/ Language: Русский / Genre:det_espionage / Series: Дронго

Символы распада

Чингиз Абдуллаев

Страшно, если уникальное, сверхсекретное оружие, только что разработанное в одном из научных центров России, попадает вдруг не в те руки. Однако что делать, если это уже случилось? Если похищены два «ядерных чемоданчика»? Чтобы остановить похитителей пока еще не поздно, необходимо прежде всего выследить их… Чеченский след? Эта версия, конечно, буквально лежит на поверхности. Однако агент Дронго, ведущий расследование, убежден — никогда не следует верить в очевидное. Возможно — очень возможно! — похитителей следует искать не на пылающем в войнах Востоке, но на благополучном, внешне вполне нейтральном Западе… Где? А вот это уже другой вопрос. Вопрос, от ответа на который зависит исход нового дела Дронго…

Чингиз Абдуллаев

Символы распада

Если ты в день бедствия оказался слабым, То бедна сила твоя.

Притчи, 24, 10

Начало

Он взглянул на часы. Уже половина десятого. Неужели встреча не состоится? Он сжал губы, твердо решив ждать столько, сколько понадобится. В конце концов этот кретин обязан появиться. Если учесть, что их встречи всегда проходят в неудобное для обоих время и случаются не так уж и часто, можно предположить, что и эта произойдет со значительным опозданием. Впрочем, за последний год он уже привык к необязательности своего партнера. Однако сегодня тот не может не прийти. У него, кажется, все уже получилось, и теперь нужно только обговорить последние условия. Вот наконец и он. Опоздал на целых тридцать пять минут. Впрочем, это на него похоже. Ученые всегда такие рассеянные.

Человек, подошедший к нему, снял очки и взглянул с испугом.

— Здравствуйте, — несколько сконфуженно сказал он, приглаживая растрепавшиеся волосы, — кажется, я немного опоздал.

— Вы опоздали на полчаса, Александр Никодимович, — грубо ответил ожидавший его человек. — Почему вы пришли с пустыми руками? У вас опять ничего не получилось?

— Я все сделал, — вздохнул Александр Никодимович, — сделал. Вчера трижды проверял. Все получилось как нужно. Фон абсолютный. Ничего невозможно заметить. Полная блокировка. Но только на время. Потом все равно пластины нужно будет выбросить.

— Где? — мгновенно последовал вопрос.

— У меня в автомобиле. Но я хотел бы обсудить с вами варианты оплаты.

— Получите, как договаривались. Сто тысяч долларов, — негромко ответил собеседник Александра Никодимовича и нервно застегнул свой черный плащ. — Где вы оставили машину?

— Во дворе, как обычно. В последнее время у моей «Волги» все время барахлит мотор.

— Купите себе «Мерседес», — грубо предложил заказчик. — Вы же получили половину суммы в качестве задатка. Идемте к вашей машине.

Они двинулись в ту сторону, откуда появился ученый.

— Вы знаете, сколько у нас было долгов? — вздохнул Александр Никодимович. — Машину я решил купить на вторую часть гонорара. И потом — больше половины денег я потратил на опыты. Вы должны это оценить и возместить мне эти затраты.

— Об этом еще поговорим, — недовольно отозвался человек в темном плаще. — Александр Никодимович, идемте быстрее, у нас мало времени, — поторопил он своего спутника, оглядываясь по сторонам.

— Да-да, конечно. Машина вон в том дворе, — показал Александр Никодимович, снова надевая очки. На нем было довольно старое, потертое, но все еще сохранившее остатки прежнего великолепия серое австрийское пальто и несколько стоптанные, но весьма приличные туфли. Опытный наблюдатель, отметив все эти детали, мог бы сделать вывод о прежней вполне обеспеченной жизни ученого и о его нынешнем бедственном положении.

— Быстрее, быстрее, — торопил его заказчик. Несмотря на спешку, он успел несколько раз как-то внимательно и хищно оглядеться по сторонам. Все вроде в порядке. Заказчик был довольно молод. Лишь редеющие волосы не гармонировали с его статной уверенной фигурой.

— Вы знаете, — задыхаясь от быстрой ходьбы, торопливо говорил Александр Никодимович, — я думал, что у меня ничего не получится. Когда вы мне объяснили, что именно вам от меня нужно, я был уверен, что ничего не выйдет. Но не хотел вам говорить. К тому времени я уже был должен, по-моему, тысяч пять долларов. Для меня по тем временам фантастическая сумма. У меня никогда не было таких денег. А тут вы… И со своим предложением.

Они переходили улицу.

— Осторожнее, машина, — попридержал своего рассеянного спутника заказчик.

— Да-да, спасибо. Это было так необычно. И так интересно. Раньше мы работали над сходными проблемами. Но потом финансирование закрыли…

— Быстрее, — начал нервничать заказчик. — В каком все-таки дворе стоит ваша машина?

— Вот в этом, — показал ученый, — чемодан лежит в багажнике. Здесь недалеко мой гараж, поэтому мне удобно приезжать именно сюда.

— Это я уже знаю, — грубо перебил его заказчик. — Какая из этих машин ваша?

— Вон та, — показал Александр Никодимович на серую «Волгу».

Они подошли к автомобилю.

— В багажнике, — торжественно повторил ученый.

— Это не опасно? — с некоторой робостью поинтересовался заказчик.

— Нет, конечно, — улыбнулся ученый, — иначе я бы не положил их в свою машину.

Он открыл багажник. Заказчик шагнул поближе. Посмотрел, но ничего не тронул, только кивнул.

— Хорошо, — сказал он, взглянув на часы, — сейчас десять часов вечера. Ровно через два часа в вашем гараже состоится встреча. Мой человек привезет деньги и возьмет чемодан. Только не перепутайте — спуститесь вниз и ждите в гараже. Надеюсь, вы никому не рассказывали о моем заказе?

— Нет, конечно, — испугался Александр Никодимович, — как вы просили. Даже жене ничего не сказал.

— А деньги? Как вы объяснили ей наличие денег?

— Сказал, что наша лаборатория получила крупный заказ от одной компании. Мой сосед — руководитель другой лаборатории, у них в прошлом году проходил такой заказ. Все получили по пять тысяч.

— Она поверила?

— Наверно, поверила.

— Вы живете вместе с женой?

— Да, дочь с мужем живут в Ленинграде, ох, простите, в Санкт-Петербурге.

— Ровно в двенадцать, — повторил заказчик и еще раз посмотрел на чемодан.

Через два часа Александр Никодимович спустился вниз, чтобы открыть двери своего гаража. Он пребывал в самом хорошем настроении. Во-первых, он сумел сделать именно то, что ему заказывали. Во-вторых, теперь он получит целое состояние. Можно будет даже позволить себе поехать куда-нибудь за границу. Последние шесть лет они с женой никуда не выезжали, а раньше каждый год он брал туристические путевки в профкоме, и они объездили почти всю Европу.

Его убили сразу, как только он открыл дверь гаража. Убийца, стоявший внутри, просто поднял пистолет и выстрелил ему прямо в лицо. А потом сделал контрольный выстрел в голову. Несчастный Александр Никодимович уже не слышал, как кто-то другой сказал убийце:

— Поднимись наверх, там осталась его жена.

Юг Западной Сибири. Поселок Чогунаш. 11 июня

— Напрасно мы так много выпили, — проворчал Никита, усаживаясь за руль.

— Какая разница, — рассмеялся Эрик, — здесь все равно ГАИ нет. Это единственное преимущество нашего проклятого городка.

— Все равно много выпили, — упрямо сказал Никита, осторожно трогаясь с места. — Он сегодня чего-то добрый был. Обычно не такой бывает, построже.

— Понятно почему, — засмеялся Эрик, у которого вся физиономия была в веснушках, как у маленького ребенка. На вид ему казалось не больше двадцати двух. На самом деле стукнуло двадцать девять, и он работал в Центре уже несколько лет.

Никита приехал сюда гораздо позже своего напарника. Поначалу все казалось таким романтическим. Но, когда Маше здесь надоело и она сбежала обратно в Москву, Никита начал пить. И довольно быстро сдружился с Эриком, и тот однажды предложил ему нечто невероятное. Никите сначала даже показалось, что его напарник шутит. Тот был старше и опытнее и уже успел защитить кандидатскую. Предложение Эрика поначалу не просто ошеломило Никиту. Оно его испугало. Но когда три месяца подряд не выплачивали зарплату и деньги, взятые в долг, кончились, он позвонил Маше, и ее мама гневно прокричала, что девочке надоело жить с таким оболтусом, как Никита, и она уехала со своим другом в Хельсинки. Тогда он напился еще раз и пришел к Эрику, чтобы согласиться на его необычное предложение. Самым невероятным было то, что Эрик даже не удивился, а позвонил человеку, которого Никита боялся больше всех и который неожиданно появился в квартире Эрика.

Потом начались долгие разговоры, длительная подготовка. И наконец в один из дней они решили рискнуть. Все прошло нормально, даже буднично. Не было ничего необычного, ничего особенного. Стало даже немного грустно, что все так быстро кончилось. В этот вечер они собрались и выпили прямо в лаборатории. И даже втроем, чего Никита никак не ждал. Им пообещали по двадцать пять тысяч долларов, и Никита с удовольствием обдумывал, как прилетит в эту чертову Финляндию, найдет Машу, набьет морду ее хахалю и увезет жену с собой. А потом уволится с работы и на полученные деньги откроет собственное дело.

Им объяснили, что деньги будут через три дня. Никита понимал, что они с Эриком сделали нечто страшное, невообразимо ужасное, но воспоминания о Маше преследовали его по ночам, заглушая укоры совести. Эрика подобные проблемы, похоже, не волновали. Он был циником и давно махнул на все рукой, сразу согласившись на такое необычное предложение. Впрочем, Эрик, видимо, даже искал подобное предложение, так как давно хотел уехать в Израиль, благо мама у него была еврейка, и он мог позволить себе подобную прихоть.

В этот вечер у Никиты, который выпил совсем немного, сильно разболелась голова. Они выпили всего-то бутылку коньяка на троих, однако у Никиты голова болела сильнее обычного. Он подумал, что дома нужно будет принять какое-нибудь лекарство. Дома, внезапно горько усмехнулся он. Барачные трехэтажные дома были средой обитания для десятков таких молодых специалистов, как он.

Было обидно и немного грустно. Он сел за руль. Автомобиль был не его, а Эрика, который по непонятным причинам не очень любил водить машину. Старенькие «Жигули» давно пора было списывать на металлолом, но автомобиль все еще работал, и они добирались на нем до городка, предпочитая его старым, разваливающимся автобусам, оставшимся от прежних лет, когда финансирование их Центра шло по особой разнарядке.

Они выехали из Центра, пройдя все линии охраны. Никита с довольной улыбкой смотрел, как охранники привычно осматривают машину, проверяя ее на радиоактивность. Ему было смешно, и он даже хрюкнул, пока Эрик не толкнул его в бок. Все было так здорово придумано, что эти дураки даже не подозревали о том, как именно их провели. Никита отъехал подальше и оглянулся.

— Здорово мы все-таки их обманули, — с воодушевлением сказал он Эрику, — как все хорошо придумали.

— А кто придумал? — усмехнулся Эрик. — Думаешь, он придумал? Шиш тебе. Ему бы в жизни в голову такое не пришло. Это все я придумал. Я сам. Просто мне нужен был помощник, поэтому я и согласился на его предложение. А он думает, что был самым главным.

— Ты с ним не шути, — посоветовал Никита, — мало ли что.

— Теперь уже ничего. Теперь он у нас вот где, — показал Эрик сжатый кулак, — теперь он никуда не денется. Пусть только попробует деньги зажать, я его раздавлю, гниду.

— Кончай трепаться, — испугался Никита, — пока все идет хорошо. Он ведь обещал завтра выдать нам деньги.

— Подождем до завтра, — кивнул Эрик, — а то приходит к нам, в душу лезет, пьет вместе с нами. Боится, сукин сын, что мы его выдадим.

— Опять мимо оврага нужно будет ехать, — пробормотал Никита, — по-моему, дождь начался. Там место такое плохое.

— Если боишься, давай я сяду за руль, — равнодушно предложил Эрик.

— Ничего я не боюсь, — отмахнулся Никита, — просто говорю, что там место плохое.

Он вел машину на средней скорости. Недалеко от оврага, где было довольно скользко, он резко сбавил скорость, внимательно вглядываясь вперед. Он завернул влево, когда автомобиль содрогнулся, словно получил сильный толчок.

— Что это? — успел крикнуть Эрик, но Никита уже выворачивал странно непослушный руль. Если бы в этот вечер Никита пил немного меньше, он не стал бы выворачивать руль так сильно и резко. Машина завертелась на месте, ее подтащило к краю оврага, и, перевернувшись, она рухнула на его дно.

Через секунду раздался взрыв и автомобиль с двумя пассажирами вспыхнул. Неизвестно откуда появившийся мужчина остановился у оврага и долго смотрел на горевшую внизу машину. Потом повернулся и пошел к своему автомобилю. На переднем сиденье лежала винтовка, из которой он и прострелил переднее колесо «жигуленка». Незнакомец еще раз оглянулся в ту сторону, откуда поднималось пламя, и неторопливо отъехал от места трагедии.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ХРАНИЛИЩЕ

Юг Западной Сибири. Поселок Чогунаш. 4 августа

Вертолет мягко сел точно в середине круга, нарисованного на асфальте. Вышедшие из него военные здоровались с встречавшими их людьми. Среди гостей выделялся тучный генерал-полковник с коротко остриженными волосами. Вместе с ним прилетели еще двое: один — в форме генерал-майора, второй — в штатском. У посадочной площадки стояли автомобили, готовые отвезти прибывших в Научный центр. В первый автомобиль сел генерал-полковник в новой российской форме и руководитель группы встречающих — подвижный, сухой мужчина лет шестидесяти, академик, директор Центра.

Во второй автомобиль уселись двое гостей и начальник службы безопасности Центра.

— Как долетели, Михаил Кириллович? — поинтересовался академик у генерал-полковника, когда они сели в автомобиль.

— Все нормально, — кивнул тот, — хотя три пересадки и действуют на нервы.

— Вы же знаете, что самолеты сюда не летают. Служба безопасности считает, что это может привлечь ненужное внимание к нашему Центру.

— Ваша служба безопасности лучше бы занималась своим делом, — недовольно проворчал генерал. — Как это получилось, что у вас погибли сразу двое ученых?

— Автомобильная катастрофа. Мы все потрясены случившимся. Они из лаборатории Рафаэля Шарифова. Очень перспективные были ребята. Служба безопасности все проверила. Ребята выпили больше обычного и глупо сорвались в овраг. От удара машина загорелась. Сейчас расследованием занимается военная прокуратура. Ведь в нашем городке ГАИ нет. Некому следить за тем, кто и как ездит. Вот ребята и позволяют себе иногда расслабиться. Но я их и осуждать не могу. Сами понимаете, никаких других радостей у них нету. Раньше хоть кино привозили. А сейчас по домам сидят. У многих есть видеомагнитофоны, вот они кассетами и обмениваются. Зарплату месяцами не платят, отсюда семейные проблемы. Ну, ребята и сорвались…

— Понятно, — мрачно согласился генерал-полковник, — раньше в такие центры, как ваш, вся молодежь рвалась. А сейчас никто и ехать не хочет.

— У нас зарплату три месяца не выплачивали, — сообщил директор Центра, — поэтому никто к нам теперь и не едет. Если так пойдет дальше, через несколько лет здесь одни старики останутся. И ваши охранники.

— Не допустим, — уверено сказал генерал, потом помолчал и спросил: — Вы слышали последние сообщения, напрямую касающиеся нас?

— Кое-что слышал.

— В американском конгрессе начались слушания по проблемам ваших «чемоданчиков». Вчера там выступил академик Яблоков, бывший член Совета безопасности России и помощник Президента. Он рассказал о том, что такое оружие действительно было разработано и существует в России.

— Я об этом уже слышал, — угрюмо кивнул директор. — С Яблоковым я часто встречался в академии, всегда считал его нормальным человеком. Что на него нашло, не могу понять.

— Он бывал в вашем Центре?

— Нет.

— Вы убеждены?

— Абсолютно. Любой посторонний, даже если это президент страны, для посещения нашего Центра, должен получить на это санкцию сразу в нескольких ведомствах. И пока не будет моего личного разрешения, никто сюда не попадет. Мы четко фиксируем появление любого постороннего, так или иначе попадающего в Центр. У нас отбор строже, чем у космонавтов. Нет. Он никогда не был в нашем Центре.

— Тем не менее он знает о вашей продукции.

— Естественно, — вздохнул директор, — полную секретность обеспечить, к сожалению, невозможно. В Москве достаточно людей, которые знают примерно, чем мы занимаемся. Да тут хватит и слухов, полунамеков. И потом, он входил в высшее руководство страны. Вполне вероятно, что в Совете безопасности рассматривалась эта проблема.

— Во всяком случае, он не первый, кто заговорил об этом, — проворчал генерал. — Недавно о подобном оружии говорил и генерал Лебедь.

— Ну, он просто спекулирует на эту тему, — поморщился академик, — он вообще ничего не может знать.

— Генерал уверял, что несколько «чемоданчиков» у вас пропали.

— Пропали… — усмехнулся академик. — Пусть приедет сюда лично и проверит. У нас абсолютная система учета. Ничего не может пропасть. Вы ведь знаете, Михаил Кириллович, как у нас налажена система охраны. Да и служба безопасности здесь одна из самых лучших в стране. Нашего Сырцова не объедешь, не обойдешь. Это такой придирчивый тип, что иногда даже я срываюсь. У него порядок абсолютный. Временами я завидую, как это ему удалось вымуштровать своих подчиненных. Пока не оформлены все документы, они даже мышь за ворота не выпускают.

— И тем не менее журналисты все чаще пишут о том, что часть ваших «чемоданчиков» утеряна.

— Они могут писать о чем угодно, — проворчал академик, — но у нас все в порядке. И, насколько я знаю, пока о подобном говорят только с чьих-то слов. В общем, какие-то глупые сплетни на уровне базарных слухов. Журналисты ничего не знают об этой проблеме. Они до сих пор применяют этот дурацкий термин — «ядерные чемоданчики». У читателей складывается мнение, что ядерный заряд может уместиться в «дипломате» или сумке. Мы предпочитаем называть его по-другому — ЯЗОРД, ядерный заряд ограниченного радиуса действия. Но журналистам больше нравится легенда о «чемоданчиках». Они даже не подозревают, что один человек не сможет унести такую бомбу в своем портфеле.

— И слава Богу, что не подозревают, — вздохнул генерал, — если где-нибудь появится статья о том, каков настоящий вес этого «чемоданчика», мы сразу же начнем проводить оперативное расследование. Хватит и того, что информация об этом оружии уже просочилась в печать.

— Мы проверяли много раз, — упрямо сказал директор Центра, — с нашей стороны все в порядке. Это там, в Москве, постоянно происходят разного рода утечки информации.

— И тем не менее нам приказано все проверить, — вздохнул генерал, — вы же знаете, Игорь Гаврилович, как серьезно относятся к этому во всем мире. Американцы уже несколько раз предлагали нам наладить совместную охрану вашего Центра.

— Они предлагали совместную охрану? — удивился академик.

— Да.

— Но тогда почему они поднимают такую шумиху вокруг информации, которую получают от наших политиков?

— Специалисты и политики — разные вещи, — терпеливо объяснил генерал. — То, что знаете вы, не знает ни один депутат Государственной думы или Совета Федерации. То же самое происходит в Соединенных Штатах. Тот объем информации, которым владеют специалисты-ядерщики, отличается от той информации, которой располагают сенаторы и конгрессмены.

— Ясно, — кивнул Игорь Гаврилович. — Собственно, это было понятно с самого начала. Наши исследования проводились параллельно, здесь, как и в космосе, мы шли ноздря в ноздрю. И, конечно, нет ничего удивительного, что и американцы обладают подобным оружием.

— Отнюдь не подобным, — возразил генерал. — По сведениям нашей разведки, вы их значительно опередили. Их ядерные заряды малой мощности по своим объемам как несколько больших наших. Конечно, это не очень точная и проверенная информация, но это все, чем мы располагаем.

— Я всегда говорил, что только мы и американцы можем создать подобную технологию, — продолжил свою мысль академик. — Чтобы добиться таких результатов, нужно провести целый комплекс очень и очень непростых исследований. У других стран просто нет необходимых ресурсов. Хотя французы и пытались добиться подобного результата, упорно продолжая ядерные испытания и обманывая весь мир насчет своих мнимых проблем с тактическим ядерным оружием… Но, насколько я знаю, у них ничего не вышло.

— Именно поэтому ваше оружие должно быть под строжайшим контролем, — вздохнул генерал. — Представляете, что может случиться, если пропадет хоть один подобный заряд?

— У нас не пропадет, — упрямо повторил академик. — Кстати, Михаил Кириллович, я хотел вас спросить. Почему Сырцов до сих пор не получил генеральского звания? Он ведь работает у нас уже третий год. Должность, насколько я понимаю, у него генеральская.

— Верно, — согласился генерал, — наша обычная бюрократия. Вы же знаете, как сейчас стоит этот вопрос. Повсюду идет сокращение. Считается, что у нас и без того много генералов. Поэтому в администрации Президента любое представление на генеральское звание рассматривается очень долго. Кто-то пустил анекдот, что у нас среди интендантов и военных музыкантов генералов больше, чем во многих странах Европы.

— Какое отношение это имеет к Сырцову?

— Никакого. Но пока рассмотрят его вопрос, пройдет еще немало времени. А мужик он толковый, раньше на Северном Кавказе служил. Показал себя с самой лучшей стороны. Но я ничего не могу сделать. Формально он подчиняется нам, а на самом деле руководство у нас совместное с ФСБ. Да и вообще, этой проблеме не первый год. С самого начала было поставлено так, чтобы все подобные центры курировались сотрудниками КГБ. Вот поэтому всегда и вожу с собой этих архаровцев, — показал он на следующую за ними машину. — Как только кто-то погибает, так они сразу про нас и вспоминают.

Во втором автомобиле генерал-майор представил своего спутника полковнику Сырцову, едва машины тронулись.

— Знакомьтесь, полковник Машков из ФСБ. Будет вашим новым куратором.

— А где полковник Степанов? — улыбаясь спросил Сырцов, сидевший на переднем сиденье.

— На пенсию ушел. Он уже старый. Ты ведь знаешь, какая у нас опять реорганизация намечается, — засмеялся генерал-майор, — хорошо еще, что вас не трогают. Но ты не беспокойся, за тебя и так все хлопочут. Скоро получишь свою звездочку, будешь лампасы носить на брюках.

— Да я об этом уже и не думаю, — несколько напряженным голосом признался Сырцов.

— Думаешь, — хлопнул его по плечу генерал, — как же иначе? Генералом быть хорошо. Вот получишь новое звание, тогда поймешь, о чем я говорю. И не век же тебе в полковниках сидеть. У тебя здесь перспектива есть. Даже со временем вторую генеральскую звезду сможешь получить. Должность позволяет. Это у меня потолок, все, ничего больше не получу, пока на другое место не переведут. А у тебя перспектива…

Полковник молчал. Замолчали и его спутники. Первым нарушил молчание Машков:

— Как у вас в хранилище? Все в порядке?

— Конечно, — обернулся к нему Сырцов, — буквально пару дней назад проверяли. Все в полном порядке.

Автомобили миновали первую линию охраны. Стоявший у ворот охранник наклонился, внимательно вглядываясь в сидящих в автомобиле пассажиров. Потом отдал честь и попросил документы.

— Порядки у вас железные, — удовлетворенно кивнул генерал, доставая документы, — даже директора Центра просто так не пропускают.

— Конечно, — улыбнулся академик, вынимая свое удостоверение.

Вышедший из машины водитель открыл багажник. Двое охранников внимательно осмотрели автомобиль, проверяя его счетчиком Гейгера, словно пассажиры хотели ввезти на территорию базы нечто радиоактивное.

— Видите, как проверяют, — удовлетворенно кивнул академик. — Не только при выходе, но и при входе. Все автомобили проверяются. А когда будем проезжать вторую линию охраны, там будет еще строже. И так до самого конца. Я поэтому и уверен, что у нас ничего не может пропасть.

Охранник вернул документы и махнул рукой, разрешая машине проехать. Остальные дежурные смотрели другие автомобили. Наконец гости въехали в зону и уже значительно медленнее двинулись в сторону комплекса зданий, видневшихся впереди.

— Сколько сейчас у вас зарядов? — спросил Михаил Кириллович.

— Вообще-то это секрет, — усмехнулся академик. — Но, учитывая, что вы наш куратор… пока никаких изменений. Тридцать два. И по четырнадцать в двух других центрах. Получить подобный результат не так легко. Нужна очень высокая концентрация переработки. Каждый подобный ЯЗОРД на строгом контроле. И у нас, и в других центрах.

Они подъехали к другим воротам. К ним подошел дежурный офицер.

— Выйдите из автомобиля и пройдите через служебный вход, — предложил офицер. — Если есть что-нибудь металлическое, достаньте и положите в специальный ящик, который будет опломбирован в вашем присутствии.

— Ну и строгости у вас, — улыбнулся генерал, выходя из машины.

Они вошли в здание, миновали несколько линий охраны, при этом каждый раз офицеры тщательно проверяли каждого на металл и радиоактивность. Исключений не делалось ни для кого. Ни для директора Центра, ни для прибывшего генерал-полковника. Ни для других гостей. Даже для начальника службы безопасности Центра полковника Сырцова. Генерал обернулся к нему, приглашающе кивнул. Полковник был в штатском. В отличие от других военных, на которых штатские костюмы часто выглядят весьма непрезентабельно, полковник смотрелся щеголем. Он шагнул к генералу.

— Порядок у вас отменный, — с удовлетворением сказал генерал, — замечательно поставлена служба…

— Так точно, — улыбнулся полковник. Теперь они остановились у зданий Центра.

— Где находятся сейчас заряды? — спросил генерал.

— Как обычно, — показал директор Центра куда-то вниз, — в нашем хранилище.

— Кто имеет туда доступ?

— Несколько человек. Но ключи только у нас двоих. У меня и у Сырцова. Если мы одновременно не откроем сейф, никто не сможет попасть в хранилище.

— Когда в последний раз открывали хранилище? — поинтересовался генерал.

— Три дня назад. Перед моим отъездом в Москву. Все было в порядке.

Внезапно завыла сирена. Генерал вздрогнул и обернулся. Навстречу им шли несколько человек, одетых как космонавты, только в гораздо более тяжелых скафандрах.

— Что-нибудь случилось? — спросил генерал.

— Все нормально, — объяснил Сырцов, — просто сейчас будут вывозить отходы. Их вывозят раз в месяц. Отходы радиоактивны, и поэтому сирена призывает всех к осторожности.

Генерал понимающе закивал в ответ. Они прошли еще две линии охраны. Перед тем как пройти к лифту, надели белые халаты. Теперь все были похожи на врачей, прибывших на консилиум. Тучному генерал-полковнику с трудом подобрали подходящий халат. Вниз они спустились в бронированной кабине лифта. Кроме директора Центра и приехавших гостей, вместе с ним спускались два дежурных офицера, полковник Сырцов и начальник лаборатории, разрабатывающей ЯЗОРДы, — немногословный мужчина лет пятидесяти. Рафаэль Шарифов пришел работать сюда еще совсем молодым человеком по направлению МВТУ имени Баумана, которое окончил с отличием. И с тех пор он работал здесь, успев защитить кандидатскую и докторскую диссертации.

Офицеры проводили гостей до дверей хранилища. Старший из них — подполковник — посмотрел на директора Центра. Тот достал магнитную карточку и протянул ее подполковнику. В свою очередь, Сырцов тоже достал свою карточку. Подполковник вставил обе карточки в гнезда и набрал известный ему код. Затем директор Центра произнес пароль, сменяемый каждый день, приложив большой палец для идентификации к экрану считывающего устройства. Компьютер поблагодарил, и через секунду загорелся зеленый свет.

— А красный бывает? — поинтересовался полковник Машков, наклонившись к Сырцову.

— Нет, — ответил тот, — мгновенно включаются сирена и система защиты, блокирующая все двери, в том числе и лифт. Если даже сюда попадет кто-нибудь посторонний с ключами, то и тогда он не сможет выйти отсюда. Отпечатки пальцев всех лиц, имеющих доступ в хранилище, хранятся в памяти компьютера.

Двери медленно открылись. Генерал-полковник, директор Центра, Сырцов, Шарифов, Машков и сопровождавший их генерал-майор прошли дальше. Офицеры остались у входа. Им было запрещено входить в хранилище.

Прибывшие нестройной колонной прошли по коридору. Директор показал на дверь, ведущую в следующий зал.

— Все заряды там, — сказал он. — Но туда мы обычно не входим без должной экипировки. Там все в порядке. Мы проверяли три дня назад. Все тридцать два заряда на месте. Еще вопросы есть?

— Нет, — весело сказал генерал-полковник, — все и так понятно. Пойдем дальше.

— Есть, — вдруг подал голос полковник Машков.

Все обернулись на него.

— В чем дело? — нахмурился академик. — Вас интересует еще что-нибудь?

— Я хотел бы войти в следующий зал.

— Но это довольно сложно. В таком виде вам туда входить нельзя. Нужно переодеться.

— Я настаиваю, — упрямо сказал Машков. — Мне нужно войти внутрь.

Директор Центра рассерженно обернулся на Михаила Кирилловича. Генерал-полковник пожал плечами. Он не хотел ссориться с ФСБ, даже если перед ним стоял обычный полковник. В конце концов, это его не касается.

— Вы хотите попасть внутрь? — растерянно спросил академик.

— Да. Я за тем и приехал. — Машков твердо смотрел на директора Центра. Тот выдержал его взгляд, пожал плечами и обратился к Шарифову:

— Рафаэль Юсупович, переоденьтесь вместе с гостем и войдите в хранилище. Михаил Кириллович, вы тоже хотите пройти туда?

Генерал явно не хотел. Он вообще не любил и боялся подобных видов оружия. Но выглядеть трусом в глазах своих подчиненных ему не хотелось. Тем более в глазах этого хамоватого полковника из ФСБ.

— Да, — сказал генерал, — я тоже войду в хранилище.

Директор Центра, уже ничего не понимая, повернулся к Шарифову.

— Приготовьте все для наших гостей. Мы пойдем вместе.

Переодевание заняло довольно много времени. На Михаила Кирилловича опять с трудом подобрали тяжелый скафандр, защищающий от радиоактивного излучения. Когда все были готовы, дежурный офицер снова взял магнитные карточки у директора Центра и начальника службы безопасности, набрал номер шифра и впустил всех внутрь.

Академик с неприязнью смотрел на настырного полковника ФСБ. Только упрямых придурков ему здесь не хватало. Они подошли к дверям, и Шарифов набрал код шифра. Двери открылись. Внутри в стерильных условиях лежали в свинцовых ящиках ядерные заряды ограниченного радиуса действия. Директор, вошедший первым, быстро сосчитал их. Слава Богу. Все тридцать два на месте. Он торжествующе посмотрел на Машкова.

— У нас все в порядке, — сказал он довольным голосом, — вы просто заставили нас потерять целый час. Хотя, наверно, вам интересно предпринять такую экскурсию.

Машков вместо ответа начал внимательно осматривать ящики.

— Кто их опечатывает? — спросил он.

— Я сам. И делал это в последний раз в присутствии вашего предшественника из КГБ полковника Степанова, — с победным видом заявил академик.

— Наша организация сейчас называется ФСБ, — чуть улыбнулся Машков.

— Да-да, извините, из ФСБ, — поправился академик. — У вас еще есть вопросы?

— Нужно вскрыть все контейнеры, — вдруг заявил этот ненормальный полковник.

— Что? — не поверил уже и Михаил Кириллович. — Как это — вскрыть контейнеры?

— Необходимо вскрыть все контейнеры, — упрямо повторил Машков, — и немедленно все проверить.

— Но почему? — разозлился генерал. — Может, вы все-таки объясните?

— У нас есть заключение прокуратуры, — мрачно сказал Машков. — Они считают, что двое ваших ученых не просто так попали в автомобильную катастрофу. Им скорее всего ее подстроили. По странному совпадению именно эти двое в последний месяц работали в хранилище. Мы считаем, что необходимо проверить все контейнеры.

— Это опасно? — повернулся генерал к директору Центра.

— Нет, — пожал плечами Игорь Гаврилович, — просто мы проторчим здесь еще целый час.

— Я прошу вас вскрыть контейнеры, — продолжал настаивать Машков.

— Ну уж нет, — разозлился вдруг генерал, — для этого имеются специалисты. Нам всем не обязательно здесь присутствовать. — «В конце концов, и моему терпению есть предел, — гневно подумал он. — И храбрости тоже».

— Согласен, — кивнул Машков, — вы уходите, а я останусь с начальником лаборатории.

— Я тоже остаюсь, — решительно сказал Игорь Гаврилович.

— Я тоже, — не менее решительно добавил полковник Сырцов. Михаил Кириллович посмотрел на стоявших рядом людей. За масками не было видно их лиц. Он вздохнул и гневно приказал:

— Мы остаемся все. Начинайте вскрывать контейнеры.

Шарифов подошел к первому контейнеру. Сорвал пломбу, поднял тяжелую плиту. Показал подошедшему Машкову содержимое. Тот согласно кивнул головой. И они перешли ко второму контейнеру. Второй, третий, пятый, десятый. Все было в порядке. После пятнадцатого генерал перевел дыхание. Все не так страшно. И довольно быстро.

— Может, хватит над нами издеваться? — саркастически спросил он у полковника.

— У меня приказ, товарищ генерал, — сухо ответил Машков.

Генерал-майор уже не сдерживаясь закричал:

— Здесь все в порядке. При чем тут автокатастрофа? Чего ты ваньку валяешь?

— Я обязан проверить, — твердо отозвался Машков.

Двадцатый, двадцать второй, двадцать пятый… Нужно будет написать рапорт, чтобы этого типа отсюда убрали, раздраженно подумал Михаил Кириллович. Неврастеники здесь не нужны. Он уже представлял себе, что именно он напишет в рапорте, когда Рафаэль Шарифов открыл двадцать шестой контейнер. Заглянул в него и замер. За ним заглянул Машков и обернулся на стоявших рядом людей.

— Что? Что там? — закричал директор Центра.

— Он… пустой, — убитым голосом сообщил Шарифов.

Михаил Кириллович бросился к контейнеру, заглянул в него и замер. Потом растерянно посмотрел по сторонам, словно все еще не веря в случившееся. И, как при замедленной киносъемке, схватившись за сердце, начал медленно оседать на пол.

— Быстрее, — закричал Сырцов, — ему плохо. Его нужно вытащить отсюда.

Он наклонился и схватил грузного гостя под мышки. Шарифов помог ему вынести генерала из хранилища. Игорь Гаврилович, лица которого не было видно, подошел к контейнеру. Контейнер был зияюще пуст. Академик хотел выругаться, но вспомнил про микрофон. И только заскрежетал зубами, чувствуя, что начинает задыхаться в скафандре. И, сорвавшись, все-таки выдавил какое-то ругательство. А наверху уже выла сирена.

Москва. 5 августа

В день своего рождения можно ожидать любой неожиданности, но когда на столе лежит подобная телеграмма, приходится забывать и о собственном празднике, и о жене, которая попросила сегодня приехать пораньше. Генерал Николай Александрович Земсков работал в органах контрразведки уже много лет, но за всю свою жизнь он никогда не сталкивался ни с чем подобным. Ему шел пятьдесят второй год, но, несмотря на возраст, выглядел он молодо, а густые волосы почти не были тронуты сединой. Глядя на лежавшую перед ним телеграмму, он чисто машинально потирал большим пальцем тяжелый подбородок, словно пытаясь решить непривычную для себя задачу.

Не сталкивался с этим и генерал Ерошенко из военной контрразведки, который приехал к Земскову в ФСБ еще рано утром и вот уже второй час сидел в его кабинете. Его лысый череп поражал какой-то основательностью. Ерошенко все время вынимал платок, чтобы вытереть обильно потевшую лысину. Он нервничал явно больше других.

Только полчаса назад явился бывший полковник ФСБ Степанов, отправленный на пенсию несколько месяцев назад. Он как-то резко постарел за эти месяцы, обмяк, расплылся, фигура потеряла былую стройность, и даже в кабинет бывшего руководителя он вошел боком, словно опасаясь, что его могут отсюда выставить как случайного человека. Степанов добирался на метро, своего автомобиля у него никогда не было, но раньше за ним была закреплена машина отдела, привозившая его на работу.

Четвертым в этом кабинете был подполковник Левитин, самый молодой из присутствующих. Ему было тридцать шесть лет, и он, пожалуй, единственный из собравшихся мог не очень беспокоиться за свою дальнейшую судьбу. Телеграмма, лежавшая на столе, как минимум означала снятие с работы обоих сидевших в кабинете генералов, если не будут приняты чрезвычайные меры. И оба генерала это отлично сознавали, собираясь переложить ответственность и на своих подчиненных.

И наконец, последним офицером, находившимся на этом срочно созванном совещании, был представитель военной контрразведки, прибывший с Ерошенко полковник Ильин, мрачный, неразговорчивый сорокадвухлетний офицер с желтоватым осунувшимся лицом, как будто его мучила язва или он переболел желтухой.

— Телеграмма получена сегодня утром, — жестким голосом произнес генерал Земсков. — Полковник Машков подтвердил предположение военной прокуратуры о возможном убийстве двух молодых ученых из нашего Центра в Чогунаше. Вчера в хранилище была проведена проверка ядерных зарядов. Она показала, что два контейнера пустые.

Степанов дернулся то ли от страха, то ли от возмущения. Земсков посмотрел на своего коллегу-генерала из военной контрразведки. Тот угрюмо сказал:

— Когда мне сообщили об этом, я даже не поверил. За столько лет не случалось ничего подобного. И вот теперь такая катавасия.

— Два пустых контейнера, — безжалостно подтвердил Земсков. — Наш директор собирается сегодня вечером доложить обо всем Президенту. Уже до пяти часов вечера у нас должны быть конкретные рекомендации по этому делу.

— Они вместе поедут. С министром обороны, — сообщил Ерошенко, — наш министр уже информирован. Он тоже не поверил, когда ему сообщили. Он даже не знал в деталях о существовании подобных центров.

— Как это не знал? — спросил Земсков. — Он ведь раньше был командующим ракетными войсками.

— В том-то все и дело. Режим секретности у нас сами знаете какой был. Даже командующие всех родов войск не имели права знать о существовании ЯЗОРДов. Только министр обороны страны и один из его заместителей, курирующий эти вопросы. И больше никто, если не считать нашей службы.

— Нужно будет составить список всех, кто знал или мог знать о существовании Центра, — напомнил Земсков. — Свой мы уже готовим. Для начала необходимо создать программу стабилизации. Предотвратить всякие слухи, всякие возможные спекуляции. Ввести в Центре особый карантин, до выяснения всех деталей происшедшего. Может, там вообще никаких зарядов никогда не было… — Он посмотрел на Степанова.

Тот опять смутился, покраснел и нервно сказал:

— Были, товарищ генерал, я сам проверял несколько месяцев назад.

— Значит, были и сплыли, — разозлился Земсков. — Куда они могли, по-вашему, деться? Растаять? Испариться? Насколько я понимаю, один человек не мог так просто унести их в кармане.

— Не мог, — убитым голосом подтвердил Степанов. — Нужно как минимум два человека…

— У нас уже есть два человека, — оборвал его Земсков, — и оба в виде трупов.

Ему было неприятно, как ведет себя Степанов в присутствии военных. Мог бы держаться с большим мужеством, неприязненно подумал Земсков, глядя на дергающегося пенсионера. Если бы сам директор ФСБ не посоветовал вызвать этого размазню, сам бы он никогда не стал этого делать. Степанов только портил общий настрой своей неуверенностью.

— Оба ученых работали в лаборатории, занимающейся проблемами ЯЗОРДа. И оба неожиданно погибли в автомобильной катастрофе. Обычно такими происшествиями ведает спецпрокуратура, но там первичное расследование провели наши люди. Мы бы ничего не узнали, если бы не настойчивость прокурора Миткина, потребовавшего повторной экспертизы. Он был уверен, что машина, сорвавшаяся в овраг при такой малой скорости и столь резком торможении, должна была получить внешний удар. В результате экспертиза показала, что передняя шина автомобиля пробита пулей. Ее мы постарались идентифицировать, но винтовку пока не нашли. Судя по всему, двое погибших вошли в сговор с преступником и смогли каким-то невероятным путем вынести ЯЗОРДы с территории Центра.

Все подавленно молчали. Земсков только полгода назад был назначен заместителем директора и поэтому нервничал больше других. Он понимал, что при разборках прощения не будет никому. Отвечать придется всем вместе. Понимал это и его гость. Если сотрудники ФСБ отвечали за секретность и охрану, то после развала КГБ в девяносто первом году сам Центр находился в ведении Министерства обороны.

— Михаил Кириллович с инфарктом лежит в больнице, — непонятно почему сообщил Ерошенко. — Наша группа уже работает в Центре.

— Вечером мы с вами вылетаем, — напомнил Земсков, — но пока должны выработать общие рекомендации. Подполковник Левитин будет вести расследование пропажи ЯЗОРДов вместе с полковником Машковым, который уже находится в Центре. Прежде чем мы приступим к оперативному совещанию, я хотел бы отпустить полковника Степанова. У вас нет к нему вопросов?

— Есть, — повернулся всем телом к бывшему сотруднику ФСБ генерал Ерошенко. — Как вы считаете, каким образом можно было вывезти ЯЗОРДы с территории Центра.

— Не знаю, — растерянно признался Степанов, — там многоступенчатая охрана, несколько линий, все многократно проверяется и контролируется. Нет, не могу себе представить, что ЯЗОРДы похитили. Просто не могу.

— Но как-то их все-таки украли, — настаивал Ерошенко. — Может, их тайно вывезли.

— Нет, — Степанов даже попытался слабо улыбнуться, — не могли. При выезде с территории Центра любой груз проверяется на радиоактивность. А ЯЗОРДЫ фонили бы так, что их обнаружили бы при первой же проверке. А там три линии. Нет, — снова решительно сказал он, — их не могли вывезти из Центра.

— Может, по воздуху? Вертолеты там садятся?

— В самом Центре это категорически запрещено. Даже когда один раз прилетал секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро, все равно не сделали исключения. Вертолеты садятся на специальной площадке, и все гости при входе и выходе обыскиваются. Никаких исключений, даже для самого директора Центра, — твердо сказал Степанов. Здесь он был в своей стихии. Центром он занимался много лет.

— Тогда где же ЯЗОРДы? Куда они исчезли? — потеряв всякое терпение, спросил уже Земсков.

— Они не могли исчезнуть, товарищ генерал, — сильно покраснев, сказал Степанов. — Полагаю, что их сумели перепрятать в другое место, но вывезти с территории Центра не могли. Это исключено. Я сам занимался вопросами обеспечения секретности на данном предприятии и режимом охраны. Земсков посмотрел на Ерошенко. Тот кивнул.

— Все понятно, — сказал хозяин кабинета, — у меня последний вопрос. Что вы думаете о руководстве Центра? Директор, его заместитель, начальник охраны…

— Директор — блестящий ученый, — сразу отозвался Степанов, — академик. Герой Социалистического Труда, лауреат…

— Это мы все знаем, — поморщился Земсков. — Как, по-вашему, он мог тайно вывезти ЯЗОРДы с территории Центра?

— Но это невозможно даже для него.

— Хорошо. Я поставлю вопрос по-другому. Он мог войти в сговор с другими людьми?

— Зачем ему это нужно? Он ведь такая голова…

— Мог или не мог?

— Не мог! — чуть не выкрикнул Степанов. — Не мог.

— У нас в списке еще три человека, имевшие доступ к информации по охране объекта. Заместитель директора Центра Кудрявцев.

— Валерий Вячеславович? — переспросил Степанов. — Нет, конечно. Он…

— Отвечайте только на вопросы, — разозлился Земсков. «И с такими офицерами приходится работать», — с сожалением подумал он.

— Кудрявцев работал в Англии, в США, — с гордостью сообщил Степанов, — ему предлагали там работу. Большие деньги. Но он вернулся в Россию и поехал работать в Центр.

— Полковник Сырцов? Что вы о нем думаете?

— Специалист высшего класса. Очень грамотный и толковый офицер. У меня к нему не было никаких претензий.

— Он арестован, — сухо сообщил Земсков, — и его заместитель тоже. Вплоть до выяснения всех подробностей дела. Кто еще, кроме этих четверых, мог знать во всех подробностях о существовании лаборатории, о режиме охраны, вообще о ЯЗОРДах?

— Больше никто. Хотя, пожалуй, еще начальник самой лаборатории, где проводились испытания. Рафаэль Шарифов. Его всегда очень хвалил академик. Он говорил, что…

— Спасибо, — невежливо перебил его Земсков, — вы можете идти, Степанов. И, пожалуйста, никому ни слова. Режим секретности распространяется и на вас. Никаких телефонных звонков, никаких намеков, даже косвенных. Я думаю, вы меня понимаете?

— Конечно, — кивнул Степанов, поднимаясь. — Разрешите идти?

— Идите. — Земсков подождал, пока он вышел, обвел всех взглядом и, глядя на Ерошенко, неприятно усмехнулся. — Когда нет туалетной бумаги, приходиться пользоваться наждачной, — грубо сказал он, кивнув вслед ушедшему.

— Везде одинаковый бардак, — отмахнулся Ерошенко. — Сейчас личные дела стали проверять. Выяснилось, что в половине из них уже несколько лет ничего не обновлялось.

— Левитин, — посмотрел наконец на своего офицера Земсков, — мы вас слушаем. Кратко и сжато.

Молодой человек встал. Он был одним из любимцев генерала и умел точно, лаконично и доходчиво излагать свои мысли.

— Потеря двух контейнеров с ЯЗОРДами установлена только вчера нашей службой, — начал Левитин. — Следовательно, мы можем сделать вывод, что сами заряды исчезли после последней проверки, проведенной четыре с половиной месяца назад.

«Ах, какой он молодец, — подумал Земсков, — очень важно подчеркнуть, что именно наша проверка обнаружила недостачу. А их люди в Центре прошляпили контейнеры. Можно будет подчеркнуть именно это обстоятельство».

— Проведенная первичная проверка показала, что возможности беспрепятственного вывоза ЯЗОРДов с территории Центра практически не существует. Следовательно, мы можем предположить, что заряды все еще на территории базы. В самом Центре много мест, где радиоактивный фон гораздо выше обычного. В связи с пропажей контейнеров мы предлагаем организовать совместную группу из сотрудников ФСБ и Министерства обороны для всесторонней проверки факта пропажи контейнеров непосредственно на месте.

Левитин обвел присутствующих взглядом и продолжал:

— При этом в самом Центре вводится режим карантина, все сотрудники переводятся на чрезвычайное положение. Телефонная связь, телексы, факсы отключены. Центр полностью отрезается от внешнего мира до выяснения всех обстоятельств дела. В оперативную группу войдут, кроме наших сотрудников, два человека из Академии наук, занимающихся схожими проблемами. Один из них академик Финкель, которого вы все знаете. Другой — академик Архипов, разработавший принципиальную теорию создания ЯЗОРДов, так сказать, отец существующих «чемоданчиков».

