/ / Language: Русский / Genre:det_espionage, / Series: Похититель секретов

Бехеровка на аперитив

Данил Корецкий

Дмитрий Полянский – профессиональный разведчик экстракласса, гурман и эстет. Он любит хорошую кухню, красивых женщин и свое дело. А дело его – Родину защищать. В африканских джунглях среди каннибалов и в цивилизованной Европе, в среде представителей высшего общества, где у многих такие же людоедские повадки, но зато… дамы намного симпатичнее. А Дмитрий Полянский умеет наслаждаться жизнью, даже балансируя на лезвии бритвы: ведь вокруг много желающих либо съесть его, либо застрелить, либо отравить. Потому что Полянский всегда в гуще событий. То есть в самом центре опасной паутины, сплетенной из противоположных интересов разведок, контрразведок, политики и криминала.

Данил Корецкий

Бехеровка на аперитив

Похититель секретов-2

Маяк в Борсхане

Глава 1

Командировка в каменный век

1993 год. За 20 дней до дня «Ч». Южная Африка

Надсадно гудит двигатель, душераздирающе свистит винт, вибрирует обшивка, что-то трещит, как будто вот-вот начнут вылетать заклепки… Вертолет явно пережил свою первую молодость, причем довольно давно. Как, впрочем, почти все механизмы в стране очередной командировки.

Я сижу в кресле бортинженера, уставившись в чёрный, с выстриженными по местной моде горизонтальными полосками, плотный затылок пилота. Шея у него тоже мощная и черная, и сильные руки, покачивающие штурвал, – черные. Не от въевшейся в шахтном забое угольной пыли и не от грязи, а от природы. Монолитной широкоплечей фигурой и невозмутимостью он напоминает отлитую из вулканической лавы статую. За два часа пилот не проронил не единого слова и почти не шевелился. Лишь иногда, слегка поворачивая голову, переводил взгляд с экрана GPS-навигатора на карту, потом долго всматривался в иллюминатор и опять возвращался к карте. Создавалось впечатление, что окно для него более информативно, чем спутниковая ориентация.

Я тоже несколько раз посмотрел вниз, но никакой полезной информации не получил: сплошные кроны деревьев, по которым скользит тень вертолета, – и все! Под нами тропический африканский лес, это я и так знаю. Мы вылетели с официально не существующей российской военной базы в Анголе и вот-вот должны пересечь границу с Борсханой. А может, уже и пересекли: чёткой демаркационной линии тут нет – десяток километров в одну или другую сторону никто не считает. «Джунгли, камарада асессор!» Так ангольцы называют наших военных советников.

На мне тропический костюм: шорты цвета хаки, такая же шведка, грубые ботинки на толстой подошве и пробковый шлем – такими рисовали колонизаторов в «Крокодиле» шестидесятых годов. На самом деле я никакой не «асессор», не колонизатор и даже не сотрудник Госметеоцентра, как написано в командировочном удостоверении, а капитан внешней разведки Дмитрий Полянский, выполняющий очередное секретное поручение. Мое задание кажется довольно простым, насколько вообще могут быть простыми специальные миссии такого рода, – установить метеокомплекс для экологического мониторинга.

«Плевое дело, – сказал Иван. – Наши люди уже все подготовили, надо только поставить приборчик. Он компактный и может работать в автономном режиме хоть десять лет. Главное, выбери хорошее место: на высоком берегу и на открытом месте, чтобы солнечные батареи брали энергию. Но там нет проблем ни со скалами, ни с солнцем, за два часа управишься. А потом – гуляй, отдыхай, купайся… Да, только ты эту штуку замаскируй хорошенько, чтобы в глаза не бросалась…»

Я вздыхаю. Я уже давно работаю с Иваном, чтобы знать цену таким посулам.

Отвинчиваю крышку стального термоса и наливаю в нее густой черный кофе, приготовленный перед отлетом Хаимом. Потрясающий аромат наполняет кабину, и я задумываюсь: предложить ли пару глотков пилоту? Но каменная, обтянутая зеленой гимнастеркой спина реагирует на аппетитный запах так же, как висящий за ней на спинке сиденья допотопный английский «Стен»,[1] – никак.

Что ж, навязываться не будем. Маленькими глотками смакую замечательный напиток. Вопреки устоявшимся представлениям, в Юго-Западной Африке в сентябре не очень-то и жарко: 24–26 градусов. А в выстуженной высотой железной коробке откровенно прохладно. Я изрядно продрог, и горячий кофе оказывается очень кстати. Если бы в него долить сто пятьдесят граммов коньяка или виски…

– Извини, приличного пойла нет, – развел руками полковник Колосков. – Но когда ты вернешься – будет. Считаем: два часа туда, два обратно, час или два там… А в обед придет транспортник, с ним двое моих офицеров из отпуска вертаются… Ферштейн?

– Привезут? – блеснул я сообразительностью.

– А то! – захохотал Колосков и хлопнул меня по плечу, едва не сломав ключицу.

Хищно наклонив нос, вертолет начал снижение. Допиваю кофе и завинчиваю крышку термоса. Пилот, теперь уже постоянно глядя в окно, находит, наконец, нужную точку и делает круг, подыскивая место для посадки. Вертолет садится на голой скале, серым куполом выступающей из джунглей. Двигатель смолкает, наступает звенящая тишина. Только винт еще крутится, бесшумно рассекая горячий воздух, да меланхолично чавкает резинкой командир корабля.

– Где груз? – деликатно интересуюсь я.

Он невозмутимо показывает большим чёрным пальцем через плечо. Выхожу в грузовой отсек, но ничего похожего на компактный маяк не вижу.

– Ну, и где он?

Движение чёрного пальца повторяется. На полу, пристегнутое ремнями, лежит в брезентовом чехле нечто, похожее на трубу, длиной около двух метров и сантиметров тридцати в диаметре. Ничего себе! Пробую поднять. Да-а-а… Не меньше сорока килограммов… А может и больше!

Когда Иван меня инструктировал, то показывал чертеж. На рисунке «приборчик» выглядел как обычный чертёжный тубус с небольшим зонтиком солнечной батареи сверху. Габариты и вес указаны не были. Может, из соображений секретности, а может, по обычному головотяпству.

– Это точно мой груз?! – спрашиваю в третий раз, и пилот, повернув ко мне похожее на большую закопчённую сковороду лицо в каплевидных зеркальных очках, меланхолично кивает. Похоже, помогать в выгрузке он не собирается.

«Наши люди все подготовили!» Ох, Иван…

Один мой знакомый в таких случаях говорил:

– Какие люди? Х…и на блюде!

Впрочем, и я не лучше… Если бы увидел раньше эту неподъемную елдовину, обязательно наплевал бы на конспирацию и взял с собой двух ангольских солдат… И ведь хотел посмотреть вчера вечером, хотел…

– А чего там смотреть? Я и сам ее не видел! – прогудел Колосков. – Но мы все сделали. Обезьяны уже перегрузили в вертолёт, принайтовали, двое часовых выставлены. Никуда не денется. А ты насмотришься еще. Наливай!

И я налил.

Так что, кивать не на кого. Такой же х… Точно такой же. Даже еще хуже, потому что те подкладывали свинью мне, а я – сам себе… И при всем при том, вроде бы никто никому ничего не подкладывал и ничего плохого не делал! Удивительно…

Повозившись с засаленными брезентовыми ремнями, вытаскиваю трубу наружу, с трудом отволакиваю в сторону. Как такую махину поставить и зафиксировать вертикально без лебёдки – ума не приложу. Нужен специальный крепеж, а о нем, похоже, тоже никто не подумал… Лебедку, тросы и крепеж – все должна заменить саперная лопатка, пристегнутая к чехлу сбоку. Да-а-а… А ведь надо ещё подобрать место и дотащить. Вытираю вспотевший лоб, вздыхаю.

Конечно, в любом случае, никаких ангольцев я бы себе в помощь не взял.

– Она только по легенде метеостанция, – понизив голос и обернувшись на дверь своего кабинета, сказал Иван. – На самом деле это радиомаяк для ориентации наших подводных ракетоносцев. Ты должен решить задачу стратегической важности! И ни в коем случае не засветиться! Наше присутствие в том регионе глубоко законспирировано. Поэтому никаких следов твоего пребывания там остаться не должно!

Что ж, придется обходиться своими силами. Расстёгиваю новый, топорщащийся чехол. Из-под зеленого брезента показывается бок стального цилиндра в пустынном – желто-коричневом камуфляже. Бред какой-то! Эта штука идеально сольется с песчаным фоном в Аравийской пустыне, Кара-Кумах или Мохаве, но среди тропической зелени она будет видна за версту…

Те, кто «все подготовил», попросту не представляли, на каком фоне маяк будет установлен. Уж лучше оставить его в чехле… Но будет ли он тогда работать? Черт его знает! Да и где его ставить?

Внимательно осматриваюсь. Мы приземлились на серой лысине каменного черепа. Под ногами скальный монолит, местность открытая, вокруг густой кустарник. Место для установки явно неподходящее…

Присев на торчащий, как бородавка, круглый и чёрный, прогревшийся на солнце камень, задумался: то ли идти искать место установки, а потом вернуться за маяком, то ли сразу тащить с собой эту неподъёмную хрень. Нужно найти прямое, крепкое дерево… Посрубать ветки кроны, а к стволу вертикально привязать трубу. Только чем привязать? У пилота должен быть канат. Если нет, то порежу на полосы чехол. Но все равно получится на соплях! Нет, не нравится мне всё это…

Но тут происходит событие, которое не нравится мне еще больше: взревел вертолетный двигатель, со свистом завертелись черные лопасти, мгновенно превратившиеся в прозрачный круг, в блендер, взбивающий молочный коктейль из густого влажного, вмиг помутневшего воздуха. Машина напряглась, подобралась, перенося центр тяжести с туго накачанных колес на ставший невидимым винт.

Что происходит, черт побери?!

Вертолет прыгнул вверх. Ураганный ветер срывал листву и сек обломками веток мое задранное кверху лицо, которое сейчас вряд ли сохраняло обычно присущее капитану Полянскому выражение благородного спокойствия и врожденной интеллигентности. Не своим, на грани фальцета, голосом я заорал:

– Эй, ты куда?! Назад, сука! Назад, я сказал!!

Не думаю, что молчаливый пилот меня слышал. Вертолет быстро набирал высоту, оставляя несчастного Дмитрия Полянского в кишащих опасностями тропических джунглях. Я оцепенел. Но череда событий, которые мне не нравились, не закончилась.

Окружающая площадку растительность ожила, ветки зашевелились, и из сочной зелени выскочили несколько десятков самых настоящих дикарей. С разрисованными охрой лицами, с перьями во всклокоченных волосах, с бусами из чьих-то зубов и клыков… Только вместо набедренных повязок некоторые носили шорты или обрезанные брюки, а один бородач щеголял в галифе и армейском жилете-разгрузке. Бросались в глаза нелепые здесь пилотка и офицерская фуражка. Еще более странно среди луков и копий выглядели автомат Калашникова и винтовка «М-16».

Модернизированные дикари взяли меня в кольцо и медленно сжимали круг, наставив в лицо, сердце, печень, живот острия копий и круглые черные отверстия современных стволов. И это мне не понравилось больше всего…

Какого черта меня вообще занесло в эти края?!

За 40 дней до дня «Ч».

Москва, Кремль. Заседание Совета Безопасности

– В британском морском музее в Гринвиче хранятся копии первого секстана и морского хронометра, изобретенных в XVIII веке. С их помощью капитаны могли определять местонахождение своих каравелл с точностью до одной мили. Правда, только раз в сутки – в полдень, и лишь при ясной погоде. Но парусникам вполне хватало и этого…

В просторном зале Кремля, стены которого помнили российских императоров, царила тишина. Президент страны слушал доклад внимательно, а глядя на него, превратились в слух и министр обороны, и силовые министры, и руководители специальных служб. Если бы здесь пролетела муха, ее бы услышали. Но мух здесь не было, да и быть не могло.

Косые солнечные лучи бесцеремонно врывались в большие окна, освещая огромную хрустальную люстру под высоченным потолком, позолоченную лепнину, дышащие историей колонны, дорогую кожаную мебель, безупречную полировку огромного овального стола, изысканные костюмы и сосредоточенные лица собравшихся. Но они не могли высветить ни одной пылинки в воздухе, ни одного пятнышка на полировке, ни одной соринки на зеркальном паркетном полу. Их тоже не могло быть в этом царстве небожителей.

Сорокапятилетний человек с аккуратной шкиперской бородкой, в тщательно отутюженной черной морской форме с золотыми галунами стоял у карты мира с лазерной указкой в руке. Текст доклада он держал в другой руке, но в него почти не заглядывал, что крайне редко случается в новейшие времена, особенно при ответственных выступлениях.

Начальник оперативного управления главного штаба ВМФ контр-адмирал Воловик был красив, подтянут, ясноглаз, к тому же умел говорить веско, убедительно и артистично, поэтому на закрытое заседание Совета Безопасности военные выпустили именно его. Обладатели лампасов и больших шитых звезд почему-то отягощены избыточным весом и косноязычием, а потому избегают выступать за пределами круга своих подчиненных. Тем более что доклад на высшем уровне связан с риском: не понравится что-то высокому начальству – и прощай карьера! Но Воловик держался уверенно и спокойно.

– А боевым кораблям XX века – уже не хватало. С 1940 года стали развиваться системы радионавигации, теперь точность ориентации в радиосетке составляла 40–60 метров, причем в любое время. Правда, радиомаяки покрывали лишь 18 процентов морской поверхности. С появлением атомных подводных ракетоносцев положение усугубилось: дальность их маршрутов стала практически безграничной, они все чаще оказывались вне зоны покрытия, и погрешность практически исключала точность запуска. Но в восьмидесятых годах появилась спутниковая навигация, теперь местоположение АПЛ[2] определялось с точностью до 60 метров в любой точке мирового океана. Казалось, все проблемы решены…

– Так казалось – или решены, понимаешь? – перебил Президент, который не любил долгих докладов и неопределенных ситуаций.

Министр обороны тут же нахмурил брови, да и остальные члены Совбеза построжали лицами. На докладчика повеяло холодом. Но хорошо подготовленного, грамотного и уверенного в себе человека трудно сбить с мысли.

– Проблемы точного запуска были решены вполне реально, – после короткой заминки сформулировал ответ контр-адмирал. – Но начатая Соединенными Штатами программа «Звездных войн» поставила спутниковую ориентацию под угрозу…

Члены Совбеза переглянулись. Кое-кто принялся что-то записывать в больших блокнотах с обложками из натуральной кожи и золотым изображением герба Российской Федерации. Или делать вид, что записывают.

Системы климат-контроля поддерживали в зале комфортную температуру и влажность, несокрушимая Кремлевская стена и многоярусная охрана обеспечивали полную безопасность, высокие потолки позволяли дышать полной грудью. Зелень джунглей и синева запредельных глубин на карте, или вызывающие клаустрофобию тесные отсеки субмарин, или проблемы тактики морских и космических войн казались здесь голой абстракцией, не имеющей отношения к реальному миру высшего руководства страны.

– Вы знаете, что у нас запланировано испытание в Атлантике новой стратегической ракеты «Смерч» класса «вода–земля». Осуществить его поручено тяжелому подводному ракетоносцу «Россия». Так вот, из Генштаба мы получили разведывательную информацию о том, что американцы скоро выведут на орбиту мощный генератор помех и собираются испытать его в конце месяца…

Начальник ГРУ приосанился и бросил быстрый взгляд на Министра обороны. Информация была добыта его службой.

– Предполагается заглушить сигналы ориентации нашей спутниковой группировки и сорвать запуск «Смерча». Об этих испытаниях мы заранее предупредили все заинтересованные страны, поэтому их срыв будет наглядным доказательством успеха США. И, конечно, повлечет дальнейшее развертывание системы спутникового подавления…

– Этого нельзя допустить! – беспалая ладонь хлопнула по полированной столешнице. – Куда это годится, понимаешь?

– Мы не допустим, – поспешно сказал министр обороны. И замолчал. Но, понимая, что был недостаточно убедительным, добавил: – Конечно, не допустим, господин Президент!

И строго спросил у докладчика:

– Доложите ваши предложения! – Тон его был таким, будто это именно контр-адмирал Воловик ставил под угрозу срыва ракетный запуск с РПКСН[3]«Россия».

Тот немного смешался, откашлялся, но сохранил твердость тона.

– Предложение – усовершенствовать и расширить систему спутниковой ориентации! А временно вернуться к радионавигации. Для чего развернуть сеть радиомаяков в разных районах мира. И в первую очередь, в день «Ч» обеспечить ориентацию подводному крейсеру «Россия». Это возможно, если установить радиомаяк на побережье Юго-Западной Африки, вот в этом секторе, где-то между Анголой и Намибией… По предварительным расчетам, самая удобная точка расположена в Борсхане. Вот здесь.

Красная точка указки поползла по карте и замерла, как отметка лазерного целеуказателя. Впрочем, никто из сидящих в этом строгом респектабельном зале таких отметок в реальной жизни не видел. Только в кино.

– Если мы утрем нос американцам, они сразу потеряют уверенность, понимаешь! – веско сказал Президент. – И их программа «Звездных войн» пойдет псу под хвост!

– А мы сможем внести ноту протеста по поводу воздействия на наши спутники, – добавил министр иностранных дел. – Нота от победителей выглядит более весомо!

– Вот именно! – Президент многозначительно поднял палец. И обратился к докладчику:

– Кто установит маяк?

Моряк пожал плечами.

– Извините, господин Президент, этот вопрос выходит за пределы моей компетенции. Речь идет о тайных действиях на территории чужого государства. Вряд ли это входит и в компетенцию ВМФ…

– Но для этого у нас есть разведывательные органы, понимаешь…

Начальник Главного разведывательного управления и Директор Службы внешней разведки встали. Каждый должен был проявить заинтересованность и компетентность. Причем, не отправляясь лично в пекло.

– У нас имеется такая возможность, господин Президент, – первым сказал Директор СВР. Он не имел ни малейшего представления о возможностях Службы по только что обозначенному вопросу. Но важно было опередить соперника, который уже набрал баллы.

– Очень хорошо, – ободряюще улыбнулся Президент. – Выполняйте. Поставим американцев на место. Я на вас надеюсь.

– Служу России, господин Президент! – четко ответил Директор, усиливая благоприятное впечатление.

За 20 дней до дня «Ч». День.

Джунгли Борсханы. Координаты неизвестны

«Итак, ученый-палеоантрополог Полянский почти добрался до затерянного в первобытном лесу, неизвестного народа. Мир стоит на пороге сенсационного открытия, и хотя я вовсе не гнался за нобелевской премией, скорей всего, на этот раз не удастся от нее отвертеться. Наша экспедиция преодолевает последние километры нелегкого пути. Тропинка идет в гору. Возглавляет отряд опытный проводник, вокруг надежная охрана, наиболее рослые аборигены несут мой паланкин с такой предупредительностью, что я дремлю, словно на мягких подушках пульмановского вагона. Сзади носильщики с предельной осторожностью тащат мой багаж. А вокруг сказочный, заколдованный лес, наполненный воплями невиданных и невидимых зверей. Над головой колышется зеленое небо тропических джунглей, обезьяны суматошно скачут между острыми солнечными лучиками с дерева на дерево, раскачиваются на лианах, шарахаясь от замаскированных под лианы змей. Карнавальной расцветки крупные птицы с длинными хвостами шумно рассекают воздух громадными крыльями…»

Я давно хотел взяться за мемуары, и вот, наконец, повод представился. Правда, суть моей работы придется скрывать, а действительность лакировать и несколько идеализировать, что я сейчас и делаю…

Отряд дикарей действительно шел по джунглям, а я действительно находился в середине, но не на мягких носилках, а пешком. Рослые аборигены присутствовали, хотя каждый доставал мне до уха, – один двигался впереди, второй сзади, и каждый держал конец крепкой, похожей на пеньковую, верёвки. Другие концы были, увы, жесткими петлями затянуты на чистой шее несчастного Полянского. Грубо, конечно, по-варварски, но эффективно…

Мрачный бородач в галифе и разгрузочном жилете шел рядом и очень внимательно следил за каждым моим движением, время от времени тыча в бок древком копья. Зато носильщики действительно тащили мой маяк – это стопроцентная правда. Насчет обезьян, птиц и лиан – тоже…

Только как ни скрывай, как ни лакируй, как ни идеализируй, а затушевать смысл происходящего невозможно: я в плену у дикарей!

Хотя если передать шифрограмму с таким текстом, в Центре решат, что я сошел с ума!

Кстати, какую телеграмму передаст Колосков своему руководству в Минобороны? Что метеоролог Ковалев пропал бесследно при попытке установить метеокомплекс? Вряд ли она попадет к особисту, обеспечивавшему мою легенду. А кроме него, кто и что поймет из этого сообщения? Никто и ничего. «Какой Ковалев? Какая метеостанция?»

Правда, когда наступит день «Ч», задание будет провалено, а я не выйду на связь, сюда прибудут парни из внутренней контрразведки и целенаправленно начнут отрабатывать версию о моей измене. И отработают, можно не сомневаться: «Вступив в сговор со спецслужбами диких племен Южной Африки, перешел на их сторону, изменив Родине и сорвав выполнение Государственного задания особой важности!» Или что-то подобное: эти ребята знают, как правильно написать, чтобы стопроцентно обеспечить заочный приговор военного трибунала! И Колосков попадет под раздачу: отработают, бедолагу, с его «карманной» гранатой, манерой здороваться, специфической фразеологией и прочими художествами, по полной программе отработают, наверняка вылетит из армии, как пробка из бутылки, а может, тоже загремит под суд!

Так что же делать? Меня никто не обыскал в поисках пистолета или гранат. Наверное, дикарям в голову не приходило, что оружие кто-то и зачем-то может прятать. Но оружия у меня и не было, только складной нож со стопорящимся клинком и пилкой, несколько таблеток обеззараживателя для воды, да три пачки гематогена. Обеззараживатель мне сейчас не особенно нужен, а вот гематоген может пригодиться, да и складень тоже… Подкрепиться несколькими черными квадратиками, потом незаметно открыть нож, мгновенно перерезать веревки, потом конвоиры – два движения: Раз! Два! Да, еще бородач – три! И в заросли…

Можно, конечно… Но моя задача – не освобождение из плена, а установка маяка. К тому же, из этого заколдованного леса мне никогда самостоятельно не выбраться. А сколько можно прожить в сказке? Особенно в страшной сказке? Боюсь, уже через сутки моими костями будут весело играть резвые обезьяньи детеныши…

Джунгли стали редеть, потом и вовсе расступились. Мы вышли к реке. Точнее, к подвесному мосту через не очень широкую, по российским меркам, и мелкую речушку. Мост был сплетен из лиан, поднимался в сторону более высокого берега и не имел перил. Когда авангард отряда ступил на эту ненадежную и шаткую тропу, она принялась раскачиваться из стороны в сторону.

Аборигены не обращали на подобные мелочи внимания, они спокойно шли на расслабленных и полусогнутых ногах, уверенностью напоминая муравьев, прилипающих к ниточке или травинке. Я тоже попытался превратиться в муравья, но ничего не получилось. Чтобы сохранить равновесие, пришлось расставить руки и балансировать, на манер канатоходцев. Вряд ли это сыграло решающую роль, скорей, помогли натянувшиеся веревки на шее.

«Вся жизнь состоит из парадоксов», – философски подумал я, когда «танцующий мост» закончился. Если бы я сорвался, то был бы повешен сразу на двух петлях! Бр-р-р! Конечно, я не самый лучший, честный, правдивый и безгрешный человек на земле, но двойного повешения, наверное, все же не заслужил…

– Ола-ла! Аку-аку! – Двое практически голых дикарей с перьями в спутанных волосах встретили нас радостными приветственными криками. Хотя я надеялся, что эта радость на меня не распространяется. Ведь они не знают, что я хороший и порядочный человек, а значит, могут радоваться мне исключительно как добыче. Чур меня, чур!

В руках эти двое держали копья, однако ради радостной встречи воткнули их, остриями вверх, в крупный черный песок. Сейчас встречающие восторженно терлись носами с прибывшими соплеменниками, но основной их функцией явно была охрана переправы. Если перерубить две толстые лианы, мост упадет в грязно-коричневую воду. Правда, не составит труда перейти речку вброд или перепрыгивая по торчащим камням… Но они, возможно, этого не понимают. Ничего, теперь у этих детей природы есть человек, который сможет совершенно бескорыстно разъяснить многие тайны мироздания!

На крики часовых откуда-то появились голые дети, потом женщины в набедренных повязках, с отвисшими до пояса пустыми грудями, огромными, вывернутыми ноздрями, через которые можно было рассмотреть, что они ели на завтрак, и вывороченными губами. Они окружили нас, галдя, трогали за руки и плечи моих пленителей, с интересом разглядывали белого человека с веревками на шее. Веревки могли создать неблагоприятное впечатление обо мне.

– Это недоразумение! – пояснил я на плохом португальском. – Я друг…

Галдеж прекратился. Несколько десятков глаз рассматривали пленника.

– Друг, – я ткнул пальцем в грудь.

Аборигены напряженно ожидали. Надо было сказать – чей я друг. Но я не знал, кто передо мной. Поэтому поступил дипломатично:

– Я друг всех!

Обнажая никогда не леченные зубы, аборигены рассмеялись, как будто я сказал что-то очень смешное. Или сморозил очень большую глупость. Бородач смеяться не стал, но пнул меня ногой под зад – небольно, но обидно.

Через несколько минут мы оказались в деревне. На большой, размером с футбольное поле, опушке стояли круглые глинобитные хижины под крышами конической формы из уложенных по спирали травяных матов. Диаметр домов составлял четыре-пять метров, высота стен – около двух, верхушки крыш поднимались еще на метр-полтора.

На поляне дымилось несколько небольших костров. Между ними, выклёвывая что-то из травы, важно расхаживали большие птицы, похожие то ли на бесхвостых павлинов, то ли на индюков с весёлыми хохолками. Валялись в пыли худые тёмные свиньи, вокруг которых резвились серые с бежевыми подпалинами на боках поросята. С крыш домов и веток деревьев на нас лениво смотрели мелкие красномордые обезьяны.

Жизнь в деревне вяло булькала, как начинающая закипать уха в рыбацком котелке. Людей видно не было, только возле ближайшей хижины работали два аборигена. Я присмотрелся: один откалывал от камня острые осколки, а второй сноровисто вставлял их в расщепления ровных палочек с оперением на конце. Они делали стрелы.

Я попал в каменный век!

За 21 день до дня «Ч».

Российская военная база в Анголе. День

К этому все и шло. С самого начала нынешней командировки казалось, что я не только перемещаюсь в пространстве – сквозь тысячи километров на Юго-Запад, но и плыву вспять по реке времени.

Долгий перелет из Москвы в Луанду, и я попал на двадцать лет назад: устаревшие поршневые «Дакоты» вдоль взлетной полосы, свободный, без металлодетекторов, проход к самолетам, автоматы с газировкой, плоские портфели аэропортовских чиновников, «форды» и «лендроверы» семидесятых годов…

Потом воняющая керосином, ревущая и дребезжащая раритетная «Дакота», проваливаясь в каждую воздушную яму, доставила меня в Уамбо, и я очутился в шестидесятых. Сельский аэродром российской глубинки, где роль летного выполняло самое обычное поле, заросшее жесткой выгоревшей травой, с похожим на большой сарай зданием аэропорта.

Спускаясь с борта по шаткой металлической лесенке, я не был уверен, что меня встретят.

– Обстановка там послевоенная, сам понимаешь: много неразберихи, возможны накладки, – пояснил Иван. – Но мы все продумали. Вот, держи!

На случай непредвиденных обстоятельств я был снабжен чудодейственной четвертушкой листа формата «А-4» с малоразборчивыми цифрами и буквами. Длина волны и позывной – «Утес». Я думал, что стоит потереть волшебную бумажку, и тут же материализуется могущественный Утес, который, как сказочный джин, доставит меня куда нужно. Но, увы… Оказывается, возможности каббалистических знаков реализовывались более опосредованно. Следовало найти рацию, сообщить Утесу о своем прибытии и подождать – сутки, двое, самое большее – трое суток, пока пришлют машину. Где искать рацию, где ночевать, что есть – о столь малозначительных деталях мне не сообщили. Такая туманная перспектива мне, честно говоря, не улыбалась.

Но к счастью, среди толпы встречающих – полуголых черных аборигенов в шортах и соломенных шляпах – выделялся белый военный с изможденным лицом, в устаревшей гимнастерке без знаков различия, перетянутый портупеей, с «ТТ» на боку и в сапогах.

– Гражданин Ковалев? – строго спросил он, нацелив указательный палец мне в солнечное сплетение. – Попрошу ваши документы!

На меня повеяло законами военного времени.

Внимательно изучив паспорт и командировочное удостоверение, военный протянул их обратно, приложил руку к фуражке без кокарды и представился:

– Майор Индимов, военная контрразведка. Прошу в машину.

Открытый «Газик» с черным автоматчиком за рулем часа полтора резво прыгал по кочкам и торчащим из твердой земли корням. Дорог здесь не было – только направления. Вокруг простиралась бескрайняя саванна – неухоженная степь, поросшая низкорослым, колючим кустарником и высоченными, под три метра, злаками. Пейзаж напоминал бы колхозные поля бездотационной российской глубинки, если бы не встречающиеся время от времени баобабы, прогуливающиеся вдали жирафы и большое красное солнце, на фоне которого зловеще парили огромные африканские грифы. Майор всю дорогу сидел молча, односложно отвечая на самые безобидные вопросы, и, в конце концов, я перестал их задавать.

Наконец впереди показался забор из шести рядов колючей проволоки и шлагбаум, у которого дремал молодой коренастый анголец в советской форме образца сороковых годов, с ППШ поперек груди и в некотором подобии лаптей вместо сапог. Завидев машину, он встрепенулся и отдал честь. Шлагбаум поднялся, и «Газик» заехал на территорию типичного советского военного городка – в сороковые годы. С соответствующей педантичностью, аскетизмом и дисциплиной. Как я вскоре узнал, все это держалось исключительно на плечах одного человека – командира Учебного центра полковника Колоскова.

Он встретил нас у сборного щитового домика с надписью по-русски и по-португальски: «Штаб». Это был огромный, похожий на медведя мужик, широкоплечий, с лицом кирпичного цвета и тяжёлым взглядом узких, с набрякшими веками глаз… Крупный, в красных прожилках нос, массивный квадратный подбородок. Фуражка без кокарды, выгоревшую гимнастерку перетягивает широкий ремень с медной пряжкой, на боку большая кобура.

– Здорово, наука! – добродушно прогудел он, протягивая широкую, как лопата, ладонь. Левая его рука тоже синхронно дернулась навстречу, будто он хотел пожать мне руку двумя своими, но тут же вернулась в прежнее положение.

– Ну, скажи мне, на фиг тут эти все твои измерения? Специальным транспортником метео-елду привезли, тебя за тридевять верст послали… А если б тебя унитовцы поймали и яйца отрезали? Им там делать не хер, что ли?

– Я тоже так думаю, товарищ полковник… Не хер делать, мудакам…

Под одобрительным взглядом Колоскова я расстегнул дорожную сумку, достал две литровые «Столичные», буханку ржаного «Бородинского» хлеба и полиэтиленовый пакет с тремя жирными копчеными селедками.

– Вот привез сувениры… Да, еще пара луковиц…

– Ну, ты даешь, наука! – на весь городок заревел полковник. – Сейчас я тебя расцелую! Вот уж угодил, так угодил! Хаим! Хаим, давай сюда, сволочь!

Топоча по выметенным утоптанным дорожкам босыми пятками, к командиру подбежал худощавый низкорослый анголец с густой копной вьющихся волос и блестящими глазами. На вид ему было лет семнадцать.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин фельдмаршал! – на вполне приличном русском доложился он.

Полковник протянул ему мои сувениры.

– Водку в морозильник, а это на нижнюю полку. И смотри, чтоб ничего не пропало! Ты лично за все отвечаешь!

– Падла буду, господин фельдмаршал! – Паренек исчез, только ветерком подуло.

