— Это скоро пройдет, Юлия, поверь мне, а сегодня ты больше не тревожь его, — прошептала Аврелия, приглаживая шелковистые волосы девушки. — Завтра у него будет тяжелый день. — И Аврелия, вспомнив о предстоящих выборах, улыбнулась. Она была уверена, что сын сумеет выторговать себе власть. Ведь оптиматы согласились бы на любую плату, стараясь не допустить Катилину к власти.

Как мудрая женщина, она хорошо понимала странный смысл происходящего, когда итоги выборов решались не в народном собрании, а в закулисных сделках и интригах. Такая «двойная» демократия вела к анархии общества, подрывая моральные устои и ценности государства. И тем более расшатывались эти устои, тем более неустойчивой становилась демократия, вырождающая плутократию, ведущую к тоталитаризму. Каждая закулисная сделка, каждая грязная интрига за спинами избирателей, каждая измена демократическим принципам неминуемо вели к падению республики, торжеству тирании, установлению империи.

Мучительные спазмы разлагающегося государства потрясали Римскую республику.

Глава IX

Падений жалких в жизни не ведая,

Сияет доблесть славой немеркнущей

И не приемлет, не слагает

Власти, по прихоти толпы народной.

Квинт Гораций Флакк (Перевод П. Семенова-Тян-Шанского)

День выборов начался восходом солнечного диска, лениво выползающего из-за тяжелого горизонта к свинцовым тучам. Большие застывшие здания города выглядели особенно угрюмо и мрачно на фоне серого рассвета наступающего дня.

Со всех улиц и кварталов, из домов и храмов выходили римляне, направляясь по большой улице Лата к Марсову полю, дабы решить, наконец, вопрос — кто достоин избрания в году 691-м римской эры.

Над Капитолием гордо развевалось высоко поднятое красное знамя. Согласно старым обычаям, во время сбора народного собрания это знамя поднималось на Форуме, символизируя свободу и достоинство римского народа. И едва хмурое солнце осветило своими тусклыми лучами алый стяг на Капитолии, римляне начали собираться на Марсовом поле.

Право голоса имели только свободнорожденные римские граждане и их союзники, приравненные к таковым. Представители всех трехсот семидесяти трех центурий шли на Марсово поле, дабы решить, наконец, вопрос — кто будет консулами их государства в будущем году.

Триста семьдесят три центурии состояли из 18 центурий всадников, 4 центурий ремесленников и музыкантов, 1 центурии пролетариев. Остальные триста пятьдесят делились на пять классов, по 70 центурий в каждом, в зависимости от получаемых доходов. В свою очередь, каждый из классов делился на «старшие» и «младшие» центурии. В первые входили граждане от 46 и старше, во вторые — от 17 до 45 лет.

В дибиторий,[98] стоявший на Марсовом поле, уже начали собираться жрецы и служащие различных магистратов, прибывающие сюда для скорейшего подсчета голосов. Каждый из жрецов, выходя за черту померия, совершал особые ауспиции,[99] прося бога о помощи.

Сам Цезарь с раннего утра вышел в сады Сципиона, собираясь в качестве верховного жреца совершить специальные ауспиции. На нем была пурпурная тога и трабея, полагавшиеся в подобных случаях верховному понтифику. Он торопился, зная, как необходимо ему оказаться на Марсовом поле. Рядом с ним стояло несколько жрецов-авгуров, помогавших ему толковать волю богов. Обратившись лицом в сторону юга, Цезарь поднял свой особый авгурский жезл и провел перед собой две символические линии, одну с севера на юг, другую с востока на запад. После чего принялся ждать знамений. Наблюдаемые с левой стороны считались благоприятными, а с правой — неблагоприятными.

Еще за несколько дней до выборов Цезарь разослал жрецов-авгуров ко всем должностным лицам — консулам, преторам, цензорам, трибунам, — дабы они могли совершить ауспиции перед выходом за черту померия с участием авгуров. И теперь, быстро исполнив традиционный обряд, он ждал обычных знамений. Ждать пришлось недолго. Вскоре справа показалась пара орлов, паривших высоко над верхушками деревьев сада.

— Хвала богам, — негромко сказал пулларий,[100] стоявший за Цезарем, — они обещают тебе удачу, Юлий.

Верховный жрец кивнул, с трудом сдерживая серьезность на лице, и, передав жезл пулларию, возблагодарил богов в кратком и традиционном приветствии. Лишь после этого он, наконец, имел право идти к Септе,[101] где уже собрались римляне.

Сама Септа представляла собой небольшое огороженное место на Марсовом поле, куда сходились римские граждане для голосования. Много лет спустя Цезарь, расширив его территорию, обнес это место мраморной стеной с портиками, но только в 728 году римской эры Марк Випсаний Агриппа[102] закончил перестройку, начатую Юлием.

На Марсовом поле в этот день царило необычайное оживление. Сдержанные и суровые римляне громко обменивались новостями, приветствовали друг друга, обсуждая предполагаемые кандидатуры магистратов. Цезарь быстро прошел к тому месту, где уже стояли Красс и его сторонники. Как верховный понтифик Цезарь должен проверить наличие членов своей коллегии, однако он знал, что все жрецы обязательно будут сегодня на Марсовом поле. Согласно римским законам, они обязаны были принять участие в выборах. Своеобразие римской религии состояло в том, что почти все они, будучи жрецами, являлись полноправными римскими гражданами, часто возглавляющими различные магистраты. Профессиональных жрецов в городе почти не было, и это было отличительной особенностью римской религии и государства.

Только коллегия весталок, состоящая из шести девушек, не имела права присутствовать на поле. Коллегия понтификов в составе шестнадцати человек явилась на Марсово поле в полном составе, готовясь принять участие в выборах. Эта коллегия традиционно считалась самой главной и важной, вот почему ее глава — Цезарь — одновременно считался и верховным жрецом. Понтифики следили за календарем, объявляли о праздниках, вели запись исторических событий, следили за точностью системы мер и весов.

Другая коллегия — фециалов, в составе двадцати человек, считалась второй по значению. Жрецы-фециалы от имени сената объявляли войну, заключали договора, представляли Рим в его отношениях с соседними государствами. Жрецы-авгуры прибывали вместе с должностными лицами, многие из которых были сами фециалами или авгурами. Даже консул Марк Туллий Цицерон считался авгуром и, следовательно, имел право самостоятельно совершать ауспиции.

По двадцать четыре жреца имели коллегии арвалов, саллиев и луперков. Коллегия арвалов состояла из двенадцати палатинских и двенадцати квиринальских жрецов, ведавших обрядами земледельческого культа. Коллегия саллиев, также состоявшая из двух групп, поклонялась Марсу и Квирину. Это была самая демократическая коллегия, так как ее жрецы должны были плясать и петь на улицах во время праздников, и сюда преимущественно избирали плебеев. Луперки считались жрецами бога Сильвана, или Фавна, покровителя стад и пастухов, лесов и полей. В праздник луперкалий, приходившийся в Риме на 17 февраля, они почти голые бегали по улицам города, изображая волков и хлеща ремнем бесплодных женщин, дабы избавить их от столь пагубного для государства недуга.

Пятнадцать жрецов-фламинов явились на выборы, натянув на головы пилосы,[103] так как, согласно положению, жрецы этой коллегии не имели права ходить с непокрытой головой, прикасаться к сырому мясу, ездить верхом, произносить клятвы. Гай Юлий Цезарь уже в тринадцатилетнем возрасте был фламином Юпитера и лишь позднее перешел в коллегию понтификов. Многие должностные лица также с детских лет входили в коллегию жрецов, что не мешало им занимать государственные должности и даже не особенно чтить богов, служителями которых они являлись, вспоминая о них лишь по праздникам.

К Цезарю, ставшему рядом с Крассом, быстро подошел один из его близких друзей — Мамурра. Небольшого роста, подтянутый, подвижный, всегда улыбающийся, он прославился в Риме своим неслыханным развратом и на этой почве близко сошелся с Цезарем, помогая последнему в его многочисленных любовных связях. После взаимных приветствий Мамурра тихо сказал:

— Многие уже беспокоятся. Все ждут Цицерона, а его еще нет.

— Он же авгур, наверное, совершает ауспиции, — напомнил Цезарь. — А что Катилина, уже прибыл? Я не вижу его среди собравшихся.

— Они в той стороне поля, у дибитория, — показал Мамурра, — Катилина и вся его компания. Ты, наверное, не знаешь еще, что случилось сегодня с нашим претором Лентулом во время ауспиций. Когда его авгур начал махать своим жезлом, из-за деревьев вылезла свинья. — Мамурра тихонько захихикал.

— Какая свинья? — не понял Цезарь.

— Похожая на Лентула, — захлебнулся в смехе Мамурра, — такая же глупая и надутая. Она бросилась на авгура, стоявшего рядом с ним, и он упал. И наш претор не смог завершить свои ауспиции.

— Дурной знак, — притворно нахмурился Цезарь, с трудом сдерживая смех. — А откуда появилась свинья, справа или слева?

— Справа. Но, видимо, такова воля Юпитера, — показал на небо Мамурра, — тебе как верховному жрецу нужно будет истолковать это знамение.

На этот раз Цезарь, не выдержав, рассмеялся.

Со стороны улицы Лата послышались громкие крики:

— Консулы идут! Консулы!

На улице уже показались ликторы, несшие фасции, а среди них шли двое консулов. Антоний был одет в обычную для римлянина тогу и трабею, но вид Цицерона ошеломил даже видавших многое римлян, привыкших, казалось, ко всему. Вопреки многовековым традициям выборов консул был одет в военные доспехи и панцирь. Доспехи Цицерона были богато отделаны рельефными украшениями, но сам вид одетого в латы консула вызвал общее смятение на поле. Даже Катилина был, видимо, смущен. Демагогический жест Цицерона, явившегося вопреки всем нормам в воинских доспехах, особо подчеркнул угрожавшую республике опасность. Консулов и ликторов сопровождала большая группа вооруженных легионеров. Едва бывшие магистраты Рима прошли к центру поля, как легионеры Антистия, рассыпавшись в кольцо, образовали плотный круг. Сам Антистий и несколько его центурионов встали за спиной Цицерона. На всех были надеты воинские доспехи.

— Они сошли с ума! — громко крикнул стоявший недалеко от Цезаря Аврелий Котта. — Это нарушение наших традиций. Никто не имеет права являться на Марсово поле вооруженным.

— Цицерон поступил мудро, — возразил Красс, — хотя напрасно он надел этот панцирь сам, достаточно было его охраны. Здесь консулу ничего не может угрожать. Слишком много римлян еще верят в добродетель нашей демократии. Никто не посмел бы у всех на глазах убивать законно избранного консула. Убийцы не ушли бы живыми с этого поля.

— Наш консул достаточно осторожен, — тихо произнес Цезарь, — я, признаться, не ожидал от него такой уловки. Мамурра, постарайся осторожно обойти наших людей и передай всем, кто еще не знает, — голосуем за Силана и Мурену. Вы тоже идите, — обратился Цезарь к окружавшим его сторонникам.

Среди них были Сервилий Гальба, Авл Гирций, Лиций Минуций Басил, Квинт Титурий Сабин, Домиций Кальвин, Гай Требоний. Все они впоследствии командовали легионами в армиях Цезаря, помогая ему утверждать свое господство на трех континентах.

На середину поля вышел жрец, возглавлявший коллегию жрецов. Согласно обычаям, его особа считалась священной, так как он имел право косить священную траву с Капитолия.

— Слушайте все! — закричал он. — Слушайте!

Фециалы повторили его крик в разных концах поля. Собравшиеся люди замерли, обращаясь в слух. Умолкли всякие разговоры, крики, шум. Наступила относительная тишина и последняя, решающая стадия выборов.

— Сегодня мы избираем консулов и преторов на будущий год, — громко начал главный фециал. — Да пошлют великие боги удачу сенату и народу римскому!

По Фламиниевой дороге еще подъезжали последние представители различных центурий, когда жрецы вынесли огромные корзины и установили их у дибитория. Мальчики, одетые в претексту, стали разносить таблички. Каждый гражданин получал табличку, где он должен был написать имена своих кандидатов — двух консулов и шестнадцати преторов, — среди которых двое — городских — считались самыми главными и заменяли консулов в их отсутствие. Оптиматы выдвинули на этот пост сенатора Марка Кальпурния Бибула — человека, который уже был коллегой Цезаря по квестуре и эдилету. Лишенный талантов верховного жреца, Бибул и без того являл собой жалкое зрелище, а в сравнении с Цезарем вообще выглядел абсолютным ничтожеством.

Пока мальчики раздавали таблички, главный фециал, еще раз напомнив, что римляне должны избрать достойных кандидатов, отошел в сторону. Многие, получив таблички, продолжали обсуждать кандидатуры, словно решая в последний момент, за кого из кандидатов следует отдать свои голоса. Некоторые сторонники Катилины еще пытались агитировать, но их прерывали криками представители других враждующих группировок.

Цицерон, стоявший под охраной своих ликторов и центурионов Антистия, внимательно следил за всем происходящим. Заметив Цезаря, он приветливо ему улыбнулся. От внимательного взгляда консула не ускользнуло то обстоятельство, с каким восторгом приветствуют Цезаря многие римляне.

Стоявший недалеко от него Катул также заметил эти изъявления народной любви и, обращаясь к Агенобарбу и Катону, сказал:

— Все-таки наш народ любит Цезаря. Мы поступили правильно, заключив с ним соглашение.

— Не знаю, — сурово ответил Катон, — чем кончатся наши уступки Цезарю. Мы пускаем волка к овцам. Этот человек способен зайти слишком далеко, когда никто из нас не сможет его остановить.

Каждый из граждан должен был пройти по узким мосткам, бросая свою табличку в корзину. Катилина сделал это одним из первых, бросив выразительный взгляд на Цезаря. За ним поспешили его сторонники. Представители всех центурий потянулись к корзинам. Образовались огромные человеческие колонны. Некоторые еще оставались на поле, решая в последний момент, за кого голосовать. Другие, быстро написав имена кандидатов, уверенно шли к корзинам, выходя из Септы. Жрецы внимательно следили, чтобы никто не голосовал дважды.

Цезарь получил табличку, оглянулся по сторонам и вывел на ней имена Мурены и… Катилины. Затем, написав имена преторов, поднял табличку таким образом, чтобы проходивший мимо Цетег мог прочесть имена кандидатов, за которых голосовал верховный понтифик. От одного голоса Цезаря ничто не могло измениться, но Цетег наверняка расскажет обо всем Катилине, рассудил верховный жрец. Следовало оставить хоть небольшую возможность для маневра, на выборах могло многое произойти. Никто не гарантирован от неудач. Интересно, куда так торопится Цетег, подумал Цезарь, видя, как тот, бросив табличку, заспешил в город.

Уже заполненные корзины жрецы с трудом тащили в дибиторий, где голоса подсчитывались и систематизировались по центуриям. Предприимчивые торговцы разносили по полю свой нехитрый товар — жареный хлеб, лепешки, сыр, различные кондитерские изделия, сладости, воду. В дни выборов, к большому огорчению торговцев, им запрещалось выносить вино на Марсово поле, дабы граждане смогли сделать свой выбор только на трезвую голову. Римляне охотно покупали всевозможную еду, устраиваясь прямо на поле.

Цицерон задыхался в непривычно тяжелых латах и доспехах. Он отказался от еды и с нетерпением ожидал исхода выборов. Его коллега Антоний, напротив, с удовольствием усевшись за специально поставленный для консулов столик, охотно вкушал различную снедь, доставленную его рабами из города.

Солнце стояло достаточно высоко, но темные, неподвижно-черные тучи собирались на горизонте, словно огромное войско, готовое обрушиться на крепостные стены города. Многие люди рассредоточились по полю, весело обсуждая предстоящее подведение итогов, но напряжение не спадало, словно предгрозовая духота коснулась и душ этих людей, вызывая томительно-тревожное ожидание бури.

Не выдержав столь томительного ожидания, Цезарь вошел в дибиторий. Как верховный жрец он имел право присутствовать на окончательном подсчете голосов. Подсчитывались голоса центурий всадников. Почти все отдали предпочтение Мурене и Силану. Но Цезарь знал, что решающее слово останется за голосами других центурий, еще не подсчитанных жрецами.

Со стороны поля слышались громкие голоса, споры, частая брань, неоднократно повторяющиеся обращения к богам, имена кандидатов. Часто одна и та же глотка исторгала хвалу богам и проклятия кандидатам, словно бросая вызов небесам своим богохульством.

Катон, заметивший, как Цезарь вошел в дибиторий, недовольно сморщился.

— Этот человек способен на все, — заметил он вполголоса Катулу, — он может даже подменить таблички.

— Почему ты так ненавидишь его? — спросил удивленный Катул. — Он ведь призвал своих сторонников не голосовать за Катилину.

— Я не могу поверить этому марианцу. Я уже говорил об этом Цицерону. Он всем хочет понравиться, добивается признания толпы, любви черни, уважения сената. Самая страшная опасность для Рима — Цезарь, а не Катилина. Но вы все упрямо не хотите прислушаться к моим словам и понять это.

— Скажи тогда, Марк Красс, — вмешался в разговор Агенобарб, задолжавший цензору огромные суммы, — мы все должники этого богача. В сенате, наверное, нет человека, не занимавшего у него денег.

Невдалеке от них послышался смех. Молодые римляне, собравшись в круг, развлекали друг друга смешными стихами и пародиями. Среди собравшихся выделялись Тит Лукреций Кар, Гай Валерий Катулл. Здесь же находился и молодой двадцатилетний центурион Гай Саллюстий Крисп. Истинный популяр, он считал Цезаря достойным преемником Мария. Саллюстий еще не стал тем чванливо-важным и пристрастным историком, которым его сделает судьба к пятидесяти годам. Молодой жизнерадостный римлянин должен был пройти большой путь до брюзжавшего ханжеством воинственного моралиста и историка, давшего позднее столь полное и страшное изображение заговора Катилины. Находясь сейчас в толпе молодых сверстников своей центурии, он не думал, как многое решается сегодня и в его судьбе. Записки Саллюстия о заговоре Катилины, чудом сохранившиеся в городе во время пожара, принесут будущему историку всемирную славу и признание потомков, несмотря на явную однобокость и пристрастие в освещении исторических событий. Сегодня во время выборов он, давно враждовавший с Катилиной, Лентулом и Цетегом, без колебаний записал имена Мурены и Силана на своей табличке.

Стоявший в середине круга Катулл читал свои стихи, привлекая внимание других римлян чистым, звучным голосом:

Пьяной горечью Фалерна
Чашу мне наполни, мальчик,
Так Постумия велела,
Председательница оргий.
Ты же прочь, речная влага,
И струей, вину враждебной,
Строгих постников довольствуй:
Чистый нам любезен Бахус.[104]

Окружавшие Катулла молодые римляне громко смеялись. Услышав его выступления, к нему подошел Клодий, одобрительно хлопнув поэта по плечу.

— Клянусь Аполлоном, ты превзошел своим мастерством даже Тита Мекция,[105] непревзойденного знатока сатиры. Слава греческих авторов кажется ничтожной по сравнению с твоим мастерством.

Катулл улыбнулся, поклонившись.

— Приходи ко мне завтра, — предложил Клодий, — мы собираемся в моем доме на Палатине.

— Приду, — пообещал Катулл, неожиданно вспыхнув, словно само упоминание дома Клодия оказало на него столь магическое действие.

Мамурра, подкравшись к этой группе, заулыбался:

— А меня не хочет пригласить доблестный Клодий?

Клодий живо обернулся и, увидев говорящего, разразился громким хохотом:

— Да разве тебя можно не приглашать, Мамурра. Ты и Эгнатий придете сами, даже если я не позову. Сестра уверяла меня, что вы двое — самые большие развратники Рима, проникающие во все конклавы нашего города.

На крысиной мордочке Мамурры промелькнуло лукавое выражение:

— Не во все, Клодий, далеко не во все конклавы. В некоторые имеешь доступ только ты.

Все собравшиеся вокруг громко засмеялись. Клодий никогда не отличался особым целомудрием.

Катилина стоял довольно далеко от дибитория в окружении большой группы своих сторонников. Здесь же находился Лентул со своими ликторами.

— Думаю, все будет в порядке, — спокойно сказал претор, — сегодня ты обязательно победишь.

Катилина промолчал, стискивая зубы. Его начал волновать затянувшийся подсчет голосов.

— А где Цетег? — спросил Лентул у стоявшего рядом Габиния. — Я не видел его с самого утра.

— Он проголосовал первым и быстро ушел в город. Кажется, они поспорили с Вибием, и он пытается его найти теперь.

— Из-за чего? — быстро спросил Лентул. — Может, из-за того спора у Эвхариста, когда Вибий столь неудачно толкнул Цетега? Два дня тому назад они подрались на улице, и только вмешательство Цезаря спасло Вибия от изгнания и тюрьмы.

— Я думаю, он влюблен в Семпронию, — разжал, наконец, зубы Катилина. — Но Цетег не простит ему нанесенного оскорбления.

— В эту развратницу? — удивился Лентул.

— Они могут убить друг друга, — встревоженно сказал стоявший рядом сенатор Марк Лека.

Лентул беззаботно махнул рукой:

— Это их дело. Все равно нам скоро придется пустить кровь этому городу. Слишком много желчи в его венах. Пора, наконец, выпустить эту гнилую кровь.

Сенатор замолчал, не пытаясь спорить с претором и незаметно отходя в сторону.

Торговцы, уставшие за день, уже покидали поле, когда, наконец, из дибитория вышли Цезарь и другие жрецы. Преконины шли впереди них.

— Слушайте! — раздалось в разных концах поля. — Слушайте!

Цицерон посмотрел на Цезаря, но ничего не сумел прочесть в его взгляде. Верховный жрец улыбался, как обычно, ничем не выдавая своего волнения. Даже Антоний замер, понимая всю сложность ситуации. По знаку Антистия стража, стоявшая вокруг консулов, сплотилась теснее, словно жрецы вышли не объявлять исход выборов, а выносить приговор самому консулу. Этот энергичный жест Антистия не ускользнул от взгляда Цезаря. Заметил его и Красс. Оценили его и Силан, и Мурена. Тревожно переглянулись Катон и Агенобарб. Напряглись лица у Метелла Непота и Катула. Замерли Катилина и Лентул. Все стояли в ожидании.

Главный фециал, взойдя со свитком в руках на возвышенность, оглядел толпу и начал своим громким голосом:

— Юпитер, великий и всеблагой, благодарим тебя за деяния твои для нашего народа. Сыны Квирина, сегодня мы избрали консулов на следующий год. Имена наших консулов… Жрец поднял голову, оглядывая толпу… Все застыло, было слышно, как скрипят котурны[106] Цицерона, негромкое позвякивание воинских доспехов легионеров Антистия.