Он закончил свое сообщение и взглянул на генерала. В его взгляде промелькнуло нечто собачье: так верный пес ждет похвалы от хозяина. Земскову нравились такие взгляды сотрудников.

— Спасибо, — кивнул он подполковнику, — можете садиться. Я думаю, что включение в состав нашей комиссии таких выдающихся ученых, как Финкель и Архипов, только поможет нашей работе.

Финкель был трижды Героем Социалистического Труда, крупнейшим специалистом-ядерщиком, считался одним из столпов отечественной науки. Архипов же не просто блестящий акадмик, а еще и член Президентского Совета, человек, близкий к руководству страны. Включение таких людей, кроме конкретной пользы, послужит и неплохим громоотводом для всех членов комиссии в случае неудачного расследования. Судя по всему, это понял и Ерошенко.

Люди всегда руководствуются сиюминутными, мелкими и корыстными интересами, даже если прикрываются словами о более важных, даже вечных проблемах. Просто одни показывают это более зримо и выпукло, а другие искусно маскируются громкой фразеологией.

— Все верно, — с удовлетворением согласился генерал Ерошенко. — Меня беспокоят, впрочем, слова вашего бывшего полковника. Если действительно ни при каких обстоятельствах нельзя вывезти ЯЗОРДы, то для чего тогда их похищать? Или похитители уже успели это сделать?

— Не думаю, — живо ответил Земсков. — Если даже предположить невозможное и согласиться на такой вариант, то и тогда у преступников не много шансов переправить подобный груз в европейскую часть страны. Мы уже обговаривали со специалистами эту проблему. Они считают, что решиться на такое могут только абсолютно ненормальные люди. Мало того, что им грозит облучение, они просто не смогут беспрепятственно пронести такой груз в самолет или в поезд, пройти пограничный контроль.

— Тогда зачем его похищать? — нахмурился Ерошенко.

— Это нам и нужно выяснить. У ЯЗОРДов имеется система защиты, предназначенная для специальных групп особого назначения, — хмуро признался Земсков, — но, судя по нашей информации, ни один такой «чемоданчик», а внешняя форма ЯЗОРДа действительно похожа на большой чемоданчик, максимально защищающий людей от воздействия радиации, до сих пор не похищен. Они хранятся совсем в другом месте, и вчера ночью там проведена полная ревизия. Все на месте.

— Разрешите? — спросил молчавший до этого полковник Ильин, обращаясь к Ерошенко. Тот кивнул головой.

— Товарищ генерал, — обратился военный контрразведчик к хозяину кабинета, — отрабатывался ли вопрос взаимодействия научного Центра в Чогунаше с группами особого назначения? Может быть, до этого уже проводились эксперименты по доставке грузов на место?

Земсков удивленно взглянул на полковника. Потом не очень уверенно спросил:

— Вы хотите спросить, как вывозились контейнеры из хранилища?

— Да. Ведь группы КГБ отрабатывали свои задания непосредственно на месте, — настаивал Ильин.

— Может быть. — Заместителю директора ФСБ было стыдно признаваться, что он не подумал о такой проблеме. — Возможно, и отрабатывали. Это мы сейчас проверим, — быстро добавил он, делая пометку в блокноте. Полковник прав. Если заряды действительно раньше вывозились из Центра, кто давал разрешение на это?

Ядерные заряды ограниченного радиуса действия, как их стыдливо называли, на самом деле были небольшими ядерными бомбами, непосредственно на место они доставлялись специальными группами особого назначения и могли эффективно сработать в недосягаемых для обычной ракеты местах. В хранилищах, в научных центрах, в правительственных учреждениях. Даже сама угроза применения подобного оружия была бы психологически гораздо более сильным средством, чем ракетное нападение с воздуха. За ракетой можно проследить. Можно засечь движение и попытаться ее сбить. Можно нанести удар по подводной атомной лодке или по месту нахождения ракеты на стационаре в тот момент, когда она еще не поднялась в воздух. Но невозможно остановить несколько человеке, ядерным «чемоданчиком», готовых применить подобное оружие в случае необходимости где угодно. Однако производство таких бомб требовало чрезвычайно высокой технологии переработки и было возможно только в двух странах, имеющих несколько тысяч ядерных боеголовок. В бывшем Советском Союзе и в Соединенных Штатах. Остальные три ядерные державы — Франция, Великобритания и Китай — просто не шли в расчет в силу чрезвычайно малых запасов собственного ядерного оружия.

После распада Советского Союза одна сверхдержава исчезла, но оружие, полученное Россией как бы в наследство от прежнего могущества, все еще сохранялось.

В кабинете резко прозвучал телефонный звонок, и Земсков схватил трубку. Уже по тому, как он моментально среагировал на звонок, было ясно, что позвонил сам директор ФСБ.

— Как ваше совещание? — очень недовольным голосом спросил директор.

— У меня представители Министерства обороны, — доложил Земсков. — Сейчас отрабатываем варианты. Готовы вылететь сегодня в Чогунаш.

— Сначала я должен доложить обо всем Президенту, — ледяным голосом напомнил директор. — Что говорит Степанов? Вы его вызывали?

— Так точно. Он уверяет, что это невозможно. Мы его мучили довольно долго, но он твердо стоит на своем, уверяя, что вывезти что-либо из Центра абсолютно немыслимо.

— Но ведь два контейнера оказались пустыми. Значит, сумели. И, судя по всему, это сделал кто-то из лиц, имеющих доступ ко всей информации. Как только я поговорю с Президентом, готовьтесь вылететь. С учеными мы уже договорились. Специальный самолет будет ждать вас во Внукове.

— Слушаюсь. — Земсков был обязан своим повышением директору ФСБ и всегда помнил об этом.

— Когда будут готовы ваши рекомендации?

— Через полчаса.

Директор отключился, не попрощавшись. Очевидно, он тоже ждал неприятностей. Земсков осторожно положил трубку и сказал:

— Давайте подведем итоги. У нас мало времени.

Москва. 5 августа

Совещание у Президента началось ровно в пять часов вечера. К этому времени в кабинете находились премьер-министр, министр обороны, министр внутренних дел, помощник Президента по международным вопросам, помощник Президента по вопросам обороны. Перед самым появлением Президента последними появились начальник Службы внешней разведки и сам директор ФСБ, на которого все заранее смотрели с сочувствием, понимая, что отвечать придется именно ему. Очень узкий состав приглашенных означал и то, что про само существование ЯЗОРДов нельзя было говорить даже в присутствии большинства руководителей государственных учреждений. Премьер-министру не разрешили взять с собой даже заместителя, курирующего вопросы промышленности.

Ровно в пять часов в большой кабинет вошел Президент. Все привычно поднялись, и он прошел на свое место. Сел за стол, мрачно оглядел собравшихся. С правой стороны сидели премьер, министр обороны, директор ФСБ. С левой — министр внутренних дел, который являлся одновременно и заместителем премьер-министра, начальник СВР и два помощника Президента. В конце кабинета — две стенографистки. Больше никого.

— Что у вас случилось? — грозным голосом спросил Президент, посмотрев на директора ФСБ. — Опять чего-то недосмотрели?

— В научном Центре, в Чогунаше, нашими сотрудниками при внеплановой проверке обнаружено, что два контейнера с ядерными зарядами оказались пустыми. Сейчас проводится расследование, — коротко доложил директор ФСБ. Он намеренно избегал слов о похищении.

— Как это пустые? — мрачно поинтересовался Президент. — Они растаяли, что ли?

— Нет. — Директор ФСБ чувствовал нарастающее недовольство Президента и старался отвечать как можно короче, чтобы не вызвать дополнительного раздражения. — Они не могли растаять. Скорее всего речь идет об их несанкционированном перемещении из хранилища.

— Где заряды? — Президенту не нравилось, когда начинали увиливать, не отвечая по существу.

— Их пока не удалось обнаружить, — честно ответил директор ФСБ, глядя в лицо Президенту.

— Когда обнаружите?

— Наша группа работает уже непосредственно на месте. Сегодня вечером в Чогунаш вылетает специальная комиссия, в которую вошли академики Финкель и Архипов. Они определят на месте, какие необходимо предпринять меры.

— Финкель и Архипов, — повторил Президент, — это правильно. Очень известные ученые. Мне тут недавно говорили, что Финкеля хотят на Нобелевскую премию выдвинуть. Это очень хорошо.

Доклад о возможном выдвижении академика Финкеля на Нобелевскую премию в области физики был подготовлен Службой внешней разведки для информации Президенту, и директор ФСБ знал об этой записке. Именно поэтому он рассчитывал, что фамилия академика произведет благоприятное впечатление.

— Как можно использовать эти заряды? — вдруг спросил Президент. — Они очень опасны?

Директор ФСБ посмотрел на министра обороны. Увидел его сочувственный взгляд и честно ответил:

— Они очень опасны.

— Почему?

— Это мини-бомбы. Настоящие бомбы с ядерным зарядом. Их можно использовать где угодно, в том числе и для террористических целей. — Он обязан был сказать эти слова, чтобы Президент прочувствовал степень опасности.

— Террористы, — задумчиво сказал Президент. Потом, не разрешая директору ФСБ сесть на место, посмотрел на премьера. — Значит, у нас украли две бомбы, а мы только сейчас узнаем об этом.

— Мне сообщили сегодня утром, — отвел все обвинения премьер, — и я узнал об этом после вас.

— Кому подчиняется этот Центр? — поинтересовался Президент.

— Раньше подчинялся КГБ СССР и Министерству среднего машиностроения. Сейчас находится в ведомстве Министерства обороны, — доложил директор, чувствуя на себе очень недовольные глаза министра обороны.

— Садитесь, — махнул Президент, — значит, опять в армии бардак? — спросил он, обращаясь к министру обороны. — Опять недосмотрели?

— Мы осуществляем только общее руководство, — пояснил министр обороны. — Формально Центр передан нам, но за охрану и безопасность отвечает ФСБ.

— Вы друг на друга вину не перекладывайте, — окончательно разозлился Президент, — позор на весь мир, понимаешь… Ядерные бомбы из-под носа воруют, а мы ничего сделать не можем. Американцы сколько писали про это, а мы все время утверждали, что такое невозможно. И вот получили.

— Накаркали журналисты, — услышал директор ФСБ приглушенный голос сидевшего рядом начальника СВР и согласно кивнул головой.

— У нас нет уверенности, что бомбы похищены, — решил все-таки вмешаться директор ФСБ. — Пока речь может идти только о несанкционированном перемещении их с места на место. Система охраны в Центре такова, что практически исключает любую возможность неконтролируемого вывоза оружия за его пределы.

Он не стал говорить Президенту про двух погибших ученых, подозрения прокуратуры, найденные подтверждения их умышленной смерти, арест начальника службы охраны полковника Сырцова. Все это были уже частности: главное — что исчезли ЯЗОРДы, которые, по всей логике, никак не могли исчезнуть.

— Нужно дать указание пограничникам, чтобы усилили наблюдение за государственной границей, — предложил директор ФСБ, — на тот случай, если заряды все-таки покинули территорию Центра.

— Покинули или нет? — повысил голос Президент.

— Пока у нас не будет полной гарантии, мы должны предусмотреть все меры, — твердо сказал директор.

— Почему не вызвали руководителя пограничной службы? — спросил Президент, обращаясь к своему помощнику по вопросам обороны.

— Он не входит в список лиц, имеющих доступ к этой информации, — пояснил тот, — мы согласовывали список с ФСБ.

— А министр иностранных дел? — вспомнил Президент. — Он тоже не входит?

— Он еще не вернулся из Страсбурга, — напомнил премьер.

— Такой шум в газетах поднимется, — поморщился Президент.

— О случившемся в Центре не знает никто, — твердо возразил директор ФСБ. — Мы принимаем особые меры к абсолютному пресечению всех возможных слухов. Центр полностью блокирован и объявлен на особом карантине. Все связи с внешним миром идут только через нашу службу.

— Это правильно, — согласился Президент, — а то опять журналисты будут всякие гадости писать. И получится такой скандал на весь мир.

— Это их главная задача, — поддакнул ему премьер. — Обеспечить полную секретность.

— Сколько вам нужно времени, чтобы разобраться в случившемся? — спросил Президент.

— Две недели, — чуть подумав, ответил директор ФСБ.

— Вы с ума сошли, — вмешался вдруг премьер, лучше многих представлявший себе опасность ситуации. — Две недели бомба будет неизвестно где, может, в руках у террористов. Это очень много.

— Неделя, — кивнул Президент, — и через неделю вы мне доложите, что там все в порядке. Если они не могли пропасть, значит, их нужно найти. А если пропали, — он нахмурился, — тогда найдите преступников, которые их похитили. — Он помолчал и вдруг спросил: — В Москве их могут применить?

Оказывается, он видел проблему не хуже остальных. Просто привычно умел держать себя в руках. В кабинете наступила тишина, все боялись даже пошевелиться в своих креслах. Директор ФСБ тяжело вздохнул. Нужно было говорить правду.

— Если их сумели вынести из Центра, если сумели привезти в Москву, то они могут быть применены где угодно, — честно ответил он.

— Значит, их могли переправить и в Москву, — подвел неутешительный итог Президент.

Он сказал это тише обычного, словно приглашая других осознать размеры катастрофы, грозившей всем в случае применения подобного оружия в Москве.

— Что будем делать, если заряды все-таки вывезли из Центра? — спросил Президент.

— Мы пока не рассматриваем эту возможность. Наши эксперты считают, что заряды все еще на месте.

— А если их уже там нет?

— Нужно вводить чрезвычайное положение не только в Москве. — Директор говорил словно смертник перед казнью. — Нужно вводить такое положение на всей территории страны. Придется на официальном уровне признать существование у нашей страны подобного оружия.

— Это невозможно, — возразил помощник Президента по международным вопросам.

— Найдите министра иностранных дел, пусть срочно возвращается, — приказал Президент, обращаясь к премьеру. — Неделя это много, — добавил он в заключение, — три дня. Через три дня вы должны доложить мне, что там случилось. Или найти исчезнувшее оружие. Вы меня поняли?

— Да. — Директор понял, что это намек на его отставку в случае любого отрицательного исхода.

— И пока о случившемся должны знать только мы, — строго объявил Президент, оглядывая присутствующих. «Только этого нам не хватало, — подумал он, — только этого не хватало».

Санкт-Петербург. 5 августа

Он докурил сигарету до конца, как обычно докуривают бывшие заключенные, стараясь выжать из нее максимум возможного, бросил окурок и тщательно втер его в мокрый асфальт. Было довольно прохладно, но он неподвижно стоял в своей темной рубашке, не обращая внимания на моросивший дождь. Когда подъехал автомобиль, он сразу сел на заднее сиденье.

— Здорово, Сухой, — кивнул сидевший сзади Сириец. Водитель молча развернул машину. Рядом с ним сидел еще и телохранитель, даже не повернувший головы. «БМВ» последнего выпуска. Пока Сухарев не может себе позволить такой машины, какая есть у Сирийца. Тот известный в Северной Пальмире вор в законе, человек, которого уважают даже в Смольном.

Сириец сумел сделать себе имя в те годы, когда шпана пыталась делить участки владений и стреляла друг в друга на каждом углу. Ованесов Михаил Аршакович, имевший пять судимостей и еще больше недоказанных дел, названный Сирийцем по месту своего рождения, был опытным и умелым человеком. Его родители приехали из Сирии, вот почему у него такая странная кличка и немного африканская внешность — курчавая голова и полные, немного припухшие губы.

Он правильно рассудил, что на заре кооперативного движения не стоит ввязываться в мелкие стычки. Его больше интересовали акционерные общества, лесоматериалы, бумажная промышленность. Казалось, он вкладывает деньги в самые нерентабельные дела. Все открывали кооперативы, рестораны, бары, держали девочек и занимались рэкетом, а он объезжал районы, уговаривал директоров создавать совместное производство, подписывал тысячу бумаг и готовил другую тысячу. Директора оказывались на удивление понятливыми и сговорчивыми. Правда, один из них внезапно заартачился, но, когда у него неожиданно сгорела дача, он согласился на все условия и подписал все нужные документы. В городе шепотом рассказывали, что Сириец построил потом директору новую дачу, еще лучше прежней.

Едва началась обвальная инфляция, Сириец начал скупать по дешевке коммунальные квартиры в центре города, выселяя жильцов из разваливающихся домов. Этот бизнес оказался самым удачным. Квартиры ремонтировались, отстраивались, модернизировались. К середине девяностых в Санкт-Петербурге, как и по всей России, появились не просто богатые, а очень богатые люди, они с удовольствием покупали за баснословные деньги престижные квартиры в лучших местах Санкт-Петербурга, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что нигде в мире не было подобных цен.

Сириец сделался не просто миллионером. Он стал по-своему символом перемен. Удачливым, изворотливым, умным дельцом, сумевшим поставить свои дела должным образом. Появляющиеся конкуренты довольно быстро сворачивали свои дела. Кроме всех других заслуг, у Ованесова были прекрасные отношения с правоохранительными органами, и он всегда имел гораздо больше информации, чем все его конкуренты, вместе взятые. Это очень помогало выжить в той невероятно сложной ситуации, складывающейся по всей стране к концу века.

Сухарев, или Сухой, знал сидевшего в машине давно. Они вместе отбывали срок в колонии в последнюю «ходку» Сирийца. Тот вышел в восемьдесят шестом и с тех пор уже не попадал за решетку. Теперь ему было около пятидесяти, он сильно располнел, черты лица расплылись. В его поведении появились уверенность и вальяжность очень богатого человека.

— У меня к тебе дело, Сухой, — негромко сказал Сириец.

— Ты же знаешь, я для тебя готов кому угодно глотку перегрызть, — проникновенно сказал Сухарев. — Если бы не ты, я бы сейчас на нарах чалился. Что нужно сделать?

— Сначала поедем в ресторан. Немного посидим, поговорим, — улыбнулся Сириец. — В «Изумрудный храм», — приказал он водителю.

Этот ресторан находился за городом. Его негласным владельцем и хозяином уже давно стал сам Сириец. Разорившийся хозяин согласился передать ему свое детище, перед тем как уехал из города. Сириец не любил заниматься ресторанным бизнесом, считая это ниже своего достоинства. Рестораном владела его родная сестра, вызванная из Минска.

Сухарев понял, что разговор предстоит важный. Во-первых, Сириец не стал говорить в присутствии посторонних, даже своего водителя и телохранителя. Во-вторых, в «Храм» он ездил только по очень важным делам, зная, что там его подслушать не могут. Всю дорогу он молчал, глядя в окно. И только когда машина уже подъезжала к ресторану, лениво спросил:

— Один живешь или с Надей?

— С Надей, — улыбнулся Сухарев. — Хотим вот ребеночка завести. Пора уже мне. Сорок лет, почитай, скоро исполнится. Нужно остепеняться.

— Правильно, — кивнул Сириец, — семья — дело хорошее. У тебя какой сейчас доход в месяц?

— Да тысячи две-три заколачиваю, — осторожно признался Сухарев.

Он работал в акционерном обществе, которое тоже принадлежало Сирийцу. Они занимались поставкой финской бумаги на рынки России. Сухарев работал начальником службы безопасности и фактически просто выколачивал деньги из должников, получая неплохой процент.

— А мне говорили, что ты семь-восемь получаешь, — добродушно заметил Сириец.

— Да откуда такие бабки? — возмутился Сухарев. — Ну, может, пять-шесть, но не больше.

— Ладно, ладно. Я тебе не налоговая полиция. Ты мне не трепись, — махнул рукой Сириец.

Приехав в ресторан, они сразу прошли в отдельный, специально приготовленный для них кабинет. И там Сириец строго сказал Сухареву:

— Есть дело, Сухой. Надежное дело. И человек мне нужен очень надежный. Такой, как ты.

— Конечно, — согласился Сухарев.

— Груз будет у нас небольшой, — продолжал Сириец. — Его нужно переправить туда, к нашим, в Финляндию. А потом погрузить на пароход. Ну, в общем, все как обычно.

— Сделаем, — улыбнулся Сухарев. — У меня на границе все куплено. И пограничники, и таможенники. Когда одну неделю не появляюсь, они уже скучают. Привыкли к моим «подарочкам».

— Груз очень важный, — строго сказал Сириец, — головой за него отвечаешь. Если что-нибудь случится, я с тебя лично спрошу.

— Как полагается, — согласился Сухарев, — порядки знаем.

— И про груз никому ни слова, — жестко сказал Сириец, — даже своей Наде. Никому, ты понял?

— Конечно. Когда нужно ехать?

— Я тебе скажу. Может, завтра. А может, послезавтра. Ты точно уверен, что сумеешь пройти границу без осложнений?

— Да, конечно. Меня же там все знают. Сколько контейнеров перевез в разные стороны. Там одна женщина есть, начальник смены в таможне, она вообще в меня влюблена. Бросай, говорит, свою Надю и переходи жить ко мне.

— Вот в ее смену и переедешь. Все документы оформим как полагается. И запомни, Сухой, — пока груз на пароход не будет погружен, за него ты отвечаешь. Только ты.

— Я один поеду?

— Нет, поедут наши ребята. Федор встретит тебя в Хельсинки. А с тобой еще один типчик поедет. Но это так, для страховки.

— Какой типчик?

— Иностранец. Владелец груза.

— Все ясно. Доставлю в лучшем виде, — кивнул Сухарев. Он уже предвкушал роскошный обед и клюквенную настойку, которую подавали в «Храме». Но был разочарован.

— Ладно, — закончил разговор Сириец, — можешь ехать. Моя машина тебя отвезет. И запомни — никому о нашем разговоре ни слова.

Обратно Сухарев ехал с понятным чувством легкой обиды. Мог бы и пригласить пообедать, разочарованно думал он. Деньги изменили Сирийца. Впрочем, такие деньги испортят кого угодно. Нужно будет заехать по дороге в какой-нибудь ресторан. Он только сейчас почувствовал, что проголодался.

Москва. 5 августа

После совещания у него нашлось еще много всяких дел. Он закончил работу в половине девятого вечера, когда другие сотрудники уже ушли. По натуре Манюков был человек демократичный, он старался не мучить своих людей излишним рвением. Виктор Федорович Манюков не работал раньше не только на какой-нибудь ответственной работе, но и вообще не мог себе представить, что будет сидеть в кабинете бывшего заведующего Международным отделом ЦК КПСС и помогать самому Президенту определять внешнюю политику страны.

Манюков был из того набора демократов, что участвовали в демократическом движении в первой волне конца восьмидесятых. Он работал тогда заведующим кафедрой истории в Тульском университете и даже не предполагал, куда вознесет его эта волна. Сначала с триумфом победил на выборах в народные депутаты СССР, когда противостоявший ему секретарь райкома был неожиданно и серьезно скомпрометирован появившимися в центральной печати статьями о его махинациях. Скандал замять не удалось, дело расследовала специальная комиссия. Правда, она ничего не нашла, а секретарь райкома, получив сердечный приступ, отправился в больницу, но тем не менее на волне тех разоблачений, которые сотрясали страну в конце восьмидесятых, успех Манюкова был весьма симптоматичен.

Конечно, он сразу примкнул к межрегиональной группе депутатов, выдвинувших своим лидером будущего Президента. Манюков уже тогда выделялся основательностью и здравостью суждений. Он не старался раньше других высказать свои мысли, не навязывал свое мнение другим. Скорее наоборот, умение выслушивать людей, умение слушать было привито ему еще в годы работы на кафедре, когда приходилось принимать бредовые ответы студентов.

После развала страны Манюкову предложили высокий пост заместителя помощника Президента по международным вопросам. И он сразу же согласился. К тому времени работавшая в Москве дочь уже успела выйти замуж. Вместе с женой и сыном бывший завкафедрой перебрался в столицу и получил небывалый для себя подарок в три комнаты в престижном, бывшем цековском, доме. Казалось, сама судьба благосклонна к Виктору Федоровичу.

Буквально через полтора года помощник Президента провинился, уличенный в отношениях с опальными чиновниками, которых Хозяин удалил от двора. Его с треском сняли, а на его место был рекомендован Манюков, исполнительный, дисциплинированный, выдержанный человек. Президент был вполне доволен его работой.

Сегодняшнее совещание повергло Манюкова в шок. Он никогда раньше и не представлял себе, что подобное оружие возможно. С ненавистью подумал он о прежней системе: значит, они готовы были пойти даже на такие меры для победы в атомном противостоянии. Манюков никогда не был членом партии, и его с огромным трудом утвердили заведующим кафедрой истории. Считалось, что историки обязательно должны быть коммунистами. Но в восемьдесят седьмом году это оказалось уже не столь обязательно.

Он приехал домой в подавленном настроении, отказался от ужина и заперся в своем кабинете, где улегся на диван и довольно долго пробыл в состоянии оцепенения, пока жена не сообщила ему, что приехали дочь с зятем. Пришлось подниматься с дивана. В отличие от оболтуса сына, которого с трудом удалось освободить от армии, устроив на работу во вневедомственную охрану, дочь радовала отца. Она с отличием закончила институт иностранных языков, работала в Институте США и Канады, где и познакомилась с Сашей. Он к тому времени был одним из ведущих сотрудников института, после возвращения из двухлетней командировки в США, где работал в ООН. Молодые люди сначала встречались, а потом поженились с одобрения родителей. Сашин отец умер, когда сын заканчивал институт. Он был военный, генерал, и Манюков гордился таким родством. Они были женаты уже восемь лет, и у них было двое детей.

Зять всегда помогал ему советами в особо трудных ситуациях. Именно он настоял в восемьдесят девятом, чтобы Манюков согласился на выдвижение в депутаты. Именно он посоветовал тестю идти работать в аппарат Президента. К тому же Саша организовал солидное дело, совместное предприятие, которым занимался его брат и которое приносило солидную прибыль.

Манюков вышел к родным с опухшим лицом. Сына, как всегда, не было дома. Дочь привезла внуков, семилетнего мальчика, похожего на Сашу, и пятилетнюю девочку, почему-то тоже похожую на Сашу. Тем не менее Манюков любил внуков больше всего на свете. Он обрадовался и впервые за вечер улыбнулся.

— Почему так поздно? — спросил он у зятя. — Уже десять часов вечера.

— Света только недавно приехала, — пояснил зять, — мы с семи ее ждали. У нее какие-то дела с мамой, вот она и решила приехать. Вы не беспокойтесь, Виктор Федорович, мы скоро уедем.

— Вот еще глупости, — вздохнул Манюков, — я не из-за этого беспокоюсь. А из-за вас, из-за детей. Им же спать нужно, мальчику в школу рано вставать.

— Сейчас же каникулы, — засмеялся зять, — какая школа. Вы, видимо, совсем заработались у себя на Старой площади.

— Да, — сконфуженно признался Манюков, — действительно каникулы. Я совсем забыл.

— Мы поэтому и приехали, — пояснил зять, заговорщицки подмигивая. — Хотим малыша с собой взять на Бермуды. Будем там отдыхать в этом году. А девочку у вас оставим, она маленькая еще.

— Конечно, конечно, оставьте, — заволновался Манюков. — Какой может быть разговор?

— Идите к столу, — пригласила жена, — я уже чай приготовила. Почитай, весь вечер вас ждали.

— Ничего страшного, — улыбнулся зять, — чай не убежит. А вы, Виктор Федорович, сегодня какой-то странный, больны, что ли?

— Нет, — мрачно ответил тесть. Воспоминание о совещании снова отозвалось в сердце непривычной болью. — Неприятности на работе.

— Какие неприятности? — удивился зять. — Президент вас уважает, журналисты не трогают, даже оппозиция считает вас порядочным человеком. Вы почитайте, как они других помощников кроют. Разве у вас могут быть неприятности?

— Могут, — махнул рукой Манюков, — я же говорю — по работе. Не личные.

— Случилось что-нибудь? — шепотом спросил зять.

Манюков колебался. Вообще-то он всегда советовался с зятем. Тот был не по годам умен и мог дать толковый совет. С другой стороны, нельзя было рассказывать о том, что случилось на заседании у Президента.

— Пойдемте в кабинет, — вдруг предложил Саша, видя его колебания. — По-моему, вы мне хотите что-то рассказать.

Он оставил сына и прошел вслед за тестем в кабинет. Манюков подумал, что так, наверно, будет лучше. Он испытвал потребность поделиться с кем-нибудь ошеломляющей новостью. А с кем можно сделать это лучше, чем с Сашей.

— У нас неприятности, Саша, — сказал он, когда они остались одни в кабинете.

— Проблемы с Ираком? — Зять знал, что вылетевший в Страсбург министр иностранных дел будет обсуждать и этот вопрос со своими европейскими коллегами. Впрочем, об этом писали во всех газетах.

— Хуже. Появились проблемы с хранением разного рода материалов, — постарался уклончиво объяснить тесть.

— Каких материалов?

— Радиоактивных. — Он все-таки не имел права говорить о том, что это было за оружие.

— Ну и что? У нас Чернобыль был, и никто из-за этого особенно не переживал.

— Теперь будут. У нас договор уже подписан с американцами. И его утверждать нужно будет в Думе. Такой скандал поднимется. И потом, ты сам знаешь, как американцы относятся к возможности хищения разного рода радиоактивных материалов. Мы только сейчас убедили сенат и конгресс США в том, что не собираемся поставлять в Иран компоненты для атомной электростанции. Представляешь, какой там будет скандал, если они узнают, что мы скрывали еще кое-что? Я ведь сам ездил в Вашингтон на переговоры, договаривался от имени страны… — Тесть вздохнул. — Вот поэтому говорят, что мораль и политика…

— Подождите, — прервал его зять, при чем тут оружие? Вы же говорите — радиоактивные материалы? Это, наверно, отходы?

Раз начав, нужно было договаривать. Манюков вздохнул.

— Нет, — сказал он, решившись, — это не совсем материалы. Это почти готовые компоненты для оружия.

— Какие компоненты? — снова не понял зять. — Их же невозможно применить без ракеты-носителя.

— Эти можно… — Он и так уже сказал больше, чем было дозволено. — Эти можно, — повторил он с отчаянием.

— О чем вы говорите? — очень тихо спросил зять. — У нас что, украли ядерную бомбу?

— Почти. И не будем больше об этом. Просто скоро по всему миру будут выставлять меня лжецом и мошенником. Президент мог не знать о существовании некоторых видов оружия, но я обязан был думать, прежде чем давать слово. — Он с отчаянием махнул рукой. — В политике нельзя быть искренним человеком, — убежденно сказал он в заключение.

— Вы не переживайте, — нерешительно сказал зять, — может, все еще обойдется.

— Да уж теперь вряд ли. Ничего, — грустно усмехнулся тесть, — пойду преподавать. Думаю, меня еще возьмут преподавателем. Придется в любом случае всю вину брать на себя. Я же не имею права подставлять Президента.

— Да, конечно, — рассеянно подтвердил Саша.

— Только ты никому ничего не рассказывай, — спохватился Виктор Федорович. — Сам знаешь, я тебе как родному, как сыну.

— Да не переживайте вы, — успокоил его зять, — все будет хорошо. Не нужно так волноваться.

Когда семья дочери уехала, Манюков отправился спать. Но спасительный сон не приходил. Он решительно поднялся, прошел на кухню и принял реланиум, надеясь успокоиться и уснуть.

Вернувшись домой, Саша долго не мог найти себе места, пока наконец не подошел к телефону. Подняв трубку, он почему-то воровато оглянулся и уже затем более уверенно набрал номер телефона.

— Алло, — сказал он быстро, словно опасаясь, что на другом конце провода повесят трубку или назовут себя раньше, чем он успеет сказать нужные слова. — Вы будете завтра в клубе? Давайте встретимся. Я хочу предложить одну тему для вашей газеты.

— Завтра, — ответил ему собеседник с легким акцентом, — давайте вместе выпьем кофе. Завтра в двенадцать часов.

Саша положил трубку и снова оглянулся. На пороге стоял его сын.

— Ты почему не спишь? — строго спросил Саша.

— А ты почему не спишь? — спросил, в свою очередь, мальчик.

— Иди спать, — разозлился отец, — поговори еще у меня.

И, не сказав больше ни слова, он повернулся к ребенку спиной, давая понять, что разговор окончен.

Поселок Чогунаш. 6 августа

Такого количества именитых гостей Центр не помнил. Новость о похищенных ЯЗОРДах уже стала темой обсуждения не только всех работающих в Центре, но и тех, кто жил в академическом городке. Новостью было и полное молчание всех телефонов. Теперь для самых срочных звонков приходилось идти к коменданту городка, а там разговаривать в присутствии сразу нескольких сотрудников ФСБ, памятуя о том, что нельзя упоминать о случившейся пропаже.

За эти два дня Игорь Гаврилович Добровольский, директор Центра, постарел на несколько лет. Он по-прежнему не верил в случившееся, все еще не хотел верить, хотя было очевидно, что два контейнера в хранилище пусты. Если учесть, что пленку с входящими и выходящими из хранилища сотрудниками просматривали сотни раз, фиксируя, кто входил и кто выходил, если учесть, что ничего не говорило о возможном похищении двух контейнеров. Если учесть, что были арестованы начальник охраны Центра полковник Сырцов и его заместитель подполковник Волнов, а директор, как порядочный человек, считал, что основная часть вины лежит именно на нем, то можно представить себе его состояние.

Сейчас в его кабинете находилось много людей. Это и прибывший заместитель директора ФСБ генерал Земсков. Это и прилетевший с ним представитель военной контрразведки генерал Ерошенко. Машков, уже два дня непосредственно проводивший расследование. Приехавшие утром Левитин и Ильин уже работали с сотрудниками Центра.

На совещание вызвали даже прокурора Миткина, пожилого высохшего человека, который и раскопал всю эту историю с убийством двух ученых. Ему было не больше пятидесяти пяти, но он выглядел гораздо старше. Добровольский знал, что Миткин давно и серьезно болеет, но по принципиальным соображениям не выходит на пенсию, предпочитая работать, пока позволяет здоровье. Рядом с ним сидел заместитель директора по научной работе Кудрявцев, имевший, как и его руководитель, беспрепятственный доступ в хранилище. Бесстрастная камера даже запечатлела, как он трижды входил за последний месяц в хранилище. И наконец, в кабинете были два человека, которым Добровольский искренне радовался. Это были академики Финкель и Архипов, члены комиссии, прибывшие для расследования ситуации на месте.

Земсков сидел в кресле директора. Формально он считался председателем комиссии, и все было правильно. Правда, он с некоторой завистью смотрел на Ерошенко и на приехавших с ним академиков. Все его попытки подставить кого-нибудь из них в качестве председателя комиссии, провалились. Возглавить комиссию должен был представитель ФСБ. Это было указание самого Президента, и Земскову пришлось согласиться, понимая, что отвертеться невозможно.

А ведь как было бы хорошо, если бы удалось возложить ответственность на военных или на ученых, которые забрали два заряда в лабораторию для проведения испытаний. Такой вывод устроил бы всех, но в таком случае следовало предъявить заряды, а их нигде не было. За прошедшие два дня Машков мобилизовал всех сотрудников и проверил каждую комнату, каждую лабораторию, каждый закоулок. Вывод оказался неутешительным — зарядов нигде не нашли. Просто невероятно, но их нигде не было. И поэтому все сидели угрюмые, мрачные, за исключением ученых: те были поражены не столько исчезновением зарядов, сколько самой возможностью похищения ЯЗОРДов из столь хорошо охраняемого Центра.

— Значит, мы должны исходить из того, что два заряда уже покинули Центр, — подвел итог неутешительному совещанию Земсков, понимая, что озвучивает собственный приговор.

— Да, — безжалостно подтвердил Добровольский, — мы нигде не смогли найти следов исчезнувших зарядов, а это может означать самое худшее…

Он замолчал, растерянно оглядывая собравшихся.

— Но это невероятно, — сказал он в заключение, — даже на записи видно, что за последний месяц никто и ничего оттуда не выносил. Как они могли исчезнуть, я просто не понимаю.

— Запись мы сейчас отправили на экспертизу, — пояснил Машков генералу Земскову. — У меня подозрение, что запись подделана. Пока не знаю, каким образом, но подделана.

— Давайте с самого начала, — мрачно произнес Земсков.

Он знал, что их беседа, фиксируется и еще много раз будет проверяться и перепроверяться, перед тем как они примут окончательное решение, Значит, нужно опросить всех, постаравшись переложить хотя бы часть ответственности и на них.

— Господин Миткин, — обратился он к прокурору, — если можно, начнем с вас. Расскажите, на чем были основаны ваши подозрения по поводу убийства двух молодых ученых.

— Да, конечно, — поднялся длинный, худощавый Миткин, — только не называйте меня госпо дином. Мне больше нравится старое обращение «товарищ». Но это к слову. Дело в том, что следователь, выезжавший на место происшествия совместно с работниками ФСБ, провел расследование по всей форме. Были опрошены свидетели, составлены протоколы, удалось даже провести патологоанатомическое обследование трупов, у нас ведь очень неплохая медицинская лаборатория. Но меня смутило другое. Следы на дороге. Внезапное резкое торможение и уход машины в сторону, как бывает, когда машина неожиданно перестает слушаться водителя. Причем даже не руль, а именно правое переднее колесо, которое резко вильнуло в сторону, как раз на повороте. У меня уже был однажды такой случай в Иркутске, когда я там работал. Только тогда шина была старая, и она лопнула, а автомобиль, ударившись, попал в аварию. Я настоял на новой экспертизе разбитой машины. К счастью, следователь оказался хоть и не слишком внимательным, но достаточно пунктуальным. Он не разрешил уничтожить автомобиль до официального заключения прокуратуры о причинах смерти молодых ученых. Обломки автомобиля были опломбированы на складе. Проведенная экспертиза подтвердила мои предположения. В правую шину кто-то выстрелил. И хотя дожди смыли следы убийцы, но тем не менее мы провели дополнительную баллистическую и трассологическую экспертизу и сумели установить с достаточной уверенностью, где именно мог находиться убийца. Мои заключения были переданы в ФСБ. У меня все.

Он подумал немного и добавил:

— В настоящее время согласно полученному распоряжению и после подтверждения факта пропажи ядерных зарядов мы возбудили уголовное дело.

«Только сыщиков прокурорских мне здесь и не хватало», — зло подумал Земсков и сдержанно сказал:

— Мы расследуем дело как правительственная комиссия, результаты которой будут представлены высшему руководству страны. А вы можете проводить свое расследование, вам никто не мешает. Игорь Гаврилович, вы хотите что-нибудь сказать?

— Нет, — растерялся директор Центра, — я просто не представляю, кому могло понадобиться убийство двух ребят. И так жестоко? У Никиты Суровцева семья. Непонятно.

— Где его семья? — быстро спросил Земсков.

— Они сейчас в Москве. Когда узнали о случившемся, приезжали жена и брат. Жена особенно сильно убивалась. Она была в какой-то командировке в Хельсинки и узнала обо всем только через три дня. На похороны не успела. Потом забрала личные вещи мужа и уехала.

— Когда это было?

— Примерно в конце июня. Она управилась за несколько дней. Какое там имущество у наших ученых! Казенная квартира, казенная мебель, только два чемодана личных вещей. И детские игрушки.

— Полковник Машков, — генералу не понравилось лирическое отступление директора Центра, — доложите о ваших действиях.

— После получения информации из прокуратуры решено было направить специальную проверку, — доложил поднявшийся с места Машков. — Я заменил ушедшего на пенсию Степанова. Четвертого августа в присутствии директора Центра и представителя Министерства обороны мы провели вскрытие контейнеров в лаборатории. Два из них оказались пустыми. Вчера в Центр прибыли сотрудники из Москвы. За вчерашний и часть сегодняшего дня нами допрошены около двадцати сотрудников Центра, имевших хотя бы косвенное отношение к случившемуся. Ничего конкретного установить не удалось. У меня все.

— Список людей, имевших доступ в хранилище, вы уже составили? — Земсков видел, что академик Финкель не слушает и вполголоса переговаривается с Архиповым. Им было явно скучно сидеть на этом импровизированном совещании контрразведчиков. Но требовалось все проговорить предельно четко, хотя бы для последующих протоколов.

— Конечно, — Машков передал список. Земсков взял лист бумаги и едва не ахнул. Двадцать четыре фамилии.

— Вы с ума сошли? — гневно спросил он Машкова. — Я спрашиваю у вас про лиц, непосредственно имевших доступ в хранилище.

— Они все имели доступ, — подтвердил полковник. — Это в основном сотрудники из лаборатории Шарифова.

— Где он сам?

— С ним работают сейчас наши люди. Он должен дать подробные объяснения по поводу смерти двух своих специалистов. Мы попросили его вспомнить, чем именно они занимались в последние недели перед смертью, каковы были их обязанности, круг проблем. Сличить график посещения хранилища с их опытами, уточнить необходимость посещения хранилища в тот или другой день.

Это было правильно. Машков все делал правильно. Но он все равно вызывал у Земскова глухое, нарастающее раздражение. Может, потому, что говорил подчеркнуто независимым и сухим тоном, говорил все, даже такое, о чем лучше промолчать в присутствии ученых. А может, Машков не нравился Земскову именно потому, что он работал на своем месте до прихода генерала и не был обязан ему лично, в отличие от подполковника Левитина, который смотрел как преданный пес и готов был ловить любую интонацию начальства. Земсков не хотел признаваться даже самому себе, что причиной его неприязни к Машкову является внутренняя независимость полковника.

— Не знаю, что даст вам этот график, — поморщился для порядка Земсков, — но раз вы так считаете, продолжайте действовать.

Он снова услышал приглушенный разговор двух академиков. Черт возьми, придется дать им понять, что здесь важное государственное дело, а не посиделки. Он повернулся к Финкелю. Тому уже перевалило за семьдесят, но он сохранял тот блестящий ум и проницательность, которые и стали составляющими его огромного таланта. Архипов был помоложе. Что-то около шестидесяти. Финкель маленький, подвижный, суховатый старичок, тогда как Архипов основательный, массивный, неторопливый, с густой седой шевелюрой, всегда сохраняющей артистический беспорядок.

— Простите, что я вмешиваюсь, — нервно произнес директор Центра, — но мне кажется, что я просто обязан вмешаться. Вчера вашими людьми арестованы полковник Сырцов и его заместитель подполковник Волнов. У меня есть серьезные возражения по этому поводу. Ни Сырцов, ни Волнов не виноваты в случившемся. Полная ответственность за все лежит на мне. И я прошу немедленно освободить этих офицеров из-под ареста. Мне кажется, что арестовывать людей без достаточных оснований незаконно.

«Хорошо ему говорить, — подумал Земсков, — он ведь знает, что в любом случае его никто пальцем тронуть не посмеет. Академик, Герой, лауреат. В лучшем случае отправят на пенсию, и будет он жить в своей шикарной московской квартире и читать лекции студентам в университете…»

— Игорь Гаврилович, — постарался помягче ответить он, — вы же знаете, что ЯЗОРДы пропали. Ваша работа — в их создании и исследовании, а работа наших офицеров — их охрана. Два контейнера оказались пустыми. Значит, виноваты офицеры. Разберемся и отпустим, мы просто так никого не сажаем.

— Очень знакомая формулировка, — неожиданно громко произнес Финкель, — но вообще-то Игорь Гаврилович прав. Нельзя просто так арестовывать людей.

«Еще один адвокат нашелся», — подумал генерал. Он хотел что-то сказать, но его опередил генерал Ерошенко. Он заметил нарастающее раздражение своего коллеги и решил прийти ему на выручку, проявляя корпоративную солидарность всех контрразведчиков. В конце концов, здесь можно было проявить благородство, которое, во-первых, попадет в официальный протокол, а во-вторых, укажет на принципиальную позицию самого Ерошенко. В конце концов главным ответчиком все равно будет Земсков. Он председатель комиссии. Ему и достанутся все шишки.

— Из-за нашего разгильдяйства и расхлябанности мы несем большие потери, — нравоучительно сказал Ерошенко. — Если бы молодые люди, которые так нелепо погибли, не пошли на контакт с представителями преступного мира, никто не стал бы их убивать. Значит, им что-то предложили, и они согласились. Иногда нужно удержать человека от опрометчивых шагов. Может, мы сейчас помогаем Сырцову и Волнову, спасаем их от необдуманных решений или поступков. Люди они смелые, горячие, импульсивные. Вдруг кому-то из них придет в голову, что он лично виноват в случившемся. И он захочет застрелиться. А ведь у каждого из них семья…

— То есть вы их сажаете для спасения, — весело уточнил Финкель.

Ерошенко побагровел. «Сидел бы на месте этого еврея кто-нибудь другой… В армии таких не встретишь. Они все идут в ученые, в академики, в доктора», — зло подумал генерал. Но сдержался. Он знал, кто такой Финкель, и понимал, что здесь не место для споров с академиком.

— Мы должны разобраться, — терпеливо пояснил Земсков. — Офицеры не арестованы, они пока задержаны и отстранены от выполнения своих обязанностей до выяснения ситуации. И потом — какой арест в условиях Центра? У вас ведь тюрьмы нет, насколько я знаю? Просто они находятся под домашним арестом, и, когда все выяснится, я сам с удовольствием открою им двери.

— Я продолжаю настаивать, чтобы все меры, касающиеся наших сотрудников, полностью применялись и ко мне, — запальчиво произнес Добровольский.

— Нет, — разозлился Земсков, — вы ученые, а они офицеры. Есть такое понятие как присяга, Игорь Гаврилович. К человеку в погонах всегда повышенные требования. И потом, это зависит не только от меня. Когда разберемся, я доложу в Москву и обязательно сообщу о вашем мнении.

Он снова посмотрел на список. Двадцать четыре человека. Такой список можно проверять целый месяц. Он поднял голову и встретил взгляд Кудрявцева.

— Вы что-то хотите сказать? — спросил он. Единственный из ученых, Кудрявцев был одет не просто хорошо, а элегантно. На нем был довольно модный галстук, отлично сидевший костюм, дорогие ботинки. В отличие от остальных академиков, явно не следящих за современной мужской модой, Кудрявцев походил на преуспевающего американского бизнесмена или политика.

«И чего его потянуло в этот поселок, — подозрительно подумал Земсков, — сидел бы где-нибудь в Нью-Йорке…»

— Мне кажется, что поиски виновников случившегося сейчас не самое главное, — пояснил Кудрявцев. — Важнее проанализировать ситуацию и понять, куда могли деться ЯЗОРДы.

— А мы чем, по-вашему, занимаемся? — грубо, не сдержавшись, ответил Земсков. Он не сдержался именно потому, что все произнесенные в кабинете слова фиксировались на пленку, а это был невольный упрек именно ему. Кудрявцев развел руками. — Нужно составить еще один список, — приказал Земсков, глядя на Машкова. — Всех, кто в последние месяцы контактировал с погибшими учеными. В том числе проверить их связи в других городах. Нужно узнать, почему жена этого Суровцева гуляла и гуляет по Финляндии, пока он сидел в Центре. У нее так много денег? На какие деньги она гуляет?

— Они, по-моему, в последние годы не жили вместе, — снова вмешался Кудрявцев.

— Тем более, — кивнул генерал, — почему разошлись? Почему она уехала от него? И проверьте все связи второго. Как его звали?