– Молодец, Хаим! – одобрительно кивнул Колосков. И, повернувшись ко мне, пояснил:

– Я его на рынке отбил: он лепешку украл, так его чуть не затоптали… Серьезная заварушка получилась, пришлось даже в воздух палить…

Он похлопал по деревянной кобуре двадцатизарядного «Стечкина».

– Смышленый малец оказался. Я его при кухне оставил, хотел в Московское общевойсковое училище послать, а теперь видишь, как все оборачивается: и дружба с Анголой умирает, и Союз разваливается…

– А что у него за имя такое странное? Оно ведь явно не ангольское?

Колосков снял фуражку и почесал в затылке.

– Вообще-то его Хамусум зовут… Это я так, шутейно, для краткости. Пойдем, территорию посмотрим…

Территория выглядела бедненько, чтобы не сказать – убого: несколько сборно-щитовых домиков, большие палатки с задранными пологами, утоптанная земля вместо асфальта. Колосков гордо показывал рукой – штаб, плац, учебные классы, казармы, полоса препятствий, стрельбище…

– А вот наш огород! Почва здесь плохая, так мы торф с песком перемешали, и нормально – и картошечка растет, и помидорчики, и огурцы. Правда, вкус не тот, что дома… А вот наш радиоцентр!

Радиоцентр представлял из себя палатку с допотопной зеленой рацией «Эфир» – такими пользовались в войну белорусские партизаны. Сейчас у ключа сидел анголец в наушниках, испуганно вскочивший при нашем появлении:

– Господин фельдмаршал, никаких сообщений нет, падла буду!

– Ладно, продолжай слушать, – благосклонно махнул рукой Колосков, и мы двинулись дальше.

На центральной площади стояла знакомая гипсовая фигура в знакомой позе – с вытянутой вперед рукой, явно указывающей правильный путь угнетенным пролетариям. Но в общем облике вождя мировой революции было что-то непривычное.

Я присмотрелся. Негроидное лицо, короткие, курчавые волосы…

– Кто это?!

Колосков опять махнул рукой.

– Местный лидер. Душ Сантуш.

– А почему…

Он повторил жест.

– Привезли готовый памятник, только голову поменяли. Проще и быстрее.

Я обратил внимание, что в городке чисто, чернокожие солдаты опрятны, они издали переходят на уставной шаг и по всем правилам отдают честь.

– Вижу, у вас дисциплина на уровне, товарищ полковник.

Колосков довольно хмыкнул.

– Это точно. У меня всего два воспитательных упражнения, но очень эффективных.

– Интересно. Это какие?

– Номер один и номер два. Номер один – стоять на плацу с поднятой под прямым углом ногой. А я рядом хожу, с бамбуковой палкой, чтобы не опускал. Пять, десять минут, – больше не выдерживают.

Полковник замолчал.

– А номер два?

– Да почти то же самое. Только на голове у него стакан.

– Стакан?

– Ну да. А в стакане граната без чеки. И стоит он не здесь, а вон там, на стрельбище, чтобы рядом никого не было… Да ерунда это все. Пойдем лучше в столовую, пообедаем.

Офицерская столовая располагалась на открытой площадке под навесом. Вокруг было много ангольцев в древней советской форме – не хватало только «треугольников» и «кубарей»[4] в петлицах. Впрочем, судя по возрасту и манерам командиров, им бы подошли, в основном, «шпалы».[5] Колосков весело здоровался с каждым за руку.

– Здорово, Абраша! Ты когда двести кванз[6] вернешь? Уже неделя прошла!

– Скоро, господин фельдмаршал, – виновато кивал черный «Абраша». – Очень скоро.

– А ты, Мойша, свой батальон совсем распустил! Не уложитесь в норматив – не обижайся!

– Уложимся, господин фельдмаршал, падла буду! – приложил руку к груди черный «Мойша».

Протягивая руку, и «Абраша», и «Мойша», и другие ангольские командиры левой ладонью прикрывали пах, словно игроки «стенки», когда бьют пенальти.

– Зачем они это делают? – улучив момент, спросил я.

Колосков пожал плечами.

– Не знаю. Какой-то отсталый местный обычай.

Но в следующую минуту я получил ответ на свой вопрос. Грузный, солидного вида анголец, здороваясь, проигнорировал «местный обычай», и Колосков тут же с оглушительным смехом схватил его левой рукой за промежность.

– Не зевай Борух, а то без яиц останешься!

Скрывая болезненную гримасу, «Борух» тоже пытался улыбнуться, но выходило это у него с трудом.

– Пойдем, наука, а то нам и пообедать не дадут, – Колосков увлек меня к столику в углу. На нем лежали ножи и вилки, салфетки, стояла вазочка с хлебом и два стакана компота. Хотя вся веранда была переполнена, этот столик почему-то никто не занимал.

– Пей компот, наука! Водку будем вечером, после службы!

Полковник залпом выпил свой компот. Соседние столики стремительно пустели. Чернокожие офицеры оставляли недоеденные тарелки и быстро шли к выходу.

– Что случилось? – удивился я. – Куда они все уходят?

Аккуратно вытряхнув на асфальтовый пол последние капли, Колосков буднично вытащил из кармана гранату «Ф-1», вставил в стакан и сдвинул его к самому краю. Теперь опустела половина веранды, у выхода возникла давка.

– Да потому что серливые! – раздраженно объяснил он. – Ты посмотри, сегодня я даже чеку не снял, а они все равно убегают! Ну, как с ними воевать?

Я молчал, ибо не знал, что ответить.

– В восемьдесят пятом похожая история была, – полковник доверительно наклонился. – В порту Луанды заминировали немецкий сухогруз с боеприпасами: десять тысяч тонн – представляешь? Вторая Хиросима! Только, к счастью, из четырех мин взорвалась лишь одна, и детонации не произошло… Так эти обезьяны все намылились из города, вот как сейчас…

Он показал пальцем на толпящихся у выхода ангольцев.

– В Москву сообщили – мол, что делать? Молчат. А остальные три ведь в любой момент рвануть могут! Тогда начштаба группировки кораблей Юра Кубасов спустился с аквалангом, обвязал мины капроновым тросом, а потом сорвал скоростным катером и затопил в открытом море. Вот и все!

Колосков пристукнул ладонью по столу. Стакан с гранатой подпрыгнул.

– А Москва только через три дня ответила. Мол, вырежите обшивку в радиусе трех метров вокруг каждой мины и без вибраций отбуксируйте подальше. Классный совет, правда? Без вибраций!

Тяжелая ладонь вновь ударила по столу.

Сбоку вынырнул вездесущий Хамусум с подносом. Опасливо косясь на гранату, он выставил перед нами тарелки с чем-то похожим на мясное рагу.

– Что смотришь? – сурово спросил Колосков и взялся за стакан. – Когда руки надо мыть: до сортира или после?

– После, господин фельдмаршал! Падла буду!

– Ну, тогда ладно. – Полковник улыбнулся, и парнишка мгновенно исчез.

– Жаркое из игуаны, – пояснил Колосков и оживленно потер ладони. – Конечно, и водки жахнуть бы в самый раз, но нельзя – экзамен по тактике принимаю! А ты пока расскажи, правда, что у вас там Союз развалился? Охренели вы там все, что ли?

За 21 день до дня «Ч». Мыс Канаверал, США

Ракета-носитель «Дельта-II» обычно забрасывает на орбиту сразу кассету спутников, чтобы оправдать расходы по запуску. Но сегодня в грузовом контейнере было не пять космических аппаратов и даже не три, а всего один, что наводило старожилов космодрома на определенные соображения: военный груз. То, что запуск производился ночью, и к тому же полностью отсутствовала пресса, эти соображения уточняло: особо секретный военный груз. К тому же на космодроме вообще не было посторонних, причем в категорию посторонних на этот раз попадали даже сотрудники, не входящие в состав дежурной смены. Значит, дело ясное – особо секретный груз чрезвычайной важности!

Сама процедура запуска прошла без осложнений, как говорят инженеры российских стартовых столов – «штатно», а их американские коллеги – «нормативно». «Дельта» загремела двигателями, окуталась дымом, тяжело оторвалась от бетонной площадки, медленно поднялась на столбе красно-белого пламени, а потом, будто окончательно решившись, рванулась, ввинтилась в звездное небо и исчезла, затерявшись среди мириадов небесных светил. Многокилометровый огненный хвост обозначил направление ее полета, и еще несколько минут прямой, как стрела, красный след тлел в плотных слоях атмосферы, постепенно тускнея, словно вольфрамовая нить перегоревшей лампочки. Наконец свечение исчезло, растворившись в черноте флоридской ночи.

На высоте 360 километров обтекатель первой ступени отлетел в сторону, и космический аппарат «МХ-10» занял свое место на стационарной околоземной орбите. Он был похож на большую катушку размером с диван и выглядел довольно неуклюже, но в безвоздушном пространстве форма не имела значения. С хрустом развернулись секции солнечной батареи, как будто бесполезные в космосе крылья заблудившегося самолета.

Несколько импульсов маневренных двигателей скорректировали местоположение «МХ-10», включились гироскопы инерциальной навигационной системы, призванные сохранять установленные пространственные параметры. Эти параметры совпадали с координатами группы российских спутников космической ориентации и позиционирования. Оставалось максимально к ним приблизиться. Но для этого было еще достаточно времени.

«МХ-10» вышел из земной тени. От яркого света дневного полушария объективы оптических систем прищурились автоматически надвинувшимися темными фильтрами. Горячие солнечные лучи мгновенно нагрели титановую обшивку, в которой от мертвенного холода ночной стороны замерзли даже молекулы; напитали энергией панели батарей, заряжая аккумуляторы аппарата. Это было очень важно, ибо генератор радиоподавления требовал много энергии. Очень много.

За 21 день до дня «Ч».

Российская военная база в Анголе. Вечер

– В основном, всё на наших плечах держалось. Эти обезьяны пятнадцать лет не могли взять Мавингу – главный опорный пункт унитовцев. А мы взяли! Операция «Зебра», слышал? Вот то-то! Третий тост! Давай за тех, кто не дожил! Хоть мы вроде и не бойцы, а советники, но наших ребят около сотни погибло… Кого убило, кто от болезней… Уф! Хорошая водка, настоящая. И закусь… У-у-у… Дух русский, вот что важно, вкус давно забытый… А мясорубка была конкретная – и бомбежки, и артобстрелы, и мины по навесной траектории… Мы спали в яме, под бэтээром… Давай, наливай! Ты мне, а я тебе, чтоб уважение было…

Смеркалось. Мы сидели на веранде хлипкого щитового домика командира базы. Ангольские часовые по такому поводу были отодвинуты подальше, а рядом стоял верный Хамусум с тяжелым ППШ наперевес.

– Хотя война и закончилась, унитовские диверсанты вполне могут напасть, – пояснил Колосков. Рядом со своей тарелкой он положил «эфку», с которой, похоже, никогда не расставался. – Хотя официально тут давно нет войны – лет десять… А может, и никогда не было! А кто стреляет, почему потери – никто не знает. Наливай!

На белой скатерти – «Столичная» в запотевших бутылках, причем одна уже опустошена наполовину; крупно нарезанная, истекающая жиром, ароматно пахнущая копченая селедка, аппетитные кольца лука, духовитый черный хлеб, котелок с вареными бататами – почти как наша картошка, только более водянистая… Для русского человека в Африке – шикарный стол!

Только никто из наших «асессоров» к редкостному ужину не присоединился, хотя Колосков честно приглашал – сам слышал. Уже знакомый мне особист Индимов, сглотнув слюну, сказал, что разболелся желудок, зам по служебно-боевой подготовке Огурцов сослался на усталость – дескать, двое суток без сна, зам по строю Витунов, оказывается, проводит контрольную проверку постов…

– Ну, и хер с ними, нам больше достанется! – сказал Колосков, но мне показалось, что он раздосадован. И, как бы успокаивая себя, бросил в пространство:

– Офицеры, а гранаты боятся!

Меня вначале тоже напрягала лежащая на столе «эфка», но когда первая литровка пошла к концу, я расслабился. Ну, граната, ну, лежит – и что тут такого?

– А из-за чего вообще вся каша заварилась? – спрашиваю я, ощущая, как с каждым стаканом укрепляются узы, связывающие меня с полковником Колосковым.

Тот усмехается.

– Вначале боролись за независимость – против португальских колонизаторов, потом между собой – за свободу. Народное движение МПЛА, фронт ФНЛА, союз УНИТА… Все за освобождение Анголы! Мы и кубинцы МПЛА поддерживали, ЮАР и Заир – УНИТА…

– Чего же они свободу-то поделить не могли?

Колосков смеется.

– Да какую свободу? Тут нефть, алмазы, уран, молибден! Кофе, красное и черное дерево, богатые рыбные запасы… А у этих обезьян средний срок жизни сорок пять лет! Вот и прикинь хер к носу, кто и за что воевал… Наливай!

Чем больше мы пили, тем больше мрачнел начальник базы. Потом он зашел в дом, а когда вернулся, в руках у него была обшарпанная гитара. Если бы он вынес автомат или гранатомет – это было бы более естественно. Но гитара в руках изрядно опьяневшего медведя… Опьяневшего и впавшего в черную меланхолию… Медведь резко ударил по струнам.

Этот город в далекой саванне – мираж:
Показался – и снова в горячем тумане растаял.
Этот город в далекой саванне – не наш,
Но прикажут – и он будет нашим, во что бы ни стало…

Пел полковник неважно, скорее, не пел, а рычал, правда, от души и с чувством. Если бы не лопнули струны, концерт мог затянуться надолго. Но гитара вышла из строя, и он стал жонглировать гранатой: одной рукой подбрасывал, а другой ловил. Подбрасывал и ловил. Хамусум незаметно исчез. Граната взлетала вверх и падала, взлетала и падала.

Я уже знал, чем все это кончится, и прикидывал: успею ли я перепрыгнуть через перила, отбежать и упасть на землю. Вон за тот бугорок.

– Ты знаешь, ученый, кто напротив тебя сидит? С кем ты пьешь водку?

– Так точно! – молодцевато отрапортовал я. Как бы ни чудил начальник базы, сейчас ссориться с ним не стоило. – Я пью с полковником Колосковым!

– А вот и нет! – Он перестал жонглировать и принялся пристально рассматривать гранату. Как будто никогда ее не видел.

– А это что? – Свободной рукой он обвел пространство вокруг, захватив и настороженно выглядывающего из-за угла Хамусума, и виднеющиеся в сумерках казармы, и невидимый плац.

– Это российская база. Учебный центр.

– Опять нет! – Полковник навалился грудью на стол. – Нет здесь никакого Колоскова, и никакой базы. Союз уже давно заявил, что в Анголе не осталось ни одного российского военного советника, ни одного специалиста. Так что напротив тебя пустое место. И вокруг ничего нет. Ты сидишь в саванне и пьешь один!

– Нет, – качаю я головой. – Мы пьем вместе…

– С призраком.

Он стукнул гранатой по дощатой столешнице. Одна бутылка упала, оказалось, что она уже пуста.

– Если хочешь знать, наши дуболомы в Союзе признают только пять лет войны: с семьдесят четвертого по семьдесят девятый. Вон, подполковник Огурцов, зам мой, был в отпуске, зашел в военкомат – узнать про надбавки к пенсии, а на него смотрят бараньими глазами: «Какие боевые действия? Да что вы такое говорите, вас там вообще быть не могло!» Вот так, Абраша!

– Вообще-то меня зовут Виталий…

Глаза полковника налились кровью, он сосредоточенно сводил усики чеки.

– Виталий, говоришь… А как ты думаешь, что будет, если я сейчас выну кольцо? Выну и разожму руку? Ты быстро бегаешь?

Копченая селедка, плавающая в водке в моем желудке, стала проситься на волю. И черт меня дернул принять это приглашение на ужин!

– Бегаю. Но двести метров за четыре секунды не пробегу…

Колосков на миг протрезвел.

– Откуда знаешь ТТХ,[7] метеоролог? Время горения запала, радиус разлета осколков… Откуда?!

– На военной кафедре учил.

Он с силой провел ладонью по лицу и отложил гранату.

– Ну, ладно. А что ты серьезного в жизни сделал, Виталя? Как ты товарищу помог в своем этом… сраном метеоцентре? Ну, было у тебя в жизни что-то стоящее, настоящее, мужское?

– Было, – не стал запираться я.

– Ну, расскажи, – Колосков мрачно кивнул. – Если убедишь, кольцо трогать не буду…

Я задумался: что можно рассказать мужественного из жизни метеорологов? Пожалуй, ничего. Если разве все неузнаваемо переиначить…

Колосков откупорил вторую бутылку и наполнил стаканы поровну – на четверть.

– Пей! За то, что мы люди, а не призраки!

Что ж, тост хороший. Мы чокнулись и выпили. Но это не отвлекло полковника от цели.

– Давай, ученый, рассказывай!

Ну, ладно…

– Однажды мы с коллегой из конкурирующей организации попали в переделку… Короче, между собой мы договорились, но его схватили эти… Черные… Накачали наркотиком, а я уже ушел, но что-то почувствовал и вернулся. Их было трое и с оружием… Один в машине и двое в доме…

– Подожди, подожди! – встрепенулся Колосков. – Какая конкурирующая организация? Какие черные? Негры, что ли? О чем ты говоришь?

Я говорил чистую правду. В конце восьмидесятых, в Западном Берлине, мы пересеклись с офицером ЦРУ Юджином Уоллесом. Дело касалось портативного ядерного фугаса, пропавшего с Семипалатинского полигона. Оказалось, что у Юджина «ранцевой бомбы» нет, зато в деле отчетливо проявился иракский след. Когда ситуация разъяснилась, мы убрали руки с оружия, выпили по рюмке шнапса, я ушел и из первого же телефона позвонил в нашу резидентуру. А проехав квартал, встретил «фольксваген» с головорезами явно восточного вида, которые ехали в сторону квартиры американского коллеги. По большому счету, меня это уже не касалось… Мало ли кто куда едет! И потом, именно Юджин разворошил осиное гнездо. А той информации, которой он со мной поделился, было достаточно, чтобы провести розыск в нужном направлении. И мои коллеги уже начали эту работу. Но я развернулся и поехал к Юджину.

Однако рассказывать эту историю следовало в переиначенном виде. Поэтому на вопросы Колоскова я ответил следующим образом:

– Гидрометцентр СССР в известной мере конкурировал с Российским метеобюро… «Черными» я назвал кавказцев, которые торговали наркотой на Черкизовском рынке. Они и сделали моему коллеге укол…

– А-а-а…

Полковник снова налил.

– Ну, вернулся, а что дальше?

Того, который ждал в машине, я оглушил, обезоружил, связал и засунул в багажник. С двумя другими столь же мирно обойтись не удалось: они схватились за пистолеты, поэтому одному пришлось прострелить грудь, второму – живот. Правда, я вызвал им «скорую помощь». Но уже потом, когда привел в чувство Юджина. Цэрэушник получил укол «сыворотки правды», и рот у него не закрывался: он рассказывал все, что знал, и охотно отвечал на вопросы. Конечно, глупо было бы этим не воспользоваться… В «химическом» портфеле иракцев оказался антидот, я вколол его американцу, и через десять минут он пришел в себя. Не буду скрывать: за это время я расспросил его об интересующих нашу Службу вещах и получил вполне откровенные ответы.

– Дальше началась заваруха… У меня была бейсбольная бита, а у них – ножи и обрез. Но я их замолотил. А парня откачал и вывез…

– Куда вывез?

Иракское подполье имело в Западном Берлине сильные позиции, и, скорей всего, Юджин не смог бы от них скрыться. Но я придумал «несимметричный ход»: вывез его в ГДР. На КПП Западного сектора Юджин назвал свой секретный пароль, на Восточном я – свой. Поэтому никаких проблем не возникло. За Стеной[8] я спрятал Юджина на конспиративной квартире, а через две недели, когда все улеглось, снова вывез его в Западную зону.

– Как «куда»? Они отвезли его на свою дачу, на самом деле это был наркотический притон. Оттуда и вывез.

Колосков снова выпил. Каждый раз он наливал ровно четверть стакана – не больше, не меньше.

– Что вернулся, молодец… Один против троих – уважаю! И с битой… Молодец, Виталька! А как этот парень? Оценил? Добро запомнил?

За две недели мы с американцем подружились. Я нашел врачей, ему оказали необходимую помощь. Своему начальству я ничего не сказал, хотя если бы история выплыла наружу, меня бы уволили. Это в лучшем случае. Мне кажется, Юджин все оценил. Только он все расспрашивал: не выболтал ли чего под действием «сыворотки правды»? И не воспользовался ли я его вынужденной откровенностью? Честный Дмитрий Полянский округлял глаза и разводил руками: «Что ты, Юджин, как ты мог подумать? Ровно ничего. Ты не сказал, я не спрашивал. Не потому, что я такой хороший, просто в той обстановке было не до расспросов-допросов».

Я говорил очень искренне и убедительно. И он благодарил меня столь же искренне и убедительно – крепко обнял на прощанье, прижался щекой, похлопал по плечам: «Я твой должник! Готов поставить тебе памятник! Не знаю – получится или нет, но если понадоблюсь – обращайся, в лепешку расшибусь!» Другое дело – насколько его искренность была искренней, а убедительность – убедительной. И тут я, конечно, не обольщался.

– Да вроде оценил. Приглашал приезжать в гости, сказал: если что – в лепешку расшибется. А как на деле выйдет – не знаю…

Действительно, наверняка я знал только одно: сейчас Юджин Уоллес работает резидентом ЦРУ в ЮАР. Это совсем рядом. Может, заглянуть к нему, проверить искренность и гостеприимство? Нет, как бы не разочароваться…

– Это точно, – мрачно кивнул начальник базы. – Слова – одно, а дела – другое! Что-то ты не пьешь. Брезгуешь?

– Да нет, что вы. Просто хотелось бы посмотреть мою метеостанцию…

– А чего там смотреть? Я и сам ее не видел! – прогудел Колосков. – Но мы все, что надо, сделали. Мои обезьяны уже перегрузили ее в вертолёт, принайтовали, двое часовых выставлены. Никуда не денется. А ты насмотришься еще. Наливай!

И я налил.

За 20 дней до дня «Ч».

Североморск. Военно-морская база подводных ракетоносцев

Было холодно, дул пронизывающий ветер, похожие на китов подводные корабли ежились у пирсов под мелким колючим дождем. Но высокий стройный капитан второго ранга не обращал внимания на непогоду: шел, выпрямив спину, не сгибаясь и не отворачивая лица от противных промозглых струй. Он был в парадной форме: в вороте черной шинели виднелся белый шарф, на левом боку болтался желтый кортик. Через несколько минут он вошел в обшарпанное трехэтажное здание с многочисленными антеннами на крыше, поднялся на второй этаж и разделся в приемной.

– Проходите, Василий Петрович вас ждет, – сказал моложавый капитан-лейтенант, распахивая полированную дверь.

– Поздравляю, капитан второго ранга, – начальник штаба пожал Сергееву руку. – В тридцать четыре года стать командиром тяжелого подводного крейсера удается не каждому! Да и вообще командиром. Офицеров много, лодок мало… А таких, как «Россия», – всего шесть. Так что гордись!

– Служу России, товарищ контр-адмирал! – четко произнес новый командир.

– Да уж послужи, послужи… – официальные нотки исчезли из голоса Веремеева. Ему исполнилось пятьдесят три, но выглядел он значительно старше. Тридцать два календарных года службы на Северном подводном флоте здоровья не прибавляют, тем более что не всегда он сидел в штабе. Изможденное лицо, нездоровая желтая кожа, запавшие глаза с красными прожилками… Если снять форму с большими шитыми звездами – получится типичный пенсионер, никому не нужный и не интересный. А это время не за горами… Поэтому он по-хорошему завидовал молодому и перспективному кавторангу, у которого все впереди.

Хотя чему завидовать? Постоянному напряжению нервов? Жизни, проведенной в тесных железных отсеках? Как сардина в банке… Скоро безвкусный воздух из системы замкнутого цикла, фон реактора и стрессы сотрут с его лица румянец, высосут соки, низкие люки согнут позвоночник, и молодой красавчик станет похож на состарившегося до срока Веремеева… Сказать бы ему по-свойски: увольняйся, парень, беги в Москву или Питер, заводи собственный бизнес, дыши полной грудью и живи в свое удовольствие! Но сказал он совсем другое:

– Примешь лодку, подпишешь акт, познакомишься с личным составом!

Контр-адмирал вернулся в свое кресло и перешел на обычный человеческий тон, которым разговаривает старший с младшим.

– На все про все – два дня.

– Два? – растерянно спросил Сергеев. – Всего?

Обычно на это уходит две недели, а может, и больше.

– Два, крайний срок – три, – подтвердил начальник штаба. – Потому что через двадцать дней тебе предстоит быть вот здесь…

Веремеев развернулся вместе с креслом и направил лазерную указку на большую карту мира за спиной. Красная точка вспыхнула на синей глади Атлантического океана северо-западнее Африканского континента.

– Чтобы выполнить очень важное и ответственное задание: произвести испытательный запуск новой БР.[9] Времени у тебя немного, надо успеть забункероваться, а главное, принять на борт экспериментальное изделие…

«Вот дела-а-а!» – Сергеев машинально почесал затылок. Он не ожидал, что служба в новой должности начнется так бурно.

– Это еще не все, – контр-адмирал заметил растерянность молодого командира. – Есть обстоятельства, осложняющие запуск. Поэтому перед выходом будет дан специальный инструктаж об их преодолении.

– Почему не сейчас? – напряженно спросил кавторанг.

Веремеев пожал плечами.

– Похоже, пока никто об этом не знает.

И тут же взбодрил нового командира:

– Чего раскис? Кто обещал, что будет легко? Должность – это не только радость, но и большая ответственность. Если справишься – получишь досрочно каперанга! А потом, глядишь, и контр-адмиралом станешь!

– А если не справлюсь?

Веремеев тяжело вздохнул.

– Тогда никем не станешь. Тогда мы с тобой уйдем на пенсию. И еще человека три. Только других вариантов нет: заменить тебя некем. Экипаж на «России» слаженный, штурман, старпом, командиры боевых частей – опытные и надежные офицеры. Все у вас получится! А сейчас – давай на лодку. Представим тебя экипажу – и впрягайся в работу!

За 20 дней до дня «Ч».

Российская военная база в Анголе. Утро

В семь часов мы уже, как ни в чем не бывало, пили необыкновенно вкусный и ароматный кофе.

– Ну, как? – довольно прищурился Колосков. Вчерашний вечер почти не оставил следов на его лице. Может, только прожилки на носу выделялись сильнее.

– Это Хаим сам, по своему разумению. Из обыкновенной дешёвой молотой робусты! Я когда попробовал, то весь свой запас этих грёбаных растворимых помоев отдал обезьянам. В смысле, поощрил личный состав в честь двадцать третьего февраля.

– Так он у вас самородок! Прирожденный бариста!

– Кто?! – насторожился полковник.

– Бариста – это кофейный бармен.

– Ну и шо? И зачем такие слова? – Колосков осуждающе нахмурился. – Лишь бы тень на плетень навести? Или показать, что ты такой умный?

– Да нет, – смутился я. – Извини. Случайно вырвалось.

– Ну, ладно, – успокоился Колосков. – Только знаешь, как я этого твоего самородка воспитывал? Он перед тем как в сортир зайти, руки мыл с мылом. А когда выходил – прямым ходом на кухню. Объясняли ему – и завпищеблоком, и советники, и наши командиры, и ихние. «Мол, до туалета можешь мыть, можешь не мыть, это твое личное дело. Ну, а после – мой обязательно, это закон гигиены, он всех касается. Ты же за продукты берешься, за посуду, микробы переносишь…» Он слушает, кивает, соглашается. Потом руки вымоет, пойдет, оправится, и опять к продуктам!

Полковник сделал паузу, чтобы до меня лучше дошла безвыходность ситуации.

– И орали на него, и палкой по заднице поддавали, и пистолетом грозили – все бесполезно! Но российская-то армия поражений не терпит! Я взялся и сразу перевоспитал! Скажи как, если ты такой умный? Ну, скажи! Тут твоя сображалка, небось, не сработает!

Я пожал плечами.

– Подумаешь, загадка… Воспитательное упражнение номер два – и все дела!

Колосков осекся и посмотрел на меня с изумлением.

– Точно! Как узнал-то? Простоял пять минут со стаканом, так у него мозги враз просветлились! Он теперь не только руки моет – в душ после туалета несётся!

– Это хорошо, вы прирожденный воспитатель, – льстиво сказал я. – Ну, мне пора!

– Давай, быстрей вертайся, – буднично сказал полковник. – Отпускники возвращаются – значит, и повод есть!

И на старом, раздолбанном вертолете я полетел в каменный век.

Глава 2

Съесть в полнолуние

За 20 дней до дня «Ч». Джунгли Борсханы. Вечер

– Зачем белый чужак пришел в наш мир? Зачем хотел убить народ нгвама?

Я с трудом понимал смесь искаженного португальского и плохого английского, но, судя по тону вопросов, они не сулили мне ничего хорошего. Из-под шапки спутанных курчавых волос меня снизу вверх зло буравили черные колючие глаза, выпучивающиеся при каждом выкрике; плоский нос широким равносторонним треугольником выдавался над большим, красным внутри, ртом, обрамленным выпуклой верхней губой и тонкой нижней. Все лицо было густо намазано черным, только вокруг глаз оставались незакрашенные круги. Он был похож на бойца группы дальней разведки в маскировочной окраске. Или на спецназовца в черной маске. Но продетое сквозь носовую перегородку перо, загнутое с двух сторон вокруг рта, портило впечатление, а такие же перья, продетые сквозь кожу на висках и головной убор – вроде шляпной тульи из дерева, с торчащими в стороны разноцветными перьями и меховой макушкой, окончательно уничтожало это сходство.

– Я друг твоего народа… Я никому не причиню зла…

Короля, конечно же, делает окружение, но даже без взгляда на почтительную свиту в насупленном человеке, который стоял сейчас напротив меня, можно было узнать вождя. Правда, какие-то особо пышные и дорогие наряды не способствовали такому узнаванию – кроме краски на нём почти ничего не было. «Почти», потому что его мужское достоинство было упаковано в длинную конусообразную деревянную трубку, широкий конец которой привязан к мошонке, а узкий, посредством веревочной петли, подвешен на шею. И всё! Вот такой аскетичный и гламурный стиль…

– Зачем принес бомбу, если друг? – жезлом, украшенным пучком ярких разноцветных перьев, вождь указал на трубу в брезентовом чехле.

Разбирательство происходило на небольшой, поросшей короткой травой поляне, очевидно, предназначенной для всяких ритуальных мероприятий, в данном случае – судилища. Под кроной баобаба возвышалось большое кресло из черного вулканического камня, даже не кресло, а трон – с высокой спинкой, увенчанной человеческим черепом и павлиньими перьями. По обе стороны кресла-трона были сложены кучки сухого хвороста, к счастью, слишком маленькие, чтобы на них кого-то сжигать.

Посередине поляны, на вытоптанном пятачке стояла жертва долга – Дмитрий Полянский, окруженный тремя конвоирами, почти упиравшимися двумя копьями и стволом «АК» ему в спину и бока, чуть в стороне лежал зачехленный маяк, на котором сидели два бесхвостых то ли павлина, то ли индюка. Передо мной стоял вождь со свитой, а по периметру толпились зрители – как я только что узнал, это был народ нгвама, который я, якобы, хотел уничтожить.

Нгвама имели далеко не процветающий вид: изможденные морщинистые лица, торчащие ребра, непропорциональные фигуры… К тому же, все они были низкого роста – самые рослые не превышали метра семидесяти, но таких можно было пересчитать по пальцам. Возможно, это следствие браков с пигмеями, а скорей всего, причины еще более банальны: ранняя сексуальная жизнь, инцест, скудная однообразная пища и отсутствие витаминов. Я расправил плечи и распрямил позвоночник, демонстрируя все сто семьдесят шесть сантиметров своего богатырского роста.