— …Децим Юний Силан, — громко выкрикнул жрец, снова набирая воздух, и вместе с ним в едином порыве вся толпа вдохнула и выдохнула отравленный зловонными нечистотами воздух Марсова поля, — и… — громко выкрикнул жрец: — и… Весь мир, все это поле, люди, небо, дибиторий, Септа — все вокруг непостижимо изогнулось, словно натянутая струна другого измерения в сознании Цезаря.

И люди боялись пошевелиться, словно рабы, прикованные к триере, слившись вместе в единое, огромное целое. Время еще можно было остановить. Прекратить будущую войну, заговоры, изгнания, мятежи. Будущие империи, диктатуры, триумфы. Будущие страдания миллионов людей, кровь, слезы, ужас, горе. И весь страшный парадокс времени состоял в том, что даже если сейчас жрец выкрикнет другое имя, то и тогда разразятся войны, может быть, еще более страшные и ужасные, будут заговоры, еще более гнусные и отвратительные, появятся новые Суллы и Марии, появятся императоры, диктаторы, триумфаторы, еще более грязные и подлые. И снова будут страдать миллионы людей, и по улицам городов будут течь волны крови, слез, ужаса, горя. История человеческой цивилизации необратима, и на длинном пути ее развития пролитая кровь становилась той живительной влагой, без которой невозможен рост любого живого существа. Океаны крови и слез, пролитые на этом долгом и изнурительном пути, утопили в своей невообразимой глубине многие государства и народы. И может быть, вся история человеческой цивилизации учит тому, как она должна развиваться, обходясь без этой страшной влаги, столь обильно пролитой для ее роста. И… плоскость поля изменилась, трансформировалась, будто на мгновение сознание Цезаря постигло четырехмерное измерение. Натянутая струна сознания затрепетала, словно живой организм.

«Ведь я уже знаю исход выборов, — вспомнил вдруг Цезарь, и, значит, понимаю, чем все это может кончиться. Катилина, конечно, не смирится».

— И… — закончил жрец, выдыхая имя… — Луций Лициний Мурена.

Струна взорвалась. Изогнутая плоскость распалась на квадраты. Все задвигались, зашумели, закричали. Красс откровенно улыбался. Цицерон только сейчас почувствовал, как тяжело давят латы. Катул и Агенобарб не скрывали своей радости. Силан и Мурена открыто ликовали. Даже Катон сдержанно улыбался. А Катилина?

Он стоял бледный, неподвижный, словно слова жреца обладали магической силой взгляда Горгоны Медузы,[107] превращавшей все живое в камень, и он застыл, превратившись в огромную темную глыбу камня. Лентул поднял голову, грозя кому-то кулаком. Испуганно замерли сторонники Катилины, глядя на своего вождя. А тот застыл, и только набухающая вена выдавала его волнение. Внезапно скривившись, словно от страшной боли, он выдавил из себя улыбку.

— Эти люди сами выбрали свою судьбу. Они ее заслужили. Пусть будет так. — Он сказал это негромко, тем свистящим шепотом, каким говорят очень вспыльчивые люди в припадке страшного гнева или безумия.

Но его услышали все — сторонники, окружавшие его, враги, стоявшие вокруг, граждане, заполнившие поле, женщины и дети, ждущие в городе исхода выборов, и все люди, населявшие огромную империю.

Этими словами начинался новый акт надвигающейся трагедии.

А над полем уже кружили вороны и стервятники, словно предчувствующие запах падали на полях Италии. Запах гниющих и разлагающихся тел, столь тошнотворный для проигравших и столь сладостный для стервятников и победителей.

Глава X

О побудь меж нас, меж сынов Квирина,

Благосклонен будь: хоть злодейства наши

Гнев твой будят, ты не спеши умчаться,

Ветром стремимый.

Квинт Гораций Флакк (Перевод Н. Гинцбурга)

Пока на Марсовом поле шли выборы магистратов, город казался вымершим. Лишь редкие прохожие, в основном вольноотпущенники и рабы, попадались на его улицах, пугая друг друга в этой гулко звенящей тишине «Вечного города», спеша скорее перебежать пустое пространство между домами, словно опасаясь заблудиться среди каменных исполинов, нависавших над ними.

На Квиринале, у одного из домов, с самого раннего утра находился свободнорожденный римлянин, которого без труда можно было узнать по традиционной одежде и гордой осанке. Короткая туника и длинный гиматион прикрывали тренированное тело бойца. Это был Вибий, находившийся подле дома Семпронии в тщетной надежде увидеть еще хоть раз предмет своей неистовой страсти.

Семпрония снилась ему ночами, ее четко очерченный профиль виделся ему в каждой встречной женщине. Он давился кошмарными воспоминаниями ее прошлого, но не мог совладать со своими чувствами. Он прятался у портика ее дома, забывая обо всем на свете.

Любовь принесла ему огромное счастье, доступное только смертным, сознающим исключительность этого явления. И страшное горе от сознания порочности своей избранницы. Эту удивительную смесь любви и ненависти, которая кружит головы даже самым стойким мужчинам, суждено было испить Вибию.

Мужчина, любящий порочную женщину, испытывает чувство ненависти к ней тем больше, чем сильнее он ее любит. А чем сильнее он ее любит, тем сильнее ненавидит. Заколдованный круг, как правило, кончается трагедией, ибо порочной душе женщины очень редко удается восстать из этого омута человеческой грязи, обретая первозданную чистоту; а сильные души мужчин не прощают и не забывают грязного прошлого такой женщины. И каждый раз, прикасаясь к священному телу своей избранницы, мужчина будет морщиться от гадливого чувства омерзения, ибо память его и воображение будут услужливо подсказывать, как, кто и где издевался над этим телом, попирая все нормы человеческой морали и нравственности.

Вибий страдал тем страшнее, что слышал не раз разговоры о скандальном прошлом Семпронии. Он живо представлял себе непристойные оргии, участником которых ему не раз доводилось бывать, и он задыхался, мучась от бешенства любви и ненависти к этой женщине.

На пустынной улице с самого утра не было никого, и лишь редкие прохожие нарушали молчание старых камней Квиринала. Внезапно из портика вынесли лектику. Вибий вздрогнул от неожиданности. Это были носилки Семпронии. Женщина, высунув голову из-за занавесок, встретилась взглядом с Вибием.

— Вибий, — удивилась Семпрония, — ты здесь?

— Да, — сумел выдавить из себя юноша, проглотив тягучую слюну.

— Во имя Юпитера Капитолийского, что ты здесь делаешь?

Римлянин молчал.

— Ведь сегодня все мужчины ушли на Марсово поле. А ты разве не должен голосовать? — спросила Семпрония.

— Я уже был там, — неловко соврал Вибий.

— И не стал дожидаться исхода выборов, — что-то поняла Семпрония, — ты слишком часто стал бывать у моего портика, Вибий. Или ты решил купить мой дом?

Юноша вспыхнул, избегая дерзких глаз женщины, столь привлекательных и отталкивающих одновременно.

— У тебя есть деньги на такую покупку, — продолжала мучить Вибия женщина, — или ты хочешь, чтобы я поверила тебе в долг?

Вибий покраснел, не пытаясь что-либо сказать.

Семпрония улыбнулась, довольная произведенным эффектом.

И внезапно вздрогнула. На противоположном конце улицы стоял, криво улыбаясь, Цетег. Вибий стремительно обернулся.

Взгляды мужчин встретились почти в упор. Продолжая нехорошо улыбаться, Цетег достал свой меч. Юноша беспомощно оглянулся, он был безоружен. Семпрония, увидев его смятение, быстро подозвала к себе одного из вооруженных рабов, обычно сопровождавших ее лектику в эти неспокойные дни.

— Отдай ему свой меч, — приказала Семпрония.

Раб охотно повиновался.

Ощутив в руке тяжесть оружия, Вибий почувствовал себя значительно увереннее.

Довольная Семпрония откинулась в лектике, приготовившись наблюдать за смертельным поединком. Рабы невозмутимо замерли, ожидая исхода сражения.

Цетег бросился первым. Он попытался нанести удар в грудь, но Вибий, прошедший изнурительную гладиаторскую подготовку, сумел увернуться. В свою очередь, он попытался поразить соперника в левый бок, но Цетег отбил удар. Послышался звон столкнувшихся мечей. Оба соперника дрались с ожесточением, стараясь завершить схватку до подхода городской стражи. Когорты Антистия в большинстве своем размещались сегодня за чертой померия, на Марсовом поле, где находилось почти все мужское население Рима. В городе оставались лишь передвижные посты.

Удобно усевшись на подушках в лектике, Семпрония с удовольствием следила за поединком. Внезапно Цетег, оступившись, упал, и Вибий замахнулся, намереваясь покончить с ним, но, вспомнив про Семпронию, не стал добивать соперника, а отступил на шаг, разрешая ему подняться. Цетег, едва поднявшись, внезапно сделал быстрый выпад и задел бедро Вибия. Юноша зашатался, хватаясь за бок. Пальцы окрасились кровью. Цетег, зло усмехнувшись, поднял меч.

Вибий услышал дружные крики рабов, но Семпрония молчала, наблюдая, чем закончится схватка. Внезапно Цетег опустил меч. Привлеченные криками, сюда уже спешили несколько легионеров во главе с декурионом.

Увидев их, Цетег быстро вложил меч в ножны и, зло выругавшись, бросился в другой конец улицы. Громыхая тяжелыми солдатскими колиге,[108] мимо пробежали легионеры.

Вибий хотел подойти к лектике, но внезапно почувствовал сильную боль и свалился, едва сделав первый шаг. Он попытался подняться, но, едва пошевельнувшись, вскрикнул от резкой боли, пронзившей его ногу. Юноша застонал от боли. Только тогда, наконец, Семпрония сделала жест рабам, и они, осторожно подняв Вибия, внесли его в дом вслед за лектикой.

А на Марсовом поле уже завершились выборы магистратов, и жрецы объявили имена избранных консулов и преторов, и над полем кружили вороны и стервятники, словно предчувствовавшие запах падали на полях Италии…

Юноша проснулся поздним вечером. В конклаве горел тусклый светильник и видны были лишь неясные силуэты стен и накидок.

«Где я? — подумал Вибий, вспоминая об утреннем сражении. — Как я сюда попал?»

Послышались чьи-то шаги, и Вибий, чувствуя, что не в силах шевельнуться, замер, ожидая дальнейших событий. В конклав вошла Семпрония.

— Во имя великих богов, — спокойно сказала она, — ты дрался, как Геркулес, но напрасно ты был столь благороден, что дал ему возможность подняться. Надо было добить его на месте. Цетег давно задолжал Харону[109] за проезд, и вряд ли тебе скоро представится такая возможность.

Вибий прошептал сквозь зубы:

— Я убью его.

— Сначала ты должен поправиться. И постарайся выздороветь поскорее. Я не могу держать тебя здесь слишком долго, — искренне сказала Семпрония, не сознавая, какую боль причиняет юноше. Уже выходя, она добавила: — И не нужно так часто бывать у портика моего дома, иначе тебя и впрямь один раз убьют.

Женщина вышла, громко рассмеявшись, а Вибий еще долго лежал с открытыми глазами, вспоминая голос и смех своей избранницы.

Сама Семпрония тоже не спала в эту ночь. Новости с Марсова поля разнеслись по всему городу. Катилина вновь не был избран. В одних это вселило надежду, в других, более благоразумных, — ужас. Они справедливо считали, что, не придя к власти демократическим путем, Катилина и его сторонники попытаются поднять мятеж, начав гражданскую войну. Но для Семпронии такой исход дела был более благоприятным. Катилина снова оставался всего лишь претендентом на место консула и, значит, по-прежнему нуждался в ее услугах. Долгую осеннюю ночь она думала о Катилине, беспокойно ворочаясь в своей постели.

Катилина в это время тоже не спал. Ярость его не знала границ. Он был уверен в своей победе, поэтому тем больнее переживал свое поражение. Даже Орестилла, спрятавшись в своем конклаве, не решалась попадаться ему на глаза. Рабы и рабыни боялись напомнить о себе грозному патрицию, но Катилина был из породы людей, чья ярость должна была найти выход. Он понимал, что за его домом могут следить. Вот почему, собрав к полуночи всех рабов, он приказал разойтись по домам катилинариев в городе, оповестив всех, что следующее собрание будет в доме Марка Леки.

Всю оставшуюся ночь он обдумывал свой замысел, строя ужасные планы мщения.

В эту ночь не спали многие римляне.

Не спал Цицерон, радостно сознающий, что и на этот раз он встал на пути Катилины, искренне приписывая себе все заслуги удавшейся с Цезарем сделки. Как трезвый политик, консул понимал, что Катилина, потерпев поражение, стал еще более опасен и теперь прямое столкновение неизбежно.

Не спал Силан, веселившийся до утра, безмерно гордый и довольный своей удачей. И хотя он еще вчера прекрасно знал и сознавал, благодаря каким силам его избрание становится реальным, сегодня он уже искренне считал, что выбран народом, как наиболее достойная и любимая кандидатура римлян. Такова человеческая порода. Стоит человеку добиться успеха, получить малую толику удачи, сделать несколько удачных шагов в своей жизни, как он уже приписывает их полностью своим заслугам и талантам, забывая о цене, которую он за них заплатил. Удача и власть кружат голову даже самым сильным людям, забывающим, как непостоянны успехи и иллюзорны ценности этого быстро меняющегося мира.

Не спал в эту ночь Катон, беспокойно ходивший по атрию. Он понимал всю опасность и неустойчивость положения, при котором Катилина мог в любой момент бросить вызов республике, подбивая своих людей на вооруженный мятеж.

Не спал в эту ночь Клодий, устроивший с друзьями небывалую оргию, на которой три гладиатора были забиты насмерть, двое римлян умерло от чрезмерного потребления вина и более десяти совсем молоденьких рабынь, принадлежавших знатным фамилиям города, были в самой извращенной форме лишены девственности и девичьего стыда. Только великие боги могли снести подобное кощунство и надругательство над живыми телами и душами этих девушек.

Не спал в эту ночь Мурена, забавлявшийся с рабыней из терм Минуция, подаренной ему предусмотрительным Цезарем. Несчастная девушка уже не смеялась, она даже не улыбалась, а только тихо стонала. И в триклинии было слышно скотское мычание Мурены и испуганные девичьи всхлипы, словно затухающие аккорды отчаяния и жалости из тягостной песни, исполняемой в эту ночь в доме Мурены.

Не спал в эту ночь Лентул, страшно переживающий столь тягостное для него поражение своего друга и союзника. Но он быстро утешился, и в его триклинии также раздавалось мычание мужчины и едва слышные болезненные стоны. Но то были не стоны женщины. Это были стоны юноши. Стоны Новия Приска, растленного и развращенного Лентулом еще в юные годы. Слова бессильны описать эти сцены, и только римские боги способны беспристрастно судить их участников с высоты своего пантеона.

Не спал в эту ночь Цезарь. После своего ожидаемого избрания он покинул Марсово поле в сопровождении друзей и сторонников, не успев переговорить даже с Катилиной. Дома его уже ждали мать, жена, дочь, шумно и радостно отмечавшие его успех. Едва жрец огласил итоги выборов, как несколько сот рабов бросились в Рим, стараясь поскорее сообщить своим хозяйкам итоги закончившихся выборов. И не успели еще все римляне разойтись с огромного поля, как Рим уже знал исход состоявшегося голосования. И до поздней ночи на улицах города шло бурное обсуждение новых магистратов. Кое-где вспыхивали драки, ссоры, слышался лязг мечей. Получивший специальный приказ на сегодняшнюю ночь Аврелий Антистий приказал утроить обычные посты, дабы избежать ожидаемых неприятностей. Цезарь сидел у себя в таблине почти до самого утра. Ему важно было продумать свое нынешнее положение и поведение на случай мятежа сторонников Катилины. Верховный жрец хорошо понимал, что Катилина, как умный человек, не сумеет и не захочет поверить в его, Цезаря, непричастность к исходу столь печальных для катилинариев выборов. А значит, Катилина, Лентул, Цетег и их сторонники могут с завтрашнего дня превратиться в открытых врагов, тем более беспощадных от сознания предательства популяров. Это была реальная опасность, и с ней приходилось считаться.

«Нужно будет платить еще больше Эвхаристу, — подумал Цезарь. — События могут начаться в ближайшие дни. Катилине и его сторонникам нечего терять, а лагерь Манлия стоит совсем близко. Необходимо как-то помочь Цицерону и Катону изгнать Катилину из города, усилить панику в сенате. Вне городских стен катилинарии менее опасны».

Не спали в эту ночь и в лагере Манлия, ожидая известий из Рима. Лишь к утру прискакал гонец, и вздох разочарования прокатился по всему лагерю. И все поняли — теперь спор решит только оружие. Тога не оказала доверия катилинариям, и меч должен будет решить давний спор с Римом в их пользу.

Отныне сенаторские тоги становились символами римского владычества, господства старых порядков, столь ненавистных большинству мятежников в лагере. Поднимая мечи, они бросали вызов тому старому миру, сокрушить который они намеревались. Мечи катилинариев отныне точились на тоги римских сенаторов. Никто еще не знал, что под тогами заговорщики обнаружат воинские доспехи и панцири, столь символично надетые Цицероном в день выборов.

Ноябрьские календы несли Риму ужас гражданской войны, и каждый римский сенатор в стенах города, и каждый заговорщик в лагере Манлия хорошо понимали, сколь ужасной будет их судьба в случае поражения. И каждый знал, сколь ужасна будет судьба Рима в случае их братоубийственной войны. Но стремление к безумству уже овладело умами и душами многих. Братья точили мечи на братьев. Отцы проклинали чад своих, сыновья замышляли отцеубийства, жрецы отрекались от богов своих.

Город окутала тьма. Луна зашла за тучи, и эта часть земли была отвернута от солнца, словно пытаясь скрыть от него в темноте все свои пороки и злодеяния. Но солнечные лучи, светившие в эту ночь на другом конце земли, доставали до Рима, пробивались к совести его людей, будили их среди темноты, заставляя давиться кошмарами и ужасами этой долгой ночи.

Ночью, уже лежа в постели и слушая рядом сонное дыхание жены, Цезарь вспомнил события этого дня.

Память услужливо возвращала искривленное лицо Катилины, ликование Мурены и Силана, умиротворение одетого в доспехи Цицерона и звонкий голос молодого Катулла, читавшего стихи.

Внезапно, словно новый приступ болезни подтолкнул его, Цезарь резко поднялся, усаживаясь на ложе. Помпея даже не проснулась, уронив голову ниже. Он вдруг вспомнил, что мучило его в этот день. С самого раннего утра его интересовал вопрос — за кого будет голосовать Марк Брут. Молодые люди в большинстве своем поддерживали Катилину, но Брут совсем не похож на них. Неужели он отдал свои голоса за Мурену и Силана? Не может быть, твердо решил Цезарь, Брут никогда не отдал бы своего голоса этим кандидатам. Не явиться на голосование он не мог — значит, заполнил таблички неразборчивым почерком. К такой наивной уловке прибегали римляне, когда не хотели высказывать определенного мнения по данному вопросу. Иногда это делали даже судьи, что всегда вызывало гнев простых римлян, справедливо считавших подобные уловки предосудительными для стражей закона.

«Нужно будет спросить у Сервилии», — решил Цезарь, устраиваясь снова на ложе.

Он заснул, и сон его был тяжелым и душным, как сон многих римлян в эту тревожную и страшную ночь года 691-го со дня основания Рима.

Наступивший рассвет следующего дня не принес солнечных лучей. Светило не смогло пробиться сквозь тяжелые свинцовые тучи, нависшие над городом. Они собрались высоко в небесах, словно готовясь растворить своей тяжестью этот «Вечный город» со всеми его обитателями.

Рим был великим, и Рим был ничтожен. Рим был силен, и Рим был слаб. Рим раздвигал границы своего государства за много дней пути от города, и Рим не мог защитить своих граждан даже в стенах этого города. Время, пространство, представления чести, порядочности, любви, долга, верности — все изменилось, сместилось, превратившись в невообразимую какофонию понятий и представлений.

Глава XI

Боги! Жалость в вас есть; и людям не раз подавали

Помощь последнюю вы даже на смертном одре,

Киньте взор на меня, несчастливца, и ежели чисто

Прожил я жизнь, — из меня вырвите черный недуг!

Гай Валерий Катулл (Перевод С. Шервинского)

За много дней пути от Рима, почти на самом краю света, запершись в огромном дворце, доживал последние дни своей жизни великий царь понтийский — Митридат VI Евпатор.

Пятидесятисемилетний понтийский правитель некогда огромного царства, наводивший ужас на Римскую державу в течение стольких лет, предавался тяжелым раздумьям, как бы подводившим итог его жизни.

У Рима не было за всю его историю более яркого и непримиримого врага, чем этот старый царь, оставшийся теперь в одиночестве.

Еще мальчиком он бежал из дворца, опасаясь оставаться там после смерти своего отца — царя Митридата V Эвергета. В течение семи лет он, скрывая свое происхождение и страшась людей, не решался называть своего подлинного имени. Его собственная мать, ставшая правительницей Понта, трижды подсылала к нему убийц, и трижды этот юноша, почти мальчик, чудом избегал покушения. Зная, что его могут отравить, Митридат с детства приучил себя к малым дозам яда, постепенно приобретая иммунитет против отравления. За время мучительных скитаний он изучил двадцать два языка своего огромного царства и научился выслушивать мнения самых простых людей — ремесленников, горожан, крестьян, составлявших большинство населения его державы. Но научиться говорить с людьми еще не значит суметь понимать их.

Перенесенные в молодые годы унижения оставят свой глубокий след в душе Митридата. Страдания и лишения не могут быть примерными воспитателями юной души. Они лишь приучают молодого человека к притворству и осторожности, делая его жестоким, коварным и бесчувственным человеком, ненавидящим людей, не страдавших, подобно ему. Так уж устроен человек. Если ему бывает больно, он хочет, чтобы было больно и окружающим, словно чужая боль может заглушить его собственную, а память о страданиях сотрет воспоминания о собственной боли.

Беспринципный Митридат на всю жизнь запомнил горькие уроки молодости. Отныне только собственный эгоизм и его желания становились стимулами всех последующих действий Митридата. Нет ничего более страшного и горького, чем сочетание ума и зла в одном человеке.

Вернувшись в столицу в возрасте восемнадцати лет, Митридат отправил в тюрьму свою мать, а заодно приказал перебить несколько десятков своих ближайших родственников.

Еще около пятнадцати лет понадобилось ему, чтобы упрочить влияние и расширить границы Понтийского государства. Жестокий и вероломный, он не брезговал любыми средствами для достижения своих политических целей. И, наконец, в году первом 173-й греческой Олимпиады, или в 666 году римской эры, он осмелился бросить вызов всесильному Риму.

Воспользовавшись Союзнической войной, разгоревшейся в Италии, Митридат начал свою войну. В течение одной ночи по всем городам Малой Азии без всякой пощады были перебиты десятки тысяч италиков — мужчин, женщин, стариков, детей. Понтийцам даже удалось захватить правителя римской провинции консуляра Мания Аквилия. И тогда впервые Митридат показал свой изуверский характер, словно страдания, перенесенные в детстве, выплеснулись неистовой злобой против римлян.