— Эрик Глинштейн, — сразу ответил Машков. — Он довольно долго работал в Центре. Но он был холост.

Услышав, что еще один из ученых был евреем, Ерошенко шумно вздохнул. Он не был антисемитом, просто его раздражало засилие представителей одной национальности в науке, сфере, которую он курировал. Ерошенко никогда не признался бы себе, что все его комплексы имели в своей основе одну конкретную причину. Его собственный сын дважды провалился на вступительных экзаменах в институт, тогда как еврейский мальчик, с которым сын просидел за одной партой десять лет в школе, учился уже на третьем курсе МГУ и был вечным укором сыну генерала, сумевшему поступить только с третьего раза.

Ведь если разобраться — в основе любой «фобии» всегда лежат конкретные, низменные причины. Человек не может вот так просто нелюбить другого человека только за форму его глаз или носа. Он должен внушить себе, или ему должны внушить, что именно благодаря иному разрезу глаз или форме черепа представитель другого народа имеет больше шансов на успех. И тогда в человеке просыпается первобытное чувство ревности к более удачливому сопернику. На охоте или на рыбалке, в науке или в искусстве, суть не в этом. Важны конкретные причины, позволяющие одному ненавидеть другого и подводить под эту ненависть хоть какое-то обоснование.

— Проверьте второго, — подтвердил Земсков. — Судя по всему, именно их участие в похищении ЯЗОРДов толкнуло убийцу на столь изощренное преступление. Нужно будет обратиться к жителям вашего городка, Игорь Гаврилович, пусть они сдадут все оружие, которое у них есть. В том числе и охотничье.

— Какое здесь оружие? — удивился директор Центра. — Две-три винтовки. Иногда ходят на охоту. У меня тоже есть дома винтовка. Вы думаете, что кто-то из наших?..

Он растерянно оглядел присутствующих. Финкель опять о чем-то шептался с Архиповым. Земскову это начинало надоедать. В конце концов, Игорь Гаврилович хоть и академик, но член комиссии и обязан быть хотя бы немного дисциплинированным.

— Я пока ничего не думаю, — строго ответил генерал, — но винтовки мы все равно проверим. Исаак Самуилович, вы ничего не хотите добавить? — спросил он у академика Финкеля.

— Хочу, — поднялся академик, — очень даже хочу. Вы нас извините, товарищи, что мы тут тихо свои проблемы обсуждали, о своем говорили. Не знаю, кто украл ЯЗОРДы и кто вообще придумал это хищение, но тот, кто его придумал, — настоящий гений. Вывезти из охраняемого Центра такой груз и не попасться, такое даже мне не могло прийти в голову. Хотя, впрочем, я просто не продумывал такую операцию, — добавил он улыбаясь. — Но мы говорили с Константином Васильевичем как раз об охране Центра. Ведь проверка на радиоактивность любого человека, выходящего из Центра, и любой машины — это непреложный закон. Я правильно понимаю?

— Да, — кивнул Добровольский. Он, видимо, тоже еще не совсем понимал, о чем говорили Финкель с Архиповым.

— Система охраны Центра разрабатывалась с участием академика Архипова, — продолжал Финкель, — и я хотел бы, чтобы он продолжил мою мысль.

«Научный диспут устроили», — с досадой подумал Земсков, но не посмел возразить.

Архипов откашлялся, словно собирался начать лекцию, и строгим, менторским тоном начал:

— Я не хотел бы утомлять вас общими рассуждениями. Мы с Исааком Самуиловичем уже обсуждали эту проблему и вчера, когда стало известно о хищении в Центре двух зарядов, и сегодня. Обсуждали с научной точки зрения. Нам было интересно, как можно устранить радиоактивное излучение при проходе через зоны охраны. Дело в том, что в моем институте проводятся перспективные разработки подобных методов, но пока они не могут гарантировать полное поглощение радиоактивности. Кроме того, контейнеры не игрушечные, их в кармане спрятать трудно. Но я хотел бы, чтобы о свойствах самого ЯЗОРДа рассказал его создатель — академик Финкель. Это он подсказал мне одну идею. И я думаю, что с точки зрения справедливости, Исаак Самуилович, вы должны продолжить.

«Пусть говорят, — думал Земсков, — пусть упражняются в благородстве и пусть говорят как можно больше. Всегда можно будет сослаться на их авторитет. Хотя если ЯЗОРДы действительно пропали, то все очень плохо. Я могу вылететь из своегб кабинета как пробка. Академикам ничего не сделают. Они гении. А меня погонят в три шеи. И могут даже разжаловать. Попаду под горячую руку, и все…»

— Дело в том, что в разработке ЯЗОРДов используются совсем другие компоненты, не характерные для обычного ядерного оружия, — продолжал академическим голосом Финкель. Архипов и Добровольский востороженно кивали головами. Они смотрели на старика, как на своего рода гуру. Земсков переглянулся с Ерошенко. Приходится слушать этот научный бред. Ничего не поделаешь, он мировая знаменитость. — В производстве ЯЗОРДов, или «ядерных чемоданчиков», как их называют, мы применили трансурановый элемент — калифорний. Наиболее стабильный изотоп калифорния — Cf 251 — имеет период полураспада около тысячи лет. При этом критическая масса самого изотопа для получения неуправляемой цепной реакции деления или взрыва, как говорят обычно, ничтожно мала. Мы учитывали, создавая ЯЗОРДы, именно это свойство калифорния.

«Когда он кончит свою лекцию?.. — нетерпеливо подумал Земсков. — Для нашего дела от них все равно нет никакой пользы. Только имена, чтобы прикрыть ими комиссию в случае необходимости». Он заметил, с каким интересом слушает академика Машков, и это разозлило его еще больше. Получалось, что полковник знает больше, чем он, генерал. Или он притворяется. Хотя он, кажется, кончал какой-то технический институт, а только потом был рекомендован на работу в органы.

— Получить калифорний очень трудно, — продолжал Финкель. — Насколько мне известно, его удалось пока получить только нам и американцам. Использование подобного элемента в ядерной промышленности было нецелесообразно с самого начала, мы об этом много говорили и писали. Калифорний очень дорогой материал. Мы получали его на электромагнитных ускорителях ядерных частиц. И получали только для производства ЯЗОРДов.

Он увидел растерянные лица генералов, так ничего и не понявших в его лекции, и улыбнулся, внезапно спохватившись.

— Простите, я, кажется, увлекся… Дело в том, что объем калифорния невелик. Его, конечно, нельзя отделить от самого заряда, но он весит граммы.

— Значит, его можно было спрятать и пронести через систему охраны? — встрепенулся Земсков, услышав слово «граммы».

— Нет. Абсолютно невозможно, даже теоретически. Только в условиях лаборатории, и на это уйдет несколько месяцев, — безжалостно отрезал Финкель. — Дело в том, что количество атомов в одном грамме определяется настолько большим числом, что к нему нужно добавлять двадцать три нуля. Но я не об этом. Самое важное свойство калифорния как раз и состоит в том, что период его полураспада около тысячи лет. Калифорний чрезвычайно радиоактивен, и его нельзя было просто вынести из Центра, не обнаружив себя, как правильно отметил академик Архипов. Даже если были бы использованы научные разработки его института, все равно, хотя бы слабый фон должен был присутствовать.

— Что? — Земсков наконец понял, что ученый говорит по делу, по конкретному делу, которое всех так волновало.

— Мы обсудили с Константином Васильевичем возможность хищения ЯЗОРДов. Это теоретически возможно. Во время прохода через систему охраны радиоактивность калифорния должна была так или иначе заявить о себе. Для транспортировки подобных зарядов в институте Архипова были разработаны специальные двойные пластины, поглощающие радиоактивность и как бы отражающие ее друг на друга. Конечно, такие пластины долго не выдерживали, но на месяц их хватало. Только при наличии этих пластин хищение ЯЗОРДов представляется возможным.

— Я об этом думал, — кивнул Добровольский, не ожидая, пока ответит Земсков, — но у нас строгий контроль. Получается, что ЯЗОРДы все равно должны были остаться в Центре. А их здесь нет.

— А отходы? — весело спросил Финкель, словно участвовал в каком-то отвлеченном научном диспуте. — Вы про них забыли, Игорь Гаврилович? Ведь отходы у вас вывозят примерно каждый месяц, а они очень радиоактивны. Очень. И их никто не проверяет. Когда погибли ваши ребята, вы помните?

Земсков хотел вмешаться, прекратить эти научные обсуждения, но вдруг понял, что именно сейчас, именно во время этой беседы академики смогут определить то, что не сможет определить никакая комиссия ФСБ, даже составленная из лучших специалистов.

— Они погибли одиннадцатого июня.

— А когда в июне вывозили отходы? — быстро спросил Финкель. — И узнайте, кто из лаборатории их сопровождал. Обычно наши молодые коллеги очень не любят заниматься вывозом подобного мусора, и их приходится назначать по очереди почти в принудительном порядке. Впрочем, все это можно проверить.

Добровольский побледнел, посмотрел на Кудрявцева, словно сам не мог подняться с места. Кудрявцев встал, подошел к столу и, даже не спрашивая разрешения у Земскова, быстро набрал номер.

— Когда в июне вывозили радиоактивные отходы? — спросил он дрогнувшим голосом. — И кто из сотрудников лаборатории их сопровождал?

Машков встал со своего места. Ерошенко открыл рот, но так ничего и не сказал. Архипов нахмурился. Добровольский держался за сердце. Только Финкель добродушно улыбался. Земсков, затаив дыхание, ждал ответа. Неужели все так просто? Или Финкель действительно гений? Архипов шумно вздохнул.

— Если они и вправду вывезли заряды под прикрытием радиоактивных отходов, то ребята действительно были талантливые. Жаль, что они связались с преступниками.

— Да, — кивнул Финкель, — конечно, жаль молодых людей. Они сделали неправильный выбор. Но сама идея хорошо продумана, если, конечно, подтвердится наше предположение.

Кудрявцев, очевидно, получил ответ. Он поднял голову, посмотрел на директора Центра, сморщился и положил трубку.

— Десятого, — выдохнул он, — отходы вывозили десятого. Их сопровождали Глинштейн и Суровцев.

— Господи, — вырвалось у Добровольского. Ерошенко с невольным уважением посмотрел на Финкеля и Архипова.

«Хоть бы мой сын был похож на них, — подумал он с восхищением, — вот это головы. Шутя разрешили проблему, над которой мы бились два дня».

Москва. 6 августа

Саша приехал на встречу в своем «Мерседесе». Дела шли неплохо, и они с братом зарабатывали прилично. При этом Саша являл собой тот уникальный образец совмещения государственной службы с частным бизнесом, который удавался далеко не каждому. Он все еще числился в Институте США и Канады. Но уже три месяца даже не ходил получать свою зарплату, которой не хватило бы ему и на один приличный костюм.

И хотя «Мерседес» не совсем новый, тем не менее это «шестисотый», как раз та модель, о которой мечтал любой начинающий бизнесмен или уголовник. Саша подъехал к назначенному месту, вышел из автомобиля, достал тряпку, словно для того, чтобы протереть стекла. К нему уже спешил Леня, обычно ремонтировавший его машину. Это был центр досуга, открытый для иностранцев, где почти не было местных граждан, за исключением очень привилегированных особ и членов их семей.

— Посмотри машину, — лениво попросил Саша, — и масло поменяй. — Он бросил ключи.

Леня кивнул. Конечно, можно было не ехать сюда, а менять масло в более современных пунктах обслуживания «Мерседесов», но Саша регулярно приезжал именно сюда, где обычно встречался с мистером Кларком. Ждать пришлось недолго. Мистер Кларк подъехал ровно в двенадцать часов. Он поднялся на второй этаж, где находилось кафе. Усевшись за столик напротив Саши, он улыбнулся, взглянув на часы. Как всегда — пунктуален.

— Здравствуйте, Саша, — приветливо сказал мистер Кларк, — вы уже сделали заказ?

— Нет, ждал вас, — улыбнулся Саша, — говорят, сегодня есть неплохие устрицы.

— Я поэтому такой полный, — замахал руками мистер Кларк, — посмотрите на меня. Любовь к устрицам сделала меня таким. И еще любовь к вашим пельменям. Это очень вкусное блюдо. Я иногда покупаю их в коробках и отвожу домой, в Америку. Но там не могут понять прелести настоящих русских пельменей.

— Да, — улыбнулся Саша, — правильно. У вас действительно многого не понимают в нашей жизни, в том числе и в еде.

— Давайте закажем устриц, — махнул рукой Кларк, — только по четыре, не больше, иначе я не смогу вернуться на службу.

В прежние времени такой контакт советского гражданина с иностранцем был бы немыслимым проступком. За каждым иностранцем, прибывшим в страну, устанавливалось жесткое и плотное наблюдение. Тем более за сотрудниками американского посольства в Москве, половина из которых представляла совсем не Государственный департамент. Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что и сотрудники российского посольства в Вашингтоне тоже не все были представителями Министерства иностранных дел. Это было обычным явлением во времена «холодной войны», когда все следили за всеми. И хотя времена изменились, само понятие «холодная война» исчезло, как исчезли Советский Союз, военный блок стран — участниц Варашавского договора, СЭВ. Тем не менее специфические задачи американской разведки сохранились, как, впрочем, и подобные задачи их российских коллег. С той лишь разницей, что представителям России по-прежнему было сложно работать в Америке, тогда как представители США почти не испытывали затруднений в своей работе. Это было связано и с общим развалом страны, и с конкретным развалом спецслужб, и с постоянными потрясениями в контрразведке, когда сотрудников в первую очередь волновало, останутся ли они на своих местах или нет, а уже во вторую они пытались противостоять многочисленным разведкам мира, усилившим свою деятельность в Москве.

Саша кивнул официанту и сделал заказ, зная, что все равно платить не придется. Привилегированные члены клуба обслуживались бесплатно, а членские взносы были вполне разумны. Правда, никто не спрашивал, за счет каких средств покрывается весь остальной бюджет и какая именно организация содержит такие клубы. Впрочем, это было бы невежливо, а здесь ценили хорошие манеры.

— У вас сегодня какое-то нервное настроение, — сказал мистер Кларк, глядя на своего собеседника. — Что-нибудь случилось?

— У меня важные новости, — шепотом сообщил Саша, — тесть вчера был на совещании у Президента.

— Ваш тесть каждый день бывает у Президента, — возразил Кларк. — Ваши новости можно увидеть по телевизору, достаточно нажать кнопку, я вам об этом уже много раз говорил.

Он привык к тому, что Саша часто сообщал ему о таких вещах, которые можно было узнать либо из газет, либо из сообщений информационных агентств.

— Нет, — сказал Саша, — это не те новости. Они вчера обсуждали совсем другой вопрос. Вот вы всегда так: стоит мне что-нибудь вам рассказать, как вы говорите, что эта новость уже прошла по телевидению.

— Век информатики, Саша, — развел руками мистер Кларк. — Наш президент Буш узнавал о событиях в Багдаде не из сообщений ЦРУ и Пентагона, а из журналистских репортажей корреспондентов Си-эн-эн. Об этом все знают.

— Бывают вопросы, которых никто не знает, — торжествующе сказал Саша. — Вот вы пишете свою колонку в «Нью-Йорк тайме». Как вы думаете, ваших читателей заинтересует информация о небольшом ядерном устройстве?

— Это все равно что писать про лохнесское чудовище, — отмахнулся мистер Кларк. — Сейчас это уже немодно.

— Можно заинтересовать читателей, указав, что такое оружие действительно существует.

— Ученые считают, что его невозможно создать, — возразил мистер Кларк, — про это уже писали много раз.

— А вы напишите еще раз, — победно предложил Саша, — и попадете в самую точку.

Официант принес устрицы, красиво выложенные на тарелке рядом с лимонами. Нужно было выдавливать лимонный сок на лежавших в раковинах моллюсков, и только тогда их можно было есть. При этом устрицы оставались еще живыми, и, дотронувшись вилкой, можно было заметить, как они реагируют.

— Потрясающая идея, — сказал мистер Кларк. — Вы считаете, что такая статья может иметь успех?

— Обязательно, — убежденно сказал Саша. Мистер Кларк попросил официанта принести бутылку шампанского. Тот мгновенно выполнил заказ.

— Я сегодня получил приятные новости из Чикаго, — сообщил мистер Кларк. — Кажется, они готовы пригласить вас читать лекции на очень выгодных условиях, Саша. Это очень солидная оплата. Выпьем за ваш успех.

Саша не любил шампанского. Оно било ему в голову, но он не решился сказать об этом.

— А статью вы все-таки напишите.

— Это неинтересно, — отмахнулся Кларк, — надо мной просто посмеются. Кого сейчас волнуют проблемы такого оружия.

— Если оно существует, то это очень интересная проблема, — возразил Саша. — Вы представляете, что может быть, если его похитят?

Он увидел сидевшую в углу зала супругу заместителя министра иностранных дел и кивнул ей, здороваясь.

— Сначала нужно доказать возможность его существования, — возразил мистер Кларк.

— Вы можете уточнить у ваших ученых, — предложил Саша. — Я думаю вы не ошибетесь, если напишете эту статью. Такой материал может оказаться очень актуален.

— Почему? — быстро уточнил Кларк.

— А если подобное оружие будет похищено? Вы представляете масштабы опасности? — вдохновенно спросил Саша. Сообщение о Чикаго, шампанское с устрицами, окружавшие его люди — все это настраивало на особый лад, — Представьте, что это экспериментальное оружие, — продолжал настаивать Саша. — Особый тип ядерного оружия, не попадающего под обычные статьи о сокращении вооружений.

— Но под договор попадают все ядерные вооружения, — возразил Кларк, чувствуя легкое беспокойство.

— А эти не попадают, — торжествующе сообщил Саша. — Вы можете себе такое представить?

— Не могу. Кстати, этими проблемами, кажется, занимается ваш тесть.

— Да, — испуганно сказал Саша, чувствуя, что разговор уже дошел до опасной грани, — кажется, да.

— И такое оружие может пропасть? — с притворным ужасом спросил Кларк и затем махнул рукой. — Оставим эту тему для фантастов, Саша. Нам нужно заниматься конкретными делами. Я все-таки чиновник на службе, а не обычный журналист, хотя мне и разрешено иметь свою колонку в газете. Но это не значит, что я могу позволить себе безответственные заявления.

— Да-да, конечно, — охотно согласился с ним Саша.

Вернувшись к себе, мистер Кларк составил подробный отчет о беседе, указав на возможное существование у России подобного оружия. Подумав немного, он указал и на возможность хищения такого оружия, отметив, что в разговоре с ним несколько раз упоминалась и эта проблема. Составляя сообщение, он очень волновался. Оно было самым ценным за все время его пребывания в России.

Он уже предвкушал успех, еще не подозревая, что это сообщение станет началом конца его карьеры.

Поселок Чогунаш. 6 августа

Теперь уже не было никаких сомнений, что заряды похищены и вывезены из Центра. До этого в подобное никто не верил. Двое молодых ученых имели беспрепятственный доступ в лабораторию, и проверка показала, что они бывали там почти каждую неделю. И их дежурство именно в день вывоза отходов вызывало слишком много вопросов. Земсков обратил внимание, что Кудрявцев сидел какой-то задумчивый, словно вспоминал о чем-то неприятном. Но генералу сейчас было не до сентиментальных рассуждений. Следовало немедленно допросить водителя машины, на которой вывозили отходы, и руководителя смены техников, отвечавших за их погрузку.

Пока академики оживленно обсуждали свои проблемы, взбешенный Земсков приказал найти и доставить к нему обоих сотрудников Центра, которые могли оказаться причастными к похищению ЯЗОРДов. Он разозлился не потому, что Финкель и Архипов сумели так быстро обнаружить способ хищения зарядов. Его больше всего злило то, что само хищение подтвердилось и теперь было ясно, что контейнеры стояли пустыми почти два месяца. Он с ужасом подумал, куда могли деться ЯЗОРДы за это время. Докладывать в Москву о том, что заряды похищены два месяца назад, а обнаружено это только в начале августа, означало подписать самому себе немедленную отставку. Но и не докладывать тоже невозможно. Оставалось только выяснить все обстоятельства хищения до конца.

Через пятнадцать минут нашли руководителя смены техников, мрачного, неразговорчивого мужчину лет пятидесяти. Когда он вошел в кабинет, Земсков, не сдержавшись, закричал:

— Это вы работали десятого июня? Ваша была смена?

— Не помню, — с достоинством ответил тот. — А почему вы кричите?

Академики с удивлением посмотрели на сорвавшегося генерала, и тот вспомнил, что обязан сдерживаться, хотя после подтверждения самого факта хищения это было очень трудно. Ядерные заряды похищены два месяца назад, а ФСБ только сейчас узнает об этом. Генерал Земсков с ужасом представлял себе реакцию руководства.

— Извините, — выдавил он, — у меня нервы шалят. Скажите, это ваша смена работала десятого июня?

— Нужно проверить, но мне кажется, что моя. Как раз Глинштейн и Суровцев за день до своей нелепой гибели попросились в смену. Они согласились сопровождать наш груз. Я даже удивился, ведь обычно подобного никогда не случалось. От этой обязанности увиливали все наши сотрудники.

— Они попросились именно десятого? — привстал со своего места Земсков. Рассуждения академиков находили более чем убедительное подтверждение.

— Нет. Они просили об этом еще за день или за два, чтобы успеть получить «добро» руководства. Я даже докладывал Кудрявцеву, и он тоже удивился.

— Вы знали об этом? — обернулся генерал к Кудрявцеву.

— Да, — смущенно кивнул тот. — Просто я совсем забыл об этом. Они действительно подошли ко мне восьмого или девятого июня и попросились в эту смену.

— А почему вы сразу об этом не сказали? — стукнул кулаком по столу Земсков.

— Я не придал этому значения, — опустил голову Кудрявцев. Он снял очки и глухо добавил: — Теперь я понимаю, что мне тогда не следовало разрешать им вот так просто выйти в эту смену. Нужно было уточнить причины, узнать, почему они просятся не в свою очередь. Там была очередь совсем другой пары… Но я им разрешил. Наша обычная запарка, столько было работы, что я даже обрадовался, узнав, что они сами хотят… В общем, вы понимаете, я тогда разрешил. И совершенно забыл об этом. И только сегодня, когда сказали, что они дежурили именно десятого июня, я вспомнил, что это была не их смена.

«Почему он такой забывчивый?» — подумал Земсков, но не стал ничего уточнять. Сейчас не время. Главное, узнать, как груз вышел за ворота Центра.

— Вы разрешили им поменяться? — спросил он у Кудрявцева.

— Да, — тот протер очки и снова надел их.

— И ничего у них не спросили?

— Нет, ничего. Я не придал этому значения. Простите, Игорь Гаврилович, я, кажется, подвел и вас.

— Я бы тоже разрешил и не придал бы этому никакого значения, — благородно ответил Добровольский. — Но теперь-то вы понимаете, что арестованные вами офицеры не имеют к этому хищению никакого отношения?

— С ними решим потом, — отмахнулся Земсков и, обращаясь к руководителю смены, спросил: — Вы лично руководили погрузкой?

— Конечно.

— И вы лично закрывали машину?

— Разумеется. У нас очень строгие правила.

— И автомобиль потом нигде не останавливался?

— По-моему, нет. Он сразу поехал к проходной, чтобы доставить груз на станцию. Там груз перегружают, пломбируют и отправляют для складирования.

— Значит, вы должны были видеть, что, кроме отходов, в машину грузятся и ЯЗОРДы? — снова не сдержавшись, рявкнул Земсков.

— Нет, я ничего не видел, — все так же не повышая голоса, ответил руководитель смены. — И вы напрасно так нервничаете. При мне никаких зарядов погрузить не могли. Это исключено.

— А вот академик Финкель считает, что заряды вывезли именно с радиоактивными отходами, — показал на академика Земсков, — или вы ему тоже не доверяете?

— Ему доверяю, — ответил допрашиваемый, сделав ударение на первом слове и демонстрируя полное презрение к генералу ФСБ, — но при мне ничего подобного не грузили. Иначе я бы немедленно остановил погрузку. Грузили только отходы.

— Вот чем должна заниматься прокуратура, — показал на руководителя смены генерал Земсков. — Вы ведь возбудили уголовное дело, а ничего не проверяете.

— Когда вы закончите, я тут же начну проверку, — спокойно ответил прокурор. — По-моему, сейчас важнее установить не конкретную личность виновного, а место нахождения самих зарядов.

Он был прав, и Земскову оставалось только проглотить и этот упрек.

— Вот план Центра, — показал на схему Ерошенко, решивший, что пора вмешаться, — пусть он начертит путь автомобиля. Где он загружается и как идет к воротам. Пусть все покажет на схеме.

Земсков вспомнил, что руководитель смены — сотрудник Министерства обороны и формально проходит по ведомству военной контрразведки. Водитель тоже был военным. Можно будет в крайнем случае доложить, что ФСБ обнаружило пропажу контейнеров, в хищении которых виноваты военные, подумал он с облегчением.

Руководитель смены подошел к столу и быстрыми, четкими движениям карандаша начертил схему. Ерошенко и Земсков наклонились над схемой. К ним подошел Добровольский.

— И автомобиль нигде не останавливается? — уточнил Земсков.

— Останавливается, — вдруг сказал академик Добровольский. — Вот здесь останавливается, у основных корпусов. Это запрещено, но обычно мы вывозим и другой мусор, который нам не нужен. Вот здесь останавливается.

— Рядом с лабораторией Шарифова, — прочитал Ерошенко по схеме, поднимая голову. — Чего же вы молчали?

— Я не молчал. Вы спросили, и я вам показал. А раньше вы не спрашивали.

— Немедленно найдите водителя машины, — потеряв всякое терпение, приказал Земсков, глядя на полковника Машкова. Тот поспешил выйти из кабинета.

— Кто вы по званию? — спросил Ерошенко у руководителя смены.

— Майор, товарищ генерал.

— Товарищ майор, как вы считаете, могли ли во время остановки погрузить в машину два похищенных из хранилища заряда? Отвечайте честно, как офицер. Могли или нет?

Все замолчали. Земсков скрипнул зубами. Вспомнил про офицерскую честь. Еще бы про присягу напомнил.

— Могли, — мужественно ответил майор. — Думаю, что могли.

— Спасибо, — кивнул Ерошенко.

«Вечно так, — зло подумал Земсков, — мы расхлебываем то, что делают военные. Им нужно было следить за порядком в Центре, а не про офицерскую честь помнить».

— А почему вы разрешили поменять смену? — снова спросил он у Кудрявцева. — Тем более, если раньше таких прецедентов не было.

— Ребята попросили, — пожал плечами Кудрявцев. — Я даже забыл про этот случай. А потом они так нелепо и трагически погибли.

— Они чем-то обосновывали свою просьбу?

— Нет. Просто сказали, что им нужно поменяться.

Земсков хотел задать еще много вопросов. Его немного смущали эти академики, которые были теперь совсем не нужны. Он уже собирался попросить их выйти из кабинета, когда в комнату ворвался Машков.

— Его нигде нет, — доложил он тяжело дыша, его нигде нет.

— Кого?

Генерал не хотел признаваться, что уже просто начал бояться неприятностей этого дня. Он-то посчитал, что все они кончились, он еще не знал, что самая главная неприятность ждет его впереди.

— Водителя грузовика, — доложил Машков. — Мы нигде не можем его найти.

— Так, — злым голосом сказал Земсков, глядя на Ерошенко. Если исчезает военнослужащий, то это уже прямое дело ведомства Ерошенко. Пусть они покажут, на что способны. Это их проблема.

— Как это исчез? — поднялся Ерошенко. — Где он сейчас?

— Его нет ни дома, ни на службе. Вчера ночью он не пришел ночевать. Жена не беспокоилась, думала, что он на дежурстве. Его нигде нет со вчерашнего дня.

Ерошенко посмотрел на Земскова. Оба генерала поняли, что их главные проблемы еще только начинаются.

Санкт-Петербург. 7 августа

Сухарев хорошо знал, как провозятся нужные грузы. Сириец не впервые поручал ему подобные дела. В этом не было ничего сложного. Все документы на вагон оформлялись, как полагается. И затем в середине вагона бережно укладывалась «посылка», которую следовало перевезти. Обычно перевозили лесоматериалы и бумагу, причем в обе стороны. Так что спрятать «посылку» было легко. Пограничникам и таможенникам, уже знавшим Сухарева в лицо, и в голову бы не пришло разбирать весь груз в вагоне, чтобы найти какой-нибудь ящик. И хотя по правилам сама погрузка должна была проводиться с участием сотрудников таможенных служб, кто следил за этим, если получал щедрое вознаграждение?

Система коррупции в бывшем Советском Союзе по-своему уникальное и очень интересное явление. Если на западе страны взятку чиновникам нужно было давать за молчаливое одобрение или за прямую помощь, то ближе к северу чиновники начинали заниматься самым откровенным вымогательством. И если на северо-западе, в Прибалтийских республиках взятка была исключением, то на юге — самым обычным явлением, причем ее размеры принимали иногда невероятные размеры. А на севере страны она могла варьироваться в пределах одного ящика водки или хорошей закуски.

Если в Прибалтике чиновники старались вести себя по-западному и придерживались каких-то принципов, то на Украине и в Белоруссии они уже позволяли себе принимать любые подарки. В самой России настоящее взяточничество началось после распада страны, когда суммы за услуги чиновников стали исчисляться миллионами долларов.

И наконец, коррупция прочно победила в республиках бывшего Закавказья и в Средней Азии. По-своему уникальная ситуация сложилась в некоторых из них, когда взятку нужно было давать не за незаконный провоз грузов или другое противоправное деяние, а за законный провоз грузов, в противном случае не имевших никаких шансов благополучно миновать границу. То есть платили не за нарушение законов, а за их соблюдение, оплачивая собственные законные действия и такие же действия чиновников. Но на севере, в бывшем Ленинграде, все еще действовали, пусть и относительные, моральные нормы, когда нужно было платить именно за молчаливое согласие на беспрепятственный провоз грузов любого вида.

Сухарев приехал загодя, чтобы получить груз, который обещал привезти Сириец. Загрузка трех вагонов лесоматериалами должна была состояться на комбинате, где благожелательные таможенники готовы были опломбировать любой вагон с любым грузом. Все шло нормально, два вагона были уже погружены, ждали людей Сирийца, чтобы загрузить третий, когда неожиданно подъехали сразу несколько автомобилей.

Сухарева очень удивило появление самого Сирийца. Обычно тот не занимался подобной мелочевкой. Еще больше он удивился, когда подъехал небольшой грузовой автомобиль и несколько человек Сирийца выгрузили из него два ящика и занесли их в вагон.

— Вот эти два ящика, — показал Сириец, — лично доставишь в Хельсинки к Федору. И не забудь, головой отвечаешь.

— Конечно, — привычно быстро откликнулся Сухарев и уверенно добавил: — Все будет в лучшем виде.

— С тобой до границы поедут наши. Восемь человек, — показал на выходивших из машины ребят Сириец. Все они были вооружены. Сухарев знал некоторых из них. Это были лучшие боевики Сирийца.

«Что это такое интересное мы везем в этих ящиках, раз он охрану с нами посылает, — мелькнула в голове мысль. — Может, Сириец решил денежки свои вывезти из страны или ценности?»

— А вот эти двое поедут с тобой через границу, — показал Сириец на темноволосых парней, молча смотревших на Сухарева. — Они вместе с тобой отвечают за груз.

— Здорово, ребята, — весело сказал Сухарев, — значит, вместе поедем.

Один из незнакомцев, высокий худой, с мертвыми застывшими глазами и землистым цветом лица, промолчал, словно не слышал обращения. Он был в темном костюме, на голове шляпа, которую носили либо иностранцы, либо гангстеры в фильмах. Но гангстеров Сухарев никогда не видел, а иностранцев в таких шляпах сколько угодно. К тому же поза незнакомца свидетельствовала о том, что он действительно не понял обращения Сухарева. Другой, поменьше ростом и поплотнее, одетый в кожаную куртку и в такой же кепке, кивнул в ответ.

— Здорово, — сказал он с каким-то непонятным акцентом. И ничего больше не добавил.

«Чудные какие-то», — решил Сухарев. Впрочем, это его не касалось. Он должен был доставить груз до места назначения, а там пускай Федор сам разбирается и с этими типами, и с драгоценностями Сирийца, если, конечно, там действительно драгоценности.

— Будь осторожен, — тихо предупредил Сириец, — мои ребята будут провожать вас до самой границы. Никому не говори о том, что ты сегодня повез груз. Домой уже не заедешь?

— Нет, конечно. Куда домой? Мы вот-вот тронемся.

— Вот и хорошо. Телефон мобильный у тебя с собой? Если что случится — сразу звони. Я свой телефон буду при себе держать. Сразу ко мне и попадешь.

Это опять удивило Сухарева. Сириец не любил носить с собой мобильный телефон и отдавал его секретарям и водителям, чтобы они сообщали ему о всех возможных звонках. «Какой же все-таки груз мы везем?» — снова подумал Сухарев.

— Как только приедешь в Хельсинки, позвони мне, — продолжал Сириец. — Федор с людьми уже на месте. Но он встречать вас будет не в городе. Как только пересечете границу, он вас сразу и встретит. Приедет прямо к границе. Пароход в порту тоже готов. Перегрузишь ящики на машины и сразу в порт. И нигде не останавливаться! Ты меня понял?

— Да, конечно. Нигде не остановимся. Значит, эти двое поедут со мной через границу? — показал он на незнакомцев.

— Вместе с тобой, — кивнул Сириец. — Они все время будут вместе с тобой.

— Паспорта у них в порядке, виза есть? Финны сейчас строго проверяют.

— За это не волнуйся. Паспорта и документы у них в полном порядке. Они представители нашего совместного предприятия и едут вместе с тобой в Финляндию в командировку. Ты меня понял? Твое дело маленькое — привез, сдал. Будут спрашивать на границе, ты ничего не знаешь.

— Если про иностранцев спросят?

— Они не иностранцы, — зло ответил Сириец. — Я же тебе объяснил, что они представители нашего совместного предприятия. Один из них россиянин, а другой… в общем, он наш представитель, и все.

— А наш лес как же? — Это была уловка вора, он хотел проверить, насколько важен груз для Сирийца. Тот, видимо, думал о чем-то своем, если так легко попался на крючок.

— Брось, — сказал он, махнув рукой, — брось его к чертовой матери. — Самое главное — эти два ящика. А все остальные вагоны никуда не пропадут. Кому они нужны в Финляндии? Приедешь из порта и все оформишь. Ты меня понял?

— Не беспокойся, все сделаю.

— Сумеешь сделать так, чтобы быстро вынуть из вагона эти ящики?

— За одну минуту достанем, — усмехнулся Сухарев, — откроем задвижки, первая партия леса упадет, и тогда можно будет доставать ящики. Мы уже так делали. А лес мы потом соберем. Заплатим триста марок, и любая машина-погрузчик нам его за один день соберет. Правда, финны иногда придираются, просят еще и штраф заплатить.

— С этим проблем нет.

Сириец достал из кармана пачку долларов, протянул Сухареву.

— Здесь пять тысяч, — сказал он. — Перевезешь нормально груз — получишь столько же. Заплати любой штраф, но, когда Федор подъедет к тебе с машиной, чтобы ты весь лес забыл к чертовой матери и сам лично проследил за ящиками. Ты меня понял?

— Конечно, понял. А лес мы соберем, не беспокойся. Даже если штраф заплатим, соберем.

— Это правильно, — кивнул Сириец, потом вдруг спросил: — Ты опять пил?

— Да нет, немного коньяку выпил. Как обычно, на дорожку. Вот ребятам везу, для Феди и для остальных.

— Ты за старое не принимайся, — строго посоветовал Сириец, — а то знаю я тебя, запой начнется, так тебя потом и не остановишь.

— Не волнуйся, — улыбнулся Сухарев, — все будет чин чинарем.

— И без глупостей. Сухой, — сказал напоследок Сириец, очевидно, все-таки понявший, почему Сухарев спрашивал об основном грузе. — Ты смотри, — погрозил он, — со мной свои воровские штучки бросай. Я на Колыме вкалывал, когда ты еще сопли утирал. Молод еще меня накалывать. С твоими вагонами ничего не произойдет. Плюнь на них, — снова жестоко повторил Сириец, — ты теперь должен помнить только о ящиках. — И вдруг крепко схватил Сухарева за ворот пиджака, притягивая его к себе. — Не дури только, — сказал он, почти касаясь губами уха Сухарева. — Если вдруг ящики не дойдут до Хельсинки, тебя будут искать по всему миру. Вся братва искать будет. Сам понимаешь — шансов у тебя никаких.

И, оттолкнув опешившего Сухарева, зашагал к своему автомобилю.

Вашингтон. Агентство национальной безопасности. 7 августа

Когда Ньюмену принесли сообщение из ЦРУ, он не поверил собственным глазам. Вчитываясь в слова сообщения, он изумленно спрашивал себя, как такое могло произойти. И сразу, подняв трубку, позвонил государственному секретарю США, решив, что сначала нужно посоветоваться с ней, прежде чем беспокоить Президента. Она находилась в самолете, возвращаясь из Европы, и была как раз над Великобританией, когда Ньюмен потребовал соединить его с ней. Впервые в истории на посту государственного секретаря США оказалась женщина, и она отличалась характером и напором ретивого, наглого бульдога.

— Что случилось, Ньюмен? — тяжелым голосом спросила она. — Я только собралась отдохнуть перед приездом в Вашингтон.

— У нас срочное сообщение, — быстро произнес Ньюмен, — передано из Москвы. Кажется, у русских большие проблемы.

— У них всегда большие проблемы. — В голосе государственного секретаря почувствовалась легкая ирония. — Что вы имеете в виду, говорите конкретнее.

— У меня на столе сообщение из Лэнгли. Похоже, в России пропали ядерные боеголовки.

— Этот сюжет оставьте для фантастов, Ньюмен, или для авторов дешевых детективов, — злым голосом посоветовала государственный секретарь. — Мне надоело объяснять всем, что ни одна русская боеголовка не может исчезнуть так, чтобы мы этого не заметили. Точно так же, как и наше оружие не может перемещаться, чтобы это не засекли со спутников русских. Позвоните военным — они вам все объяснят. Мы полностью контролируем ситуацию, я много раз получала по этому поводу самые серьезные заверения военных. У вас ко мне больше ничего нет?

— Подождите, — попросил Ньюмен, понимая, что она собралась прервать разговор. — Речь идет не об обычном ядерном оружии, а о так называемых «ядерных чемоданчиках». У русских в ядерном Центре обнаружена пропажа. Вы меня понимаете? По этому поводу уже было созвано срочное совещание у Президента России. Речь идет об исчезновении миниатюрных ядерных зарядов, которые могут быть использованы террористами.

Наступило молчание. Очевидно, государственный секретарь переваривала информацию.

— Вы меня слышите? — забеспокоился Ньюмен.

— Слышу, — ответила государственный секретарь. — Я узнавала, когда мы приземлимся в Вашингтоне. Я буду через пять часов. Сообщите обо всем президенту, Ньюмен. И переговорите с военными. Я сразу приеду в Белый дом.

Он понял, что получил ее согласие, и сразу же позвонил директору ЦРУ и строго спросил:

— Ваше сообщение уже отправлено президенту?

— Вы же знаете, что наш офицер отвозит аналитический обзор в Белый дом каждое утро, перед завтраком президента, — ответил директор ЦРУ. — Я его визировал, еще не зная о сообщении из Москвы. Но я уже звонил и просил президента принять меня после ланча.

— Это слишком поздно, — разозлился Ньюмен. — Я еду в Белый дом, и вы немедленно отправляйтесь туда же. Проблема слишком серьезная, чтобы мы могли ее игнорировать.

— У нас нет абсолютного подтверждения этого сообщения, — осторожно заметил директор ЦРУ.

— Достаточно и того, что такое собщение появилость вообще, — отрезал Ньюмен. — О ядерных зарядах малой мощности не знает никто. Выдумки журналистов мы не берем в расчет. Даже в ЦРУ мы не сообщали о создании подобного оружия. У нас о нем известно лишь единицам.

— Да, — согласился его собеседник, — наши специалисты знают о нем. Они считают, что французы также близки к созданию подобного оружия. Но пока миниатюрные ядерные бомбы есть только у нас и у русских.

— Я еду в Белый дом, — решительно сказал Ньюмен. — Это слишком серьезная проблема, чтобы мы могли обсуждать ее по телефону.

Он положил трубку, задумался, глубоко вздохнул и снова поднял трубку телефона, попросив секретаря соединить его с президентом.

— Он занят, — сухо сообщила секретарь.

— Срочно соедините, — настаивал Ньюмен. — У меня важное дело.

— Вы не можете подождать?

— Нет.

— Сейчас попробую найти его.

Президент обсуждал с дочерью проблемы ее учебы в университете. Он, как обычно, пребывал в хорошем настроении, и ему нравилось играть роль тактичного отца, наставляющего молодую девушку. Когда ему доложили, что звонит директор агентства по национальной безопасности, он поморщился. Президент не благоволил этому желчному, рассудительному и прагматичному аскету Ньюмену, который был как бы вечным укором жизнерадостности самого президента. Но как политик и руководитель, он высоко ценил Ньюмена, умевшего мыслить аналитически и всегда выдавать точные, емкие формулировки. Президент подошел к телефону.

— Что случилось, Ньюмен? Вы опять беспокоите меня по вашим неотложным делам? — пошутил президент.

— Господин президент, — сухо обратился Ньюмен, — мне нужно срочно с вами увидеться.

— Что, так срочно? — спросил президент, изменившись в лице. Он знал, что Ньюмен не станет беспокоить его по пустякам.

— Очень срочно, — подтвердил тот.

— Тогда приезжайте. — Президент положил трубку и рассеянно посмотрел на дочь, забыв о роли заботливого отца. Она поняла, что случилось нечто серьезное, и, улыбнувшись ему на прощание, вышла из кабинета. Он остался один и задумчиво смотрел в окно, пока не решил, что нужно пройти в Овальный кабинет.

Ровно через полчаса приехал Ньюмен, почти одновременно с директором ЦРУ, который воспользовался вертолетом, чтобы успеть вовремя. Вдвоем они прошли к президенту. Тот уже успел переодеться и принял их в своем кабинете.

— Господин президент, — начал Ньюмен, — речь идет о серьезной опасности, которую мы не можем недооценивать. Судя по сообщениям ЦРУ, в России исчезли два ядерных заряда малой мощности, которые могут быть использованы террористами или любыми экстремистами в своих целях.

— Ядерное оружие, — покачал головой президент. — Если бы случилось что-нибудь подобное, мне сразу бы сообщили военные. Они уверяют меня, что держат под контролем все ядерные боеголовки русских. На эту тему мы много раз говорили с Президентом России. Наши эксперты выезжали к ним, а русские эксперты побывали у нас. Возможность хищения ядерных боеголовок практически равна нулю.

— Это не обычное ядерное оружие, — пояснил Ньюмен, — не то, за которым мы следим и которое попадает под наши договоры об ограничении стратегических вооружений. Обычный ядерный заряд без носителя взорвать невозможно, а похитить ракету действительно невероятно трудно. Но речь идет о ядерных зарядах малой мощности, которые были разработаны по специальной программе КГБ для использования в особых целях.

— Но КГБ уже давно нет, — развел руками президент.

— А оружие осталось, — с нажимом произнес Ньюмен. — Это как раз то оружие, о котором мы постоянно напоминали русским. Это не обычная ядерная боеголовка, для которой нужны шахты, пускатели, стационары, носители и другая техника. Это небольшой ядерный заряд, который можно доставить в любую точку страны, в любое место и взорвать по своему усмотрению. Это так называемые «ядерные чемоданчики».

— Они действительно как чемоданы? — встревоженно спросил президент.

— Нет. Они чуть больше, но это не имеет принципиального значения. Главное состоит в том, что такое оружие может сработать где угодно, в любом месте, в любой точке планеты.

— Я позвоню Президенту России, — решительно сказал президент.

— Нет, — вмешался директор ЦРУ, — в окружении Президента России у нас есть ценный человек. Если вы сейчас позвоните в Москву, мы его рассекретим. А мне не хотелось бы терять столь важный источник информации, господин президент.

— Тогда что вы от меня хотите? — поднял брови президент.

— Мы должны уже сейчас передать рекомендации во все наши посольства, во все представительства, предупредить наших военных, особенно на кораблях, стоящих в Персидском заливе. Им необходимо тщательно проверять каждый груз, который будет доставлен к ним. Проверять прежде всего на радиоактивность, — предложил директор ЦРУ. — Как уверяли меня наши специалисты — это оружие очень радиоактивно. Я думаю, в ближайшие два-три дня мы будем иметь более оперативную и свежую информацию.

— А если что-нибудь случится до этого? — спросил Ньюмен.

Директор ЦРУ молчал. Он не имел права соглашаться и выдавать свой источник информации. Но и отвечать на вопрос Ньюмена тоже не хотел. Поэтому он сидел и молчал, предоставив право решения самому президенту.

— Хорошо, — вздохнул президент, — мы подождем один день. Продумайте за это время ваши рекомендации. Мне бы, конечно, не хотелось вмешиваться в работу ЦРУ, но всему есть предел. Когда речь идет о безопасности страны… — Он посмотрел на директора ЦРУ, и тот поднялся, мрачно кивая головой. Ньюмен поднялся следом. — Я жду ваших рекомендаций, — уже более строго сказал президент. — Это проблема не только русских. Это и наша проблема. Наша с вами.

Поселок Чогунаш. 7 августа

В это невозможно было поверить, но водителя так и не смогли найти. Он во второй раз не пришел ночевать домой. Была объявлена общая тревога, перекрыты ближайшие железнодорожные станции, аэропорт. Земсков понимал, что все это запоздалые меры. Если водитель был виноват, то он уже далеко.

Офицеры ФСБ прочесали весь научный городок, весь Центр, но обнаружить водителя нигде не удалось. Семен Мукашевич, сорокавосьмилетний прапорщик, работавший водителем спецавтомобиля и получавший большие деньги, даже по сибирским меркам, за вредность своей работы и выслугу лет, исчез, не оставив никаких следов. Объяснение могло быть только одно — он был связан с погибшими учеными и решил скрыться, чтобы избежать их участи. Или избежать ареста, если это он убил их.

В квартире Мукашевича был произведен обыск, но, кроме небольшой пачки долларов неизвестного происхождения, больше ничего обнаружить не удалось. Пачка, правда, была дохлая, всего восемь бумажек по сто долларов. Жена Мукашевича слезно уверяла, что это их собственные деньги, которые она обменяла в прошлом году в Нижнем Новгороде, когда была у своей матери.

К утру в кабинете Добровольского, ставшем штабом расследования, собрались офицеры — Ильин, Левитин, Машков. Генерал Ерошенко почернел за этот день. Он понимал, что теперь основная вина ложится на его ведомство. Исчез не просто водитель спецмашины, исчез военнослужащий, оказавшийся к тому же убийцей и виновным в хищении двух ядерных зарядов. Правда, винтовку пока не нашли, но все были уверены, что стрелял именно Мукашевич. Он был охотником и в свободные дни часто уезжал на охоту, довольно далеко от поселка. Его собственная винтовка была другого калибра, чем та, из которой было пробито переднее колесо автомобиля погибших ученых, но многие уже считали именно Мукашевича виновным в их смерти. Хотя бы потому, что другого кандидата в убийцы в Центре пока не обнаружилось.