Взрослые разрисованы ритуальными узорами. Большинство составляют женщины – в набедренных повязках с раздутыми животами и висящими до талии плоскими грудями, на шее – подобия ожерелий. У многих лысые головы испещрены шрамами и татуировками. У некоторых аборигенок лица, груди и животы покрыты белой краской или глиной. Мужчин заметно меньше – худые, жилистые, с палочками на главных частях своего тела, иногда, для пущей сохранности, поверх палочек тоже накручены повязки. В руках – луки и копья. Детей много, в основном девочки, все голые, некоторые явно страдали рахитом. Наиболее прилично выглядели молодые девушки, почти все они были в разноцветных венках.

– Это не бомба, великий вождь, – льстиво улыбаясь, сказал я.

Честно говоря, мне было не до улыбок, мучила мысль: зачем мужчины нгвама пришли с оружием? Почему кресло вождя украшено человеческим черепом? Какое отношение имеет этот зловещий символ к добрым скотоводам, охотникам или землепашцам? Уверен, что никакого – так, случайное совпадение…

– Это ядовитый газ! – вмешался уродливый абориген, с длинными, как у орангутанга, руками и короткими кривыми ногами.

Он стоял по правую руку от вождя и гораздо ближе, чем телохранители, советники и слуги. Лысый череп выкрашен белой краской, лицо обезображено многочисленными шрамами, один пересекал полузакрытый левый глаз. Всё тело покрыто чёрной краской, а поверху нарисован белый скелет. На шее – подходящее по тону белое ожерелье из мелких зубов. Обезьяньи, что ли?

По близости к вождю, раскраске и страху, с которым все поглядывали на него, это мог быть только шаман, жрец или другой специалист по контактам с духами. И несколько стоящих за ним воинов были раскрашены, как скелеты.

– Пришелец отравит народ нгвама! – Длинная рука жреца театрально взлетела вверх, в начавшее темнеть небо. В руке он держал посох, или трость, очень странного вида: с искусно вырезанной змеиной головой, змеиной раскраской и тонко вырисованной чешуей. Очень тонкая работа. Словно самая настоящая одеревеневшая змея.

В Африке после захода солнца сразу же наступает ночь. Сумерки стремительно сгущались.

– Это не газ, великий жрец! – с той же отвратительной улыбкой и успокаивающей интонацией сказал я. – Это мой амулет. Он охраняет меня от злых духов и болезней.

Я улыбнулся еще шире и выставил вперед пустые ладони.

Для простых душ лесных людей внешние формы поведения должны быть убедительней, чем плохо разбираемые слова. И я надеялся на ответные улыбки.

Но, увы, мудрая логика не помогла. Вождь молча развернулся, подошел к своему трону и взобрался на высокое сиденье. Жезл он взял в правую руку, как скипетр. И вдруг я понял, что это берцовая кость человека! И на шее у жреца никакие не обезьяньи зубы – у обезьян вообще нет зубов: их заменяют костяные пластинки… Это человеческие зубы! Ну и дела! Череп, зубы и кость – таких совпадений не бывает! Значит, это не мирные и добрые землепашцы… Только каннибалов мне не хватало!

Жрец внимательно оглядел меня с головы до ног. Наверное, прикидывал: помещусь ли я в их обеденный котёл. Затем ткнул меня своим посохом в грудь, повернулся, раскачивающейся походкой примата пошел следом за вождем и сел на небольшое возвышение справа от трона. Свита, ощетинившись копьями, выстроилась вокруг них полукругом. Дело явно шло к финалу. Причем явно драматическому.

– Зачем ты здесь? – спросил вождь и снова уставил на меня свой жезл.

– Я пишу книгу об Африке, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Зачем?

– Люди хотят знать, как вы живёте…

– Зачем?

– Им интересно. К тому же, я заработаю деньги…

Непроглядная тропическая ночь накрыла африканскую землю. Несколько аборигенов, привычно орудуя спичками, зажгли костры. Желтое пламя плясало причудливый танец, бросая блики на лица вождя и жреца. В отсветах огня они выглядели еще более зловеще.

– Зачем тебе деньги?

– Чтобы купить еду и одежду…

Меня преследовало ощущение, что я разговариваю не с вождём людоедского племени, а с актёром, убедительно исполняющим эту роль. И массовка играла вполне убедительно. Может быть, это очередное испытание на пригодность? Тогда все становится на свои места: и карикатурно-колоритный Колосков, и внезапно улетевший вертолет… Но зачем моему руководству устраивать столь дорогостоящий спектакль? И как они добились такого стойкого удушающего запаха пота, исходящего от статистов?

– Еда растет на деревьях и гуляет в лесу. Зачем ты хотел убить народ нгвама?

Я замолчал. Вспомнились книги Хаггарда и Майн Рида: в них цивилизованный белый человек, попадая в дикие племена, легко подчинял их своей воле и из пленника превращался в божество. Благодаря огнестрельному оружию, умению добывать огонь, а то и мнимой способности тушить солнце или луну… Но нгвама не удивишь ни огнестрельным оружием, ни огнем, а даты солнечных и лунных затмений я, в отличие от книжных героев, наизусть не помню. Да и в жизни они случаются гораздо реже, чем в романах, причем вовсе не в самый подходящий момент.

Метеоролог Ковалев вздохнул и, будто собираясь вознести молитву, поднял голову вверх. Большая луна выглядела зловеще: темные пятна морей напоминали глазницы человеческого черепа. Черный купол южного неба был испещрен крупными яркими звездами. Маленькая светящаяся точка быстро двигалась между ними. Спутник! Возможно, это и был «МХ-10», но в тот момент я ничего не знал о его существовании. Да это и не имело значения. Главное, что через час-полтора сателлит вновь пролетит по этой орбите. Я оживился – это можно обыграть… Если белый пришелец сможет вернуть звезду через определенный промежуток времени, значит, он могущественный посланник Богов!

– Смотрите, великий вождь и жрец! – торжественно, громким голосом объявил я и многозначительно направил перст в небо. – Смотрите, народ нгвама! Видите бегущую звезду?

– Это не звезда, – скрипучим голосом сказал вождь. – Это спутник.

– Спутник, который не поможет тебе спасти свою жизнь, – уточнил жрец.

Я почувствовал себя как туго накачанный мяч, из которого вдруг выпустили воздух.

– Мы не такие дикие, как ты думаешь, чужак, – презрительно усмехнулся вождь. – У нас есть радио, и мы можем вызвать врача, если понадобится. Моя дочь учится в Хараре, и даже когда она гостит здесь, то каждый день принимает ванну. У нас был телевизор, но он сломался. И мы знаем, что в небе летают самолеты и ракеты.

От такой продвинутости я остолбенел. Может, вождь нгвама разбирается и в радиомаяках для подводных ракетоносцев? А я-то наплел чепуху про амулет от злых духов! И кстати, такое объяснение он совершенно некритично принял на веру…

– Сними одежду! – неожиданно приказал вождь.

– Что?!

Он требовательно взмахнул своей костью.

– Одежду! Всю!

Стоящий сзади толмач довольно больно уколол копьем в шею, и я сразу все понял. Через мгновенье освещенный костром Дмитрий Полянский стоял перед народом нгвама в чем мать родила. Последний раз мне приходилось публично обнажаться на медкомиссии, при поступлении в разведшколу. Тогда врачи выявляли физические недостатки. А что происходит сейчас? Это обыск или унижение?

Наступила напряженная тишина. Вождь слез с черного трона, подошел вплотную и принялся меня рассматривать. То же самое проделал жрец, а затем и свита советников. Осмотр был целенаправленным, причем на этот раз эксперты явно интересовались не недостатками, а исключительно достоинствами, точнее, строго определенным достоинством, для осмотра которого каждому приходилось сгибаться в поясе. Распрямляясь, они издавали неопределенные звуки и переглядывались. Как мне показалось – многозначительно. Да и в рядах народа нгвама, особенно его женской части, прокатилась волна оживления: послышались смешки, раздались одобрительные выкрики.

Вождь отдал короткий приказ, и один из свиты куда-то убежал. Потом вождь, повернувшись к народу, выкрикнул пять труднопроизносимых имен. Пять воинов отделились от толпы и, подчиняясь повелительному жесту, выстроились в одну шеренгу слева от вождя и жреца, застыв в одной и той же позе: ноги сжаты, древко копья упирается в землю и прижимается к босой ступне, а острие отставлено в сторону на расстояние вытянутой руки. Очевидно, они выполняли стойку «На караул!» Но дело было не в названии стойки и не в копьях, а в палочках, защищающих самые уязвимые части их тел.

– Смотри! – Вождь указал на свою палочку, потом на палочку жреца, потом, поочередно, на палочки замерших воинов. Оказывается, что все они были разными. У вождя – самая длинная, выкрашенная в красный цвет, у жреца – немного короче и черная. У пятерки копьеносцев палочки постепенно уменьшались, менялись и цвета: от желтого – у первого в шеренге, до неокрашенных у двух последних. Они были совсем короткими и крепились не к шее, а к обвязанной вокруг пояса веревке.

Я начал понимать, что палочки не только защищают нежные отростки от грубых веток и колючих кустарников, но и отражают положение мужчины на иерархической лестнице воинов нгвама. Однако вождь не надеялся на чью-то догадливость и сообразительность: он повелительно махнул рукой, и воины, развязав шнурочки, сняли свои трубочки. Мои предположения наглядно подтвердились: длина палочки была пропорциональна длине того, что она прикрывала. Хотя прямой зависимости тут не наблюдалось, напротив – имелись значительные преувеличения: конечно же, никакой необходимости привязывать футляры к шее не имелось – все вполне могли обойтись веревочками вокруг пояса…

Я был уверен, что в случае с вождем и жрецом даже пропорции не соблюдались – ведь они не сняли футляры для пущей наглядности и убедительности! Ничего удивительного: наши начальники тоже преувеличивают свои умственные способности и организационные навыки…

В это время вернулся отосланный с поручением слуга. В руках у него была довольно длинная желтая палочка с двумя красными кольцами посередине. Он передал ее вождю, а вождь торжественно протянул мне и недвусмысленным жестом показал, куда надлежит ее надеть. Потом указал, что мое место – между жрецом и первым копьеносцем. То есть я – третий человек в племени, по крайней мере, по одному важному физиологическому показателю.

Что ж, это уже признание! И уважение! Думал ли когда-нибудь я – сын простых родителей, скромный труженик российской разведки, что совершенно независимые и объективные люди в другом полушарии Земного шара поставят меня на почетное третье место среди целого суверенного народа? А если учесть махинации и очковтирательство местного начальства, бездоказательно узурпировавшего первые места, то можно считать, что я занял высшую ступень на пьедестале почета! И такой красивой палочки, как у меня, ни у кого не было!

Я даже несколько смутился. Все-таки, это слишком высокая оценка моих скромных достоинств. Вот мой однокашник по 100-й школе[10] Тенгиз Кавзадзе действительно производил фурор в бане, и он бы гораздо лучше представил российских мужчин на международной арене. Впрочем, я сейчас изображаю американца, так что за престиж родины можно особенно не беспокоиться. К тому же, все относительно… Если бы я тягался с Тенгизом – это было бы одно дело, а с изможденными кровосмешениями и скудной пищей дикарями – совсем другое!

Между тем, вождь вернулся на трон, жрец занял свое место, свита опять выстроилась полукругом. С улыбкой победителя я водрузил желто-красную палочку на место и принялся завязывать шнурочки. С непривычки выходило не очень ловко. Но я справился, как всегда справляюсь даже с более сложными задачами.

– Через десять лун наступит полнолуние, – торжественно заговорил вождь.

Я приосанился. Ясно, что это начался панегирик в мою честь.

– Это великий праздник в честь Того, чье имя запрещено произносить, – продолжил вождь. – Все эти дни и ночи ты будешь моим гостем. Ты будешь вкусно есть, пить орахну и сладко спать. И ты вольешь свежую кровь в наш народ. Тебя ждёт большое удовольствие. Моему народу нужны сильные воины, и женщины племени должны будут родить их от тебя.

– За десять дней?!

Вождь взглянул на меня скорбным взглядом.

– У тебя мало времени. В великий праздник тебя принесут в жертву Тому, чье имя запрещено произносить. Мы отдадим должное старинному обычаю, и ты будешь съеден…

– Съеден?! Да вы с ума сошли… То есть да, конечно, обычаи надо чтить… Но почему именно меня надо съесть? Ведь у меня большая палочка! – для убедительности я поцарапал ее ногтем.

На лице вождя промелькнуло подобие доброй улыбки.

– Потому что ты чужак. И ты хотел убить народ нгвама!

Кровь ударила мне в голову.

– Да ты… Да ты что, совсем оборзел?! – яростно заорал я. – Я тебе что, бык-производитель? И одновременно мясной бык? Да я… Ты знаешь, кто я?!

Я затряс поднятыми к небу кулаками и затопал ногами. В голую спину под левой лопаткой тут же уперлось острие. Настолько сильно, что прокололо кожу, и я почувствовал, как струйка крови побежала к пояснице.

Нгвама никогда не видели корриду. До выхода тореадора его помощники втыкают короткие пики – бандерильи, в загривок быка, чтобы тот разозлился как следует. Сейчас быком был я. Но им не следовало меня злить.

Раз! Я резко присел и развернулся, как будто танцевал гопак. Выставленная нога подсекла крайнего из моих конвоиров, и он неловко опрокинулся на спину.

Два! Я ударил кулаком в мошонку того, кто стоял за моей спиной, и подхватил выпавший из его рук «калаш».

Три! Вскочив, я ударил третьего конвоира прикладом в челюсть – снизу вверх и наискосок. Такой удар используют китайцы при бое на шестах и наши десантники в рукопашной.

Четыре! Развернувшись, я сфокусировал взгляд на фигуре вождя и вскинул автомат к плечу.

Корчащиеся на земле конвоиры и мой воинственный вид произвели впечатление. Полукруг воинов вокруг черного трона ощетинился острыми каменными наконечниками. Но помешать полету пули они не могли. И вождь понял это не хуже других. Он сжался и стал меньше в размерах. Но на расстоянии в пять метров это не могло его спасти.

Книжные рекомендации Хаггарда и Майн Рида безнадежно устарели. Но методика государственных переворотов и смены режимов тщательно отработана в руководствах по проведению «острых операций» всех спецслужб мира. Они достаточно просты, эффективны и, что интересно – все одинаковы. Надо убить самого главного, а потом пообещать остальным райскую жизнь, которой они, несомненно, достойны, но которой их своекорыстно лишал убитый злодей. И все. Можно смело занимать освободившееся место.

Автомат нетерпеливо подрагивал и вжимался в плечо, ожидая треска короткой очереди и рывков отдачи, мушка, как и полагается, была ровной, а прицельная траектория заканчивалась прямо посередине высокой спинки трона. Я мог убить вождя и занять его место. Но… Народ нгвама говорил на своем языке, только единицы с трудом понимали английский и португальский. Как мне нарисовать им прекрасное будущее? А если массы не поймут своих выгод и за мной не потянутся… Это уже будет никакая не революция, а обычное преступление. Здесь не просвещённая Европа и не добренькая Россия, за убийство вождя сожрут на месте, без всякого суда присяжных и адвокатов…

Ствол автомата опустился. Я демонстративно передернул затвор, чтобы разрядить оружие и показать, что не собираюсь ни в кого стрелять. Но патрон почему-то не вылетел. Оттянув затвор, заглядываю внутрь и обнаруживаю, что автомат пуст! Чего ж они так испугались? Бросаю оружие на землю. Поляна отвечает протяжным вздохом облегчения. Вождь снова распрямился и приобрел прежний, величавый вид. Его охрана грозно затрясла своим оружием и принялась переступать с ноги на ногу. Настолько медленно, что было непонятно: то ли это наступление, то ли его имитация.

– Вы знаете, кто я?! – завел я прежнюю песню. – Да я… Да я!

Кто «я»? В голову ничего не приходило. Крутилось только: «Да у меня самая большая дудка!» – но это они и так знали.

– Знаете кто?! Знаете…

Как ни странно, заинтригованный народ нгвама слушал меня внимательно, точнее, затаив дыхание, ждал окончания фразы. Наверное, такого типа: «Я наследный африканский принц! На колени, о мои заблудшие подданные!» Но до такого, я, конечно, не додумался.

– Я американский гражданин! Если вы тронете меня хоть одним пальцем, сюда приплывет корабль с самолетами, пушками и солдатами! И вас всех убьют! А деревню сожгут!

Охрана замерла. Копья медленно опустились. По поляне прокатился очередной вздох. Это был вздох почтительного уважения.

Еще не совсем пришедший в себя вождь поднял костяной жезл. Наступила тишина. Но он ничего не говорил. И никто ничего не говорил. Я тоже ошеломленно молчал, не понимая, что произошло.

Почему я назвался американцем? Это вовсе не пресловутое «низкопоклонство» перед Западом. И не выплеск скрытых симпатий и привязанностей. Во-первых, США считаются нашим Главным Противником. Во-вторых, я по-человечески не люблю америкосов – этих самовлюбленных снобов, пожирателей фаст-фуда, литров колы и килограммов льда. Но одного у них не отнимешь – они умеют заботиться о своих гражданах. На всю жизнь я запомнил книгу «Путешествие Тома Сойера на воздушном шаре». Точнее, один эпизод: как Гек Финн кричал охотящимся на него арабам: «Что вы делаете, я же американский гражданин, если вы меня тронете, придут солдаты и всех вас убьют!»

Сейчас я практически повторил эту фразу. И она оказала чудодейственное влияние.

Вождь взмахнул своим жезлом.

– Американский президент тебя знает?

– Конечно! – Мой голос приобрёл самую убедительную интонацию. – Он знает всех своих подданных.

Народ нгвама оживленно перешептывался. Мои слова явно произвели впечатление. Вождь повернулся к жрецу и стал ему что-то говорить. Тот отреагировал довольно бурными возражениями. Они заспорили.

– Как зовут твоего президента? – спросил, наконец, вождь.

– Клинтон. Билл Клинтон.

– Меня зовут Вождь Твала. Ты должен доказать свою силу. Пусть твой президент подаст мне знак. Тогда ты останешься жить…

Он явно считал себя равным президенту США. И при этом был не так уж и не прав. Хотя народ нгвама состоял всего из нескольких сот человек против двухсот девяноста миллионов жителей США, могущество вождя было ничуть не меньше власти Президента. А может, и больше. Во всяком случае, Клинтон не рискнул бы публично распорядиться убить кого-то. И уж тем более, не мог приказать его съесть. А Вождь Твала вполне мог.

Твала покосился на жреца, и Анан дополнил фразу:

– …Если Тот, чье имя нельзя называть, не станет этому препятствовать!

Это уточнение мне совсем не понравилось. Но я не показал вида. Наоборот – разулыбался и, порывшись в сброшенной одежде, с вежливым полупоклоном, протянул вперед ладонь, на которой лежала плитка гематогена.

– Подарок.

Вождь Твала заинтересовался и поманил меня пальцем. Телохранители расступились, и я беспрепятственно подошел к трону. Вождь осторожно принял открытую плитку и, положив кусочек в рот, начал медленно жевать. На угрожающе раскрашенном лице проступила блаженная улыбка. Жрец встал. Его здоровый глаз сверлил меня обиженно-выжидающе. И то правда, у вождя и так всё было – и власть, и охрана, и корона, а тут еще и сладость белых людей неожиданно свалилась, а у жреца, кроме трубочки на члене, не было ничего. Действительно несправедливо! Я протянул плитку и ему.

Служитель культа замешкался, разбираясь с упаковкой. Неожиданно распробовавший сладость Твала вырвал гематоген у него из рук. Наступила немая сцена. Жрец так и остался стоять с открытым ртом. Вождь, немного подумав, отломил кусочек от своей плитки и положил ее прямо в рот жреца, как будто бросил монету в автомат для продажи жевательной резинки. Рот немедленно закрылся, челюсти сделали несколько жевательных движений, и на лице жреца тоже расплылось выражение счастья.

Я улыбнулся. Отношения с местным руководством налаживались. Во всяком случае, принятие подношений, учитывая российский опыт, можно истолковать именно таким образом. К тому же я убедился, что они непосредственны, как дети. А главное, что удалось установить, – светская власть здесь сильней, чем духовная!

За 18 дней до дня «Ч».

Североморск. Военно-морская база подводных ракетоносцев

ТРПКСН[11]«Россия» черной блестящей горой возвышался над пирсом, как туша мифологического кита – одного из тех, которые, якобы, держали на своих спинах Землю. Льдинки с хрустом терлись о резину противогидроакустического покрытия. Размеры крейсера поражали воображение: длина – 170 метров, ширина – 23, высота – 25, водоизмещение – 50 тысяч тонн. Конечно, Землю он бы не удержал, зато свободно мог обрушить ее в тартарары, ибо нес на борту 20 баллистических ракет с десятью разделяющимися головными частями каждая. Залп из двухсот ядерных зарядов был способен расколоть земной шар или сорвать его с орбиты.

Этим мощным оружием управляли сто двадцать «пальцев», а командовали ими «головы», выстроенные строго по вертикали: решение на запуск принималось на самом верху, спускалось вниз по этажам штабов, поступая, наконец, к командиру, который и вставлял стартовый ключ в боевой пульт…

Но сейчас время боевой работы еще не наступило: сто девятнадцать членов экипажа готовили отсеки к походу, один лежал в госпитале, а командир принимал имущество по описи.

Капитан второго ранга Сергеев имел достаточный опыт, чтобы не погрязнуть в мелочах. В конце концов, недостача бушлатов, тушенки или расходных материалов принципиального значения не имела. Поэтому он в первую очередь проверил наличие и сертификаты готовности двадцати морских баллистических ракет «РСМ-52», восемь зенитных ракет «Игла» и двадцать восемь торпед различных модификаций. Потом наступил черед навигационных и радиолокационных комплексов, систем связи и пожаротушения. Очень скрупулезно была проверена ядерная двигательная установка, аппаратура Центрального поста управления, радиобуи экстренной связи. До поры до времени все шло хорошо.

– Стоп! – вдруг сказал Сергеев. – Не хватает пяти «идашек»![12]

– Да брось ты, – устало отмахнулся сдающий лодку каперанг Васильков. – У нас всегда так было. Полный экипаж в море никогда не выходит. Вот сейчас – старший торпедист в госпитале, с сотрясением мозга. Говорит – сорвался с трапа. А особисты подозревают, что его по голове ударили. Может, снимут подозреваемых…

– Это не разговор, – жестко сказал Сергеев. – Речь ведь не о коробке макарон.

– Да перестань! Если к такой ерунде цепляться, то никогда корабль не примешь!

– «Ида» – не ерунда. От него жизни зависят. Я акт не подпишу.

Пока «головы» спорили, «пальцы» проверяли приборы на своих постах, «драили медяшку», принимали на борт продукты, питьевую воду, горючее… В торпедном отсеке было душно, сильно пахло машинным маслом. Двое матросиков из прошлогоднего призыва тихо переговаривались.

– Врачи сказали, Конь полмесяца пролежит, – сказал Терехин, замеряя вольтметром аккумулятор очередной торпеды. – А через два у него дембель. Хорошо бы уйти в «автономку» месяца на три, тогда мы разойдемся…

– Да, иначе эта отмороженная скотина тебя прикончит, – кивнул Ивашкин. – Как ты вообще решился его отоварить?

– А что было делать? Лизать ему ботинок?! Ключ под руку попался, а он не ожидал…

– Хорошо, что он тебя не заложил. В благородство играет, тварь!

– Да нет, благородство тут ни при чем, – Терехин отложил вольтметр. – Он же приблатненный. А у них закладывать нельзя. Надо самому мстить… Меня и так особист два раза опрашивал. Я ни есть, ни пить не могу…

Работа в отсеках продолжалась.

За 19 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок аборигенов

Проснулся я от солнечных лучей, проникших в «рот дома». Так нгвама называли дверь – точнее, широкое входное отверстие, отдаленно напоминающее арку. Пока я не мог разобраться, на каком языке они говорили: сесото, хауса, суахили, банту… Да это и не имело практического значения – в Африке более восьмисот языков, и ни одного я толком не знал.

«Храбрость – это терпение. Терпение в опасности – это победа». В связи с чем, интересно, афоризм Тамерлана оказался первым, на что наткнулось моё тяжело вплывающее в реальность сознание? Глаза открывать не хотелось, но присутствие рядом посторонних людей ощущалось настолько явственно, что пришлось напрячься и разлепить веки. Взгляд упёрся в травяной потолок. Осторожно повернул свинцовую голову. Вокруг плотным кружком сидели на корточках восемь-десять жутко раскрашенных, шрамированных, татуированных женщин, которые завороженно рассматривали мой пах.

– Большой Бобон заминале! Большой Бобон минарандо! – шумно отреагировали они на мое пробуждение.

Стряхивая липкие остатки болезненного сна, я резко сел и обнаружил, что на мне ничего нет. То есть совершенно ничего – ни одежды, ни даже полученной по заслугам красивой палочки-выручалочки. Весталки племени нгвама тоже не были отягощены одеждой и в упор целились в меня из-под расставленных коленей темными жерлами портативных крупнокалиберных гаубиц. Что это с ними?! Воспетые в «Камасутре» «нефритовые ворота» как будто перенесли попадание фугасного снаряда! Неужели так выглядят жертвы варварского обряда обрезания?!

Взаимное рассматривание затянулось. Потом ко мне протянулись восемь темных рук. Без маникюра, но в волдырях, москитных укусах и расчесах.

– Большой Бобон минарандо…

Инстинктивно отпрянув и прикрывшись шортами, я сердито закричал:

– Уходите! Все на улицу! Быстро! Долой!

На каких языках я это кричал, потом мне вспомнить не удалось. Но тон, даже в цивилизованном обществе, почти всегда бывает красноречивее слов. Женщин как ветром сдуло!

А я невольно предался философским размышлениям, которые всегда сопутствуют плохому настроению.

Жизнь быстротечна, и все в ней относительно. Для кролика даже десять минут – большой срок, а для меня десять дней – мгновенье… Но при чем здесь кролик? Ах, да… И пушистый длинноух, и я – интенсивные производители. Кролику хорошо: он занимается этим для собственного удовольствия, а на меня возложено решение демографических проблем племени нгвама… Только позавчера вечером, на базе, перед сном я вспоминал дежурных подруг в Москве, размышляя, которой позвонить сразу после возвращения. Сейчас же меня жаждет целая толпа женщин, а я не могу без содрогания думать о своей ответственной задаче.

«То взлет, то посадка, то снег, то дожди…» – закрутился в памяти мотив давней песни.

Действительно, взлеты чередуются с посадками, а то и падениями! Только вчера утром я, принимая душ, решал – ждать ли плотного завтрака или перекусить фруктами и лететь налегке, а уже вечером как следует отметить выполнение задания, пусть даже в компании с Колосковым. В конце концов обошелся чашкой кофе с шоколадными галетами да парой бананов. А теперь сам превратился в законсервированный на десять дней праздничный обед племени нгвама…

Я осмотрелся.

Оказывается, что ночевал я на слое подсушенной ароматной травы, разложенной прямо на утоптанном земляном полу. Очевидно, трава испускала какие-то дурманящие флюиды, потому что спал я крепко и без сновидений. Все тело чесалось, в голове копошились какие-то букашки… Конечно, хижину следовало продезинфицировать, а ложе застелить простыней или, на худой конец, брезентом. Но, подозреваю, ни простынь, ни брезента в племени нет. Хорошо хоть, что тщательно подмели пол и выгнали всяких опасных тварей…

Все мои вещи оказались нетронутыми, маяк лежал у входа, похоже, что чехол не открывали. Даже саперная лопатка была на месте, что меня совсем удивило: по местным меркам это целое богатство!

Красивую палочку я оставил на травяном ложе – выходной костюм надо беречь. Надел свой повседневный наряд колонизатора, отстегнул лопатку, внимательно осмотрел прочную отполированную ручку с кожаным темляком, попробовал ногтем блестящую заточку лезвия и остался доволен. В диких джунглях, да еще в племени людоедов, такая вещь может очень даже пригодиться!

Собравшись, я осторожно вышел на улицу. Охраны не было. Чуть в стороне оживленно болтали и жестикулировали изгнанные мной гостьи. Среди них оказались три молодые и достаточно привлекательные самочки. Они были похожи на удачливых рыбаков, которые хвастают перед менее удачливыми размерами якобы пойманных рыб.

Прямо у входа стояла плетёная корзина со связкой бананов, кокосами и похожими на инжир плодами. Неподалеку в подвешенном над костерком котелке булькала густая коричневая жидкость с сильным ароматом какао. Миниатюрная аборигеночка в узкой набедренной повязке и с голой грудью помешивала в котелке оструганной веткой. Увидев меня, она тихо засмеялась, сделала приглашающий жест и ловко налила свое варево в выдолбленную тыквочку, которые заменяли здесь и кружки, и бокалы, и фужеры. Осторожно глотнув, я убедился – натуральное какао, из хорошо и правильно прожаренных и перемолотых бобов. Но в первобытном варианте – горькое, терпкое и будоражащее, аж скулы сводит. Как такое пить?

Я присел на корточки, тут же подбежали еще две не отягощенные одеждой девушки и, игриво посматривая и многозначительно улыбаясь, поднесли корзину с фруктами. Я выбрал кокос, и одна тут же убежала. Пока я крутил в руках большое волосатое яйцо, раздумывая, как лучше с помощью своего ножика добраться до содержимого, девушка уже вернулась с мачете и привычно вскрыла орех. Вот это сервис!

Сладкое, с кислинкой, водянистое молочко было прохладным. Я перелил его в какао, чем вызвал удивлённый смех аборигенок, которые уселись полукругом вокруг и не сводили с меня глаз.

– Будьте здоровы! – Я приветственно поднял импровизированную кружку, чем вызвал новый взрыв хохота. Аборигены едят гусениц, а содержащийся в них витамин «Ф» способствует веселью и смешливости.

Теперь какао стало гораздо приятней. Девушки наперебой чистили мне бананы и неизвестные плоды, которые оказались весьма приятными на вкус. Здесь я точно не растолстею. А уж холестерин мне и вовсе не грозит. Отлично! Мой знакомый доктор рассказывал: «Вскрываю бомжей – так у них сосуды чистенькие, ни одной бляшки. Потому что жирного не едят! С такими сосудами можно сто лет прожить…»

«А чего ж ты их вскрываешь?»

«Ну… Отравления, травмы, обморожения…»

«А-а-а… Это, конечно, совсем другое дело!»

Девушки, игриво подталкивая друг друга и хихикая, тоже стали пробовать какао с кокосовым молочком. И продолжали активно угощать меня, дотрагивались до одежды, старались прижаться, в общем, всячески выражали свое восхищение и были готовы носить Большого Бобона на руках…

Что же я такого сотворил этой ночью?

Неужели?!

Под воздействием какао сознание постепенно прояснилось, и я понял, в чем дело. Они пришли исполнять приказ своего вождя и принять семя белого великана, которое спасет все племя от вырождения! А я их выгнал… Или я все же исполнил свой долг? Хотя бы частично? Пытаюсь вспомнить вчерашний вечер, но ничего не получается. В памяти всплывает только скудный ужин, да орахна, которую пили по кругу из выдолбленной тыквы. Может быть, тяжелый сон вызван не запахами моей постели? Может, меня опоили каким-то любовным снадобьем, и я уже начал процесс вливания свежей крови?

Я еще раз, уже внимательно, осмотрел весталок племени нгвама. Если быть снисходительным, то четыре или даже пять годились для любовных утех. Но остальные – страшные, сморщенные, с висящими грудями, улыбающиеся беззубыми ртами – бр-р-р! Я содрогнулся. Нет, это уже не секс, а зоофилия! В любом состоянии я не мог дойти до такого… До такого безобразия!

– Ты, ты и ты! – Я указал на каждую из отбракованных жриц любви пальцем. – Вы больше не приходить! Приходить можно тебе, тебе и тебе! И таким, как вы!