По приказу царя римского правителя возили в тесной клетке по городам Малой Азии, пытками заставляли его выкрикивать в каждом городе свое имя и титулы. После двухмесячных мучений Мания Аквилия подвергли страшной казни, влив ему в горло расплавленный свинец, словно отдавая дань алчности римлян. Перед смертью римлянин попросил передать царю, что и того ждет не менее мучительный конец. И с тех пор страх впервые начал плести свою липкую паутину в душе Митридата, словно предсмертные слова Аквилия обладали магическим свойством.

Затем в Азии появился Сулла. Царя нельзя было испугать поражением его армии. На смену одним людям приходили другие, но этот римлянин умудрился поразить его при их личной встрече, сплетая еще более тесную паутину страха.

После нескольких поражений Митридат согласился на переговоры. В Дардане, где состоялась эта памятная встреча, царя сопровождали двести военных кораблей, двадцать тысяч гоплитов, шесть тысяч всадников и около восьмидесяти серпоносных колесниц. У Суллы было всего четыре когорты легионеров и двести всадников. В пурпурной, озолоченной одежде, богато украшенной драгоценными камнями, в блеске своего величия встречал Митридат римского полководца, который вышел навстречу в простой солдатской тунике с небрежно наброшенным полудаментом. Митридата поразили тогда глаза этого римлянина — тяжелые, светло-голубые, словно обжигающие лицо. Это были глаза властелина, и царь впервые с ужасом подумал, что не сможет выдержать этот тяжелый взгляд, и, подобно жалкому рабу, первым отвел свои глаза.

Когда царь протянул руку, Сулла, не подавая своей, вдруг дерзко спросил, отчего понтийцы не прекращают войны. Царь замолчал, не зная, как ответить, и тут Сулла сказал свою знаменитую фразу: «Просители говорят первыми — молчать могут победители». Митридату пришлось применить все свое красноречие, пытаясь спасти переговоры. Во время его монолога Сулла, перебив его, сказал, что наслышан о красноречии понтийского царя, но теперь сам видит, насколько силен Митридат в ораторском искусстве, ведь, даже держа речь о делах подлых и беззаконных, он легко находит для них удобные объяснения. Царю пришлось проглотить и эту обиду, словно липкая паутина стала еще гуще, сжимая сердце в неизведанном прежде страхе перед этим человеком, осмелившимся явиться сюда и выставлять свои условия, имея в десять раз меньше солдат, стоявших в центре огромного понтийского войска.

Понтийский царь принял тогда все условия Суллы, словно проклятие Аквилия было лишним легионом римлян. Но едва римский полководец покинул пределы Азии, липкая сеть была разорвана, и Митридат снова начал войну. И снова был разбит. И когда великий Зевс помог ему, собравшись с силами, начать третью войну против римлян, он был уверен в успехе: Суллы уже не было в живых.

Но лев, умирая, оставляет после себя детенышей. Эту персидскую поговорку Митридат вспомнил в первый же день войны. Захваченный в плен тяжело раненный римский юноша Помпоний предстал перед царем. Митридат спросил его, хочет ли он стать другом понтийского царя, если ему пощадят жизнь. Юноша гордо ответил: «Если ты заключишь с римлянами мир — да. Если нет — я враг». Митридат понял тогда, что и эту войну он уже проиграл.

И снова липкая паутина страха сжала его сердце, опутывая живой, бьющийся комок все сильнее и сильнее. Посланный вместо Суллы Лукулл был не менее искусным полководцем и воином. Понтийцам пришлось все время отступать, их армии терпели одно поражение за другим. Особенно страшным был разгром у Кабиры, где Лукулл разбил основные силы понтийского царя.

Спасаясь бегством, Митридат послал евнуха Бакхида, чтобы тот предал смерти женщин царской семьи, опасаясь как бы они не попали в руки римлян. Именно тогда, в последний раз, царь почувствовал боль за другое существо, ибо среди тех, кого предстояло умертвить, была и Монима — его любимая жена.

Он домогался ее любви целых три года. Монима находилась в Милете, и он послал туда пятнадцать тысяч золотых, но она и тогда ответила отказом. Лишь после того, как он послал ей диадему Великого Александра с просьбой стать его женой и царицей, Монима дала согласие. И теперь ей предстояло умереть. Прибывший к ней Бакхид передал приказ царя — пусть каждая женщина умрет так, как она того пожелает.

Почти все женщины из царского дома приняли яд. Но Монима, его любимая жена, решила умереть как царица. На диадеме, подаренной ей Митридатом, она попыталась повеситься. Старая диадема, не выдержав такой тяжести, оборвалась. «Проклятый лоскут, — крикнула женщина в отчаянии, — и этой услуги ты мне не оказал». После этого Монима сама попросила евнуха перерезать ей горло. Потрясенный Бакхид не смог отказать ей в этой последней просьбе. Лишь после возвращения евнуха узнал понтийский царь тягостные подробности гибели своей жены.

После этого в душе Митридата уже не могло оставаться ничего человеческого. Безмерно подозрительный и мстительный, он превращается в настоящего маньяка, страдающего дикой манией преследования и подозрительности. По его приказу казни следуют одна за другой. Гибнут его лучшие друзья, полководцы, родные, близкие, даже сына Махара не пощадил царь, усомнившись в его верности.

Но ни одно государство в мире не может держаться исключительно на страхе и казнях. Измученные долгими войнами и репрессиями, купцы и менялы закрывали свои лавки, ремесленники бросали свои мастерские, уходя в другие города, крестьяне отказывались сеять и пахать, а воины неохотно шли в сражения умирать за деспота, не сплоченные никакой великой идеей, за которую они могли бы отдавать свои жизни. Это было началом конца.

Митридат, начинающий понимать это, неистовствовал еще больше, и чем более он усиливал репрессии, стремясь предотвратить крах своей державы, тем быстрее приближал этот конец. Получался замкнутый круг, из которого не было выхода. Липкая паутина страха владела уже сердцами многих понтийцев, народом овладела апатия, и огромное царство из великой державы начало превращаться в заурядную римскую провинцию. От Митридата отрекся даже его зять, правитель Великой Армении — Тигран.

Гордый и упрямый царь не хотел верить в такой позорный конец. Прибыв в Пантикапей, он начал собирать новое войско, вербовать наемников, рассылать гонцов к варварам в скифские степи. Безумная идея владела Митридатом — собрать новую армию и через дунайские степи вторгнуться в пределы Италии. Но на снаряжение новой армии требовались огромные деньги, и уже потерявший чувство реальности царь начал выколачивать их из населения Боспорского царства. Сначала восстала Фанагория, затем Херсонес. Через день Феодосия. Против Митридата выступил даже его сын Фарнак, назначенный им правителем этого царства. От царя отступились все правители, армия, народ. Сам Фарнак возглавил восстание в собственном государстве. И теперь Митридат сидел один в огромном дворце, с ужасом сознавая, что сбывается проклятие Мания Аквилия. Город был уже в руках восставших, и только несколько десятков его слуг удерживали неприятеля перед высокими стенами дворца. Но такое сопротивление могло продлиться не более одного дня. Крах наступил, крах его замыслам, которые владели им на протяжении всей его жизни.

Послышались чьи-то шаги, и Митридат вздрогнул, словно предчувствуя приближение вестника смерти. На пороге возник Эвтикрит, греческий наемник, командующий дворцовой охраной.

— В чем дело? — безразличным голосом спросил царь.

Грек поклонился.

— Мои люди не смогут долго защищать дворец. Нужно договориться с Фарнаком, великий царь.

«Как он осмелел, — подумал Митридат, — в прежние времена за один этот совет я приказал бы привязать его к хвостам диких кобылиц, а сейчас я должен выслушивать его дерзкие советы».

— Они по-прежнему штурмуют стены дворца? — спросил он у Эвтикрита.

— Они обедают, — мрачно сказал грек, — но очень скоро они начнут штурм, и тогда мы все погибнем.

— Ты же солдат, — устало сказал царь, — неужели ты так боишься смерти?

Эвтикрит выпрямился.

— Я умру вместе с тобой, великий царь, я пришел сообщить тебе, что к вечеру мы все падем.

И поклонившись, Эвтикрит повернулся, чтобы выйти.

— Постой, — громко окликнул его царь, — позови ко мне Бакхида.

Грек, мрачно кивнув, вышел. Митридат снова остался один.

После смерти Монимы он не мог выносить присутствия Бакхида рядом и отослал его сюда, в Пантикапей, в самую отдаленную провинцию своего государства. И вот теперь они снова рядом. Похоже, проклятие Мания Аквилия начинает сбываться. Вчера вечером, призвав к себе Бакхида, он приказал ему, уже во второй раз, удавить всех женщин царского рода, находившихся во дворце. Сегодня с самого раннего утра евнух еще не осмеливался зайти к нему, словно опасаясь, что царь во второй раз не сможет простить ему столь страшного деяния.

Митридат услышал сдавленный кашель евнуха и поднял глаза. Бакхид уже стоял рядом.

— Все? — тяжело спросил царь.

— Да, — кивнул евнух, — все.

— И дочери тоже?

— Они приняли яд, великий царь, — внешне Бакхид был совершенно спокоен.

— Хорошо, — почему-то успокоился Митридат, словно женщины его рода могли попасть в руки врага, а не воинов его собственного сына, осаждавших дворец.

— Ты должен проследить, — с усилием начал понтийский царь, — чтобы слуги позаботились о моем теле. Прикажи рабам после моей смерти привести меня в надлежащий вид и лишь затем показывать моему народу. Думаю, что Фарнак будет не против. А теперь уходи. Впрочем, нет, постой. — Царь встал, выпрямился во весь свой гигантский рост, так часто наводивший ужас на врагов и друзей. — Возьми этот перстень. Его прислал мне когда-то парфянский правитель Готарз. Ты его заслужил, Бакхид. Он твой, — царь протянул массивный перстень. Евнух поклонился. На его застывшем лице Митридат не сумел ничего уловить, словно близость смерти в этом месте уже наложила свой отпечаток и на лицо Бакхида.

Получив перстень и еще раз поклонившись, Бакхид неслышно вышел. Оставшись один, Митридат посмотрел на кубок, стоявший на столике, совсем рядом с его ложем. В кубке был яд, убивающий всякого, кто осмелится пригубить этот смертельный напиток.

Митридат протянул руку и вдруг с ужасом заметил, как она дрожит, словно его жалкое тело протестовало против гордости и величия его духа. Он усмехнулся. Даже здесь он не может остаться великим царем и уподобляется простым смертным. Он заставил эту руку успокоиться и, уже не дрогнув, взял кубок, залпом опорожняя его.

«Я все-таки обманул тебя, Маний Аквилий», — подумал Митридат.

Дикая боль пронзила все тело. Ожидаемая смерть не пришла. Первые мгновения он еще боролся с этой болью, не решаясь закричать, но, поняв, что не сможет долго выдерживать этого зверя, раздиравшего его внутренности, закричал. Собственная осторожность сыграла с Митридатом роковую шутку. С детства приученный к всевозможным ядам, он выработал стойкий иммунитет против сильнейших средств всевозможных отравителей, и теперь даже самый сильный яд не мог убить это закаленное тело.

А Митридат продолжал кричать нечеловеческим голосом.

— Маний, Маний, — призывал он римлянина, — ты оказался прав, проклятый римлянин. Ты слышишь, Маний Аквилий, я умираю в мучениях. — Не выдерживая более этого зверя внутри, Митридат схватил нож и с силой нанес себе удар в живот. Но на этот раз удар не получился. Оглушающая боль, выворачивающая тело наизнанку, помешала ему нанести себе этот роковой удар.

Обливаясь кровью, царь громко закричал:

— Бакхид, Бакхид, где ты?

На пороге возник евнух, словно он ждал именно этого крика. Стараясь сохранить остатки былого величия, Митридат попытался улыбнуться, не замечая скопившейся во рту кровавой пены.

— Помоги мне, — шепотом приказал он, опасаясь, что громкий крик выдаст его боль.

Евнух достал свой меч.

«Проклятый Аквилий, — с ненавистью подумал Митридат, стараясь не потерять сознание в этот последний момент своей жизни, — ты оказался прав».

Бакхид поднял свой меч.

Царь, вспомнив в последний раз о своем величии, выпрямился, насколько ему позволила боль.

«Монима, — вспомнил в это мгновение царь, — он убил ее этим мечом».

Митридат успел еще почувствовать, как холодная сталь входит в его тело, разрезая живую ткань и зверя, притаившегося внутри.

Через несколько дней тело Митридата VI Евпатора было выдано римлянам. Спешивший оказать Помпею такую услугу, Фарнак даже не позаботился как следует о теле своего отца. По странной прихоти судьбы слуги, бальзамировавшие тело, забыли вынуть мозг царя, и именно оттуда началось разложение праха того, кто столько лет наводил ужас на Рим.

Историки рассказывают, что римский полководец содрогнулся, приняв такой дар. Непримиримый и жестокий враг Митридат был куда приятней ему, чем торгующий телом своего отца Фарнак. Но римляне ликовали, получив это известие, ибо таковы были нравы в год второй 179-й греческой Олимпиады, или в 691-й со дня основания Рима.

Глава XII

Властвует над страстями не тот, кто вовсе воздерживается от них, но тот, кто пользуется ими так, как управляют кораблем или конем, то есть направляет их туда, куда нужно и полезно.

Аристотель

Еще не отшумели страсти после прошедших выборов, еще сторонники различных кандидатов выясняли запоздалые отношения на улицах города, еще бессовестные торговцы раздавали припрятанный черствый хлеб, завезенный в город до выборов, когда в дом Цезаря пришел Катилина.

На римского патриция страшно было смотреть. Словно печальный исход выборов помутил и без того безумный рассудок Катилины, и теперь лишь одна страсть владела им безраздельно — отомстить этому городу и его обитателям, трижды отвергавшим кандидатуру римского патриция на выборах. Но даже своим воспаленным воображением Катилина понимал, сколь важна будет поддержка Юлия на новом, последнем этапе борьбы. Римский патриций сознавал, что городской плебс, находящийся под сильным влиянием Цезаря и Красса, отказал ему в доверии, а значит, их вожди не смогли или не захотели повести за собой римлян в поддержку его кандидатуры. Катилина не мог знать о тайной сделке в термах Минуция, но, подобно загнанному волку, он звериным чутьем чувствовал приближение конца, понимая, что ни Цезарь, ни Красс не захотели рисковать своей популярностью и карьерой ради безумных планов катилинариев.

И Катилина решил испытать свой последний шанс. Во время выборов вожди городского плебса еще могли оставаться в стороне, однако в случае вооруженной борьбы им придется выбирать, твердо решили катилинарии. Влияние Цезаря и деньги Красса могли сыграть решающую роль в надвигающейся войне.

Сам верховный жрец Рима отлично понимал состояние Катилины и его сторонников и не торопился вступить в эту кровавую игру, выжидая удобного момента для собственной выгоды. Такая позиция позволяла ему и Крассу влиять и на просенатские круги, опасавшиеся их закулисной сделки с катилинариями.

Но разговора не получилось. Катилина, едва начав беседу, разразился целым потоком обвинений в адрес Цезаря и Красса, не поддержавших его кандидатуры должным образом на выборах. Цезарь слушал, не прерывая, давая возможность своему гостю выговориться. После обвинений Катилина перешел к изложению своей программы, ставшей еще более неуправляемой и дикой в результате печального исхода выборов. Около трети всех сенаторов, почти половина консуляров были занесены в проскрипционные списки, которые Катилина и Лентул уже начали составлять. Некоторых, наиболее видных деятелей сенатской олигархии катилинарии намеревались умертвить еще до своего открытого выступления. В этот список попали Катул, Агенобарб, Катон. И, конечно, нынешний консул Марк Туллий Цицерон, при упоминании имени которого Катилина сжал свои огромные кулаки в страшной ярости. Само имя консула действовало на патриция подобно сильному катализатору, во много раз ускорявшему развитие его ярости и бешенства.

Цезарь слушал внимательно, стараясь не терять основной нити разговора среди потока бессмысленных проклятий Катилины.

— Клянусь богами, — хрипел Катилина, — я расшевелю это сенатское болото, заставлю их вспомнить заседание в храме Беллоны. Сулла тогда не успел покончить с этими толстозадыми. Ты увидишь, Цезарь, цвет их крови, давно превратившейся в воду.

Цезарь мягко улыбнулся.

— Боюсь, что у них вместо воды вино.

Катилина не понял.

— Вино? Какое вино? Ах вино, — он дико расхохотался.

— Клянусь Сатурном, ты прав. У них, действительно, вино вместо крови. Мы наполним их кровью бочки Мамертинской тюрьмы.

— А что вы собираетесь делать потом? — спросил Цезарь.

— Раздать их землю народу и разделить их богатства между римлянами, — быстро сказал Катилина.

— Все правильно. А через десять лет снова появится новый Катилина, который потребует перераспределить богатства уже в пользу его сторонников? — спросил, улыбаясь, Цезарь.

Гость вспыхнул:

— Ты снова не даешь ясного ответа, Цезарь.

— Я дал тебе еще до выборов, — напомнил Юлий. — Для власти нужны большие деньги, дисциплинированные легионы, любовь простых римлян, богатые провинции. У тебя ничего этого нет. Даже жители провинции Африка, в которой ты был претором, приехали в Рим жаловаться на тебя. И ты серьезно хотел стать римским консулом. С твоей репутацией тебя не пускают даже в дома римских граждан, а ты хочешь войти в сенат с ликторами.

У Катилины начало дергаться от бешенства лицо и набухать тяжелая жила на лбу.

— А ты считаешь, Цезарь, что репутация многих наших сенаторов лучше моей. Назови хотя бы десять сенаторов, и я соглашусь с тобой.

— Но никто из них не предлагает перерезать весь город или римский сенат, — возразил Цезарь, — ты не можешь меня понять, Катилина. Почти двадцать лет назад ты прямо на улице, рядом с сенатом, убил Марка Мария, а его голову принес в сенат Сулле. А после этого ты, кажется, зашел в храм Аполлона и омыл свои руки в священной кропильнице. Сделай ты это сейчас, и тебе грозила бы неминуемая смерть за подобное святотатство, а тогда было можно. Времена меняются. Можешь сколько угодно нарушать наши суровые законы и моральные нормы, но делать это тайно, скрытно. Нельзя бросать открытый вызов, который противоречит общепринятым нормам. Тогда можно было убивать человека и омывать руки в храме, сейчас этого нельзя. После титанов рождаются лицемеры. Сулла и Марий опирались на силу оружия, а нынешние — Цицерон и Катул — больше полагаются на обман и лицемерие. А ты со своими друзьями упиваешься своим поведением, бросая вызов нашим лицемерам. И более всего тебя будут обвинять те, кто, подобно тебе, нарушает наши нормы, но делает это тайно, боясь признаться в этом даже своим ближайшим друзьям. Тебе не надо бояться Катона. Он честен в жизни, а значит, не прибегнет к бесчестным приемам в политике. Бойся других — Катула, Цицерона, Метелла, Мурену, Силана, — Цезарь не включил в этот список себя и Красса, хотя мог сделать это с полным основанием. — Эти говорят одно, думают другое, а делают третье. Самые страшные обвинители на свете — это ханжи и лицемеры. Почти весь наш сенат состоит именно из таких людей. А ты, подобно безумному медведю, лезешь за медом к диким пчелам и еще удивляешься, что они нападают на тебя все разом. — Катилина молчал, уже не решаясь спорить, но Цезарь почувствовал, что и на этот раз ему не удалось убедить своего гостя, оставшегося при своем мнении.

— Я подумаю над твоими словами, Юлий, — мрачно сказал Катилина, кивая на прощание.

— Я всегда рад видеть тебя в своем доме, — постарался улыбнуться Цезарь, понимая, что Катилина больше не придет к нему домой.

После ухода патриция Цезарь еще долго сидел один, словно продолжая начатый спор с Катилиной. Его размышления прервал появившийся вольноотпущенник Зимри.

— К Помпее пришли гости. Она хочет видеть тебя, Цезарь.

— Кто у нее? — быстро спросил Юлий.

— Клодия и Катулл, — услышал он в ответ и сразу почувствовал, как портится настроение.

Он всегда неодобрительно относился к дружбе своей жены с этой вульгарной Клодией. Но идти нужно, Клодия всегда в курсе всех городских сплетен. Ее постель служит своеобразным местом сбора информации всех последних известий в Риме. Цезарь поморщился и пошел в конклав к супруге.

Помпея была внучкой самого Суллы, что дало повод популярам упрекать Цезаря в отходе от прежних антисулланских позиций. Однако во время своей женитьбы Цезарь руководствовался не только политическими, но и личными мотивами. Помпея была одной из самых красивейших женщин Рима и приходилась не только внучкой Сулле, но и родственницей Гнею Помпею. Многие историки будут считать ее глупой и самодовольной женщиной, но вполне вероятно, что Помпея была не так глупа, как ее обычно изображают. Просто на фоне гениального Цезаря и тех великолепных женщин, с которыми он сходился за время своей жизни — Сервилии, Эвнои, Клеопатры, — она выглядела несколько тускло и посредственно, будучи простой женщиной без особых претензий на гениальность.

В этот день в ее конклаве находилась одна из самых красивых и самых распутных женщин того периода — сестра молодого Клодия Пульхра Клодия. Необыкновенная красота этой женщины вызывала восхищение многих римлян. Чуть изогнутые брови, ровный нос, высокий прямой лоб, узкое, с резко очерченными скулами лицо, роскошные темно-каштановые волосы, серо-голубые глаза, высокая, стройная фигура с маленькими упругими грудями никогда не рожавшей женщины — таким был облик знаменитой красавицы Рима.

Цезарь всегда считал ее вульгарной и бесстыжей женщиной, не находя особого желания сблизиться с ней. Особенно не нравились ему ее постоянно горящие истерически-томные глаза, притягивающие к себе взгляды остальных мужчин. Надо отдать должное Клодии, она делала все, чтобы сблизиться с покорителем стольких женских сердец, но на этот раз Гай Юлий был неприступен. Он любил находить в женщинах не только физическое, но и эстетическое удовольствие, а в Клодии он инстинктивно чувствовал слишком много чувственного, животного, что было всегда ему неприятно.

Рядом с Клодией стоял молодой поэт, успевший прославиться в Риме своими стихами, в основном посвященными Клодии, в которую он был безнадежно влюблен. Катулл ходил за ней, подобно тени, и римские острословы даже шутили, что Клодия вводит его в конклав, где она принимает своих гостей и, не стесняясь Катулла, занимается там любовью. Надменная красавица была искренне убеждена, что именно она составляет славу поэту, посвящавшему ей такие вдохновенные строчки.