Добровольский настаивал на немедленном освобождении Сырцова и Волнова из-под домашнего ареста, и Земскову скрепя сердце пришлось согласиться. Хотя бы для того, чтобы оба офицера помогли в поисках Мукашевича. Оба предстали перед генералом мрачные и хмурые, понимая, что их карьера все равно закончена. Сырцов был немного старше своего заместителя. Оба стояли перед Земсковым, ожидая его дальнейших распоряжений. Он не предложил им садиться. Рядом с Земсковым устроился Ерошенко. Еще трое старших офицеров, проводящих расследование, сидели в разных местах. От Земскова не укрылось то, с каким недовольством Машков посмотрел на него, когда он не позволил Сырцову и Волнову отвечать на вопросы сидя.

— Как могло получиться, что ядерные заряды были украдены еще в июне, а вы обнаружили их отсутствие только сейчас? — грозно спросил Земсков.

В кабинете не было академиков и не велась запись беседы. И теперь он мог не сдерживать своего гнева.

— Плановая проверка проводилась в начале июня, — хмуро ответил Сырцов. — По правилам — контейнеры нельзя все время вскрывать. Мы проверяем их каждый день, не входя в хранилище. А контейнеры вскрывают только ученые раз в несколько месяцев. Похитители все рассчитали, — добавил он угрюмо.

Волнов был заметно угнетен. Земсков посмотрел на него. Рыжеватые волосы, волевое, умное лицо.

— Хотите что-то добавить, подполковник? — спросил генерал.

— Да, — кивнул Волнов. — Я проводил разработку Мукашевича. У него брат живет в Германии, он женат на немке. Вообще-то раньше с такими связами на подобную работу не принимали, но теперь другие времена…

— Раньше нужно было об этом думать, — прервал его Земсков и закричал: — Нечего оправдываться — вы оба пойдете под суд.

Офицеры молчали. Произошло нечто такое, что не укладывалось в их сознании. Оба понимали чудовищность происшедшего.

— Два месяца! — закричал Земсков. — Целых два месяца! За это время заряды можно было переправить в Полинезию, в Африку, на Луну. Если бы не прокурор, мы бы до сих пор ничего не знали. Как мы объясним руководству ваш провал, что скажем о том, куда делись бомбы?

В кабинете повисло тяжелое молчание. Земсков нервно отвернулся, потом нехотя сказал:

— Возьмите стулья и садитесь, может, от вас будет хоть какой-то толк.

Оба офицера сели в углу. Земсков оглядел собравшихся.

— Нам нужно найти Мукашевича, — твердо сказал он, — видимо, он и был главным организатором случившегося. Кому еще могла прийти в голову идея использовать вывоз радиоактивных отходов для похищения ядерных зарядов? Он подговорил ученых, которые неизвестно каким образом сумели вытащить ЯЗОРДы из хранилища и вывезли их на его автомобиле. И на следующий день он выстрелил в колесо их машины, отчего произошла авария и оба погибли.

Он видел, как согласно кивнул даже Ерошенко, уже осознавший, что и ему придется несладко.

— Нет, — вдруг вмешался Машков, — не получается. Я уже проверил.

— Что не получается? — разозлился Земсков.

У него появилась наконец стройная теория заговора военных и ученых, к которому ФСБ не имел никакого отношения. Но этот упрямый полковник все портил. — Почему не получается? — еще раз спросил генерал.

— Десятого числа машина, за рулем которой находился Мукашевич, вывезла груз, а одиннадцатого он был отправлен в командировку в Иркутск, — пояснил Машков. — Я уже все проверил. Командированных было четверо, и Мукашевич все время находился с ними, никуда не отлучаясь. Он бы не сумел прилететь обратно в Центр, прострелить переднее колесо и улететь снова.

— Тогда скажите, кто мог это сделать, — предложил с неприятной улыбкой Земсков, увидев, как обрадовался Ерошенко. В его словах был скрытый подтекст. Раз ты такой умный, то найди убийцу, как бы говорил генерал.

— Думаю, в любом случае не Мукашевич, — твердо ответил Машков. — Я просмотрел его личное дело. У него не было даже высшего образования. Продумать такую схему похищения он не мог. Это сделал кто-то другой.

— По-вашему, все убийцы должны быть обязательно с высшим образованием, — усмехнулся Земсков.

— Не все. Но тот, кто спланировал это похищение, обязательно должен был все учитывать, — твердо сказал Машков. — И этот человек сумел рассчитать траекторию падения машины, выстрелив в нее именно на обрыве, именно в нужной точке.

— А где же тогда винтовка?

— Ее уже давно здесь нет, — убежденно ответил полковник. — Убийца не настолько наивен, чтобы оставлять ее в Центре. Он давно избавился от нее.

— Все у вас складно получается, — вмешался Ерошенко. — Но где заряды и кто убийца? Вы знаете ответ?

— Нет, товарищ генерал.

— Тогда сидите и молчите, — махнул рукой Ерошенко, — а когда будете знать — скажете. Хорошо вам вот так сидеть и философствовать. А мы обязаны доложить своему руководству, кто виноват и где эти проклятые «ядерные чемоданчики».

Машков молчал. Утерли ему нос, с неожиданным злорадством подумал Земсков.

— Нужно искать следы Мукашевича, — настойчиво заговорил генерал. — Он не винтовка, два месяца назад не пропал. Машков — ответственный за розыски, — добавил он. — Левитин и Ильин продолжают допрос свидетелей. Подключите всех офицеров в помощь. Пусть Сырцов и Волнов вам помогают. Мы должны знать, останавливалась ли машина у лаборатории во время выезда или нет.

— Разрешите, товарищ генерал. — Опять этот Машков лезет со своими вопросами. Вот пусть поищет Мукашевича и, когда не найдет его, получит свое взыскание… Тоже мне умник.

— Что у вас? — раздраженно спросил генерал.

— Я подумал, что мы можем применить метод, который позволит нам определить возможность вывоза из Центра похищенных зарядов. Метод, так сказать, академика Финкеля. Надо проверить наличие радиоактивности у дверей лаборатории, там, где обычно останавливался автомобиль. Если ядерные заряды грузили оттуда, то радиоактивность еще должна была сохраниться, хотя бы фон, даже по истечении двух месяцев.

— Что вы кончали? — спросил генерал. — Какой институт?

— Физтех, — улыбнулся Машков, — собирался стать ученым, но так уж получилось… Тогда отправляли в КГБ по комсомольскому набору.

— Ясно. — Земсков впервые посмотрел на своего офицера с некоторым удовлетворением. Если это сработает, то уже неплохо, можно будет точно доказать, что действительно виноваты ученые Центpa, который находился в ведении Министерства обороны, а помогал им военнослужащий.

Все происходящее генерал рассматривал только с точки зрения собственного благополучия. Он понимал, что ему все равно придется несладко. Но одно дело разделить эту ответственность пополам и получить выговор, и совсем другое — отвечать за все лично и быть уволенным из органов ФСБ.

— Проверяйте, — сказал он, — все проверьте и доложите.

Вошел офицер и, спросив разрешения у генерала, протянул Машкову лист бумаги.

— Только что получили, товарищ полковник, — доложил он.

— Что у вас? — быстро спросил Земсков.

— Результаты экспертизы видеопленки, товарищ генерал, — пояснил Машков. — Я посылал в Москву, чтобы срочно проверили. Эксперты установили, что один и тот же сюжет повторен дважды. Причем второе повторение прошло девятого июня. Кто-то изменил программу компьютера и сумел провести один сюжет дважды.

— О чем вы говорите? — не понял Земсков.

— Каждый, кто входит в хранилище, фиксируется на пленке камеры слежения, и этот эпизод вносится в компьютерную память, — пояснил Машков. — Я проверил журналы учета и обнаружил, что Суровцев и Глинштейн входили в хранилище несколько раз в начале июня. Каждый, перед тем как войти в лифт, еще и отмечается в специальном журнале. Вот я и решил сличить данные журнала и компьютерной записи. Попросил в Москве срочно проверить в нашем отделе.

— Ну и что?

— Дважды повторен один и тот же эпизод. Кто-то внес в программу изменение. Очевидно, эти двое все-таки выносили заряды из хранилища.

— А как они их потом подняли наверх?

— Там охрана стоит не всегда, — пояснил Сырцов, — иногда офицеры отлучаются. По правилам они не должны там находиться все время, только дежурный.

— Когда зафиксировано смещение эпизодов?

— Девятого, как раз в день вывоза отходов.

— Дежурный мог не знать, что это заряды, — пояснил Сырцов. — Он не проверяет, что и куда несут ученые. Его задача не пускать в лифт посторонних и не выпускать посторонних.

— Все правильно, — зло сказал Земсков. — Он охраняет хранилище от людей, вместо того чтобы охранять заряды.

— По нашей инструкции он обязан проверять всех входящих и выходящих, а не ученых с их оборудованием, — пояснил Сырцов.

— Поэтому у вас и случаются хищения, что у вас такие дурацкие инструкции, — закричал Земсков. — Срочно проверьте, кто имел доступ к компьютеру. Все срочно проверьте и доложите.

— Слушаюсь.

— Возьмите людей и проверьте эту чертову радиоактивность, — продолжал бушевать генерал. — Все проверьте. У вас тут не Центр, а настоящий вертеп. Никакой дисциплины, каждый делает что хочет. Проверьте все наконец и найдите, куда могли деться эти проклятые заряды. Опросите соседей убитых, может, они их дома прятали, — зло закричал он, понимая, что этого не может быть. — Должны же остаться хоть какие-то следы.

Раздался резкий телефонный звонок. Все вздрогнули, настолько были напряжены нервы. Ерошенко, сидевший рядом со столом, протянул руку и взял трубку. Потом сказал:

— Вас, товарищ генерал.

Земсков выхватил трубку. Это был директор ФСБ.

— Что у вас там происходит? — спросил он. — Есть новости?

— Мы проводим расследование, — чуть запнувшись, доложил уже совсем другим голосом Земсков. — Установлена и доказана вина двух погибших ученых, которые похитили заряды из хранилища. Большую помощь нам оказали академики Финкель и Архипов. — Он специально говорил много, оттягивая самое важное сообщение, которое больше всего интересовало директора.

— Где заряды? — перебил тот своего заместителя. Нужно было решаться. Все равно рано или поздно придется сообщить. Земсков взглянул на напряженно глядевших на него офицеров и глухо сказал:

— Нами установлен сообщник погибших ученых, который помогал им вывозить заряды с территории Центра. — Он все-таки не рискнул сказать, что ядерных зарядов в Центре уже нет.

— Как это «помогал вывозить»? — спросил директор. — Значит, их нет в Центре?

— Нет, товарищ генерал, — сообщил Земсков убитым голосом.

На другом конце провода шумно задышали. У директора было невероятное терпение, если даже в этот момент он не выругался.

— Чего ты мне басни рассказываешь? — прошипел он. — Значит, у нас из-под носа украли бомбы, а мы ничего не знали. Когда их украли? — Земсков молчал. — Ты меня слышишь? — Директор никогда не позволял себе обращаться к своим подчиненным на «ты», и это было самым верным показателем его раздражения.

— По нашим сведениям, их вывезли из Центра два месяца назад, — сообщил Земсков, ожидая нового взрыва. В трубке воцарилось долгое молчание. Потом директор, не сказав больше ни слова, просто положил трубку. Очевидно, опасаясь сорваться.

Земсков тоже положил трубку и целую минуту ждал, когда аппарат снова зазвонит. Не дождавшись, он с потерянным видом обратился к Машкову:

— Продолжайте ваше расследование, полковник. У нас мало времени.

И в этот момент снова зазвонил телефон. Земсков схватил трубку, ожидая, что это звонит по прямому проводу директор ФСБ, и услышал незнакомый голос.

— Кто говорит? — раздраженно спросил голос. — Это не вы, Игорь Гаврилович?

— Нет. Говорит генерал Земсков, — четко, по-военному ответил Земсков, понимая, что по этому телефону может позвонить только очень ответственный руководитель.

— Там у вас должен быть генерал Ерошенко, — сказал руководящий баритон. — Дай мне его к телефону, генерал. Сумеешь найти его?

— Он рядом. — Земсков протянул трубку своему коллеге, понимая, что теперь настала очередь того выслушивать очередную порцию недовольства. Он наконец узнал этот голос. Это был министр обороны.

Ерошенко взял трубку. Очевидно, министр не обладал терпением директора ФСБ. Да и к тому же нравы в военном ведомстве были куда круче, чем в контрразведке. Министр, узнавший, что заряды пропали два месяца назад, не стесняясь в выражениях, крыл своего контрразведчика пятиэтажным матом. И под конец бросил трубку. Ерошенко оперся дрожащими руками о стол. Его в жизни так не ругали. Офицеры молчали, понимая, что именно мог сказать ему министр.

— Ищите, Машков, — то ли предложил, то ли попросил Земсков. — Может, у вас действительно что-нибудь получится.

Государственная граница России с Финляндией. 7 августа

Вечером состав вышел из Санкт-Петербурга. До границы было недалеко, но все восемь боевиков Сирийца сидели по вагонам, словно им обещали особую награду за усердие. Кроме трех вагонов с лесом, здесь было еще несколько вагонов с разного рода товарами, которые обычно переправлялись за рубеж единым составом. Но боевиков Сирийца интересовали именно их вагоны, вернее, единственный вагон, в котором находились ящики и за которым они обязаны были наблюдать.

Перед самой границей они сошли с поезда, даже не пожелав остальным счастливого пути. Просто, когда состав замедлил ход, они спрыгнули. Машинисты, которые видели сопровождающих, ничего не сказали. Во-первых, им хорошо заплатил Сухарев, во-вторых, грузы до границы часто сопровождали вооруженные люди, когда владельцы хотели гарантировать неприкосновенность собственного товара.

Вагон, в котором находились ящики, был в середине состава, и плотный незнакомец в кожаной куртке провел все время пути на подножке вагона, словно собираясь ехать так до Хельсинки. На границе состав остановился, и пограничники начали смотреть грузы. За ними пошли таможенники. Все шло как обычно. Но Сухарев все-таки волновался. И когда проверяли документы у машинистов, и когда проверяли документы у него, и когда проверяли паспорта сопровождающих. Все было в порядке, но он продолжал волноваться. А от волнения он знал только единственное лекарство. Это был коньяк, к которому он пристрастился на свободе. По странному стечению обстоятельств, коньяк ему тогда предложил именно Сириец. Сухарев после этого почти не пил водки, предпочитая хороший коньяк, армянский или грузинский, французский или еще какой, ему было все равно. Лишь бы это был коньяк.

И сейчас, поминутно прикладываясь к бутылке, он подумал о том, что все может пройти и не так гладко, как рассчитывал Сириец. Ведь грузы пропускают только благодаря самому Сухому. А иначе шиш бы кто-нибудь сумел договориться с этими таможенниками и пограничниками.

Один из пограничников почему-то принес прибор, проверяющий радиоактивность.

— А это зачем? — улыбаясь спросил Сухарев, доставая бутылку коньяку и щедро презентуя ее пограничнику.

— Не жалко? — спросил тот.

— А у меня этого добра хватает, — кивнул на полупустой ящик Сухарев, — все равно финны не пропускают. Вези что хочешь, хоть динамит, но только не спиртное. Строго следят. А у меня еще восемь бутылок осталось. На две перебор, больше не пускают. Шесть могу записать за собой и за пассажирами. Правила ведь знаешь, не больше литра. А наши ребята там просят — спиртного вези, и все тут.

— Да, у них с этим делом туго, — согласился пограничник, принимая бутылку и пряча прибор в сумку.

— Так зачем тебе прибор? — усмехнулся Сухарев. — Ты мне не сказал.

— Черт его знает, — честно признался офицер, — приказано проверять все грузы. Чего, например, ваш лес проверять, не знаю. В бревнах какая радиоактивность, если они, конечно, не из Чернобыля. Наверно, скандинавы боятся заражения.

— Осторожные.

— И чего проверять, — продолжал пограничник, — сейчас у всех плохой фон. Я слышал — даже алмазы фонят, когда их из земли достают.

— Может быть, — улыбнулся Сухарев. — Значит, ты алмазы ищешь?

— Откуда мне знать?

— Ну и проверяй другие вагоны, может, там что-то не в порядке, — показал Сухарев.

— Да ладно, — отмахнулся офицер, — тебе зачем алмазы прятать? Сейчас время такое, можешь все на карточку положить и там в Хельсинки получить. Глупо даже проверять. Давай иди, можете ехать.

Когда состав пересек границу, Сухарев вдруг вспомнил, что ни один из сопровождающих, да и сам Сириец не подходили к ящикам. Может, они действительно радиоактивны, с интересом подумал он. Что там могут везти люди Сирийца? Ящики небольшие, но, видимо, тяжелые. Может быть, все-таки какие-то ценности. Он вдруг подумал, что с одним ящиком, который лежит в этом вагоне, он может остаться на Западе, стать миллионером и плюнуть на свою прежнюю жизнь и на Сирийца. Можно будет жить в свое удовольствие. Семьи у него все равно нет, а баба, оставшаяся в Санкт-Петербурге, не пропадет. И потом он всегда сможет ее выписать к себе. Чем больше он об этом думал, тем больше загорался идеей овладеть одним из ящиков.

Алмазы, вспомнил он слова офицера-пограничника. А если действительно алмазы? Ящики ведь такие тяжелые. Состав уже разгонялся, пересекая границу. Сухарев сидел в купе для сопровождающих, в первом вагоне, который был прицеплен сразу к локомотиву. Рядом с ним сидел молчавший все время Иностранец. Третий сопровождающий, очевидно соотечественник, подсел к ним уже после проверки, ожидая, когда они пересекут границу.

Если проедем границу, то будет поздно, подумал Сухарев. У него только один шанс стать наконец миллионером. Иначе он всю жизнь будет подтирать зад Сирийцу и слушать его мальчиков. Сухарев посмотрел на своих попутчиков, облизнул губы. Оружия у них явно нет, они бы не решились тащить его через границу. Значит, можно попробовать, подумал Сухарев. Нужно решать, иначе потом он всю жизнь будет укорять себя за то, что не воспользовался этим единственным шансом в своей жизни.

— Скоро проедем границу, — сказал он попутчикам негромко, чтобы как-то разрядить обстановку. Иностранец молча смотрел в окно. Он даже не повернул головы. Второй только кивнул, но тоже не удостоил Сухарева ответом.

«Брезгуют, — зло подумал тот, — за „шестерку“ держат. Думают — сейчас меня используют и выбросят».

Он достал новую бутылку и, налив себе целый стакан, залпом опорожнил его. Потом, подумав немного, вышел из купе, забрав бутылку с собой. Пить одному не хотелось, а с этими было противно.

«Сучьи дети, — зло и пьяно размышлял он, — брезгуют мной. А я вот возьму и сброшу один ящик. Посмотрю тогда, как они запоют».

Он повернулся и увидел коренастого типа в куртке.

— Чего следишь? — зло спросил Сухарев. — Не бойся, не убегу.

— А я и не боюсь, — пожал тот плечами.

— Врешь, сукин сын, боишься, вон как за мной кругами ходишь. Все думаешь, что я твои поганые ящики стащу.

— Пить меньше нужно, — поморщился тот и ушел обратно в купе.

— Ах ты, сука, — негромко сказал Сухарев и снова выпил. Потом подумал немного и сделал еще один затяжной глоток.

Ящик, подумал он. Ящик, который может сделать его наконец счастливым. И зачем Сирийцу столько денег? Он ведь все равно их не проест. Никого он не любит, никого у него нет. Все под себя, под себя… Нет чтобы со старыми товарищами поделиться. Ведь вместе на нарах чалились. Почему все так несправедливо получилось. У Сирийца и «Мерседесов» полно, и охраны всякой, и бабы у него гораздо лучшие, хотя он, Сухарев, своей вполне доволен. И дома у него есть где-то там, за бугром. Почему все так несправедливо? Сирийцу все достанется, а ему, Сухареву, ничего. И он снова вернется к себе домой и снова будет зарабатывать свои несчастные несколько тысяч, на которые даже приличный «мерс» не купишь.

Чем больше он думал, тем больше зверел. Гнусное свойство ущербного человеческого существа приписывать свои собственные недостатки везению других. Когда жизнь не устроена, когда впереди ничего нет, а позади не было ничего хорошего, так хочется обвинить в этом кого-нибудь другого, но только не себя. Очевидно, это одно из главных составляющих человека, когда неприятие смерти делает его разум словно бессмертным, а неприятие самокритики — ущербно односторонним. Может быть, поэтому среди титанов человеческой мысли нет ни одного, кто не верил бы в собственную смерть или страдал бы от неумения критически взглянуть на собственные достижения и возможности. Может, по этим параметрам и можно судить об истинном величии человека, осознающего свою смертность и совершающего поступки, отрицающие бренное существование, осознающего свое ничтожество и бросающего ему вызов.

Но Сухарев не был ни титаном, ни гением. Он даже не был нормальным человеком с устоявшейся психикой. Поэтому он выпил еще немного и решил, что нужно действовать. Оглянувшись на купе, он быстро пошел к выходу из вагона. У него всегда были с собой специальные ключи. Открыл дверь, вышел на площадку. Состав шел довольно спокойно, на границе поезда обычно не разгоняются. Он знал, что Федор будет ждать в двадцати километрах от границы, в первом поселке, который встретится на их пути. Значит, у Сухарева минут десять-пятнадцать, не больше.

Он закрыл дверь и вернулся в купе, злорадно поглядывая на своих попутчиков. Финских пограничников он встретил уже основательно нагрузившись. Это не помешало финнам обыскать вагон и, несмотря на протесты Сухарева, отобрать две бутылки коньяка. Правда, они не составили обычный протокол, как и рассчитывал Сухарев. Отечественные нравы постепенно приживались и у соседей, которые охотно конфисковывали спиртное, не проверяя остального груза.

Иностранец впервые повернул голову, и Сухарев увидел некое подобие улыбки на его землистом лице. Он с отвращением посмотрел на своего попутчика и снова вышел из купе. Теперь все зависело от удачи и его собственного умения. Он открыл дверь вагона, оглянувшись на купе. Там все было тихо. Сухарев быстро вышел на подножку. Состав по-прежнему шел очень медленно, он только набирал скорость. Сухарев чуть не упал, попытавшись ухватиться за поручни другого вагона.

— Ах ты… — грязно выругался он, с трудом сохраняя равновесие, и наклонился.

Ему было нелегко отцеплять этот проклятый вагон. Поезд все ускорял ход, и сохранять равновесие становилось все труднее. Но наконец сцепка подалась, и локомотив с первьм вагоном, набирая скорость, начал удаляться. Сухарев успел перепрыгнуть на площадку отцепленного вагона и состроил злорадную рожу. Пусть теперь Иностранец пьет коньяк вместе с Сирийцем, злорадно подумал он. Раз они брезговали Сухим, станут сами мокренькими.

Отцепленные вагоны начали замедлять ход. Теперь следовало их остановить. Сухарев соскочил и, подождав, пока проедет весь состав, вспрыгнул на площадку последнего вагона. Состав шел совсем медленно, так как дорога шла в гору.

«А вдруг он пойдет обратно?» — испуганно подумал Сухарев. Это заставило его действовать быстрее.

Он начал лихорадочно крутить колесо тормоза. Состав со скрежетом останавливался. Еще немного, и он встал.

— Вот и все, сучьи дети, — сплюнул Сухарев, — вот я и стал миллионером.

Он спрыгнул и подошел к своему вагону. Теперь предстояло открыть его таким образом, чтобы не попасть под свалившийся лес, но он умел это делать. Сначала нужно отодвинуть дверь до конца. Потом открыть среднее отделение вагона и успеть отскочить в сторону, когда лес покатится вниз. Он делал это несколько раз и знал, как все рассчитать. Вскоре он уже оказался в вагоне. Внутри специально было оставлено больше места, чем в обычных вагонах, и коротко нарезанные доски лежали в три продольных ряда, чтобы можно было, быстро сбросив один из них, освободить ящики. Он резко дернул задвижку и отскочил в сторону, глядя, как доски сыплются из вагона на землю. Показались ящики.

Сухарев вздохнул. Нужно торопиться. Эти балбесы могут спохватиться и вернуться. А ему одному с двоими не справиться, тот в куртке явно профессиональный спортсмен, сразу видно по его плечам. Сухарев оглянулся, одному ему ящик явно не вытащить. Нужна помощь. Но где ее взять? Пока сопровождающие спохватятся, он должен быть далеко. В последнем вагоне есть небольшая тележка, вспомнил он. Как раз подойдет под один ящик. С трудом, но подойдет.

Он снова побежал к последнему вагону, открыл двери, залез внутрь. Все это требовало немалых физических усилий, и он почувствовал, что задыхается. Сбросил тележку вниз, потащил ее к своему вагону. Теперь предстояло сбросить вниз один из ящиков.

— Врешь, Сириец, — шептал он ожесточенно, — врешь, сукин сын, я все равно буду первым, буду как ты.

Он схватился за ящик. К его удивлению, он оказался не очень тяжелым. Сухарев потащил его к выходу из вагона. С трудом подтянул к краю, чуть отдышался. Потом спрыгнул вниз, подставил тележку, которую использовали только для мелких грузов. Нужно будет повернуть ящик боком, подумал он. Сириец наверняка набил в него все свои ценности. Теперь важно, чтобы ящик не разбился. Он огляделся вокруг, потом снял с себя пиджак, брюки и бросил на тележку. Костюм он себе купит новый. Полез снова в вагон и осторожно начал сталкивать ящик на свои вещи. В последний момент ящик выскользнул из рук, послышался глухой стук, но дерево выдержало. Сухарев перевел дыхание, спустился вниз.

В семейных трусах и в черной рубашке, весь запыхавшийся и растрепанный, он выглядел комично. Теперь следовало достать брюки. Он с трудом вытянул их из-под ящика, потом достал пиджак. Повернул ящик на тележке боком и чуть ли не бегом поспешил к дороге.

«Нужно проверить оба ящика», — подумал он. Но каким-то звериным чутьем уже слышал дальние крики людей, спешивших к отцепившемуся составу. Нужно было торопиться. Он бежал, толкая перед собой тележку, зная, что впереди за кустами должна быть дорога. Добежав до поворота, он обернулся и увидел, как к вагонам бегут люди.

«Пусть считают, что случилась авария», — злобно подумал он, тяжело дыша и выкатывая тележку на дорогу. Теперь главное быстро остановить машину, которая идет в Хельсинки. А там он знает где укрыться. И в кармане у него пять тысяч долларов, а с такими деньгами он найдет в Финляндии и машину, и дом, где можно спрятаться.

Он выскочил на дорогу и почти тут же увидел машину. Кажется, «Форд-Мустанг».

— Стой, — закричал изо всех сил Сухарев, — остановись.

Водитель, очевидно недавно проехавший границу и свернувший сюда по неизвестным причинам, резко затормозил.

— Что случаться? — на ломаном русском спросил водитель.

— Тьфу ты, черт, финн попался, — разозлился Сухарев, — слушай, браток, у меня важный груз, очень важный, ты понимаешь?

— Я понимать русский. — Мне в город срочно нужно, в город, — кричал Сухарев, показывая в сторону города.

— Я понимать, — кивал водитель.

— Помоги, браток, давай погрузим мой ящик к тебе в машину.

— Он не пойдет. Багажник не закрываться, — покачал головой финн.

Это был добродушный, полноватый и рыхлый человек лет сорока.

— Ничего, ничего, родной, — уговаривал его Сухарев, — мы его обвяжем веревками, веревками обвяжем, чтобы не упал. Ничего, родимый.

— Нельзя веревка, машина портиться, — показал финн на свой автомобиль, — машина садиться и портиться.

— Да-да, правильно. Но мне срочно нужно, — умолял Сухарев, — я тебе заплачу. Сколько хочешь заплачу. Хочешь триста долларов дам, хочешь пятьсот.

— Не нужно денег. Машина портиться.

— Тысячу дам. Исправишь свою машину. Только отвези меня в город, — закричал в отчаянии Сухарев, обезумев от волнения.

— Давай грузить твой ящик. Деньги не надо, — сказал финн, — но ты платить за мои рессоры и шины, если они рваться.

— За все заплачу, я и за бензин заплачу, — ликовал Сухарев, — только давай быстрее, дорогой, давай быстрее.

У оставленного состава уже суетились люди. Землистое лицо Иностранца, обнаружившего, что пропал один ящик, стало белого цвета. Он что-то гневно кричал своему спутнику, и тот, грязно ругаясь, звал Сухарева. Вокруг суетились люди, в том числе и машинисты, не понимавшие, как могла произойти такая авария и куда исчез Сухарев.

А тот в это время поднимал ящик вместе с водителем, пытаясь уложить его в багажное отделение машины. Спутник Иностранца увидел следы тележки и, показывая на нее, перестал ругаться. Он, очевидно, не слишком хорошо понимал напарника, но быстро соображал в таких случаях. И поэтому побежал в сторону проселочной дороги, туда, где за кустами грузили в машину один из ящиков.

Погрузив его и связав багажник, Сухарев сел рядом с водителем.

— Трогай, дорогой, — устало сказал он.

Водитель кивнул, и машина тронулась. Когда коренастый добрался до дороги, там было только облако пыли от отъехавшего автомобиля. Сидя в машине и немного успокоившись, Сухарев вдруг с ужасом представил себе гнев Сирийца. И понял, что дороги назад у него нет. Алкоголь окончательно выветрился во время его физических упражнений по доставке ящика к машине, и теперь ему стало грустно и немного страшно.

«И зачем только я это сделал, — вдруг подумал он, — нужно поскорее позвонить домой и предупредить Надю, чтобы сматывалась. Они и ее не пощадят».

И тут он заметил мобильный телефон, висевший на проводе питания в автомобиле. Он схватил трубку.

— Можно я позвоню? — показал он на телефон.

— Нельзя, — упрямо сказал водитель, — это мой телефон.

— Знаю, что твой, — усмехнулся Сухарев, — одну минуту говорить буду. Надо, вот тебе за минуту разговора. Он достал из кармана стодолларовую бумажку и вложил ее в карман водителя. Тот ошалело покачал головой, но позвонить разрешил. Для финского водителя была неприемлема непомерная плата за помощь в доставке груза, но за телефонный звонок он взял деньги безо всякого угрызения совести. Телефонные разговоры стоили денег, и иностранец должен был за них заплатить.

Сухарев схватил телефон и быстро набрал номер. Нетерпеливо ждал, пока трубку возьмет Надя. Неужели ее нет дома, неужели нет дома… Но она сняла трубку.

— Слушаю, — сказала она.

— Надя, это я, — пробормотал Сухарев, — я сильно залетел. Бери все деньги, какие только есть в доме, и дуй в Москву. Оттуда вылетишь в Хельсинки. Ты поняла? Никому ничего не говори. У тебя виза стоит в паспорте. Только быстро собери вещи и мотай в Москву. Не забудь про деньги, которые у нас лежат в шкафу под полотенцами.

— Что случилось? — испуганно спросила она.

— Потом объясню, дура. Беги, говорят, из дома. У тебя минут пять есть. Потом за тобой придут. Ты поняла? Не «мусора» придут, совсем другие люди. Убегай, говорю.

— Все, все поняла, — забормотала Надя. — А как же ты?

— Я тебя встречу. Хотя нет, подожди. Так не пойдет. Они будут ждать тебя в Хельсинки. Сделаем по-другому. Езжай в Киев к своей тетке. Туда езжай и там спрячься, я тебе туда позвоню. Помнишь, ты мне рассказывала про свою тетку? Помнишь? — закричал он изо всех сил, как будто от его крика что-то сейчас зависело.

Водитель испуганно покосился на него, не понимая, почему так нервничает этот ненормальный иностранец.

— Ты меня поняла? К тетке езжай! — кричал он, надеясь, что она хотя бы осознает степень опасности.

— Все поняла, — почему-то начала плакать Надя. — Ты не беспокойся, миленький, я все сделаю, как ты говоришь. Прямо сейчас уеду.

— У тебя уже четыре минуты. Все вещи бросай, возьми только деньги и документы. И никому не говори, куда ты едешь.

Он отключился, чтобы не задерживать ее больше у телефона. Посмотрел на водителя.

— Чухма ты финская, рыло, — сказал он, тяжело дыша.

— Не понимай, — ответил водитель.

— И правильно делаешь, что не понимаешь, — вздохнул Сухарев.

«И почему я полез в этот вагон», — снова подумал он с сожалением. Он еще не знал, что сделал самую большую ошибку в своей непутевой жизни.

Поселок Чогунаш. 8 августа

Несмотря на все поиски, следов Мукашевича по-прежнему не обнаруживалось. Земсков, не спавший нормально уже третьи сутки, бросался на всех с дикими криками, не сдерживаясь теперь даже в присутствии академиков. Самих ученых больше волновал вопрос возможного несанкционированного применения ЯЗОРДов, и все трое приходили к неутешительному выводу, что такая возможность более чем велика. Из Москвы пришло подтверждение, что группам КГБ специального назначения никогда не разрешалось пользоваться ЯЗОРДами даже во время учений. Выносить ЯЗОРДы из Центра могли только после специального письменного разрешения одновременно председателя КГБ, министра среднего машиностроения и министра обороны СССР да еще с визой секретаря ЦК, курировавшего эти вопросы. Правда, после развала такой строгий порядок был ликвидирован, но все равно для вывоза из Центра любого ЯЗОРДа требовалось как минимум хотя бы разрешение министра обороны или директора ФСБ.

Проверка на радиоактивность дала очень неприятные результаты. Очевидно, Суровцев и Глинштейн действительно сумели каким-то образом поднять из хранилища наверх два заряда и разместить их у себя в лабаратории. А после они погрузили их в машину и вместе с радиоактивными отходами вывезли из Центра на машине Мукашевича. Никому из проверяющих фон автомобиля и в голову не могло прийти, что в этот раз перевозят не отходы, которые и должны были фонить, а ядерные заряды. Машкову удалось доказать и очевидное вмешательство неизвестного злоумышленника в работу компьютера — тот поменял картинку выноса из хранилища зарядов, заменив ее одной из предыдущих пленок. Офицеры продолжали допрашивать всех сотрудников лаборатории. К ним подключился прокурор, он вызвал дополнительно несколько своих сотрудников, имевших допуск к подобной работе. Правда, им не сообщали в подробностях об объекте пропажи. Для всех это был лишь непонятный калифорний, который нужно было найти или хотя бы точно определить, как его похитили.

Ерошенко сидел вместе с Земсковым, посасывая валидол, когда к ним в кабинет вошли Финкель и Архипов. Они о чем-то оживленно спорили. За ними молча вошел Добровольский. События этих дней отразились на нем еще сильнее, чем на генералах. Он как-то осунулся, постарел и выглядел поникшим, словно сам участвовал в хищении зарядов и теперь готов был нести любое наказание. Земсков, увидев посетителей, поморщился, — только их ему не хватало, — но привычно поднялся, застегивая пиджак. Встал и Ерошенко, почтительно кивнув головой. После того как академики столь наглядно продемонстрировали свой умственный потенциал, уважение к ним военного контрразведчика явно возросло.

— Вы простите, что мы вас беспокоим, — сказал Финкель, — но на этом настоял Константин Васильевич. Он считает, что мы обязательно должны переговорить именно с вами по этому поводу.

— Что еще случилось? — обреченно спросил Земсков.

Истекал третий день поисков, а пока ничего конкретного найдено не было. К ужасу самих членов комиссии, удалось подтвердить лишь факт исчезновения двух зарядов из хранилища, их транспортировку наверх и вывоз за пределы Центра. Все это произошло почти два месяца назад. Если не считать погибших ученых и исчезнувшего Мукашевича, то можно было сделать выводы об оглушительном провале работы комиссии. Завтра нужно докладывать в Москву, а результаты более чем плачевные.

— Мы все время думали об этих молодых ученых, — продолжал Финкель, когда все трое уселись в кабинете, даже не спрашивая разрешения у генералов. — Судя по тому, как их нам представляет Игорь Гаврилович, это были настоящие ученые, с головой. Особенно этот Глинштеин. Я смотрел его диссертацию и результаты его научных опытов. Очень даже неплохо.

«Только не хватает, чтобы они еще хвалили этих погибших негодяев», — зло подумал Земсков, чуть шевельнувшись от напряжения.

— Но мы пришли к вам не за этим. — Финкель был проницательным старым человеком и понимал состояние генерала. — У нас возникли некоторые подозрения, которыми мы хотели бы с вами поделиться. Дело в том, что Глинштеин и Суровцев работали как раз над проблемой безопасного использования ЯЗОРДов. Но по этому вопросу есть блестящие разработки в институте академика Архипова. Там уже проведены эксперименты, подтвердившие стабильность полученных результатов.

— Простите, Исаак Самуилович, — не выдержал Земсков, довольно невежливо перебивая академика, — я понимаю, что это интересно, но не могли бы вы кратко сформулировать суть ваших слов. Мне трудно следить за вашими мыслями, я уже трое суток не спал.

— Конечно, конечно, — кивнул Финкель, — вкратце все обстоит следующим образом. Оба молодых человека, которые, очевидно, и проникли в хранилище, точно знали о радиоактивности калифорния. Это ведь не студенты-практиканты и не водитель с десятилетним образованием.

— Понимаю, — кивнул Земсков.

— А раз они знали, то наверняка использовали защитные материалы, которые разрабатывались в институте Архипова, — победным голосом доложил Финкель.

— И как раз, — быстро добавил Добровольский, — мы получили одну партию этих материалов в апреле этого года.

— Ну конечно, они предохранялись от радиоактивности, — наконец понял Земсков, разводя руками, — это было очевидно с самого начала.

Ерошенко, не совсем понимавший, о чем они говорят, пытался разобраться, почему академики пришли к ним с новыми предложениями.

— Все дело в том, что в институте Константина Васильевича в мае этого года произошло очень неприятное событие, — продолжал Финкель, — был убит очень талантливый человек, ученик академика Архипова, доктор наук Сиротин Александр Никодимович. Многие считали тогда, что это случайное бандитское нападение, что бандиты перепутали его квартиру с квартирой конкурента, живущего в другом блоке. Были убиты Сиротин и его жена.

Ерошенко заинтересованно придвинулся ближе.

Он не думал, что академики могут говорить и на такие темы. Земсков отодвинул бумаги. Неужели и сейчас ему помогут эти ученые «сухари».

— Милиция тогда не очень искала убийц, — вмешался Архипов. — Мы его хоронили всем институтом. А он как раз занимался проблемами защиты людей от радиоактивных материалов. И имел очень переспективные разработки.

— Когда его убили? — Земсков переглянулся с Ерошенко. Это уже не просто зацепка. Это уже стройная версия.

— В середине мая, кажется, точно не помню.

Но милиция тогда считала, что все это произошло случайно. Но теперь мы увязали смерть нашего ученого с гибелью молодых людей в Чогунаше, и получилась довольно неприглядная картина…

Земсков уже не слушал. Это уже целый заговор, нити которого ведут в Москву. Это уже не просто Научный центр в далекой Сибири. Теперь он может оправдаться. Они столкнулись не с хищением ЯЗОРДов двумя учеными и бестолковым водителем. Они столкнулись с организацией, может, даже с иностранной разведкой, работавшей в Москве. А чужих шпионов должен ловить совсем другой заместитель директора и совсем другие отделы, которые он не курирует. Он обрадованно потянулся к телефону. Кажется, ученые и в этот раз помогли ему.

— А сами заряды? — спросил нетактичный Ерошенко. — Куда они могли деться?

— Если правильно применена защита от радиоактивности, то их можно погрузить и вывезти куда угодно, — безжалостно ответил Финкель, — и наверняка в мире есть очень много организаций, готовых заплатить огромные деньги за обладание подобным оружием. Кроме всего прочего, оно еще и стоит огромных денег.

— Конечно, — кивнул Земсков, поднимая трубку, — бомбы всегда дорого стоят. В мире столько террористов…

— Нет, — улыбнулся академик Финкель, — я имел в виду не этот аспект. Чтобы получить хотя бы одну ядерную боеголовку, нужна определенная масса расщепленного урана. Американцы поэтому так и беспокоятся, когда мы помогаем Ирану строить атомную станцию и даже готовы поставлять им некоторые материалы.

— При чем тут наши ЯЗОРДы? — снова не понял Земсков.

— Очень даже при чем, — ответил Финкель. — Если обычная ядерная боеголовка стоит невообразимо дорого, хотя я мог бы назвать конкретные цифры, то грамм калифорния стоит еще дороже. Настолько дорого, что я не могу назвать цену даже вам. Насколько я знаю, это тоже секрет, и я не уверен, что должен говорить о нем. Мы получаем калифорний на ускорителях электромагнитных частиц, о чем я вам уже имел честь докладывать. С учетом наших возможностей на создание одного ЯЗОРДа уходит месяц напряженной работы, я уже не говорю о затратах. Такие траты могли позволить себе только Америка и Советский Союз. Даже богатые Франция и Великобритания были вынуждены отказаться от подобных экспериментов, просчитав, что их цена непомерно высока. Поэтому ЯЗОРДы представляют и вполне определенную коммерческую ценность.

— Здесь можно говорить, Исаак Самуилович, — взял на себя ответственность Земсков, — и у меня, и у генерала Ерошенко есть абсолютный доступ ко всем атомным секретам. Можно даже сказать, что мы главные охранники этих секретов. Сколько может стоит один ЯЗОРД?

— Я думаю, однако, полмиллиарда долларов, — скромно ответил Финкель, — и то я сознательно занижаю его стоимость.

— Сколько? — встал со стула Ерошенко. — Вы шутите? Как это полмиллиарда долларов? Да у нас ведь этих ЯЗОРДов… — Он посмотрел на Земскова и сокрушенно развел руками.

— Много, — согласился академик, с интересом посмотрев на Ерошенко. — И я даже знаю, о чем вы думаете. Народ голодает, а они тут такие дорогие «игрушки» клепают. И я так думал. Ну, во-первых, мы их делали тогда, когда был Советский Союз и денег на эти «игрушки» не жалели. А во-вторых, что прикажете с ними сейчас делать? Продавать? Покупателей полно. Вы представляете, что может случиться, если такое оружие разойдется по миру? Если вообще станет известно, что производство калифорния в принципе возможно. Это ведь будет похуже атомной бомбы, которую трудно спрятать. Сколько стран уже стоят на пороге создания атомной бомбы. А когда они узнают о том, что можно сделать миниатюрную ядерную бомбу, которую невозможно засечь из космоса… Вы думаете их остановят какие-нибудь расходы?

— Но их могли украсть из-за этих денег, — сказал Ерошенко.

— Конечно, могли. И я думаю, что, к сожалению, деньги явились решающим фактором для наших бывших молодых коллег. Просто, польстившись на деньги, они забыли главную заповедь любого порядочного человека. С негодяями нельзя договариваться, те не признают никаких законов и всегда действуют по собственным правилам. К сожалению, погибшие молодые люди прочувствовали эту истину на себе. И это очень печально.

Земсков уже звонил в ФСБ. Нужно срочно проверить факт гибели Сиротина из института Архипова. Если его убили в мае, то теория заговора получит свое блестящее подтверждение. И тогда он уедет отсюда искать преступников уже в Москве.

Санкт-Петербург. 8 августа

Когда рано утром Сирийцу позвонили и сообщили, что груз не прибыл на место, он просто не поверил услышанному. Бросив трубку, он сам перезвонил в Хельсинки, чтобы убедиться в случившемся. Ему даже пришло в голову, что этой чей-то глупый розыгрыш. Но когда один из его людей сообщил, что в квартире Сухарева никого нет, а его жена явно сбежала из дому, Сириец понял, что случилось страшное. Самое страшное, что только могло произойти. Он не боялся ничего на свете, не боялся ни прокуроров, ни судей, ни заключенных. Человек, отбывающий наказание в тюрьме, проходит там своеобразный тест на мужество. Если ему удается сохранить себя в тюрьме, значит, он и в дальнейшей жизни не пропадет. Если не удается, то его участь плачевна. Но если в тюрьме заключенный становится паханом или его коронуют, то это уже человек, не знающий, что такое страх смерти. Сказанное, конечно, относится к тем ворам в законе, которых короновали по-настоящему и которые заслужили это право своей судьбой.

Сириец был именно таким вором в законе, своего рода «заслуженным» рецидивистом, заслужившим свое звание в лагерях. Но когда он представил, что с ним могут сделать за утерю груза, у него потемнело в глазах от страха. Он приказал собрать всех своих людей, всех, кого только можно было найти в эти утренние часы. И сам позвонил нескольким очень авторитетным людям, чтобы они помогли ему своими боевиками в столь трудный час. Он все боялся сообщать заказчику, все оттягивал этот момент, пока не позвонил его мобильный телефон.

— Здравствуй, Сириец, — сказал кто-то неприятным басом.

— Здравствуй. — Он сразу узнал говорившего. Да и кому, кроме него и придурка Сухарева, пришло бы в голову побеспокоить Сирийца в такой момент? Но Сухарев был далеко.

— Говорят, у тебя проблемы? — тяжело прошипел в трубку бас.

— Небольшие. Но это не так страшно. Мы все исправим. Все быстро исправим, — пообещал Сириец.

— Исправляй, — согласился позвонивший, — мои друзья звонили из Парижа, очень волнуются. А раз они волнуются, то и я начинаю нервничать. Ты понимаешь. Сириец, сколько людей из-за тебя нервничает?

Это была угроза, открытая угроза. Никто и никогда не смел так говорить с Сирийцем, даже позвонивший, но Сириец знал, что сейчас он виноват. И сейчас на него могут спустить таких собак, что обижаться просто нецелесообразно. Он может спрятать свою гордость куда-нибудь подальше и вспомнить о ней потом, позже, когда вопрос будет решен.

— Не пугай, — хрипло сказал он, — я все знаю. Груз твой я найду. Куда он денется? Один ящик уже на месте. Сейчас ищем второй. Там авария небольшая произошла, вагон открытым оказался. Найдем твой ящик, не нервничай.

— А мне говорили, что твой человечек сбежал, — откровенно издевался позвонивший, — и жена его сбежала сегодня утром. Может, ты не тому груз доверил. Сириец?

— Пошел ты… — не сдержался Сириец, подсознательно отмечая, что звонивший владеет слишком исчерпывающей информацией. Это означало, что в окружении самого Ованесова есть информатор. Если бы звонивший знал только о пропавшем ящике и сбежавшем Сухареве, то это было бы не так страшно. Ему могли позвонить из Финляндии его люди и рассказать, что случилось. Но раз он знает и про жену Сухарева, которую вот уже второй час ищут по всему городу, то это очень плохо. Это может означать, что в окружении Сирийца есть не только информатор, но и предатель. В решающий момент по сигналу со стороны он может выстрелить в спину Сирийца, а это единственная опасность, которая всегда угрожает в таких случаях.

Когда предают свои.

— Не дергайся, — посоветовал его собеседник, — у тебя есть время до завтра. Если не найдешь груз… я даже не знаю, что будет.

— Я заплачу, — предложил на всякий случай Сириец, — порядки знаю. Я за груз отвечал, значит, я и заплачу.