За 14 дней до дня «Ч». Открытый космос

«МХ-10» вошел в рабочий режим. Он совершал один оборот за другим, то входя в холодную космическую ночь, то выносясь на яркий солнечный свет. Центр управления полетом тщательно контролировал функционирование аппарата. Тестирование аппаратуры показало полную работоспособность всех систем. Маневренные двигатели постепенно скорректировали орбиту, и «МХ-10» приблизился к группе российских спутников космической ориентации и позиционирования. Солнечные батареи зарядили аккумуляторы, и теперь энергии вполне хватало для работы генератора радиоподавления. «МХ-10» был готов к началу операции и ждал соответствующей команды.

За 19 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Разъяснив весталкам свои представления о стандартах красоты, я беспрепятственно принялся обходить территорию. Лопатка висела на правом запястье, и я небрежно поигрывал ею, как петербургский франт двести лет назад поигрывал тростью, прогуливаясь по Невскому проспекту. И учтиво спрашивал прохожих:

– Вождь Твала. Где его дом? Я ищу вождя…

Встречные мужчины, особенно в скелетной раскраске, напрягали бицепсы и строили грозные гримасы, зато женщины приветливо здоровались, заговаривали, при этом все держались почтительно и называли меня Большим Бобоном или Бобо. Я отвечал, знакомился, пытался вступать в беседы. Удавалось это с трудом. Но, к огромному удивлению, оказалось, что многие жители деревни на начальном уровне владеют английским! На вопрос: откуда? – я ответа не получил, но дело пошло быстрее, и я постепенно проникал в тонкости языка нгвама.

Откровенно удивляли имена. Занеле – хватит девочек. Банеле – хватит мальчиков. Пендиле – другая девочка… Оказывается, восклицание отца или матери в момент окончания родов и становилось именем.

Когда мальчик лет десяти назвался Мутееса, а его мать, которая выглядела как бабушка, объяснила, что это означает Божья воля, я начал кое-что понимать.

– У вас был миссионер? Это он учил вас английскому?

Нгвама заметно пугались, прекращали беседу и быстро уходили. Похоже, эта тема относилась к табу.[13] Так же, как и Тот, чье имя нельзя произносить. Так же, как и местонахождение дома вождя. Во всяком случае, скоро у меня не осталось собеседников.

Пришлось самому обойти всю деревню. Она оказалась больше, чем на первый взгляд, потому что еще десяток домов прятался в лесу. Но я подумал, что вряд ли главный начальник племени нгвама предпочтет жить в отдалении – мода на загородное жилье сюда еще не дошла.

Так и оказалось: вождь жил в самом центре поляны, в обычной хижине, может, чуть большей, чем у его подданных. Правда, он размещался в ней один, а все остальные теснились в своих жилищах вдесятером. У входа стояли два воина в боевой раскраске, с луками и копьями в руках. Завидев меня, они молча натянули луки, и я поспешно отступил на несколько шагов.

– Президент Америки хочет говорить с вождем Твала! – сообщил я. И громко повторил это несколько раз, пока изо рта дома не показался заинтригованный вождь. Он оглядывался вокруг, явно не понимая, где прячется американский коллега.

– Президенту нужно радио! – отчаянно жестикулируя, сказал я. – Он хочет говорить по радио!

Вождь кивнул. Его совершенно не удивила такая постановка вопроса. Через несколько минут он, в сопровождении двух телохранителей, повел меня по деревне. Идти пришлось недолго – на противоположный конец поляны, где в удобном месте стоял явно нежилой дом. Туда мы и вошли.

Я будто вновь переместился во времени и пространстве. Складная солдатская кровать, застеленная выцветшим шерстяным одеялом, три грубые табуретки, напрочь лишенные изящества стол и тумбочка, несколько икон, на стене – четыре сделанные «Полароидом» фотографии с одинаковым сюжетом: упитанный священник добродушно улыбается в окружении своей паствы – трех-четырех напряженных аборигенов. Здесь же, на вешалке, висели брюки, куртка, несколько рубашек, черная сутана, черная широкополая шляпа и большой католический крест на длинной цепочке. Внизу стояли стоптанные ботинки с высокой шнуровкой и мягкие разношенные кроссовки. На столе, под керосиновой лампой, пылился прибор, напоминающий компьютер. Это была австралийская рация «Кодан», отличающаяся от «Эфира» так же, как бомбардировщик «Стеллс» отличается от довоенного «У-2». Рядом с рацией лежали Библия на английском языке, газовая зажигалка, и стояла пустая бутылка из-под виски «Золотой фазан».

Бросалось в глаза, что земляной пол чисто выметен, и вообще – в помещении было тщательно убрано, и царил образцовый порядок, как в музее «Уголок цивилизации». Кто-то явно создавал впечатление, что живущий здесь человек просто вышел ненадолго, но скоро обязательно вернется. Вот и все его вещи – в целости и сохранности! Только в чем он тогда ходит? Неужели голый?!

Вождь Твала внимательно наблюдал за моей реакцией.

– У вас был миссионер? – как можно мягче поинтересовался я. Но вождь не понял. Или сделал вид, что не понял.

– Вот радио, – указал он пальцем и, присев на корточки, принялся наблюдать за мной.

Что ж, в данный момент рация интересовала меня куда больше, чем судьба миссионера. Тем более, что последняя не составляла большой загадки.

Я осмотрел «Кодан». Батареи, конечно, были мертвыми, но солнечное зарядное устройство работало исправно. Я вынес его на улицу, повернул белую панель так, чтобы синеватые ячейки фотоэлементов смотрели прямо на солнце, и стрелка вольтметра сразу качнулась вправо. Стоящие у входа телохранители вождя благоговейно следили за моими действиями. На всякий случай, я сделал несколько «колдовских» пассов руками и проговорил что-то неразборчивое.

Через несколько минут напряжение и ток достигли нормативного уровня. Я включил питание, заглядывая в чудом сохранившийся клочок бумаги, выставил нужную частоту: 15 016 килогерц.

– Ковалев вызывает «Утес», – сказал я.

На этом моя работа закончилась. Не надо вертеть ручки настройки, напрягая слух, разбираться в тресках и шумах эфира, без конца повторять вызов – все сделает автоматика. А когда поймает ответный сигнал, очистит его от посторонних шумов и принесет мне. Оставалось только ждать.

Что может сделать Колосков? Прислать пару вертолётов с десятком бойцов и начать боевые действия на территории суверенной Борсханы? Ерунда. У него всего один вертолет, и тот, возможно, уже развалился. К тому же поведение ангольского пилота бесконечно далеко от неукротимой победной ярости берсерка, и если таков общий стандарт ангольских воинов, то вряд ли этот рейд станет победоносным. Да и не факт, что у самого Колоскова, несмотря на всю его бесшабашность, хватит решимости развязать очередную локальную войну. Это не местных военачальников за яйца хватать. За подобные штуки его, в лучшем случае, отправят военруком в какую-нибудь занюханную школу российской сельской глубинки. Это в самом лучшем случае! А то и в тюрьму.

«Кодан» издал короткий зуммер, и в хижине раздался отчетливый голос Колоскова. Судя по всему, он был еще трезв. Или почти трезв.

– «Утес» слушает! Кто вызывает?

– Кто, кто! Ковалев из метеоцентра!

– Едрена корень, Виталик, ты, что ли? – слышимость была прекрасная, как будто командир базы сидел со мной рядом.

– Нет, вождь Твала!

Услышав свое имя, вождь удовлетворенно кивнул.

– Ты где?! – продолжал задавать дурацкие вопросы командир базы.

– В п…! – раздраженно рявкнул я.

– Ты чё это? – обиделся Колосков.

– Да то! Меня захватили людоеды, грозят через десять дней сожрать! А твой черножопый пилот улетел, хотя у него был автомат!

– Так что, выходит, Муаб тебя бросил?! – взревел полковник. – А мне, сука, сказал – ты ушел и не вернулся… Я его, гада, сейчас же на второе упражнение поставлю!

– Да это дело десятое! Сейчас другое важно…

– Слушаю, говори!

– Сообщи в Москву, в разведцентр!

За такое нарушение конспирации положено увольнение без пенсии. Но любые дисциплинарные меры не шли ни в какое сравнение с перспективой быть съеденным. И сейчас мне было на них наплевать.

– Подполковнику Иванникову сообщи!

– Подожди, не пойму… Куда сообщить? В центр метеоразведки? Откуда там подполковники?

– Записывай телеграмму. «Олимп…»

– Какой олимп, едрена корень?

– Записывай, потом поймешь! «Олимп. Захвачен в Борсхане племенем нгвама. Приговорен к съедению…» Нет, не так, вычеркни. «Через десять дней буду подвергнут физическому уничтожению. Выполнение задания под угрозой. Нуждаюсь в помощи. Зевс».

– А-а-а, вот оно что…, – понимающе протянул Колосков. – Вон ты что за птица! Ну, ты даешь… А с виду, действительно, как эти трехнутые ученые… Ну, и куда это посылать?

– Отдай своему особисту, он знает.

– А где ты рацию-то взял?

– У них тут жил миссионер, потом, похоже, они его сожрали. Это его рация.

– Н-да, пацан, ты влип… Ладно, я все сделаю! Держись! До связи!

Я перевел дух и вытер пот со лба. Не знаю, поможет это или нет, но, по крайней мере, я сообщил о своем положении…

– Что сказал американский Президент? – поинтересовался вождь Твала. – Он недоволен?

Я нахмурился.

– Он очень рассердился. Никто не смеет брать в плен его подданных! И никто не смеет угрожать им смертью!

Вождь Твала и бровью не повел. Прищурившись, он долго смотрел мне в глаза. Пронзительно и испытующе. Сегодня он уже не походил на карнавального злодея. Твёрдый, спокойный и чуть насмешливый взгляд неглупого, много повидавшего человека, привыкшего к опасностям, знающего себе цену и готового на равных тягаться с Президентом Соединенных Штатов.

– Сердиться может тот, кто имеет силу, – веско произнес он. – Пусть покажет, что он силен, и мы окажем ему свои почести!

– Он покажет свою силу. А пока он приказал, чтобы я жил здесь, в этом доме, и разговаривал с ним по радио.

– Живи, – неожиданно легко согласился вождь. – У тебя осталось девять лун.

– А где хозяин всего этого? – я показал рукой вокруг.

– Он жив и здоров, – быстро ответил вождь Твала, отводя взгляд. – Он скоро вернется. Но ты с ним не встретишься…

– Хорошо бы! – искренне пожелал себе я.

За 17 дней до дня «Ч».

Североморск. Военно-морская база подводных ракетоносцев

Основная операция проводилась в ноль три часа. Пирс и прилегающая территория были оцеплены спецназом СЯС.[14] Шеренга бойцов в черном обмундировании, черных беретах, с черными автоматами, пули которых, по слухам, превышали мощность 120-миллиметровых орудийных снарядов, вытеснила вахтенных, дежурных, патрульных, – всех, кто обычно нес здесь ночную службу. Только командир крейсера, старший помощник и командир ракетной части стояли на мостике, внимательно наблюдая за происходящим.

В ярком свете прожекторов плавучий кран вытягивал из первой ракетной шахты «России» толстенную шестнадцатиметровую «РСМ-52» с десятью ядерными боеголовками индивидуального наведения. Когда огромный серо-зеленый цилиндр повис на тросах, центровка корабля изменилась, и крейсер слегка качнуло.

Экипаж бодрствовал на своих постах, ломая головы над тем, что происходит снаружи. Официально матросы всегда узнают о боевых задачах корабля в последнюю очередь, но обычно утечки информации, слухи и догадки позволяют нарисовать картину, достаточно близкую к секретному приказу.

Крейсер качнуло еще раз.

– Чувствуешь? – поднял палец Ивашкин. – Точняк – новую ракету грузят. Значит, правда, что на испытательный запуск пойдем.

– Плохо, – вздохнул Терехин. – Это быстро. А Коня, говорят, скоро выпишут…

– Не скажи, – покачал головой приятель. – Продовольствия и воды загрузили много. Кок говорит – как на дальний поход…

– Хорошо бы, – с надеждой сказал Терехин. – А то мне хана. Хоть дезертируй!

Ивашкин чихнул. Сегодня в торпедном отсеке было сыро и промозгло.

– А чего отопление отключили?

– Не знаю.

– Наверное, это связано с загрузкой. Как думаешь, что это за ракета?

– Не знаю. Ты лучше скажи: что делать, если быстро вернемся? Сбежать?

– Хватит дурью маяться. Лучше к новому командиру подойди и все расскажи. Говорят, он мужик понимающий.

– Да не-е-е… Командиру не до меня. Да и что ребята скажут?

Наступила томительная тишина. Снаружи доносились лязгающие звуки – что-то цепляло за обшивку. Но торпедисты не обращали на них внимание.

– О! Придумал! – оживился Ивашкин. – Если запуск пройдет успешно, всех обязательно поощрят. Ну, грамоты там, медали, отпуска… Если будешь хорошо пахать, вполне можешь получить отпуск! А пока вернешься, этот козел уйдет на дембель!

– А что, это мысль! – заулыбался Терехин. Впервые за последние дни.

Выгруженную «РСМ-52» увезли в подземное хранилище. Теперь железная рука крана поднесла к отверстию первой шахты экспериментальное изделие «Смерч». Эта операция была более сложной, и монтажники СЯС с помощью специального оборудования старательно направляли в открытый люк двигательную часть ракеты. Наконец попытки увенчались успехом. Направляющие устройства «Смерча» вошли в приемные пазы шахты, и ракета заскользила вниз. Крейсер качнуло в очередной раз. Крышка люка закрылась. В отсеки пошла команда «отбой!»

Сергеев со своими помощниками оформил документы: «РСМ-52» снята с боевого дежурства, «Смерч» с неядерной головной частью поставлен на дежурство… Потом позвонил Веремееву. Тот ждал в штабе и сразу снял трубку.

– Ну, что?

– Все нормально, товарищ контр-адмирал, – с облегчением доложил Сергеев.

– Тогда подписывай все документы. В девять ноль-ноль получишь инструктаж, а в пятнадцать уходишь в поход.

– Но…

– Никаких «но»! – резко бросил начальник штаба. – Васильков мне все доложил. Не валяй дурака, кавторанг! Ты думаешь, что можешь сорвать задание государственной важности?! Идеала в жизни не бывает. Всегда чего-нибудь не хватает. Главное – успешный запуск. Все остальное потом. Вернешься – доукомплектуешься. Что молчишь?

– Я слушаю вас, товарищ контр-адмирал, – глухо ответил капитан второго ранга.

– Как меня понял?

Наступила неприятная пауза.

– Есть подписать акт, – наконец сказал Сергеев.

В 15.00 тяжелый подводный крейсер «Россия» отдал швартовы и вышел в открытое море. В 16.40 он нырнул на глубину пятьдесят метров, лег на курс и набрал скорость двадцать узлов. Начался дальний поход. Торпедист Терехин был этому несказанно рад.

За 15 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок нгвама

Прошло несколько дней. Они не отличались разнообразием. Скудный растительный завтрак – бананы, ананасы, кокосы, причем далеко не всегда спелые; бесцельные прогулки по окрестностям; изучение обычаев нгвама; ежедневные сеансы связи с Колосковым, который все никак не мог получить ответ из Центра…

Ужин тоже не отличался сытностью, особенно с учетом того, что я не ел гусениц, червей и пауков. Запеченные в золе бататы и неизвестные корнеплоды, которые приходилось запивать обязательной порцией орахны – местного пива, потом наступало странное забытье, и пробуждение в компании семи-девяти молодых девушек, каждый раз разных, правда, отвечающих стандартам, установленным строгим Дмитрием Полянским.

Что именно я с ними делал, в памяти не оставалось, хотя можно было выдвигать разные предположения. Но некоторые приходилось тут же отбрасывать: например, сражаться в шахматы или в шашки мы не могли по причине отсутствия досок и фигур, чтение вслух тоже было маловероятно, ибо в миссионерской лампе давно закончился керосин, к тому же я не захватил с собой образцов возвышенной классической литературы… Поочередное рассказывание русских и африканских сказок не исключалось, так же как игра в «бутылочку», хоровое пение и еще несколько вариантов необременительного времяпрепровождения…

Надо сказать, что я существенно продвинулся в изучении языка нгвама. В нем было всего пятьдесят самых простых слов. «Вождь», «жрец», «порядок», «тот, чье имя нельзя произносить», «смерть», «жизнь», «еда». Таких слов, как «власть» и «демократия», у аборигенов не было. Так же как, впрочем, слова «любовь». Техническая сторона занятия, которое европейцы возвышенно именуют любовью, тут называлась «чики-чики, фоки-фоки». И сопровождалась определенными движениями рук, которые обычно совершают жокеи, желающие притормозить рвущуюся вперед лошадь. А вот поэтическое название пальцев – «дети руки», мне особенно понравилось.

Во время изучения окрестностей меня иногда сопровождал любознательный мальчонка Мутееса. Однажды, когда мы зашли в лес и двинулись по узкой, но достаточно протоптанной тропинке, он стал беспокоиться, заступать дорогу и просить вернуться назад. Но я не послушал, и вскоре мы увидели странный дом, стоящий на отшибе, в густой чаще.

– Туда нельзя! – крикнул мальчик. – Там живет жрец Анан!

Дом резко отличался от всех других жилищ поселка: вытянутый вверх, узкий, черный – то ли шалаш, то ли чум, окруженный высокими шестами. На шестах были надеты какие-то кувшины или выдолбленные тыквы, а между ними, на натянутых веревках, висели, раскачиваясь, какие-то предметы, напоминающие отрезки водопроводных шлангов – разной толщины и длины. Я хотел подойти поближе, но Мутееса отчаянно воспротивился и всем телом потянул меня за руку.

– Там Макумба! Смерть! – испуганно повторял он, дрожа всем телом. Зубы его стучали.

Но я уже и сам рассмотрел, что на шестах надеты вовсе не кувшины и не тыквы, а выкрашенные в разные цвета человеческие черепа. А на веревках висели… змеи! Десятки, а может и сотни змей! Тяжелая аура этого гиблого места внушала страх, и даже такому смельчаку, как Дмитрий Полянский, не захотелось продолжать свои изыскания.

Я повернул обратно.

– Зачем Анан убил столько змей? – спросил я.

– Не убил! Они все живые! И охраняют его дом! А могут выполнять его приказы! – возбужденно говорил Мутееса, округлив глазенки, в которых метался животный страх.

– А кто такой Макумба? – спросил я.

Смуглая кожа Мутеесы побледнела, он упал на колени и забился в истерике.

– Я нарушил табу! Меня убьют!

– Не бойся, я никому не скажу. Так кто это такой?

– Это тот, чье имя нельзя произносить!

Ребенок горько рыдал. Мне с трудом удалось его успокоить, и он убежал домой. Прогулка оставила самое тягостное впечатление. А когда вернулся в свое жилище, это впечатление усугубилось.

Я лежал на жесткой кровати, когда резкий зуммер вызова бросил меня к «Кодану».

– Виталик, ты? – Обычно оптимистично-грубый голос Колоскова сейчас удивил меня сочувственно-интеллигентными нотками. Я понял, что дело плохо.

– Нет, жрец Анан.

– Ты чё?

– Давай короче!

– Тут, братан, понимаешь, такая херня… В общем, давай, записывай…

– Говори, я так запомню.

Чуткая аппаратура донесла шелест разворачиваемой бумаги.

«Зевсу. Вследствие особой государственной важности порученной вам операции ее надлежит выполнить любой ценой. С учетом ограниченности во времени примите все меры к завершению операции в течение оставшихся семи дней. Олимп».

Колосков сочувственно помолчал.

– Я бы тебя вытащил, только как? Я призрак, и все мы призраки. К тому же, тут нужны десантники-диверсанты, а у меня таких кадров нет. Советники да ангольская пехота. Так что, держись. А как выберешься – мы тебя сразу подберём.

– Ну-ну…

– Чего?

– Спасибо за помощь.

Я выключил рацию и вместе с ней все свои чувства. Но рация выключилась, а чувства – нет. Поразительно! Сообщаю, что через несколько дней меня сожрут, а родные руководители приказывают поторопиться и успеть! Что это, как не крайний цинизм? А впрочем, чему удивляться? Вот если бы помощь пришла незамедлительно, меня бы это здорово удивило!

Ладно. Как всегда, надо рассчитывать на себя. Надо установить маяк и выжить. Врожденная глупость, иногда именуемая чувством долга, никогда не позволит мне поменять местами первую и вторую задачи.

Вскочив, я перевернул табурет и со всего размаху ударил кулаком в гулкую глинобитную стену. Она хрустко вдавилась и пустила радиальные трещины, как крашеное пасхальное яйцо.

Суки!.. Ну, ладно! Я доберусь до вас, козлы! Я поставлю этот грёбаный маяк и вернусь. Я офицер, а не кусок дерьма. Ни вам, ни мелкочленным каннибалишкам я не по зубам. Я разбросаю семя своё по этому вырождающемуся племени, я перетрахаю всё движущееся в этих джунглях, но я вырвусь отсюда. Я до блеска начищу сковородообразную физиономию бросившего меня пилота. И вернусь в Москву. Хотя бы для того, чтобы посмотреть в глаза Ивану. Очень выразительно посмотреть. Пусть прикроет морду рукой, как воспитанники Колоскова защищают свои мошонки. Для меня это будет вполне достаточно…

Но это будет потом, и, чтобы это «потом» наступило, надо придумать какой-то выход уже сейчас…

Я снова сел за «Кодан».

Австралия – огромная страна с мало заселенной территорией. Поэтому там рации заменяют и стационарные телефонные сети, и мобильную связь. Заменяют все. Это станции широкого назначения. Я повозился с «Коданом», переключил аппарат в режим космической связи и без особой надежды набрал номер Северо-Атлантического спутника, потом ввел универсальные цифры: 0630 – служба сервиса спутниковой компании «Клондайк–Связь».

Но соединение произошло, причем довольно быстро.

– Здравствуйте, чем могу помочь? – осведомляется по-английски любезная девушка.

– Пожалуйста, посольство США в Претории.

После короткой паузы оператор диктует цифры. Я тут же набираю номер.

– Посольство Соединенных Штатов, – отвечает уверенный, жесткий голос. Десять против одного, что он принадлежит африканцу.

– Мне нужен мистер Уоллес. Юджин Уоллес.

На том конце связи ощутимое замешательство.

– У нас нет такого, сэр…

– Соедините с третьим секретарем, – уверенно требую я. Именно эта должность является «крышей» для американских резидентов. Да и для наших тоже.

– Но третьего секретаря зовут Роджер Ньюмен…

– Плевать мне, как его зовут! Соединяйте!

Снова пауза. Наверняка дежурный докладывает о странном абоненте. Наконец я слышу щелчок соединения.

– Секретарь посольства США Роджер Ньюмен слушает, – раздается глухой солидный голос, в котором проскальзывают настороженные нотки. Голос не очень изменился за эти годы.

– Добрый день, мистер Ньюмен!

Собеседник хмыкнул.

– Привет, Сергей! Я так и знал, что это ты. Кто еще вспомнит мое прежнее имя? Да и тебя сегодня наверняка зовут по-другому… Говори, я включил скремблер… Ты где?

– Совсем рядом, Юджин, в Борсхане. У меня к тебе дело…

Он хмыкнул еще раз.

– Не сомневаюсь. Трудно представить, что ты просто захотел поздороваться со мной. Или заехать выпить виски от скуки. Излагай свое дело.

С Роджером Ньюменом, как и с Юджином Уоллесом, надо держать ухо востро.

– Мой вертолет потерпел аварию в Борсхане, и меня захватили людоеды, – в очередной раз начал я свою историю в несколько измененном виде. – Через семь дней они пообещали меня съесть.

– Какое племя? – деловито уточнил Юджин.

– Нгвама.

– Да, эти могут… Пару лет назад они съели миссионера. И несколько солдат из Намибии.

– Спасибо, ты меня успокоил. Но я сказал, что я – личный знакомый президента США. И если сумею это подтвердить, то они оставят меня в живых…

Некоторое время я слышал только шумное дыхание Юджина: нос ему в Берлине всё-таки перебили, он даже собирался делать ринопластику, но видно, так и не собрался. Вдруг он неожиданно спросил:

– А что ты там делаешь, дружище?

– Говорю же: вертолет потерпел аварию…

– Это я понял. Но ведь ты летал не в Подмосковье, а на территории моего обслуживания. Что ты делаешь в зоне наших национальных интересов?

– У меня отпуск. Я прилетел на сафари.

– А-а-а… Это другое дело. У тебя постоянная связь?

– Надеюсь, да. Запиши волну.

– Сейчас. И сориентируй по своему местоположению.

– Три-четыре километра от берега, на траверсе скал «Купол» и «Купол-Близнец».

– Соединись со мной послезавтра. Я постараюсь что-нибудь придумать.

Глава 3

Дочь вождя

За 14 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

На следующий день, в восточной части деревни, у отвесной скалы, с которой низвергался живописный двадцатиметровый водопад, я неожиданно обнаружил предмет из другого мира и другой жизни… белый обтекаемый автомобильный трейлер-прицеп! Он стоял на площадке, выложенной плоскими, тщательно подогнанными камнями, с двух сторон симпатичный вагончик был окружен цветочными клумбами. С третьей стороны располагался аккуратный бассейн, в который по специальной канавке поступала вода из водопада.

Я застыл в изумлении у этого оазиса цивилизации. Потом, как загипнотизированный, сделал несколько шагов вперед. Захотелось искупаться в сказочном бассейне, смыть пыль, пот, семена и ворсинки сухой травы, на которой пришлось спать и от которой до сих пор зудела кожа. Но, увы, реализовать столь скромное желание не удалось. Тут же передо мной выросли два воина с нацеленными в грудь копьями. Они были мне по плечо, но вид имели решительный, что подчеркивалось боевой раскраской. У одного лицо раскрашено желтой краской, у другого – красной.

– Кто здесь живет? – широко улыбаясь и крутя на темляке лопатку, спросил я, не очень рассчитывая на ответ. Но, как говорил известный гангстер Аль Капоне: «Доброе слово и револьвер в придачу действуют гораздо убедительнее, чем просто доброе слово». Я неоднократно убеждался в справедливости этого афоризма. Правда, сейчас револьвера у меня не было, но остро отточенная стальная лопатка в каменном веке вполне способна его заменить. Особенно если находится в умелых руках.

– Бегиме. Дочь вождя Твалы, – ответил желтый, завороженно глядя на рассекающую воздух сталь. Она напоминала пропеллер, но он никогда не видел пропеллера. Зато наверняка видел боевые топоры.

– Где она?

– Кто?

– Бегиме. Дочь вождя Твалы.

– В городе, – сказал красный. – Но скоро будет дома. За ней уже послали.

Не попав в бассейн, я решил искупаться в реке. Вышел на опушку, недалеко от подвесного моста, по которому меня сюда привели. Два охранника тут же обратили ко мне улыбающиеся лица, принялись подпрыгивать и махать руками.

– Хайме, Большой Бобон!

– Хайме, Бобо!

Снисходительно кивнув, я тоже помахал в ответ и тоже крикнул: «хайме» – что, очевидно, означало «привет», или нечто в этом роде. Все-таки приятно быть популярным и уважаемым. Особенно если уважение заслуженное!

Я прогулялся вдоль обрыва – в одну сторону, в другую. В принципе, это идеальное место для маяка. Отсюда прекрасно виден океан, много солнца… Если бы вкопать трубу прямо здесь и поручить охранителям моста приглядывать за двумя объектами сразу… Но это исключено – уж больно бросается в глаза, к тому же слишком сильный раздражитель для детских душ нгвама. Они в первый же день сковырнут чужеродный предмет в пропасть!

Что ж, остается расслабиться и бесцельно полюбоваться пейзажем. До берега океана простирается густой тропический лес, на зеленом фоне выделяется серое пятно – знакомая куполообразная скала, на которую сел вертолет. Это и есть «Купол». До него километра три, если не больше. Удивительно – прошли мы их довольно резво, хотя и поднимались в гору… Я посмотрел в другую сторону. В нескольких километрах вверху торчал из «зеленки» такой же серый купол – близнец первого. Он так и называется – «Купол-Близнец». А прямо подо мной бежала река. Наверняка холодная, но что делать…

Когда я стал спускаться по крутой, с сыпящимися из-под ног камушками тропинке, часовые забеспокоились.

– Хорле, Бобо! Хорле! – Они снова махали руками, но уже не радостно, а обеспокоенно.

– Да не собираюсь я никуда! Искупаюсь и вернусь!

– Хорле, Бобо! Бандара! – Теперь в их голосах слышался испуг. – Кайе Бандара!

Не обращая больше внимания на этих клоунов, я сбежал на берег. Черный вулканический песок, черные острые камни, черные скальные обломки размером с дом… Быстро раздевшись, я придавил одежду лопаткой и совершенно голый подошел к воде. О купальном костюме я как-то не подумал, хотя тут, конечно, пригодилась бы моя прекрасная палочка.

Река с шумом бежала по черному ложу и оттого казалась черной. Почему-то мне это не нравилось. Может быть, потому, что я никогда не купался в черной воде. Выбрав место поглубже, окунулся. Действительно холодно, но не так, как я ожидал. Мыла, естественно, не было, пришлось мыться мелким черным песком. Он царапал кожу и усиливал кровообращение, оказывая согревающий эффект. Может, запатентовать песок как моющее средство? Чем черт не шутит, а вдруг я разбогатею и стану миллионером? Конечно, долларовым!

Краем глаза будущий миллионер заметил какое-то движение. Медленное, но все-таки движение… Резко повернулся – ничего! Посередине река кипела, завихряясь вокруг многочисленных камней, ближе к берегу текла спокойней. И вместе с тем, что-то мне не нравилось, все больше и больше… Я почувствовал опасность!

Быстро подобрал тяжелый голыш, размером с два кулака. Из-под руки незаметно посмотрел назад. Один из черных камней шевельнулся и слегка сдвинулся. Причем, против течения! А когда я зашел в воду, его вообще не было на этом месте!!

Не сводя взгляда с подозрительного камня, начинаю пятиться к берегу. Сначала медленно, потом нервы не выдерживают и я уже собираюсь бегом выскочить из воды… Но тут камень поднимается, обнаруживая шипастые пластины и холодные безжалостные глаза на узкой крокодильей морде. С морды стекает вода… До нее метров пять, ждать больше нечего – я изо всех сил мечу свой голыш, и попадаю прямо в голову! Раздается глухой удар, и круглый блестящий шар отлетает от первобытного панциря чудовища, не причинив ему заметного вреда. В следующий миг рептилия стремительно бросается вперед. Отпрыгиваю в сторону и мгновенно забираюсь на скользкий черный валун.

Чешуйчатое чудище такой маневренностью не обладало, оно пронеслось мимо, как промахнувшаяся торпеда, и вылетело на берег. Несостоявшийся миллионер опасался, что крокодил вернется, но с ним произошло что-то странное – черный песок вздыбился и длинной струей охватил рептилию! Песок крутился вокруг крокодила, тот крутился вокруг черного смерча, бил хвостом, щелкал узкой, как щипцы, зубастой пастью, но – впустую. А потом смерч обвился вокруг пасти, и часть тела рептилии оказалась погребенной под песком… К тому же, у песка обнаружилась своя пасть, поменьше, но с ужасающими клыками, напоминающими кривые кинжалы восточных народов.

Да нет, никакой это не песок – это гигантская черная змея, размером с толстый телеграфный столб! Судя по всему, она подстерегала на берегу беспечного Дмитрия Полянского! Ничего себе, животный мир! Теперь понятно, почему аборигены ходят исключительно по мосту… И понятно, что кричали охранники…

Битва чудовищ продолжалась около двадцати минут. Но исход ее был уже предопределен. Удав обвился вокруг крокодила, только кончик хвоста и половина челюсти торчали из тугих колец, которые сжимались при каждом выдохе жертвы, так что вздохнуть она уже не могла. Через полчаса все было кончено, и удав стал заглатывать бездыханную жертву. Выглядело это ужасно: неимоверно распахнув пасть, змей как резиновый натягивался на свою добычу. Челюсти, голова, передние лапы и треть туловища крокодила скрылись в утробе победителя. Его тело при этом раздулось в четыре раза. Я искренне порадовался, что два чудища нашли друг друга, и ни одно не нашло меня!