— Приветствую великого жреца, — негромко сказала Клодия, увидев входящего хозяина, — я пришла пригласить тебя с Помпеей на пиршество к Лукуллу. Он просил меня передать тебе его приглашение на завтра.

Сестра Клодии была женой Лукулла, хотя сам консуляр стыдился этого родства. Приглашение, переданное через Клодию, означало оскорбление, ибо Лукулл никогда не любил Цезаря, но не приглашать верховного жреца Рима и только что избранного городского претора было невозможно. Слишком велика была популярность Гая Юлия в стенах этого города и далеко за его пределами. В триклиниях Лукулла, на его пиршества, собирался обычно весь цвет римского общества, и отсутствие Цезаря, любимца и кумира этого общества, славившегося своим остроумием и манерами, сразу бы бросилось в глаза. Именно поэтому Лукулл послал приглашение с Клодией, рассчитывая, что Цезарь откажется.

Но логика внутренней мысли Цезаря была непонятна даже Лукуллу. Он улыбнулся в ответ на слова Клодии и тепло поблагодарил ее за столь великую честь.

У Помпеи от огорчения вытянулось лицо:

— А я собиралась завтра утром поехать в Остию, к своей матери на виллу.

— Ты могла бы уехать через два дня, — мягко сказал Цезарь.

— Конечно, — поддержала его Клодия, — оставайся, а то нам будет тебя очень не хватать. Но я думаю, что твой муж не будет скучать без тебя один в городе. Говорят, богиня Венера благосклонна к верховному жрецу Рима.

На Клодии был белоснежный пеплум, слишком стянутый в бедрах. Она подошла совсем близко, и Цезарь почувствовал запах благовоний от тела Клодии.

— Я не буду скучать, — негромко сказал он, улыбаясь, — по примеру Лукулла я решил собрать библиотеку. И теперь мне нужно скорее покровительство Минервы, славной богини мудрости.

Но от Клодии не так легко было отделаться.

— У меня дома тоже есть несколько редких пергаментов. Когда Цезарь захочет, я могу показать ему свою библиотеку, — многозначительно сказала она, придвигаясь еще ближе.

«Эта распутница даже не знает, в какой стороне дома находится библиотека», — весело подумал Цезарь и громко сказал:

— Я обязательно воспользуюсь твоим советом. В следующий раз мы придем вместе с Помпеей к тебе посмотреть твою библиотеку.

Клодия зло отвернулась от Цезаря.

«Интересно, что общего между образованным и начитанным Катуллом и этой дикой самкой, неужели ее красота так ослепила поэта? А я всегда считал его умным человеком», — огорченно подумал Цезарь, бросая осторожный взгляд на унылое лицо Катулла, от которого не укрылось ни одно слово Клодии.

— Мы пришли поздравить тебя, Цезарь, — невесело начал Катулл, — я был на поле и слышал, как жрецы выкрикивают твое имя. Боги благоволят сильнейшим. Твоя кандидатура, Цезарь, собрала больше всех голосов.

В конклав вошел Зимри.

— К тебе молодой Брут. Он ждет в триклинии.

— Проведи его сюда, — приказал Цезарь и, обращаясь к Помпее, спросил: — Ты приказала рабам накрыть стол в триклинии?

— Сейчас прикажу, — прошептала Помпея, исчезая за дверью.

Через мгновение на пороге показался Брут. Молодой человек был одет в тогу, подобающую римлянину, явившемуся поздравить городского претора с избранием. После традиционных приветствий Брут сердечно поздравил Цезаря с новым избранием.

— Моя мать, — добавил юноша в заключение, — просила передать тебе свой привет и пожелание удачи. — При этих словах Клодия насмешливо фыркнула.

— Сервилия желает удачи Цезарю. Наверное, она посвятила жертву в честь избрания Юлия? — спросила, нехорошо улыбаясь, женщина.

Брут, от внимания которого не укрылись насмешливые нотки в голосе Клодии, вспыхнул, но Цезарь примирительно поднял руку.

— Передай матери, что я благодарю ее за проявленное внимание. Надеюсь, она посетит нас в дни Плебейских игр.

В конклав неслышно прошла Помпея.

— И возьмет Брута с собой, — не осталась в долгу Клодия.

Юноша внимательно посмотрел на женщину, словно впервые увидел ее, и тихо сказал:

— В следующий раз я насыплю в кошелек медных монет, чтобы заплатить за твое остроумие, Квандрантария.

Клодия вспыхнула от бешенства. Весь Рим знал об этой скандальной истории, когда один из любовников Клодии прислал ей кошелек, наполненный самыми мелкими монетами, называемыми квандрантами. После этого случая обидное прозвище Клодии закрепилось за ней навечно, и даже в римских кабаках слышались песенки о похождениях Квандрантарии.

— Ты слишком смел и дерзок, молодой Брут. Смотри, как бы тебе не отрезали твой длинный язык. В Риме не любят болтунов, — гневно прохрипела Клодия.

Цезарь улыбнулся, обнажая целый ряд великолепных белых зубов, и это еще более разозлило женщину. Помпея, испугавшись гнева своей гостьи, предложила Клодии и Катуллу следовать за ней в триклиний, и разгневанная женщина покинула конклав, бросив страшный взгляд на юношу.

Оставшись один с Брутом, Цезарь довольно рассмеялся.

— Садись, Марк, — показал на скамью хозяин дома, — ты хорошо ответил этой фурии. По своему разврату она не уступает ни одной нашей блуднице, а кое в чем даже превосходит их.

— Она действительно красивая женщина, — вздохнул Брут, усаживаясь на скамью, — но такая распущенная и глупая.

— А что, по-твоему, красивая женщина? — спросил Цезарь.

Брут неопределенно пожал плечами.

— Красивая женщина, — начал Цезарь, — часто не бывает особенно умна, словно боги скупятся на подобное совершенство души и тела. Привыкшие с юных лет замечать на себе восхищенные взгляды мужчин, такие женщины становятся рабами своего красивого тела, и постоянные заботы о своей внешности истощают их разум. Ничто не может быть более жалким и комичным, чем глупое выражение пустых глаз красавицы, — вздохнул хозяин дома. — Но ничего нет более прекрасного и возвышенного, — тут же добавил Цезарь, — чем мудрость в прекрасных глазах физически совершенного существа, словно сама природа, соревнуясь с богами, создает подобное божество, которому должны поклоняться все мужчины.

— А разве Катулл не замечает, как глупа Клодия, — попытался возразить Брут, — ведь он же посвящает ей свои стихи.

— Наверное, не замечает. Он влюблен, а все влюбленные мужчины безумцы, а влюбленные поэты безумны еще более. Иногда мы влюбляемся в заведомо ничтожную женщину, потрясенные ее внешностью, словно красота ослепляет нас, лишая разума. Но достаточно добиться этой женщины, и неведомое очарование исчезает, и мы вдруг с ужасом осознаем, какому ничтожеству мы поклонялись, дорисовывая ее портрет собственным воображением. Старайся не увлекаться, Марк, и ты будешь повелителем женщин. Но горе тебе, если ты влюбишься в женщину типа Клодии, она способна свести с ума и более стойких мужчин.

— Не знаю, — задумчиво сказал Брут, — я не уверен, что смог бы полюбить женщину, подобную Клодии.

— И не надо, — усмехнулся Цезарь, — ты для этого слишком молод, или ты уже влюбился в кого-нибудь? — спросил вдруг верховный жрец, заметив тень смятения на лице юноши.

— Кажется, да. Но она еще слишком молода, — смущенно наклонил голову Брут.

— Сколько ей лет?

— Пятнадцать, она почти ребенок, но у нее необыкновенный характер, и она само совершенство. Клянусь Венерой, она подобна Диане, и Фидий мог бы ваять с нее фигуры греческих богинь.

— Пятнадцать лет, хорошо, — словно раздумывая, сказал Цезарь, — но кто она, чья дочь? Я ее знаю?

— Порция. Ее зовут Порция. Она дочь Марка Катона, — почти неслышно сказал Брут.

Цезарь почувствовал толчок, словно слова Брута больно ударились об него и отлетели громким эхом по всему конклаву.

«Только не это, — подумал он со страшным испугом, — все, что угодно, но только не это».

Цезарь искренне любил Марка Брута, наставляя его, как сына.

И теперь он вдруг должен отдавать своего любимого ребенка самому заклятому врагу, разрешить Марку стать зятем Катона. Это страшнее мечей катилинариев. Строгий и принципиальный Катон, с его почти стоической философией непримиримого прагматика, наверняка найдет благодарного слушателя в лице честного и благородного юноши.

«Этому не бывать, — твердо решил Цезарь. — Я не отдам Брута Катону».

— Тебе нужно немного подождать, — осторожно начал Юлий, — в ее возрасте отец может не согласиться на этот брак.

— Я знаю, — грустно отозвался Брут, — но я подожду. И год, и два, и три, сколько угодно. Спасибо тебе, Цезарь, ты всегда меня понимаешь.

Цезарь наклонил голову, с испугом подумав, что когда-нибудь он может потерпеть поражение, самое страшное из всех мыслимых в этом городе, если от него уйдет Марк Брут.

— Скажи мне, Цезарь, — спросил юноша, устремляя на него свои большие проницательные глаза, — в Риме много говорят о тебе и моей матери. Это правда?

Цезарь внимательно посмотрел на Брута.

— Как бы ты хотел, чтобы я ответил?

— Правду, — взволнованно сказал Брут, — в городе даже поговаривают, что я твой сын.

— Это не так, — покачал головой Цезарь, — отец твой был истинный римлянин, и Сервилия была верна ему. После его смерти ей было очень тяжело, и я всегда помогал вашей семье. Я очень хорошо отношусь к твоей матери, — искренне сказал Юлий, — но ты не мой сын.

— Между нами никогда ничего не было, — решил соврать он, понимая, сколь неприятна будет для сына вся правда, — а твоя мать великая женщина, всегда люби и цени ее.

— Спасибо, Цезарь, — взволнованно сказал юноша, — моя мать точно так же говорит о тебе. Я всегда верил тебе больше, чем всем остальным в нашем городе.

«Будет очень плохо, если Брут женится на Порции, — еще раз подумал Цезарь, — нужно будет сказать об этом Сервилии».

— Марк, я давно хочу спросить у тебя, — внезапно сказал верховный жрец, устремляя на юношу взгляд своих пристальных темных глаз, — ты ведь наверняка был в день выборов на Марсовом поле. За кого из консулов ты голосовал — Силана, Мурену или Катилину?

Брут чуть покраснел, опуская голову.

— Ни за кого. Я заполнил таблички неразборчивым почерком.

«Я был прав, — радостно подумал Цезарь, — нет, Катон не получит этого парня. Ему надо еще заслужить подобного ученика». Внезапно пол покачнулся и начал стремительно уходить из-под ног. В глаза ударил яркий свет, и Цезарь почувствовал, как он полетел. Лицо Брута уплыло куда-то в сторону, и он оказался в триклинии, заполненном людьми. Среди сидевших он узнал римлян: Помпея, Красса, Цицерона, Клодия, Катона, Катилину, Лентула и даже сидевших с краю Брута и Кассия.

«Зачем вы сюда пришли?» — захотел спросить Цезарь, чувствуя, что не может пошевелить языком.

Внезапно Катилина встал на ноги, громко крикнул и показал рукой на открывающиеся двери. Все обернулись туда, и Цезарь похолодел, увидев, как в триклиний хлынула волна крови.

Стоявший Катилина покачнулся, и в триклинии раздались крики ужаса… Голова грозного римского патриция, скатившись с его плеч, застучала по мозаичному полу. Цезарь обернулся, смотря на Цицерона, но следом за головой Катилины покатилась голова Цицерона, громко стуча по полу. За ней головы Помпея, Красса, Клодия, Катона. Испуганный Брут попытался удержать свою голову на плечах, но и она покатилась за другими, ударяясь по пути об голову Кассия. Цезарь смотрел на эти катящиеся головы расширенными от ужаса глазами и вдруг почувствовал, как его собственная голова катится вместе с другими. Оставшиеся без голов грузные тела падали на пол одно за другим. Со стороны Цезарь увидел, как медленно сползло на землю его собственное безголовое тело. Сильная судорога свела его губы, и он услышал голос Брута:

— Что случилось, Цезарь?

Еще несколько мгновений он был в кровавом триклинии, заполненном головами римлян, и лишь затем почувствовал, как туман рассеивается, и он вновь сидит в конклаве рядом с Брутом.

— Что с тобой случилось? — испуганно спросил юноша.

Цезарь провел рукой по глазам.

— Ничего, — глухо сказал он, — не беспокойся, уже все в порядке.

Он не мог знать, а если бы и обладал даром Кассандры, то и тогда не поверил бы, что все увиденные им римляне умрут не собственной смертью. Их головы будут слетать одна за другой, словно кровавый сон Цезаря станет кровавой реальностью, во много раз превосходившей своими ужасами увиденное им в этом кошмарном триклинии.

И первым шагом в этой трагедии стали слова Катилины, произносимые им в эти мгновения на другом конце города, в доме Лентула:

— Они не хотят идти с нами. Тем хуже для них. Передай всем, что мы начинаем!

Лентул кивнул головой, не сознавая, что этим кивком он открывает вереницу отрубленных голов знатных римлян. И первой головой в этом кровавом списке должна стать его собственная голова.

Глава XIII

Вам пить и веселиться, мы ж ослов стадо?

Расселись сотня дурней или две сотни,

И думаете нагло, с вами нет сладу?

Гай Валерий Катулл (Перевод А. Пиотровского)

За три дня до ноябрьских календ у портика дома консуляра и сенатора Луция Лициния Лукулла начали собираться наиболее известные и знатные римляне. Хозяин дома еще два дня назад объявил о пиршестве, созываемом в его доме в честь избрания новых консулов. И хотя оба «народных представителя» сознавали, что их избрание всего лишь ничтожный повод для Лукулла, давно отошедшего от политической жизни, тем не менее и они, и приверженцы их группировок охотно согласились почтить своим присутствием очередное застолье одного из богатейших в городе людей.

Приглашения на этот вечер получили не только Силан и Мурена и их многочисленные друзья, заметно увеличившие свои ряды после подведения итогов выборов, но и многие сенаторы, среди которых были Цицерон, Катул, Агенобарб, Метелл, Марцелл, Сципион и другие, не менее известные римляне. Среди приглашенных был и Марк Порций Катон, но он, принципиально не ходивший на пиршества к Лукуллу, известному на весь город своей необычайной роскошью, как обычно, отказался, сославшись на плохое здоровье.

Были приглашены и молодые поэты — Тит Лукреций Кар и Гай Валерий Катулл с группой своих сотоварищей, всегда вносившие разнообразие в толпу гостей своим молодым отчаянным задором и дерзкой поэзией, отвергавшей привычные каноны латинского слова.

Свои знаменитые приемы Лукулл обычно тщательно подготавливал и проводил с небывалым размахом и роскошью. Баснословно богатый, он умел удивлять людей, забавляясь сам и доставляя наслаждение своим гостям. В описываемый нами период Лукуллу шел уже пятьдесят четвертый год. Успевший за время своей политической карьеры занять все высшие должности в Риме, он сравнительно недавно отошел от большой политики, наслаждаясь прелестями роскошной жизни.

Происходивший из знатного рода, Лукулл еще в молодости принял участие в Союзнической войне и сумел отличиться среди римлян своей доблестью и рассудительностью. В двадцать два года он был уже центурионом первой центурии. Через шесть лет, в период 1-й Митридатской войны, он последовал за Суллой в качестве его легата. Не прошло и года, как Сулла сделал его квестором в своей армии. Вернувшись с сулланцами в Рим, Лукулл сражался на стороне оптиматов в гражданской войне, но не запятнал себя убийствами и грабежами своих соотечественников. Победившие оптиматы не забыли его услуг. В тридцать восемь лет он был избран эдилом, а в сорок стал городским претором. Через несколько лет, когда Митридат Евпатор вновь бросил вызов ненавистному владычеству римлян, начав третью войну, именно Лукуллу было поручено отстаивать римские интересы на Востоке. В год 680-й со дня основания Рима Луций Лукулл и Марк Аврелий Котта были единодушно избраны консулами, и им был разрешен набор легионов. Командуя в течение восьми лет огромной восточной армией Рима, полководец добился выдающихся успехов. Сначала он разбил Митридата в ожесточенном сражении у Кабиры, затем вторгся в Армению, куда бежал понтийский царь, ища защиты у своего зятя — Тиграна Великого. Лукулл со своей армией дошел до столицы Великой Армении — города Тигранокерта. Имея в пять раз меньше людей, он разбил армянского царя и взял приступом город.

Во время этих походов он неслыханно разбогател, но, оставаясь верным своим принципам, никогда не допускал грабежей и мародерства в своей армии. И хотя любая захватническая война, какими бы высокими понятиями она ни оправдывалась, есть всего лишь завуалированная форма грабежа, Лукулл продолжал считать себя честным человеком, поступающим согласно древним римским законам. Очевидно, что мораль победителей никогда не бывает сродни морали побежденных, и в морали любых захватчиков всегда есть что-то гротескно-трагикомическое, словно бесстыжая публичная девка пытается прикрыть свои прелести маленьким наперстком.

Между тем Лукулл, единственный из всех римских полководцев, попытался ограничить произвол римских торговцев, рабовладельцев и откупщиков, беззастенчиво грабивших завоеванные земли. Это не могло понравиться оптиматам, засевшим в римском сенате. Вскоре был принят закон Манлия, по которому командование передавалось Помпею, а сам Лукулл отзывался из армии. Вернувшись с Востока, Лукулл благоразумно решил отойти от большой политики, принесшей ему такое разочарование. Образованный и умный человек, он перестал верить в политические идеалы государства, которые он теперь откровенно презирал. Что может быть страшнее для человека, внезапно осознавшего, что идеалы, за которые он так яростно сражался всю свою жизнь, оказались ложными, а политический строй, в который он так верил, оказался насквозь прогнившим и продажным!

Римского полководца постигло самое сильное разочарование в жизни — утрата собственной веры, крушение идеалов, в которые он истово верил и насаждал по всему миру.

Лукулл нашел свой выход из этого тупика. Он начал организовывать невиданные загулы, пытаясь заглушить ими острое чувство горечи от сознания неудачно прожитой жизни. Щедро оплаченные «лукулловы пиры» стали поговоркой у римлян как символы невиданной роскоши на ближайшие тысячелетия.

На торжества к Лукуллу Цезарь явился в сопровождении Помпеи, решившей не упускать столь удобного случая блеснуть своей красотой и нарядами, и Мамурры, который не пропускал ни одного сколь-нибудь заметного застолья в городе. Крысиная мордочка Мамурры была своеобразной визитной карточкой изысканного общества Древнего Рима. Войдя в дом, Мамурра поспешил в перистиль, где уже собралось достаточно много молодых людей — отпрысков знаменитых римских семей. Цезарь, заметив подходившего Красса с супругой, задержался, чтобы приветствовать их.

Тертулла, жена Красса, любезно поклонилась верховному жрецу, лукаво блеснув глазами, и, подхватив Помпею под руку, двинулась с ней в дом. Мужья остались у портика.

— Ты слышал последние известия из Понтийского царства? — спросил Красс в ответ на традиционное приветствие.

— Смерть Митридата? — уточнил Цезарь.

— С тобой неинтересно разговаривать. Ты, как всегда, все знаешь, — чуть разочарованно сказал Красс.

— Я же верховный жрец, — напомнил, улыбаясь, Цезарь, — и должен знать обо всем. Боги помогают мне узнавать все новости, — лицемерно добавил он и, меняя тему разговора, спросил:

— А что ты сам думаешь о смерти Митридата?

— Ничего хорошего, — откровенно сказал Красс, — в течение двадцати лет у нас был враг, и какой враг — сильный, умный, могущественный. Нам приходилось напрягать все силы, чтобы отразить угрозу, исходящую с Востока. Теперь Митридат умер, и огромная армия Помпея скоро вернется домой. Как и прежде, подобно ветеранам Суллы, Мария и Лукулла, они начнут требовать денег, земли, каких-то дополнительных политических прав и свобод. Митридат был не просто нашим врагом, в котором мы видели главное зло. Он был своеобразным идолом, против которого мы более двадцати лет обращали свой гнев, вымещая на нем накопившиеся в нас обиды и противоречия. И вот теперь его не стало. Восточная армия скоро вернется домой, и еще неизвестно, кого поддержат легионеры Помпея. Нас? Сенат? Катилинариев? Или, еще хуже, выдвинут своего вождя. Вот чего я опасаюсь более всего, это диктатуры Помпея, — тихо закончил Красс.

— Я не думаю, что все так плохо, — улыбнулся Цезарь или сделал вид, что улыбнулся, отметил про себя Красс, — самое главное, что мы, наконец, победили Митридата. После стольких лет борьбы мы можем торжествовать, и это главное для Рима и всех римлян.

Красс махнул рукой, не пытаясь спорить. Войдя в атрий, они вышли в перистиль, украшенный мраморными и бронзовыми статуями греческих богов, вывезенных Лукуллом из Греции и Понта. Красс жадно осматривался вокруг.

— А вот эту статую Лукулл привез из Афин, — внезапно сказал он, — знатоки утверждают, что это творение самого Фидия.

Цезарь внимательно присмотрелся. Пустыми глазницами мраморный бог моря Посейдон равнодушно смотрел на верховного жреца.

«Как забавно, — подумал Цезарь, — Фидий умер четыреста лет назад, а его творения живут до сих пор. И все помнят о них. А наши жрецы утверждают, что бессмертны только великие боги. Может быть, в этом и есть истинное бессмертие?»

Он, никогда не веривший в бессмертие души, в последнее время все чаще задумывался над обретением подобного бессмертия. Самая страшная кара мыслящего человека, осознавшего свой разум, понимать, что рано или поздно разум исчезнет, умрет, уйдет в небытие, растворится в природе, не оставив сколь-нибудь заметных следов. И разум восстает против этого варварства, отказываясь поверить в заурядность своей судьбы и роковую предрасположенность неизбежного. И тогда человек, в душе которого разум пробуждает невиданные силы, восстает против законов природы, бросает ей вызов, совершая деяния, достойные титанов. Он отвергает физические законы, делает невозможное возможным, совершая свой беспримерный прорыв в бессмертие. Может быть, величайшие из деяний человечества — это отрицание своего физического бытия, когда, отринув тесную оболочку, дух поднимается над бренностью своего существования, становясь истинно бессмертным на века и тысячелетия. Но не всем доступны подобные прорывы. Некоторых страх смерти толкает на преступления, утверждая их в мысли, что все радости бытия возможны только при удовлетворении запросов своего тленного тела в этой земной жизни, и они, сознавая недолговечность своего существования, стремятся урвать при жизни все доступные им радости, наслаждаясь подобным суррогатом. Другие, скрывая свой страх, ударяются в мистику, ожидая милости богов, истово желая поверить в возможность загробной жизни. Третьи безропотно принимают факт собственной смерти, стараясь не задумываться о конечности своего бытия. Только немногие, понимая, сколь редкий дар отпущен им природой, совершают свой прорыв в бессмертие, используя свой единственный и неповторимый шанс. И побеждают смерть, утверждая небывалую победу разума над слепыми силами природы.