— Дурак, — тоже сорвался позвонивший. — Как ты заплатишь? Всех твоих денег не хватит, чтобы рассчитаться. И моих не хватит. И всего общака всех зеков, которые есть в нашей стране, не хватит. Ты меня понял?

Примерно так Сириец и думал. Он задержал дыхание и спросил:

— Что делать?

Он задал такой вопрос первый раз в жизни.

Первый раз за всю жизнь он растерялся, не зная, что ему делать. И, видимо, его собеседник это понял.

— Я тоже не знаю, — честно признался он. — Плохо, Сириец, очень плохо. Ты говорил, что у тебя самый надежный человек, все переправит как нужно, вот я и поверил. Я даже не знаю, что тебе сказать. Если не найдешь второго ящика, значит, нам вместе в дерьме лежать. Тебе и мне. Такие вещи не прощают, сам понимаешь. У нас есть сутки. Если хочешь, я тебе еще людей переброшу, с визами помогу, чтобы срочно в Финляндию вылетали, но только найди ты своего человека и этот проклятый ящик. Иначе я не знаю, что с нами сделают.

Он говорил открытым текстом, уже ничего не опасаясь. Сириец знал, что говоривший не боится прослушивания. Его не беспокоила местная милиция или прокуратура. Он знал, что они с ним ничего не смогут сделать. И боялся совсем другого.

Сириец положил трубку и заорал на весь дом, собирая перепуганных охранников. Схватив за шиворот одного из своих боевиков, он закричал так, что зазвенели стекла:

— Найдите ящик, найдите его где хотите. Достаньте мне Сухого хоть из-под земли.

Испуганный охранник кивал головой, не понимая, почему так взволновался шеф. Сириец обернулся к другому:

— Это ты говорил, что Сухой твой друг? Это ты мне говорил, что он самый надежный из всех…

Он выхватил пистолет из рук другого охранника и выстрелил. Несчастный, в кого он стрелял, провинился лишь тем, что однажды сидел в лагере вместе с Сухаревым. Он дернулся и упал.

— Кто еще его хвалил? — кричал Сириец, и изо рта у него шла пена.

Он отбросил пистолет, схватил нож из столового набора, лежавший на столике, и начал кромсать свою левую руку. Нож был не очень острый, но кровь мелкими каплями брызгала во все стороны.

— Вот, вот, вот, — орал Сириец, — век свободы не видать. — Он был в таком состоянии, когда начинается безумие. Охранники испуганно смотрели на него. — Найдите, — орал Сириец, — найдите его.

В комнату кто-то вошел, и охранники почтительно расступились. Сириец увидел туфли вошедшего. Бордовые туфли хорошей выделки. Еще не вставая, он прошептал:

— Что, Папаня, прилетел, как стервятник, по мою душу?

— Вставай, — посоветовал владелец бордовых туфель, — нужно искать твоего бедолагу. Куда он убежит с ящиком? Мы ему все границы в Финляндии перекроем, а языка он не знает. Вставай, Сириец, потом будешь комедию устраивать.

— Ты зачем приехал? — прохрипел, приподнимаясь, Сириец.

— К тебе приехал, — засмеялся Папаня, — если тебе будет плохо, и мне несладко придется. Мы же с тобой компаньоны.

— Мне звонил Законник, — сказал Сириец, приподнимаясь на локте.

— Знаю. Он и мне утром звонил. Советовал к тебе поехать, успокоить тебя и помочь. Вставай, еще успеешь себе вены перерезать, — цинично добавил приехавший и, обернувшись к испуганным охранникам, властно приказал: — Принесите йод и бинты, нужно сделать перевязку.

Сириец медленно поднялся, отбросил нож. Пнул ногой убитого.

— Уберите эту падаль, — зло приказал он, придерживая руку.

Один из охранников потащил труп убитого в другую комнату, оставляя кровавую дорожку.

— Подними его, — заорал Сириец, морщась от боли в руке, — полы испачкаешь.

— Принесите пока бинт, — приказал гость Сирийца. Хоть ему явно было под семьдесят, но был он краснощеким и мордастым. Жесткие седые волосы, густые брови. Охранники знали, что это компаньон Сирийца, которого весь город называл Папаней. Никто не знал, почему такая кличка пристала к этому еще очень крепкому старику. Но уже лет сорок он носил эту кличку с добродушием мудрого философа и умом закоренелого негодяя.

Может, его называли так потому, что сам он никогда никого не убивал, доверяя эту процедуру своим «шестеркам». Может, потому, что одно время сидел на общаке — воровской казне — и тогда получил свое прозвище от приходивших с зоны молодых воров, которым помогал. А может, потому, что у него, по рассказам других рецидивистов, было несчитанное число детей в разных городах и поселках огромной страны. Папаня не употреблял спиртного и никогда в жизни не курил. Единственной его слабостью были женщины, которым он часто и охотно дарил свое внимание. В лагерях, где не было женщин, он обычно держал гаремы из трех-четырех опущенных, соглашаясь даже на такую, несколько своеобразную «семью».

Он был тем человеком, кто мог зайти к Сирийцу без предупреждения и кого охрана не смела останавливать. Сириец морщился от боли, пока один из охранников обрабатывал его раны йодом.

— Терпи, терпи, — добродушно приговаривал Папаня.

«Может, этот и будет моим палачом, — вдруг подумал Сириец, метнув подозрительный взгляд на Папаню, — может, он и выстрелит мне в спину. Конечно, не он сам, но кто-то из его подонков».

— Успокойся, — громко сказал он Папане, когда все охранники вышли из комнаты, — я еще в своем уме. Просто решил немного ребят поучить. Пусть побегают, им полезно будет.

Москва. 8 августа

Он уже собирался уходить домой, когда раздался этот звонок. Это его испугало и насторожило одновременно. По строгой договоренности между ними они никогда не звонили друг другу на службу. Мистер Кларк работал в американском посольстве, и Саша знал, что все телефоны там прослушиваются. А звонить Саше в Институт США и Канады, где телефоны наверняка прослушивают не меньше, тоже было нецелесообразно. Хотя подобные контакты между американцами и сотрудниками института по логике вещей должны были приветствоваться.

Правда, позвонил не сам мистер Кларк, а его секретарша. Она передала Саше, что сегодня его ждут в клубе, где состоится презентация сборника какого-то американского профессора, приехавшего в Москву. Девушка любезно сообщила, что будет присутствовать и господин посол. Приглашение уже было послано с нарочным, и Саша понял, что придется пойти.

Ему пришлось отложить все свои планы, позвонить жене и сообщить, что задерживается, а потом тащиться в этот клуб, где он обязательно должен был быть и где, он это подсознательно понимал, обязательно будет и дотошный мистер Кларк, даже если выяснится, что у посла сегодня вечером важная встреча в другом месте, а приехавший американец всего лишь специалист по бабочкам.

В прежние времена, при всемогущем КГБ, такие наивные уловки ни за что бы не сработали. Но теперь, когда столица была наводнена иностранными гражданами, многие из которых не очень таясь, почти открыто работали на иностранные спецслужбы, а агенты влияния той или иной разведки даже не считали нужным скрывать свои взгляды, работа контрразведчиков стала по-настоящему трудной.

По большому счету, следовало бы арестовать ряд высших чиновников государства, которые откровенно игнорировали проблемы собственной страны, лоббируя интересы западных стран. Примером подобного бессовестного использования своего служебного положения был один из министров иностранных дел, который всегда принимал решения, устраивавшие прежде всего американцев, а уже во вторую очередь думал о собственной стране. Его даже не смущало, что американцы неприкрыто издевались над ним, удивленные столь верноподданническим рвением. Коллеги открыто возмущались, но ничего не менялось. Дело дошло до того, что американцы даже присвоили министру прозвище Господин Да, так как на все американские запросы он давал однозначно положительные ответы. В конце концов министр слетел со своей должности под восторженное одобрение и левых, и правых, а его дачу в элитном поселке Жуковка, охраняющемся как режимный объект, где жили только самые высокопоставленные чиновники, просто сожгли, чтобы не иметь по соседству такого конформиста.

Саша не считал себя шпионом. Впрочем, таковым он никогда и не был. Он не передавал американцам никаких секретов, даже тех, что касались всего лишь его института, он не рассказывал им о Секретных и служебных записках. Правда, это американцев и не очень интересовало. Их больше волновали его отношения с тестем, их доверительные разговоры. Вот эти разговоры Саша охотно и подробно пересказывал. Он был учеником бывшего министра иностранных дел и не видел в том, что он делает, ничего зазорного. Правда, американцы делали ему очень щедрые подарки и часто приглашали почитать лекции где-нибудь в университете или выступить на престижной презентации. Разумеется, дорога и пребывание в Америке щедро оплачивались. Вообще водить дружбу с американцами было выгодно. Частые приглашения на различные симпозиумы по всему миру, включение в разные делегации, именные приглашения на семью — все это практиковалось для людей, которые так или иначе могли быть полезны американцам. Мистер Кларк никогда бы не позволил себе грубо потребовать от Саши какие-нибудь документы или записи. Он никогда не позволял себе даже намека на служебную деятельность своего подопечного. Достаточно было и того, что они часто встречались в разных ресторанах и кафе, где обсуждали современные проблемы.

Разумеется, в беседах говорили и о тесте Саши, занимавшем такую большую должность в руководстве страны.

Конечно, Саша понимал, что некоторые их беседы выходят за некую грань. Он сознавал и то, что иногда слишком откровенничает с мистером Кларком, рассказывая ему все новости. Но, во-первых, ему было приятно встречаться с американцем, который всегда делал такие роскошные подарки. Во-вторых, он уже привык к своему привилегированному положению. Ведь его приглашали на приемы, устраивавшиеся в западных посольствах, куда обычно не попадали даже руководители его института, а бывали лишь министры и послы других государств. И, наконец, Саша не скрывал, что рано или поздно собирается переехать со своей семьей в Америку и дать образование детям в этой свободной стране, что возможно было только при наличии благожелательного отношения к себе со стороны американских иммиграционных служб. Наличествовал и момент тщеславия, когда сравнительно молодому человеку приятно было показать степень своей осведомленности, поделиться с американцем своими мыслями, выдавая за них мысли тестя, которые Саша лишь озвучивал.

Народу собралось много, но он еще издали увидел мистера Кларка, который помахал ему рукой. Опытный американец не стал подходить к нему сразу. Выбрав время, он подошел к вышедшему на балкон Саше, когда тот оказался один. Несмотря на работавшие в полную силу мощные кондиционеры, в зале было душно.

— В этом году в Москве такая духота, — сказал мистер Кларк.

— Да, — согласился Саша, — я собираюсь уехать с семьей куда-нибудь на отдых.

— Куда, если не секрет? — оживился мистер Кларк.

— Наверно, на Бермуды, — сказал Саша. — Мы еще там не были. А реклама такая заманчивая.

— Фу, какой ужас, — сморщился мистер Кларк. — Это же моветон, Саша. Как вы можете верить в рекламные ролики туристических компаний. Много солнца и воды. И больше ничего нет. Никогда не доверяйте подобной рекламе.

— Все равно придется поехать, — с улыбкой заметил Саша. — Я обещал жене.

— Так в чем дело? — удивился мистер Кларк. — Мой друг работает в посольстве во Франции. У него пустует прекрасная вилла во Флориде. Два бассейна, несколько спальных комнат, большой бар, все как полагается. Я ему позвоню, и он охотно предоставит виллу в ваше распоряжение.

— Это неудобно. — Саше уже давно казалось, что он заходит слишком далеко в своих отношениях с мистером Кларком.

— Какие глупости, — отмахнулся тот. — Все нормально. Он же все равно там не живет.

— Нет, это неудобно, — уже более решительно сказал Саша.

— Я не настаиваю, — улыбнулся мистер Кларк, — посоветуйтесь с женой. Можете взять обоих детей, съездите в Диснейленд. Во Флориде много чудесных парков. Подумайте и решите. Никаких неудобств вы не создаете. Вилла все равно пустует, а мой друг слишком состоятельный человек, чтобы сдавать ее.

— Мы подумаем, — корректно ответил Саша.

— И еще, — вдруг сказал мистер Кларк. — Я уже набросал статью. На мой взгляд, имеет смысл подчеркнуть не аспект самого существования малого ядерного оружия, а возможность его хищения террористами. Вы представляете, какая интересная тема?

— Да, — испуганно ответил Саша, — но мне кажется, что это невозможно.

— Почему невозможно? — быстро отозвался его собеседник. — Ведь если такое оружие создано, то учитывали возможность его транспортировки, а значит, теоретически его можно и украсть.

— Не думаю, — смутился Саша, — вы же сами говорили, что это фантастика.

— Я навел справки. — Кларк говорил не сводя пристального взгляда с молодого человека. — Наши ученые считают, что проблема не столь уж фантастична. Во всяком случае, она определенно более реальна, чем Несси в Шотландии.

Саша молча кивнул. Он не знал, что ему говорить. В конце концов, виноват был он сам. Это он предложил Кларку такую тему, решив блеснуть своей осведомленностью.

— Может быть, — нерешительно сказал он.

— А может, мне поговорить с вашим тестем? — спросил вдруг мистер Кларк. — Вы ведь знакомили нас. Очень милый человек. Он произвел на меня впечатление уравновешенного и аналитически мыслящего политика.

— Нет, — тут же возразил Саша, — не нужно. По-моему, сейчас у него много работы.

— Летом? — продолжал настаивать Кларк. — Сейчас же пора каникул. В Париже в августе обычно бывают только туристы. Все жители города уезжают на курорты.

— У нас не Париж, — возразил Саша, — и у него действительно много работы.

— Но я слышал, что Президент должен скоро уехать в отпуск. Или он отменил свое решение? — спросил мистер Кларк.

— Не знаю, — снова смутился Саша, — но возможно, что отменит. У них много всяких дел.

— Да, конечно. Вы подумайте о моем предложении насчет виллы во Флориде. Мой друг будет просто счастлив. Уверяю вас, вы никого не стесните.

Мистер Кларк отошел от измученного собеседника и, быстро пройдя все пространство зала, спустился вниз. Сев в автомобиль, он выехал со стоянки, направляясь к посольству. В столь поздний час некоторые окна посольства еще светились. Мистер Кларк прошел в один из кабинетов, где горел свет, кивнул сидевшему за столом человеку. Они поднялись и прошли в другую комнату, без окон. Комната была специально оборудована для конфиденциальных бесед, и в ней работали генераторы шумов, исключавшие возможность прослушивания.

— Там что-то случилось, — уверенно сказал Кларк вошедшему с ним в комнату человеку. — У них серьезные проблемы.

Порво. Финляндия. 8 августа

Когда машина уже свернула к городу, Сухарев вдруг понял, что его будут искать именно в Хельсинки. Он хорошо знал этот уютный город и понимал, что при желании его найдут довольно быстро.

Он не сможет спрятаться ни в одной гостинице города. Тем более что флегматичная финская полиция может просто не успеть защитить его от напористых «быков» Сирийца. Не говоря уже о Федоре Черном, который был доверенным лицом Сирийца в Финляндии.

— Останови машину, — попросил он водителя, указывая на бензоколонку. Рядом виднелись небольшой магазинчик и кафе. Водитель послушно свернул в ту сторону. Через десять минут, с трудом выгрузив свой ящик, Сухарев сидел в кафе, обдумывая ситуацию. Он понимал, что ввязался в смертельную гонку и самым главным его призом будет не ящик, стоявший рядом с ним, а его собственная жизнь, которую ему придется спасать от боевиков Сирийца. Но для этого нужно было как минимум выбраться живым из Финляндии.

Выбор у него был невелик, и Сухарев это знал. В скандинавские или прибалтийские страны он уехать не мог, у него не было для этого необходимой визы. Да и ящик на границе наверняка будут строго проверять. Улететь в страны СНГ — единственный выход. Куда-нибудь в Киев, где его ждала Надя, или в Минск, где у него была достаточно надежная явка. Но для этого нужно появиться в международном аэропорту, а там наверняка будет установлен строжайший контроль и все пассажиры самолетов, летящих в страны СНГ, будут досматриваться не только финскими пограничниками и таможенниками, но и начавшими на него охоту боевиками.

Ящик вывезти из Финляндии невозможно, он это уже отчетливо понимал. Значит, нужно найти удобное место, открыть ящик, припрятать основную часть, а другую, меньшую часть ценностей, вывезти, чтобы, вернувшись позже, забирать все сокровище по частям. Но для этого нужно было найти место, где его не потревожат боевики Сирийца.

Он вспомнил про Порво, небольшой городок, в котором жил один из финских компаньонов их фирмы. К нему не обязательно ехать, но там есть довольно тихие мотели, где можно спокойно разместиться и вскрыть ящик. Он поднялся и решительно направился к бармену.

— Мне нужно разменять деньги, — показал он несколько сотенных долларовых купюр.

Бармен добродушно закивал головой. Здесь часто останавливались гости из России. Деньги можно поменять недалеко отсюда, но он готов принять в качестве платы одну из этих зеленых бумажек, вернув сдачу финскими марками.

— Машину, — громко сказал Сухарев, — мне нужен автомобиль.

Бармен не понял, что он хочет, и посмотрел на жену, стоявшую в глубине кухни. Жена немного понимала по-русски. Она подошла к стойке.

— Он хочет автомобиль, — объяснила она мужу. — Он хочет, чтобы ты заказал ему машину. Сухарев показал на свой груз.

— Большую машину, большую, — сказал он женщине.

— Вызови из компании какой-нибудь микроавтобус, — равнодушно сказала женщина, возвращаясь на кухню, — только узнай, есть ли у него деньги, а то потом вызов придется оплачивать нам.

— У него есть деньги, — кивнул муж, — он мне их показывал.

— Тогда вызывай, — крикнула жена уже из кухни.

Еще через полчаса Сухарев сидел в небольшом микроавтобусе, и тот вез его по направлению к Порво. Городок был очень невелик по российским меркам, но довольно крупный по финским. Приехав в город, Сухарев с помощью водителя с трудом перетащил ящик в один из номеров мотеля. Им пришлось объехать три подобных заведения, прежде чем нашелся свободный номер. Летом в этих местах бывало много отдыхающих. Найдя наконец искомое, Сухарев щедро расплатился с водителем. Было уже поздно, и он попытался открыть ящик, выламывая доски. Но ящик не поддавался, а Сухарев был так измучен, что еле соображал. Он не решился ночью просить какие-нибудь инструменты и решил подождать до утра. Стянув с себя пиджак и брюки, он упал на постель и уснул прямо в рубашке.

Проснувшись утром около семи, он снова попытался взломать ящик. С одной стороны, его мучило любопытство, а с другой — не хотелось ломать ящик, который мог ему еще понадобиться для транспортировки того, что в нем хранилось. Немного промучившись, он сломал только одну доску и, просунув руку, пытался нащупать содержимое, но лишь натыкался на какие-то металлические пластины.

Чертыхнувшись, он поднялся и отправился в город. На его счастье, уже начали открываться кафе и бары. Он поменял деньги, плотно позавтракал напротив мотеля, поджидая, когда начнут открываться и магазины.

Он снова вернулся в мотель и снова попытался нащупать содержимое, выломав вторую доску. Но металлическая пластика, казалось, наглухо закрывала сокровище. Может, там сейф, с подозрением подумал Сухарев. Выждав немного, он вышел в город, где после некоторых поисков приобрел довольно солидный слесарный набор. Вернувшись в мотель, он запер дверь и наконец начал осторожно отдирать доски.

Отодрав все доски с одной стороны, он убедился, что ошибался. В ящике не было сейфа, просто сверху лежала тяжелая металлическая пластина. Он вынул ее, недоумевая, для чего она здесь, и начал разгребать какую-то стекловату, не понимая, почему Сириец так упаковал свои сокровища. И обнаружил…

Сначала он не поверил своим глазам. Потом от бешенства начал крушить остальные доски, освобождая содержимое ящика от пластин, окружавших груз со всех сторон, от специфически скользкой бумаги, которая неприятно шуршала и искрилась, от стекловаты, разбрасывая ее в разные стороны. И только потом обреченно сел на свою кровать. Он даже не заметил, как начать тихонько подвывать, словно раненый зверь. Сухарев сидел на кровати и трясся, глядя на стоявший перед ним предмет. Это было какое-то непонятное сооружение, похожее на мотор со сложным внутренним устройством и пультом управления с правой стороны. Оно стояло перед ним на полу, и он продолжать выть, еще не понимая, как могла произойти такая глупость. «Мотор» ему был не нужен. Он даже не знал, для чего он предназначается и зачем так необходим иностранцам, работавшим с Сирийцем. Сухарев сидел на кровати и трясся всем телом. Он затрясся бы еще сильнее или давно выскочил бы из комнаты, если бы догадался хоть на мгновение, что стоявшее перед ним устройство радиоактивно. Он облучался, еще не сознавая степени поражения своего организма. Но он продолжал сидеть и выть, даже не пытаясь продумать дальнейшую линию своего поведения.

У него в душе начинали нарастать злость и обида — прежде всего на самого себя. Как он мог даже предположить, что Сириец доверит свои собственные сокровища иностранцам, отправив с ними Сухарева? Как ему могла прийти в голову эта странная мысль о сокровищах? Почему он сломал свою, в общем-то, уже устоявшуюся жизнь? И что ему делать с этим непонятным устройством, которое наверняка представляет какую-то ценность, но которое абсолютно никому не нужно в этом маленьком финском городке. Он продолжал выть, пока не услышал громкий стук в стену, это возмущались постояльцы из соседнего номера.

Оставаться в комнате с этим дурацким устройством он больше не хотел. Поэтому он ударил ногой по прибору, который так переломил его жизнь, и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Свежий воздух немного отрезвил его. Он чувствовал себя почти пьяным от безысходности, в которую сам загнал себя своей дурацкой выходкой. Он ходил по улицам города, засунув руки в карманы брюк и проклиная все на свете. Прохожие в испуге шарахались от него. У него были всклокоченные волосы, безумный взгляд; он что-то все время шептал. Он ругал прежде всего самого себя. Только себя. И чем больше он ходил, тем больше понимал, что прибор нужно возвращать. И это единственный шанс спастись. Правда, очень небольшой шанс. Сириец все равно не простит никогда Сухареву его воровство, но, может, он хотя бы перестанет его преследовать.

Чем больше он об этом думал, тем больше осознавал, что должен позвонить Сирийцу. Но звонить не хотелось. Он боялся. Он понимал, что все равно подобные вещи не прощаются. Вор не имеет права красть у другого вора. Тем более не имеет права красть доверенную ему вещь обычный урка у такого авторитета, как Сириец. Даже если Сухарев вернет этот проклятый прибор, то и тогда он не гарантирует собственной безопасности. Для сохранения своего престижа Сириец просто обязан найти и прирезать своего бывшего работника, хотя бы в назидание другим. Это был строгий и неумолимый закон, и о нем Сухарев знал. Позвонив Сирийцу, он подписывал себе смертный приговор с очень небольшим шансом на помилование. Вернее, шанса на помилование не было. Оставался лишь шанс на выживание, если он сумеет сбежать раньше, чем его найдут боевики Сирийца.

«Что делать?» — с тоской думал Сухарев. Он сказал Наде, чтобы она бросила квартиру, вещи, все имущество и убегала в Киев. В доме, наверно, уже успели похозяйничать боевики Сирийца. Из-за своего дурацкого порыва Сухарев потерял практически все. Теперь ему снова придется начинать с нуля. На секунду потеряв равновесие от злости, он едва не упал и взревел так страшно, что шедший следом за ним прохожий испуганно перебежал на другую сторону улицы.

Оставалось звонить Сирийцу. Но прежде чем это сделать, нужно было уехать из этого городка, спрятаться, убежать. И только потом, позвонив Сирийцу, выдать ему этот проклятый груз. Сухарев повернул к мотелю. Нужно будет забрать оттуда вещи, подумал он. И записать точный адрес мотеля. Все равно уже все потеряно. Может, Сириец поймет кураж своего бывшего сокамерника. Может быть… Хотя все равно страшно. Сухарев помотал головой, словно отгоняя наваждение. Будь оно все проклято, с отчаянием подумал он.

Москва. 8 августа

Вечером восьмого августа в Москву позвонил генерал Земсков. Он докладывал четко, почти по-военному, но было слышно, как он волновался, иногда глотая окончания слов. В течение трех дней работы его комиссия установила, что два ядерных заряда из хранилища похищены. Комиссия считает, что заряды похитили еще в июне, точнее — девятого июня, накануне гибели молодых ученых. Комиссия считает, что погибшие были в сговоре с водителем Мукашевичем, который бесследно исчез, очевидно, как-то причастный к их гибели. Выводы были неутешительными. Зарядов найти не смогли, хищение произошло почти два месяца назад.

Директор ФСБ серый от гнева выслушал доклад. С трудом сдерживаясь, он не перебивал своего заместителя. И только когда тот кончил, спросил у Земскова:

— Ваши предложения?

— Мы считаем, что это не только проблема Центра, — доложил генерал. — По свидетельству академика Архипова, в мае этого года трагически погиб один из сотрудников его института, занимавшийся проблемой обеспечения безопасности зарядов при их транспортировке. Я проверил — все совпадает. Очевидно, мы можем объединить эти убийства и хищение в одно дело. Хищение готовилось в Москве, — закончил генерал, — мы в этом убеждены. Предлагаем выделить все происшедшее в Чогунаше и в Москве в единое дело и назначить новую комиссию для розыска исчезнувших зарядов.

— Как могло получиться, что целых два месяца ничего не было обнаружено? — спросил директор.

Это волновало его более всего.

— Невероятное стечение обстоятельств, — пояснил Земсков, — плановая проверка проводилась как раз перед самым хищением. Компьютерная сеть наблюдения была отключена, а похитители оказались сотрудниками Центра. У них был доступ в хранилище. Система охраны задействована таким образом, чтобы не пропустить в хранилище никого постороннего. Но никто не предполагал, что похитителями окажутся сами сотрудники Центра. Плюс замена нашего офицера Степанова. Он ушел в отставку, а пока ему подбирали замену, прошло некоторое время. По правилам самого Центра они не обязаны каждый раз вскрывать контейнеры. Никому и в голову не могло прийти, что при такой радиоактивности можно похитить ЯЗОРДы.

Директор молчал.

— Я все понимаю, — вдруг сказал Земсков, — и готов нести ответственность.

Директор по-прежнему молчал. Он размышлял, как ему докладывать о случившемся Президенту. Если тот будет не в настроении, можно ждать немедленной отставки.

— Я готов написать заявление, — с трудом выдавил Земсков.

— При чем тут вы? — в сердцах сказал директор. — Продолжайте заниматься расследованием. Нужно принимать все меры к обнаружению исчезнувших зарядов. Мы соберем коллегию и постараемся выработать рекомендации, а вы ищите пропавшего Мукашевича. Не мог же он раствориться в воздухе.

Он положил трубку и приказал немедленно собрать коллегию, чтобы начать поиски по всей стране. Земсков испытывал некоторый шок. Он ожидал, что его снимут с работы прямо в ходе телефонного разговора. После того как замеры фона радиоактивности в лаборатории подтвердили, что заряды хранились некоторое время там, а исчезнувший водитель так и не был найден, генерал уже не рассчитывал ни на что хорошее. Но директора, похоже, больше волновала собственная голова.

Ровно через полчаса почти все руководство ФСБ, за исключением генерала Земскова, находившегося в командировке, собралось в кабинете директора ФСБ. Важность ситуации подчеркивалась и выбором места для проведения подобного совещания. Обычно заседания коллегии проходили в специальном зале, на этот раз все собрались в кабинете директора, уже понимая, что произошло нечто невероятное.

Директор, оглядев подчиненных, мрачно рассказал о случившемся в Чогунаше. Здесь присутствовали только руководители крупных управлений и отделов, его собственные заместители. Но, верный своим привычкам, он и здесь не стал распространяться по поводу похищенных зарядов, отметив, что два контейнера оказались пустыми и что заряды можно использовать где угодно, в любой точке земного шара.

Сидевшие в кабинете были настоящими профессионалами, и каждый в силу своих обязанностей начал докладывать о мерах по предотвращению распространения подобного оружия. Сложность была и в том, что никто не знал, где в данный момент находятся похищенные ЯЗОРДы. То ли в самой стране, то ли уже вывезены за ее пределы, что было нетрудно сделать за прошедшие два месяца. Один из заместителей директора попытался развить эту тему, утверждая, что ЯЗОРДы все еще находятся в пределах России.

— А если нет? — перебил его директор. — Если они сейчас в Чечне? Или в другом месте? Если они в руках у криминальных кругов? Вы представляете, что может случиться? Будем исходить из самого худшего.

Все понимали, что самое худшее — это Чечня.

Впрочем, если ЯЗОРДы действительно попали в этот регион, то скрыть это было бы чрезвычайно трудно. Однако за два месяца, прошедшие после пропажи, они не были предъявлены, и это давало некоторую надежду, что похитители не связаны с чеченскими властями.

— Два месяца, — почти простонал начальник одного из управлений. — Как получился такой огромный срок? За это время можно было спрятать похищенные ЯЗОРДы куда угодно.

— Земсков считает, что это невероятное стечение обстоятельств, — пояснил директор. — Сейчас комиссия выясняет на месте, как такое могло случиться. Наша задача — выработать рекомендации, предполагая самое худшее. Первое — ЯЗОРДы покинули территорию нашей страны, второе — они находятся на территории Чечни, третье — они находятся до сих пор в пределах страны. Исходя из этих трех версий мы и будем работать.

— А если ЯЗОРДы попали в Иран или Ирак? — безжалостно спросил один из заместителей.

Директор взглянул на него опухшими глазами. Отставка и грандиозный всепланетный скандал были гарантированы. Он невольно сжал правую руку в кулак.

— Будем исходить из самого худшего, — твердо сказал он, — нужно связаться с Министерством иностранных дел и Службой внешней разведки. Пусть они выясняют ситуацию по своим каналам. Нужно задействовать все имеющиеся у нас возможности, — сказал он в заключение. — Все без исключения, — твердо заявил он еще раз.

Совещание закончилось. Все стали выходить из кабинета, но один из заместителей, генерал Потапов, попросил разрешения задержаться. Директор согласно кивнул, понимая, что тот хочет предложить собственную версию поисков исчезнувших зарядов. Он с ужасом думал, что ему предстоит как-то оправдываться перед Президентом, когда сообщит ему о похищенных два месяца назад ЯЗОРДах.

В этот момент раздался телефонный звонок, и директор вздрогнул, обернувшись на телефоны. Это был не прямой телефон Президента, и он, чуть помедлив, снял трубку.

— Добрый вечер, — услышал он голос министра обороны.

— Здравствуйте, — поморщился директор. Только его не хватало.

— Вы уже все знаете? — тревожно спросил министр. — Мне доложил наш представитель, генерал Ерошенко, что контейнеры были пустыми уже два месяца.

— Да, — каждое упоминание об этом сроке было как пощечина лично ему, — я об этом знаю.

— Говорят, что там исчез военнослужащий, — это было самое главное, что волновало министра, — мы сейчас ищем его. Я приказал подключить войска округа. С командующим у меня уже была личная беседа.

— Ищите, — согласился директор.

— Вы сами доложите Президенту? — осторожно поинтересовался министр. Вот почему он позвонил, понял директор.

— Да, я доложу Президенту о случившемся, — сказал он и положил трубку. И посмотрел на Потапова. Тот смотрел, как обычно, не мигая. Эта характерная особенность его немного выпуклых глаз сейчас начала раздражать директора. — Все поняли? — спросил он.

— Беспокоится за свои погоны, — усмехнулся Потапов.

— У вас есть конкретные предложения?

— Есть. Мне кажется, что нужно исходить из самого худшего. Если похитители заранее знали, какую ценность представляют подобные заряды, то они вряд ли хранили бы их столько времени на территории нашей страны. Нужно исходить из того, что они уже вывезли их за пределы России.

— Согласен, — заставил себя согласиться директор, — но пока не слышу ваших предложений.

— Если бы заряды попали в Чечню или чеченцы были хоть каким-то боком причастны к этому событию, мы бы давно знали об этом от нашей агентуры. Скрыть что-либо в Чечне невозможно. А скрыть подобное невозможно вдвойне. Учитывая их национальный характер, нельзя предположить, что они два месяца прячут ЯЗОРДы, решив оставить их на черный день.

— Что вы предлагаете? — разозлился директор. — Я тоже понимаю, что заряды не в Чечне и что их давно вывезли из России. Вы остались, чтобы сообщить мне только эти подробности?

— Нет, — не смутился Потапов, — нам понадобятся нетрадиционные формы поисков. Если заряды вне нашей страны, то вряд ли СВР или МИД окажут нам действенную помощь. Разведчики просто не захотят подставлять своих людей, ориентируя их на поиск исчезнувших зарядов. Мы должны создать специальные группы поиска.

— Вот этим вы и займетесь, — согласно кивнул директор, — от СВР и МИДа нам нужна только конкретная информация, даже на уровне слухов. Все остальное должно сделать наше ведомство. Конечно, если мы хотим оправдаться после случившегося.

— Мне кажется, что можно использовать нетрадиционные формы поиска, — осторожно пояснил Потапов. — Учитывая тот факт, что наши действия должны быть абсолютно секретными и проходить в чрезвычайных условиях, мне кажется, что мы могли бы использовать свой опыт.

— Что вы хотите сказать? — все еще не понимал директор ФСБ.

— Нужно найти ЯЗОРДы и вернуть их в Россию, — наконец четко сформулировал Потапов. — Поэтому я предлагаю вместе со специальной группой поиска использовать опыт одного из экспертов.

— Кого вы имеете в виду?

— Вы о нем помните. Он раскрыл убийство журналиста Миронова. Я о нем вам докладывал.

— Я не понимаю, как можно такое предлагать, — нахмурился директор. — Этот человек не является нашим штатным сотрудником. Он всего лишь бывший эксперт ООН. Почему вы считаете, что мы можем использовать его?

— Я с ним работал, — пояснил Потапов. — У него уникальное мышление. Уникальное. Это тот, кто может нам помочь реально. У него практически компьютерное мышление. Он умеет решать задачи на уровне интуиции. Я никогда в жизни не видел ничего подобного.

— Это беллетристика, — отмахнулся директор. — Вы же понимаете, что я не могу серьезно рассматривать вопрос о допуске вашего эксперта к такому вопросу, как хищение ЯЗОРДов. Готовьте наши специальные группы поиска.

Потапов встал и вышел из кабинета. Оставшись один, директор с отвращением посмотрел на правительственные телефоны, выстроившиеся на столике слева от него. Он наклонился, снял трубку и набрал номер.

— Можно поговорить с Президентом? — спросил он помощника. — У меня важное дело.

— Он сейчас в своем кабинете, — отозвался помощник. — Сейчас я доложу.

По строгим иерархическим правилам никто, кроме премьер-министра, не мог звонить лично Президенту по его прямому телефону. Он был предназначен только для самого Президента, вызывавшего нужных ему людей. Высшие чиновники звонили помощнику, и только тот соединял их с Президентом, если последний давал на это согласие. Через минуту помощник сообщил:

— Возьмите трубку прямого телефона. Президент будет говорить с вами.

Директор поднял трубку телефона, чувствуя, как повлажнели ладони.

— Здравствуйте, — сказал Президент, — что у вас нового насчет этого сибирского Центра? Комиссия разобралась?

— Да, — нужно было решаться, — комиссия на месте закончила свою работу. Они считают, что хищение было тщательно спланировано. Похитителям помогали погибшие сотрудники Центра. Один из помогавших, военнослужащий Мукашевич, сейчас находится в розыске. Сами заряды, очевидно, были изъяты из контейнеров в начале июня.

— Значит, у нас их похитили? — грозно спросил Президент.

— Да. И сейчас мы предпринимаем…

— Отвечайте на мои вопросы, — перебил его Президент. — Они похищены?

— Да.

— И вы не знаете, где они находятся?

— Мы создаем специальные группы поиска. Будем подключать СВР и МИД.

— Поздно создаете, — загремел Президент, — поздно спохватились.

Гнев Президента был настолько ощутим, что трубка в руках директора начинала буквально накаляться.

— Доложите завтра на Совете безопасности о случившемся. И не забудьте, что пока вы лично отвечаете вместе с министром обороны за поиск исчезнувшего оружия. — Президент бросил трубку, не попрощавшись.

Директор положил свою трубку, чувствуя, как у него дергается от волнения лицо. Он закрыл глаза и попытался успокоиться. После чего потянулся к селектору, вызывая генерала Потапова.

— Найдите своего эксперта, — тихо сказал он, — и пусть он сегодня же ночью вылетает в Чогунаш.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭКСПЕРТ

Москва. 8 августа

Когда в половине одиннадцатого вечера раздается неожиданный телефонный звонок и тебе говорят, что ты срочно нужен, это означает, что произошло событие, которое может принести тебе только одни неприятности. Когда позвонил старый чекист, Дронго уже понимал, что все это не просто так, тем более что Владимир Владимирович собирался даже приехать к нему. А если учесть и то обстоятельство, что Дронго знал, когда именно ложился спать полковник (очень рано — и столь же рано вставал), то его неожиданный звонок без всяких сомнений обещал целую лавину неприятностей.

Владимир Владимирович приехал в одиннадцать часов вечера. Ясно, что он звонил, уже собираясь выехать к Дронго. А это само по себе было свидетельством чрезвычайности обстоятельств. Дронго принял гостя, понимая, что тот мог появиться столь поздно только в исключительном случае. Когда Владимир Владимирович расположился на диване, Дронго принес ему чашечку кофе. Он держал у себя на квартирах целые наборы разных сортов кофе, так как многие его гости предпочитали именно этот напиток и тот или иной его сорт. Сам Дронго кофе не пил и не любил, он всегда пил только чай и по количеству выпитых чашек мог соперничать с любым англичанином.

— Опять неприятности? — спросил он, устраиваясь напротив своего гостя.

— Если бы обычные неприятности, — вздохнул Владимир Владимирович. — Мне иногда кажется, что ты заранее знаешь, когда произойдут некие события, и специально приезжаешь в Москву, чтобы я мог тебя быстро найти.

— Надеюсь, речь не идет о спасении человечества, — улыбнулся Дронго. — А мне, в свою очередь, кажется, что вы специально ждете, когда я приеду в Москву, чтобы приурочить очередную гадость к моему очередному приезду. Или я не прав?

— На этот раз это не просто гадость, — хмуро признался Владимир Владимирович, — и очень боюсь, что сейчас мы имеем дело с гораздо более серьезной проблемой, чем ты можешь представить себе.

— Что случилось?

— С тобой хочет встретиться генерал Потапов. Очень срочно. Ему требуется твоя консультация. Но предупреждаю: это очень серьезно. И если ты согласишься поехать на встречу, то потом уже не сможешь выйти из игры. А уж тем более отказаться помочь. Речь идет об очень серьезных вещах.

— Тогда я предпочитаю уклониться от встречи. Меня опять попросят искать какого-нибудь ублюдка, а когда я его найду, выяснится, что в интересах государства его нельзя трогать. Нет, с меня хватит. Я и так слишком часто и слишком много подставлялся.

— Это не шутки, — очень серьезно произнес Владимир Владимирович. — Я бы иначе не позвонил тебе так поздно. Речь идет о безопасности тысяч, если хочешь, миллионов людей.

— Я же говорил, что снова пойдет речь о спасении человечества, — улыбнулся Дронго. — Вы знаете, как я вас уважаю, но, по-моему, вы напрасно согласились на столь неблаговидную миссию посланника. Уровень секретов, которые мне доверяют, уже зашкаливает за обычную норму даже для такого эксперта, как я. Что случилось, полковник? Почему я опять понадобился так срочно?

— У них очень большие неприятности, Дронго, — признался старик. — Я не имею права говорить тебе, но это действительно неприятности, и очень крупные. В интересах дела им нужен такой эксперт, как ты.

— Для чего?

— Ты хочешь правду? — в упор спросил Владимир Владимирович. — Я только могу догадываться о том ужасном, что тебе расскажут, но хочу сказать откровенно. Ты нужен для того, чтобы в случае необходимости от тебя могли сразу откреститься, отказаться, называй как хочешь. Тебя устраивает уровень моей откровенности?

— Вполне, — мрачно ответил Дронго. — Что мне нужно делать?

— Одевайся, и поедем со мной. У нас всего полчаса времени.

— Может, вы мне объясните, что именно происходит, пока я буду одеваться?

— Нет, не объясню. Не имею права. А если честно, то даже мне ничего не сказали. Я подозреваю, что это может быть, но хочу держать свои подозрения при себе, чтобы ошибиться. Я очень хочу ошибиться, Дронго, ты меня понимаешь? Одевайся, и поедем со мной. Там тебе все объяснят.

Дронго не стал задавать вопросов. Когда все начинается так интригующе, лучше ни о чем не спрашивать. Все равно ясно, что всей правды ты не услышишь, а то, что нужно услышать, тебе обязательно скажут. Иначе они не стали бы так срочно вызывать его, присылая за ним Владимира Владимировича.

Через десять минут он был готов следовать за своим спутником. Они спустились вниз, где их ждал автомобиль с водителем.

— Вы становитесь важной персоной, — пошутил Дронго, — у вас появился собственный автомобиль?

— Это ты становишься важной персоной, — пробормотал Владимир Владимирович, — его прислали для того, чтобы я привез тебя как можно быстрее.

— Это как-то вдохновляет, — усмехнулся Дронго.

Обычные неформальные встречи руководители спецслужб проводили на конспиративных квартирах или на дачах. Но на этот раз спешка была столь очевидной, что Дронго повезли в знакомое каждому москвичу здание на Лубянке, где его ждал генерал Потапов. В кабинет к генералу Дронго вошел один.

Они были знакомы со времен предыдущего расследования Дронго, когда генерал не разрешил ему закончить поиски. Но генерал оценил тогда его настойчивость и аналитические способности.

— Добрый вечер, — поздоровался Потапов, когда Дронго вошел в кабинет. Генерал не подал руки, а Дронго не проявил желания к рукопожатию, усаживаясь напротив.

— Добрый вечер, — буркнул в ответ Дронго. — Кажется, у вас случилось что-то очень неприятное?

— Вы согласны сотрудничать? — спросил Потапов.

— Так обычно спрашивали задержанных агентов, — пошутил Дронго и уже более серьезно спросил: — Так что же у вас случилось?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я, кажется, уже согласился приехать, а это и есть ответ на ваш вопрос.

— У нас проблема. — Генерал не мигая смотрел на сидевшего напротив него человека. Потом взял со стула лист бумаги и протянул его Дронго. — Прочтите и распишитесь. Это подписка о неразглашении.

— Пожалуйста. — Дронго несколько удивленно взглянул на хозяина кабинета и поставил свою подпись. — Раньше такой подписки с меня никогда не брали, — пробормотал он.

— Раньше не было такой проблемы. — Потапов посмотрел на бумагу и протянул следующую. — Вот здесь тоже, пожалуйста. Сначала прочтите, это отказ от претензий в связи с проводимыми вами работами.

— Я надеюсь, вы не собираетесь отправлять меня на Северный полюс, — пошутил Дронго, взглянув на генерала. Он и на этот раз подписал не читая.

— Еще одна ваша подпись, — невозмутимо сказал Потапов, подавая третий лист бумаги. — Это подписка о том, что вы согласны сотрудничать с нашим ведомством.

— Нет, — отодвинул бумагу Дронго, — я эксперт, а не агент. Это разные вещи.

— В таком случае я не могу начать наш разговор, — возразил Потапов. Дронго поднялся.

— У каждого существуют свои принципы… — кивнул он, собираясь выйти из кабинета.

— Подождите, — недовольно сказал генерал. — Хорошо, я изменю формулировку. Я напишу, что вы согласились сотрудничать с нами на период расследования порученного вам дела. Такой вариант вас устроит?

— Да. Такой устроит.

— Садитесь. Сейчас я вызову секретаря, и он изменит формулировку. — Потапов вызвал своего помощника.

Десять минут они молча сидели в кабинете, ожидая, когда принесут переделанную бумагу. Молчание становилось гнетущим. Но ни Потапов, ни Дронго не сказали друг другу ни слова. Наконец бумагу принесли, и Дронго внимательно прочитал ее, абзац за абзацем, строчку за строчкой, а затем подписался.

— Все? — спросил он. — Или у вас есть четвертая?

— Нет. — Потапов, сложив все три подписанных листка бумаги, убрал их в папку, положил ее в ящик и только тогда наконец сказал: — У нас появилась проблема. — Подумав, он произнес: — Проблема в нашем Научном центре в Сибири. Там произошло хищение, и мы хотели бы, чтобы вы вылетели на место для расследования.

— Когда?

— Немедленно. — Генерал по-прежнему смотрел не мигая.

— Ясно. Тогда скажите, что за Научный центр и чем он занимается.

— Ядерные проблемы, — чуть запнувшись, сообщил Потапов.

— Что похищено?

— Вы все равно узнаете все на месте, — несколько раздраженно заметил Потапов, — впрочем, наверно, будет лучше, если я расскажу вам сам. В Научном центре существовало хранилище. Из него похищено содержимое двух контейнеров…

Дронго слушал. Он не перебивал своего собеседника, чтобы дать тому возможность высказаться.

— В контейнерах находились научные разработки Центра, — продолжал недовольным голосом Потапов, — они радиоактивны и очень опасны. И их украли. Мы хотели бы, чтобы вы провели расследование на месте и попытались определить, как конкретно это произошло и кто виноват.

— Что было в контейнерах? — спросил Дронго. — Вы так и не сказали конкретно.

— Так называемые ЯЗОРДы, — ответил генерал.

— «Ядерные чемоданчики»? — ошеломленно спросил Дронго. — Значит, они действительно существуют?

— Это ядерные заряды ограниченного радиуса действия, — пояснил генерал. — Они были изъяты из контейнеров двумя сотрудниками Центра, которые вскоре погибли. И теперь нам нужно, чтобы вы прибыли на место немедленно. Самолет вылетает через два часа. Вы еще успеете в аэропорт.

— Значит, они существуют, — ошеломленно повторил Дронго. — Но это невероятно. Об этом столько писали. Как их могли похитить?

Потапов молча смотрел на него. Он явно испытывал некоторое удовлетворение от такого замешательства вызванного к нему эксперта. Дронго поднялся, что-то продолжая бормотать, пошел к двери. Потом, повернувшись, спросил:

— Когда это случилось? Недавно?

— Два месяца назад, — отрывисто ответил Потапов. — Вы опаздываете в аэропорт. Все материалы дела получите в самолете.

— Два месяца… — повторил Дронго. Он первый раз в жизни был в замешательстве и не собирался этого скрывать.

Санкт-Петербург. 9 августа

Всех, кто имел финские визы, Сириец послал в Финляндию. По его распоряжению отыскали туристическое агентство, которое обещало завтра же отправить туда еще двадцать человек, устроив им визу на всю группу. В компании были удивлены подобным наплывом молодых людей с накачанными бицепсами. Все утро Сириец ждал вестей из Финляндии.

Сидевший вместе с ним Папаня тоже послал своих людей. Днем им сообщили, что второй ящик благополучно погружен на судно и уже покинул пределы Финляндии. Но самого Сухарева и первый ящик нигде не могли найти.