Но у «телеграфного столба» тоже не все шло гладко: вдруг он перестал натягиваться на свою будущую еду и принялся лихорадочно сворачивать в кольца нераздутую часть своего тела. Толстая спираль то скручивалась, то раскручивалась, то выпрямлялась, била хвостом, вздымая черную песчаную пыль, – и эти движения напоминали конвульсии. Еще через несколько минут «телеграфный столб» перестал дергаться, распрямился и застыл. Теперь можно было рассмотреть на боках гигантского гада серые узоры неправильной формы. Не знаю, напоминали ли они иероглифы, но давали название своему обладателю: иероглифовый удав. Довольно редкое животное. Когда-то в Бангкоке я ел отличный бифштекс из такого. Но сейчас он за малым не съел меня… Неужели это и есть диалектика, которой нас учили в школах и институтах?!

* * *

Жалко, что я не умею рисовать. Не так, как умею, а как Босх или Сальвадор Дали. Получилась бы совершенно гениальная сюрреалистическая картина: черный пляж, огромный черно-серый удав, вытянувшийся на добрых десять метров, с раздувшейся передней частью и чудовищно распяленной пастью, из которой торчит черно-зеленое туловище среднего по размеру крокодила с неестественно вывернутыми задними лапами. Вокруг стоит живописный народ нгвама, а с высоты рассматривает происходящее белое, беспощадно яркое африканское солнце.

«Вот это фантазия! – поражались бы мировые эксперты. – Как он такое придумал? Просто запредельно! На аукционе Сотсби это полотно уйдет за миллион долларов!»

Я бы действительно добавил к картине штрихи своего видения: солнце сделал черным, а женщин племени, конечно, переписал: у меня все они были бы яркими сексапильными красавицами, в нарядах от лучших кутюрье, контрастирующими с доминирующим черным цветом, дикими изможденными мужчинами, и олицетворяющими красоту и привлекательность человеческой жизни. Больше того, всех красавиц я бы сделал белокожими – сюр так сюр!

А вот к черной фигуре жреца Анана я бы пририсовал огромные крылья летучей мыши, и он бы выглядел еще более зловеще, чем сейчас, хотя представить, как это – «еще более», было сложно. Даже у такого художника, как я, не хватило бы на это мастерства. Он был в скелетообразной раскраске, в своей очковтирательской палочке, но лицо его искажал бешеный гнев.

– Лавета бандара! – гортанно крикнул он, показывая на мертвого удава. Из перекошенного рта летела слюна. – Лавета бандара!

Народ нгвама опустился на колени. Женщины закрыли глаза руками.

Жрец повернулся ко мне. Хорошо, что я успел одеться, – это придавало уверенности.

– Белый чужак убил бандара? – требовательно спросил он.

Конечно, приятно прослыть героем. И хотя естественный характер смерти животных был очевиден, соблазн присвоить себе несовершенный подвиг мог склонить менее правдивую душу ко лжи. Но, естественно, не мою. Тем более, что в этом вопросе угадывался какой-то подвох.

– Нет, великий жрец Анан. Это сделал крокодил.

Он как будто ничего не слышал. Шагнув вперед, протянул сухую жилистую руку, почти упираясь мне в грудь корявым пальцем с неровным, длинным ногтем.

– Пришелец, Бобо убил бандара? – попытался подойти он с другого бока. И по этой настойчивости я понял, что победителя вряд ли ждет награда.

– Крокодил убил бандара, великий жрец! – Я решительно резанул ладонью прогретый, насыщенный водяной пылью воздух, как бы отсекая любую связь между собой и мертвым удавом.

Жрец разочарованно отвернулся, поднял руки к лицу и застыл в глубокой задумчивости. Коленопреклоненные аборигены с напряженным ожиданием смотрели на высушенную черную фигуру. Пауза затягивалась, напряжение нарастало. Из Анана получился бы хороший актер.

Наконец, жрец простер руки вперед и разразился длинной тирадой, окончание которой потонуло в ликующих выкриках народа нгвама. Туземцы вскочили на ноги и затряслись в неистово-радостном танце. Сквозь шум воды сверху послышались нарастающие крики. Высоко подпрыгивая, с обрыва бегом спускались полтора десятка женщин в развевающихся на ветру травяных, широких юбках, с болтающимися грудями и большими плетёными корзинами на лысых головах. Все они были упитаны, а в руках у нескольких сверкали под солнцем широкие стальные мачете. Радость на размалеванных лицах, увы, не делала их привлекательней…

Сбежав вниз, упитанные женщины, как пираньи, набросились на неподвижного крокодило-удава. Подчиняясь ритму неслышной мелодии, мачете, как молоточки в рояле, синхронно взлетали вверх и с силой падали вниз, с трудом прорубая толстую шкуру и рассекая вязь иероглифов. Брызгала кровь, летели в сторону ошметки… Интересно, кто и что написал на боках удава? И кому адресовал это послание? Ответ уже никто не получит: упитанные женщины работали быстро и слаженно. Одни ловко рубили добычу на куски, другие складывали мясо, третьи водружали наполненные корзины на голову и карабкались обратно наверх. Похоже, это был хозяйственно-заготовительный взвод. Через несколько минут от удава ничего не осталось. Заготовительницы перевернули освобожденного крокодила на спину и столь же успешно принялись разделывать. Интересно, сам крокодил понял, что его освободили?

* * *

Благодаря неожиданной и богатой добыче вяло булькающая жизнь племени закипела и забурлила, как доходящий бараний шулюм. Поселок напоминал разворошенный муравейник. Длинные цепочки женщин и детей слаженно носили мясо в холодную пещеру за водопадом. Мужчины в возрасте и подростки сноровисто заготавливали дрова. Воины помоложе и покрепче зачем-то нанесли целую гору камней и копали яму в центре площади. Всех объединяла приподнятая атмосфера радостного возбуждения.

Только Большой Бобон чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Но вскоре его позвал вождь Твала и приказал собираться в путь.

– Мы должны принести жертву Тому, чье имя нельзя произносить, – коротко пояснил он. – Ты пойдешь с нами в Черное ущелье. Жрец Анан хочет, чтобы ты предстал перед Повелителем Духов!

Что ж, особого выбора у меня не было. Да и не особого – тоже.

В путь отправилась целая делегация. Передовой отряд составляли положенная на деревянные носилки огромная голова удава да щипцеобразная голова крокодила, тоже устроенная на носилках. Вождь Твала, жрец Анан да незадачливый метеоролог Виталий Ковалев шли пешком. Все остальные выполняли вспомогательные функции: несли и охраняли то, что составляло основную ценность. Пятеро раскрашенных под скелеты воинов с копьями шагали впереди, за ними важно выступал жрец Анан в такой же скелетной окраске в парадном головном уборе из звериной шкуры и птичьих перьев. Потом, в окружении воинов с копьями и луками, двигались мы с вождем Твала. Причем раскраска у воинов и у Твалы была одинаковой. Создавалось впечатление, что у вождя свои телохранители, а у жреца – свои, причем они не доверяют друг другу! Это было интересное открытие… Замыкали авангардную группу носильщики, потому что лишенные туловищ головы чудовищ самостоятельно двигаться не могли… За передовым отрядом, растянувшись по склону, брели несколько десятков аборигенов – взрослые мужчины и женщины, которые, скорей всего, выполняли функции представителей общественности.

Впереди высилась голая каменная вершина, напоминающая громадную серую шишку, вздувшуюся среди зеленых волос джунглей. Это и была цель нашего путешествия. Тропинка, петляя между черных скальных обломков, довольно резко шла в гору. Полуденное солнце особо не напрягалось, воздух в ущелье оставался довольно прохладным, поэтому идти было довольно легко. Пахло сыростью и зеленой листвой.

Передовой отряд по численности и составу мало отличался от того, который пленил меня несколько дней назад. Правда, живописных фигур в армейском снаряжении и с огнестрельным оружием на этот раз не было. Я вспомнил, что и в поселке их давно не видел.

Путешествие в Черное ущелье заняло несколько часов. Неожиданно густые заросли закончились, и мы вышли на достаточно большую площадку, которая треугольником углублялась в довольно мрачную расщелину, куда не попадали лучи света.

Здесь зловещим перстом торчала вверх узкая черная скала, напоминающая палец, а под ней устрашающе раскорячилась выдолбленная из дерева огромная, в полтора моих роста, черная фигура Того, чье имя нельзя произносить. Непропорционально огромная голова, карикатурно-грубые черты: большие круглые глаза из красной блестящей слюды, хищно загнутый клювообразный нос, огромный, широко открытый рот с торчащими белыми клыками из человеческих ребер… Уши чудища почти доставали до земли. Подобно индийскому танцующему Шиве, Макумба имел шесть рук, напоминавших щупальца готового к нападению осьминога. Вообще, внешний вид идола вызывал самые нехорошие ассоциации, тем более что вокруг были разбросаны человеческие кости. И вместе с тем, Макумба внушал мрачное почтение: создавалось впечатление, что он всё видит, всё слышит и, если надо, всех покарает.

Все аборигены пали ниц, кроме вождя и жреца, которые ограничились тем, что опустились на колени и смиренно склонили головы. Я поспешил последовать их примеру. Выдержав длительную паузу, которая значительно повысила градус владевшего всеми напряжения, жрец поднял голову, увенчанную своей церемониальной шапкой, и обратился к Макумбе с длинной и запутанной речью.

Не надо быть полиглотом, чтобы понять ее смысл. Обращения к божествам, как и к начальству, по содержанию всегда приблизительно одинаковы: сообщается, кто перед ним, за что благодарим, чего просим, и преподносится подарок, который может называться по-разному: жертва, взятка, «хлеб-соль». Последовательность действий в процедуре общения аборигенов с Макумбой нарушена не была, и после выступления жреца головы удава и крокодила были торжественно возложены на жертвенный камень.

Я думал, на этом все закончится, но оказалось, что нет.

– Подойди ближе, чужеземец, и вставь руку в рот Того, чье имя нельзя произносить! – приказал жрец Анан, повернувшись ко мне.

Стоящие вокруг туземцы смотрели с острым интересом, и на их раскрашенных лицах отражалось напряженное ожидание. Они наверняка знали, что сейчас что-то произойдет. Честно говоря, не надо иметь много фантазии, чтобы предположить, что произойдет с чужеземцем, сунувшим руку в разверстую пасть идола, олицетворяющего черные силы, довлеющие над племенем нгвама. И мне меньше всего хотелось это делать.

– Закон моего народа не позволяет мне, чужеземцу, вставлять руку в рот великому божеству, – сказал я. – Этот жест уважения первым должен сделать великий жрец, положив в рот покровителю народа нгвама какой-либо дар, например, этот замечательный банан.

Но жрец Анан не собирался следовать моему совету. Глаза его злобно заблестели.

– Чужеземец вставит руку в рот Тому, чье имя нельзя произносить! – угрожающе повторил жрец.

Стоящие за его спиной «скелетные» воины выдвинулись вперед. Острия копий нацелились мне в грудь.

Тогда я повернулся к вождю Твала.

– Вождь, мой Президент запрещает так поступать со святыми чужих народов! Ты своими ушами слышал его гневный голос. Гость не может совать руки в рот великому божеству! Первым это должен сделать жрец!

Я понимал, что Анана никакими силами не удастся заставить засунуть в идола руку. Поэтому придумал для него лазейку и добавил:

– Жрец, или тот, кого он назначит.

Использование противоречий между центрами власти племени принесло результат.

Вождь Твала выслушал меня благосклонно и кивнул.

– Да будет так!

Его воины выступили вперед и тоже выставили копья. Со стороны жреца торчали четыре копья, им противостояли пять острых каменных наконечников. И моя заточенная саперная лопатка, которой я небрежно крутил вокруг запястья. Поблескивающая сталь описывала круги с угрожающим безразличием пропеллера винтомоторного самолета.

Жрец Анан недовольно сморщился.

– Хорошо. Мы не будем класть дары повелителю духов.

Но вождь Твала был настроен по-другому.

– Нет, – сказал он. – Мы накормим Того, чье имя нельзя произносить!

Он указал пальцем на одного из «скелетов».

– Ты! Ты положишь в рот повелителю духов вот этот банан!

Воин побледнел и затрепетал, но теперь три копья сотоварищей и пять копий охранников вождя нацелились в него со всех сторон.

Дрожа всем телом, бедняга взял банан, на негнущихся ногах подошел к идолу и быстро засунул угощение в зловеще открытую пасть. Ему повезло: он успел отдернуть руку. В следующую секунду из темного зева выскочила голова разъяренной черной гадюки. И тут же спряталась обратно. Как будто на миг мелькнул смертоносный язык Макумбы.

– Смотрите все: жрец хотел убить белого гостя! – закричал я, обращаясь к вождю. – Жрец хотел убить посланника великого Президента! Жрец желает зла народу нгвама!

Вождь нахмурил брови.

– Я слышал гневный голос Президента, который властвует над нашим гостем! Он обещал явить свою силу. Зачем ты хотел убить чужеземца до назначенного срока? Ты хотел навлечь гнев его Президента на наш народ?

Среди туземцев раздался недовольный ропот.

– Нет, я не хотел его убить! – закричал жрец Анан. – Это было испытание. Если белый гость не замышляет зла против нашего народа, то ему ничего не грозило. Если же он вынашивает черные мысли, то Повелитель духов покарал бы его на месте.

– Значит, я невиновен! – сделал вывод я.

Жрец Анан был слаб в силлогизмах. И момент не позволял ему подобрать убедительное оправдание своему поступку. Поэтому ему оставалось только кивнуть.

– Нет, скажи вслух! – настаивал я. – Белый гость невиновен перед народом нгвама?

– Невиновен, – нехотя кивнул жрец. И быстро добавил: – Если он очистится, приняв на себя тень Того, чье имя нельзя произносить!

– Что это значит?

Тонкие губы жреца змеились коварной усмешкой.

– На белого гостя нанесут изображение Повелителя духов. Если оно тебе не повредит, значит, ты невиновен!

– Это будет уже второе испытание! Разве одного недостаточно?

Но жрец уже отвернулся.

Через некоторое время процессия двинулась в обратном направлении. Все, кроме голов удава и крокодила, возвращались восвояси.

* * *

На следующий день в поселок прибыла дочь вождя. Выглядело это довольно необычно: вдруг лесные заросли раздвинулись, и на поляну вынырнул небольшой живописный отряд. Впереди шел пленивший меня бородач в армейском жилете-разгрузке, следом – автоматчик в пилотке и крепкий абориген в офицерской фуражке, с винтовкой «М-16» наперевес. Четверо мускулистых парней несли на плечах легкие, сплетенные из гибких ветвей носилки, с которых грациозно спрыгнула темнокожая девушка в желтой майке, синих джинсах, белых кроссовках и желтой бейсболке с красной рекламой Макдональдса.

– Бегиме! Бегиме! – с радостными криками встретили ее женщины, сбегающиеся со всех концов поселка.

Встреча проходила тепло, но без фанатизма и излишеств: никто не падал на колени, не целовал девушке руки, не трогал одежду. И вождь встретил дочь довольно сдержанно: потерся нос об нос – и пошел себе дальше. А она осталась в окружении бойко щебетавших подружек, которые, очевидно, сообщали ей последние новости. Судя по тем самым жестам удачливых рыболовов и быстрым взглядам в мою сторону, можно было легко догадаться, что, или, точнее – кто являлся новостью номер один.

Как вежливый человек, я дал им наговориться, после чего подошел и скромно представился:

– Я Большой Бобон. Здравствуйте.

– Хелло…

Бегиме приветливо улыбнулась и опустила глаза вниз. Я думал – от смущения. Но нет, это был ознакомительный взгляд, какой европейские девушки бросают на нового знакомого. Но ничего необычного она, естественно, не увидела и перевела взгляд на лицо.

– Поможете донести вещи?

Я поднял небольшую и довольно легкую дорожную сумку.

– Вы что, не привезли подарков?

– Нет. Подарки – табу. Отец и Анан запрещают привозить что-либо из Большого мира. Особенно Анан.

Она прекрасно говорила по-английски. Вопреки романтическим стандартам, которые насаждаются в книгах и фильмах, Бегиме не была красавицей. Хотя существенно отличалась от остальных женщин племени. Кожа напоминала не жгуче-черный африканский кофе, а европейский кофе с молоком. И черты лица помягче: изящный носик, аккуратные губы. Похожа на мулатку.

– А далеко этот Большой мир?

– Не очень. Три пеших дневных перехода и двенадцать часов на автобусе.

Я знал, что африканские автобусы представляют собой чудовищную помесь шасси грузового автомобиля высокой проходимости и будки пассажирского салона, забираться в который надо по высокой и узкой железной лестнице. Сделать это без тренировки очень нелегко. Да и три дня через джунгли, даже в носилках – тоже не сахар. Однако, судя по всему, Бегиме подобные трудности не смущали.

Тропинка вывела к райскому уголку: впереди показался падающий водопад и белый трейлер.

– А это здесь откуда?! – поинтересовался я.

Бегиме небрежно взмахнула рукой.

– Купили в Большом мире.

– А как же табу? И откуда деньги? И как доставили?

Дочь вождя повторила свой жест.

– Это особый случай. И отдельный разговор. А доставили обычно: двадцать сильных воинов рубили дорогу и катили. Рубили и катили. Целый месяц. Специально для того и железные мачете купили.

Когда мы подошли ближе, из кустов вынырнули давешние охранники, один в желтой, другой в красной раскраске. На этот раз они не трясли своими копьями, а радостно улыбались и кланялись дочери вождя. Она погладила каждого по голове, и воины удовлетворенно опустились на корточки.

– Они охраняют твой дом? Чтобы ничего не украли?

Бегиме покачала головой.

– У нас нет краж. За кражу суровая кара. Поэтому вещи можно оставлять повсюду – никто не возьмет чужого.

– Но я видел у некоторых воинов форму и оружие, которые они взяли у других людей.

– Значит, вначале их убили. Это совсем другое дело. Когда хозяина убивают, вещь становится ничьей, и тогда ее может взять каждый…

Я подивился своеобразному представлению о пределах допустимого, которые творились в этом племени, но, как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Тем более в такой монастырь, где тебя могут съесть. При нарушении устава.

Бегиме забрала у меня сумку и вошла в аккуратный вымощенный дворик.

– Спасибо. Мне надо отдохнуть. Вечером увидимся.

За 14 дней до дня «Ч».

Н-ский аэродром Северного флота

Огромный турбовинтовой самолет медленно выкатился по бетонным плитам взлетной полосы к белой линии старта и замер на несколько секунд, дожидаясь команды руководителя полетов. Наконец сигнал поступил, и первый пилот до отказа двинул вперед массивные ручки газа. Четыре двигателя взревели, восемь вращающихся в противоположные стороны винтов яростно взбили откровенно прохладный воздух в мутную горячую смесь и растворились в разорванных молекулах кислорода, превратившись в бликующие круглые тени. С ревом набирая полную тягу, турбины стремительно разгоняли 170-тонную машину – пробежав полтора километра, она достигла скорости отрыва и тяжело взмыла над невысокими пологими сопками, на которых лениво паслись привыкшие к шуму олени.

Расхристанные пацаны, несмотря на легкую снежную крупу игравшие в футбол неподалеку от аэродрома, прекратили свое занятие и, приставив ладошки козырьком, наблюдали за взлетом.

– Стратегический бомбардировщик пошел! – со знанием дела сказал рыжий мальчишка лет четырнадцати в потертом шлемофоне. – Отец рассказывал – он может вокруг земли без посадки облететь!

– Да не, это не бомбардировщик, – возразил его сверстник, одергивая ушитую, но все равно великоватую летную куртку. – Видишь, у него впереди круглая елдовина торчит? У бомбардировщиков таких нет. Это разведчик…

– Много ты понимаешь, – огрызнулся рыжий. – Самый настоящий бомбардировщик!

Пока пацаны спорили, гигантский самолет превратился в маленькую серебристую точку и растворился в низких серых облаках. Он действительно походил на стратегический ракетоносец «Ту-95», по кодификации НАТО – «Медведь». Но на самом деле это была его модификация – дальний морской разведчик «Ту-95 РЦ», а яйцеобразная «елдовина» являлась уникальной станцией разведки и целеуказания с кодовым названием «Всевидящее Око». Она за короткое время фиксировала расстановку сил противника на площадях в миллионы квадратных километров и передавала карту оперативной обстановки на корабли, подводные лодки и командные пункты береговых ракетных частей.

Сейчас «Око» бездействовало. Только луч радарной развертки нервно описывал бесконечные круги на люминесцирующем экране, не утолщаясь и не раздваиваясь, а следовательно, демонстрируя отсутствие каких-либо препятствий, на военном языке – «целей», в радиусе двадцати километров. За толстым стеклом – сплошная серая вата, в кабине царила напряженная тишина: летчики не любят «слепых» полетов.

Прошло около получаса. На шести тысячах метров облака закончились, и стартовавший из хмурой осени Заполярья «Ту-95 РЦ» вынырнул в мир яркого лета: здесь царили чистое голубое небо и ослепительное белое солнце – пилоты даже опустили светофильтры шлемов. Конечно, никакого лета на самом деле не было и в помине, одна видимость: температура воздуха за бортом приближалась к минус пятидесяти. Но личный состав военной разведки привык к обманам и мистификациям.

Подполковник Симаков уверенно, но аккуратно шевелил штурвалом, завершая широкий вираж на юго-запад и стремясь плавно подогнать стрелку компаса к нужному делению. И, наконец, это ему удалось.

– Есть боевой курс, – сказал он и включил автопилот.

– Отлично! – Второй пилот майор Ильченко откинулся на спинку кресла.

Теперь можно было немного расслабиться: автоматика должна провести огромную машину от Северного полярного круга до Южного полушария. Хотя на маршруте с плечом одиннадцать тысяч километров автопилот еще никогда не обходился без вмешательства человека. И вряд ли обойдется на этот раз. К тому же одиночный полет на почти предельную дальность не дает поводов для расслабления. Особенно внеплановый и срочный полет, цели которого непонятны даже опытному экипажу.

– Кофе? – Самый молодой член экипажа – снайпер-штурман капитан Заносов принялся отвинчивать крышку огромного китайского термоса.

– Поберег бы, – рассудительно сказал бортинженер майор Высоков. – Нам лететь двадцать восемь часов…

– На столько все равно не хватит, – беспечно хохотнул майор. Недавно ему исполнилось двадцать восемь. И это был его первый по-настоящему дальний полет. – Лучше сразу выпить, чтоб потом вспоминать приятное…

– Ну, пей, пей, – улыбнулся Высоков. – Вот женишься – научишься бережливости…

– Так куда мы летим, командир? – спросил Ильченко, непроизвольно понижая голос. Однако внутренняя связь донесла его слова до каждого. Так же, как и нарочито будничный ответ командира.

– Загляни в полетное задание, – буркнул Симаков. – Задача: «вскрыть» обстановку в Северной Атлантике.

Второй пилот хмыкнул.

– А с чего вдруг? Обстановку уже десять лет спутники «вскрывают». К тому же, трансконтинентальных полетов уже давно не было. И керосина постоянно не хватало. А тут – трах-бах – полетели! Девяносто тонн залили и дозаправка – столько же. Чем это объяснить?

– Да что ты меня все пытаешь, Саша? – махнул рукой командир. – Я действительно ничего не знаю! Вызвали в штаб, задачу поставили – и вперед! Сказали: отработаете качественно – ордена получите! Ну да они часто так говорят…

– Я пока жениться не собираюсь, – прихлебывая кофе из крышки, продолжил диалог с бортинженером Заносов. – Кстати, как твой младший?

– Слона слепил. – Высоков полез в карман комбинезона.

– Слона?!

– Ну да, вот, смотри…

Заносов скептически хмыкнул.

– Это слон?

– Конечно, слон! Вот голова, вот хобот, вот хвост… Ты попробуй, лучше слепишь? А пацаненку четыре года, сам придумал папе подарок. Это теперь мой амулет!

– Да я ничего не говорю… Классный слон! На, глотни…

– Ладно, давай!

«Ту-95 РЦ» набрал девять тысяч метров и пролетел первую тысячу километров. Все члены экипажа отметили про себя этот факт. Но вслух никто ничего не сказал. Слишком длинный и опасный путь лежал впереди.

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

– Большой мир недалеко, но нгвама не хотят с ним соединяться. Они живут в своем мире, по собственным законам…

Мы с Бегиме шли по поселку и вели светскую беседу. Точнее, это она вела светскую беседу, а я проводил разведопрос.

– «Они»… А ты? Ты признаешь законы племени?

Дочь вождя немного замешкалась, но кивнула.

– Конечно. Ведь я одна из них… Если бы не стечение обстоятельств, я бы никогда не видела Большого мира, жила не в прицепе, а в хижине, раз в месяц купалась в реке, боялась Макумбы, соблюдала все табу. А законы любого народа… Они, как правило, разумны.

– И каннибализм?

– Каннибализм?

Наступила пауза.

– Конечно, это старый отмирающий обычай, – моргая чистыми глазками, сказала девушка. – Но понимаешь, случаются неудачные годы, когда не ловится рыба, звери уходят далеко в джунгли, неурожай бананов и кокосов, а человек…

Она еще немного подумала и пожала плечами.

– Человек – он есть всегда, и каннибализм спасает племя от вымирания…

Оригинально! И, кстати, достаточно логично…

– Но это же дикие обычаи, – робко возразил я.

– Дикие, – согласилась Бегиме. – Но полезные. Я не собираюсь возвращаться в племя, и, конечно, в городе я забуду про них…

– Ну, что ж, – кивнул я. – Это вполне разумно.

– А весь народ нгвама будет продолжать жить по законам, которые ты называешь дикими. Но других у них нет. Разве можно их за это винить? Ведь они свято верят в Макумбу, приносят ему жертвы и даже опасаются произносить вслух его имя!

– Это странно… Ведь они знают про спутники и самолеты, у них есть рация… Я прилетел на вертолете, но никто не принял меня за Сына Неба и не пал ниц! Напротив, меня схватили и приговорили к съедению! Какой Макумба?

Бегиме слегка улыбнулась.

– Это особенности менталитета. Они как дети. Если ты пообещаешь, что добежишь до Черного ущелья за полчаса, тебя поднимут на смех. А если скажешь, что силой Макумбы взлетишь, как птица, и долетишь за пять минут – тебе поверят!

– Так кто же есть Макумба?

– Макумба – предводитель злых сил, которыми может управлять Анан. Непоколебимая вера в эти силы и, самое главное, в возможность Анана ими управлять и есть то, на чем держится власть жреца!

– А чем он подтверждает свое могущество? К словам ведь быстро привыкают. И перестают верить.

– Подтверждает, – вздохнула Бегиме. – Анан умеет обращаться со змеями. Он усыпляет их, нажимая какие-то точки на голове, и они оцепеневают – становятся ни живыми, ни мертвыми. Но когда захочет, он может оживить любую. Говорят, он разговаривает с ними. И очень часто его противника насмерть жалят змеи! Это и есть проявление силы!

Бегиме взяла меня за руку.

– Кстати, женщины ловили много змей возле твоей хижины. Если бы ты ночевал один, то неизвестно, проснулся бы утром… Ведь Анан хочет избавиться от чужака. Он даже пытался обвинить пришельца в убийстве священного удава, хотя все видели, что ты ни при чем! А за убийство бандара положена смерть!

– Чем же я ему так помешал?

– Чужой человек не поклоняется Макумбе и не боится Анана. Поэтому он и устроил так, что люди съели отца Праттера…

– Вот даже как… А вождь? Твала ведь сильней Анана?

– Отцу очень трудно, – сказала Бегиме. – За ним есть только вооруженные люди, преданные и готовые выполнять его приказы. А за вождем стоит идея. Ведь идея сильней оружия. Правда?

Чувствовались знания, полученные в колледже. Я думаю, мало кто из ее соплеменников мог обсуждать эту тему.

Я согласно кивнул.

– Да, идея очень много значит. Но оружие значит не меньше.

Девушка кивнула.

– Я знаю. Оружие решило так, что я – дочь вождя Твала, а не жреца Анана.

– То есть?!

– Отец со жрецом Ананом в молодости соперничали из-за белой женщины, моей матери. У них даже был поединок. Это отец ранил его в лицо…

– Но откуда тут взялась белая женщина? Как в кино, из упавшего самолета?

– Нет. Из погибшей экспедиции. Они искали золото, но попали под обвал. Все погибли, а мать спасли наши охотники.

– И где она сейчас?

– В Большом мире. Только поэтому я живу так, как сейчас. Но мне приходится опасаться мести Анана. Поэтому мой дом постоянно охраняют лучшие воины отца.

– Кстати, о мести… Как у вас наносят татуировку?

– Какую? Татуировки бывают разными. Это может быть лекарство от ревматизма или головных болей, когда не помогают травы, листья, кора деревьев. Рисунок на теле у женщины показывает – замужем она или нет, мать или вдова. У мужчины – насколько он храбрый воин или хороший охотник. Чаще всего наносят узоры отец или Анан. Часто это делает старый Киблык, иногда – кто-то из нескольких знающих стариков. Главное тут – знать, как изготовить краску, как делать надрезы, как сварить отвар для заживления. А почему ты спросил?

– Анан придумал испытание татуировкой Макумбы. Она должна меня очистить, но это если не причинит вреда. А мне почему-то кажется, что причинит!

Бегиме встревожилась.

– Очищение тенью?! Это очень опасно! Я помню три таких случая. И все трое испытуемых умерли!

– Самовнушение. Они знали, что должны умереть. Со мной такие штуки не пройдут.

Дочь вождя покачала головой.

– Может, конечно, и самовнушение. А может, яд черной гадюки… Тут надо принять серьезные меры…

Северная Атлантика.

Борт дальнего морского разведчика

Прошло больше десяти часов треска, рева и вибрации. «Ту-95 РЦ» летел на рабочей высоте пять тысяч метров. Хотя он считался рекордсменом по скорости среди винтовых самолетов и развивал до 850 километров в час, до точки разворота оставалось еще две тысячи километров. А горючего в баках плескалось всего около девяти тонн. В пространстве над нейтральными водами их должен ждать самолет-заправщик. Сейчас дальний морской разведчик пересекал воздушное пространство Африканского континента. Разрешения на пролет у них не было, и приходилось радоваться, что ни Эфиопия, ни Чад, ни Камерун, ни Борсхана не могут контролировать пространство на такой высоте. К тому же, у них не было высотных истребителей и ракет ПВО.

– Подержи штурвал, командир, – попросил Ильченко и, получив разрешение, отстегнулся, медленно, старательно разминая ноги, прошел в узкий тупичок между закутком штурмана-снайпера и креслом бортинженера, повозился с комбинезоном и помочился в стоящее у двери и прихваченное ржавой проволокой к потускневшей стальной ручке железное ведро. Потом так же медленно вернулся на место и пристегнулся.

– Что-то много набралось, – ни к кому не обращаясь, сказал он. – Как бы через верх не пошло.

– А на «Белых Лебедях» биотуалеты стоят, – вздохнул Заносов.

– И кухня есть, – добавил Высоков. – Можно картошечки поджарить, колбаски…

«Всевидящее Око» работало уже два часа и успешно «вскрывало» обстановку вокруг. Радиолокационные датчики, остронаправленные микрофоны, приемники радиосигналов, гидрофоны, фото- и кинокамеры фиксировали все, что находится в воздухе, на земле, на воде и под водой. Карта обстановки никуда не передавалась – на этот раз информация просто накапливалась.

Подробная расшифровка будет произведена на Базе, однако уже сейчас экипаж знал, что Африку огибает авианосец с эсминцем и крейсером сопровождения; акваторию Атлантики бороздят двенадцать торговых и пять военных судов; под водой находятся три подводные лодки, а в воздухе – шесть самолетов. Каковы их типы, классы, вооружение и принадлежность – определят специалисты. Впрочем, это не касалось двух истребителей с отличительными знаками американских ВВС, которые догнали морского разведчика и шли по обе стороны, на расстоянии нескольких десятков метров. Пилоты показывали на них пальцами и весело смеялись. Действительно, на фоне космических очертаний бомбардировщика «Стелс» архаичный винтомоторник казался ископаемым птеродактилем, каким-то чудом вырвавшимся из мезозойской эры в современный мир.