— Я видел скульптуры Фидия в Парфеноне, когда был в Афинах, и еще тогда подумал, насколько гениальным был этот грек, — тихо прошептал Красс, и Цезарь, наконец, оторвался от пустых глаз Посейдона.

К ним уже спешил хозяин дома.

— Я рад приветствовать в своем доме таких римлян, как вы. Клянусь трезубцем Нептуна, вы оказываете честь моему дому, — довольно лицемерно сказал Лукулл.

Цезарь понимающе кивнул головой:

— Лучше поклянись жезлом Меркурия. Это нам больше подходит, — громко сказал он, и все трое засмеялись.

Среднего роста, уже начинающий лысеть, Лукулл был более похож на торговца вином, чем на прославленного триумфатора. Небольшое брюшко выдавало его тайные вожделения, а припухшие мешки под глазами слишком явно свидетельствовали о неправильном образе жизни консуляра, которому он не изменял даже во время своих походов. Несмотря на склонность к роскошной жизни, пирам и возлияниям, он при всех обстоятельствах сохранял ясный ум, твердую волю и необходимые на войне хитрость и осторожность. Именно эти качества в былые годы и выдвинули Лукулла в ряды выдающихся полководцев Рима.

Сейчас он менее всего походил на знаменитого воина. Добрые серые глаза, вечно растянутый в улыбке рот, мягкий округлый подбородок, серая туника, надетая безо всяких украшений, — таким был облик Луция Лициния Лукулла в год консульства Марка Туллия Цицерона и Гая Антония Гибриды.

Гости начали проходить в дом, и Лукулл, оставив своих собеседников, поспешил во внутренние покои, в большой триклиний, где его многочисленные рабы уже подготовили все необходимое для очередного застолья.

Большой триклиний, называемый «Аполлоном», был известен всему городу как наиболее роскошные покои среди многочисленных строений, принадлежащих консуляру. Искусно вырезанные из мрамора и сицилийского дерева ложа были застланы в несколько слоев пурпурными тканями, пропитанными особыми составами масел, настоянных на меду, для придания блеска тканям. Стоявшие на столах чаши были украшены драгоценными камнями, а блюда, на которых подавались наиболее изысканные кушанья, были сделаны из коринфского серебра, богатого большим содержанием золота. Стены были расписаны сценами из комедий Аристофана и Менандра, а верхние фризы представляли собой почти сплошные линии декоративных скульптурных изображений, прославлявших подвиги Геракла во всем их многообразии.

Цезарь с Помпеей вошли в триклиний вслед за Крассом и Тертуллой, и верховный жрец сразу столкнулся с консулом Цицероном, обсуждавшим какую-то проблему с Муреной. Увидев Цезаря, оба замолкли, и Цицерон подошел к Юлию, поспешив приветствовать его. Высшая судебная власть в Риме на весь следующий год была у Гая Юлия Цезаря, а если учесть, что он был еще и верховным жрецом, то в руках одного человека оказывалась власть, почти равная консульской.

— Приветствую любимца богов в этом доме! — немного напыщенно сказал Цицерон, поднимая правую руку.

— Я рад видеть тебя, — просто ответил Цезарь.

— Ты ничего не слышал о действиях Катилины? — осторожно начал Цицерон. — Говорят, они опять готовят какие-то выступления.

Цезарь молчал.

— Я, конечно, не боюсь, что он может предпринять что-то здесь, в Риме. Но его действия начинают внушать опасения, — продолжал консул, — ты не находишь?

Цезарь широко улыбнулся:

— А тебя это очень беспокоит?

— Я просто думаю о благе Рима и его граждан. Как консул я обязан думать о благополучии наших граждан, — лицемерно произнес Цицерон.

«Как часто наши консулы путают собственное благополучие с благополучием всех римлян», — подумал Цезарь, но вслух заметил:

— Катилина может быть очень опасен в городе. Нужно, чтобы он покинул Рим.

Цицерон обрадовался:

— Сенаторы должны поддержать наше мнение, Цезарь. Я рад, что они совпадают и что ты не поддерживаешь этого безумца.

«Значит, Цицерон все знает», — удовлетворенно подумал верховный жрец.

Консул понял, что проговорился, с досады закусил губу и молча проследовал на свое ложе.

По обычаю, наиболее почетные гости садились в правой стороне зала, и консул направился именно туда. Места Цезаря с Помпеей оказались неподалеку, рядом с Муреной и его супругой. Вспомнив голое тело Мурены и его большие бородавки, Цезарь брезгливо поморщился, стараясь не смотреть на этого избранника римского народа.

Луций Мурена был легатом в армии Лукулла во время азиатских походов и прославился не столько своей воинской доблестью, сколько грабежами и бесчинствами. Особенно постыдным был поступок Мурены по отношению к известному грамматику Тиранниону, захваченному легионерами Лукулла. Выпросив у полководца ученого, он отпустил его на волю, став патроном Тиранниона. Неблаговидность действий Мурены состояла в специфике римских законов. Попавший в рабство грамматик мог быть куплен сенатом или консулами и считался бы государственным рабом, чье положение было бы даже лучше положения многих свободнорожденных римлян. А отпущенный на волю, Тираннион стал бы подлинно свободным, насколько можно быть свободным в несправедливом обществе, разделенном на рабовладельцев, вольноотпущенников, бедняков и рабов. Но отпущенный на свободу частным лицом, в данном случае Муреной, он становится клиентом своего патрона, то есть отпустившего его римлянина. Впрочем, это была не единственная подлость Мурены во время долгой войны на Востоке. Лукулл знал об этом, но философски относился к Мурене, ценя в нем исполнительного подчиненного и храброго воина, не пытаясь воздействовать на душевные качества этого животного.

Неподалеку от Мурены сидела Муция, супруга Помпея. Она дружески улыбнулась Цезарю, и он ответил легким кивком головы, с удовольствием вспоминая их прошлогоднюю встречу у Клузии, где у Муции был свой дом. Муция, как и Помпея, сидели ровно, не облокачиваясь на подушки, ибо любая другая поза для женщин-аристократок была недопустимой. В Риме еще отдавали дань внешним формам приличия, давно позабыв об их содержании.

Цезарь с интересом подумал, что слишком хорошо знает пороки сидевших здесь мужчин и женщин. Из более чем ста пятидесяти гостей Лукулла невозможно было найти хоть одного мужчину, не изменявшего своей жене, и почти ни одной замужней женщины, не наставлявшей рога своему мужу.

Пожалуй, лишь сам Цезарь был относительно гарантирован от подобного украшения, ибо собственная жена верховного жреца боготворила его с самого первого дня замужества. Даже весталка Постумия, сидевшая рядом с Силаном, и та, как абсолютно точно знал Цезарь, давно потеряла счет мужчинам, побывавшим в ее постели. Верховный жрец не мог слишком сильно осуждать ее за это, так как одним из этих мужчин был он сам.

Даже Лукулл не был застрахован от подобного позора, так как его жена была сестрой Клодии и отличалась таким же разнузданным характером. Лукулл ненавидел родственников своей жены, особенно молодого Клодия, который воевал под его началом против Митридата и отличался тогда в армии своими невероятными выходками и открытым неповиновением старшим по званию. Несколько раз Лукулл собирался отдать приказ о казни Клодия, но каждый раз ради жены откладывал исполнение этого благого намерения. По возвращении в Рим дерзкие выходки Клодия стали еще более сумасбродными. Лукулл не раз заставал Клодия в покоях своей жены, и хотя она смеялась над подозрениями мужа, тот слишком хорошо знал, сколь безнравствен и растлен Клодий, чтобы доверять брату своей жены даже его сестру.

Едва все уселись, как Лукулл подал знак, и рабыни начали вносить в «Аполлон» экзотические блюда, заставлявшие гостей единодушно удивляться щедрости хозяина и искусству его поваров.

По обычаю, сначала внесли закуски, среди которых были горячие колбасы, изготовленные из смешанного мяса поросят и козлят, различного рода маслины, черные и зеленые, испанский сыр, грибы, зажаренные по галльскому обычаю в масле, устрицы, финики. Затем настала очередь молодых голубей, откормленных специальной смесью из меда, муки и бобов.

Гости не успевали надивиться кулинарному мастерству поваров Лукулла. По очереди подавали петушиные гребешки, обжаренные на меду, страусиные яйца, приготовленные на горячем песке, целиком приготовленных козлят, начиненных жареными каштанами и орехами.

На репозиториях рабы внесли несколько десятков фазанов и дроздов, начиненных изюмом и финиками. На больших подносах несли кабанов, словно приготовившихся к броску. Взрезав их бока, рабы доставали изнутри яблоки, груши и сливы, запеченные вместе с мясом и обильно начиненные орехами. А когда рабы, широко раскрыв двери, начали осторожно двигать к столам большие сосуды с морской водой, многие гости закричали, предвкушая удовольствие. Это были барбуны. По обычаю, их подавали к столу в морской воде, дабы, умирая, рыба переливалась всеми оттенками красного цвета на глазах пирующих.

Миловидные рабыни внесли подносы, на которых были губаны, столь любимые римлянами, златобровки с золотыми полосами между глаз, многоколючники — исполинские окуни, которых ловили у берегов Сицилии, морские ерши, у которых были удалены плавники, где обычно скапливалась ядовитая слизь этих рыб. Для того чтобы его бассейны с рыбой были всегда полны морской соленой водой, Лукулл приказал прорыть в горах канал и вывел его к самому дому.

К яствам подавали фламенское и цекубское вино, и многие чаши были полны этими неразбавленными янтарными напитками, столь сильно ударявшими в голову. Сидевший рядом с Цицероном Квинт Катул, почти не принимавший участия в обеде из-за больного желудка, недовольно пробурчал:

— Этот Лукулл тратит целые состояния на свои обеды.

— Он может себе это позволить, — заметил с набитым ртом Цицерон, услыхавший слова сенатора, — Лукулл очень богат.

Катул метнул на него злой взгляд, но промолчал.

Лукулл, сидевший на другом конце триклиния, встал и обратился к поэтам с просьбой прочесть свои стихотворения. Первым решился молодой Катулл. Выйдя на середину триклиния, он продекламировал своим звучным, красивым голосом:

О, Марк Туллий. О ты, речистый самый
Из праправнуков Ромула на свете
В настоящем, прошедшем и грядущем!
Благодарность тебе с поклоном низким
Шлет Катулл, наихудший из поэтов,
Столь же самый плохой из всех поэтов,
Сколь ты лучше всех прочих адвокатов.[110]

Цицерон даже покраснел от удовольствия, а присутствующие громкими криками выразили свое одобрение поэту.

Клодий, которому надоело слушать поэта, едва тот начал, обратил внимание на проходившую мимо него молодую рабыню. Он поманил ее пальцем.

— Ты откуда? — спросил он шепотом.

— Из Вифинии, господин, — ответила тихо девушка, стараясь не встречаться с безумными глазами патриция.

— А почему я тебя здесь не видел?

— Меня привезла из Вероны госпожа, я работала там в имении.

Клодий промолчал. Выпитое вино уже начало ударять ему в голову, требуя своеобразного выхода. Он хорошо знал, что Лукулл не разрешает на своих пиршествах устраивать гладиаторские бои или приглашать женщин легкого поведения, превращая пиры в оргии. Именно поэтому он встал и, пошатываясь, подошел к сестре.

— Эта новая рабыня, откуда она?

— Я привезла ее из Вероны, вместе с отцом. Он хороший бальнеатор и нужен Лукуллу, — тихо ответила сестра.

— А мне, кажется, нужна будет его дочь, — оскалился Клодий, показывая свои белые клыки.

— Бери ее, она твоя, — засмеялась сестра, — только не трогай ее здесь.

— Это уже мое дело. — Довольный Клодий вернулся на свое место.

Через несколько мгновений, когда девушка вновь проходила мимо него, он наступил ногой на край ее столлы. Не ожидавшая такой выходки рабыня упала, роняя поднос. Выходивший в это время читать свои стихи Тит Лукреций Кар изумленно остановился, и взгляды всех присутствующих обратились на Клодия.

— Она еще не научилась ходить, — громко сказал он, протягивая руку девушке. Несчастная рабыня испуганно смотрела на него, не решаясь схватить эту протянутую руку, словно нависшую над нею, и этим еще больше злила римского патриция, разжигая в нем страсть.

— Клодий! — громко крикнул Лукулл. — Ты опять мешаешь нашим гостям.

— Я плохо себя чувствую, — нагло ответил Клодий, — лучше я выйду.

Он встал и, покачиваясь, вышел из триклиния. Лукулл нахмурился, но не сказал более ни слова, а Цезарь заметил, как хищно улыбнулась Клодия и, поманив рукой Эгнатия, близкого друга Клодия и своего постоянного партнера по развратным оргиям, также вышла из триклиния.

Выйдя на середину триклиния, Тит Лукреций поклонился консулам и начал читать, глядя на фризы, словно отрекаясь от этого зала и своих сотрапезников:

Ты посмотри: как мало для нас значенья имела
Вечного времени часть, что прошла перед нашим рожденьем.
Это грядущих времен нам зеркало ставит природа
Для созерцанья того, что наступит по нашей кончине.
Разве там что-нибудь ужас наводит иль мрачное что-то
Видится там, а не то, что всякого сна безмятежней…[111]

Цицерон, заметивший проходившего мимо раба с большим блюдом, подозвал его к себе. Это были мерланы, или водяные ослы, как их называли римляне, обладавшие особым вкусом и приготовленные по испанскому обычаю, на углях. Едва консул взял рыбу, как в триклиний вошел Антистий Аврелий. Он был весь в пыли и грязи. Поэт перестал читать, повернувшись в сторону городского префекта. В триклинии воцарилась тишина. Все поняли, что случилось что-то непредвиденное. Кое-где раздались сытые отрыжки и пьяное бормотание порядочно захмелевших гостей Лукулла. Цицерон молча встал со своего ложа и под взглядами всех присутствующих гордо прошел в конец триклиния. Очевидно, префект сообщил ему нечто важное, так как Цицерон, сделав знак своей супруге, поспешил выйти. Следом за ним быстро вышли хозяин дома и супруга консула.

«Опять Катилина», — догадался Цезарь. Он один сохранял относительное спокойствие, почти не реагируя на поднявшийся после ухода Цицерона негромкий шум.

Верховный жрец заметил, как испуганно переглянулись Силан и Мурена, как побледнел Квинт Катул, старавшийся не выдать своего нетерпения. Вернувшийся Лукулл занял свое место, и рабы начали вносить новые подносы. Но пиршество было уже сорвано.

Вышедший из триклиния Клодий рыскал по всему дому в поисках рабыни. У входа в одно из помещений он пошатнулся. Неразбавленное цекубское вино било в голову подобно понтийской палице. Внезапно он увидел стоявшего перед ним на коленях старика. Тот что-то говорил.

— Чего тебе? — грубо спросил Клодий. — Поди прочь, ты мне мешаешь.

— Прошу вас, господин, прошу вас, — молил о чем-то старый раб, хватаясь за край туники Клодия.

Пьяный патриций не мог понять, о чем его просит старый раб, и, не вникая в его слова, ударил старика ногой. Тот упал и негромко заплакал. Из помещения выбежала рабыня, которую Клодий искал по всему дому. Она бросилась к старику, помогая ему подняться.

Патриций, не понимавший, в чем дело, взял девушку за руку.

— Пошли, — громко сказал он.

Но с другой стороны руку девушки крепко держал старый раб, пытавшийся подняться с земли. Клодий еще раз ударил старика ногой, но тот продолжал сжимать руку девушки. Из триклиния вышли Клодия и Эгнатий. Увидев сестру хозяйки, старик наконец выпустил руку дочери и пополз к ней на коленях.

— Молю вас, госпожа, пощадите мою дочь. Она еще совсем девочка. Ей всего семнадцать лет. Мой отец исправно служил вашему отцу. Прошу вас, пощадите ее.

— Дерзкий раб! — громко крикнула Клодия. — Ты осмелился просить свою госпожу.

Эгнатий лениво ударил раба по лицу.

— Уйди, старик. Ты должен быть благодарен своим господам, — равнодушно сказал он.

Воспользовавшись суматохой, Клодий поднял девушку на руки и внес ее в другое помещение. Закрывая ногой дверь, он понял, что попал в комнату Лукулла, отведенную под библиотеку. Усмехнувшись, он толкнул плечом небольшой столик, на котором лежали пергаменты, и, сбрасывая их на пол, затем сгреб и бросил девушку вниз.

Молодая рабыня не пыталась кричать и сопротивляться. Она только испуганно замерла, поднося руки к глазам, словно пытаясь закрыться от света перед погружением в темноту, Клодий рывком сбросил с себя одежду и бросился на девушку. Послышался скрип открываемой двери. Это Клодия и Эгнатий пришли полюбоваться на победу римлянина.

Девушка, оказавшаяся девственницей, забилась в приступе животного экстаза, отчаяния и боли. На мраморный пол упали первые капли крови, словно первые капли дождя перед небывалым кровавым ливнем, который должен был обрушиться на Рим и его обитателей. Клодий овладел рабыней настолько грубо и бесцеремонно, что даже его сестра Клодия, привыкшая к подобным зрелищам, поморщилась, отмахиваясь от пытавшегося ее поцеловать Эгнатия, на которого подобное животное зрелище действовало возбуждающе. А Клодий мял и рвал тело девственницы, словно месопотамский лев, пытавшийся добраться до сердца девушки. Эгнатий немного наклонился, чтобы получше рассмотреть все подробности этого постыдного зрелища. Еще через несколько мгновений Клодий поднялся и, глядя на девушку, громко выругался, словно жалея потерянное время. На полу, среди свитков и пергаментов, тихо стонала рабыня, не пытавшаяся даже прикрыться. Внезапно Клодий схватился за живот и со страшными проклятиями стал изрыгать только что поглощенную пищу. Словно грех, совершенный его душой и телом, вызвал такие мучительные боли в его теле, не сумев добраться до души этого существа.

Желтоватая кашица падала прямо на пергаменты и свитки, хранившие мудрость древних греков и римлян, египтян и персов.

Даже Эгнатий был поражен этим страшным зрелищем. Лежавшая внизу рабыня с ненавистью смотрела на корчившегося в муках Клодия. А он покрывал все новые и новые пергаменты непережеванной рыбой и мясом, непереваренными орехами и птицей, словно выплевывая из себя все нечистоты, таившиеся в этом грязном теле. Клодий уже начал задыхаться, когда приступы мучительной боли перестали выворачивать наизнанку его тело. Но даже великие боги были бессильны вывернуть наизнанку душу этого существа, вывалив оттуда все нечистоты, коими так богата была его натура. Тысячелетняя мудрость древних оказалась погребенной под кровью, слизью и грязью Клодия, словно пытавшегося запятнать всю историю народов мерзкой историей своего падения.

А в другом помещении стоял на коленях старый раб. Он уже не плакал, и глаза его были сухие и мрачные, беспощадные в своей правоте и гневе, ибо он молился. Он призывал богов, всех богов, богов известных ему и неизвестных, богов справедливых и несправедливых, богов добрых и злых. Он призывал к мщению. К мщению этому городу, к мщению его людям, к мщению его женщинам, старикам, детям.

— Покарай их, великий Зевс, — гневно шептал старик, — пусть они захлебнутся в собственной крови. Пусть этот город будет погребен под нашими проклятиями, пусть его жители терзают друг друга, как дикие звери. Истребите их всех, великие боги, не щадите никого.

А в триклинии Лукулла еще долго продолжалось пиршество, закончившееся лишь под утро. Выйдя из «Аполлона» и войдя в библиотеку, Лукулл нашел там лежавшую без сознания девушку и кучу человеческих экскрементов на его пергаментах и свитках. Он еще успел в этот день приказать своим рабам никогда не пускать в его дом Клодия и Клодию и объявить своей жене, что разводится с нею.

Глава XIV

Редким сыновьям от отцов порочных

Суждено узнать, как точили предки

Не на персов меч, а себе на гибель

В распре гражданской.

Квинт Гораций Флакк (Перевод Н. Гинцбурга)

Неудача приводит в отчаяние слабого и является действенным стимулом для сильного. Людей неистовых и раздражительных она толкает на безумие, заставляя совершать необдуманные действия.

Проиграв схватку на выборах, Катилина не просто потерпел поражение. Плачевный для катилинариев исход выборов и отказ Цезаря присоединиться к заговорщикам окончательно развеяли всякие надежды на возможность завоевания власти демократическим путем. Отныне только мечи решали этот затянувшийся спор, и Катилина начал готовиться без промедления.

Его люди открыто вербовали сторонников по всем кварталам города. Во многих тавернах посетителей бесплатно угощали дешевым ретийским вином, утверждая, что это щедрый дар Катилины. По всему городу вновь организовывались бесплатные раздачи хлеба и мяса. После выборов цены на продукты стремительно падали, и катилинарии легко воспользовались этим обстоятельством.

Накануне ноябрьских календ, ранним утром, из Рима через Капенские ворота выехало двое всадников. В одном из них римская стража без труда узнала Цепария, наводившего ужас на добродушных легионеров своим мрачным видом, другой был некий Тит Вольтурций, разорившийся плебей, владевший небольшим поместьем в Самнии и служивший связным между катилинариями и лагерем Манлия.

Оба всадника, благополучно миновав Капенские ворота, выехали на Аппиеву дорогу, направляя своих лошадей на юг. Но едва крепостные стены города скрылись за горизонтом, как они резко свернули налево, переходя на Лабиканскую дорогу, а затем на Пренестинскую.

Катилина решил нанести неожиданный удар, захватив крепость Пренесте, стоявшую почти рядом с Римом. Для этого в лагерь Манлия были посланы Цепарий и Вольтурций с приказом Катилины захватить неожиданным ударом крепость для окончательной консолидации там антисенатских сил. Но среди тех, кого оповестил Катилина о готовящемся нападении, был и Луций Веттий, не вызывавший пока подозрений у катилинариев.

Через несколько часов об этом уже знал Эвхарист. Посланные гонцы не смогли проникнуть к Цицерону, который был в этот вечер на пиру у Лукулла. И тогда Эвхарист решился на отчаянный шаг, послав своего вольноотпущенника к префекту Аврелию Антистию.

Получив столь важные сведения, префект не стал медлить и тут же отправился к Лукуллу, дабы предупредить консула. А Эвхарист, хорошо понимая, что столь важная новость заинтересует Цезаря, уже отправлял к нему второго гонца.