Проверялись все бывшие места пребывания Сухарева в Хельсинки. В международном аэропорту и на вокзале дежурили боевики. На границе, откуда обычно перевозились грузы, тоже дежурили боевики, но Сухарев нигде не появлялся. Папаня понимал настроение хозяина дома и старался его не нервировать. Он уехал в два часа дня и сидел в машине, когда ему позвонили.

— Он ничего не нашел? — спросил его уверенный бас.

— Нет. Один ящик отправлен. Но думаю, что второй он все равно не найдет, — сказал Папаня, — нужно решать самим.

— Тогда решай, — посоветовал звонивший, — ты ведь знаешь, мы все отвечаем за то, что там случилось.

— Может, дадим ему еще один день? — предложил Папаня.

— У нас нет времени. Он потерял груз, значит, должен платить.

— Я могу с ним договориться, — сделал последнюю попытку Папаня.

— Не тяни, — прогудел Законник густым басом, — сам знаешь, как это важно.

— Давай подождем до вечера, — попросил Папаня, — он делает все, что можно. Дадим ему время до вечера.

— Хорошо. Но утром все должно быть кончено.

Сириец в это время разговаривал с боевиками, которые переворачивали квартиру Сухарева, пытаясь обнаружить хоть какие-нибудь записи или адреса. Но ничего обнаружить не удалось, и один из боевиков, бывший сотрудник вневедомственной охраны, пошел к соседям Сухаревых, чтобы попытаться узнать у них, куда именно могла уехать их соседка.

Разговор был долгим. Соседка охотно вспоминала всех близких и родственников уехавшей. Под конец она добавила, что у той, кажется, есть тетка в Киеве. Через полчаса по всем указанным соседкой адресам выехали группы боевиков. В пять часов вечера они уже знали, что женщины в городе нет. В половине седьмого в Киев вылетело трое людей Сирийца. Одновременно ему позвонил Законник.

— Как дела? — спросил он.

— Ищем, — ответил Сириец, — похоже, что его жена сбежала в Киев. Сейчас мы послали туда людей. Найдем ее и, может быть, что-нибудь узнаем.

— Узнай, узнай. Ты, Михаил Аршакович, большой человек, все можешь, — издевательски сказал Законник. Он впервые в жизни назвал Сирийца по имени-отчеству, и тот понял, что приговор ему уже подписан. Независимо от того, найдет ли он жену Сухарева или не найдет, его все равно уберут.

— Ладно, — сказал он непослушными губами, — я все узнаю.

Положив трубку, он немного подумал и вызвал к себе своих людей, приказав им оставить все дела в городе. Затем пошел собирать свои вещи, словно готовился к срочному отъезду. В девять вечера ему позвонили из Киева. Они нашли жену Сухарева. Но пока ничего не предпринимали, ожидая дальнейших указаний.

— Узнайте у нее, где он, — раздраженно приказал Сириец. Вошел охранник и доложил ему, что приехал Папаня со своими людьми. На этот раз Папаня приехал не один. К дому Сирийца подъехали две машины. В первой, кроме Папани и высокого лысого человека, находились еще водитель и охранник, а во второй, с затемненными стеклами, сидели пять человек. Из второго автомобиля никто не вышел, а Папаня с сопровождавшим его лысым незнакомцем прошел к Сирийцу. Когда лысый входил в комнату, его проверили двое охранников у дверей и отобрали оружие.

— Ничего не нашел? — лениво спросил Папаня. Сириец оглядел его подозрительным взглядом и еще более подозрительно посмотрел на лысого. Тот молча стоял у дверей. В комнате больше никого не было.

— Сейчас должны позвонить из Киева, — пробормотал Сириец, кивая на телефон.

— Ну-ну, — сказал Папаня, удобно устраиваясь на диване, — мы подождем. Интересно, что они нам скажут.

— А это кто? — спросил Сириец, показывая на лысого. Тот продолжал неподвижно стоять у дверей.

— Мой охранник, — улыбнулся Папаня. — Ладно, пусть выйдет, подождет за дверью, чего ему здесь торчать, — и он сделал знак охраннику, который тут же вышел из комнаты. — Думаешь, получится что-нибудь в Киеве? — поинтересовался Папаня.

— Обязательно получится, — кивнул Сириец, с нетерпением поджидая телефонного звонка.

В Киеве его боевики, выломав дверь, ворвались в квартиру, перепугав женщин. Кроме самой хозяйки, в квартире еще были ее внук и племянница. Один из боевиков запер хозяйку и внука в ванной комнате, второй тем временем привязывал Надежду к стулу. Она была уже не очень молода и не очень красива.

— Где Сухой? — мрачно спросил гориллообразный боевик. Несчастная женщина невнятно мычала и качала головой, не понимая, чего именно от нее хотят.

— Где он прячется? — настойчиво спрашивал боевик.

Стоявший у дверей лысый внимательно смотрел на часы. Ровно в половине десятого он должен был начать действовать. На нем был темный костюм, черные ботинки и темная водолазка, словно он нарочно избегал светлого цвета. Ведь на светлом так заметны пятна крови. Лысый был опытным, профессиональным убийцей.

Видя, что женщина ничего не соображает от страха, один из бандитов принес ей стакан воды, отвязал ее правую руку и посоветовал успокоиться и рассказать, где сейчас находится ее муж. Она пила воду крупными глотками, разбрызгивая ее, со страхом глядя на склонившихся над ней людей. Она готова была рассказать им все, надеясь, что они не станут ее мучить.

Сириец нетерпеливо ждал звонка. Волнуясь, встал с дивана и подошел к окну. Потом нервно повернулся к своему гостю.

— Чего они медлят? — злобно сказал он. — Уже давно должны позвонить. Сам дал мобильный телефон этим кретинам.

— Ничего, — улыбнулся Папаня, — они позвонят.

Он держал в руке стакан с минеральной водой и был похож на доброго Деда Мороза, случайно зашедшего летом поздравить ребятишек.

В Киеве, не дождавшись, пока несчастная женщина успокоится, один из боевиков выбил у нее из рук стакан. Потом ударил ее по лицу и заревел:

— Где он?

— Не бейте меня, — взмолилась женщина, — я действительно ничего не знаю. Он позвонил мне и сказал, чтобы я срочно уезжала в Киев. Я тут же собралась и уехала. Вот и все. Больше я ничего не знаю…

— Где он сейчас? — настаивал один из ее мучителей.

— В Финляндии.

— Мы знаем, что в Финляндии. Где именно?

— Он не сказал. Он только сказал мне, чтобы я переехала в Киев. Он мне ничего не объяснял, тут же положил трубку.

Допрашивающий ее бандит с размаху дал ей пощечину. Потом обернулся к другим, усмехнулся:

— Там на кухне я видел утюг. Тащи его сюда и включи. Мы сейчас будем гладить эту стервочку. Авось что-нибудь припомнит.

— Нет, — истошно закричала Надежда, когда увидела, как один из боевиков поспешил выполнить поручение старшего.

Стоявший у дверей лысый еще раз посмотрел на часы. Ровно половина десятого. Он обернулся к одному из охранников и что-то тихо сказал.

— Что? — наклонился к нему дюжий парень, и в этот момент убийца резко взмахнул рукой, нанеся удар ребром ладони по шее охранника. Тот обмяк и свалился как подкошенный. Второй охранник обернулся как раз в тот момент, когда убийца профессионально отработанными ударами свалил и его. Затем он вытащил из кармана тонкую леску, неслышно подошел к дверям, чуть приоткрыл их и заглянул в комнату.

Сириец по-прежнему стоял спиной к дверям, глядя в окно. Папаня сидел на диване, абсолютно не реагируя на действия лысого, хотя видел, как тот вошел в комнату, мягко прикрыл дверь и мягкой походкой направился к Сирийцу.

В Киеве один из боевиков поднял горячий утюг, и Надежда, даже не ожидая, когда раскаленный металл коснется ее тела, заорала на весь дом.

— Не кричи, — испуганно попросил бандит, державший в руках утюг. Он даже немного растерялся.

Она продолжала неистово орать, пока один из мучителей не заткнул ей рот полотенцем. Но вокруг уже всполошились соседи, было довольно поздно, и в панельном доме крики разнеслись по всем этажам. Снизу громко стучали.

— Сейчас милицию вызовут, — заорал один из бандитов, — уходим к чертовой матери!

— А что с ней делать? — спросил другой.

— Бросай ее. Она ничего не знает, — махнул первый, подбегая к двери. Остальные последовали за ним. Последний, перед тем как выбежать из квартиры, все-таки подскочил к Надежде и ударил ее по лицу так, что она упала вместе со стулом.

Боевики выбежали из квартиры, когда уже отовсюду доносились возмущенные крики. Даже тетка Надежды, набравшись храбрости, начала кричать из ванной, чем напугала внука больше, чем все похитители, вместе взятые.

Боевики поспешили в сторону метро, и один из них достал мобильный телефон. Надо было доложить о результате Сирийцу. Он быстро набрал номер, ожидая соединения.

Сириец неподвижно замер, глядя в ночную тьму, когда раздался пронзительный телефонный звонок. Он повернулся к аппарату и увидел надвигающегося на него убийцу и молча сидевшего на диване Папаню. Он вдруг все понял. И внезапный приезд Папани, и это его молчаливое ожидание. Убийца уже был в двух шагах от него, надвигаясь уверенно и грозно. Он не сомневался, что Сириец не сможет ничего предпринять. Он только не мог предвидеть того, что под большим шерстяным пуловером, в котором обычно Сириец ходил дома, он держал оружие. И тут сказались реакция и опыт закаленного в передрягах зека. Не давая убийце и секунды, Сириец выхватил пистолет и выстрелил лысому прямо в лицо. Убийца дернулся и, отлетев к стене, тяжело сполз на пол.

Телефон продолжал настойчиво звонить. Сириец направил пистолет на своего гостя. Папаня нервно отставил стакан с минералкой. Руки его заметно дрожали.

— С ума сошел? — нахмурился он. — Ты что, хочешь и меня убрать? Не дури…

— Хочу. Давно хочу, — хищно улыбнулся Сириец и выстрелил в голову своего ненавистного гостя, влепив пулю точно между глаз.

В комнату ворвалось сразу несколько его телохранителей.

— Убрать этих скотов, — жестко распорядился Сириец. Он злобно усмехнулся и добавил: — Они приехали за нами.

Сидевшие в машинах боевики так ничего и не поняли, когда по автомобилям начали стрелять со всех сторон. Они ожидали сигнала, а вместо этого на них внезапно напали. Внизу еще раздавались предсмертные крики и проклятия, гремела пальба, когда Сириец наконец поднял трубку телефона.

— Он в Финляндии, — доложил один из его боевиков. — Его баба ничего не знает. Он сказал ей, чтобы она ехала в Киев. И все…

— Идиоты, — Сириец в сердцах бросил трубку.

Внизу все еще раздавались автоматные очереди и крики умирающих бандитов.

Порво. Финляндия. 9 августа

Всю вторую половину дня Сухарев шлялся по городу, мучаясь и не зная, как ему поступить. Ночью он вернулся в мотель. Постояльцы из соседнего номера уехали еще утром, даже не узнав о том, какой страшной опасности они подвергали себя и своих детей, оставаясь в этом мотеле. Номер, который занимал Сухарев, был крайним с правой стороны здания. Мотель был одноэтажный, старый, и Сухарев по закоренелой воровской привычке сам выбрал именно его. Он вдруг почувствовал, что у него как-то особенно неприятно чешутся ноги, и решил, что это из-за долгой бесцельной ходьбы по городу.

Сидя в комнате, он тупо смотрел на стоявший перед ним непонятный прибор, все еще сомневаясь, стоит ли звонить Сирийцу. Просто бросить прибор и убежать ему даже не приходило в голову. Все равно Сириец не успокоится, пока не найдет его и похищенный ящик.

Нужно было что-то делать. После двух часов ночи он все-таки решился и, подойдя к телефону, поднял трубку, попытавшись набрать санкт-петербургский номер Сирийца. Но из мотеля нельзя было выйти на международную линию. Чертыхнувшись, Сухарев еще несколько раз попытался набрать номер, но без всякого результата. Он с сожалением бросил трубку и снова затравленно посмотрел на прибор. Потом провел рукой по одеялу. Ему показалось, что он слышит какой-то шорох, словно одеяло потрескивало. Наверно, статическое электричество, решил Сухарев. Он наблюдал подобное в одном из лагерей. Но при чем тут электричество. Он посмотрел на загадочный аппарат. Ноги чесались все сильнее. Он шагнул к прибору. Почему Сириец так беспокоился об этом ящике? Сухой наклонился, внимательно осматривая прибор справа. Рядом с пультом управления виднелась какая-то надпись.

Он включил настольную лампу, чтобы легче было разобрать, что именно написано на приборе, и встал на колени. «Осторожно. Радиоактивность» было написано на металлической табличке большими буквами. И дальше мелкими буквами шел остальной текст.

Радиоактивность, подумал Сухарев. Наверно, поэтому так трещит это одеяло. Он не знал, что это такое, но понял, что прибор может представлять какую-то опасность. Сухарев наклонился и попытался прочесть написанное мелкими буквами. «После запуска программы включается таймер времени на девяносто минут», — прочел он. «Какой таймер? — подумал Сухарев. — Какой прибор включается?» Там было еще несколько надписей, но он, махнув рукой, отошел от прибора и снова улегся на кровать. Нужно будет поспать, чтобы утром позвонить Сирийцу и все-таки попытаться объясниться с ним.

Он лег на кровать и забылся беспокойным сном. Утром, когда он проснулся, ему показалось, что ноги чешутся и болят еще сильнее, но он по-прежнему не понимал, что происходит. Было непривычно сухо во рту. В мотелях такого уровня в номерах нет мини-баров. Сухой закрыл дверь и вышел на улицу, чтобы купить бутылку воды. Когда он подошел к небольшому кафе, открытому с самого утра, он снова остро почувствовал, как болят ноги. Купив две бутылки воды и заказав чашку кофе, он заметил удивленный взгляд женщины, стоящей за стойкой, и подумал, что, наверно, выглядит неважно, коли она так на него смотрит. Еще бы — двухдневная щетина на лице, мятая одежда, воспаленные глаза. Он быстро выпил кофе, съел небольшую булочку и с двумя бутылками воды вернулся в свой номер.

Прибор стоял на месте, и он еще полчаса сидел перед ним на кровати, мучительно думая, как ему быть. Затем поднялся и решительно вышел из комнаты, снова направляясь в уже знакомое кафе. Купив карточку для телефонных разговоров, он вышел на улицу, отыскал кабину телефона-автомата.

Войдя в нее, он вставил карточку и набрал номер телефона в Киеве. Трубку сняли сразу же.

— Алло, — это была Надя. Говорить с ней не имело смысла, можно было только подвести ее, и он положил трубку. Значит, все в порядке, она успела выехать в Киев. Теперь все зависит от того, как быстро он смоется отсюда, чтобы затем позвонить Сирийцу и сообщить ему об этом непонятном предмете. Черт с ним, пусть забирает свой гребаный груз.

Он вернулся в мотель, еще раз посмотрел на непонятный и громоздкий прибор, который перевернул всю его уже устроенную жизнь, и вышел из мотеля, решив никогда больше сюда не возвращаться. Но перед этим он заплатил за три дня вперед, подсчитав, что за это время успеет убраться из города и откуда-нибудь позвонить Сирийцу, чтобы тот забрал этот проклятый ящик.

Он сел в автобус, идущий на север. Перед этим специально узнал направление на Хельсинки, чтобы случайно туда не попасть. В автобусе он ехал до четырех дня. Затем пересел в другой автобус. Сильно кружилась голова, болели ноги, вдобавок его начало тошнить и сильно заболел живот. На какой-то маленькой станции, не в силах больше сдерживаться, он вышел из автобуса и, пройдя в станционный туалет, довольно долго пробыл там. А когда вышел, то обнаружил, что его автобус уже давно уехал. На станции ему кое-как объяснили, что в трех киломметрах отсюда есть мотель. Он уже собирался идти туда, когда его снова скрутило. Так продолжалось около двух часов. Стало уже темно, и он решил снова сесть на какой-нибудь автобус. Один из автобусов, подошедших к станции, был почти пуст, и он влез в него. Здесь он устроился на заднем сиденье и заснул. Проснулся оттого, что кто-то сильно его тормошил. Стоявший над ним водитель что-то говорил по-фински. Сухарев поднялся, у него сильно кружилась голова, во рту было по-прежнему сухо, все тело болело.

Было около одиннадцати часов вечера. Он узнал, в каком городке они находятся. Название ничего ему не говорило. Он вышел из автобуса и сразу же увидел телефон-автомат. Вставив карточку, набрал номер телефона Сирийца. Тот тут же ответил.

— Слушаю, — сказал он.

— Это я, — тихо произнес Сухарев.

— Кто это? — удивленно спросил Сириец. Он ехал в аэропорт, чтобы улететь в Лондон. Все документы были готовы. Сириец решил переждать там, понимая, что в России его могут достать где угодно.

— Это я, — тихо повторил Сухарев. Голова сильно кружилась, перед глазами плыло. Он едва держался на ногах.

— Ты? — не поверил Сириец. — Ты сам позвонил?! Где ты находишься? Откуда ты звонишь?

Он просто не верил своим ушам. Это было противоестественно, как если бы вдруг ожил покойник.

— У нас авария произошла на границе, — тяжело дыша, соврал Сухарев, — ящик выпал из вагона. Ну а я его подобрал и в Хельсинки привез. Думал, ты будешь злиться, что так получилось, поэтому прятался, боялся тебе звонить.

— Останови машину, — приказал Сириец водителю.

— Мы опоздаем на рейс, — обернулся к нему один из телохранителей.

— Мы никуда не летим, — рявкнул Сириец. — Ты сейчас где? — закричал он Сухареву. — Где ты находишься? Ящик с тобой?

— Со мной, — подтвердил Сухарев, — я хочу тебе его вернуть. Сириец. Это твой груз, мне чужого не нужно.

«Сукин сын», — подумал Сириец и снова закричал:

— Где ящик?

— У меня он. Не волнуйся ты. Он у меня спрятан.

— Твою мать, — захрипел разъяренный Сириец, — где ты его спрятал, куда ты его дел? Говори!

— Я его тебе сдам, Сириец, — прошептал Сухарев, — только уговор: ты ни меня, ни Надю не трогаешь.

— Черт с тобой, — заорал Сириец, — я согласен. Где груз?

— Завтра, — вдруг сказал Сухарев, — завтра твои ребята пусть ждут меня в Хельсинки. Я туда приеду. Пусть мне приготовят пятьдесят кусков, и я верну тебе твой груз.

Он вдруг понял по остервенелому тону Сирийца, что тот никогда не простит ему этих долгих часов волнения и тревоги. И, поняв это, он решил пойти ва-банк. Раз им так нужен этот непонятный ящик, пусть заплатят деньги. Пусть заплатят ему пятьдесят тысяч. И пропади они все, вместе с Сирийцем, пропадом.

— Согласен, — сразу, не раздумывая, заорал Сириец, и Сухарев пожалел, что не попросил больше.

— Завтра в семнадцать часов дня, в Хельсинки, — сказал он, — встретимся с твоими ребятами у конторы, где Федор обычно получает груз. На терминале. Но скажи ребятам, чтоб без глупостей, иначе никогда ничего про ящик не узнают. Ты меня знаешь, Сириец, я шутить не стану.

— Да-да, — поспешно согласился Сириец и, не выдержав, уточнил: — А ящик у тебя? Ты его не открывал?

— А на кой он мне нужен, твой ящик? Ты ведь в нем не деньги, наверно, перевозишь, — напряженно пошутил Сухарев, морщась от боли. По-прежнему сильно болела и кружилась голова.

— Хорошо, — закричал Сириец, подумав, что Сухой наверняка врет. Ящик он, конечно, вскрыл и, ничего не поняв, решил обменять ненужный прибор на деньги. Черт с ним, пусть подавится, лишь бы груз точно дошел по назначению. А там разберемся. — Завтра в семнадцать, — согласился он, — только будь там обязательно. Минута в минуту.

— Буду. — Сухарев повесил трубку. Сириец обессиленно откинулся на спинку сиденья. В такую удачу было невозможно поверить. Словно в последний момент ему улыбнулась сама судьба. Раздался еще один звонок. Он решил, что это Сухарев, и сразу поднял телефон.

— Да?

— Ты, говорят, устроил стрельбище на даче? — раздался низкий голос Законника. — Показательные стрельбы провел по своим коллегам?

— Ах ты сукин сын, — разозлился Сириец. — Ты, сука, ко мне еще убийц посылать надумал? Кишка тонка.

— Дурачок, куда ты бежать надумал? Тебя ведь из-под земли достанут и твои кишки на барабаны намотают.

— Не пугай, сволочь. Все уже. Теперь я тебя пугать буду. Второй ящик я нашел, завтра его сдам нашим друзьям в Хельсинки. Сам сдам, а ты мне проценты заплатишь за погибших ребят и за погром на моей даче. За все заплатишь. Законник.

— Ты нашел груз? — не поверил тот. — Как это нашел?

— Вот так, — торжествующе произнес Сириец, — и теперь смотри, чтобы не мои кишки, а твои на барабан не намотали. Пока я твой поганый груз искал, ты ко мне убийц подсылал. Может, ты и не хотел, чтобы я этот ящичек нашел? Может, так и передать твоим благодетелям? А?

— Где ящик?

— Завтра предъявлю. — Сириец радовался от всей души. Он оказался победителем по всем статьям. — Если хочешь, можешь завтра сам приехать за головой твоего друга Папани.

— Его убили?

— Нет, он умер от сердечного приступа, — с лающим смехом сказал Сириец, — ему ведь много лет было. Как и тебе. У нас говорят — одна голова хорошо, а две лучше. Улавливаешь?

— Ты сначала ящик предъяви, — мрачно посоветовал Законник.

— Ящик, считай, у меня в кармане. И ты у меня в кармане со всеми своими погаными потрохами. Ты теперь мой кровный должник. Теперь ты мне за найденный ящик в десять раз больше заплатишь. А потом мы поговорим, — издевался Сириец.

Его собеседник отключился. Сириец посмотрел на телефон и мечтательно протянул:

— Еще как поговори-им…

Москва. 9 августа

Президент вышел мрачный и суровый, всем своим видом подчеркивая важность момента. На этот раз на совещание пригласили и министра иностранных дел, успевшего вернуться в Москву, и руководителя пограничной службы. Кроме традиционных руководителей, присутствовали еще и министр по чрезвычайным обстоятельствам, и директор Федерального агентства правительственной связи. Манюков, как обычно, сидел одним из последних в левом ряду. Он видел, что Президент нервничает, и хорошо понимал его состояние. На сегодняшнее заседание пригласили и начальника Генерального штаба, который до появления Президента все время о чем-то шептался с министром обороны.

Президент вошел в зал, и все поднялись. Он коротко кивнул головой и сел первым. Не давая времени на раскачку, начал:

— Вы все знаете о том, что произошло. Случилось то, чего мы все так боялись, о чем все время предупреждали наших военных. И вот очередной срыв. — Президент чуть не стукнул кулаком по столу. — В нашем Центре в Сибири произошло хищение. Комиссия, которая там работает, ничего не смогла сделать. Только выводы свои представила. Они нам так хотят помочь, — зло сообщил Президент, — понимают, что мы все хотим знать, как это могло случиться. И если уж случилось, то куда увезли это оружие? Может, его в Чечню увезли или куда похуже? Может, оно сегодня рванет у нас в Москве, в метро где-нибудь или на Красной площади. И весь город сотрет с лица земли. Пусть директор ФСБ отчитается, а мы послушаем и сделаем выводы.

Директор встал, чувствуя на себе сочувственные взгляды коллег. Только премьер сидел нахмурившись.

— Комиссия, работающая в Центре, пришла к выводу, что хищение произошло два месяца назад. Пропал один военнослужащий, подозреваемый в причастности к хищению. Погибли двое сотрудников Центра. Сегодня мы имеем основания считать, что за этим хищением стояли и внешние силы.

— Что это значит? — повысил голос Президент.

— Чтобы украсть подобные заряды, — пояснил директор, — нужно заранее позаботиться об их изоляции, о защите от радиоактивности. Заряды радиоактивны, и это представляет некоторую сложность в обращении с ними. Однако за несколько недель до хищения в Москве произошло внешне немотивированное убийство одного из сотрудников научно-исследовательского института. Он был убит вместе с женой, и милиция посчитала, что это ошибка бандитов, перепутавших квартиры, хотя и тогда были некоторые сомнения. Сотрудник разрабатывал средства защиты от радиации. И кое-чего добился… Вчера на коллегии рассмотрен этот вопрос, определены приоритетные направления работ, созданы специальные поисковые группы. К расследованию привлечены лучшие специалисты, в том числе и эксперты, сотрудничающие с Интерполом и ООН. Пока что мы определяем направление поисков, исходя из двух версий. Первая — похищенный груз все еще находится в пределах страны, вторая — он был вывезен за рубеж.

Директор не сказал про Чечню, чтобы не подливать масла в огонь, но про нее вспомнил премьер.

— А если эти заряды попали в Чечню? — спросил он.

— Нет, — ответил директор, — мы считаем, что это практически невозможно. Во-первых, у нас там действует многочисленная агентура. А во-вторых, они бы не стали столько времени скрывать такое оружие, а давно бы попытались как-то о нем заявить.

— Это ваше мнение? — уточнил Президент.

— Нет, это мнение наших экспертов.

— Они считают, что можно найти и вернуть заряды обратно? — Президент упорно не смотрел на него, и это было хуже всего.

— Наши эксперты считают, что это возможно, — твердо заявил директор, — но шансы не очень большие. Сейчас мы определяем направление поиска. Пока мы считаем, что ситуация не вышла из-под контроля, так как похищенные заряды не были где-либо предъявлены или использованы для шантажа. Возможно, что они все еще в пределах нашей страны.

— Садитесь, — махнул рукой Президент. — Какие рекомендации у других министерств?

— Наши специалисты уже работают, — доложил тяжело поднявшийся министр обороны, — мы передали сообщение всем военным атташе. Готовы задействовать возможности Генштаба, Главного разведывательного управления. При Генштабе создан аналитический центр, который отслеживает информацию, поступающую со всего мира. Пока никаких тревожных сигналов мы не имеем.

— Мы предупредим все наши посольства, вставил министр иностранных дел, — чтобы сотрудники наших представительств тоже отслеживали любую информацию по этому вопросу.

— В нашем министерстве создана особая группа, — доложил министр по чрезвычайным ситуациям, — люди готовы вылететь по первому сигналу.

Президент мерно кивал, словно соглашясь с каждым их словом. Он отрешенно смотрел перед собой, ожидая, когда выступит каждый из присутствующих.

— В Службе внешней разведки мы собираем тех, кто работал с подобными зарядами, — доложил руководитель разведки, — попытаемся дать их общие рекомендации по этой проблеме.

— Общие рекомендации, — грозно повторил Президент, — все у нас вот так. Общие рекомендации. Ясно одно — перед нами возникла очень серьезная проблема. И уже несколько дней мы не можем ее решить. И ни у кого нет серьезных предложений.

Все молчали.

— Простите, — сказал вдруг Манюков, вставая. Президент кивнул, разрешая ему говорить.

— Мне кажется, что мы должны признать наличие проблемы и заявить о ней международному сообществу, — сказал, чуть запинаясь, Манюков.

— Нет, — решительно возразил министр иностранных дел, — американцы знают о существовании у нас такого оружия. Наверно, знают и некоторые другие государства. Но ни мы, ни они официально никогда не признавали наличия такого оружия. Если мы признаем его существование, то это будет не только наша проблема. Это придаст многим странам импульс к созданию подобного оружия.

— Правильно, — решительно поддержал его министр обороны, — сейчас многие страны сдерживает отсутствие у них ракетного потенциала. А если будет доказана принципиальная возможность создания подобной ядерной мини-бомбы, то контроль за вооружениями будет невозможен. Этого делать нельзя.

Манюков испуганно молчал. Он не ожидал подобной нервной реакции министров. Президент согласно наклонил голову.

— Правильно, — сказал он, — не нужно пока сообщать всему миру о наших проблемах. Как ваша комиссия? Они уже закончили свою работу? — спросил он у директора ФСБ.

— Нет, — сразу поднялся тот, — они еще работают. Сегодня ночью к ним вылетел еще один эксперт. Он бывший аналитик ООН, и мы рассчитываем на его помощь.

— Хорошо, — кивнул Президент, — но учтите, что у вас мало времени. Я отложил свой отпуск и остаюсь в Москве до тех пор, пока не будут улажены все проблемы. Мы обязательно должны решить их самостоятельно. Почему вы не можете найти своего военнослужащего? — строго посмотрел он на министра обороны. — Если он дезертир, то его всегда можно найти. Куда он мог сбежать?

— Мы его найдем, — решительно ответил министр.

— Сколько времени вам нужно? Министр обороны посмотрел на остальных, нерешительно вздохнул и попросил:

— Три дня.

— Хорошо. Три дня, — согласился Президент. — А вам сколько нужно? — обратился он к директору ФСБ. — За два месяца ничего не смогли сделать, даже не узнали, что у вас под носом произошло хищение, — пробормотал он раздраженно.

— Мы делаем все, что можем.

— Сколько вам нужно, чтобы решить ваши проблемы? — повысил голос Президент.

И директор понял, что он обязан назвать срок. Все замерли. Все молча ждали, когда он назовет какую-нибудь цифру. Любая цифра была нереальной, это понимали все. И все сознавали, что он должен что-то сказать. Он не имеет права молчать.

— Десять дней, — наконец выдавил директор, — нам нужно десять дней.

Президент, тоже понявший, что любой срок будет нереален, уже пожалел о своем вопросе. Но он был задан, и срок назван.

— Хорошо, — вздохнул Президент, — пусть будет десять дней.

Поселок Чогунаш. 10 августа

Он прилетел в Чогунаш вечером девятого августа. Особенности перелета с запада на восток таковы, что ко времени, проведенному в полете, нужно прибавлять и реально прошедшее время. Ведь Земля вращается. В результате, вылетев в ночь с восьмого на девятое и сделав три пересадки, Дронго прилетел в Чогунаш девятого вечером.

Он не любил самолетов. Более того, он даже боялся этих ревущих громадин, которые, по его мнению, вопреки всяким законам притяжения взлетали в небо, преодолевая тысячи километров. Умом он понимал, как это происходит, но все равно не очень любил летать в самолетах. Однако приходилось каждый раз садиться в разные типы летательных аппаратов и снова и снова подниматься в воздух.

Несмотря на тяжелый перелет, он не отправился спать, а решил поговорить с офицерами, проводившими расследование в Центре. Генерал Земсков, узнавший о прибытии непонятного штатского эксперта с неясно очерченным кругом полномочий, даже не стал встречаться с ним. По его примеру генерал Ерошенко также уклонился от встречи. Кроме того, у него были свои проблемы. Министр обороны в ультимативной форме приказал разыскать исчезнувшего Мукашевича, достать его хоть из-под земли. Были подняты войска округа, оповещены все соседние области, переданы сообщения в Министерство внутренних дел. Ильин занимался координацией поисков, а Левитин, узнавший, что Земсков отказался принимать приехавшего эксперта, тоже сослался на занятость.

Они действительно были очень заняты. Предстояла проверка двадцати четырех человек, один из которых — руководитель лаборатории, где работали погибшие сотрудники, — вызывал наиболее пристальный интерес Левитина. Несмотря на возражения полковника Машкова, он отстранил от работы Шарифова и весь день обстоятельно допрашивал его, призвав на помощь прокурора.

Именно поэтому получилось так, что Дронго сидел в столовой в двенадцатом часу вечера и ужинал в гордом одиночестве, когда туда вошел полковник Машков.

— Добрый вечер, — сказал он, с некоторым любопытством взглянув на Дронго.

— Здравствуйте, — Дронго продолжал есть.

— Можно присесть? — спросил, улыбаясь, полковник.

— Садитесь, — кивнул Дронго, — кажется, ваше руководство не очень склонно встречаться со мной. Вы, по-моему, как и я, не абориген.

— С чего вы взяли? — заинтересовался Машков.

— Когда вы входили, то открыли дверь и осмотрелись, как обычно делает человек, не знающий, работает ли в столь поздний час столовая. Кажется, у вас тоже много работы.

— Верно, — рассмеялся его собеседник и представился: — Полковник Машков. А вы можете не называть себя. Я уже знаю, что к нам в Центр прилетел Дронго. Так, кажется, вас называют по всему миру. К тому же вас трудно не узнать.

У Дронго была мощная фигура, широкий разворот плеч, высокий рост, и он больше походил на профессионального спортсмена, чем на аналитика. Лишь высокий выпуклый лоб свидетельствовал о том, что он занимается интеллектуальным трудом.

— Спасибо. Вы давно в Центре?

— Нет. Несколько дней.

— Тихо тут, — кивнул за окно Дронго.

— Да, — согласился Машков, — хотя, несмотря на ночь, сейчас вовсю идет работа.

— А как сотрудники добираются до поселка?

— Туда ходят автобусы каждые два часа. Хотя с двух ночи до шести утра перерыв, — пояснил Машков.

— Ясно. Это вы первым обнаружили пропажу?

— Верно. Откуда вы знаете?

Подошедшая официантка спросила, будет ли Машков ужинать, и, записав заказ, удалилась на кухню.

— Читал досье. Мне его дали только в вертолете, который летел в Центр, хотя обещали дать еще в самолете. Но самолет был рейсовый, и они, наверно, просто опасались за свои секреты, хотя двое офицеров с документами летели со мной. Впрочем, их можно понять. Этот маразм излишней секретности так до сих пор и не изжит.

— Вы всегда настроены так агрессивно? — улыбнулся Машков. Улыбка у него вышла усталой.

— Нет, хотя у меня есть для этого основания. Я срочно вылетел, добирался сюда почти сутки, а ваши начальники даже не хотят меня принимать.

— Их тоже можно понять. Утром, пока вы летели, сюда звонило все руководство. Они настаивают, чтобы мы активизировали поиски исчезнувшего водителя. Впрочем, вы о нем, наверно, еще не знаете.

— Немного знаю. Он исчез.

— Да. Сразу, как только мы обнаружили пропажу. Или почти сразу. Пока мы разбирались с тем, как могло быть совершено хищение, он исчез. В общем, все непонятно.

— У него было высшее образование?

— Нет. Обычный прапорщик. Остался на сверхсрочную.

— Странно. И такой человек был организатором столь изощренного преступления?

— Может, организаторами были другие, а он только помогал им, — резонно предположил Машков. — Во всяком случае, теперь объявлен настоящий розыск. И его ищут повсюду.

— Понятно, — Дронго закончил есть и отодвинул тарелку. — Вы новый куратор Центра?

— Если ничего не выясним, то боюсь, что куратором я пробуду совсем недолго, — признался полковник.

— Понятно. Простите, у вас не было старшего брата? — вдруг спросил Дронго.

— Был. А почему вы спрашиваете?

— Я так и думал. Вы немного похожи. А я, кажется, знал вашего старшего брата, — пробормотал Дронго, — майор Машков. Он ведь погиб в Афганистане? Верно?

— Да, это мой брат. Так вы с ним были знакомы?

— Совсем немного. Мне рассказывал о нем генерал Асанов. Они шли в одной связке, и, когда сорвались со скал, ваш брат перезал веревку, чтобы спасти остальных. Но сам погиб.

— Да, именно так, — помрачнел Машков.

— Вы давно здесь?

— Уже несколько дней.

Машкову принесли первое, и он жадно начал есть.

— Значит, это вы обнаружили пропажу в контейнерах, — задумчиво произнес Дронго.

— Да. Но основная заслуга принадлежит не мне, а прокурору, который сумел доказать, что с сотрудниками Центра произошел не несчастный случай, а их убили. А мы уже потом раскрутили все это дело.

— Я прочел об этом, — кивнул Дронго. — Но каким образом они сумели вывезти заряды из хранилища? Это же невозможно, почти фантастика.

— Двое тех самых сотрудников Центра вошли в лифт, рядом с которым всегда сидит охранник. У них был допуск, и их не остановили. Они входят в лифт уже в спецодежде.

— То есть в скафандрах.

— Их не совсем так называют, но да, они были одеты в такие неповоротливые костюмы. Внизу сотрудникам службы безопасности находиться нельзя. Там радиация не очень сильная, но при длительном воздействии на человека может сказаться и она. Но внизу установлены камеры наблюдения, связанные с компьютерной сетью. Позже мы выяснили, что кто-то изменил программу, и компьютер выдал дважды один и тот же эпизод. Теперь уже ясно, что они вошли в хранилище девятого июня и вынесли заряды наверх. Десятого они вывезли их из Центра вместе с радиоактивными отходами. Такова наша версия.

Машков закончил есть первое, и девушка в белом халате принесла ему второе. Собеседники замолчали, думая каждый о своем.

— Предположим, что программа компьютера была изменена, — прервал молчание Дронго, — но как могло получиться, что они пронесли заряды мимо дежурного офицера и это осталось незамеченным?

— А вы думаете, охранники спрашивают, что именно носят одетые в спецодежду сотрудники Центра? — ответил вопросом на вопрос Машков. — Никому и в голову не могло прийти проверять, что они там несут. Их лаборатория расположена внизу, и сотрудники службы безопасности не вмешиваются в научный процесс, таковы строгие правила.

— Черт возьми, — пробормотал Дронго, — какие дурацкие правила. Получается, что ваши офицеры охраняют Центр от внешних врагов, а не от внутренних.

— Получается так, — согласился Машков.

— Эти ЯЗОРДы очень тяжелые?

— Одному человеку они не под силу. Но двое справятся. И довольно легко.

— Досье на погибших у вас, конечно, есть?

— Они у Земскова, но я думаю, их можно взять, это не проблема.

— Они вывезли заряды под видом радиоактивных отходов?

— Да. Нам кажется, что именно так. И видимо, Мукашевич, тот самый исчезнувший водитель, был непосредственно замешан в этом.

— Я не думаю, — сказал Дронго.

— Что?

— Нет, ничего. У вас есть еще какие-нибудь соображения?

— Больше нет. Наши офицеры проверяют: где могли перегрузить заряды, если их действительно вывезли на этом автомобиле. С другой стороны, эту идею подали нам ученые, работающие в составе комиссии. Иным путем вывезти что-либо из Центра шансов практически нет. Ни единого. У них была единственная возможность воспользоваться автомобилем, который вывозил отходы именно десятого числа. Что они, очевидно, и сделали. А одиннадцатого оба погибли. И вот теперь мы нигде не можем найти Мукашевича, исчезнувшего сразу после того, как мы обнаружили пропажу зарядов.

— Интересно, — пробормотал Дронго, — очень интересно. Мне нужно будет поработать с личными делами сотрудников Центра и сотрудников службы безопасности. Как вы думаете, полковник, мне разрешат это?

— Нет, — ответил Машков, — точно не разрешат. У нас даже не все офицеры имеют доступ к такой информации. Вы же понимаете, что это особый Центр. У него свои специфические задачи. Раньше он был полностью в ведении Министерства среднего машиностроения и КГБ. Потом его передали Министерству обороны, но степень секретности Центра осталась. Нет, я думаю вам не разрешат…

— И все-таки я буду настаивать.

Машков закончил есть и благодарно кивнул сидевшей в стороне девушке, которая терпеливо ждала, когда они закончат ужинать. Подойдя к ним, она убрала тарелки и тихо спросила:

— Чай пить будете?

— Если можно, — улыбнулся Машков, и девушка пошла на кухню. — Мы проверяем обычный путь транспортировки отходов, — продолжал полковник, — но пока ничего не смогли обнаружить. Никто не мог даже подумать, что такое возможно. Мы так привыкли к стабильной системе безопасности.

— Замкнутые системы всегда уязвимы, если происходит замыкание в самой сети, — задумчиво проговорил Дронго, — вы расходуете столько сил и средств на защиту подобных центров, не ожидая, что удар возможен совсем с другой стороны.

— Но это просто фантастическое стечение обстоятельств. Да еще Степанов ушел в отставку. Это мой предшественник, — пояснил Машков. — Все так несчастливо наложилось друг на друга. Ученые говорят, что подобное роковое невезение случается чрезвычайно редко. И Степанов уходил, и замену ему пока не нашли, и оба молодых ученых как-то вышли из-под контроля. Да и жизнь у них не заладилась. У одного были неприятности с женой, которая уехала с ребенком из поселка, другой вообще был холостой. Сотрудник службы безопасности, дежуривший девятого июня, был новичком и многого не знал. Он даже не помнит, выносили они что-то или нет. Да еще их внезапная смерть. В общем, все получилось так непредсказуемо сложно… И еще Кудрявцев разрешил погибшим поменяться сменами, забыв сообщить об этом, как полагается по правилам. Он вспомнил об этом только несколько дней назад.

— Мне обязательно нужно будет посмотреть личные дела сотрудников Центра, — снова убежденно сказал Дронго, — иначе у меня ничего не получится.

— Тогда обращайтесь к генералу Земскову. Он сейчас здесь главный. Сырцов пока отстранен от исполнения своих обязанностей. Они вместе с Волновым были даже сначала арестованы, но затем по настоянию директора их освободили и взяли подписку о невыезде.

— А директор сильно переживает?

— Не то слово. Он постарел на десять лет.

— Вы можете завтра со мной пройтись по всему маршруту? — попросил Дронго. — Я бы хотел спуститься в хранилище. Там ведь, наверно, существует своя система шифра?

— Да, конечно. Пароль меняется каждый день. Это тоже одно из условий безопасности.

— И кто его знал?

— Только начальник службы безопасности полковник Сырцов. И его заместитель подполковник Волнов. Обычно знали кодовое слово директор Центра и его заместитель. Больше никто.

— Академик Добровольский и Кудрявцев? — уточнил Дронго. — Правильно?

— Точно. Но есть еще ключи, точнее, магнитные карточки. Только у Добровольского и Сырцова. И открыть двери в хранилище можно лишь одновременно обоими ключами. И, конечно, набором известного кода.

— У кого еще могли быть ключи?

— Только у них. Мы проверяли, ключи не похищали и не подделывали. Впрочем, это невозможно сделать. Это не обычные ключи, как я сказал, а специальные магнитные пластины, карточки, информацию на которых даже теоретически невозможно подделать. Там цифровой код. Тридцатизначное число. Это надежнее, чем даже отпечатки пальцев. Вообще-то я не имею права рассказывать вам об этом, но карточки действительно невозможно подделать.

— А сотрудники могли взять карточки и войти в хранилище?

— Нет. Обычно для обеспечения доступа сотрудников в хранилище утром туда спускались директор и начальник службы безопасности. Или кто-то из их заместителей, которые производили разблокировку двери. Код знали сотрудники лаборатории Шарифова.

— Он начальник лаборатории?

— Да, мы его тоже проверяли. Наше руководство считает, что он самый подозрительный.

— Почему?

— Глупое подозрение, — вздохнул Машков, — он наполовину татарин, и они считают, что он мог быть каким-либо образом связан с чеченцами.

— Из-за своей национальности он заранее считается подозрительным? — усмехнулся Дронго. — У вас несколько странный руководитель комиссии, вы не находите?

— Не знаю, — улыбнулся Машков, — я не могу обсуждать такой вопрос.

— Мне нужно будет встретиться с каждым из членов комиссии, — решительно произнес Дронго.

— Только утром, — возразил Машков, — посмотрите на часы, уже первый час ночи. Это у нас с вами поздний ужин.

— Да, жалко девушку, она, кажется, ждет не дождется, когда мы уйдем, — согласился Дронго, вставая. — Пойдемте, полковник, я хотел бы пройтись с вами по территории Центра и посмотреть предполагаемый путь вывоза зарядов.

— Сейчас? — изумленно спросил Машков, взглянув на часы. Потом добавил с некоторым восхищением: — Вы ведь только что прилетели…

— Разве я сказал, что устал?

— Идемте, — согласился полковник. — Знаете, я много слышал про вас. Может, вы действительно сумеете сделать то, что не смогли все мы.

Париж. 10 августа

Отель «Крийон» один из самых известных отелей Парижа. Расположенное на площади Конкордия, где когда-то казнили королей и якобинцев, жирондистов и роялистов, это величественное здание было построено в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году известным архитектором Жаком Анже Габриэлем по приказу самого Людовика Пятнадцатого. Несчастный король и не подозревал, что стены построенного по его приказу дворца станут свидетелями казни его преемника и его супруги, а потом площадь перед дворцом превратится в главную арену исторического действа, на которой по очереди будут казнить самых знаменитых людей Франции.

В тысяча девятьсот девятом году здание дворца было переоборудовано под отель и после этого принимало самых титулованных особ многих государств мира. Расположенное рядом с американским посольством в самом центре Парижа, оно привлекало внимание состоятельных людей, способных платить за великолепие номеров «Крийона». Десятого августа в баре отеля за столиком сидели два человека, один из которых говорил по-французски с сильным акцентом. Он выглядел несколько экзотично — довольно смуглый, с длинными красивыми пальцами, узким носом с горбинкой, миндалевидными глазами. На нем был строгий элегантный костюм, а на пальце правой руки поблескивал крупный перстень. Второй — маленький, полный, несколько неряшливо одетый, в помятом костюме — сидел напротив смуглого и в чем-то убеждал своего собеседника.

— Все будет нормально, мистер Абдель, — убежденно говорил он. — Вы напрасно так нервничаете. Первый ящик уже в Копенгагене, его перегрузят и привезут прямо в Париж, как мы и обещали.

— А второй? — Мистер Абдель был, очевидно, постояльцем отеля, он как-то больше соответствовал его великолепию.

— Второй мы тоже найдем, — улыбался толстяк, — вы не беспокойтесь, мистер Абдель, мы сделаем все, как обещали.

— Когда прибудет первый ящик? Как вы понимаете, синьор Ревелли, это очень важно.

— Через два дня. Мы могли бы привезти его на самолете, но нам не хотелось бы рисковать. Вы же знаете, как комплексуют французы, когда частные самолеты привозят что-либо из других стран. А через Германию и Бельгию мы спокойно доставим ваш груз.

— Но мы платили за два ящика, — настойчиво напомнил господин Абдель.

— Конечно. И сейчас как раз решается вопрос со вторым. Мы уже послали наш запрос, и нас заверили, что все будет в порядке.

— Синьор Ревелли, — решительно сказал мистер Абдель, — если вы пытаетесь нас обмануть или просто затянуть время, то это не очень умно. Вы должны понимать, что мы ждем столько дней только потому, что груз нам очень нужен. Я уже позвонил и сообщил о прибытии его в Европу.

— Правильно сообщили, — в очередной раз поправил съезжающий галстук синьор Ревелли, — груз действительно уже в Европе. Нам остается только перевезти его в Париж, и все будет в порядке, уверяю вас.

— Нам нужны два ящика, — решительно повторил мистер Абдель. — Если прибудет только один, то вся наша операция сорвется. Нам нужны два, — снова подчеркнул он.

— Да-да, конечно, я завтра позвоню вам. Мистер Абдель поднялся и, кивнув на прощание, вышел из бара, направляясь к лифту, расположенному слева от выхода. Он жил на третьем этаже, где находились императорские апартаменты, в которых обычно останавливались высокопоставленные особы.