– Козлы! – скривился Ильченко. – Ну и что, что старый? Мы и на нем выполним любую задачу!

– Палубники, – не отвлекаясь на эмоции, констатировал Симаков.

– Да, с того авианосца, – подтвердил Ильченко. – Иначе как бы они здесь оказались…

– Надо уйти от них, скоро заправка…

– Давай попробуем…

Через два часа, в условленной точке, они встретились с летающей цистерной – пузатым самолетом-заправщиком «М-3». Симаков с первого раза поймал раструб шланга и за двадцать минут «Ту-95 РЦ» принял в почти пустые баки 80 тонн топлива. Американские «палубники» вели себя прилично: наблюдали с приличной дистанции и помех не создавали. Сложная операция прошла успешно.

И почти сразу дальний разведчик совершил широкий разворот и лег на обратный курс. Командир щелкнул тумблером, выключая «Всевидящее Око». Задание было выполнено.

– Ну, все в порядке, скоро будем дома! – с явным облегчением сказал Заносов.

Симаков досадливо поморщился.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь…

Ильченко постучал по деревянной накладке на панели. И Высоков недовольно покрутил головой. Летчики – народ суеверный.

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Татуировка претерпела длительную эволюцию. От втирания красителей в открытую рану и поджигания выложенных на теле пороховых узоров до специальных машинок, которые под анестетиком наносят тебе выбранную в цветном альбоме картинку.

Надо сказать, что в племени нгвама татуировка этого пути не прошла, оставшись на первобытном уровне. Низкорослый, довольно древний на вид абориген с вывернутыми ноздрями сосредоточенно нанес мне на грудь охру, выложив одному ему известный рисунок. Процедура заняла больше часа, и я надеялся, что нанесенная краска каким-то чудесным образом впитается в мое тело и на этом обряд очищения закончится.

Но, как известно, чудес не бывает – потом началось самое главное. Мастер татуировки – таких в российских тюрьмах называют «кольщиками» – острой раковиной делал надрезы прямо по живой коже, а затем втирал в раны какую-то черную, пряно пахнущую едкую жидкость, которую черпал из половинки кокосового ореха. Надо сказать, что процедура напоминала пытку, и мне с трудом удавалось терпеть дикую боль. Успокаивало то, что благодаря принятым Бегиме мерам татуировку наносил не Анан, а Киблык, с которым дочь вождя заранее провела профилактическую беседу. А для верности уколола его шипом, предварительно опущенным в черную жидкость из кокоса. Так что яда в краске точно не было. Оставалось просто перетерпеть боль.

Я был распят на жертвенном камне и, закусив губу, смотрел в голубое небо. Бегиме сидела рядом и держала мою вспотевшую от боли руку. Далеко-далеко блестел в солнечных лучах крохотный серебристый самолетик, оставляющий длинный, постепенно расплывающийся шлейф инверсионного следа. Наверное, это «Боинг», следующий рейсом из Претории в США. В мягких креслах развалились умиротворенные пассажиры: они пьют соки и виски, едят бифштексы или рыбу, смотрят боевики и комедии, лениво флиртуют со стюардессами. В просторном комфортабельном салоне поддерживается оптимальная температура и действуют цивилизованные законы.

А еще выше, в космосе, летают разные по назначению, запущенные разными странами, но одинаково сложные искусственные спутники, которые тоже строго подчиняются нормам международного и космического права. Не исключено, что разведывательные аппараты через свою мощную оптику сфотографируют и этот кусок Борсханских джунглей. Возможно даже, что на снимке будет виден жертвенный камень с распростертым на нем несчастным Дмитрием Полянским. И Киблыком, который с упоением совершает свои садистские процедуры. Хотя вряд ли кто-то будет специально изучать этот квадрат джунглей без специального задания…

Такие размышления помогали отвлечься, но широконосый абориген все кромсал мою грудь, я даже подумал, что хитроумный Анан не собирался меня травить – просто под видом татуировки приказал вырезать мне сердце. Возможно, так оно и было, но Бегиме и тут спутала злодейские замыслы. Время от времени она давала мне выпить что-то хмельное и вытирала горящую грудь чем-то похожим на губку, явно пропитанную анестезирующим раствором, потому что я чувствовал, как боль уменьшается и кровотечение постепенно останавливается.

Нанесение татуировки длилось несколько часов. В конце концов грудь у меня онемела, и я перестал что-либо ощущать. Даже то, как меня несли в хижину.

9000 метров над Африканским континентом.

Борт «Ту-95 РЦ»

Возвращаться домой трудней, чем лететь на задание. Потому что происходит послестрессовое расслабление, мобилизация всего организма сменяется полным упадком сил. Секунды превращаются в минуты, минуты – в часы. Да и делать уже вроде бы нечего, а безделье – лучший катализатор депрессии. Тут хорошо бы принять транквилизатор, но медицинские препараты в России не в чести, а то, что их успешно заменяет, на службе категорически запрещено.

В кабине было тепло, даже жарко, спертый воздух пах нагретым железом, резиной и немного мочой. Почти весь экипаж пристегнулся к своим неудобным креслам и забылся в тяжелой дреме. Бодрствовал только второй пилот. Он рассеянно смотрел в лобовое стекло, за которым стало понемногу смеркаться.

Вдруг красная лампочка на панели приборов мигнула раз, второй, третий… И зловеще загорелась постоянным огоньком тревоги.

– Падение давления масла на втором двигателе, – четко доложил Ильченко. И тут же щелкнул тумблером.

– Аварийное отключение!

Симаков среагировал мгновенно – резко дернулся, но ремень бросил его обратно на спинку. Штурман и бортинженер тоже мгновенно перешли в состояние бодрствования. Четыре пары глаз напряженно уставились в правое стекло.

Один из размытых кругов вдруг материализовался: потемнел, загустел и превратился в крутящиеся в противоположные стороны винты. Потом они остановились. Это было противоестественное и ужасное зрелище. Самолет затрясло.

– Дисбаланс вектора тяги правой и левой плоскостей, – доложил Ильченко. – Уменьшаю мощность левой пары. Штурману внести корректирующие поправки курса!

Обстановка в кабине резко изменилась. Переполненное помойное ведро отошло на второй план. Разве это неприятность? Да пусть хоть вообще разольется по полу, лишь бы не торчали за окном парализованные лопасти, на высоте девять тысяч метров! И хотя считается, что «Ту-95 РЦ» может лететь и на одном двигателе, – это хвастовство конструкторов, бумажная теория, которую ни один здравомыслящий летчик не захочет проверять на практике. И потом, одно дело – дотянуть немного до полосы, а совсем другое – преодолеть шесть тысяч километров!

– Сказал же: «Не говори гоп…» Накаркал, Васька! – Симаков погрозил штурману пальцем и с досадой ударил кулаком о ладонь.

– Петя, просчитай измененные параметры режима полета. А я доложу руководству…

Высоков погрузился в расчеты, а командир связался с Базой:

– Первый, я двенадцатый, падение давления в системе смазки второго двигателя, двигатель отключен, жду указаний… Первый, я двенадцатый, падение давления в системе смазки второго двигателя, двигатель отключен, жду указаний…

– Двенадцатый, вас понял, ждите указаний, – после второго вызова отозвался руководитель полетов.

– Командир, расклад такой: скорость снижается до пятисот километров, время в пути увеличивается до двенадцати часов, расход топлива возрастает на двадцать пять процентов, – озабоченно доложил Высоков. – Имеющегося запаса хватит на пять тысяч километров. До Базы шесть тысяч сто пятьдесят. По прямой.

– Я понял, – мрачно кивнул Симаков. И тут же превратился в слух – на связь вышел руководитель полетов.

– Рассчитайте измененные параметры движения. Особенно – расход топлива.

– Расчеты произведены. Топлива не хватит. Реальное плечо четыре тысячи километров. Дозаправка в воздухе проблематична из-за пониженной курсовой устойчивости. Необходима посадка.

– Вопрос требует проработки. Ждите.

В кабине наступила напряженная тишина.

– Похоже, дело пахнет керосином, – сказал Ильченко.

Симаков вздохнул.

– Где они возьмут аэродром с трехкилометровой полосой? Может, на какой-то из военных баз НАТО такой и есть, но к врагу мы ведь не пойдем. А в братских странах таких полос нет.

Командир вздохнул еще раз.

– А что там может быть, а, Петя?

Бортинженер пожал плечами.

– Может, вышел из строя масляный насос. Может, прохудился трубопровод. Может, засорились фильтры. Да мало ли что еще… Машине сорок лет. Людей в этом возрасте списывают с летной работы…

Он осекся. Симаков крякнул. Ему недавно исполнилось сорок два, и он каждый день ждал предписания об увольнении.

Дальний разведчик с омертвевшим двигателем, дергаясь и рыская по курсу, летел в никуда. Экипаж находился в прострации. Все ждали указаний с Базы, которые чудесным образом выправят положение. И они последовали.

– Условия для посадки по маршруту следования отсутствуют, – бесстрастно, как автомат, произнес руководитель полетов. – Постарайтесь своими силами устранить неисправность.

И другим, уже человеческим голосом добавил:

– Держитесь, ребята! Удачи!

– Я так и знал! – в сердцах сказал Симаков. – Ну ладно, Петя, тогда действуй. Твой выход!

За 12 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Один день я пролежал пластом. Кожа на груди опухла и сильно болела, температура поднялась под сорок. Бегиме отпаивала меня бульоном с кусками белого, похожего на куриное, мяса. Девушки, как всегда, окружали мою постель, они приносили душистые травяные отвары и какие-то истолченные в порошок горькие корни. Как ни странно, первобытные снадобья помогли. На второй день боль стала уходить, а силы – прибавляться, на третий Большой Бобон вновь важно разгуливал по поселку. Только теперь я не мог снимать рубашку: увидев изображение Макумбы, нгвама испуганно разбегались либо закрывали руками глаза и с криком падали ниц.

У Бегиме было зеркальце, и она тайком дала мне посмотреть на татуировку.

Да-а-а, страшная рожа! Как жить с ней в Большом мире? Впрочем, в него еще надо вернуться… Потому что жизненная перспектива оставалась туманной – отведенные мне десять лун истекают. И что тогда? Неужели меня и вправду съедят? Да нет, не может быть! Они ведь неплохие и незлобивые люди. К тому же, теперь меня узнали поближе и даже зауважали, вдобавок я прошел все испытания и полностью очистился… Нет, не должны!

Но этот успокаивающий вывод я делал исходя из наших представлений о нравственности и нашей логики. А если отбросить шелуху ценностей цивилизованного общества, то вырисовывалась вовсе не столь благополучная картина.

Сожрут, сто процентов сожрут! И не потому, что аборигены такие плохие и злобные, нет. Просто между умерщвлением животного и человека они практически никакой грани не проводят. А если и проводят, то отнюдь не в пользу последнего: по их представлениям, мой глаз придаст охотнику неимоверную зоркость и меткость, мозг – ум и хитрость, а сердце с прочим ливером – храбрость и здоровье… А очищение, уважение и вся остальная лабуда для них ровно ничего не значит!

Вестей от Юджина не было, и я после нескольких безуспешных попыток сам соединился с моим другом.

– Здравствуй, дружище! – бодрый голос американского резидента вселил в меня уверенность. И не зря!

– У меня для тебя есть хорошие новости…

Я весь превратился в слух.

– На твое счастье, наш авианосец находится неподалеку и сейчас огибает Африку. Через два дня, в полдень, он проведет небольшие учения, пошумит над твоим племенем. Надеюсь, это станет наглядным подтверждением твоей силы!

– Спасибо, Юджин. Даже не знаю, как тебя благодарить…

Он хрипло рассмеялся.

– Баш на баш, мы в расчете. Хотя ты можешь, наконец, сказать мне – что я наболтал тогда в Берлине? Этот вопрос мучит меня много лет…

– Ничего, – как можно искренней сказал я. – Я же вколол тебе антидот. А обстановка не располагала к расспросам.

– Да? – недоверчиво спросил Юджин. – Ну ладно. Желаю удачи. Сообщи, как все пройдет. Конец связи!

Я вскочил. Меня раздувало силой и энергией, будто после укола спецназовского «озверина». Расталкивая толпившихся у входа женщин, я выскочил наружу и выбежал на центральную площадь. Здесь горели костры, на которых булькало жидкое варево из бататов, гусениц и мелких грызунов. Вряд ли его запах мог вызвать аппетит, но, тем не менее, вызывал. Раздавались чавканье, гул неспешных разговоров и смех. Нгвама ужинали.

Я подбежал к самому большому костру, у которого сидели вождь Твала и жрец Анан со своими советниками и телохранителями. Здесь пахло вполне прилично: жареной цесаркой-индейкой, в аромат горячего какао очень гармонично вплетался запах кокоса. Племя оценило мою придумку с молоком.

– Слушайте меня, вождь и жрец! Слушай меня, народ нгвама! – громко крикнул я, воздев руки к звездному небу.

Выглядело все это, конечно, очень театрально. Красно-желтые костры, черные, раскрашенные охрой аборигены, черное, с мириадами звезд, небо, бледная, немного неполная луна, загадочно шумящий вокруг черный тропический лес и выскочивший на авансцену белый Большой Бобон со своей лопаткой в руке. Но в данном случае как раз такой эффект и требовался. Чавканье прекратилось, наступила тишина. Внимательные взгляды со всех сторон скрестились на новом актере.

– Я обещал явить вам силу своего Президента! И я сделаю это ровно через две луны, в полдень! Готовьтесь увидеть невиданное могущество! Оно напугает вас, но не бойтесь, я возьму всех под защиту!

Поляна отозвалась глубоким вздохом, и вновь наступила тишина. Но мизансцена была явно неоконченной, скомканной и, по всем правилам драматургии, требовала продолжения. И оно последовало!

– У чужака нет никакого могущества! – закричал жрец Анан, вскакивая. – Тот, чье имя нельзя произносить, охраняет народ нгвама! Через две луны, в полдень, я принесу ему жертву, и все увидят, у кого настоящая сила! А чужак… Чужак…

Исчерпав силу словесных аргументов, жрец замешкался и, как часто бывает, попытался заменить их аргументом силы. Жилистая рука метнулась вперед в мощном выпаде. Злой черный посох в змеиной раскраске и со змеиной головой мелькнул над костром в черной ночи и ожил, превратившись в самую настоящую змею, готовую вонзить ядовитые зубы в доброго и благородного Большого Бобона. Хорошо, что у него имелась саперная лопатка! Она описала красивый фехтовальный полукруг, сталь рассекла смертоносный «посох», и две половинки гада беспомощно заизвивались на каменистой земле.

– О-о-х! – выдохнули зрители.

Подчиняясь знаку хозяина, два раскрашенных под скелеты аборигена из личной охраны бросились вперед. Один угрожающе выставил мачете, второй взметнул вверх тяжелый каменный топор.

Я резко отскочил в сторону, чтобы они оказались на одной линии, мешая друг другу. Отточенное лезвие лопатки рубануло первого по вооруженной руке. Раздался истошный крик – мачете, со сжимающей рукоятку черной кистью, звякнуло оземь. Обезрученный «скелет» со стоном метнулся к костру и сунул кровоточащий обрубок в огонь, чтобы «запаять» сосуды. Второй «скелет» замер с поднятым оружием, и это спасло ему жизнь: лопатка опустилась на бритую голову плашмя, мускулистое тело бесчувственно растянулось на жухлой траве.

– Жрец опять хотел убить гостя! – закричал я. – Вы все видели это! Но правда и сила на моей стороне!

Аборигены зашумели, хотя и непонятно было, кого они поддерживают.

Вождь Твала тоже вскочил и поднял свой жезл из берцовой кости человека. Шум стих.

– Две луны! – хрипло возвестил он. – Еще две луны чужак находится под защитой моего слова! Никто не смеет его убить!

Заступничество вождя меня несколько подбодрило. Но видимого воздействия на ситуацию не оказало. Другие «скелеты» угрожающе зашевелились, ощетинились копьями и булавами. Тогда я распахнул рубашку, и ужасающий лик Макумбы выглянул наружу. Это подействовало. Раздались крики ужаса. Нгвама стали падать на землю и разбегаться.

За 11 дней до дня «Ч».

Борт авианосца «Холидей». Северная Атлантика

С высоты пять тысяч метров он казался щепкой, оставляющей за собой на серо-голубой поверхности океана широкий белый след, который только в нескольких кабельтовых терял четкость очертаний, а пропадал и вовсе через милю.

На самом деле ударный авианосец «Холидей» имел длину 220 метров, водоизмещение 80 тысяч тонн, ядерную силовую установку мощностью 280 тысяч лошадиных сил и мог развивать скорость до 32 узлов, что в пересчете на сухопутные мерки составляет 60 километров в час. Его экипаж составлял 4300 человек, а на борту размещалось 80 боевых самолетов и вертолетов, четыре ракетных дивизиона и более двадцати орудийных комплексов крупного калибра. Прибыв в любую точку земного шара, «Холидей», даже без ядерных зарядов, мог за час неузнаваемо изменить мир в радиусе нескольких тысяч километров. Именно поэтому его маршрут утверждался Президентом Соединенных Штатов.

Риэл-адмирал Брукс командовал авианосцем уже восемь лет. Он был самым главным на этой начиненной оружием, боеприпасами и взрывчаткой стальной махине. Он отвечал за все, что происходило на борту и вне его, он нес ответственность за жизнь и здоровье каждого из членов экипажа, численность которого превышала население среднего городка в штате Мэн или Огайо. Его можно было бы сравнить с мэром или даже губернатором, но ни один мэр и губернатор не имеют в своем распоряжении такой мобильности, а тем более такой энергетической и ударной мощи. Поэтому Брукс тоже был назначен Президентом США и даже удостоился аудиенции и рукопожатия Первого лица государства.

Сейчас Брукс озадаченно сидел в просторной командирской каюте, уставясь на твердый желтый бланк шифротелеграммы, которую он только что расшифровал своим личным кодом, как всегда, когда такие документы адресованы ему лично.

«Риэл-адмиралу Бруксу, борт авианосца „Холидей“. Вам надлежит кратковременно изменить курс следования и прибыть в точку с координатами …,… став на рейде в трех милях от берега и в 12.00 отработав двумя штурмовиками „Корсар“ учебно-тренировочную атаку условных объектов в безлюдной местности на линии скал „Купол“ и „Купол-Близнец“. При гарантированном подтверждении безлюдности произвести обстрел последней четырьмя ракетами класса „воздух-земля“. По выполнении задачи продолжить следование установленным курсом. Приказ согласован на всех необходимых уровнях и носит характер высшей степени секретности. Начальник штаба Флота адмирал Дженссен».

Бруксу недавно исполнилось сорок девять. Несмотря на это, он был поджар, мускулист и каждое утро, на глазах личного состава, десять раз подтягивался на перекладине. Его лицо, взгляд и манеры выдавали волю, решительность и умение добиваться цели. И они не обманывали. И все же, в таком возрасте лучше не допускать никаких ошибок. Молодых охотников занять место на капитанском мостике «Холидея» – хоть отбавляй!

По внутренней трансляции командир вызвал старшего помощника, и через несколько минут Мелвин Каменски читал шифротелеграмму с тем же видом крайнего недоумения, который совсем недавно выражал его начальник. Каменски был на два года моложе, грузнее и вряд ли смог бы подтянуться больше одного раза. Но он был хорошим аналитиком, опытным командиром и мудрым человеком.

– Что скажешь, Мел? – наконец нарушил молчание Брукс. Они с Каменски были друзьями и полностью доверяли друг другу. – Ты читал когда-нибудь нечто подобное?

Старпом покачал головой.

– Никогда. Что за учебно-тренировочная атака в строго определенном месте? Что означает «гарантированное подтверждение безлюдности»? А тебе, Эдвард, приходилось раньше получать такие приказы?

Командир повторил его жест.

– Это очень странный документ, Мел. Ведь должна быть санкция Президента на изменение маршрута. А где ссылка на ее номер? Старая лиса Дженссен упомянул лишь, что все согласовано. И посоветовал нам держать язык за зубами. Как я понял, записывать в бортовой журнал эту учебную атаку не рекомендуется.

Мел Каменски и Эдвард Брукс многозначительно посмотрели друг на друга.

– Это «Фирма», Эдвард, – понизив голос, сказал старпом. – За этой шифровкой стоит «Фирма». Это их почерк!

– Я тоже так думаю, Мел. Скорей всего, им надо свергнуть один режим и поставить другой. Или просто припугнуть какого-то африканского царька. Для этого надо побряцать оружием. И они решили сделать это нашими руками.

– Что решаешь, Эдвард?

Брукс усмехнулся.

– Выполнять приказ штаба флота. Точно, безукоризненно и в срок! Разве у меня есть другой выход?

Адмирал щелкнул тумблером селектора.

– Брэда Чэндлера ко мне!

Старпом кивнул.

– Да, надо тщательно подобрать пилотов! Но думаю…

– Чэндлера не следует посвящать во все подробности, – закончил Брукс его мысль, пряча шифрограмму в замаскированный под деревянной обшивкой сейф.

Раздался короткий стук, и тут же дверь каюты резко распахнулась. Командир авиакрыла был атлетически сложен, коротко стрижен, квадратная выступающая челюсть выражала волю и упрямство. Четким движением он приложил ладонь к пилотке и доложился, как положено по уставу:

– Капитан флота Чэндлер прибыл по вашему приказанию, сэр!

– Мне нужны два хороших пилота, капитан, – не тратя времени на предисловия, сказал Эдвард Брукс. – Для выполнения сугубо конфиденциального задания командования. Отработка атаки по береговой цели.

Если командир авиакрыла и удивился, то виду не подал. И ни на миг не задумался.

– Бесшабашные рисковые парни, любят гарцевать, работают на грани фола. Имеют десятки поощрений и столько же взысканий. Неболтливые. Такие подойдут?

– Подойдут, – кивнул Брукс.

* * *

Резервная смена пилотов отдыхала в кубрике. Двенадцать молодых спортивных парней в синих комбинезонах с вышитыми на рукавах флагами США и фамилиями над левыми нагрудными карманами по очереди рассказывали анекдоты.

– И тут на мостик поступает радиограмма: «„Сто тридцать второй“, я „Пятый“, вы идете прямо на меня, меняйте курс!» Брукс отвечает: «„Пятый“, я авианосец „Холидей“, уступите дорогу!» А ему снова: «„Сто тридцать второй“, не могу уступить дорогу, срочно меняйте курс!» Брукс побагровел: «Я Риэр-адмирал Брукс, командир авианосца „Холидей“, водоизмещением 80 тысяч тонн, с экипажем 4300 человек! Со мной следуют крейсер „Громовержец“ и эсминец „Стремительный“! Так что немедленно освободите дорогу!» А ему отвечают: «Послушай, болван, нас здесь всего трое – я, Том и собака. Но изменить курс придется вам, потому что я маяк!»

Рассказчик – симпатичный парень с гладко зачесанными на пробор черными волосами рассмеялся первым. Слушатели вежливо улыбнулись.

– Я уже слышал этот анекдот, Мэтью, – сказал бритоголовый крепыш с холодными серыми глазами. – Только там не было Брукса и «Холидея».

– Да, это я придумал, – признался Мэтью. – Чтоб интересней было!

Теперь летчики рассмеялись по-настоящему. В это время в кубрике ожил динамик громкой связи.

– Лейтенантам Гексли и Дэвису срочно явиться к капитану Чэндлеру!

Смех смолк. Черноволосый Мэтью Гексли и бритоголовый крепыш Генри Дэвис вскочили. К начальнику авиакрыла надо было являться бегом.

* * *

Гексли взлетал первым.

Выпускающий офицер умело показал направление руления, и лейтенант без труда попал передним колесом в замок челнока катапульты. Потом он до максимума поднял обороты двигателя, включил форсаж, огненные струи ударили в поднятую стальную заслонку, защищающую стартовую команду. Прикованный к челноку «Корсар» дрожал и безуспешно рвался вперед, но тут сработала катапульта, и штурмовик с шестикратным ускорением рванулся вперед.

Голову лейтенанта прижало к подголовнику, приборная доска расплылась, и приборы размазались, потому что глаза вдавились в глазницы. Самолет жестко трясло, как гоночный велосипед, вылетевший с гладкого трека на булыжную мостовую. Но продолжалось это всего две с половиной секунды: пробежав сто метров и набрав скорость 250 километров в час, «Корсар» вырвался в голубое сияние неба, ревущие двигатели мгновенно подхватили его и понесли вверх – к яркому африканскому солнцу. Дэвис воспользовался второй катапультой и потому оказался в воздухе всего на сорок секунд позднее.

Заложив крутой вираж, штурмовики синхронно легли на боевой курс.

* * *

Садиться на двухсотметровый авианосец, который с высоты кажется прыгающей по волнам щепкой, совсем не то, что приземляться на надежную твердь бесконечной бетонной полосы. Поэтому пилоты палубной авиации зарабатывают вдвое больше, чем обычные летчики, к тому же, ходят слухи, что Президент знает каждого из них лично и даже ежегодно дает обед в честь своих морских асов. Насчет знакомства с Президентом и обеда, конечно, вранье, а все остальное – чистая правда: каждый пилот-палубник действительно высокооплачиваемый ас-виртуоз.

Несмотря на небольшой боковой ветер, Мэтью Гексли сел с первого захода. Снизив скорость до посадочной, он вышел точно к началу полосы, мягко ткнулся колесами в резиновое покрытие, тут же чуть задрал нос и дал форсаж, чтобы не свалиться в воду, если не поймает аэрофинишер. Но такого с ним никогда не случалось, и сейчас тоже посадочный крюк зацепился за второй трос. Мэтью сразу сбросил газ и включил режим торможения. Волоча за собой тугой нейлоновый канат, «Корсар» пробежал сто сорок метров и остановился у толстой белой черты финиша. Это была блестящая посадка! Точно такую произвел через несколько минут и Генри Дэвис.

– Вы свободны, ребята! – весело сообщил им толстый Джейкоб. Его черные щеки лоснились, будто начищенные жирной ваксой. – Капитан разрешил отдыхать до утра!

– А отчет? – спросил Мэтью.

Дежурный офицер пожал плечами.

– Про отчет ничего не сказано. Только про отдых.

Пилоты переглянулись. Это было явным нарушением установленного порядка.

– А к Президенту нас не вызывали? – поинтересовался Генри.

– Пока нет, – улыбнулся Джейкоб. – Вы еще не набрали двести посадок!

– Что ж, тогда идем мыться! – Мэтью хлопнул товарища по плечу и взглянул на часы. Вылет продолжался четырнадцать с половиной минут, но в воздухе время течет по-другому и имеет другую цену – когда в душевой они стали на весы, оказалось, что каждая из этих минут стоила им ста граммов веса.

– И что ты думаешь? – спросил Дэвис, с удовольствием подставляя тугим, горячим струям вспотевшее и усталое тело.

Гексли выглянул из кабинки, удостоверяясь, что кроме них здесь никого нет, прополоскал рот и выплюнул струю на пол.

– Не знаю. Я ожидал, что там база каких-нибудь партизан или наркоторговцев. А это какие-то дикари…

– Мне кажется, что и наверху были люди. По крайней мере, один. Он жег костер возле того чучела…

Гексли еще раз прополоскал рот.

– Ну и что?

– Ничего. Просто непонятно, зачем мы туда летали.

Его напарник выключил свой душ.

– Лично я никуда не летал. Думаю, и ты тоже. Во всяком случае, наших отчетов в природе не существует. Держу пари, в книге полетов и бортовом журнале тоже нет никаких записей. А сейчас я иду спать.

Дэвис недоуменно смотрел ему в спину.

– Подожди, я тоже!

Авианосец «Холидей» разворачивался, ложась на прежний курс.

За 11 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Неожиданности неожиданны для неосведомленных людей. Я каждый день с нетерпением смотрел на океан. И в одно прекрасное утро увидел на далекой голубой поверхности черную точку. Нет, не точку… Щепку! А ровно в полдень от нее отделились две крохотные точки, которые мгновенно оказались надо мной. Они не увеличивались постепенно, а просто превратились в огромных, ревущих, металлических чудовищ, которые пролетели так низко, что можно было рассмотреть заклепки на блестящих стальных днищах.

Рев, гул, вой, свист! Динамический удар воздушной струи сшибал листву, ветки, валил людей, в нескольких домах сорвало крышу. Аборигены с воплями ужаса разбегались в стороны, некоторые падали ниц, закрывая голову руками и вжимаясь в землю.

Мелькнув над поселком, самолеты исчезли. Наступившая тишина заложила уши, словно пробки из мягкой резины. Медленно оседала пыль, крохотными парашютиками опускались, кружась, сорванные листья. Они не успели достичь земли, как кошмар повторился – самолеты зашли на второй круг! На этот раз каждый дал залп – это было величественное и страшное зрелище: ударил гром, желто-красные огненные струи вырвались из-под крыльев, сигарообразные тела ракет устремились вперед, а через секунду на Куполе-Близнеце раздался ужасающий грохот, полыхнуло пламя, дрогнула земля, посыпались скалы… Вряд ли жрец Анан, который с раннего утра жег жертвенный костер и молился перед статуей Макумбы, был готов к ракетному удару! Даже я не ожидал такого поворота.

Чиркнув крыльями по испуганному небу, штурмовики сделали очередной разворот. На этот раз они шли еще ниже – казалось, заостренные кромки плоскостей срежут крыши домов, сбреют верхушки деревьев и срубят головы тем, кто хоть немного возвышается над поверхностью земли. Но таких, практически, не было. Все племя распростерлось на жухлой выгоревшей траве, забилось под деревья, спряталось в камнях. Искаженные лица, остекленевшие глаза, открытые рты… Мужчины бросили оружие и впали в транс, женщины кричали, дети плакали.

Только могущественный и смелый пришелец, гордо выпрямившись на дрожащих ногах, стоял посередине поляны и, воздев руки вверх и в стороны, оберегал неразумный народ нгвама от хищных железных птиц. Именно благодаря ему, на этот раз, все обошлось благополучно: грохот реактивных двигателей исчез вдали и больше ничего не случилось – самолеты растворились в небе и уже не вернулись.

– Большой Бобон веело! Бобон веело! – восторженно скандировала окружившая меня радостная толпа. Многие опустились на колени, некоторые, приблизившись вплотную, трогали мою одежду и пытались потереться носами о руки.

– Большой Бобон веело!

На языке нгвама слово «веело» означает высшее проявление смелости, мужества, самопожертвования и отваги.

Я гордо распрямил спину и даже приподнялся на цыпочки, чтобы все племя могло видеть своего героя. Все-таки дикари борсханских джунглей ценили меня гораздо выше, чем коллеги, друзья и знакомые в Москве. Не говоря уже о начальниках. Причем, оценка эта была всесторонней: тут я и Большой Бобон, и веело…

Я снисходительно улыбался, принимая восхваления. Никто не знал, чего мне стоило это испытание – чуть штаны не намочил. Правда, «чуть» не считается.

Через несколько минут внимание аборигенов переключилось: они с возбужденными криками показывали вверх – туда, где раньше находилось капище Макумбы. Даже с большого расстояния было видно, что там все уничтожено. Рухнул зловещий Черный палец, обломки окружающих скал засыпали всю площадку, статую злого духа наверняка снесло в пропасть. Вряд ли уцелел и его служитель Анан.

– На колени перед Большим Бобоном! – это уже закричал появившийся откуда-то Твала.

Сейчас он не был похож на вождя племени. Обычный старый, потрепанный жизнью абориген. Без боевой раскраски, без головного убора из перьев, без жезла – символа власти, без даже той самой трубочки – ее отсутствие наглядно выдавало обман и подтверждало мои предположения о том, что он злоупотребляет служебным положением и безосновательно преувеличивает свои достоинства. Но подданные беспрекословно выполнили его команду и снова повалились на колени.

– Твой президент оказался могущественней Макумбы и жреца Анана, – сказал Твала. – Их больше нет. Народ нгвама достаточно силен для того, чтобы поклоняться сильному Богу. Назови имя своего Бога!