Цезарь узнал обо всем лишь после возвращения, почти под утро, но у Цицерона была впереди мучительная ночь. Опытный политик размышлял достаточно долго. Арест двух заговорщиков, посланных к Манлию, не мог принести того эффекта, на который рассчитывал Цицерон. Даже возможные показания Цепария и Вольтурция о связях катилинариев с заговорщиками не могли сколь-нибудь серьезно повредить Катилине и его сторонникам. Весь мир знал о тесной дружбе Катилины с Манлием. Как юрист, Цицерон хорошо понимал, сколь зыбким будет обвинение в нападении на римский гарнизон без решающих доказательств. Кроме того, приходилось учитывать и возможность того, что Цепарий и Вольтурций могли отказаться от показаний.

Дать возможность катилинариям действовать — означало предоставить им способ скомпрометировать себя. Риск был оправдан, считал консул, обсуждавший всю ночь сложившееся положение с Аврелием Антистием. В эту ночь он должен был принять решение, и от того, насколько верным оно будет, зависела и его собственная жизнь.

Цезарь, возвратившийся домой и узнавший о готовящемся нападении, также не спал. Он беспокойно ходил по таблину, решая, как поступит консул в данной ситуации.

Оснований для опасений было более чем достаточно. Среди катилинариев наверняка окажутся и те, кто охотно подтвердит причастность Цезаря и Красса к готовящемуся заговору. А это будет концом его политической карьеры даже в том случае, если его оправдает римский суд. Кроме всего прочего, Цезарь не желал быстрой победы Цицерона точно так же, как совсем недавно не желал победы Катилины на выборах. Во все времена третья сторона, ищущая своей выгоды, благоразумно отступает, предпочитая наблюдать, как две другие истощают себя в ожесточенной борьбе.

Еще не пропели первые петухи, как Цицерон принял решение. Он решил предоставить возможность заговорщикам для активных действий. Их кровавое наступление даст удобный повод для расправы с катилинариями внутри «Вечного города», решил консул. В угоду своим честолюбивым планам и для окончательной расправы со своими противниками Цицерон готов был рискнуть хорошо укрепленной крепостью и тысячами жизней мирных граждан Пренесте. Очевидно, большая политика не всегда основана на сострадании и милосердии к собственному народу.

По его специальному приказу четыре когорты легионеров в полной боевой выкладке, в доспехах, с оружием в руках, под предводительством войскового трибуна Гая Фульвия вышли на Тибуртинскую дорогу и, сумев совершить обходный маневр, оказались в Пренесте еще до того, как солнце раскалилось в зените своего могущества над этим многострадальным городом.

Расположенный в долине Тибра, Пренесте был основан еще в VIII веке до н. э. Небольшой латинский городок много раз подвергался испытаниям, выдерживая изнурительные осады и многочисленные войны. Стоявший на стратегически выгодной позиции относительно Рима, городок притягивал к себе многочисленных врагов и соперников «Вечного города».

Но самое страшное испытание для Пренесте было еще впереди. Именно здесь девятнадцать лет назад нашли свое последнее убежище сторонники Гая Мария, возглавляемые его сыном. Сулла стянул тогда к Риму огромную армию, намереваясь навсегда покончить с марианцами. Но на помощь Марию Младшему выступила союзная армия самнитов и луканов под руководством Понтия Телезина и Марка Лампония. Ожесточенное сражение у стен «Вечного города» завершилось победой сулланцев. А сулланский легат Квинт Лукреций Офелла взял приступом Пренесте несколько дней спустя. Марий Младший покончил жизнь самоубийством, его сторонники и друзья были перебиты. Но это не остановило гнева сулланцев. Сам Корнелий Сулла прибыл в город, дабы показать всей Италии, как оптиматы расправляются с непокорными. Прибыв в город, великий диктатор остановился в доме Генуция Вибулана, старого ветерана, разделившего с ним африканскую кампанию.

По приказу Суллы началось массовое истребление жителей города. Диктатор приказал перебить все мужское население Пренесте, включая малолетних детей. Двенадцать тысяч жителей города были истреблены в течение трех дней. Единственный, кому Сулла даровал жизнь, был Генуций Вибулан.

Однако история римской цивилизации показала нам не только неслыханные образцы жестокости и злодейства, но и невероятные примеры высоты человеческого духа, его благородства. Мужественный ветеран отказался принять такой дар от тирана и убийцы и добровольно пошел на казнь. Вибулан заявил, что не хочет быть благодарным палачу родного города. Он скрыл свое имя, постаравшись затеряться среди осужденных. Узнав о его смерти, грозный диктатор молчал весь день и лишь к вечеру мрачно заметил: «Этот ветеран был настоящим римлянином». Может быть, на таких безвестных римских Вибуланах и держалась вся блистательная мощь Рима и римского оружия. Год 673-й со дня основания Рима, год консульства Марка Туллия Лекулы и Гнея Корнелия Долабеллы, стал самым кровавым годом в истории Пренесте. Даже Луций Офелла, завоевавший для Суллы важную крепость, был убит по приказу диктатора, когда, возомнив себя великим полководцем, он осмелился выставить свою кандидатуру в консулы без согласия Суллы. Еще через три года в ужасных мучениях умер и сам Сулла.

Но как на теле человека постепенно зарубцовываются раны, оставляя лишь мрачные шрамы, словно неприятные воспоминания о прошлом, так и город постепенно сращивал свои шрамы, затягивал раны, оставляя лишь в памяти ужасы прошлых лет. В год 691-й со дня основания Рима население города насчитывало уже более двадцати тысяч человек. Восстановленные крепостные стены охраняло всего лишь три манипулы легионеров и около пятидесяти всадников, итого немногим более четырехсот человек. Столь малая численность крепостной стражи объяснялась близостью к Риму и перенесением боевых действий далеко за пределы Италии. Стража, состоявшая в основном из ветеранов азиатских походов Лукулла, выполняла не столь обременительные обязанности по охране города.

Цезарь, хорошо знавший состояние крепостных стен Пренесте, был убежден, что заговорщикам не удастся овладеть крепостью, если Цицерон пошлет хоть две когорты легионеров. Верховный понтифик в эту ночь так и не сомкнул глаз.

Ранним утром, когда он уже завтракал в триклинии, к нему неожиданно вошла его мать. Он искренне обрадовался ее приходу, приказав рабам снова подать завтрак. От Аврелии не укрылось тревожное состояние сына, его осунувшееся лицо.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила она, когда они остались одни.

— Да, — честно ответил сын, который был полностью искренним лишь со своей матерью, — сегодня вечером Катилина попытается захватить Пренесте.

Аврелия не удивилась.

— Цицерон знает об этом? — спросила она полувопросительно-полуутвердительно.

— Со вчерашнего дня.

— Тогда пусть великие боги смилостивятся над этим безумцем Катилиной. Если о его дерзких планах узнают даже его враги, он никогда ничего не добьется, — убежденно сказала Аврелия.

— Но зато многого добьется Цицерон, — тихо парировал сын, вглядываясь в мать.

Даже Аврелия не могла выдержать этого пронзительного живого взгляда и первой отводила глаза. Но она все поняла без слов.

— Оптиматы могут использовать это в своих интересах, — тихо сказала Аврелия, закусив нижнюю губу.

«Политик взял в ней власть над женщиной», — подумал Цезарь.

— И тогда, разгромив катилинариев, они обратят свою ненависть на популяров, — начала размышлять вслух Аврелия, — и тогда вы станете их главными соперниками.

— Не получится, — покачал головой Цезарь, — пока не получится. У них нет Суллы, нет Помпея, а Цицерон, Катул, Агенобарб — это скорее политики, блистающие в сенате, чем полководцы, выигрывающие сражения на поле битвы. Только Катон представляет опасность, но и он не стратег.

— А Лукулл, — напомнила мать, — ты вчера был у него в доме. Ты убежден, что он не поддержит оптиматов?

— Он слишком любит жизнь, чтобы рисковать своими наслаждениями даже во имя республики.

— Значит, ты должен найти общий язык с Помпеем, а до его приезда не очень раздражать своих сенаторов, — рассудительно сказала Аврелия. — Завтра пошли своего друга Красса к Цицерону, пусть он расскажет ему в общих чертах о заговоре. Консул сразу поймет, от кого пришел Красс. И в любом случае твои интересы не пострадают.

Цезарь задумался, обдумывая, какие выгоды сулит ему это предложение.

— Ты должен понимать, что катилинарии не смогут взять Пренесте, — продолжала мать, — раз уж Цицерон знает об этом. Будь осторожен, наш консул хитер, как раненый лис. Хотя и ты достаточно мудр.

Цезарь усмехнулся. Мать так редко хвалила его.

— Когда ты хвалила меня в последний раз, помнишь? — спросил он, улыбаясь.

— А ты хотел бы, чтобы я расточала тебе похвалы, — презрительно сказала Аврелия. — Ты не просто мой сын, я всегда помнила, что в тебе кровь двух великих римских родов — Юлиев и Аврелиев. Подвиги и доблесть твоих предков известны всему Риму. Ты обязан быть не просто наследником их славы, а превзойти всех, всех Аврелиев и всех Юлиев, всех, кто был в наших родах.

— Даже Гая Мария? — иронически спросил Цезарь.

— Даже его, — гордо вскинула голову мать и, помолчав мгновение, тихо начала рассказывать. — Когда ты родился, Юпитер, великий и всеблагой, грохотал в небесах, а на крышу нашего дома сел орел. Прорицатели сказали мне тогда, что я родила необыкновенного римлянина, который превзойдет своей славой Александра и Ганнибала. Как я тогда мучилась, страдала во время родов. Едва тебя подняли, как я увидела твои широко раскрытые глаза, словно ты уже понимал все происходящее вокруг. Стоявшие рядом женщины закричали, им не приходилось видеть такого. И при этом ты молчал. Это было так страшно, что я крикнула: «Почему он не плачет?» Меня успокоила твоя тетка. «Сейчас он заплачет», — сказала она и перевернула тебя. И тогда ты заплакал. Но этот твой взгляд при рождении, твое сморщенное личико с открытыми глазами остались в моей памяти навсегда. Ты рожден для великих дел, Цезарь, — закончила Аврелия, — и я верю в тебя.

Сын улыбнулся. Политик уступил место женщине, а женщина стала матерью, для которой нет в этом мире ничего важнее ее собственного чада.

— А предупредить Катилину тоже нужно, — внезапно сказала Аврелия, и Цезарь подивился ее мгновенному переходу, — иначе его безумные последователи безрассудно полезут на стены Пренесте, и тогда погибнут тысячи невиновных римлян в угоду Цицерону и Катилине.

— Я об этом уже подумал, — кивнул Цезарь, — я пошлю гонцов к Катилине, как только встану из-за стола.

— Сделай это быстрее, — требовательно сказала мать. — И зайди сегодня к этой блуднице Семпронии.

— К ней? Зачем? — изумлению Цезаря не было границ. — Откуда ты ее знаешь?

— Ее знает весь город. Она и Клодия — первые распутницы в Риме, — покачала головой мать, — но ты должен пойти к ней. У Семпронии лежит раненый Вибий Аврелий. Он из нашего рода Аврелиев, и ему не пристало быть в таком обществе. Его отец, Аврелий Антистий, отрекся от него и не придет к тебе, но я прошу тебя забрать его от нее и привести в наш дом. Потомок Аврелиев не может жить в доме блудницы.

— Ты думаешь, он захочет покинуть ее дом? — недоверчиво спросил Цезарь.

— Значит, ты его уговоришь, — улыбнулась Аврелия, — я думаю, что верховный жрец должен заботиться о нравственности в Риме, хоть иногда.

Цезарь рассмеялся, поняв намек матери.

Едва окончив завтракать, Цезарь приказал позвать Никофема и после короткого разговора отправил его в дом Катилины. Никофем послушно бросился исполнять поручение своего патрона. Получив известие о том, что попытка авантюры в Пренесте раскрыта, Катилина вначале не поверил и едва не убил Никофема, посчитав того лазутчиком Цицерона. Но, успокоившись, понял, какой шанс для спасения им предоставил Цезарь. Через полчаса из дома Катилины выехал всадник, спешивший к Капенским воротам.

Именно в эти мгновения Цезарь входил в дом Красса и обдумывал предстоящий разговор. Хозяин дома встретил его в перистиле, куда выходили почти все комнаты его огромного дома. Дом Красса, самого богатого человека в Риме, ничуть не уступал дому Лукулла. Мощные колонны в перистиле покоились на каменном основании — стилобате, завершались сверху искусно отделанным антамблементом, соединительными балками между камнями. Колонны были украшены резьбой, изображавшей сцены римской и греческой мифологии. В эдикулах, обрамленных колоннами, стояли статуи греческих мастеров. В саду перистиля было разбито несколько фонтанов, которые считались для римлян чрезвычайной роскошью. Право на проведение воды в собственный дом не могли получить даже самые знатные римляне, так как вода и водопроводы считались общественным достоянием, и архитекторам Красса пришлось создать хитроумную систему акведуков, скрытую зеленью и деревьями, протянув ее с самого конца города, что обошлось хозяину дома в огромную сумму.

Казалось, колонны росли прямо в саду, настолько незаметными были их каменные основания, скрытые экзотическими кустами цветов, завезенных в сад из разных концов Внутреннего моря.[112]

Цезарь приветливо улыбнулся Крассу, когда тот вышел к нему в одной тунике.

— Во имя великих богов! — воскликнул удивленный хозяин. — Что случилось?

— Катилина собирается захватить сегодня вечером Пренесте, — вместо приветствия сказал Цезарь.

Красс изумленно посмотрел на своего гостя:

— Он собирается начать войну?

— Его люди готовились захватить сегодня Пренесте, но об этом узнал Цицерон, — продолжал Цезарь, — крепость наверняка уже сильно укреплена, и если катилинарии сунутся туда, их постигнет неудача.

— Так, — задумался Красс, — что ты решил предпринять?

— Я на всякий случай предупредил Катилину, чтобы они не осмелились брать крепость. Тебе быстро нужно найти двух-трех сенаторов, желательно из самых знатных семей, например, Сципиона и Марцелла, и пойти к Цицерону.

— Мне к этому болтуну? — недоверчиво спросил Красс.

— И не просто пойти, а взять с собой письмо, которое ты, якобы, получил от друзей. В нем тебя предупреждают о готовящемся заговоре. Нужно показать нашу лояльность не только перед сенатом, но и перед всем римским народом, дабы имена катилинариев не ставились рядом с нашими именами на судебных табличках осужденных к изгнанию.

Красс все понял. Он задумался, медленно просчитывая все варианты такого предложения. Цезарь терпеливо ждал. Наконец, Марк Красс кивнул головой, соглашаясь.

Вечером этого длинного дня у крепостных стен Пренесте не появился ни один воин с оружием в руках. Ночь прошла тихо, несмотря на боевое дежурство всех четырех римских когорт. Наступили ноябрьские календы этого затянувшегося года.

Глава XV

Долгую трудно любовь пресечь внезапным разрывом,

Трудно, поистине так, — все же решись наконец,

В этом спасенье твое, решись, собери свою волю,

Одолевай свою страсть, хватит ли сил или нет.

Гай Валерий Катулл (Перевод С. Шервинского)

Известия из Пренесте Цицерон и Катилина получили почти одновременно. Через несколько часов об этом знал почти весь город. Встревоженные римляне передавали новости друг другу, и к вечеру в Риме уже не было человека, не знавшего о неудачной попытке захвата крепости. Обрастая слухами и рассказами лжеочевидцев, несостоявшаяся попытка захвата Пренесте выглядела как побоище, в котором погибло несколько тысяч сражавшихся. Цицерон, прекрасно осведомленный, что катилинарии так и не решились на приступ, не опровергал диких домыслов римлян, стараясь еще больше разжечь общую панику в городе, которая объективно служила и его интересам.

Преконины и публичные крикуны, в обязанность которых входило объявление официальных новостей в городе, так и не появились в этот день на улицах и площадях Рима. Но если консулы проявили в эти дни непонятную забывчивость, то катилинарии, напротив, были излишне усердны.

В течение последующих нескольких дней заговорщиков можно было видеть почти во всех тавернах Рима. Они убеждали колеблющихся, подталкивали сомневающихся, вносили панику в ряды стойких приверженцев сенатской партии. Смутой воспользовались Клодий, Эгнатий и некоторые другие представители молодого поколения. В разное время почти в каждом квартале Рима вспыхивали драки, ссоры, потасовки, не обходившиеся без человеческих жертв. По городу поползли слухи о готовящемся участии в заговоре катилинариев, гладиаторов и рабов.

Римляне еще помнили невероятное по своему ожесточению и масштабам дерзкое восстание Спартака, переросшее в изнурительную войну. Эти слухи оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения. Многие сенаторы стали вывозить из города свои семьи, вооружать многочисленные отряды вольноотпущенников для защиты своих домов и родных. Все чаще стали раздаваться голоса с требованием обуздать катилинариев, наказать зачинщиков беспорядков. Цицерон, почти не выходивший из дому, окружил себя стражей префекта Антистия, внимательно следя за развитием событий.

Наступили ноябрьские сезоны. Улицы и площади города, еще недавно столь многолюдные и шумные, внезапно притихли, словно в каменных глыбах домов и храмов исподволь накапливались те грозные силы, которые неизбежно должны были столкнуться.

За восемь дней до ноябрьских ид на улице Серповщиков, в доме сенатора Марка Леки, начали появляться наиболее известные катилинарии. Уже под вечер последним явился сам Катилина. Он прерывисто дышал, словно совершил тяжкий путь, обходя весь город. Сильно помятая тога и запыленные калцеи более всего говорили о его долгой дороге в Рим. Катилинарии встретили своего вождя мрачным молчанием.

— Мы все знаем, — начал, наконец, Лентул, осмелившийся нарушить столь тягостную тишину, — что произошло в Пренесте. Теперь нужно начинать не откладывая.

— Нужно убить Цицерона, — раздались крики заговорщиков.

Катилина молчал, сжимая огромные кулаки. При упоминании имени Цицерона его зловещая темно-синяя вена на лбу начала стремительно набухать.

— Смерть Цицерону! — громко закричал Цетег. — Я сам отрежу ему голову.

Хозяин дома, сенатор Марк Лека, сильно побледнев, дрожащим голосом предложил:

— Может быть, лучше подождать. Через два месяца истекает срок полномочий Цицерона.

— Через два месяца в Риме будет армия Гнея Помпея, — решительно возразил Лентул, — и тогда мы тем более не сможем ничего сделать. Клянусь Сатурном, божественным хранителем времени, мы должны начинать немедля. Иначе, когда сюда придут легионы Помпея, нам не поможет даже убийство этого болтуна Цицерона.

— Ты прав, — быстро согласился Катилина, — нам надо начинать. Нужно уже сегодня решить, кто из нас пойдет убивать Цицерона. — Все замолчали, глядя друг на друга. Убийство высшего должностного лица в Риме приравнивалось к святотатству или убийству народного трибуна. За это преступление в случае неудачи власти не пощадят никого.

— Я! — громко крикнул Цетег чуть дрогнувшим голосом.

— Я! — отозвался за ним Статилий.

Сенатор Лека растерянно переглянулся с трибуном Бестией. Умеренные катилинарии не решались заходить столь далеко.

— Нужны двое, — задумчиво проговорил Лентул, — если один из них не сможет, другой довершит его дело.

— Отберем сразу двоих — Цетега и Статилия, — предложил Катилина, — и еще несколько человек должны ждать на улице.

— После убийства Цицерона нужно сразу уходить, — напомнил Лентул. — Я, Габиний и Веттий отвечаем за городские кварталы. У Габиния есть списки сенаторов, которых нужно убрать в первую очередь. Поднимаем наших людей и на Форум, там нужно перебить легионеров Антистия и арестовать тех сенаторов, которых не оказалось дома.

— Я выезжаю в лагерь Манлия, — мрачно сказал Катилина, — и сразу же поведу людей на Рим. Манлий и Цепарий не смогут собрать большую армию, зажечь пламя народной войны. Мне нужно самому возглавить их лагерь. Если я попаду к Манлию, то, клянусь всеми фуриями, я сумею расшевелить этот сброд. Кроме того, к нам должны присоединиться еще несколько тысяч наших сторонников, ожидающих моего сигнала. Девять лет назад презренный раб Спартак начинал, имея несколько сотен гладиаторов. Я смогу начать в лагере Манлия, имея не менее пяти-семи тысяч человек.

— Одним из первых пунктов нашей программы мы объявим отмену долгов, — напомнил Лентул.

— В первую очередь, — согласился Катилина, — наделение каждого землей, отмена всех долгов, ограничение власти сената. Удалить оттуда всех этих болтунов — Катона, Катула, Агенобарба. Нужно заменить многих преторов и легатов. Если мы сумеем победить в Риме, то сумеем позднее победить и армию Помпея. Но для этого нам нужна собственная армия. Лагерь Манлия должен стать опорой этой новой армии.

Катилина продолжал говорить, не замечая, как менялось лицо одного из присутствующих. Сидевший на совещании в доме Леки Луций Веттий лихорадочно размышлял, каким образом быстрее сообщить Эвхаристу о готовящемся нападении.

Катилина и Лентул пригласили на это совещание только самых доверенных, самых испытанных. Но в число этих двух десятков людей вошел и доносчик Цицерона. Подозрительный Катилина не мог даже предположить, что все его планы и замыслы выдает этот немногословный плебей, запутавшийся в долгах. Веттий казался катилинариям еще более надежным человеком, оттого что давно уже запутался в долгах. Но это знал и Цицерон, уже уплативший все долги Веттия и исправно плативший ему новые тысячи сестерциев.

Но ни Цицерон, ни Веттий не знали одного — в их общей цепи предательства человек, связавший их, грек Эвхарист, давно уже исправно служил двум хозяевам, получая деньги от Цицерона и Цезаря. В политической игре невозможно предусмотреть все нюансы и ходы, и зачастую один прохвост работает на нескольких хозяев, а те, в свою очередь, продают его новость друг другу.

В доме сенатора Леки еще долго горели светильники, и проходивший мимо дома Цезарь сразу обратил на это внимание. В этот вечер он спешил к дому Семпронии, где уже столько дней томился несчастный Вибий. И если на одном конце Рима вспыхивали необузданные страсти заговорщиков, то на другом горела не менее безумная страсть влюбленного юноши.

Каждая ночь в доме любимой женщины была мучительным испытанием для него, ожидавшего сотворения чуда. Едва солнце скрывалось за громадами соседних домов, как он вновь и вновь погружался в сладостную дремоту, словно предвкушая тот счастливый миг, когда наконец он увидит у своего ложа хозяйку дома.

В его неустроенной жизни бывшего гладиатора было много случайных женщин, среди которых встречались и римские матроны более строгих нравов, чем Семпрония. Но влюбленному она казалась недоступной богиней, словно его страсть облагораживала необузданную натуру женщины.

Однажды ночью, забывшись в тревожном сне, он был разбужен громкими криками, разносившимися по всему дому. Оргия была в самом разгаре, когда он услышал низкий голос Катилины. Вибий вспомнил взгляд Семпронии, обращенный на грозного патриция в таверне Эвхариста, и почувствовал, как бешенство и гнев одновременно душат его. И хотя он ничего более не услышал, тем не менее Вибий пролежал всю ночь с открытыми глазами, словно ожидая услышать этот страшный голос. Но все было тщетно.