Едва он вышел из бара, как синьор Ревелли, немного подождав, достал мобильный телефон, набрал номер и с неожиданной яростью сказал по-итальянски:

— Почему мне до сих пор не сообщили о втором ящике?

— Они говорят, что уже сегодня отправят его в Данию, — раздался в трубке виноватый голос.

— Сегодня, — прохрипел Ревелли, — это крайний срок. Наш клиент торопит, нужно во что бы то ни стало ускорить доставку груза. Как в Копенгагене?

— Все в порядке. Груз уже в порту и вечером будет в автомобиле. Мы погрузим его в рефрижератор, идущий на Париж. Через два дня машина будет у вас.

— Договорились. — Толстяк отключил телефон и торопливо направился к выходу.

Поселок Чогунаш. 10 августа

Он заснул почти уже утром, в половине шестого, измотав Машкова необычной экскурсией по территории Центра. В два часа ночи уходил последний автобус, и Машков уехал в поселок, а Дронго, несмотря на все уговоры, решил все-таки остаться. Именно поэтому он не явился на завтрак к девяти часам утрам, когда члены комиссии собрались, как обычно, в столовой. Машков пришел позже всех.

Земсков подождал минут пятнадцать, а затем иронически спросил:

— Где этот наш новый Пинкертон? Он что, решил не завтракать?

— Он не спал всю ночь, — доложил Машков.

— Как это не спал? — не понял Земсков. — Он же прилетел вчера часов в десять, если не позже.

— Да, — ответил полковник, — но он до двух ночи осматривал территорию Центра, а потом пошел к себе работать.

— Куда это к себе? — не понял Земсков. — Он разве не уехал в поселок?

— Нет, — доложил Левитин, — он остался ночевать в административном здании. Отсюда шел автобус в четыре утра, но он не уехал.

— Вы разрешили остаться на территории Центра постороннему человеку, не имеющему допуск? — изумился генерал.

— У него есть допуск, — возразил полковник Ильин. — У него все оформлено как полагается. Подписано генералом Потаповым, заместителем директора ФСБ.

— Он штатский человек, — продолжал нервничать Земсков, — нельзя было его оставлять на территории Центра. И, видимо, он разгильдяй, если не хочет признавать необходимости дисциплины. Он ведь должен понимать, что здесь особый объект.

За столами сидели не только офицеры, но и ученые, которые не могли понять гнева генерала.

— Здравствуйте. Вы не знаете, где тут можно достать бритву? — вдруг раздался чей-то голос, и в столовую вошел Дронго.

Земсков чуть не задохнулся от возмущения.

Дронго подошел к Добровольскому и вежливо поздоровался.

— Здравствуйте, — сказал он, — вы, наверно, Игорь Гаврилович Добровольский? Извините, что я вчера не зашел к вам, мне сказали, что вы были заняты с академиками Финкелем и Архиповым.

— Доброе утро, — поздоровался академик, с удивлением глядя на него.

— Меня прислали сюда в качестве эксперта. — Дронго прошел к столу и сел, игнорируя обоих сидевших за столом генералов. Машков улыбнулся.

— Вы не считаете нужным здороваться с нами? — резко спросил его Земсков.

— Здравствуйте, — кивнул ему Дронго, — по-моему, я поздоровался со всеми, когда вошел в столовую.

— Я руководитель комиссии генерал Земсков, — с пафосом сообщил генерал.

— Очень приятно, — Дронго подвинул к себе вилку и нож.

— Вы не считаете нужным докладывать, чем вы занимались вчера ночью на территории Центра? — повысил голос генерал.

— Нет, — не менее громко ответил Дронго, — не считаю.

Академик Финкель удивленно повернулся к нему. Архипов изумленно развел руками.

— Я летел почти сутки, чтобы как можно быстрее добраться до Центра, — спокойно сообщил Дронго, — сутки, — подчеркнул он, — а когда я прилетел, ни вы, ни генерал Ерошенко даже не нашли времени принять меня. Я ведь прилетел сюда не на прогулку, генерал, и не являюсь вашим сотрудником, поэтому не нужно относиться ко мне таким образом. Я прилетел работать, и если вы хотите сотрудничать со мной, то давайте это делать вместе, а если не хотите, то и не нужно. А ваши генеральские амбиции оставьте при себе, если хотите действительно добиться успеха.

Сказав это, он взял хлеб и положил себе на тарелку. Финкель подмигнул Архипову и покачал головой, показывая большой палец. Ему понравился столь напористый новичок. Земсков побагровел, но ничего не сказал. Ерошенко, по адресу которого тоже прошелся Дронго, перестал жевать и сидел нахмурившись. Завтрак продолжался в полном молчании, пока вдруг Дронго первым не взорвал эту напряженную тишину.

— Мне кажется, что в некоторых ваших выводах присутствуют очевидные просчеты. — Он сказал это, не обращаясь ни к кому, словно просто разговаривая вслух с самим собою.

— Почему? — спросил Финкель. Ему была интересна подобная манера поведения Дронго.

— Вы правильно рассчитали способ хищения из хранилища. Собственно, по-другому заряды, видимо, и нельзя было вытащить, — начал объяснять Дронго, — просто невозможно. Но, указав на возможность вывоза зарядов вместе с радиоактивными отходами, вы, Исаак Самуилович, невольно подтолкнули всех к не совсем корректному выводу.

— Что вы имеете в виду? — занервничал Земсков.

— Ну-ка, ну-ка, интересно, — пробормотал Финкель, — вы что-нибудь понимаете в ядерной физике?

— Нет, — улыбнулся Дронго, — простите, что я так говорю. Но я кое-что понимаю в психологии и знаю, что такое авторитет такого гения в науке, как вы. Ваша догадка о вывозе зарядов была абсолютно верной. Но, безоговорочно приняв вашу версию, проводившие расследование офицеры невольно попали под ее гипноз, не заметив вполне очевидных обстоятельств. Они посчитали, что водитель Мукашевич, вывозивший в тот день отходы, был в сговоре с погибшими учеными. Вот это очевидное влияние вашей версии. А на самом деле Мукашевич наверняка не был причастен к этому, во всяком случае, он не убийца, которого вы ищете, и он не был главным помощником похитителей, и уже тем более не был организатором этого преступления.

— Почему вы так считаете? — спросил Фин-кель.

— Это очевидно. Если бы Мукашевич был главным организатором случившегося, он бы не стал ждать два месяца. Он скрылся бы немедленно после убийства сотрудников Центра. И не стал бы ждать, когда приедут его арестовывать. Я уж не говорю о том, что вряд ли руководство Центра стало бы тогда увязывать исчезновение водителя с хищением зарядов.

Все молчали. Земсков понял, что приехавший говорит нечто дельное, и прислушался.

— Интересное наблюдение, — протянул Финкель, — я думаю, что с вами можно согласиться, но только отчасти. В таком случае, куда же делся исчезнувший водитель?

— Он либо мелкий исполнитель, которому поручено было сбежать сразу же после обнаружения хищения, либо несчастная жертва, которого убрали после приезда сюда полковника Машкова. Причем я склоняюсь скорее ко второму варианту.

— Почему? — не выдержал Земсков.

— Просто сравните. Если он сбежал, то его могли найти. Да и куда может убежать водитель, который вряд ли посвящен в большие тайны. Он даже не сумел бы определить, что именно вывозил. Это ведь не научный сотрудник. Но вот если он хотя бы догадывался, кто организатор этого хищения, то тогда он был наверняка обречен. Я думаю, его убрали сразу же после обнаружения хищения.

Земсков хотел зло пошутить по поводу «гениальности» приехавшего, но обратил внимание, как слушают его все остальные.

— Следовательно, у вас есть другой вывод? — уточнил Финкель.

— Есть, — невозмутимо ответил Дронго, — водитель убит на территории поселка, и нужно искать его не где-то в тайге или в соседних городах, а именно там. При этом где-то близко, так как у убийцы скорее всего было очень мало времени для тщательного «заметания» своих следов. Очень мало, — подчеркнул он. — А главный вывод очевиден — организатор хищения, руководивший всем этим процессом, все еще находится среди сотрудников Центра. Я бы даже уточнил, сказав, что он находится среди высших сотрудников Центра.

— У вас интересные версии, — мягко улыбнулся Финкель, — но для их подкрепления нужны как минимум две вещи.

— Да, конечно.

— Нужно найти убитого водителя и обнаружить организатора такого злодейства. И боюсь, что сделать это не так-то легко.

Если начнут искать, — убежденно сказал Дронго, — то наверняка найдут тело убитого водителя.

— Мы его искали, — сердито вмешался Ерошенко, — не считайте себя умнее всех.

— Вы искали его живого, — быстро возразил Дронго, — а нужно искать мертвое тело. Это разные вещи. Вчера полковник Машков рассказал мне о винтовке, которую нашли у Мукашевича. Но это еще более ложный след. И хотя пока нет заключения экспертизы, или я о нем просто не знаю, но могу с уверенностью сказать, что это не та винтовка, из которой стреляли в машину ваших сотрудников.

— Ладно, — поднялся Земсков, — давайте продолжим совещание в кабинете. Может, действительно придумаем что-нибудь дельное.

При этом он метнул строгий взгляд в полковника Машкова, словно предупреждая того, чтобы он поменьше общался с подобным типом. Ильин, выходивший за Ерошенко, сказал, обращаясь к Левитину, но так, чтобы их услышал генерал:

— Прилетают тут разные «специалисты». Советы дают.

Ерошенко согласно кивнул головой. У выхода из столовой академик Финкель придержал за руку Дронго.

— У вас интересное мышление, — сказал он одобрительно, — но не нужно с таким напором нападать на этих господ. Они все-таки делают свое дело. И потом, это их специфика.

— А моя специфика давать отпор хамству, Исаак Самуилович, — тихо ответил ему Дронго. — По-моему, кто-то должен иногда говорить им такие вещи.

Земсков шел впереди. Он с некоторым удовлетворением подумал, что если новый эксперт окажегся прав и Мукашевича действительно убили, то тогда он заставит этого эксперта оставаться в Чогунаше до тех пор, пока тот не найдет организатора этого преступления. К тому времени у этого типа отрастет борода, радостно подумал Земсков. А я подожду, посмотрю, как этот умник будет работать. Раз руководство считает, что он может справиться лучше нас, пусть потрудится. Мы ему мешать не будем. Но и помогать не станем, решил для себя генерал.

Хельсинки. Финляндия. 10 августа

Он ехал с пересадками в нескольких автобусах всю ночь, чтобы успеть добраться до Хельсинки к пяти часам вечера, как и договаривался с Сирийцем. Его радовало и немного беспокоило, что разговор получился таким коротким и результативным. Он боялся признаться самому себе, что не верит Сирийцу, не верит в его благородство, не верит в порядочность его людей. И поэтому он наметил для себя план действий, которого твердо собирался придерживаться. Ночью ему было плохо, его все время тошнило, кружилась голова, болели суставы.

К десяти часам дня он был уже в двух часах езды от столицы Финляндии. Войдя в очередной туалет и посмотрев в зеркало, он не сразу узнал себя. Это был не тот Сухарев, который всего несколько дней назад выглядел вполне здоровым, упитанным человеком. Из зеркала на него смотрел бледный, измученный, отверженный человек с запавшими глазами, у которого к тому же на голове начали появляться какие-то непонятные проплешины. Он провел рукой по волосам и увидел, что они вылезают целыми прядями. Это изумило его. Он хотел еще раз проверить волосы, но тут его скрутило в очередной раз, и он наклонился над раковиной, извергая остатки пищи, непонятно как еще сохранившиеся в его желудке после стольких приступов рвоты.

Когда он умывался, у него дрожали руки. Он снова посмотрел в зеркало и вдруг, схватив себя за клок волос с силой потянул. Волосы легко поддались. Он ошеломленно смотрел на них. Такого с ним не было никогда, даже когда он тяжело болел в лагере, заразившись какой-то лихорадкой от приехавших из Азии заключенных. Да, такого никогда не было. Он выбросил волосы и посмотрел на себя в зеркало. Потом, наклонившись, задрал штанину. На ногах образовались раны, словно мясо и кости начали гнить еще при жизни. Он не понимал, что происходит. Неужели это последствия двух бессонных ночей? Но он и раньше мог сутками не спать, и ничего…

Сухарев стоял и смотрел на себя в зеркало, вспоминая загадочный прибор и пластины, которые его окружали. Постепенно к нему стало приходить понимание того, что произошло нечто невозможное, страшное, к чему нельзя привыкнуть. Он зашел в магазин и купил себе спортивную шапочку, чтобы прикрыть образовавшиеся на голове лысые участки. И еще — легкую куртку, выбросив свой помятый пиджак.

После этого он отправился в Хельсинки. Он знал, где находится больница, в которой один из врачей говорил по-русски. Ему уже приходилось бывать в ней. Она находилась как раз недалеко от терминала, где он должен был встретиться с людьми Сирийца. Он не сомневался, что Сириец стянул всех своих людей к терминалу. Взяв такси, Сухарев поехал в больницу. По дороге ему снова стало плохо, и он едва не остановил такси. Но все-таки перетерпел и добрался до больницы. Здесь он, к счастью, довольно быстро нашел знакомого врача. Было уже около двух часов дня.

— Здравствуйте, доктор, — сказал он, входя в его кабинет.

Он не помнил его имени и фамилии, но это было неважно. Главное, что он нашел врача, говорящего по-русски. Тот что-то писал и удивленно посмотрел на странного пациента.

— А, мистер Зухарив, — обрадовался врач, узнав наконец его. — Как ваши дьела? Что случилось?

— Посмотрите меня, доктор, — попросил Сухарев, — мне очень плохо. Я таксу знаю, я вам заплачу, только посмотрите меня.

— Хорошо, садьитесь, — показал врач на стул, — что у вас болеть? На что жаловаться?

— Вот, — Сухарев снял шапку, показывая свои плеши, потом засучил брюки.

Врач посмотрел на его раны, нахмурился, подошел к умывальнику, тщательно помыл руки, потом снова подошел к своему необычному пациенту, посмотрел на его голову, нахмурился еще сильнее. И затем еще раз спросил:

— Что у вас болеть?

— Меня тошнит, все тело ломит, голова кружится, сам не понимаю, что происходит, — признался Сухарев.

Врач, не дотрагиваясь до его головы, внимательно оглядел ее. Потом подошел к телефону и, подняв трубку, что-то сказал по-фински. Затем снова вернулся к Сухареву. Через минуту в комнату вошел другой врач. Он тоже подошел к Сухареву, и они стали осматривать его вдвоем, что-то горячо обсуждая. Потом пришедший врач быстро вышел.

— Где вы были в последние месяцы или недели? Вы куда-нибудь ездить?

— Нет, только в Финляндию, — проворчал Сухарев.

— Вы бывать вашей атомной станции или стоять рядом?

— Нет, — удивился Сухарев. — Почему вы спрашиваете об этом? Что со мной?

— Подождите, — врач внимательно посмотрел на него, потом попросил: — Снимите рубашку и покажите ваши руки.

Сухарев начал расстегивать пуговицы, снова чувствуя легкое головокружение. Встал, снял рубашку и с некоторым удивлением поглядел на собственное тело. Затем вытянул руки. Пальцы дрожали. Сильно дрожали. Он хотел унять дрожь, но не смог. Голова болела все сильнее. Врач нахмурился. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошли не только второй врач, но и какая-то молодая женщина, очевидно медсестра. Врач что-то сказал ей, и она подошла к Сухареву с каким-то непонятным прибором. Прибор начал громко трещать, женщина вскрикнула, показывая на Сухарева и пятясь назад.

— Что случилось? — спросил Сухарев, вставая со стула.

Оба врача сделали шаг назад, словно он был зачумленный.

— Вам нельзя ходить, — твердо сказал первый врач, — вы лежать тут. Мы вас госпиталь отправлять.

— Что у меня? — Он увидел ужас в глазах молодой женщины и явное смятение обоих врачей.

— Вы больны, вы очень больны, — убедительно сказал врач, — мы вас отправлять госпиталь. Не нужно денег, мы вас не брать денег.

— Что происходит? — заорал Сухарев и почувствовал, как снова закружилась голова. Он пошатнулся и сделал два шага к стулу.

Врачи держались в нескольких шагах от него, не рискуя подойти ближе.

— Скажи, что случилось, — уже более миролюбивым голосом попросил Сухарев, — мне нужно знать.

— Вы больны, — кивнул врач, незаметно пятясь к дверям, — очень сильно больны.

Сухарев видел панику на их лицах. Он увидел, что молодая женщина показала на прибор обоим врачам и что-то тихо сказала. Второй громко возразил, но женщина выбежала из палаты. Тогда первый обратился к Сухареву:

— Вы сильно болеть. Вам нельзя ходить город. Сейчас придет машина, и вас нужно госпиталь.

— Нет, — твердо сказал Сухарев, поднимая рубашку. Она как-то непонятно искрилась. Он с удивлением посмотрел на рубашку и начал надевать ее.

— Не нужно, — почти страдальчески крикнул врач, — у вас плохой рубашка.

— Как это не нужно, — не понял Сухарев, — я что, голый должен здесь сидеть?

— Сейчас машина ехать и вас больница, — твердо сказал врач.

— Ну уж нет. У меня еще есть дела в городе, — он начал застегивать рубашку.

— Ходить нельзя, уходить нельзя, — врач говорил все это, стоя со своим коллегой у двери, словно ждал удобного момента, чтобы выскочить наружу.

— Мать твою, — разозлился Сухарев, — скажи ты мне, что со мной.

Он вдруг вспомнил, что прибор затрещал, едва женщина вошла в комнату. Вспомнил и вчерашнее одеяло, его потрескивание, посмотрел на свои руки.

— Ты почему меня про атомную станцию спрашивал? — нахмурился он. — У меня что-то не то, да? Ты мне скажи, что у меня не то?

— Вы облучаться, — серьезно сказал врач, — вы сильно облучаться. Очень сильно. В западной медицинской практике не принято скрывать от больного его диагноз. Сухарев закрыл глаза.

— Вот оно что, — задумчиво сказал он, — вот, значит, какой подарочек Сириец к вам в гости переправлял.

Он поднялся, поправил рубашку, взял куртку.

— Я ухожу, — строго сказал он.

— Нельзя, — врач стоял в дверях, и его коллега кивал ему в унисон, — нельзя уходить. Вы сильно болеть. Вам больница, спасать. Вы сильно облучаться. Очень, очень сильно. Вам нужно больница.

— Нет, — сказал Сухарев, — мне уже больница не поможет. Спасибо, друг, хоть сказал, что у меня.

— Вы не уходить, — сделал последнюю попытку врач.

— Иди ты… — Сухарев натянул шапочку, покачнулся и пошел к дверям.

Оба врача испуганно отшатнулись от него, как от прокаженного. Очевидно, он буквально светился от радиоактивности. Сухарев вышел из кабинета, а врачи бросились звонить в полицию.

Теперь он точно знал, что обречен. Он понимал, что не успеет добраться ни до Порво, который был в полутора часах езды, ни до этого проклятого прибора. Сухарев вспомнил про Надю и решил, что нужно позвонить ей. Он подошел к телефону, набрал киевский номер. На этот раз долго не отвечали. Наконец трубку сняла женщина. Она визгливо спросила, кого ему надо.

— Тетя Клава, это я, Сухарев, — пробормотал он, — позовите Надю.

— Ах ты бандит, ах ты зверь такой, — начала вдруг причитать женщина, — из-за тебя она в больницу попала. У нее на лице такой синяк. Бандит проклятый. Чтоб тебе пусто было. Это твои дружки вчера пришли резать мою семью. Чтоб ты провалился, проклятый. Из-за тебя чуть внука моего…

Он положил трубку. Значит, Сириец нашел Надю в Киеве. Наверно, они ее мучили. Он закрыл глаза, прислонившись к стене. Они ее мучили. Он понимал, что обречен, понимал, что ничего изменить нельзя, понимал, что все кончено. Но где-то в глубине в нем все еще жил уголовник Сухой, который и кличку свою заработал не потому, что его фамилия была Сухарев, а потому, что с детства никогда не плакал, даже когда попадал в самые страшные переделки.

Он достал из кармана все свои деньги. Теперь они были ему не нужны. Сухарев оставил себе двести долларов, аккуратно отложив их в один карман. Он зашел на почту и спросил, можно ли перевести остальные деньги в Россию. Ему долго объясняли, что нужно делать, но он ничего не понял. Тогда он купил пять конвертов, вышел из здания почты, надписал на каждом конверте адрес санкт-петербургской квартиры Нади, купил марки, не забыв их наклеить, разложил все деньги в пять конвертов, затем надписал адрес Нади и бросил конверты в несколько разных ящиков. Часы уже показывали половину пятого, когда он закончил возиться с деньгами.

Сухарев даже не предполагал, что полиция уже ищет подозрительного русского, который облучен до такой степени, что представляет угрозу для окружающих, Все полицейские города получили указание не задерживать его, а лишь сообщить о нем в центральную службу, чтобы за больным выехала специально оборудованная машина. До такой степени он представлял собой опасность для жизни людей, которые могли, по несчастью, оказаться рядом с ним.

Сухарев купил на оставшиеся деньги два хороших финских ножа. Один был с ручкой из козьей ноги и стоил почти семьдесят долларов. Он давно мечтал о таком, но все никак не мог собраться и купить его.

Ровно в пять часов он появился у терминала, где должна была состояться встреча. Там его уже ждал Федор, один из боевиков Сирийца, выполнявший его особые поручения. Он был один. Но по его довольному лицу было видно, что он считает Сухарева фраером, попавшимся в собственную западню. Вокруг терминала находились около двадцати его людей, которые перекрыли все пути отхода, чтобы не дать возможности беглецу уйти во второй раз. В руках у Федора был «дипломат».

— Здравствуй, Сухой, — сказал он, увидев подходившего Сухарева, — небось набегался, надоело.

— Да, решил кончать, — отмахнулся Сухарев, подходя совсем близко.

— Видик у тебя уставший, — довольным голосом сообщил Федор, — набегался, наверно, устал. И шапочка у тебя новая появилась.

Сухарев теперь стоял совсем рядом с Федором, с умешкой глядя на него.

— Чего дыбишься? — вдруг заподозрил неладное Федор. — Где груз, говори.

— Сначала деньги, — решительно сказал Сухарев.

— Нет, — усмехнулся Федор, — так дело не пойдет. Ты нас за фраеров не держи. Сначала скажи, где груз?

— А потом ты мне бабки дашь и отпустишь? — Сухому было почему-то весело.

— Дам, — подтвердил Федор, — ты меня знаешь.

— Именно поэтому я тебе и не скажу. Пошел ты… Давай телефон, я с Сирийцем говорить хочу.

— Зачем тебе телефон? — подозрительно спросил Федор.

— Давай, говорю, иначе передумаю. Я только ему скажу, где его ящик. Пусть сам за ним приедет и забирает.

Сухарев все еще надеялся, что игра будет проходить по его правилам. Федор достал из кармана телефон, протянул его Сухому, недоуменно пожимая плечами. Сухарев взял телефон, набрал известный ему номер, когда почувствовал, как в спину ему уперся ствол пистолета. Это два боевика Федора подошли к нему сзади.

— Кончай дурить, — сказал один из них, — говори, где груз. И отдай телефон. Нечего тебе с Сирийцем разговаривать.

— Эх ребята, ребята, — медленно повернул к ним голову Сухарев, — хоть «пушку» уберите. Я ведь свой.

— Был свой, — резонно заметил Федор, — а сейчас скурвился. Говори, где груз?

— «Пушку» убери, — упрямо повторил Сухарев. Федор сделал знак рукой, боевик убрал пистолет. Сухарев повернулся к ним. Нет, он не знал этих двоих. Видимо, новички.

— Где груз? — заорал Федор. — Говори, гнида.

— Сначала деньги, — упрямо сказал Сухарев, — сначала деньги.

— На, — злобно сказал Федор, протягивая «дипломат», — подавись. Здесь ровно пятьдесят «кусков», можешь не пересчитывать.

Сухарев поднял голову. Было тепло, очень тепло и почти не было ветра. Жаль, подумал он, что нет ветра.

— Я проверю, — упрямо сказал он.

— Ты издеваешься? — разозлился Федор. — Говори, где груз?

Один из боевиков, стоявших за спиной, сильно ударил Сухарева по позвоничнику, и тот с коротким стоном упал. У него теперь не было сил даже подняться. Он лежал на асфальте закрыв глаза.

— Скажи, где груз? — наклонился Федор.

— Сначала проверю, — упрямо прошептал Сухарев.

Федор открыл «дипломат», показывая деньги.

— Все тут, — сказал он, — пять пачек. Чего тебе еще нужно?

— Я посмотрю, — упрямо сказал Сухарев, с трудом поднимаясь на ноги.

Он открыл «дипломат», достал одну пачку, сорвал с нее обертку. Здесь было ровно десять тысяч. И он изо всех сил швырнул пачку наверх, чтобы она разлетелась на сотню бумажек. Пачка взлетела и разлетелась даже лучше, чем он ожидал.

— Ты что делаешь? — заорал Федор. Стоявшие за спиной Сухарева боевики дрогнули. Они не понимали, почему этот странный тип позволяет себе подобное, но вид падающих денег действовал на них завораживающе. Сухарев поднял еще одну пачку, бросил ее ниже предыдущей. Он уже видел, как отовсюду к ним спешили боевики Федора, решившие собрать столь невероятный дар.

И пока стоявшие за его спиной боевики колебались, Сухарев, резко развернувшись, всадил нож по самую рукоятку тому, который ударил его по спине. Тот взревел нечеловеческим голосом, оседая на землю. Не появилось ни капли крови. Это был страшный охотничий нож, вся кровь осталась внутри. Несчастный упал на асфальт и потерял сознание. Сухарев обернулся к другому и, собрав последние силы, нанес ему удар в лицо. Тот пошатнулся, но не упал. Однако этого было достаточно, чтобы он на мгновение потерял ориентацию, и Сухарев выхватил у него пистолет и еще раз ударил его. На этот раз тот упал плашмя. Сухарев обернулся к Федору, насмешливо улыбнулся.

— Ну что, Федя, плакали твои денежки?

— Ты что делаешь, мерзавец? — ошалел от всего случившегося бандит. — Совсем с ума спятил?

Спятил, спятил, — Сухарев подбросил левой рукой вверх еще одну пачку. И деньги на этот раз начали разлетаться по всему терминалу.

— Кончай с ума сходить, — чуть не плакал Федор, — что ты делаешь?

— Что я делаю? — Он увидел, как пытается встать второй боевик, и ударил его ногой под дых. — Что я делаю? — кричал он, не чувствуя, что плачет. — Вот что я делаю. — Он подскочил к Федору и, ткнув в него пистолетом, обнял его и поцеловал в губы. — Вот что я делаю, — сказал он довольным голосом, — вот что я делаю, — повторил он, — мне теперь ваши деньги по фигу. Открыл я тот ящик, ты так Сирийцу и передай, открыл я его г… Лучше бы не открывал. Все, Федор, теперь и ты заразный от того ящика. Облучился я на полную катушку.

— Нет, — закричал Федор, пятясь назад. Раздался выстрел. Это стрелял один из боевиков Федора. Пуля просвистела рядом с головой Сухарева. Он выстрелил в ответ два раза. Раздалось еще несколько беспорядочных выстрелов, и он почувствовал, что его будто сильно ударили по колену. На правой ноге, выше колена стало расти большое красное пятно. Сухарев упал на одно колено и снова дважды выстрелил. Где-то вдалеке раздался крик, очевидно, он в кого-то попал.

— Нет, — орал Федор, пытаясь остановить стрельбу, — подождите, не стреляйте!

Раздалось еще несколько выстрелов. На этот раз стреляли сразу несколько человек. Сухарев был слишком хорошей мишенью, и одна из пуль попала ему в спину. Он знал, что это конец, но улыбался. И когда упал на спину, тоже улыбался.

— Адрес, — подползая к нему под выстрелами молил Федор, — скажи адрес.

— Сейчас скажу, — усмехнулся Сухарев. Все было ясно. Его беспутная, никому не нужная, неудавшаяся жизнь подходила к концу. Хорошо, что у них с Надей детей не было, мелькнула в его голове последняя горькая мысль. Все было кончено. А потом он поднял пистолет и выстрелил себе в голову.

Санкт-Петербург. 10 августа

Сириец ждал звонка, нервно поглядывая на часы и уже заранее предвкушая свой триумф, когда наконец найдут этот проклятый исчезнувший ящик. Он нетерпеливо прохаживался по квартире. После случившегося на даче он не стал возвращаться туда, хотя трупы боевиков были убраны и все было подчищено.

Его не беспокоили тени умерших, он не верил в подобные глупости, но все же решил отправиться на городскую квартиру, где теперь и ждал известий от Федора. В пять часов вечера тот позвонил, сообщив, что видит направляющегося к терминалу Сухарева. Сириец боялся радоваться раньше времени.

— Не трогайте его, когда он подойдет к тебе, — сказал он, — сначала пусть скажет адрес, по которому находится груз. А потом можешь делать с ним все что хочешь.

— Понял, — ответил Федор.

— И сразу позвони мне, — довольным голосом прокричал Сириец. — Как только узнаешь место, сразу позвони мне. Я ждать буду.

Он еще раз подумал о том, как будет говорить с Законником после того, как найдет ящик. В комнату вошел его личный водитель, один из самых доверенных людей Сирийца, работавший с ним уже около четырех лет. Ему было около тридцати, и он приехал в Санкт-Петербург, освободившись по амнистии, не имея ни связей, ни денег. Сириец подобрал его, помог, а потом приблизил к себе.

— Что там у тебя? — повернулся он к водителю.

— Вы сказали, чтобы я машину готовил, — нерешительно сообщил водитель. Это был красивый парень, из тех, что нравятся женщинам. Сириец не раз подмечал, как реагируют некоторые его знакомые женщины на внешность молодого человека. Но парень всегда вел себя сдержанно и тактично, никогда не выходя за отведенные ему рамки.

— Пока не надо, — махнул рукой Сириец, — я жду звонка из Хельсинки. Ты подожди, я скажу, если будет нужно.

На всякий случай он держал автомобиль и боевиков внизу у подъезда, чтобы в случае необходимости сразу же отбыть в аэропорт и улететь в Лондон. В квартире, кроме водителя, никого не было. Обычно он относил вниз чемоданы хозяина. Двое боевиков стояли на лестничной клетке, еще двое дежурили в подъезде, остальные сидели в автомобилях, припаркованных у дома Сирийца.

Водитель кивнул и вышел из комнаты. Чаще всего, поджидая распоряжений хозяина, он сидел на кухне. Сириец еще раз посмотрел на часы. Чего они там тянут в Финляндии? Могли бы уже и позвонить. Он нетерпеливо поднял телефон, чтобы самому набрать номер, но потом все-таки решил подождать. Можно позвонить в самый напряженный момент и испортить всю встречу. Если через десять минут Федор не позвонит, он позвонит ему сам.

И именно в этот момент раздался телефонный звонок. Он быстро подошел к столу, где лежал мобильный телефон, и взял трубку. Он был уверен, что это звонят из Финляндии.

— Это ты, Федор? — нетерпеливо спросил он.

— Нет, — раздался низкий голос Законника, который в этот момент был особенно неприятен Сирийцу, — это не Федор.

— Перезвони через полчаса. — Сириец хотел отключиться, но его собеседник быстро произнес:

— Поздно уже. Сириец. Тебе эти полчаса не помогут. В Хельсинки все сорвалось. Твои кретины начали стрелять, и он пустил себе пулю в лоб. Я только что говорил с Финляндией, с человеком, который стоял над трупом твоего Сухарева.

«Неужели и Федор работал на него, — с ужасом подумал Сириец, — или он блефует?»

— Ты чего несешь? — хрипло сказал он. — Там еще ничего не ясно.

— Все ясно, — гневно перебил его Законник, — ты нам развалил самую дорогую операцию. И ты за это ответишь. Сириец.

— Иди ты… — выругался он. — Совсем спятил. Говорю тебе — еще ничего не ясно. Мне должны позвонить…

— Прощай, Сириец, — сказал Законник, — ты как был ничтожеством, так им и остался.

Он отключился, а Сириец поднял телефон и быстро набрал номер Федора в Хельсинки. Тот ответил не сразу, но наконец в трубке послышался его голос.

— Что там у вас случилось? — заорал Сириец.

Потом можно будет разобраться, кто именно позвонил Законнику.

— Он начал нервничать, пришил одного из наших ребят, — доложил, тяжело дыша, Федор, — сейчас здесь полиция, столько народу. Меня, видимо, возьмут…

— Подожди. Что там Сухой? Где он?

— Он застрелился, — прокричал Федор. Видимо, ему уже мешали говорить.

— Подожди, подожди, — заорал Сириец, — как это застрелился? Где он находится?

Видимо, в этот момент у Федора отняли мобильный телефон. Во всяком случае, в трубке раздался голос, говоривший на финском. Сириец отшвырнул трубку. Попытался сосредоточиться, но услышал голос водителя и вышел из комнаты. Парень сидел на кухне. Увидев хозяина, он вскочил, убирая свой телефон. У каждого из его людей имелся собственный мобильный.

— Знакомой звонил, — чуть покраснев, сказал водитель.

— Бери чемоданы, — приказал Сириец, — уходим. Быстрее. Улетаем в Лондон.

— Понял. — Водитель бросился в комнату, где стояли чемоданы, а Сириец прошел в свой кабинет за сумкой, в которой хранились его документы. Он подумал, что напрасно потерял сутки. С самого начала нужно было переждать все в Лондоне. Впрочем, и теперь не поздно. Пока Законник что-либо сообразит, он будет далеко. Сириец вышел из кабинета и увидел стоявшего в коридоре водителя. Тот был все еще без чемоданов.

— Ты чего медлишь? — закричал Сириец и вдруг с ужасом понял, кто именно звонил водителю. Он попятился назад, парень шагнул к нему. Сириец с ужасом подумал, что, как на зло, у него сейчас нет оружия. Он хотел крикнуть, позвать стоявших у дверей квартиры людей, но крик застрял в горле. Парень сделал к нему несколько мягких шагов и резко ударил ногой в живот. Потом еще и еще раз.

От боли потемнело в глазах. Сириец хотел что-то сказать, но не смог, лишь усмехнулся, отталкивая от себя водителя. Как он раньше не замечал этого блеска в глазах парня, этой лютой ненависти. Он упал на ковер, задев стоявшую на столике антикварную вазу, которая с грохотом свалилась на пол. Кричать уже не было сил. Он зажал рукой рану, чувствуя, как из него уходит жизнь вместе с пульсирующей между пальцами кровью. Водитель наклонился над ним, вынимая нож, чтобы добить, и Сириец улыбнулся. Ему было тяжело дышать, но он увидел нечто такое, что заставило его улыбнуться.

Несчастный убийца не видел, как открылась дверь и в коридор уже врывались боевики Сирийца. Водитель поднял нож, но тут загремели выстрелы, и Сириец почувствовал, как убийца рухнул на него. И больше он уже ничего не чувствовал.

Поселок Чогунаш. 11 августа

Тело водителя Мукашевича было найдено в зарослях кустарника, совсем недалеко от поселка. Его нашли примерно в половине восьмого утра. Двое ребят, спозаранку отправившиеся на рыбалку, обратили внимание на неприятный запах. Мимо этих зарослей проходили не раз, когда искали исчезнувшего Мукашевича, но никому не приходило в голову, что труп убитого может оказаться в этом месте. Утром за завтраком Земсков и Ерошенко хранили ледяное молчание, словно ничего не случилось. Последним, уже традиционно, на завтрак явился Дронго. Он уселся рядом с Машковым, поздоровавшись со всеми. У генерала Ерошенко было не просто хорошее, а очень хорошее настроение. Найденное тело убитого невольно подтверждало тот факт, что военнослужащие непричастны к хищению, а все было спланировано заранее. Он с трудом сдерживался, ему хотелось немедленно позвонить в Москву и доложить о найденном водителе. Но в Москве в это время стояла глубокая ночь, и он решил подождать несколько часов, а затем лично информировать министра о найденном теле прапорщика. Он уже позвонил командующему военным округом и рассказал о находке. В его устах это звучало почти как личная заслуга его самого и его людей.

Земсков, напротив, был в крайне подавленном и раздраженном состоянии. Во-первых, блестяще подтвердилась теория этого наглеца. Во-вторых, полностью рушилась версия о виновности исчезнувшего военнослужащего. Если Мукашевича убили, то его убийца находился где-то рядом, а это было опровержением версии самого Земскова о виновности Мукашевича, убившего двух ученых и сбежавшего из Центра. В общем, все рассыпалось как карточный домик.

— Нашли тело Мукашевича, — тихо сообщил Машков севшему рядом с ним Дронго.

— Угу. — Новость эта, кажется, не очень взволновала Дронго. Он невозмутимо продолжал есть.

— Вы слышите? — удивленно сказал полковник. — Сегодня утром нашли тело Мукашевича.

— Понятно, понятно, — спокойно кивнул Дронго, — у меня вчера был очень неприятный разговор с вашим генералом. Я просил разрешения ознакомиться с личными делами сотрудников Центра.

— И он, конечно, отказал? — догадался Машков.

— Разумеется. Пришлось звонить в Москву Потапову. Он ведь, кажется, первый заместитель директора. Представляю, как нервничал ваш генерал.

Дронго действительно вчера целых тридцать минут уговаривал Земскова разрешить ему ознакомиться с личными делами сотрудников Центра, но генерал категорически отказал ему. Тогда раздраженный Дронго позвонил в Москву и предложил Потапову выбор: либо ему разрешают взглянуть на личные дела интересующих его людей, либо он уезжает из Чогунаша. Он не знал, о чем говорили после этого Потапов и Земсков, но наконец после пяти часов вечера ему разрешили подключиться к компьютеру и затребовать интересующие его данные.

Именно поэтому Земсков сегодня нервничал больше других. После обнаружения тела Мукашевича получалось, что приехавший эксперт был прав, сумев определить, что водителя убили. Это было, пожалуй, скорее неприятное событие, и генералу очень не хотелось признавать свое поражение. Тем более что радость на лице генерала Ерошенко читалась весьма отчетливо. Завтрак уже заканчивался, когда Земсков громко спросил:

— Вы уже знаете о найденном теле водителя?

— Я слышал. — Дронго продолжал завтракать.

Все смотрели в его сторону.

— Может, вы нам расскажете, кто убил водителя и как вообще произошло хищение? — спросил Земсков.

— Угу, — Дронго отпил чай из стакана, — сегодня вечером, думаю, у меня будут некоторые результаты.

«Наглец, — с раздражением подумал Земсков, — он еще и хамит».

— Я вас серьезно спрашиваю, — гневно произнес он вслух, — вы уже переходите всякие границы.

— Господин генерал, — поднялся Дронго, — я же вчера утром говорил вам, что нужно искать тело убитого водителя, и искать где-то неподалеку, но вы мне не поверили. Потом я попросил допустить меня к банку данных на сотрудников Центра. Вы мне отказали. И наконец, сегодня утром вы кричите на меня, требуя результата. Я постараюсь до вечера изложить вам свои соображения.

Он встал и вышел из столовой. Теперь все смотрели на генерала.

— Он слишком высокого мнения о себе, — пробормотал Земсков.

После завтрака Левитин поехал на станцию, где обычно грузили радиоактивные отходы, предназначавшиеся для вывоза и захоронения. Командир роты химических войск капитан Силин был отстранен от командования уже несколько дней назад. Пока никаких новых данных найти не удавалось. Ничего нового не сообщили и сопровождавшие груз офицеры и солдаты.

Дронго в это время работал на компьютере. Он снова и снова просматривал запись, на которой было видно, как двое ученых выходили из хранилища. Сразу же бросалось в глаза, что пленка повторяется дважды. Он что-то пометил в своем блокноте и снова начал просмотр пленки. Еще раз сделал какую-то запись. Так он работал, когда к нему в кабинет, уже ставший своебразным центром расследования, вошел Машков.

— Что-нибудь есть? — спросил полковник.

— Пока работаю, — ответил Дронго. — Вы знали, что у Шарифова есть брат, имеющий две судимости?

— Знали. Раньше таких не пускали в Центр, но сейчас другие времена… Поэтому Земсков и подозревает его больше других. Но, по-моему, целесообразнее подозревать Кудрявцева.

— Почему? — заинтересовался Дронго. У него было кресло на роликах, и он развернулся в сторону полковника.

— Я много думаю о случившемся, — сказал Машков, — и мне с самого начала не нравилась версия о виновности этого водителя. Слишком явно все не совпадало. Задумавший такое преступление человек должен быть ученым, специалистом по ядерным проблемам как минимум. Кто мог предложить двум сотрудникам Центра пойти на подобное хищение? Только человек, пользующийся их безусловным доверием.

— Занятно, — сказал Дронго, — у вас интересные замечания.

— И наконец, зарубежные поездки Кудрявцева. Он единственный из руководства Центра жил и работал за рубежом, но затем неожиданно для всех вернулся домой. Более того, согласился работать в Чогунаше. Я понимаю, что это выглядит несколько наивно, но вы обратили внимание, как он одевается, как держится? Зачем ему Чогунаш? Зачем ему этот Богом забытый поселок?

— А чисто творческий поиск, научный интерес? — спросил Дронго. — Разве это не столь важно?

— Может быть, — согласился полковник, — а может, и нет. Но в любом случае мне кажется, что его странная забывчивость подозрительна.

— Какая забывчивость?

— Он забыл рассказать нам о том, что Глинштейн и Суровцев поменялись сменами. Они попросили у него разрешения работать именно в тот день, когда планировался вывоз радиоактивных отходов. И он разрешил им. Но потом забыл нам об этом сообщить.

— Забыл сообщить, — задумчиво произнес Дронго. — Знаете, кажется, вы подсказали мне очень интересную идею. Простите, полковник, но мне нужно проверить некоторые данные.

— Да, конечно, — кивнул Машков, — извините, что я вам помешал.

— Наоборот, — улыбнулся Дронго, — вы мне только помогли.

— Вы знаете, я столько про вас слышал, — сказал полковник. — Это так удивительно, что я встретил вас именно здесь, в сибирском поселке. Мне столько рассказывали про ваши уникальные методы, про ваши аналитические способности. Говорят, что вы работаете как компьютер.

— Неправда, — засмеялся Дронго, — просто сейчас время компьютеров, поэтому меня и сравнивают с этим ящиком. Мне раньше было даже немного обидно, но после того как специалисты затоворили о возможности создания компьютерного интеллекта, стало как-то полегче. Но в принципе меня особенно хвалить не за что. Просто я умею находить взаимосвязь между разными фактами. Это как составление слов из различных букв. Можно ведь написать «Илиаду» Гомера, а можно просто набор слов. Согласитесь, что это разные вещи. Ведь писатели умеют составлять из букв слова, а из слов фразы. А потом они складывают фразы в книгу, и получается нечто цельное. Я думаю — это особая форма мышления. Как вы считаете? Например, шахматистов весь мир уважает за особый склад мышления, но это вовсе не значит, что они самые умные люди на свете, иначе почему тогда чемпионами мира по шахматам не становились Эйнштейн, Резерфорд, Бор и другие?

— Убедили, — рассмеялся Машков, — теперь я буду считать, что вы самый способный человек в области расследования преступлений.

— Это ближе к истине, но тоже сильно преувеличено. Я всего лишь способный человек, умело пользующийся данными мне возможностями. Вот и все.

— Вы не ходили на обед, — заметил Машков, — и сидите здесь уже четвертый час.

— Ничего, — пробормотал Дронго, — мне полезно немного похудеть. Вы же видите, какой я толстый.

— Может, мне сказать, чтобы вам принесли обед прямо сюда? — предложил полковник.

— Нет, спасибо, мне некогда. Мне нужно не только поработать с компьютером, но и опросить несколько человек.

Машков вышел, а Дронго развернул кресло и снова впился взглядом в экран. Кудрявцев, подумал он. Интересно, что так думает не только Машков. Он набрал список из двадцати четырех человек и начал выводить фамилии по одной на дисплей, прибавляя к каждой несколько собственных строк. Затем убирал одну за другой фамилии, оставляя в списке лишь тех, кто был ему необходим. Еще через полтора часа у него остались только пятеро: Добровольский, Кудрявцев, Сырцов, Волнов и Шарифов. Он убрал все остальные записи, и теперь на дисплее были лишь фамилии пятерых интересующих его людей. Значит, пять человек. Он поднялся, прошелся по комнате и снова сел на стул, придвинул его к столу и продолжал работать.

Порво. 11 августа

Летом в мотеле останавливалось множество народу, и Элизабет Оксинен привыкла к постоянному наплыву гостей. Мотель был расположен на краю города, но здесь всегда бывало много туристов, предпочитавших останавливаться в Порво, поскольку в финской столице цены на жилье гораздо выше, чем здесь. Она привыкла и к русским туристам, которые часто жили в ее мотеле, и даже немного выучила русский язык.

Этот русский, приехавший несколько дней назад, с первой минуты вызвал у нее подозрение, когда он появился в мотеле со своим ящиком и шумел утром так, что на него даже пожаловались соседи. Элизабет хотела сделать новому постояльцу замечание, но он куда-то ушел, а затем опять появился, помятый, небритый и какой-то взъерошенный.

Правда, деньги у него были, и он даже заплатил за три дня вперед. А потом снова куда-то исчез.

Элизабет не стала бы обращать внимание на постояльца, если бы, в соответствие со строгими нормами проживания туристов, не нужно было менять белье и убирать в его комнате. Туда отправилась горничная и обнаружила какой-то непонятный предмет, накрытый одеялом. Когда она хотела поднять одеяло, оно все как-то странно заискрилось, и бедняжка в испуге выбежала из номера. В комнате вообще было заметно какое-то жутковатое свечение. Элизабет перепугалась. Ведь, помимо этого свечения, в крайнем по коридору номере искрились розетки, не работал пылесос. Элизабет вышла оттуда, чувствуя непривычную сухость во рту. Она позвонила своему соседу-пенсионеру, бывшему сотруднику полиции, и тот сразу приехал, чтобы лично осмотреть этот непонятный предмет, вероятно, какой-то прибор.

Он вошел в комнату и довольно долго пробыл там, очевидно, разглядывая прибор и пытаясь понять его назначение. У Элизабет не было времени возиться с этим, в мотеле опять было полно постояльцев. Но когда она вернулась в комнату, обнаружилось, что осматривающий прибор сосед почувствовал головокружение и вообще ему стало плохо.

Тогда Элизабет испугалась еще больше. Она решила закрыть комнату и вообще никого не пускать туда вплоть до приезда странного русского, срок проживания которого истекал через два дня. Она так и сделала, запретив горничной входить в эту комнату.

Все было бы нормально, если бы вечером по телевизору не показали ее постояльца. Выступавшие врачи говорили, что все, кто видел этого человека, обязаны немедленно сообщить о местах его пребывания в полицию, так как этот человек оказался серьезно облучен и необходимо установить место, где это могло произойти.

Элизабет перепугалась. Она поняла, что ее мотель может закрыться, если она позвонит в полицию. Но, с другой стороны, не позвонить она тоже не могла. Ей и в голову не могло прийти, что можно просто спрятать прибор. Правда, звонить ей очень не хотелось. Поэтому она решила все выяснить сама и отправилась к знакомому врачу, попросив его проверить ее мотель на радиоактивность. Тот долго объяснял, что у него нет приборов и для проверки нужен специальный санитарный врач. Элизабет не поленилась отправиться в другую больницу, но в конце концов все-таки нашла врача с дозиметром, который взялся измерить уровень радиации в ее мотеле.