Как всегда, вождь Твала путал реальность и вымысел. А точнее, реальную силу президента США и силу вымышленного Бога, который якобы наслал самолеты на его племя. Но, в конце концов, мне это было на руку. Надо только придумать красивое и звучное имя…

Я задумался. Идея пришла неожиданно, и мне понравилась.

– Моего Бога зовут Юджин, – гордо сказал я, еще больше выпятив грудь. – Отныне он будет и вашим Богом.

– Да будет так! – Вождь Твала приложил к груди соединенные ладони и коснулся их подбородком. – Мы будем поклоняться ему так же верно, как служили Макумбе. У него всегда будут богатые дары…

Я одобрительно кивнул.

– Хорошо. Но ему надо будет поставить изваяние. Каждый Бог должен иметь материальную оболочку. Должен иметь тело.

Вряд ли вождь Твала понял, что такое материальная оболочка. Но общий смысл моих слов распознал верно.

– Мы поставим тотем. Красивый тотем, – охотно подтвердил он. – Ты укажешь нам подходящее место?

– Да, конечно, – сказал я. – Оно должно быть не таким мрачным, как Черное ущелье. Потому что Юджин – это добрый Бог, который пошлет народу нгвама много дичи, рыбы, фруктов. Но Юджин не любит человеческих жертвоприношений!

Окружившие нас туземцы слушали внимательно и почтительно.

– Вам придется отказаться от этого обычая. Можете приносить в жертву только птиц, рыб и животных. Приносить в жертву людей отныне – табу! Очень строгое табу!

– Хорошо, – сказал вождь Твала и смиренно склонил голову, как будто я и был великим Богом. В этот день он неотступно ходил за мной по пятам. И даже в хижине сидел на пороге и не спускал с меня глаз. При нем я сел за рацию и вызвал американского резидента.

– Спасибо, старик, – сказал я. – Спектакль удался на славу. Меня уже не собираются есть. Наоборот, я в большом почете. Вождь Твала сидит на полу и смотрит, как прирученная собачка.

Вождь Твала действительно то смотрел на меня, то осматривался по сторонам. При всей своей продвинутости он явно не понимал, как можно разговаривать с тем, кого нет поблизости.

– Я твой должник. Ты меня здорово выручил, Юджин!

Вождь Твала упал на пол и закрыл лицо руками. Но глаза смотрели сквозь неплотно сдвинутые пальцы.

– Ладно, – снисходительно сказал резидент. – Как говорят в России: «Долг платежом красен!»

– Ничего себе! С каких это пор ты стал изучать русские пословицы, Юджин?

Глаза Твалы зажмурились, очевидно, от благоговейного ужаса.

– Да так, прочел случайно в одной книжке.

Гм… Странно.

– Еще раз спасибо, Юджин.

Я выключил рацию.

Твала проявил признаки жизни.

– Неужели ты говорил с… С самим…?

Он не смог произнести имя, только показал пальцем вверх, на крышу из пальмовых листьев.

– Конечно, с Юджином. Ты же слышал. Я сказал, что ты будешь отвечать за его тотем.

– Да, я слышал, – дрожащим голосом сказал вождь Твала. – Его тотем не будет ни в чем нуждаться!

– Иначе тебя постигнет судьба Макумбы! – нагнал холоду я.

1500 метров над Африканским континентом.

Борт «Ту-95 РЦ»

В «Ту-95 РЦ» герметизирована только пилотская кабина. Зачем отапливать и поддерживать нормальное давление в огромном фюзеляже: при необходимости можно защитить только наиболее чувствительные приборные блоки, это гораздо экономичней…

Поэтому Симаков вначале снизился до полутора тысяч метров, и только тогда бортинженер Высоков впервые за весь полет открыл дверь и вышел в не успевший прогреться, выстуженный, как морозильная камера, покрытый инеем фюзеляж. За ним без особой охоты пошел Заносов: командир послал его для подстраховки. Только в кино все рвутся в самое пекло и готовы вылезти даже на самолетное крыло, в реальной жизни находится не много желающих рисковать. И вряд ли можно осуждать людей за то, что они, в большинстве своем, не герои.

Здесь грохот и вибрация были вообще непереносимы, а от холода начали стучать зубы.

«Ничего, сейчас потеплеет», – машинально подумал Высоков, хотя не это сейчас было главным.

Достав из чемоданчика с инструментами гаечные ключи, штурман и бортинженер быстро отвинтили люк для регламентных работ, за которым открылся темный проем. Высоков посветил туда фонариком.

Крыло внутри выглядело как приплюснутый тоннель с косой крышей. Метра два в ширину, сантиметров семьдесят высотой, все в переплетении трубопроводов, кабелей, проводов…

Вдруг в темноте раздалось какое-то шевеление, громкий скрип, скрежет, тут же в крыло проник свет и резкий ветер, а впереди стало как будто свободней. Командир выпустил шасси. Это, конечно, еще больше уменьшило скорость и увеличило расход топлива, но подобраться к двигателю стало легче.

– Ну, Вася, будь наготове! – сказал бортинженер, хотя вряд ли мог бы уточнить, что он имеет в виду.

Заносов тоже ничего не понял. Но ему было достаточно того, что лезть в эту зловещую щель предстоит другому.

– Давай, Петя, с Богом! – Он хлопнул напарника по напряженной спине.

Высоков неуклюже пролез в щель и, стоя на четвереньках, принялся с трудом протискиваться в глубину крыла. За собой он тащил тяжелый аварийный чемоданчик.

До двигателя было метра четыре, но этот путь занял целую вечность. Он расцарапал лицо и руки, разорвал комбинезон на плече, вывозился в солидоле и грязи. Когда он подобрался к цели своего путешествия, то увидел под ногами бездну, над которой висела стойка с четырьмя черными колесами, каждое размером с половину человеческого роста. На дне бездны раскинулась серо-желтая холмистая пустыня с торчащими скалами. По пустыне неслась скособоченная крестообразная тень, от которой убегали то ли лошади, то ли козы.

У майора перехватило дыхание, и он чуть не потерял сознание. Возможно, оттого, что в лицо бил холодный и упругий поток, забивавший нос и рот, мешающий дышать. Однако стало гораздо теплее. Он с трудом развернулся и принялся рассматривать остывший серый обтекатель двигателя.

Огромный самолет, словно раненый дракон, с шумом и ревом несся над Африкой, пугая жирафов, носорогов и даже львов. Крыло заметно прогибалось и вибрировало. Под ногами зияла открытая гондола шасси. Как можно искать неисправность в таких условиях?

Больше всего майору хотелось вернуться в кабину. В конце концов, там он окажется в одном положении со всеми остальными. И будет делать то, что делают они. Может, и обойдется – дотянут как-нибудь. А если поступит приказ покидать машину – ну и прыгнет, как все… Да, гораздо проще, когда от тебя лично ничего не зависит. Но надо хотя бы посмотреть, хотя бы обозначить какие-то действия, чтобы товарищи не сказали, что ты ничего не сделал, а просто наложил в штаны…

Вцепившись в какую-то стойку, бортинженер выпрямился, подсвечивая фонариком, осмотрелся по сторонам. В конце концов, он вылез в крыло, он добросовестно искал неисправность, и не его вина, что он не смог ее найти!

А это что? Какие-то брызги, а здесь они сливаются в одно большое пятно, которое протянуло вниз щупальца-потеки… Вот она – причина! Протечка в трубопроводе! Вот здесь, на изгибе медной трубки… Причина настолько наглядна, что не заметить ее невозможно! Даже сделать вывод, что не заметил, – невозможно! Хотя зачем делать вид? Можно просто устранить неисправность! Наложить хомут – и все, что может быть проще… Где хомут?

Он полез в свои инструменты. Но одно дело – открыть чемоданчик на ровной поверхности и спокойно искать то, что тебе нужно, а совсем другое – сидеть над бездной, как пташка на жердочке, и с трудом копаться в узкой щели, перебирая ключи, пассатижи, мотки проводов, плавкие предохранители и прочую ерунду… Вот скотч, пригодится. А где же хомуты?! Он раскрыл чемоданчик пошире, но тут самолет тряхнуло и все содержимое посыпалось вниз, в пустыню с черными скалами… Черт! Самолет набирал высоту! Что происходит?!

Пнув ногой ставший ненужным чемодан, Петя Высоков машинально ощупал карманы комбинезона. Что это? А-а-а, слон… Он и не очень похож на слона, но это амулет, а амулеты всегда помогают… Скотч и пластилиновый слон. Обычный пластилин, амулетом его сделало прикосновение маленьких пальчиков Мишани… Где здесь отверстие? Скорей всего под штуцером. Его и не видно, настолько крохотное, но судя по следам масла – вот оно… Обмазываем пластилином, теперь скотч, опять пластилин, снова скотч… Вон какую гулю навертел, только долго ли она продержится? Выдержит ли давление масла, а если выдержит, то сколько? Если хотя бы половину пути – все будет в порядке! Домотаем весь скотч – маслом кашу не испортишь! Все! Ура!

Победитель всегда ощущает адреналин в крови. Энергия требовала выхода, а мочевой пузырь – освобождения, и Высоков помочился в бездну, на недалекую снежную вершину. Вот почему Симаков набрал высоту… Но сейчас ни бездна, ни вершины его совершенно не пугали. Сбросив вниз пустой чемодан, майор стал протискиваться обратно. Теперь путь прошел быстрее, и вскоре он увидел испуганное лицо штурмана.

– Ну что?!

– Все нормально! – Петя покровительственно похлопал молодого человека по плечу. – А теперь принеси ведро и выплесни во-он туда…

– Какое ведро?

– То самое. Нам еще долго лететь. Кстати, сколько времени меня не было?

– Двадцать минут…

– Вот видишь, а ты боялась! Вынесешь ведро, а потом привинтишь люк на место. Сам. А я устал.

– Конечно, конечно, товарищ майор.

В кабину вернулся совсем не тот майор Высоков, который вышел из нее полчаса назад. И дело было не в перепачканном комбинезоне и чумазом кровящем лице. В кабину вернулся победитель.

А через минуту лопасти второго двигателя ожили и вновь превратились в прозрачный круг, как, собственно, и должно было быть.

«Ту-95 РЦ» вернулся на Базу в расчетное время. Импровизированная латка на трубопроводе выстояла весь полет. Как сказал бригадир ремонтников, такого просто не может быть, ибо противоречит законам физики. Но, очевидно, одной физикой законы мироздания не исчерпываются.

Глава 4

Праздник Полнолуния

За 10 дней до дня «Ч». Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

Столь крупных и ослепительно ярких звёзд на чёрном небе я уже давно не видел. Полная луна была такой громадной и близкой, что казалась не настоящей, а рисованной, как в стереокино моей молодости. Где-то в темноте ритмично били там-тамы.

Я прошелся по поселку в поисках дочери вождя. Бегиме нигде не было.

На большой поляне весёлыми огоньками мерцали крохотные костерки, вокруг которых копошились темные тени. Нгвама вроде бы занимались какими-то делами, но только для вида: их головы постоянно поворачивались к центру площади, где под бархатными дуновениями пахнущего океаном ветерка мерцали, переливались оранжево-красно-багровыми оттенками, притоптанные угли главного кострища. Это от него исходил дурманящий дух запекаемого мяса. Два туземца ходили вокруг и прибивали вспыхивающие язычки пламени длинными палками с раздвоенными концами.

В нескольких метрах, на невысоком, но широком кресле, плетённом, похоже, из ротанга, под человеческим черепом сидел, скрестив под собой ноги, вождь Твала. На его невозмутимом лице играли желто-красные отблески тлеющих углей. Глаза были прикрыты. Только ноздри раздувались, выдавая неравнодушие к дразнящему запаху. Рядом стояла невысокая скамеечка жреца Анана. Сейчас она предназначалась для меня. По обе стороны застыли воины с факелами в одной руке и копьями в другой, сзади томилась свита, нетерпеливо, должно быть от голода, переминаясь с ноги на ногу. Атмосфера голодного нетерпения гасила ощущение праздника. Видно, не так уж сытно живется великому народу нгвама!

Я медленно обошел площадь. Нервное напряжение, с которым совсем недавно относилась ко мне мужская половина племени, сейчас исчезло. Исчезла и «скелетная» раскраска: все воины, как один, нанесли на себя раскраску вождя Твалы. Угрюмые гримасы и угрожающие взгляды сменились добродушными, почтительными улыбками. Может, это объяснялось атмосферой праздника, может – признанием моего могущества, а может, просто ожиданием предстоящего пиршества. Да и вообще, нгвама не злопамятны. Действительно: чего им долго таить обиды? Свежий воздух, простая здоровая пища, размеренная жизнь, содержащийся в гусеницах витамин Е, способствующий смешливости и хорошему настроению, моментальное удовлетворение сексуальных желаний и – главное – отсутствие зависти, конкуренции, стрессов и других «прелестей» цивилизации!

Бегиме я так и не нашел, вернулся к костру и занял место рядом с вождем. Воины почтительно пропустили меня и снова сомкнулись вокруг.

Один из крутившихся вокруг кострища туземцев отложил раздвоенную палку и взял некое подобие копья с длинной и очень тонкой спицей на конце. Похоже, это заточенный ружейный шомпол.

Абориген потыкал своим орудием в тлеющие угли. Несколько раз шомпол вонзился на всю длину, после чего был внимательно осмотрен в свете факела и даже обнюхан.

– Хайме! – «Повар» взмахнул рукой, и его напарник подобием широкой тяпки стал осторожно сгребать горящие угли от центра к краям. Под углями обнаружились раскаленные камни. Их также раскатали в стороны, открывая аппетитные бело-розовые дымящиеся куски. Густой аромат дыма, жареного мяса и пряных специй вырвался на волю. Привлеченное запахами племя завороженно собралось вокруг.

Вождь Твала одним движением руки передвинул факелоносцев вперёд.

В ярком свете толстая повариха сноровисто выкладывала угощение на неизвестно откуда взявшиеся большие деревянные блюда.

– Ух! Ух! Ух! – Обняв друг друга за плечи, аборигены начали медленно двигаться по кругу, подпрыгивая и сильно ударяя пятками о землю. – Ах! Ах! Ах!

Издавая утробные звуки, народ нгвама в экстазе закружился вокруг жарких остатков очага, старательных поваров, нафаршированных душистыми травами кусков питона, вождя и капитана российской разведки Дмитрия Полянского.

Всё это выглядело до дикости неправдоподобно. И страшновато. Ведь это не просто этнографический экскурс в каменный век. Это настоящий каменный век вокруг меня! И никто не знает, что на уме у этих людей.

Я посмотрел на жуткую мимику черепа, ожившего в чередовании теней и вспышек кучки углей. Невозмутимое лицо Твалы под ним тоже напоминало череп.

Большой кусок поджаренного мяса поставили на плоский камень перед вождем. Тот, действуя острым камнем и куском расщепленного бамбука, словно ножом и вилкой, отрезал кусочек и отправил в рот. Прикрыв глаза, не суетясь и как будто не боясь обжечься, медленно прожевал.

Всё племя замерло в ожидании. Наконец Твала кивнул головой.

Хоровод радостно завопил и тут же, не переставая приплясывать и «петь», преобразовался в спираль, начинающуюся сразу за спиной вождя. У нгвама тоже, оказывается, есть очереди!

Большие блюда, как и следовало ожидать, поставили перед вождем Твалой и мной. Допущенной к ним оказалась и свита вождя.

Остальные, пританцовывая и напевая ух-ух-ух, ах-ах-ах, терпеливо ждали своей очереди – все как в цивилизованном обществе. «Повара» длинными железными ножами нарезали мясо и наделяли сначала мужчин – то ли по старшинству, то ли по цвету и длине палочки, а потом женщин и детей. Блюд у них не было. Кто-то клал пищу на большие зеленые листья, кто-то накалывал на заостренные палки, кто-то просто хватал руками и перебрасывал с ладони на ладонь, чтобы не обжечься. Получившие порцию переставали петь и поспешно отходили к своему костру.

Несколько женщин разливали из большого деревянного чана какую-то мутную жидкость, желающие могли взять наполненные ею небольшие тыквочки со срезанным верхом. Откуда-то появилась Бегиме, она принесла мне такой же первобытный бокал и села рядом. Тыквочка вмещала около литра, от ее содержимого шел острый алкогольный запах.

Я замешкался, но все пили с удовольствием, и я ловил косые взгляды: «Мол, что это Большой Бобон брезгует?!»

У первобытных народов пренебрежение угощением считается серьезным оскорблением. Пришлось пригубить. Это оказалось довольно традиционная для Африки и для Южной Америки, где я ее и пробовал, пальмовая водка – чича. Здесь ее называли – вхавха. Вкус мог быть и получше, но запивать горячее пропаренное мясо ею было хорошо. Казалось, что градусов в пальмовом зелье почти нет, но впечатление оказалось обманчивым: вскоре я захмелел, расслабился, нервы успокоились. Со всех сторон раздавались чавканье, сопение и треск дров в кострах. Бегиме что-то тихо шептала мне на ухо.

Прошло около часа. Наконец вождь Твала отодвинул от себя почти опустошенное блюдо, обливаясь, допил вхавху и, отбросив тыкву, хлопнул в ладоши.

Тут же из темноты вынырнул седой бородатый старичок, который в свете костра казался огненно-рыжим. В руках он держал две трубки с длинными мундштуками из бамбука, на которые были насажены выдолбленные кукурузные початки. Вручив их вождю и жрецу, старичок запалил от ближайшего факела тонкую лучину и, начав с вождя, дал им прикурить.

Я огляделся – почти все, включая женщин, детей и стариков, раскуривали трубки.

Вскоре наступило всеобщее веселье. Женщины, откровенно кокетничая, терлись о мужчин. То тут, то там раздавались вспышки буйного смеха. Приторный запах каннабиса поплыл над поляной. Неужели и первобытные племена Африки поражены наркотизмом? Но наркомания усугубляет риск вырождения! И я, цивилизованный человек, должен спасти несчастных, прекратив это безобразие! Причем немедленно! Только надо освободить руки…

Одной я обнимал Бегиме, а второй держал точно такую же трубку! Откуда она взялась? И почему мы курим ее по очереди? Это так интимно и наверняка налагает какие-то обязательства… Что скажет ее отец? Я бы на его месте, несомненно, рассердился!

Но вождь Твала блаженно смеялся. Шея его вытянулась, как у жирафа, оскаленное лицо вознеслось вверх и маячило рядом с неполным диском бледной луны. Гашишный дым затягивал яркие звезды.

– Оставайся с нами, Большой Бобон, – прогремело из низких облаков.

– Я подумаю, великий вождь!

Как я ни старался придать голосу солидность, а чертам лица каменную монументальность – ничего не получалось. Губы разъезжались в глупой улыбке, и беспричинный смех рвался наружу. Бегиме тоже смеялась, ощупывая мои плечи. Ее прекрасное лицо было совсем близко… Какой прекрасный макияж!

Рядом огненно-рыжий старичок принялся по-звериному совокупляться с толстой красавицей, отвисшие груди которой судорожно подметали вытоптанную траву.

Я целомудренно отвернулся, но и тут открылась не самая высоконравственная картина: жилистый «повар» яростно вбивал в землю молодую самочку. Та, в противофазе, подбрасывала его и громко визжала.

Шокированный, я повернул голову в другую сторону – растрепанная седая женщина, оседлав вождя Твалу, тяжело подпрыгивала, будто готовилась финишировать в утомительной скачке.

Ну и ну! Что происходит? Впрочем, какая разница! Первобытным нравам свойственна естественная простота…

– Твоя хитрость и коварство будут наказаны, чужеземец! – зловеще произнес разорванный пополам Анан, вытянув губы трубочкой на добрых два метра – прямо к моему уху. – Ты предстанешь перед тенью повелителя духов!

– Да ладно, старичок! Перед кем надо, перед тем и предстану! – со смехом произнёс я и опрокинулся на голую землю. Неровности почвы, кочки и камешки безжалостно впились в ставшее гиперчувствительным тело.

Мне уже не хотелось никого спасать. Хотелось самому быть спасенным. И спасатели, по счастью, оказались рядом – несколько хорошеньких полуголых аборигенок присоединились к Бегиме, пытаясь оживить бездыханного Дмитрия Полянского. Маленькие ручки гладили спину, грудь, целенаправленно забирались в шорты. Было очень приятно. Когда она успела сделать маникюр? И педикюр!

Собравшись с силами, сквозь густеющую перед глазами пелену, я в последний раз осмотрелся по сторонам. Вокруг крутился широкоформатный цветной порнофильм с эффектом присутствия.

Свальный грех крепчал! Тинто Брасс со своим «Калигулой», помахав рукой, уходил на отдых… И я, забыв про чувство долга, перестал сопротивляться и дал себя засосать в разгульный смерч Вальпургиевой ночи, закручивающийся под огромными звездами Борсханы.

За 10 дней до дня «Ч». Москва. Белый дом

На этот раз Президент в работе Совета Безопасности не участвовал, что придавало происходящему совсем другую окраску: обычное оперативное совещание, рядовое событие для привыкших заседать министров и других чиновников специальных структур высокого ранга.

Поэтому происходило оно не в Кремле, а в Доме Правительства, и в другом зале – поменьше и не таком помпезном. Нет, здесь тоже имелись дорогая кожаная мебель, полированный стол, правда не овальный, а круглый, зеркальный паркетный пол без единой пылинки. И шитые вручную девять гражданских костюмов сидели на участниках совещания по-прежнему безукоризненно, как и один маршальский мундир, который, впрочем, тоже шили вручную, и тоже по заказу, только не в Милане, а в Москве. Но золотой лепнины, исторических стен и колонн, мимо которых ходили русские цари, здесь не было.

И общая атмосфера… атмосфера была совсем иная. Присутствие Первого лица нивелировало всех остальных: перед Президентом сидели отформатированные и приведенные к общему знаменателю, лишенные индивидуальности покорные исполнители его воли. Сейчас же каждый чувствовал себя крупной самостоятельной фигурой, ощущал свою значимость и не считал зазорным демонстрировать личностные качества, хотя многим по чисто объективным причинам было бы лучше этого не делать.

– Мы провели сложнейшую операцию и, применив дальний морской разведчик, «вскрыли» оперативную обстановку в районе предполагаемого запуска, – медленно прочитал пожилой министр обороны в тяжелом от наград маршальском мундире. И с явным облегчением произнес:

– Подробности доложит начальник оперативного управления главного штаба ВМФ!

Контр-адмирал Воловик был как всегда в тщательно отглаженном черном кителе и как всегда владел обстановкой. Он подал знак, сидящий в углу неприметный капитан-лейтенант щелкнул тумблером, и бесшумные жалюзи отрезали зал от дневного света. Зато на вспыхнувшем экране появилось изображение карты мира.

Четкая красная линия с силуэтом черного самолетика, пересекая северную Европу и Африканский континент, протянулась от Мурманска до середины Атлантического океана и вернулась обратно. Красные цифры поясняли, что длина маршрута составила 11 тысяч километров.

– На высоте девять тысяч метров морской разведчик преодолел в оба конца двадцать две тысячи километров, – голосом продублировал контр-адмирал открывшуюся картину и машинально погладил шкиперскую бородку. – Общее время полета составило почти сутки. В районе, обозначенном черным кружком, была произведена дозаправка в воздухе… Этот полет продемонстрировал мощь отечественной летной техники, а также высокую боеготовность и отличную выучку экипажа…

Похожий на одряхлевшего льва, Министр обороны удовлетворенно кивал. Отсутствие Президента не означало, что тот утратил интерес к проблеме. Просто частности его не интересовали, он ждал конечного результата. Но, освятив своим присутствием первое заседание, Верховный Главнокомандующий дал понять, что придает вопросу приоритетное значение. А следовательно, о ходе работы ему обязательно будут докладывать, не зря скромно сидит в конце стола замруководителя президентской Администрации. И здесь очень важно правильно подать работу своего ведомства. Тем более, что полет на одиннадцать тысяч километров, да еще с дозаправкой в воздухе, это вам не хухры-мухры. Это наглядный и весомый вклад Минобороны в выполнение поставленной военно-политической задачи! Кто еще из присутствующих летал через полмира и заправлялся в воздухе? То-то же! Вот и сидят с кислыми рожами… Что им докладывать, когда подойдет черед? МИД пробубнит всякую чепуху: дескать, ориентировали посольства на разоблачение агрессивной сущности правящего режима США… СВР сошлется на секретность и заверит, что работа близка к завершению, да и остальные отделаются общими словами…

– Ближе к делу, товарищ… товарищ генерал, – постучал ручкой по столу председательствующий – секретарь Совбеза. – На то они и летчики, чтоб летать. Какие получены результаты?

Министр обороны незаметно усмехнулся. Нет, это секретарь не со зла, и не потому, что завидует успехам военных или хочет пролить воду на чужую мельницу. Просто он человек сугубо штатский, который не разбирается не только в тонкостях дальней разведки, но и в воинских званиях. Да и вообще ни в чем не разбирается. Совершенно пресный, бесцветный человек, из этих, новой формации. Все достоинства – личная преданность, отсутствие самостоятельности и инициативы. Но он хоть безвредный, а остальные… Промахнешься или просто дашь слабину – и все, сожрут!

– Есть ближе к делу, – четко ответил Воловик и вывел на экран фотографию западного побережья Африки и акватории Атлантического океана.

– Разведка обнаружила, что в интересующем нас районе находится атомный авианосец ВМФ США «Холидей» в сопровождении ракетного крейсера «Громовержец» и эсминца «Стремительный»…

Контр-адмирал сыпал сведениями об обнаруженных в Атлантике военных кораблях и подводных лодках, но девять членов Совета Безопасности слушали его вполуха. К чему такие подробности? Пусть их изучают в штабе ВМФ! Для Совбеза это мелковато! Солидные мужчины начали переговариваться и что-то чертить в своих блокнотах.

Почувствовав настроение участников, Воловик позволил себе оживить доклад.

– Аппаратура самолета-разведчика настолько совершенна, что она позволила сделать совершенно уникальный фотоснимок, который, конечно, представляет интерес не только с точки зрения этнографии, но и как иллюстрация наших разведывательных возможностей…

На экране появилась фотография снятых с большой высоты джунглей. Она стала быстро увеличиваться, будто камера понеслась вниз. Сплошная зелень надвинулась, расступилась, открывая распростертого на камне белого человека, над которым склонились две черные фигуры.

В зале наступила мертвая тишина.

– Что это? – недоуменно спросил кто-то.

– Какой-то первобытный обряд…

Воловик дал предельное увеличение, так что в черной руке можно было рассмотреть что-то вроде ножа, кромсающего белую, залитую темной жидкостью грудь.

– Похоже, они хотят вырезать ему сердце…

– Н-да-а-а…

В другой аудитории реакция была бы куда более бурной, но здесь собрались государственные мужи, привыкшие сдерживать свои эмоции, а главное, уверенные в том, что с ними ничего подобного никогда случиться не может.

– Дикари есть дикари! – философски подвел итог увиденому председательствующий. – Но к нашей проблеме это никакого отношения не имеет… Гораздо больший интерес представляет американский авианосец!

– Да, конечно, – поспешил согласиться Воловик и снова вывел на экран карту Атлантики вдоль Африканского побережья.

– Авианосец «Холидей» находится в плановом рейсе, однако он несколько изменил расчетный курс… Вот, видите, это отмечено пунктиром… Но при новом курсе он отдаляется от района запуска…

– Значит, и это не имеет отношения к нашему вопросу, – облегченно вздохнул секретарь. – Только до запуска еще десять дней. Картина наверняка изменится…

Пожилой министр шевельнулся, столь же значительно, как может пошевелиться монументальная каменная статуя.

– Конечно, изменится, – басом прогудел он. – Только мы еще пошлем разведчика. Раз, два, три… Сколько надо будет – столько и полетят…

– Тогда другое дело, – кивнул председательствующий. – Теперь послушаем Директора Службы внешней разведки.

Аккуратный человек с седыми висками встал, одергивая неброский серый костюм.

– Могу сказать только одно: мы выполнили целый ряд очень сложных и ответственных мероприятий. Они, конечно, не столь масштабны, как полет «Ту-95», но гораздо более засекречены. И я уверен, что поставленная задача будет выполнена!

Министр обороны саркастически усмехнулся и закрылся ладонью. Председательствующий, напротив, – остался доволен.

– Прекрасный ответ! Очень емкий, краткий и оптимистичный…

За окном летели желтые листья. Оперативное совещание продолжалось.

За 9 дней до дня «Ч».

Джунгли Борсханы. Поселок племени нгвама

На следующий день после праздника Полнолуния началось изготовление тотема нового Бога. Как знаток в этой отрасли, я вначале нарисовал его на пыльной площадке перед хижиной вождя. Сам Твала и четыре аборигена глубоко преклонного возраста внимательно следили за моими усилиями.

– Смотрите: вот одна голова, над ней вторая, а над ней третья и четвертая. А потом идет пятая, вот так… И каждая голова улыбается, потому что Юджин – это добрый Бог!

Художники и резчики принялись что-то озабоченно обсуждать, потом обратились за разъяснениями к вождю. Твала тоже был несколько растерян.

– Как может голова расти не из шеи, а из другой головы? И почему из нее растут не волосы, а следующая голова? И почему так много голов?

Я почувствовал себя ученым богословом, призванным раскрыть необразованной, но любознательной пастве тайны Священного писания. Точнее, самозванцем, выдающим себя за ученого богослова.

– Потому, что именно так выглядит Юджин! (Прости меня, коллега!) Одна голова следит, чтобы у нгвама был хороший урожай, вторая – чтобы на охоте попадалось много дичи, третья отгоняет грозы и ураганы, четвертая защищает от диких зверей, пятая… А пятая дает народу много сильных детей, из которых вырастут хорошие воины!

Твала удовлетворенно кивнул, перевел все сказанное, и творческая интеллигенция просветленно заулыбалась. Один старец прошамкал что-то, обнажая почти беззубый рот.

– Они хотят сделать шестую голову, – пояснил Твала. – Пусть защищает от землетрясений!

Я задумался. Так можно дойти и до десяти голов, и до двадцати. А сроки поджимали.

– Этим займется третья голова. Она отгоняет и землетрясения, и цунами, и ливни. А вот здесь, внизу, надо оставить длинную ногу. И вкопать ее глубоко в землю, чтобы Юджин стоял крепко и долго!

– Ты очень хорошо разбираешься в тотемах, – почтительно сказал вождь и склонил голову перед мудростью пришельца. Творческая интеллигенция последовала его примеру.

Я напустил на себя важный вид. Все-таки у простых народов легко снискать славу ученого. Ведь все мои познания почерпнуты при посещении ресторана «Тотем» в Париже. Там у входа стоит высоченный, метров восемь-десять, столб – из нескольких десятков голов с веселыми, печальными, угрожающими лицами. Я только заимствовал и несколько упростил эту идею. Кстати, что подавали в ресторане, я не запомнил.

И работа закипела. В помощь мастерам были выделены десять сильных мужчин, я прошел с ними в лес, выбрал подходящее дерево и ткнул в него пальцем. Слаженно застучали каменные топоры и стальные мачете. А к вечеру толстое ровно ошкуренное бревно лежало на площадке над рекой, с которой открывался прекрасный вид на океан.

Потом началось таинство создания Великого Юджина. На глазах у всего племени я лично обвел площадку магической линией. Под страхом смерти переступать ее могли только резчики, художники, я и те, кому я разрешу. Этот запрет, как и все табу, исполнялся неукоснительно. Как ни странно, но даже свиньи и птицы, свободно бродящие по опушке, тоже не пересекали запретную черту.

С раннего утра и до позднего вечера здесь стучали топоры, потом наступило время более тонкой работы: в ход пошли каменные ножи, замысловатой формы резцы, сверла из звериных и акульих зубов.

Постепенно тотем принимал нужные очертания: вначале появилась одна улыбающаяся голова с широко раскрытыми глазами, потом вторая, третья… Они чем-то напоминали гигантские вытянутые головы с острова Пасхи. Я не ожидал от престарелых аборигенов больших художественных достижений, но как оказалось – зря. Пока резчики вырезали четвертую и пятую головы, художники отделывали уже готовые. Лица выкрасили в желтый, розовый, зеленый, красный и белый цвета. В глазницы желтого лица вставили зеленые камни, в остальные – контрастирующие с основным цветом – желтые, красные, синие камни и перламутровые раковины. Улыбающиеся губы обвели красной и белой краской. Использовались только цвета добра, а потому тотем имел яркий и жизнерадостный вид.