Лишь под утро, когда солнце осветило его угол, он забылся в тревожном сне. Цетег и Катилина, слившись в одного воина, каждый раз поражали его своим мечом, и он падал на землю, мучаясь от сознания своего бессилия. Кошмарный сон продолжался с ужасающей настойчивостью, и этот полу-Катилина — полу-Цетег каждый раз одерживал над ним победу.

Внезапно Вибий проснулся, почувствовав присутствие постороннего лица в конклаве. В первый момент он решил, что это одно из его обычных видений. Но спустя мгновение понял, что это не болезненный сон, а сама Семпрония, явившаяся навестить своего невольного пленника. Женщина подошла ближе к его ложу и внимательно посмотрела на юношу. Несчастный влюбленный закрыл глаза, опасаясь, что это видение сейчас исчезнет.

— Ты еще не поправился? — спросила Семпрония вместо приветствия.

Он молчал, опасаясь разрушить это зыбкое состояние счастья. Женщина, посмотрев на него, громко засмеялась, выходя из конклава.

Вибий еще долго лежал, считая удары своего сердца, гулко отдающие в голову.

Через несколько дней, вечером, Семпрония вновь появилась в конклаве Вибия.

— Ты чувствуешь себя лучше? — спросила она.

Юноша кивнул головой, не решаясь ответить.

— К тебе пришел гость, — равнодушно сказала Семпрония.

— Ко мне? — удивился Вибий. — Во имя богини Весты, кто это?

В последние дни в его конклаве бывали лишь эскулап и рабыни, прислужницы Семпронии.

— Ты не поверишь, — загадочно улыбнулась Семпрония, — это сам Гай Юлий Цезарь.

— Цезарь, ко мне? — снова удивился юноша, узнав о визите верховного жреца. — Откуда он знает, что я здесь?

Семпрония рассмеялась:

— Об этом знает уже весь город. По всем кабакам Рима говорят, что я развлекаюсь с тобой по ночам, а твое ранение — лишь гнусная выдумка Семпронии.

Юноша побледнел:

— Этот город недостоин своего величия.

Женщина презрительно махнула рукой:

— Не обращай внимания. Римляне готовы платить даже Харону, лишь бы он доставлял им сведения с того берега Стикса. В нашем городе трудно удивить кого-нибудь сплетнями. Я лучше пойду, позову Цезаря, нельзя заставлять долго ждать верховного понтифика Рима, — сказала Семпрония и, бросив загадочный взгляд на Вибия, добавила: — Я и не знала, что у меня в доме такой важный гость.

Едва она вышла, как Вибий радостно вздохнул. Сбывались, наконец, его самые смелые мечты. Семпрония заговорила с ним, обратив на него внимание. Как и все безнадежно влюбленные, он был готов поверить в самое зыбкое, почти невероятное событие, использовать любой, самый ничтожный шанс для утоления дикой страсти.

В конклав вошел Цезарь. На нем была, как обычно, плохо подпоясанная тога с бахромой, искусно уложенная его рабами, и особо модные в Риме сандалии-солеа, изготовленные из кусков кожи, края которых нарезались ремешками.

— Добрый вечер, Вибий, — приветливо улыбнулся верховный жрец. — Я вижу, моя услуга все испортила. Я был убежден, что спасаю тебя от тюрьмы, заплатив штраф твоему отцу, а оказалось, что едва не стал невольным соучастником твоей гибели.

Вибий покачал головой:

— Нет, благородный Цезарь. Я сам виноват, что лежу здесь раненый. Наверное, великий Юпитер начертал иной путь, и даже тебе не удалось заставить меня свернуть с него.

Цезарь уселся на скамью, улыбаясь:

— Боги благоволят удачливым. А ты, говорят, удачлив. Весь Рим завидует твоему счастью. — Юноша вспыхнул, не решаясь ответить, заметив, как в конклав входит Семпрония.

— Великий Юпитер посетил дом, в котором всегда чтут богов. Я счастлива приветствовать тебя, Цезарь. Позволь поздравить тебя с избранием на следующий год претором. Поистине в Риме не было лучшего претора со времен консульства Луция Эмилия Мамерцина и Секстина Латерана.

— Благодарю тебя за эти слова, — улыбнулся Цезарь, — но думаю, что я менее всего похож на строгих блюстителей наших законов, какими были первые преторы, разве не так, Семпрония?

Женщина громко захохотала.

— Весь Рим говорит о благочестии верховного жреца, — с вызовом сказала она, бросив быстрый взгляд на Юлия.

— В таком случае это правда, — невозмутимо подтвердил Цезарь, — раз об этом говорит весь Рим. Я, правда, не знаю в нашем городе ни одного благочестивого римлянина, но раз так говорят все, значит, они знают, что говорят.

— Цезарь не верит в благочестие римлян? — спросила, притворно удивляясь, Семпрония.

— Так же как и ты, Семпрония, — сказал Цезарь и, обращаясь к Вибию, добавил: — Наверное, один из этих примерных граждан и нанес тебе удар мечом.

Юноша помрачнел еще больше.

— Это был Цетег, — сказала Семпрония, — Вибий мог его убить, но пожалел, а Цетег подло воспользовался моментом.

— То, что ты его не убил, это, конечно, правильно, — кивнул Цезарь, — после этого тебя бы осудили на изгнание. А вот то, что он воспользовался моментом, а не ты, — это глупо. Во время боя нужно прежде всего думать о противнике, отбросив все сомнения. Иначе твоя собственная нерешительность делает врага еще сильнее.

— Говорят, что в нашем городе нет равных великому Цезарю в искусстве владения мечом, — вставила Семпрония, — многие даже уверяли меня, что ты один из лучших воинов нашего города.

— Они, как всегда, преувеличивают, — поморщился Цезарь, — владеть оружием в наши дни естественная необходимость римлян. Это скорее печальная необходимость в нашем городе, который давно пора избавить от насилия, — немного лицемерно вздохнул Цезарь.

Вошедшая рабыня позвала хозяйку, и Семпрония покинула конклав, взяв с Цезаря слово побывать у нее еще раз.

— И долго ты собираешься здесь лежать? — насмешливо спросил Цезарь, когда они остались вдвоем.

Вибий вздрогнул от неожиданности.

— Это ведь очень опасное соседство, — продолжал верховный жрец, — и ты сам прекрасно понимаешь, что так долго продолжаться не может.

Юноша сжал кулаки, не пытаясь возражать. От внимания Цезаря не ускользнул этот жест.

— Меня молила поговорить с тобой моя мать — Аврелия. От имени всей семьи Аврелиев она побывала у меня и просила передать тебе их просьбу покинуть этот дом. Я все знаю, — быстро сказал Цезарь, заметив резкое движение Вибия, — все. И твою любовь, и твое отношение к этой женщине. Только слепец мог не заметить твоей любви. Но ты должен подумать и о ней. Зная нрав Семпронии, в ее целомудрие не верит ни один римлянин. И это хуже всего. В городе и так ползут грязные слухи. Ты должен покинуть этот дом хотя бы ради своей любви. Очевидно, сама Семпрония также желает этого, — сознательно добавил Цезарь, увидев, как передернулось лицо разгневанного Вибия.

В конклаве наступила тишина.

— Я уже не говорю, — снова осторожно начал Цезарь, — что здесь в любой момент может появиться Цетег, а тебе нужно встретить его с мечом в руках, а не в постели. Второй раз он не упустит своего шанса.

— Ты прав, — немного грустно отозвался юноша, — но куда я могу идти, — спросил он безнадежным голосом, — от меня отвернулась вся семья.

Цезарь понял, что победил.

— Твой дядя, Луций Аврелий Котта, готов принять тебя в своем доме. Мои рабы отнесут тебя к нему. А после того как ты сможешь, наконец, встать с постели, ты можешь встречаться с Семиронией сколько угодно. Хотя я искренне советовал бы тебе забыть эту женщину. Она слишком неистова и взбалмошна, чтобы принадлежать одному человеку, даже самому выдающемуся.

Вибий упрямо молчал, и Цезарь понял, что в этом ему убедить юношу не удастся.

Выходя из дома, уже в атрии, Цезарь попрощался с хозяйкой дома.

— Я пришлю сюда своих рабов, и они избавят тебя от этого юноши, которого ты столь великодушно впустила к себе, — сказал верховный понтифик, — видно, боги хотели проверить твое великодушие.

Семпрония хищно улыбнулась:

— Жаль, что боги не захотели проверить мою благосклонность к тебе, Цезарь.

Он покачал головой, улыбнулся:

— Думаю, что я не скоро попаду к тебе, Семпрония. Во всяком случае, меча Цетега я могу не бояться.

Женщина презрительно фыркнула.

— Конечно, даже десять таких бойцов, как Цетег, не одолеют тебя одного. Но, Цезарь, наш город полон слухов. Говорят, что твоей благосклонности добиваются лучшие женщины города — Тертулла, Порция, Сервилия, Клодия. И ты не всегда искусно обороняешься.

— Это слухи, Семпрония, только слухи, — предостерегающе поднял руку Цезарь, — и благодарю тебя за Вибия. Боги будут благосклонны к тебе.

Выйдя на улицу, Цезарь впервые подумал, что его громкие скандальные связи с римскими матронами могут пагубно сказаться на его дальнейшей карьере. Ведь добродетель — один из видов товара, выставляемых кандидатами на выборах, и не следует им слишком пренебрегать.

На пустынной улице навстречу Цезарю, ходившему по городу без провожатых, быстро двигалась одинокая фигура. «Интересно, что еще придумает Катилина. Он должен наносить немедленный удар, иначе Цицерон опередит его», — вспомнил Цезарь и вздрогнул от неожиданности. Мимо него быстро прошел мрачный Веттий. Предатель спешил к Эвхаристу, торопясь выдать замыслы заговорщиков.

Цезарь обернулся и долго смотрел на удалявшуюся в ночи фигуру.

«Как странно, — подумал он, — судьбу истории иногда решает одна ночь и один доносчик. А рядом кто-то любит, мучается, страдает, может, и в этом есть скрытый смысл истории».

Цезарь взглянул на лунный диск, тускло светивший в ночи. «Неужели боги все-таки существуют, — тихо прошептал Цезарь, — и тогда каждому воздается по заслугам. Но никто не торопится на ту сторону Стикса.[113] Все хотят получить свое здесь, на этом берегу. И, наверное, в этом главный смысл нашей истории».

Глава XVI

Решаются на преступление еще и те, кому часто удавалось или скрыть свое преступление, или остаться безнаказанным, а также те, кто часто терпел неудачу.

Аристотель. Книга I, Риторика

Правитель, занимающий высший пост в стране, редко спит спокойно. Даже если в государстве царит относительное благополучие. А в периоды волнений и мятежей сон окончательно покидает его. Каждую ночь, ворочаясь до утра, он снова и снова переживает события последних дней, вопрошая себя: все ли я сделал правильно для наведения порядка в стране? И не подвела ли меня государственная мудрость в момент принятия решений? Ибо слишком часто от этого зависит и его собственная судьба, а удачный мятеж означает конец его правления. Даже самые демократичные правители часто путают собственное благополучие с благополучием своего народа. И получаемое ими право решать для народа они, наверное, толкуют как решение за народ. И в этом часто бывает противоречие между правителем, который должен служить народу, и народом, которым он собирается повелевать.

Цицерон принадлежал к такому типу правителей. Искренне полагая, что от его собственного благополучия зависит судьба Рима, он направлял основные усилия для укрепления своего авторитета и охраны своей, столь драгоценной для римлян, как он считал, жизни.

У его дома постоянно дежурили легионеры Антистия. Никто не мог попасть к нему без разрешения дежурного центуриона. При выходе в сенат его сопровождали легионеры, сенаторы, вольноотпущенники, друзья, и число их иногда достигало шести-семи десятков вооруженных людей.

Последние два дня он готовил большую речь против Катилины, намереваясь выступить с ней в сенате. Речь была длинная, и он заучивал ее наизусть, проходя по многочисленным помещениям своего дома. Каждый абзац речи мысленно прикреплялся к определенному участку дома. Прекрасно зная расположение внутренних помещений своего дома, Цицерон таким образом запоминал всю речь, фиксируя внимание на главных деталях предстоящего выступления.

Давно сдерживающий себя, он понял, что момент настал, когда два дня назад к нему в дом явились Марк Красс, Марк Марцелл и Сципион Метелл. Внушительный состав делегации вызывал невольное уважение. Сенаторы, выступив от имени всего сената, потребовали прекратить бесчинства в городе и навести порядок. Красс достал тогда несколько анонимных писем, посланных сенаторам неизвестными друзьями. В них Красса и его товарищей предупреждали о готовящемся восстании катилинариев и предлагали бежать из города.

Цицерон, хорошо осведомленный об участии Красса в заговоре Катилины, искренне обрадовался. Своим признанием наличия заговора, этими письмами Марк Красс окончательно порывал с катилинариями. Консул хорошо понимал, что приход к нему Красса одобрен Цезарем и популярами, отступившими от катилинариев. Это была очень большая победа.

Цицерон не сумел скрыть своей радости. Катилинарии зашли слишком далеко в своих безумных требованиях, слишком напугали популяров и простых римских граждан, чтобы те пошли за мятежниками. Теперь катилинарии оставались одни, а это уже было не столь страшно. Без денег Красса, без городского плебса Цезаря они не смогут привлечь на свою сторону римлян. И в конечном итоге это было для Цицерона самым важным.

Консул благодарил сенаторов, заверяя, что сможет положить конец бесчинствам Катилины и его друзей в считанные дни. Особенно сердечно он благодарил Красса за его верность республике. После их ухода, окрыленный радостными надеждами, Цицерон принялся готовить свою речь против Катилины.

В ночь за семь дней до ноябрьских ид судьбе суждено было еще раз проверить мужество и стойкость Цицерона. Далеко за полночь ему доложили, что его хочет видеть хозяин таверны грек Эвхарист. Консул приказал немедленно провести его, несмотря на поздний час.

Запыхавшийся Эвхарист быстро рассказал Цицерону о грозной опасности. В последний момент мятежники решили, что в дом к Цицерону войдут двое, Цетег и Марций, разорившийся патриций, известный всем буйным нравом и отчаянной смелостью.

Консул слушал внимательно, почти не перебивая грека. Во время разговора Эвхарист часто улыбался, показывая свои гнилые зубы и пробуждая в Цицероне какое-то нарастающее отвращение.

— Значит, сегодня утром? — уточнил в последний раз консул.

— Сегодня, — подтвердил Эвхарист, — клянусь богами Олимпа, сегодня на рассвете они попытаются убить тебя.

— Потом они соберутся в сенат или заговорщики будут расправляться с сенаторами в их домах? — спросил Цицерон.

— В некоторых домах, но многие пойдут в сенат. Веттий сказал, что твое убийство послужит сигналом для всех. Ты их главная опасность, опора республики, — решил польстить консулу Эвхарист.

Цицерон не захотел замечать лести.

— Я знаю, — гордо кивнул головой консул, — если бы не я, безумец Катилина давно истребил бы весь город. Передай Веттию, что я благодарен ему за столь большое усердие на благо республики.

Эвхарист снова улыбнулся, понимающе кивая головой. Как часто подлость и предательство одних называют верностью и патриотизмом другие. И пока в государстве есть люди, оправдывающие доносчиков и предателей, таковые будут существовать. Но само предательство не может быть оправдано никакими, даже самыми высокими идеалами. Ибо не может быть к чести государства бесчестье его граждан. После ухода Эвхариста Цицерон сидел еще немного один, словно проверяя и взвешивая все обстоятельства дела. Затем, решительно поднявшись, приказал рабам позвать дежурного центуриона и номенклатора. Обоим был дан категорический приказ — не пускать на рассвете в дом никого. К префекту Антистию консул послал легионера с просьбой прислать дополнительные силы для охраны его дома. Несколько гонцов было послано к друзьям и клиентам Цицерона с просьбой собраться в этот поздний час у него дома.

Первым откликнулся на приглашение брат консула — Квинт Цицерон. Неуловимо похожий на своего брата, он отличался от него более резкими чертами лица и упрямо выставленным вперед подбородком. Цицерона очень обрадовал приход брата. Квинт был военным трибуном и мог пригодиться в сложившейся ситуации. Кроме всего прочего, он был еще и другом Цезаря.

Вслед за ним явились сенатор Целий Руф и книгоиздатель Аттик Помпоний, встревоженные ночным посланием консула. Постепенно начали подходить и другие друзья Цицерона. Когда дом уже был полон гостей, подошла еще одна центурия легионеров, посланных Антистием.

Рабы провожали гостей в триклиний, оставляя их в недоумении по поводу столь неожиданного приглашения хозяина дома. Когда в триклинии набралось около сорока гостей, к ним вышел Цицерон. Придав своему лицу выражение скорбной торжественности, соответствующей случаю, он тихим голосом приветствовал гостей, стараясь разжечь еще большее любопытство своим убитым видом.

— Что случилось? — от имени собравшихся спросил Целий Руф. — К чему это ночное сборище, эти тревожные известия с просьбой немедленно быть у тебя в доме? Во имя великих богов, что произошло?

— Друзья мои, — начал Цицерон своим хорошо поставленным актерским голосом, — не удивляйтесь столь неожиданному вызову. Ибо случилось событие необычное, если не сказать больше, почти невероятное. Сегодня утром, на рассвете, презренные мятежники, богоотступники и изменники-катилинарии попытаются убить римского консула в его доме, — патетически крикнул Цицерон, завершая столь необычное выступление о себе в третьем лице.

Послышались возгласы изумления.

— Сегодня, — продолжил Цицерон, эффектно затягивая паузу, — ранним утром сюда явятся Цетег и Марций, дабы убить римского консула в его доме. Слышали ли вы о преступлении более страшном, чем это? И где? Здесь, в Риме, в городе, где римский консул должен чувствовать себя в полной безопасности, готовятся мечи для убийства высшего магистрата нашей республики. Неужели боги примирятся с подобным кощунством и святотатством? Неужели римляне смирятся с подобным надругательством над нашими правами и обычаями? Но я не хочу крови, — лицемерно поднял руку Цицерон, — я не хочу, чтобы пострадали безвинно осужденные. Собрав здесь своих друзей, я предлагаю им всем быть беспристрастными свидетелями происходящего. Мы подождем до утра, и если мятежники явятся, то пусть Юпитер, великий и всеблагой, покарает их, а гнев всех честных римлян падет на их голову.

— А почему ты их сразу не арестуешь, — спросил простодушный Квинт, — если ты знаешь о подобном преступлении?

— Я хочу, чтобы весь город знал о злодеяниях Катилины и его друзей. Пусть сами римляне осудят и раздавят эту заразу, угрожающую нашей республике. А пока, — добавил Цицерон, — чтобы скрасить наше ночное бдение, я приказал подать сюда лучший ужин, какой только можно найти в этом доме, а цекубское немного скрасит нам наше долгое ожидание.

Гости радостно закивали, предвкушая приятный ужин. Целий Руф наклонился к Аттику Помпонию.

— Я не устаю восхищаться нашим консулом, — тихо сказал сенатор, — он продумывает каждый свой шаг.

— Когда ставка — твоя собственная жизнь, будешь и не таким осторожным, — философски заметил Помпоний, — но он делает правильно, что не арестовывает заговорщиков. Его осведомители работают куда лучше, чем шпионы Катилины, а это в конечном итоге может решить судьбу заговорщиков.

Рабы принялись вносить угощение в триклиний, и многие гости совсем скоро позабыли тревожный повод, собравший их здесь, в доме Цицерона.

Веселье было в самом разгаре, когда на рассвете к дому Цицерона подошли полтора десятка человек. Цетег и Марций, выйдя вперед, обратились к трем легионерам, стоявшим у ворот, с просьбой пропустить их в дом, к консулу. Легионеры, получившие твердый приказ центуриона, отказались пропустить непрошеных гостей. На все уговоры Цетега легионеры отвечали отказом. Вспыльчивый Марций уже схватился за меч, когда из дома вышел центурион, услышавший шум.

— Что вам нужно? — сурово спросил он, не скрывая своей неприязни к обоим гостям.

— Мы римские граждане и хотим видеть своего консула, — попытался унять свой гнев Цетег. — Нам нужно видеть Цицерона.

— Он занят и никого не принимает, — коротко ответил центурион, не спуская глаз с пришельцев.

— Но он нам нужен, — настаивал Цетег.

— Я сказал все, — центурион повернулся к ним спиной, намереваясь войти в дом.

Марций, не дожидаясь его ухода, выхватил меч, но все три легионера, тут же обнажив оружие, встали рядом с центурионом.

— Уходите, — гневно сказал центурион, — или вы пожалеете, что пришли сюда.

Теперь уже не выдержал Цетег.

— Ты смеешь угрожать нам, — прохрипел он, также обнажив свой меч, — значит, ты умрешь первым.

Цетег повернулся к портику, стоявшему напротив, и махнул рукой. Оттуда раздался пронзительный свист и крики, и полтора десятка вооруженных людей со Статилием бросились к дому. Центурион, не изменившись в лице, что-то тихо сказал одному из легионеров. Тот кивнул головой и исчез за воротами дома. Подбежавшая группа людей окружила центуриона и двух оставшихся легионеров. Цетег довольно оглядел своих людей и нахально осведомился:

— Теперь ты не возражаешь, если мы пройдем внутрь?

Центурион молча смотрел на Цетега. Не выдержав этого презрительного взгляда, Цетег поднял меч, намереваясь напасть первым, когда послышался шум открывающихся ворот. Из дома Цицерона вышла целая центурия вооруженных легионеров в полной боевой выкладке, в доспехах и шлемах, с металлическими поножами и мечами в руках. Без особой команды быстро и четко центурия, состоящая из антесигнанов, почти бесшумно выстроилась у дома. Тридцать ветеранов, обнажив свои мечи, молча ждали нападения.

Цетег первым понял, что их попытка не удалась. Пятнадцать легко вооруженных римских бездельников не смогут противостоять целой центурии хорошо вооруженных и обученных легионеров, состоящей из отборных бойцов городских когорт Антистия.

Он еще не успел отдать приказ об отступлении, как ворота дома снова открылись и на пороге показались Цицерон, его брат и целая группа вооруженных сенаторов.

Даже Марций понял, что нужно отступать. Консул, предусмотрительно не выходя за линию легионеров, громко закричал, показывая на мятежников:

— Эти изменники пришли убить римского консула! Что же вы медлите, нападайте! Убейте римского консула! Совершите святотатство, да покарает вас Юпитер!

Мятежники, смущенные не столько его криками, сколько устрашающим видом вооруженных легионеров, бросились врассыпную. Цетег, Марций и Статилий отходили, посылая сквозь зубы проклятия консулу и своим товарищам.

Цицерон, глядя на бегущих заговорщиков, вспомнил вдруг гнилые зубы Эвхариста.