Утром одиннадцатого августа он приехал в мотель и начал обход. Уже в другом конце мотеля прибор ожил, но, когда врач стал подходить к комнате странного постояльца, дозиметр начало зашкаливать. Испуганный врач открыл дверь в комнату и, посмотрев на свой прибор, выскочил как угорелый. Через полчаса в мотель приехала полиция. Через полтора часа о страшной находке был проинформирован президент Финляндии. Еще через десять минут он позвонил в Москву, чтобы срочно связаться с Президентом соседнего государства, откуда и могли привезти столь страшный прибор, о существовании которого не подозревали ни местные политики и полицейские, ни финские врачи и ученые. Одиннадцатого августа в двенадцать часов сорок минут по московскому времени президент Финляндии растерянно рассказывал своему коллеге о случившемся, попросив срочно выслать группу специалистов для наблюдения и изъятия столь опасного предмета. И с этой минуты все стало разворачиваться по законам грандиозного межгосударственного скандала.

Поселок Чогунаш. 11 августа

Вечером на ужин собрались все участники комиссии. К этому времени уже стало ясно, что Мукашевич был убит несколько дней назад ударом ножа. Убийца нанес ему два сильных удара и затем оттащил тело несчастного в кустарник. Убийца явно спешил, так как просто бросил тело водителя, даже не потрудившись его закопать, а лишь забросал листьями. На месте преступления никаких дополнительных следов обнаружено не было, и прокуратура возбудила очередное уголовное дело.

К этому времени Земсков и Ерошенко начали допрос коменданта поселка, проводившего досмотр вокруг жилых домов и не обнаружившего труп водителя. Несчастный комендант клялся, что мимо кустарника проходили много раз, но никто даже не догадался в него заглянуть. К этому времени Земсков, потерявший за несколько дней весь свой столичный лоск, превратился в злобного, желчного человека, бросавшегося на всех с упреками и подозрениями. Вызвав на очередной допрос Шарифова, он обрушился на него с криками, упрекая в пособничестве двум погибшим ученым. Ильину удалось установить, что разрешение на работу в лаборатории иногда, в отсутствие Добровольского и Кудрявцева, давал сам Шарифов. Девятого июня, в момент возможного хищения, именно он дал Глинштейну и Суровцеву разрешение на работу в лаборатории. Земсков кричал, что Шарифов знал о готовящемся преступлении, а растерявшийся начальник лаборатории не понимал, в чем его обвиняют.

Дело кончилось тем, что Шарифов был посажен под домашний арест, а Земсков продолжал неистовствовать. Позвонив в Москву, он доложил о найденном трупе убитого Мукашевича, чем вызвал понятное раздражение у директора ФСБ. Зато Ерошенко лично доложил о случившемся министру и выслушал его похвалу за быстрый розыск пропавшего военнослужащего. Никто, разумеется, не стал уточнять, что накануне подобную версию выдвинул прилетевший эксперт, а утром проходившие мимо кустарника дети случайно обнаружили труп водителя. Находка убитого Мукашевича выдавалась как очередное звено в успешной цепи расследований, проводимых совместной комиссией двух контрразведок.

К восьми часам вечера, когда все собрались на ужин, Дронго опять опоздал. Он появился только через пятнадцать минут, когда многие уже заканчивали ужин. Земсков встретил его недовольным взглядом.

— Явились наконец, — сказал генерал, — вы могли бы быть более точным. Здесь сидят люди, которые старше вас по возрасту. Извольте нас уважать.

— Извините, — пробормотал Дронго, — просто я увлекся работой на компьютере. Очень интересные данные. И вообще, он значительно ускоряет мою работу.

— Надеюсь, вы поделитесь с нами своими открытиями? — саркастически спросил Земсков. А то ведь вы работаете уже два дня, а пока нет никаких конкретных результатов.

Дронго не стал напоминать генералу, что тот работает в Центре гораздо больше, но тоже пока не может похвастаться большими успехами. Он просто промолчал.

— Завтра нужно будет еще раз допросить Шарифова, — продолжал громко рассуждать Земсков. — По-моему, он знает больше, чем говорит. И вполне вероятно, что связан с чеченцами.

— Почему? — спросил Дронго. — Только потому, что он татарин?

— Вы мне таких вопросов не задавайте, — вспылил Земсков, — я не обязан на них отвечать.

— Он прав, — вдруг вмешался академик Добровольский. — Шарифов очень талантливый и порядочный человек. Зачем ему связываться с бандитами? Я не верю в его вину.

— И хороший спортсмен, — добавил Кудрявцев, — он ведь мастер спорта по бегу.

— И на этом основании я не должен его подозревать? — спросил Земсков. — У вас здесь все мастера. Вы тоже, кажется, занимались спортом? — обратился он к Кудрявцеву.

— Да, — сказал тот, — я занимался боксом.

— А мой заместитель — мастер спорта по пятиборью, — показал на Волнова полковник Сырцов. После того как был найден труп Мукашевича, Сырцов и Волнов, искавшие все эти дни водителя, снова появились в столовой вместе с высшими и старшими офицерами.

Волнов кивнул, продолжая есть. Ерошенко оглядел собравшихся.

— Олимпиаду можно устраивать, — сказал он приглушенно, — а тех, кто бомбы стащил, до сих пор не нашли.

— Найдем, — уверенно заявил Земсков, — перевернем весь Центр, но найдем. Раз Мукашевича убили, значит, был кто-то еще, четвертый. И он до сих пор в Центре. Мы ведь заблокировали Центр и поселок, после убийства никто не мог отсюда уехать. А значит, убийца еще здесь.

— Верно, — сказал вдруг Дронго, поддержав своего постоянного оппонента, — убийца все еще находится в Центре. И завтра утром я попытаюсь предложить свою версию.

— Вы обещали сегодня вечером, — отмахнулся Земсков. — Знаю я ваши обещания. С исчезнувшим водителем вы оказались правы, это я признаю. А все остальное беллетристика. Вы никогда не сможете меня убедить, что можно вот так приехать, увидеть и сразу все определить. Это у Цезаря так получалось. А после Цезаря, по-моему, больше ни у кого.

— Ничего, — улыбнулся Дронго, — я думаю, моя скромная лепта окажется кстати.

— Но у вас есть хоть какие-то наметки, подозрения? — спросил Добровольский.

— Я не хотел бы говорить о них раньше времени, — уклонился от прямого ответа Дронго.

«Врет, — злорадно подумал Земсков, — наверняка врет».

Он переглянулся с Ерошенко и прочитал в его глазах примерно те же сомнения.

— Вы просили наш журнал, — сказал Добровольский, — но его изъяли ваши коллеги из ФСБ.

— Мне можно будет его посмотреть? — спросил Дронго, обращаясь к Земскову.

— Завтра вам его дадут, — неохотно кивнул тот.

— Завтра приедут наши лучшие криминалисты из Москвы, — сказал прокурор Миткин, — я думаю, они должны сами осмотреть место убийства Мукашевича. Нам нужна квалифицированная помощь специалистов, которые могут…

Он не договорил, потому что в столовую ворвался дежурный офицер.

— Очень срочно, — сказал он, передавая сообщение Земскову. Тот прочел бумагу и не поверил своим глазам. Потом перечитал ее еще раз.

— Они нашли один из ящиков, — растерянно сказал он во внезапно наступившей тишине. — Его нашли в Финляндии.

— Где? — изумленно поднялся со своего места Ерошенко.

— В Финляндии, — повторил Земсков.

— Но как он мог туда попасть? — изумился Ерошенко.

Земсков обвел всех безумным взглядом. Это был конец. Значит, заряды не просто похищены, но и вывезены за границу. Он чуть не упал от неожиданного удара. Такого он не мог себе даже представить.

— Товарищ генерал, — ворвался в столовую другой офицер, — вас к телефону, срочно.

— Конечно. — Привычка к дисциплине сказывалась во всем. Земсков положил телеграмму в карман и поспешил выйти из столовой. За ним поднялись все остальные.

— Вы представляете, — возбужденно говорил Архипов стоявшему рядом с ним Финкелю, — теперь мы можем проверить возможности работы ЯЗОРДа, находившегося в течение столь длительного времени вне нашего контроля. Это так интересно.

В этот момент Земсков с бьющимся сердцем поднял трубку телефона и услышал разгневанный голос директора ФСБ.

— Из-за вас скандал на весь мир. Президент Финляндии уже позвонил нашему. Чем вы там занимаетесь?

— Мы расследуем…

— Завтра доложите об окончании работы, — зло выкрикнул директор, — а сегодня академикам Архипову и Добровольскому надлежит срочно вылететь в Москву. Они должны принять в Финляндии груз. Вы меня поняли? Срочно. И подумайте о собственной отставке.

— Понял. — Земскову стало плохо. Видимо, сердце. До сих пор оно еще никогда не болело, но тут он вдруг почувствовал спазмы и схватился правой рукой за грудь.

— Вам плохо? — бросился к нему дежурный офицер. Дверь была открыта, и он увидел, как пошатнулся генерал.

— Ничего, — прохрипел Земсков, — найдите мне валидол. И попросите Добровольского срочно зайти ко мне.

Москва. 11 августа

Скандал получился невообразимо громким. После звонка президента Финляндии состоялось срочное совещание Совета безопасности. На этот раз Президент не сдержал своего гнева. Он потребовал у руководителей ФСБ и Министерства обороны немедленно разобраться и наказать виновных. Манюков сидел в конце стола и слушал грозный рык Президента, съежившись от ужаса, — он еще никогда не видел патрона в таком состоянии.

Директор ФСБ доложил, что комиссия сегодня завершает свою работу. Министр обороны сообщил о том, что найден исчезнувший военнослужащий. Он не стал уточнять, что Мукашевича нашли погибшим, впрочем. Президент не интересовался этим.

— Пошлите немедленно людей в Хельсинки, — прохрипел Президент, — включите в группу и наших ученых.

— Обязательно, — кивнул министр.

— И срочно летите сами, — приказал Президент, — прямо сейчас. Я пообещал финнам, что вы будете у них через два часа. Представляете, как они всполошились, увидев такое оружие?

Все подавленно молчали. Говорить было нечего. Скандал действительно разрастался до неприличных размеров.

— Своими халатными действиями вы поставили всю нашу страну на грань ядерной катастрофы, — сказал, поддерживая Президента, премьер. — Это не просто халатность, это преступление.

— Хорошо еще, что наш северный сосед сразу позвонил мне, — продолжал бушевать Президент. — А если бы он собрал журналистов и устроил пресс-конференцию? Нам еще повезло, что преступники решили вывезти груз именно в Финляндию. Вот только куда смотрели наши пограничники? Как они могли пропустить такое?

Руководитель пограничной службы молчал. Он уже сделал для себя отметку — самому вылететь на российско-финскую границу и все проверить на месте.

— Мы проанализировали ситуацию, — доложил директор ФСБ. — В принципе, существование подобного оружия уже не секрет. У американцев тоже имеются схожие с нами образцы, только наши более компактны. Сложность состоит лишь в том, что мы все время отрицали наличие его у нас.

— Будешь теперь отрицать, — махнул рукой Президент. — Что ж, из всего случившегося надо сделать выводы. И принять меры! Завтра вы доложите мне о своих кадровых предложениях. Нужно обязательно почистить ваши организации.

Министр обороны вылетел в Финляндию ровно через сорок минут после совещания.

Находясь в состоянии шока, директор ФСБ позвонил Земскову и потребовал закончить работу комиссии, а самому генералу подумать об отставке. И затем, собрав коллегию, начал разбор случившегося в собственном ведомстве. В числе тех, кому предстояло получить строгий выговор, был и полковник Машков, хотя он принял объект в Чогунаше всего лишь неделю назад. Когда все вышли, директор предложил остаться своему первому заместителю.

— Что там ваш эксперт? — зло спросил он. — Мало того, что теперь весь мир знает о нашем оружии, теперь мы еще пустили на секретный объект неизвестного человека. Вы ему разрешили просматривать личные дела сотрудников? Вам не кажется, что он не сумеет оказать нам никакой практической помощи?

— Он — лучший аналитик, которого я встречал в жизни, — угрюмо сказал Потапов. — Лучший из всех известных мне. Лично мне он не нравится, более того, мы одинаково холодно относимся друг к другу. Но если мы хотим, чтобы в Чогунаше хоть что-то сдвинулось с мертвой точки, то должны дать возможность Дронго довести расследование до конца.

— Поздно, — поморщился директор, — уже поздно. Завтра я отзываю комиссию. Достаточно и того, что они там нагородили. Как у вас обстоят дела с расследованием убийства Сиротина?

— В принципе уже ясно, что убийство было преднамеренным и заказным, — ответил Потапов. — В апреле и мае погибший занимался как раз проблемами обеспечения безопасности транспортировки ЯЗОРДов. Теперь, когда мы обнаружили один из похищенных зарядов, ученые могут дать точное заключение: использовались ли наработки института Архипова при транспортировке груза. В частности, изобретение этого Сиротина.

— Как могло получиться, что они оказались в Финляндии, — поморщился директор, — ума не приложу. Сегодня туда вылетел наш министр обороны. Я приказал, чтобы утром летели Архипов и Добровольский. Пусть посмотрят на этот заряд. Финкелю лететь не обязательно. Весь мир знает его в лицо. И чем он занимается, все тоже знают. Если он появится в Финляндии, то все газеты мира поднимут шум о наших новых разработках ядерного оружия. Летите и вы, посмотрите все на месте. Может быть, мы сумеем узнать что-нибудь новое. Займитесь этим со всей ответственностью.

— Мы уже выслали туда группу сотрудников, — напомнил Потапов, — я вылечу сегодня вечером.

— Правильно. И позвоните своему эксперту. Пусть закругляется. Вообще, это была не лучшая идея, использовать его.

— Нам нужно дать ему время. Он может справиться.

— Нет. Завтра они все закончат, — жестко отрезал директор. — Достаточно и того, что мы натворили. Секрет ЯЗОРДов теперь уже не секрет, его сейчас наверняка осматривают представители финских спецслужб и их ученые.

— У них нет специалистов по ядерному оружию, — напомнил Потапов.

— Найдут. Не нужно на это рассчитывать. Выйдя от директора, Потапов вернулся к себе в кабинет и позвонил в Чогунаш, где в это время было уже довольно поздно. Потребовав к телефону Дронго, он прождал пять минут, прежде чем тот взял трубку.

— Как у вас дела? — нервно спросил Потапов.

— Работаем, — невозмутимо ответил Дронго, — но если вы будете так часто дергать нас всех по пустякам, то это существенно затруднит работу. Ваш генерал уже слег с сердечным приступом.

— Заканчивайте, — холодно предложил Потапов. — Завтра вы все должны закончить.

— Это нереальный срок, генерал. Комиссия должна еще работать.

— Заканчивайте, — твердо повторил Потапов. — Все и так ясно. Разберутся без вас. Это приказ.

— Хорошо, — согласился Дронго, — если вы настаиваете, комиссия завтра закончит работу и вернется в Москву. А я останусь.

— Вы не поняли, Дронго, — сказал Потапов. — Вы вернетесь вместе со всеми.

— Что случилось? Неужели из-за этой находки в Финляндии? Ну так тем более мы должны узнать, кто был организатором этого преступления.

— Мы и так все узнаем. Такие вещи не обсуждаются. Вы вернетесь со всеми.

— А если завтра я найду убийцу?

— Что? Вы шутите?

— Нет. Я собираюсь завтра предъявить убийцу молодых сотрудников Центра. Думаю, что до завтра я успею.

Потапов молчал. Он собирался сначала пошутить, потом разозлился, но вдруг понял, что это может оказаться правдой, и поэтому молчал. Наконец секунд через сорок он сказал:

— Найдите убийцу. Я улетаю в Финляндию и завтра позвоню вам.

Генерал положил трубку и подумал про себя с невольным восхищением: «Неужели найдет?»

Поселок Чогунаш. 12 августа

Утром улетели Добровольский и Архипов, которых провожал Ерошенко. С самого утра у генерала Земскова сильно болело сердце, и врачи, работавшие в Центре, определили, что у него опасно поднялось давление. Земсков, однако, мужественно отказался госпитализироваться и, после того как ему сделали укол, направился в директорский кабинет.

Он представлял все последствия опасной находки финнов. Это, конечно, неслыханный, грандиозный международный скандал. Мало того, что полностью рассекречивалась вся информация о возможности существования подобного ядерного оружия, но теперь еще и весь мир мог уличить официальные власти страны в намеренном сокрытии от мировой общественности фактов его создания. Он понимал, что уже ничего не сможет сделать, даже если комиссия каким-то невероятным способом сумеет решить все проблемы и отчитаться сегодня вечером, как того требовал директор ФСБ. Все равно отставка самого Земскова уже предрешена, и ничто не сможет изменить этого обстоятельства. Именно поэтому он мужественно вышел на работу и решил досидеть этот последний день в кабинете Добровольского. О своем разговоре с директором ФСБ он никому не рассказывал.

Он даже не вышел к завтраку. Все было кончено, и его не особенно теперь интересовало проводившееся расследование. Они все равно уже полностью провалили дело, позволили ЯЗОРДам оказаться за рубежом, где их обнаружили финские власти.

Земсков сидел, предаваясь тягостным раздумьям, когда в кабинет вошел дежурный офицер.

— С вами хочет поговорить эксперт. Он спросил, сможете ли вы его принять.

— Нет, — отмахнулся генерал, — не могу и не хочу.

Офицер вышел и спустя минуту снова вошел.

— Он настаивает. Говорит, что это срочно, и просит его принять.

— Ладно, — поморщился Земсков, — пусть войдет.

Офицер вышел, и Дронго вошел в кабинет.

— Добрый день, — вежливо поздоровался он, — я слышал, у вас проблемы с сердцем? Зачем же вы вышли на работу?

— Это не ваше дело, — взорвался генерал, — говорите, что вам нужно, и уходите.

— У меня тоже иногда болит сердце, — вдруг признался Дронго, присаживаясь напротив генерала, даже не спросив разрешения, — я знаю, как это больно, генерал. Простите, что я так обращаюсь к вам. Вы не виноваты, что один ЯЗОРД оказался в Финляндии.

— Кого это сейчас волнует, — скривил губы генерал, — все уже и так ясно.

— Ничего подобного, — убежденно сказал Дронго, — я думаю, мы можем указать организатора преступления или, во всяком случае, одного из главных действующих лиц и постараться вернуть и второй ЯЗОРД в Россию.

— Что? — ошеломленно посмотрел на него Земсков. — Вы можете сказать, кто был организатором этого хищения?

— Во всяком случае, я могу сказать, кто был главным действующим лицом кровавой драмы, которая длится в Центре вот уже два месяца.

— Кто? — забыв про сердце, вскочил генерал. — Кто это был?

— Через полчаса все соберутся в вашей комнате. Мне осталось выяснить последние штрихи. Если вы разрешите, я все расскажу вам через полчаса.

— Сегодня? — не верил услышанному Земсков.

— Ровно через полчаса, — невозмутимо подтвердил Дронго. — Я пришел сообщить вам об этом первому, чтобы вы не так переживали. Возможно, сегодня мы узнаем еще какие-нибудь новости о случившемся.

— Но вы мне сейчас можете сказать, кто именно? — настаивал генерал.

— Не торопитесь. Я же сказал, что должен еще решить несколько вопросов. Я иду к прокурору Миткину, а вы соберите всех через полчаса у себя.

— Хорошо, — согласился Земсков, подумав про себя, что этот эксперт, может, не так ненормален, как ему казалось до сих пор. И не такой уж наглый.

Ровно через полчаса в кабинете директора Центра академика Добровольского собрались все, имевшие отношение к этой проблеме. Не было только академиков Архипова и Добровольского, вылетевших в Москву. Во главе стола сидел Земсков. Рядом привычно уселся Ерошенко. На стульях в кабинете расселись Ильин, Левитин, Машков. На диване устроился академик Финкель. Рядом с ним — Шарифов, которого пригласили сюда по просьбе Дронго. У дверей сидели хмурые Сырцов и Волнов. На стоявший около дивана стул сел Кудрявцев, исполняющий теперь обязанности директора Центра вместо улетевшего Добровольского. Все ждали Дронго, который появился позже всех вместе с прокурором Миткиным. Прокурор прошел к стулу, который ему уступил Машков. Сам Машков пересел за длинный стол заседаний. Дронго сел рядом с ним. Все выжидающе молчали.

— Кажется, все в сборе, — кивнул Земсков. — Мы ждем ваших объяснений, — обратился он к Дронго.

— Спасибо. — Дронго встал, собрал лежавшие перед ним бумаги. — Все дело в том, — начал он, — что это преступление было действительно прекрасно организовано и спланировано. С самого начала было ясно, что такой ценный груз, как ядерные заряды ограниченного радиуса действия, не могли украсть просто так, как крадут понравившуюся вещь в магазине или даже деньги в банке. Она нужна определенному заказчику, который находит людей, могущих ему помочь. Очевидно, что все было продумано до мелочей, но как раз мелочи часто подводят организаторов, так как нельзя спланировать преступление и предусмотреть абсолютно все.

«Что за лекция?» — раздраженно подумал Земсков, но благоразумно промолчал.

— Свое расследование я начал с того, что сразу поверил в возможность хищения зарядов, вывезенных из Центра под видом радиоактивных отходов. Обратите внимание, что Глинштейн и Суровцев попросились работать как раз десятого июня, когда вывозились отходы. Некоторые из вас путали эти даты. Девятого они не просились на работу. Они просто получили разрешение начальника лаборатории Шарифова и спустились в хранилище якобы для продолжения работ, связанных с изоляцией ядерных зарядов. Конечно, Шарифов не должен был так часто нарушать правила, давая им возможность работать внизу. По-моему, вы даже подписывали им чистые бланки, — сообщил Дронго. — Я обратил внимание, что на одном бланке текст допечатан почти на самой подписи.

Все посмотрели на Шарифова.

— Да, — кивнул тот, опустив голову, — я иногда это делал.

«Я его правильно подозревал», — с удовлетворением подумал Земсков.

— Девятого июня двое молодых ученых спустились в хранилище. Они, очевидно, подготовились заранее, так как вынесли оттуда оба заряда. Дежурный, разумеется, ничего у них не спросил, а пленка, на которой фиксировались все передвижения, была затем подменена. Десятого июня они попросились в другую смену, и заместитель директора Кудрявцев разрешил им такую замену. Жаль, что вы не вспомнили об этом сразу же после их смерти, на следующий день, когда они погибли.

Машков, видя, как Дронго смотрит на Кудрявцева, невольно повернулся. Тот снял очки, протер их и снова надел.

— Верно, — глухо согласился он, — я, без сомнений, виноват. Мне, наверно, нужно было вспомнить про это, но я не придал этому значения.

— Десятого июня, — продолжал Дронго, — заряды были погружены в машину и вывезены из Центра под видом радиоактивных отходов. Академик Финкель, столь блестяще решивший эту задачу, конечно, прав — другим способом заряды было просто не вывезти. Но вот затем начинается нечто непонятное. Вы решили, что раз Мукашевич был охотником и, кроме того, водителем в том рейсе, то именно он стрелял в машину ученых, которая сорвалась со скользкого обрыва. Оба сотрудника Центра погибли. Если бы не прокурор Миткин, это преступление оставалось бы еще долго не раскрыто, если раскрыто вообще…

«Кто убийца?» — хотел перебить эксперта Земсков, но опять сдержался. Он только достал таблетку валидола и положил ее под язык.

— Убийца сделал то, что он и должен был сделать, — устранил двух главных свидетелей. Но он почему-то не убрал Мукашевича. Не убрал сразу после того, как заряды были вывезены из Центра. Откуда такая нелогичность? И это у убийцы, который так умело все спланировал. Он, очевидно, считал, что Мукашевич не представляет особой спасности. Из этого следует вполне очевидный вывод, что водитель вообще ничего не знал. Он просто делал свое дело. Психологически это полностью оправдано, вряд ли Глинштейн и Суровцев стали бы договариваться обо всем с обычным прапорщиком-водителем, который даже не знает, что именно он вывозит. Ему это просто не положено знать.

Дронго прошелся по комнате, остановился в углу, чтобы видеть всех сидящих в кабинете.

— У убийцы было не так много времени, когда вскрылось хищение. Он понял, что на него могут выйти через Мукашевича, и решил принять меры. Он заманил несчастного в кустарник и там нанес ему два удара ножом. Затем он присыпал тело убитого листьями и ветками. Мне кажется, что я даже знаю, почему убийца раньше не трогал Мукашевича. Он ждал сигнала о том, что заряды благополучно пересекли границу, и только после этого собирался исчезнуть из Центра. Он оставался вне подозрений. Следующая плановая проверка должна была состояться только в сентябре, и у убийцы было время.

Однако приезд комиссии спутал его планы. Вы сразу стали работать по всем направлениям, и преступник почувствовал себя неуютно. К тому же произошло неожиданное. Академик Архипов рассказал об убийстве своего сотрудника Сиротина, занимавшегося проблемами обеспечения безопасности ЯЗОРДов. В мае были убиты Сиротин и его супруга. Стало ясно, что это убийство имеет непосредственное отношение к событиям в Центре.

«Когда он закончит? — нетерпеливо думал Земсков. — Пусть наконец назовет имя».

— Мне оставалось только изучить личные дела сотрудников Центра и сделать некоторые выводы. Десятого июня академик Добровольский весь день провел в третьей лаборатории. Он не выходил оттуда, значит, его я сразу отбросил. Преступление мог спланировать только человек, имевший доступ к магнитным карточкам-ключам, открывающим хранилище. Он должен был гарантировать Глинштейну и Суровцеву получение магнитных карточек и кода для открытия дверей, иначе бы все сорвалось. У Шарифова такой взможности не было. Кроме академика Добровольского, это могли быть только три человека — Кудрявцев, Сырцов и Волнов.

Все почему-то посмотрели на Кудрявцева. Тот опять смутился, тронул галстук, поправил очки и немного нервно спросил:

— И что из этого следует?

— Сейчас объясню, — кивнул Дронго. — Только три человека, если не считать самого Добровольского, могли оказаться организаторами этого преступления. Я проверил список, который мне дали. Ни один из руководителей Центра, даже Шарифов, не смог бы одновременно обеспечить получение карточек-ключей, получение кода для прохода в хранилище, замену пленки в видеокамере и, наконец, беспрепятственный выезд машины с радиоактивными отходами! Значит, это могли быть только эти трое. Я пошел дальше — проверил, кто именно несколько раз появлялся на проходной десятого июня, и выяснилось, что Сырцов вообще никуда не выходил в этот день. Но трижды выходили Кудрявцев и Волнов.

На этот раз все посмотрели на подполковника Волнова, но тот сидел спокойный, словно ничего особенного не происходило.

— Наконец, самое важное, — продолжал Дронго. — Я понимал, что появление Финкеля и Архипова в составе комиссии — это та неожиданность, которую убийца не мог предусмотреть. Но еще я понимал и другое. Организатор этого преступления обязательно должен был находиться в Москве именно в мае, когда произошло убийство Сиротина и его супруги. И снова совпадение. В мае уходил в отпуск только заместитель директора института Кудрявцев.

Земсков, уже не сдерживаясь, мрачно посмотрел на исполняющего обязанности директора института. Кудрявцев опустил голову, уставившись на свои дорогие туфли, снова нервно поправил галстук и почему-то сильно покраснел.

— Однако мне удалось выяснить, что примерно в эти же дни в командировке в Москве находился и Волнов. Но он пробыл там всего несколько дней.

Дронго замер, остановившись около стола, за которым сидели два генерала, и, глядя на них, произнес:

— Убийца, наносивший удары Мукашевичу, очень торопился. Он бил очень сильно, стараясь нанести свои удары как можно точнее и быстрее. Экспертиза подтвердит, что это мог сделать только очень сильный физически человек.

— Вы ведь занимались боксом? — закричал Земсков, вскочив со своего места и глядя на Кудрявцева. Тот поднял голову, растерянно снял очки и хотел что-то ответить, но его опередил Дронго.

— Вы правильно подумали, генерал. Вы решили, что это мог сделать только Кудрявцев. Да еще подмененная пленка, ведь для того, чтобы изменить программу компьютера, нужны как минимум некоторые знания. Но у меня еще есть самое убедительное доказательство, генерал.

С этими словами Дронго шагнул к Кудрявцеву и почти выхватил у него из рук очки. Кудрявцев даже не пытался протестовать.

— Какие у вас очки?

— Минус пять, — выдавил Кудрявцев. — Неужели это тоже ставится мне в вину?

— Нет. Возьмите, — вернул ему очки Дронго. — В день убийства молодых ученых, генерал, лил сильный дождь, и человек с таким зрением, как у Кудрявцева, просто не сумел бы прострелить шину с большого расстояния. Но зато это мог сделать другой человек, тот, кто был мастером спорта по пятиборью и стреляет профессионально, — и Дронго эффектным жестом указал на подполковника Волнова.

Тот начал медленно подниматься.

— У вас техническое образование, подполковник, и вы хорошо разбираетесь в компьютерах, — продолжал Дронго, — кроме того, лучше вас никто в Центре не стреляет, а вам нужно было попасть в колесо автомобиля с довольно большого расстояния. И наконец, вы были в мае в Москве, и вы дежурили десятого июня на воротах. Стольких совпадений просто так не бывает.

— Вы с ума сошли, — Волнов побледнел.

— Нет. На пуговицах одежды убитого найдены ваши отпечатки пальцев. Об этом мне только что сказал прокурор Миткин, он… — Дронго не договорил, потому что Волнов ринулся к нему.

— Сукин сын! — кричал он в бешенстве. — Будь ты проклят!

Ильин и Левитин не успели перехватить его.

Сырцов бросился за ним. Дронго подождал, пока подполковник достигнет пределов досягаемости его кулака и нанес правой рукой сильный удар ему в лицо. Тот покачнулся, и в этот момент его схватили.

— Будь ты проклят! — орал Волнов. — Будь ты проклят!..

— Сдать оружие! — закричал подскочивший к нему Сырцов! — Ты арестован!

— Вот и все, — Дронго повернулся к Земскову. — Вот он и был главным организатором этого хищения и убийцей всех троих сотрудников Центра. Я думаю, он был и организатором убийств в Москве.

Офицеры вывели продолжающего бесноваться Волнова в коридор. Кудрявцев, все еще не понимая, что произошло, беспомощно вертел головой. Модный галстук съехал в сторону, но он не обращал на это никакого внимания.

— Вы действительно нашли его отпечатки пальцев? — спросил Ерошенко.

— Конечно, нет, — улыбнулся Дронго, — последнее я сказал, чтобы вывести его из себя. Это было для него самое страшное доказательство.

— Здорово, — не удержался от возгласа Ерошенко.

— Спасибо… Дронго, — Земсков впервые назвал его этим прозвищем, под которым его знали во всем мире. Генерал протянул ему руку и удовлетворенно кивнул.

— Да, — раздался голос академика Финкеля, — я думал, подобое бывает только в кино. У вас феноменальные аналитические способности, молодой человек, просто феноменальные. Вам нужно было идти в физику.

— Нет, — засмеялся Дронго, — мой учитель физики считал, что мне нужно работать фокусником.

— Почему?

— Я всегда умудрялся переписывать контрольные по физике. И даже когда он посадил меня за первую парту, я умудрился исписать два двойных листа, хотя он следил за мной, чтобы я не пользовался шпаргалкой. На следующий день учитель объявил, что он ставит мне четверку. В ответ на мой нахальный вопрос — почему четверку, он честно признался, что поставил бы и «пять» за столь безупречно написанную работу, но не может, так как, переписывая из учебника, я увлекся так, что в одном месте написал: смотри рисунок двести тридцать один.

Все расхохотались. Финкель встал с дивана и подошел к Дронго.

— У вас очень благородная задача, молодой человек. Наказывать негодяев и оправдывать невиновных людей. Но это еще не все. Теперь нужно найти второй исчезнувший ЯЗОРД.

— Теперь найдем, — торжествующе-победно пообещал Земсков. — Пусть только Волнов попробует не рассказать нам все. Теперь мы все узнаем.

Впервые за все эти дни он был по-настоящему счастлив.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НАХОДКА

Москва. 12 августа

Когда сообщение о страшной находке в Финляндии достигло Москвы, Манюков впал в депрессию. Он присутствовал на заседании Совета безопасности, где Президент грозно распекал министров и руководителей силовых ведомств. Хотя президент Финляндиии заверил своего российского коллегу, что о находке не будет сообщено журналистам и история останется закрытой для всех, кроме ее непосредственных участников, Манюков отчетливо понимал, что это невозможно.

Не сегодня-завтра все финские газеты, а за ними и все мировые агентства затрубят о существовании у Москвы подобного оружия и по всем информационным каналам будут показывать помощника Президента, который на своей пресс-конференции в Вашингтоне утверждал, что Москва не желает разрабатывать новые виды ядерного оружия, и отрицал возможность существования подобного оружия. Манюков не сомневался, что скандал получится настолько грандиозным, что он должен будет как минимум уйти со своей должности. И его вряд ли после этого возьмут даже на преподавательскую работу.

Он не знал, что в этот день мистер Кларк получил конкретные указания из Вашингтона проверить сообщение, переданное резидентом ЦРУ из Финляндии. Тот информировал о появившихся в правительственных кругах слухах о якобы обнаруженном в Порво ядерном заряде, который был доставлен туда российскими террористами. Об этом говорили пока вполголоса, но и этого было достаточно, чтобы не только Кларк, но и все задействованные в России агенты многочисленных спецслужб США и других стран получили конкретные указания узнать, что именно произошло в Финляндии и как на это реагируют в Москве.

Именно поэтому Кларк все это утро настойчиво звонил Саше в институт и, наконец поймав того в полдень, потребовал, чтобы Саша немедленно приехал в клуб, где у них должна состояться важная встреча. Саша не понимал, чем была вызвана такая спешка, но дал согласие. Он подъехал к клубу и не успел еще выйти из машины, как увидел спешившего к нему Кларка.

— Не нужно выходить, — сказал американец. — Я бы сегодня хотел побеседовать с вашим тестем.

— С кем? — изумился Саша.

— С вашим тестем, — невозмутимо повторил мистер Кларк. — У меня к нему очень важное дело. Вы не могли бы позвонить ему и пригласить его вечером в наш клуб?

— Нет. Он не ходит в такие места, — решительно сказал Саша.

— Тогда поедем к нему домой, — предложил мистер Кларк. — Поймите, Саша, что у меня очень важное дело к мистеру Манюкову.

— Я ему позвоню, — нерешительно предложил Саша.

— Прямо сейчас, — невозмутимо согласился Кларк.

Еще не понимая, что происходит, Саша достал свой мобильный телефон и позвонил Манюкову.

— Алло, Виктор Федорович, здравствуйте, это Саша говорит.

— Что-нибудь случилось? — удивился Манюков. Зять обычно не звонил ему во время рабочего дня.

— Нет-нет, все нормально. Просто я хотел предложить вам вечером вместе поужинать.

— Приезжай к нам, — Манюков продолжал удивляться.

— Нет, спасибо. Я бы хотел, чтобы мы встретились где-нибудь в другом месте.

— Почему? — все еще не понимал тесть. — Что случилось?

— Ничего особенного. Просто с вами хочет поговорить один мой знакомый иностранец.

— Иностранец? — тревожно переспросил Манюков. — Мне не хотелось бы сейчас встречаться с иностранцами.

— Но это не чужой человек. Это мой друг, мистер Кларк, — продолжал убеждать его Саша, — вы ведь его хорошо знаете.

— Ладно, — согласился Манюков, — приезжайте вечером к нам домой. Там мы и поговорим.

— Что он говорит? — спросил Кларк.

— Предлагает заехать к нему домой, — ответил Саша, убирая телефон. — Я ведь вам говорил, что он не любит ездить по ресторанам. Он типичный домосед.

— Хорошо, — согласился мистер Кларк, — я заеду за вами в шесть часов вечера.

— Он приходит домой не раньше девяти, — возразил Саша, — поэтому приезжайте ко мне в девять. Он в это время уже должен быть дома.

В половине десятого они приехали к Манюкову, который ждал гостей в своем кабинете. После недолгого обмена положенными любезностями мистер Кларк осторожно начал:

— Информационное агентство и газета, которые я представляю в Москве, очень интересуются положением дел в современной России. Мне хотелось бы сделать большое интервью с вами, мистер Манюков.

— Я должен получить согласие своего руководства на подобное интервью, — любезно улыбнулся хозяин дома.

— Конечно, конечно, — согласился мистер Кларк, — но мне интересно сделать не официальное интервью, а, так сказать, узнать ваше личное отношение ко многим проблемам, ваши личные пристрастия.

— Боюсь, что это мало кого интересует.

— Вы ошибаетесь. Ваши политические взгляды хорошо известны в Америке. Вы ведь убежденный демократ, а это очень ценится в нашей стране. И личное мнение такого человека, как вы, будет интересно многим.

Манюков, не скрывая своего смущения, склонил голову. В то же время ему была приятна такая оценка его личности.

— Я всего лишь противник тоталитаризма, — пояснил он, — в любом его виде, независимо от того, как он проявляется.

— Мы хорошо помним вашу пресс-конференцию в Вашингтоне, когда вы показали себя убежденным сторонником разоружения и ратификации договора об ограничении ядерных вооружений.

Манюков мгновенно насторожился. Все, что касалось ядерного оружия, теперь отзывалось тревогой в его сердце. Почему иностранец говорит об этом? Но Кларк продолжал беседу, словно не заметив внезапно изменившегося лица помощника Президента.

— Мы считаем, что вы являетесь одним из тех, кто определяет современную международную политику России. Нам известно о вашем влиянии на Президента. — Кларк продолжал говорить, наблюдая за собеседником. Он видел, как встревожили Манюкова его слова о ядерном оружии. Неужели сообщения финского резидента могут подтвердиться?

— Извините меня, — сказал Виктор Федорович, — я что-то плохо себя чувствую.

Гость понял, что нужно уходить. Он встал и тепло попрощался с хозяином дома, выпросив разрешение позвонить ему в ближайшее время. Саша был доволен, встреча прошла нормально. Он не знал, что, вернувшись в посольство, его «иностранный друг» сразу же сообщил о своих собственных подозрениях. Русские явно что-то скрывают, передал Кларк. И в Финляндии, очевидно, произошло нечто очень серьезное.

Москва. 13 августа

Когда поздно ночью директора ФСБ разбудил звонок генерала Земскова, он не сразу понял, что произошло. Но когда Земсков, задыхаясь от счастья, сообщил ему об аресте подполковника Волнова, организатора хищения и виновника убийств, у директора сразу же пропал сон. Он прижимал трубку к уху и слушал радостный доклад Земскова, все еще не веря в случившееся.

— Вы убеждены, что правильно арестовали Волнова? — на всякий случай уточнил директор.

— Убежден, — ответил Земсков, — в его разоблачении сыграл важную роль присланный вами эксперт.

— Какой эксперт? — не сразу понял директор.

— Который прибыл к нам по вашему поручению, — пояснил Земсков.

— Это он нашел убийцу?

— Да. Он совершенно уникальный эксперт, — восторженно сказал генерал.

— Ясно. — Директор хотел еще что-то спросить, но передумал. Только сказал: — Поздравляю. Постарайтесь узнать, где находится второй заряд.

Директор медленно положил трубку. Теперь он уже не мог заснуть. Разумеется, он не станет звонить Президенту в столь поздний час, но уже сейчас ясно, что его служба добилась выдающихся успехов. Если военные прошляпили хищение, то его сотрудники сумели раскрыть это преступление. Неважно, кто именно, главное, что преступление раскрыто. Конечно, плохо, что виновным оказался подполковник Волнов, но и это не столь существенно. Если удастся быстро отыскать и второй заряд, то можно будет говорить о несомненной удаче.

Он приехал на работу в семь часов утра, так и не сумев заснуть в эту ночь. На столе уже лежало сообщение из Финляндии, полученное поздно ночью. Академики Архипов и Добровольский дали заключение о том, что обнаруженный ЯЗОРД принадлежал Научному центру в Чогунаше. Правда, он был разукомплектован и открыт, но это уже не так важно. Важнее было то обстоятельство, что во время транспортировки груза использовались пластины тяжелого металла, созданные в институте Архипова. А отсюда следовал несомненный вывод о том, что Сиротин и его супруга погибли именно из-за этих пластин, которые Сиротин, очевидно, передал перед своей гибелью злоумышленнику.

Следующее сообщение касалось визита министра обороны России в Хельсинки, где он провел очень трудную и очень неприятную беседу со своим финским коллегой, заявившим ему, что Финляндия потрясена существованием подобного оружия у своих ближайших соседей. И хотя президент Финляндии при встрече и пытался всячески сгладить неприятный осадок, оставшийся от беседы с министром обороны, уверяя, что никто не узнает о случившемся и этот печальный инцидент не повредит финско-российским отношениям, тем не менее в двух центральных финских газетах уже появились намеки на случившееся, а центральный канал телевидения показал фильм о ядерном противостоянии двух сверхдержав во времена «холодной войны».

Директор понимал, что это только начало. За этими акциями последуют и следующие. Он подумал, что необходимо связаться с посольством и службой внешней разведки. Не пожалеть денег на журналистов, лишь бы сбить тему, лишь бы не дать им раскрутить эту версию до конца, когда ее подхватят не только финские газеты, но и вся мировая пресса.

Он был профессионалом и знал, как можно формировать общественное мнение. Достаточно двух-трех статей в крупных газетах, неясных намеков на телевидении, и вся Финляндия будет обсуждать наличие секретного ядерного оружия своих соседей, переправленного в страну неизвестными террористами. Директор с нетерпением посмотрел на часы. Еще рано, и никого из нужных ему сотрудников не было на службе. Он взял ручку и начал быстро что-то писать четким, ровным почерком.

Поселок Чогунаш. 13 августа

После своего разоблачения Волнов неистовствовал так сильно, что пришлось вызывать врача, чтобы тот сделал ему укол. Подполковник несколько успокоился, но весь вчерашний день не отвечал ни на один вопрос. По настоянию Дронго его не трогали, дав ему возможность прийти в себя. На следующий день, уже за завтраком, когда Дронго, опоздав, как водится, вошел в столовую, сидевшие за столом офицеры и ученые, обычно сдержанные в своих чувствах, начали аплодировать. Дронго, не ожидавший подобной встречи, несколько растерялся и, смущенно поклонившись, прошел к своему месту.

Генерал Земсков сиял от счастья. После вчерашнего доклада директору, когда он сообщил об успехе комиссии, вопрос о его отставке отпал как бы сам собой. Он даже забыл про болевшее вчера сердце. Сейчас он чувствовал себя помолодевшим, словно все проблемы были решены. Теперь он не сомневался, что все самое страшное позади. После находки в Порво оставалось всего лишь обнаружить второй ЯЗОРД и на этом закончить расследование. В это утро он готов был признать заслуги Дронго, который сумел совершить невероятное и раскрыть преступление за несколько дней.

— Я доложил о вас директору, — счастливым голосом сообщил генерал, — думаю, что вас отметят особо.

— Да, — несколько равнодушно ответил Дронго, — вообще-то, меня вряд ли наградят. Я ведь эксперт, нанятый на работу. В лучшем случае мне выплатят гонорар. Или просто выдадут командировочные.

— Вы сделали очень важное дело для всей страны! — патетически воскликнул Земсков.

— Может быть, — Дронго не любил патетики. — Впрочем, у нас еще много работы. Вполне вероятно, что Волнов не захочет рассказать о всех подробностях этого дела.

— Захочет, — убежденно сказал Земсков. — Пусть только попробует не рассказать. Я теперь из него всю дурь вытрясу.

— Нет, — возразил Дронго, — если начнем давить на него, он сразу же замкнется. Разрешите, я с ним поговорю. Речь идет о времени. Он, конечно, рано или поздно начнет давать показания, но в том-то и дело, что это может произойти слишком поздно.

— Что вы хотите сказать? — встревожился Земсков. Он теперь впал в другую крайность, обращая внимание на каждое слово эксперта.

— Судя по событиям в Финляндии, они только недавно переправили свой груз за рубеж. Я, собственно, так и думал. Очевидно, что идея академика Финкеля была с самого начала верной. Груз вывезли из Центра под видом радиоактивных отходов. Затем спрятали заряды на некоторое время, а вывезли только недавно, очевидно, подготовив себе «окно» на границе. И второй ЯЗОРД нужно искать там же, в Финляндии. Если, конечно, его еще не успели отправить дальше.

— Вы думаете, что второй заряд тоже вывезли за рубеж? — испугался Земсков.

— Без всяких сомнений. С первым произошла какая-то накладка, и по чистой случайности он оказался у вас. Но со вторым зарядом так не будет, не рассчитывайте на это, иначе все было бы слишком хорошо. Нужно обязательно поговорить с Волновым, но сделать это без лишнего давления. Пусть поймет, что его молчание может отрицательно сказаться на его судьбе.

— Я ему все объясню, — нахмурился генерал.

— Он за все ответит, — поддержал его Ерошенко.

— Подождите, — прервал их Дронго, — я же вам сказал, что на него нельзя давить. Он придумал такую сложную комбинацию, сумел все так здорово устроить и — проиграл. Вы понимаете его нынешнее состояние? Он ведь считал свою комбинацию абсолютно выигрышной. Поэтому он даже не уехал из Центра после хищения и убийства обоих ученых, помогавших ему. Он был убежден, что все продумал до конца. Убийство Мукашевича тоже укладывалось в рамки его схемы. Он знал, что Мукашевич был охотником, и выстрел в колесо автомобиля обязательно припишут ему. Все было рассчитано до мелочей. И тем не менее он проиграл.

— Мне нет дела до его психологических потрясений, — раздраженно произнес Земсков, — вполне достаточно, что мы его разоблачили. Теперь он обязательно все нам расскажет.

— Надеюсь, что вы не собираетесь применять пытки? — усмехнулся Дронго. — Впрочем, учитывая то, какой он сильный и волевой человек, это абсолютно не поможет. Нет, генерал, нужен другой подход. Я повторяю свою мысль. Он чувствовал себя победителем и проиграл. Это как в шахматной партии, когда ты зажимаешь противника в угол и уже готов принять его капитуляцию, но тот вдруг неожиданным ходом разрушает все задуманное тобой и выигрывает. Нужно понять его чувства. И отнестись к нему, как к проигравшему, но равному по силам игроку.

— Этого еще не хватало, — буркнул Ерошенко, — он сукин сын, и ничего больше. Пускай теперь ответит.

— В таком случае мы ничего не добьемся, — разочарованно сказал Дронго. — Я думал, вы ко мне прислушаетесь.

— Хорошо, — неохотно выдавил Земсков. — Делайте как знаете. Что, по-вашему, должны делать мы?

— Ничего. Постарайтесь не вмешиваться, когда я буду разговаривать с Волновым.

— По-моему, вы ошибаетесь, — вмешался Ильин. — Может, вы-то как раз и будете для него главным раздражителем. Мы ведь вчера с трудом удержали его, когда он набросился на вас.