«Наша республика — как его зубы: есть она еще может, но при ближайшем рассмотрении вызывает отвращение. Великие боги, спасите нас от полного разложения», — с отчаянием подумал он.

Глава XVII

Когда выступают с обвинением против кого-либо, то нет ничего несправедливее останавливаться на длинном перечне фактов, говорящих против обвиняемого, и умалчивать о фактах, говорящих в его пользу.

Марк Туллий Цицерон

Известие о попытке мятежников напасть на дом Цицерона стало последней каплей, переполнившей чашу терпения римлян. Теперь уже многие, даже умеренные сенаторы не скрывали своего возмущения действиями катилинариев. В некоторых частях города легионерам Антистия пришлось даже спасать катилинариев от разгневанных римлян. Все громче раздавались голоса покончить с беспорядками внутри города.

Весь следующий день у дома Цицерона стояли толпы людей, требовавших немедленной расправы с мятежниками. К вечеру, когда Цицерон объявил о созыве сената, толпа радостно зашумела. И хотя она более чем наполовину состояла из вольноотпущенников, друзей Цицерона, тем не менее такое зрелище народного волеизъявления было приятно наблюдать даже самому консулу.

Предусмотрительный Цицерон объявил, что сенат соберется не в курии Гостилия, а в храме Юпитера Статора на Палатине, подчеркивая своим новым демагогическим жестом угрожающую опасность.

Цезарь, узнавший в деталях о попытке неудачного нападения на консула от Эвхариста, понимал, как важно Цицерону удалить сейчас Катилину из города. Оставшись без вождя, катилинарии лишились бы того могучего импульса, который сплачивал их, являясь знаменем, за которым они охотно шли.

Теперь все зависело от личной схватки Цицерона и Катилины, от ораторского мастерства консула. К этому моменту благодаря своим осведомителям Цицерон имел куда больше шансов, чем Катилина. Сумеет ли теперь консул убедить согласиться на арест Катилины или его изгнание? А может, осторожные «отцы города» примут снова компромиссное решение. Цезарь хорошо понимал, что на заседании сената решается не только судьба Катилины или Цицерона, но и его собственная участь, судьба многих римлян, судьба всего города.

За шесть дней до ноябрьских ид в храме Юпитера Статора состоялось историческое заседание, являвшее собой переломный момент в заговоре Катилины. Еще задолго до рассвета легионеры Антистия окружили храм, не пропуская к нему никого из посторонних. Им в помощь плотной стеной встали отпрыски самых знаменитых римских фамилий — Клавдиев, Метеллов, Сципионов, Антониев, Гракхов, Юлиев, Флавиев. Молодые люди, придя с оружием в руках, демонстрировали свою верность республике, ее заветам и традициям. Среди них были двадцатидвухлетний Брут и Кассий, девятнадцатилетний Марк Антоний, стоявшие рядом у подножия Палатина. Молодые люди еще не знали, что в скором времени им самим придется столкнуться в кровавых сражениях, раздирающих республику на части и приведших в конце концов к ее полному падению.

Кроме юношей, вокруг собралась огромная толпа любопытных, и каждый сенатор был вынужден проходить в храм сквозь живой коридор людей, требующих наказать катилинариев.

Когда у храма появился в сопровождении многочисленных друзей Цицерон, толпа приветствовала его громкими криками одобрения. Не меньше криков уважения получили Катул и Агенобарб. Катона приветствовали тише, римский плебс не любил его за аристократизм и высокомерие. Но самый оглушительный рев выпал на долю Цезаря, которого любили все в городе, начиная с гладиаторов и кончая патрициями и сенаторами. Рев еще долго не стихал после прихода Цезаря, и рассерженный Катул тихо сказал Агенобарбу:

— Какие глупцы. Они даже не догадываются, кто стоит за спинами катилинариев.

Агенобарб хмуро кивнул, соглашаясь.

Толпа восторженно приветствовала и Метелла Непота, в котором римляне видели представителя победоносной армии Помпея.

Но едва у стен храма появились Катилина и Лентул, как толпа негодующе засвистела. И хотя иногда прорывались крики одобрения, общий настрой был явно не в пользу катилинариев. Катилина молча прошел по этому коридору, презрительно кривя тонкие губы. Лишь набухающая вена выдавала его волнение. Лентул следовал за ним, но у самых дверей храма ему преградил путь префект Антистий.

— Это закрытое заседание сената, — негромко сказал префект, — и в храм не могут быть допущены лица, исключенные из состава сенаторов. Туда могут пройти только члены сената, народные трибуны и консулы.

— Согласно Законам XII Таблиц, претор может присутствовать на закрытых заседаниях сената, — громко сказал рассерженный Лентул.

— Консулы вынесли решение не допускать тебя в храм, и ты не должен входить, — ответил Антистий.

— По законам Гая Лициния и Люция Секстия, претор, даже если он не сенатор и не городской претор, может присутствовать на всех заседаниях сената и даже замещать консулов в их отсутствие, — возразил Лентул.

— Но сенат вынес специальное постановление о наделении чрезвычайной властью консулов. А консулы приказали не впускать тебя.

— Согласно нашим законам и обычаям, постановлениям законов Лициния и Секстия, Генуция, Филона, Флавия, чрезвычайная власть консулов начинается за пределами городских стен, и никто не может не пропускать претора римского народа на заседание сената, — снова возразил Лентул, изучивший юридическую казуистику не хуже Цицерона. — Что касается моего исключения, то я собираюсь присутствовать на заседании сената не как сенатор, а как претор, наделенный судебной властью и занимающий вторую после консула магистратуру нашего города.

Будь здесь у входа Цицерон, Лентул не продержался бы и минуты. Опытный юрист нашел бы тысячу законов, не позволяющих Лентулу попасть в храм, но Антистий был всего лишь воином и плохо разбирался в политике. Он молча уступил дорогу, пробормотав сквозь зубы ругательство. Катилина и Лентул вошли в храм, уже заполненный сенаторами. От внимания собравшихся горожан не ускользнул тот факт, что Лентул не совершил жертвоприношения, входя в храм на заседание сената, как того требовал обычай для римских магистратов.

В огромной чаше большого зала храма уже полукругом были расставлены в несколько рядов скамьи, дабы сенаторы могли разместиться. Напротив стояли курульные кресла консулов, чуть левее простые ложи народных трибунов и отдельная скамья для преторов. За курульными креслами находилась величественная статуя Юпитера, и это придавало всей церемонии заседания какой-то театральный привкус.

Цицерон, уже совершивший жертвоприношение перед храмом, сидел в кресле, нетерпеливо постукивая пальцами и приветствуя всех входящих сенаторов. Когда раздался особенно сильный рев толпы и в помещение храма вошел Цезарь, консул нахмурился. Такая сильная радость римлян не доставляла никакой радости Цицерону. Напротив, его коллега по консулату Гай Антоний радостно закивал головой, едва заметив Цезаря. Безвольному и слабому Антонию всегда импонировал верховный жрец за внешнюю мягкость, под которой консул угадывал силу воли, так не хватавшей самому Антонию.

Лентул, проходя с Катилиной по залу, заметив обращенный на него взгляд Цицерона, отправился на скамью преторов, дабы не давать консулу повода к перебранке. Катилина, усевшись на скамью, с удивлением заметил, что оказался один. Даже его ближайшие друзья побоялись в этот день сесть рядом с ним, бросая открытый вызов всему сенату.

После того как председательствующий принцепс сената открыл заседание, слово было предоставлено Цицерону.

Цезарь сидел рядом с Крассом и внимательно следил за происходящим. Уже по тому, как торжественно встал Цицерон, выходя к ростральной трибуне, стало ясно, что сегодняшняя речь консула будет чрезвычайно интересной и важной. Сенаторы затаили дыхание. Стихли обычные шепот и разговоры. Цицерон, выждав небольшую паузу, резко вскинул руку и, показывая на Катилину, начал свою речь громким, уверенным голосом.[114]

— До каких пор, скажи мне, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением? Сколько может продолжаться эта опасная игра с человеком, потерявшим рассудок? Будет ли когда-нибудь предел разнузданной твоей заносчивости? Тебе ничто, как видно, и ночная охрана Палатина, и сторожевые посты, — где? в городе! — и опасения народа, и озабоченность всех добрых граждан, и то, что заседание сената на этот раз проходит в укрепленнейшем месте, — наконец, эти лица, эти глаза наших сенаторов. Или ты не чувствуешь, что замыслы твои раскрыты, не видишь, что все здесь знают о твоем заговоре, и этим ты связан по рукам и ногам? Что прошлой, что позапрошлой ночью ты делал, где ты был, кого собирал, какое, наконец, принял решение, — думаешь, хоть кому-нибудь из нас это неизвестно? Таковы времена! Таковы наши нравы! — притворно схватился за голову Цицерон, — Все понимает сенат, все видит консул, а этот человек еще живет и здравствует! Живет! — закричал Цицерон. — Да если бы только это! Нет, он является в сенат, становится участником общегосударственных советов и при этом глазами своими намечает, назначает каждого из нас к закланию, — показал на всех собравшихся консул.

— А что же мы? Что делаем мы, опора государства? Неужели свой долг перед республикой мы видим в том, чтобы вовремя уклоняться от его бешеных выпадов? Нет, Катилина, на смерть уже давно следует отправить тебя консульским приказом, обратив против тебя одного ту пагубу, которую до сих пор ты готовил всем нам.

— В самом деле, — продолжал Цицерон, — достойнейший Публий Сципион, верховный понтифик, убил ведь Тиберия Гракха, лишь слегка поколебавшего устои республики, а меж тем Сципион был тогда всего лишь частным лицом. Тут же Катилина весь круг земель жаждет разорить резней и пожарами, а мы, располагая консульской властью, должны смиренно его переносить.

— Он, наверное, хочет, чтобы я убил Катилину, — усмехнулся Цезарь.

— Во всяком случае, тебя накажут не слишком строго, — согласно кивнул Красс.

Цицерон продолжал свою речь:

— Было когда-то в нашей республике мужество, позволявшее человеку твердому расправляться с опасными гражданами не менее жестоко, чем с отъявленным врагом. Есть и у нас, Катилина, сенатское постановление, своей силой и тяжестью направленное против тебя. Нельзя сказать, что сословию сенаторов недостает решительности и мужества, — я не скрываю, что дело в нас, в консулах, в том, что мы оказываемся как бы не на высоте своей власти.

— Обрати внимание, как он говорит, — снова не удержался Цезарь, — с одной стороны, тонко льстит сенаторам, с другой — как бы ругает себя за нерешительность.

— Мы допускаем, — громко говорил консул, — что вот уже двадцать дней тупится острие оружия, которое сенат полномочно вручил нам. Ведь у нас есть сенатское постановление, но мы держим его заключенным в таблички, как бы скрытым в ножнах, тогда как по этому постановлению тебя, Катилина, следовало бы немедленно умертвить. А ты жив. Жив, и дерзость не покидает тебя, но лишь усугубляется! И все же, отцы-сенаторы, мое глубочайшее желание не поддаваться гневу и раздражению. Мое глубочайшее желание в этот опасный для республики час сохранить самообладание и выдержку. Но, к сожалению, я вижу и сам, как это оборачивается недопустимой беспечностью.

Цицерон снова сделал паузу и продолжал:

— На италийской земле, подле теснин Этрурии, разбит лагерь против римского народа, день ото дня растет число врагов, а главу этого лагеря, предводителя врагов, мы видим у себя в городе, мало того, — в сенате, всякий день готов он поразить республику изнутри. Если теперь, Катилина, я прикажу тебя казнить, то, я уверен, скорее общий приговор честных людей будет: «Слишком поздно», чем кто-нибудь скажет: «Слишком жестоко!»

Однако до сих пор я не тороплюсь сделать то, чему давно уже пора быть исполненным. И тому есть своя причина. Короче говоря, ты будешь казнен тогда, когда не останется такого негодяя, такого проходимца, такого двойника твоего, который не признал бы мой поступок справедливым и законным. А пока найдется хоть один, кто осмелится защищать тебя, ты останешься в живых, но жизнь твоя будет, как и теперь, жизнью в тесном кольце мощной охраны, и, чтобы ты не мог причинить республике вреда, множество ушей, множество глаз будет следить и стеречь каждый твой шаг, как это было до сих пор.

— Так чего же ты ждешь, Катилина, — спросил Цицерон, обращаясь к мятежнику, — если даже ночная тень не может скрыть нечестивого сборища, если стены честного дома не в силах сдержать голоса заговорщиков, если все разоблачается, все прорывается наружу? Опомнись! — заклинаю тебя. Довольно резни и пожаров. Остановись! Ты заперт со всех сторон. Дня яснее нам все твои козни. Если угодно, давай проверим вместе с тобой.

Катилина, поняв, что сейчас последует перечисление обвинительных пунктов, нахмурил брови, не пытаясь протестовать. Тяжелая набухшая жила бешено пульсировала на лбу, отражая гнев, душивший грозного патриция. В храме стояла тишина, все внимательно слушали Цицерона.

— Ты не забыл, вероятно, как за одиннадцать дней до ноябрьских календ я сообщил в сенате, что поднимет вооруженный мятеж Гай Манлий, в дерзком заговоре сообщник твой и приспешник, и точно указал день — шестой до ноябрьских календ. Разве я ошибся, Катилина? Не только такое — столь ужасающее произошло, во что трудно было поверить, но и в тот именно день — поистине этому можно лишь удивляться! Опять-таки я заявил в сенате, что в пятый день до ноябрьских календ ты собираешься учинить резню самых достойных граждан. Уже многие начали искать убежища за пределами города, но я остался. А дальше? Когда наступили ноябрьские календы, ты с уверенностью рассчитывал взять приступом Пренесте, но я полагаю, ты понял, что город этот был заблаговременно укреплен по моему приказу моими отрядами, сторожившими его днем и ночью. Ни один твой шаг, ни одна хитрость, ни одна мысль не ускользнет от меня, моего взора, моего слуха, порой просто чутья, — чуть самодовольно сказал Цицерон.

— Нужно отдать должное его шпионам, — тяжело задышал Красс, — у него хорошо поставленная информация.

— Наконец, давай припомним с тобой позапрошлую ночь. Мы оба бодрствовали, но, согласись, я вернее действовал на благо республики, чем ты на ее гибель. А именно: в эту ночь ты явился в дом, не буду ничего скрывать — в дом Марка Леки на улице Серповщиков.

При этих словах сенатор Лека страшно побледнел, не пытаясь оправдываться.

— Туда же собралось большинство твоих товарищей в преступном безумии. Полагаю, ты не посмеешь этого отрицать. Улики изобличают тебя, если вздумаешь отпираться. Ведь здесь, в сенате, я вижу кое-кого из тех, кто был там вместе с тобой. Боги бессмертные! — снова крикнул Цицерон. — Есть такой народ, есть город такой, как наш? Что за государство у нас? Здесь среди нас, отцы сенаторы, в этом священнейшем и могущественнейшем совете, равного которому не знает круг земель, здесь пребывают те, кто помышляет о нашей общей гибели, о крушении нашего города и чуть ли не всего мира. А я, консул, прошу высказать мнение о положении государства и тех, кого следовало бы поразить железом, не смею беспокоить даже звуком своего голоса!

— Все-таки он болтун, — недовольно пожал плечами Красс.

— Зато талантливый болтун, — добавил Цезарь.

— Итак, в ту ночь, Катилина, — продолжал консул, — ты был у Леки. Вы поделили Италию на части, установили, куда кто намерен отправиться, выбрали тех, кто останется в Риме, и тех, кто последует за тобой, разбили город на участки для поджога; ты подтвердил свое решение уехать из города, а задерживает тебя лишь та малость, что я жив. Тут же два твоих сообщника вызвались избавить тебя от этой заботы. Они обещали в ту ночь убить меня в моей постели. Я могу назвать их имена. Это Цетег и Марций! — крикнул снова Цицерон, и сенат взорвался криками проклятий.

Подождав, пока шум стихнет, консул продолжал:

— Едва только ваше сборище было распущено, как мне все уже стало известно. Я увеличил и усилил стражу вокруг своего дома и отказался принять тех, кого ты послал ко мне, я заранее собрал у себя многих достойнейших людей, рассказав им об этом, и пришли как раз те, кого я называл, и как раз в предсказанное мной время. Так в чем же дело, Катилина? Продолжай начатое — выбери день и покинь, наконец, этот город, — ворота открыты, ступай! Так называемый Манлиев лагерь — твой лагерь! — заждался тебя, своего предводителя. Да уведи с собой всех, а если не всех, то по крайней мере как можно больше своих сообщников, и очисти город? Ты избавишь мою душу от страха, если между мной и тобой встанет городская стена. А пребывать далее среди нас ты больше не смеешь. Я этого не позволю, не потерплю, не допущу. И если столько раз нашу республику все-таки удавалось спасти от этой гнусной, отвратительной, ужасной чумы, то за это мы должны неустанно благодарить бессмертных богов и прежде всего здесь воздать благодарность Юпитеру Становителю, древнейшему стражу нашего города, — показал на статую Цицерон. — Однако впредь испытывать судьбу нашего отечества по милости одного человека мы уже больше не вправе.

— Твои происки, Катилина, преследовали меня, когда я только еще был назначен консулом, — напомнил Цицерон, — и тогда защитой мне служила не государственная охрана, а моя собственная бдительность. Затем во время последних консульских выборов, когда ты хотел убить меня, теперь уже консула, а заодно и своих соперников — Децима Силана и Лициния Мурену. Но тогда, на Марсовом поле, дабы пресечь твои преступные замыслы, я прибег к помощи многочисленных моих друзей, не возбуждая общей тревоги. Короче говоря, всякий раз, когда ты посягал на мою жизнь, противостоял тебе только я сам, хотя и предвидел, что моя гибель была бы сопряжена с огромными бедствиями для республики.

— Прямо «отец народа», — иронически хмыкнул Красс, — послушать его, так только он один спасает республику и желает ей блага.

— После сегодняшнего заседания сената Катилина не сможет оставаться в городе, — почти утвердительно сказал Цезарь, — слишком много обвинений в его адрес. Он должен будет уехать.

— Теперь, — заканчивал Цицерон, выходя на середину и поднимая правую руку вверх, — ты, Катилина, открыто посягаешь на целую республику, святилища бессмертных богов, на городские кровли и жизнь каждого из граждан, наконец, призываешь сокрушить и разорить всю Италию. Осуществить то, что с самого начала предписывает мне консульская власть и заветы предков, я не дерзаю. Поэтому я поступаю не так сурово, и, думаю, в такой мягкости сейчас будет больше пользы для общего благополучия. Ведь если я прикажу казнить тебя, в государстве все же осядет остатком заговора горстка твоих сообщников, — консул перевел направление руки на Лентула. — Если же ты удалишься, к чему я тебя не раз побуждал, то зловещее скопление нечистот, пагубное для республики, будет вычерпано из города.

— Так что же, Катилина? Неужели мой приказ заставляет тебя сомневаться в том, что так отвечало твоему собственному желанию? «Ты враг. Уйди из города!» — такова воля консула. Ты спросишь: означает ли это изгнание? Я не даю такого распоряжения, но, если хочешь знать, таков мой настоятельный совет, — закончил эффектной фразой Цицерон и в полной тишине прошел к своему креслу.

Не успел он сесть, как храм взорвался криками одобрения. Почти все сенаторы, еще недавно сомневавшиеся, были на стороне Цицерона. Громкие рукоплескания, столь редко раздающиеся в стенах сената, были достойной наградой Цицерону за его выдающуюся обвинительную речь против Катилины.

Раздосадованный Катилина трижды пытался взять слово, но негодующие крики сенаторов не дали ему говорить. Взбешенный патриций в ярости покинул храм, провожаемый неодобрительными криками присутствующих.

Воспользовавшись его уходом, слово взял Катон.

— Возблагодарим великих богов за то, что среди нас, наконец, нашелся человек, бросивший прямые обвинения Катилине. Не только катилинарии представляют опасность сегодня, но и те, кто прячется в их тени, намереваясь нанести удар нашей республике. Сенат всегда должен стоять на страже интересов Рима и республики. Только единство сенаторов спасет Рим от раздоров и гибели, от ужасов гражданской войны.

— Он никак не успокаивается, — с ненавистью сказал Красс, — ему так и хочется обвинить нас в заговоре против республики.

— Сегодня осторожная политика Цицерона и его ораторское искусство взяли верх над безрассудством Катилины и кинжалами мятежников, — сказал тихо Цезарь. — Тоги победили мечи, если пользоваться терминами нашего консула. Но это еще не конец, Красс. Это начало новой гражданской войны.

Часть II

Казнь

Глава XVIII

Нам кажется недостаточным оставить тело и душу детей в таком состоянии, в каком они даны природой, — мы заботимся об их воспитании и обучении, чтобы хорошее стало много лучшим, а плохое изменилось и стало хорошим.

Лукиан

Гражданская война по природе своей наиболее разрушительное и страшное бедствие для любого народа. Гражданская война есть ужасный барьер, пролегающий между гражданами одной страны, одного народа, одной семьи. Раздел проходит по душам людей, когда сын восстает против отца, отец борется с сыном, а друг убивает друга.

Жестокость в такой войне становится общепринятой нормой, когда люди бьются с отчаянием обреченных, порывая свои связи с родными и близкими, рвут кровные нити своего прошлого. Но гражданские войны губительны и по своему нравственному ущербу, наносимому обществу. Победителей в таких войнах не бывает, ибо побежденной является другая половина собственного народа.

В период гражданской войны победителей развращает мысль о том, что врагов государства можно и нужно искать внутри общества, среди собственного народа, ибо половина населения является потенциальным носителем чуждой обществу победителей истины.

И тогда война, уже давно завершившаяся, сменяется террором. Почти всегда социальный конфликт, сопровождаемый гражданской войной, развращает общество и людей до такой степени, что через определенный срок победители, уже привыкшие к истреблению сограждан, начинают террор против собственного народа, а либеральные лозунги народовластия сменяются жесточайшей диктатурой единовластия.

Выступление Цицерона в сенате стало формальным объявлением гражданской войны и подвело черту под трудным периодом временного сосуществования двух враждующих группировок.

Глубокой ночью, когда небо было затянуто набегающими тучами, а тяжкий мрак поглощал огромный город, придавливая его к земле, Катилина покинул город. Он выехал из Рима в сопровождении большого числа своих сторонников, провожаемый неодобрительными выкриками легионеров городской стражи. Претор Лентул, призванный исполнять свои обязанности до конца года, проводив катилинариев до крепостных ворот, вернулся домой в сопровождении двух вольноотпущенников. Всю дорогу домой Лентул проделал молча, обдумывая свои зловещие планы. Отъезд Катилины делал его наиболее важной фигурой среди заговорщиков, оставленных в городе. И претор твердо решил не только заменить Катилину, но и превзойти его, осуществив замыслы, не удавшиеся вождю заговорщиков.

Едва Катилина покинул город