Через неделю работы были закончены. Оставалось самое сложное и рискованное – вдохнуть в Великого Юджина душу. Сделать это мог только один человек – Бесстрашный Пришелец, Добрый покровитель народа нгвама и личный друг Великого Юджина – Большой Бобон. Для этого он один остался за магической чертой на всю ночь. Звучали странные песни, которых никогда не слышали окружающие скалы, в сполохах костра извивалась тень Умелого Мага, иногда стучал топор. Но народ нгвама в эту опасную ночь спрятался в свои хижины, закрыв глаза и заткнув уши.

Только когда забрезжил рассвет, пять крепких подмастерьев с закрытыми глазами осторожно приблизились к запретной линии. Но Большой Бобон разрешил им подойти ближе и доверил поднять Великого Юджина. Силачи поставили тотем в глубокую яму и крепко забили ее землей и битыми камнями, так что теперь Юджин стоял незыблемо, как скала.

С первыми лучами солнца народ нгвама пришел поклониться новому Богу. Вначале вдалеке, перекрывая шум ветра и шелест деревьев, послышался бой там-тамов, потом на поляну осторожно вышли аборигены – в яркой праздничной раскраске, тяжело груженные дарами для Великого Юджина. Одни несли насаженные на толстые деревянные вертела тушки свиней, другие – гирлянды ощипанных птиц, третьи – корзины с бананами, ананасами и другими фруктами. Впереди шел вождь Твала.

Барабаны смолкли. Всё племя застыло возле магической линии, зачарованно разглядывая нового идола. Свергнутый Макумба не шёл ни в какое сравнение с Юджином. Отвратную, пугающую рожу монстра заменили добрые лица. Пять вытянутых голов, одна над другой – уходили вверх на высоту более трёх метров. И каждая улыбалась. Юджин был красив и добр, яркие краски, не уступающие пестроте оперения местных птиц, играли на солнце, глаза излучали сияние.

– О-о-о! – раздался протяжный восхищенный вздох, и нгвама опустились на колени.

Наступила тишина. Только шумела под обрывом быстрая и холодная река. Момент для идеологической обработки был самым подходящим. Я поднял руку.

– Слушай меня, народ нгвама! Я прибыл к вам, чтобы изгнать злого и несправедливого Макумбу. Вы все видели, как я это сделал. Теперь он не сможет причинить вам никакого вреда. Его больше нет! Вот ваш новый защитник – великий и добрый Юджин!

Вождь Твала быстро переводил.

– О-о-о! Аку-аку! – радовались аборигены.

– Но помните, Юджина нельзя трогать руками. Это табу!

– Табу! Табу! – грозно крикнул вождь, и нгвама распростерлись на земле.

– А теперь можете принести свои дары Великому Юджину и праздновать его появление! – милостиво позволил я. – Магическая черта больше не действует.

И началось ликование. На площадке забурлила восторженная толпа. Передо мной падали на колени, вождю целовали руки, вокруг тотема прыгали в неистовом хороводе. Перед Юджином навалили целую гору фруктов. Целый день племя поклонялось своему новому божеству, на кострах жарились свиньи и птица. Народ нгвама опять ел досыта. И это было настоящее счастье!

Смена тотема, по-моему, немного изменила народ нгвама. Лица мужчин стали добрее, а женщины не казались уже такими страшными. Может, конечно, и не в тотеме дело: моё поколение, в отличие от нынешнего, от водки, пусть даже пальмовой, не дуреет, а становится добрее. Как, собственно, и аборигены.

– Зачем вы порезали свиней и птицу? – спросил я у вождя. – Что вы будете есть завтра, послезавтра, до следующего полнолуния?

Вождь Твала удивился вопросу.

– Но ведь Юджин позаботится о нас! Первая голова пошлет нам богатый урожай бататов и фруктов, вторая – много дичи!

А-а, вон оно что… Это удивительный народ! Нгвама потребовали доказательств близости к Президенту США, но на слово поверили, что маяк – мой амулет… Они истово поклонялись Макумбе, а сейчас еще более рьяно поклоняются Юджину и свято верят, что он обеспечит им сытое будущее! Иными словами, они насторожены и подозрительны, когда речь идет о рациональном, однако безоговорочно доверчивы ко всему иррациональному!

День заканчивался. Сытый и счастливый народ нгвама танцевал вокруг догорающих костров, судя по изрядным запасам дров, они будут прыгать так всю ночь напролет. Такое веселье уже не по моему возрасту. И я незаметно покинул большой праздник племени нгвама.

Солнце громадным воздушным шаром опускалось на горизонт. Я включил рацию и связался с Колосковым.

– Забери меня завтра в шесть тридцать утра. Я запалю костер между Куполом и Близнецом…

– А… А возможность боестолкновения? – озабоченно спросил он.

– Исключена!

– Да это я так, для порядка, – повеселел полковник. – Ясное дело, едрён-ть, я тут всё подготовлю…

– Поготовь сразу вылет через Луанду в Москву. Времени нет. Отбой.

В рот дома грациозно проскользнула Бегиме, а с ней еще три молоденькие девушки и женщина постарше, с грудями, напоминающими клапаны незаклеенных почтовых конвертов и без передних зубов.

– Выпей это, Большой Бобон! – Женщина протянула мне сосуд с орахной.

Но я отвел ее руку. Каждый вечер мне подносили такую маленькую тыквочку, и каждая ночь проваливалась в темную бездну подсознания. Утром я ничего не помнил и, встречая угодливые женские улыбки, признательность и восторженное обожание, ломал голову: чем я заслужил такое отношение? Что же происходит по ночам? Вряд ли от одного лицезрения моей персоны аборигенки были бы так счастливы… Последняя ночь в племени – подходящее время, чтобы разгадать эту загадку!

– Нет, сегодня я не буду это пить! А ты должна пойти сейчас к Великому Юджину и сложить костер, который я подожгу на рассвете!

Ослушаться женщина не могла, но мне показалось, что на лице ее мелькнуло разочарование. А ведь она шла служить Великому Юджину! Что же она теряла?

Бегиме и ее подружки окружили Большого Бобона. Ему ничего не оставалось, как приступить к разгадке тайны борсханских ночей.

* * *

В шесть утра, когда на посветлевшем синем небе ещё висела громадная бледная луна, теперь напоминающая обыкновенный сыр, я – усталый, но довольный, поджег прилежно сложенный отвергнутой весталкой костер и в последний раз проруководил утренней молитвой.

– Спасибо тебе, Великий Юджин! Прими наши скромные дары…

Вождь Твала и его соплеменники стояли на коленях, повторяя за мной каждое слово. Я тоже хотел бы опуститься на колени: ноги подгибались, сил не было. Но нельзя было проявлением слабости разочаровывать аборигенов. Они принесли бананы, кокосы и другие фрукты – мясных даров новый Великий Дух не принимал. И еще, он категорически запрещал каннибализм и смертную казнь. Единственное исключение делалось для того, кто осквернит прикосновением Великого Юджина.

– Пошли нам добычу на охоте, здоровых и крепких детей, обереги от всех опасностей, всемогущий Юджин!

Ровно в шесть тридцать из-за горной гряды вынырнул кудахчущий вертолёт. Ориентируясь на столб черного дыма, «птичка» сделала широкий круг, медленно подплыла и осторожно присела на поляну между Юджином и обрывом. Из вертолёта выпрыгнул незнакомый чёрный пилот. Он был молод, худощав и держал на изготовку старый, но надежный ППШ. Когда он увидел, как дикари несут меня на руках от громадного тотема к вертолёту, он забросил автомат в кабину и захлопал в ладоши. А аборигены тащили фрукты, жареное и копченое мясо, кокосы, тыквы, наполненные пальмовой водкой, вяленую рыбу, связки сушеных целебных листьев… Приветливо улыбаясь, пилот опять запрыгнул в свою машину и принялся сноровисто принимать дары на борт. Последним в чреве вертолета исчез амулет могущественного белого чужака – длинный цилиндр в зеленом брезентовом чехле.

– Возвращайся, Большой Бобон! – кричали обступившие меня молодые женщины, смеясь и гримасничая. Среди них Бегиме особо не выделялась. Она была такой же, как все. Частью затерянного, дикого мира. Я помахал аборигенкам рукой. Целоваться на прощанье тут было не принято.

Вождю Твала я подарил саперную лопатку. Счастливо улыбаясь, он трогал гладкую рукоятку, пробовал острую заточку. Как ребенок!

– Оставайся навсегда, Большой Бобон! – в очередной раз сказал он. – Ты будешь моим советником и будешь пользоваться любовью и уважением всего народа нгвама! У тебя будет много детей, много еды, много власти. Где еще тебе дадут все это?

Мои дети… Н-да… Я знаю точно, что они не будут покорными подданными. Больше того, наверняка они будут бороться за власть в племени. И мало никому не покажется…

Правда, это проблема уже не вождя Твала, а его сына или внука.

– Благодарю, Великий Вождь! Возможно, я вернусь когда-нибудь…

– Подумай, кто тебя ждет там, в твоем мире? – грустно улыбнулся Твала.

Я запрыгнул в кабину, с лязгом захлопнул дверь, отрезая песню во славу освободителя от Макумбы. Загремел двигатель. Винт стронулся с места, быстро набрал обороты и оторвал машину от земли. Нгвама бросились врассыпную и, отбежав, падали на колени и воздевали руки в мою сторону.

Я чувствовал себя божеством, уносящимся ввысь. Деревянный Юджин невозмутимо смотрел мне вслед.

Когда вертолёт взмыл над вершиной Купола-близнеца, в иллюминаторы ворвались яркие солнечные лучи и нежно ощупали моё лицо, будто спрашивая:

– Ну, как ты, Дима?

Я, зажмурившись на секунду, прислушался к себе и, широко раскрыв глаза, ответил вслух:

– Нормально. И на этот раз уцелел…

Пилот, думая, что я обращаюсь к нему, повернулся в кресле и протянул гарнитуру внутренней связи. Этот парень нравился мне гораздо больше прежнего, он приветлив и доброжелателен. Я надел наушники, закрепил на шее ларингофон.

– А где тот тип, который меня привез?

– Муаб взорвался, – печально сообщил вертолетчик. – Неосторожное обращение с гранатой. Его разорвало на куски. И разбросало по всему стрельбищу…

Гм… Вот оно как…

Некоторое время я сидел молча, пытаясь определить свое отношение к этому факту. И пришел к выводу, что наказание слишком жестокое. Максимум, что я хотел сделать, – это набить ему морду.

Через полчаса полета я открыл люк и, преодолевая воздушный поток, свист и грохот, сбросил брезентовый чехол на джунгли. Он стал гораздо легче. И немудрено: вместо маяка в нем кусок ствола пальмы. Пусть племя нгвама думает, что все свои вещи я забрал с собой. Пилот внимательно наблюдал через плечо за моими манипуляциями, но не возражал и ничего не спрашивал. Возможно, благодаря урокам, извлеченным из печальной судьбы своего предшественника.

На базе меня встречали Колосков и особист Индимов. При этом они тоже смотрели на скромного метеоролога Ковалева как на прилетевшее с небес божество. На миг даже создалось впечатление, что я вернулся в племя нгвама. Но оно быстро развеялось: густо пахнущий потом и перегаром Колосков принялся обниматься и сильно хлопать по плечам. Нгвама так себя не вели.

– Едрена корень! Ну, ты даешь, Виталя! Не съели? Это надо отметить! Тут за тобой персональный вертолет прислали… Но по бутылочке выпить успеем!

– Здорово, братан, давай поручкаемся! – отстранившись, я протягиваю ладонь, а в момент рукопожатия левой рукой хватаю за горячую, даже сквозь форменные брюки, мошонку.

– Попался, Моисей Израйлевич? – Я принудил себя громко захохотать. – Не зевай, а то без яиц останешься!

Опешивший Колосков болезненно морщится.

– Ты чего это? Дикарских штучек нахватался?

– Не бери в голову! Пальмовую водку пил? Удава копченого ел? Вот, бери, это все тебе! А это перегрузите на мой борт, я улетаю. Времени нет, извиняй!

Не оглядываясь на ошарашенного полковника, я пошёл к стоявшему неподалеку российскому вертолёту. Меня догнал Хамусум с моей сумкой. Потом он принес две тыквы с водкой, несколько огромных кусков мяса, связку рыбы и маленький термос со своим замечательным кофе, – это уже от себя лично. Я пожал ему руку и попрощался. Надо сказать, что в этой командировке аборигены относились ко мне очень прилично.

Через два часа я уже был в Луанде. Здесь мы очень душевно посидели с нашими летунами, обильно оросив встречу пальмовой водкой и осыпав экзотическими дарами джунглей.

– Ребята, а спутниковый телефон у вас есть? – расслабленно спросил я, когда застолье шло к концу.

– Есть, – кивнул аккуратный майор-вертолетчик, доставивший меня в столицу Анголы. – Только на счету денежек немного…

– Ничего, я коротко…

Юджин Уоллес, или как там его зовут по-настоящему, отозвался сразу.

– Ты поставил мне памятник? – в лоб спросил я.

– Ты где, Сергей? У тебя все в порядке?

– Да. Так ты поставил мне памятник?

– Какой памятник? – непонимающе засопел американский резидент.

– Тот, который обещал в Берлине. Помнишь?

– Гм… Помню, – во властном голосе послышалось недоумение. – Но это же я в переносном смысле…

– А я тебе поставил, хотя и не обещал! Целый народ будет несколько раз в день молиться Великому Юджину! И приносить ему дары!

Резидент вздохнул.

– Я вижу, что у тебя все в порядке. Ты весел и немного пьян, я помню тебя таким…

– Да, дружище. У меня действительно все в порядке. Спасибо. А насчет памятника я не шучу.

– Ты где?

– В безопасном месте.

– Я не об этом. Надеюсь, ты покинул зону моего обслуживания?

– Конечно, дружище. Я уже в Москве.

Уоллес вздохнул опять, на этот раз с облегчением.

– Так я точно не наболтал ничего лишнего тогда в Берлине?

– Совершенно точно, Юджин. Совершенно точно. Надеюсь, когда-нибудь увидимся!

Юджин хохотнул.

– Даже быстрей, чем ты думаешь. Скоро я приеду в Москву.

– Давай, дружище. Я тебя жду!

Вечером аэрофлотовский «Ту-154» понес меня домой.

Я оказался единственным пассажиром в салоне первого класса. Тишина, покой, комфорт. Статные светловолосые стюардессы могли участвовать в любом конкурсе красоты. Стильная, синяя форма подчёркивает прелести фигур. А запахи чистого тела и тонких духов… И нефритовые ворота, пусть даже и многократно распахивавшиеся, но не обезображенные варварским обрядом… Нет, я правильно сделал, что не остался у нгвама!

Хотя, возможно, неопределенное обещание вернуться придется выполнить. Через вполне определенный срок – семь лет. Именно таков период для регламентного обслуживания маяка. Лучше бы, конечно, послали кого-то другого, но это маловероятно. Посылают всегда того, кто лучше знает обстановку. Значит, меня. Но это еще будет не скоро, через целую вечность. Как там говорил Ходжа Насреддин? Или шах, или ишак, или я… Внезапно навалилась усталость, веки слипались.

Я откинулся на спинку широкого кресла, повернулся к иллюминатору и на фоне тёмно-синего неба увидел в стекле своё отражение. По какую-то из сторон границы сна я услышал голос вождя Твалы:

– Подумай! Кто тебя там ждёт?…

Глава 5

Возвращение в Большой мир

За 3 дня до дня «Ч». Москва.

Штаб-квартира СВР

Там ждала внутренняя контрразведка.

– Итак, вы нанесли татуировку, которая раскрывает место выполнения особо важного задания. С какой целью вы это сделали?

Лицо у подполковника Линцева узкое и костистое, прищур, как у снайпера, пронзительные голубые глаза прожигают насквозь. Вполне возможно, что такое восприятие вызвано его должностью и репутацией, но от этого мне не легче.

– Я же написал в рапорте: ритуал татуирования был принудительным! Выбора не было, иначе меня бы просто съели!

– Это я понимаю, – доброжелательно кивает Линцев и делает какую-то пометку в лежащем перед ним листе. – Но на инструктаже вас предупреждали, что нельзя оставлять никаких следов вашего пребывания в Борсхане. А вы, характерной татуировкой, раскрыли – где находились! А значит, выдали наше военно-политическое присутствие на африканском континенте! С какой целью?

Подполковник уже разоблачил трех изменников. И ему хочется разоблачить четвертого, потом пятого… Это вполне понятно: цифра пять более круглая и совершенная, чем три. Но и меня понять можно – мне совершенно не хочется становиться четвертым! Хотя и предыдущим троим наверняка не хотелось украшать послужной список охотника за шпионами. Но к их мнению никто не прислушался…

– Никаких следов в Борсхане я не оставил. (А если и оставил – съезди и проверь!) Это Борсхана оставила на мне следы. А с какой целью – спрашивайте у людоедов племени нгвама!

Линцев сбит с толку и, чтобы скрыть это, склоняется над своим листком.

Сейчас он что-нибудь придумает. Ведь этот парень очень изобретателен! Из тех троих только Игнатов был настоящим шпионом, и его расстреляли по справедливости. Но особой заслуги Линцева здесь нет. Выдал Игнатова наш «крот» в Лэнгли, а наш герой лишь оформил материалы служебного расследования. А с Шишовым и Сониным он действительно проявил весь свой талант и способности!

– Хорошо, оставим пока татуировку, – сделав очередные пометки, «внутренний» контрразведчик вновь начинает жечь меня безжалостным взглядом. – А почему вас не съели?

Действительно, почему? Я и сам не знаю. Но Линцева такой ответ не устроит.

– Потому что я разъяснил угнетенным аборигенам самую передовую в мире идеологию марксизма-ленинизма… Они отказались от каннибализма и начали строить…

«Стоп, это уже перебор!» – я прикусил язык.

– В общем, отказались от каннибализма.

Глаза контрразведчика округлились. Но сомнения в универсальной силе марксизма не способствуют карьерному росту и служебному долголетию.

– С этим ясно… А что вы поясните по поводу…

Вся вина капитана Шишова состояла в том, что он после работы проехал в метро между станциями «Пушкинская» и «Театральная». А в следующем поезде в том же направлении прокатился советник британского посольства – установленный разведчик Блейк, вышедший на встречу с агентом. Вот и весь криминал. Контакта между ними не было, Шишов ни в чем не признался, но Линцев написал заключение, что с большой долей вероятности капитан шел на связь с Блейком! И все. Шишова, конечно, не расстреляли, но из Конторы уволили и еще пять лет негласно проводили за ним контрольно-профилактические мероприятия, так что он не смог устроиться ни на какую приличную работу.

– …по поводу того, что полиграф[15] зафиксировал положительную реакцию на вопрос о ваших контактах в командировке с разведслужбами других государств?

Я подкатил глаза к потолку.

– Но, товарищ подполковник, какие в джунглях разведслужбы?! Там и государств-то никаких нет! Только дикие первобытные племена!

– Это я понимаю, – снова кивнул Линцев.

Он вновь озадачен: логика явно на моей стороне.

– Но куда деть расшифровку аппаратного опроса? Там четко зафиксирована положительная реакция и на вопрос об употреблении наркотиков…

Шишова он, кстати, тоже «дожал» двусмысленными расшифровками зигзагообразных линий.

– Да глупости все это! Обычная аппаратная ошибка.

– Что ж, всякое бывает. Но почему в ответе на вопрос о ваших гомосексуальных наклонностях нет никаких ошибок? Полная ясность – реакция однозначно отрицательная!

– Спасибо, товарищ подполковник. Должно же и у меня быть что-то хорошее…

– Не паясничайте, капитан! Зато полиграф отметил около тридцати несанкционированных контактов типа W! В том числе с несовершеннолетними!

Теперь я не только подкатил глаза, но и воздел руки к небу.

– Но это просто глупость! Вы же сами понимаете, что это невозможно! Тем более за две недели…

– Я-то понимаю, – Линцев озадаченно вздыхает. – Но полиграф не хочет ничего понимать. Он только фиксирует.

– Тем и отличается прибор от человека!

Голубые глаза жгут кожу на лбу, почти прожигают лобную кость насквозь. Похоже, он хочет заглянуть мне в мозг. К счастью, это невозможно. Сижу спокойно, смотрю честно и преданно, как подобает человеку, которому нечего скрывать.

– Однако, вы хорошо защищаетесь! – наконец, произносит Линцев. – Что ж, пока можете быть свободным. Подробно напишите объяснения по всем затронутым вопросам! Мы еще будем разговаривать с вами. И не один раз!

Последняя фраза прозвучала угрожающе.

День «Ч». Северная Атлантика.

250 миль от Африканского континента

Ярко светило ласковое солнце, пуская блики по голубым, даже на вид теплым волнам. Множество чаек, расправив напряженно изогнутые крылья, парили низко-низко, внимательно вглядываясь в прозрачную океанскую толщу, и время от времени, с большим или меньшим успехом, пикировали за мелкой и средней рыбешкой. Рассмотреть дремлющий на трехсотметровой глубине тяжелый ракетный крейсер «Россия» они, конечно, не могли. Да и такая добыча явно была им не по зубам.

Переход из сырого промозглого Североморска с ледяной шугой на черной стылой воде в этот тропический рай, который на языке штабных документов именовался «исходным районом», занял около двух недель. И надо сказать, что экипаж не ощутил никаких изменений: искусственный свет, кондиционированный воздух, слабая вибрация корпуса и постоянный гул реактора – все осталось прежним. К тому же окружающая природа никого не интересовала, как не интересуют пассажиров скорого поезда цены на жилье в проносящихся за окном городках.

Обстановка на крейсере была напряженной: почти каждый день играли тревогу и отрабатывали учебный ракетный запуск.

Личный состав работал с полной отдачей, а матрос-торпедист Терехин прославился тем, что раз за разом перевыполнял все нормативы. Про него даже написали в специальном выпуске стенной газеты «На боевом посту». Важность поставленной задачи давила на плечи офицеров, мичманов и матросов. Все с нетерпением ждали дня «Ч», и никто, кроме нескольких командиров, не знал, что он уже наступил.

В 11.30 в очередной раз взревела сирена, только сейчас по трансляции прозвучали другие слова: «Приготовиться к боевому ракетному запуску!»

«Россия» подвсплыла до глубины пятьдесят метров и выпустила два буя связи.

В 12.00 поступила команда на запуск, и капитан второго ранга Сергеев вставил свой ключ в прорезь боевого пульта. Старпом Поленов продублировал его действия своим ключом. Загорелись зеленым светом лампочки готовности.

Все шло штатно. Кроме одного. Система спутниковой навигации «Симфония» не работала, комплекс космической связи «Цунами» тоже вышел из строя! В обычных условиях это делало прицельный выстрел невозможным. Но офицеры в Центральном посту управления были готовы к такому повороту событий. Для них эта ситуация была штатной, хотя никто не знал, останется ли она таковой до конца.

– Включить радиомаяк! – нервно приказал Сергеев. Эти архаичные приборы оставались на лодках скорей по инерции конструкторского мышления, чем из-за необходимости: последние десять лет ими практически не пользовались. Но сейчас Центральный пост замер в напряженном ожидании: радиомаяк играл роль спасательного круга.

Секундная стрелка на командирских часах как будто остановилась. «Ну, давай, давай, шевелись!» – приказывал Сергеев, гипнотизируя тонкий черный волосок нетерпеливым взглядом.

– Есть сигнал! – доложил Поленов. И минуту спустя добавил: – Координаты определены!

Сергеев с каменным лицом, чтобы не спугнуть удачу, ввел цифры в компьютер. И хрипло скомандовал:

– Пуск!

Большой палец командира вдавил красную кнопку. Старпом нажал свою указательным. Но частности значения не имели. Стартовая цепь была замкнута.

В первой ракетной шахте включились двигатели висящего в надежных зажимах-направляющих «Смерча». Крышка люка отошла в сторону. Преодолевая сопротивление воды, «Смерч» рванулся сквозь герметичную манжету горловины. Огромная сигара, длиной шестнадцать, диаметром два с половиной метра и весом девяносто тонн покинула лодку, в шахту хлынула вода, но вернувшийся на место люк прервал этот водопад. Крейсер качнуло.

Специальные пороховые заряды испаряли воду, окружая «Смерч» слоем пара, и он мчался сквозь океанскую толщу, как поршень в хорошо смазанном цилиндре. Чернота глубины постепенно рассеивалась светом Верхнего мира. Вот и граница между океаном и атмосферой – тонкая зеркальная пленка, искажающая изображение преломлением световых лучей.

Чайки шарахнулись в стороны: на синих волнах вздулся кипящий белый пузырь и тут же лопнул, с грохотом выпуская из себя громаду экспериментальной ракеты. Оставляя за собой столб огня, «Смерч» мгновенно перечеркнул мирный африканский день и растворился в синеве неба. От стаи чаек остались только медленно кружащиеся обугленные перья.

В Центральном посту «России» царила тишина. Напряжение несколько спало, но запуск – это только половина дела. Да и то только тогда, когда сделана вторая. Без точного попадания про удачный запуск никто не вспомнит. Офицеры ждали результата.

Через двадцать минут на имя Сергеева поступила шифрограмма от командующего ВМФ:

«Условная цель поражена, отклонение составило менее 500 метров. Поздравляю вас и весь экипаж с успешным выполнением важного правительственного задания. Благодарю за службу!»

Вначале Центральный пост, а через несколько минут и весь корабль взорвались криками радости и ликования.

В штаб-квартире ЦРУ, напротив – царило уныние.

– И как мы оправдаем огромные расходы, затраченные на этот бесполезный проект? – раздраженно вопрошал Директор, нацелив дрожащий от ярости указательный палец в грудь начальника русского отдела.

Фоук опустил голову.

– Они применили некие суперсовременные технологии, сэр! Совершенно фантастические технологии! Мы даже не предполагали, что у них есть такая аппаратура и такие возможности…

По возвращении на базу Сергеев досрочно получил звание капитана первого ранга. Он был очень рад, но матрос-торпедист Терешкин еще больше радовался полученному отпуску.

А в поселке нгвама раскрашенный деревянный идол улыбался всеми пятью головами поклоняющимся ему аборигенам. А спрятанный внутри радиомаяк исправно посылал сигналы всем, кто хочет и может их услышать.

Три дня после дня «Ч». Москва

– Да знаю я, Дима, все знаю! – Иван не принимал меня почти неделю, зато сейчас излучал полное добродушие, дружеское участие и радость от долгожданной встречи. – Они просто идиоты! Это же надо – получить такие дурацкие результаты и на полном серьезе отрабатывать твои связи с папуасской разведкой! Или тридцать половых контактов за… ты на сколько туда ездил? На две недели?

– Ездил… Они меня держали насильно и хотели сожрать…

Иван захохотал.

– Ну, если наши тебя не сожрали, то папуасам это точно не под силу!

Он думал, что шутит, но на самом деле попал в самую точку.

– Так что, мне не надо больше писать объяснений?

– Каких объяснений! Линцева выдрали как сидорову козу за то, что он к тебе прицепился с такими глупостями. Ты у нас герой! Маяк-то твой сработал в лучшем виде! Утерли нос американцам! Президент нами доволен, гэрэушников мы обошли… Ждем орденов, медалей, званий. Я вот уже назначен начальником отдела! И тебя будем поощрять!

– Только не скупитесь, ладно? Если премию, то хотя бы тысячу рублей, не меньше…

Иван захохотал еще громче.

– Молодец, ты все шутишь, все подначиваешь! За это я тебя и люблю! Хочешь, выпьем по граммулечке виски? У меня есть хороший…

– Спасибо, лучше в другой раз. Я привык к орахне.

– Это еще что такое?

– Пиво. Они жуют всякие корни, кору, сплевывают в чан, потом оно бродит… Неплохое пиво получается…

Иван, наконец, перестал хохотать и скривился. В этот момент я и вышел из кабинета.

Две недели после дня «Ч». Москва

– Давай еще по одной, дружище!

– Давай. Но надо вначале сказать тост. Как я понимаю, ты становишься специалистом по России, и должен знать, что у нас не пьют молча.

Мы сидим в комнате за разложенным по столь торжественному поводу столом-тумбой. Первоначально я провел американца в уютную восьмиметровую кухоньку, где и принято принимать гостей в самобытной, не похожей на другие страны России. Но Юджину Уоллесу там не понравилось: тесно и душно. Честно говоря, это я, только открыв дверь, шепотом попросил, чтобы ему не понравилась кухня.

– Говори тост, дружище!

– На – здо-ро-вье! – с сильным акцентом говорит Юджин и громко хохочет.

Да, мой английский гораздо лучше, чем его русский. Понимает он практически все, а вот говорить так и не научился… Вряд ли его назначат резидентом в Москве. Скорей всего, предположение Ивана не имеет под собой никакой почвы. Впрочем, он всегда выдвигает самые неправдоподобные и примитивные версии.

– С чего ты взял, что я буду специалистом по России? – Юджин переходит на английский.

Мы не виделись пять лет. За это время он набрал килограммов десять, раздался в плечах, заматерел. Челюсть и взгляд потяжелели, черты красного лица еще больше загрубели, глубже стали носогубные складки. Крупный острый нос все так же смотрел влево – пластическую операцию Юджин так и не сделал.

– Ну, ты же приехал в Москву…

Он усмехнулся.

– Это не связано со специализацией.

– А с чем? С подготовкой экскурсоводов?

Я открываю вторую бутылку «Русского стандарта», вновь наполняю хрустальные стопки. На белой скатерти квашеная капуста, соленые бочковые помидоры, маринованные грибочки, сало, огромная сковорода с яичницей и жареной колбасой. Хорошо сидим, как и подобает двум старым товарищам, которые давно не видели друг друга.

Правда, дружеское застолье – это только видимость, камуфляж, скрывающий суть происходящего. На самом деле идет операция двух разведок друг против друга. Я написал рапорт, испросив санкцию на эту встречу, и получил ее, с указанием: «Выяснить цель прибытия Уоллеса в Москву. Проверить возможность переподготовки его по „русской линии“». Вдобавок, над кухонным столом установили высокочувствительный микрофон…

Наверняка такой же рапорт написал и Юджин, и ему поставили аналогичную задачу.

Сто процентов, что под пиджаком у него тоже есть микрофон. Но только от нас зависит – добросовестно выполнять указания руководства либо просто получать удовольствие от общения и застолья. Мы можем с одинаковым успехом имитировать как дружескую пирушку, так и разведработу.

– За дружбу! – говорит Юджин, поднимая стопку. На мой вопрос он не ответил.

– За дружбу! – так же искренне говорю я.

Мы чокаемся.

– Кстати, я навел справки… Никакой аварии вертолета на сафари, в зоне моей ответственности, не было последние пятнадцать лет…

Юджин смачно закусывает капустой и внимательно, чуть прищурившись, смотрит мне в лицо.

Хорошо, что в комнате не догадались поставить микрофоны. Впрочем, тогда Юджин мог попроситься в ванную: русские с уважением относятся к причудам заокеанских гостей.

– Так что ты делал в Борсхане?

Вместо ответа деликатно булькает очень холодная водка.

– За дружбу!

– За дружбу!

Тонко звенит хрусталь. Если бы тосты воплощались в жизнь, то все были бы здоровы, красивы, богаты и сплошь дружили между собой. И вообще, все негодяи на свете перевелись бы, остались только исключительно благородные и порядочные люди.

– Водка – это и есть русская национальная идея? – спрашивает Юджин.

Он мажет ломтик сала злющей русской горчицей, отправляет в рот и блаженно улыбается.

– Мне она нравится…

– Водка, сало или идея?

– Все вместе!

У Юджина огромные кисти, широкие запястья, мощные пальцы. Наверное, он гораздо сильней аристократичного Дмитрия Полянского. Но это я его спас, а не он меня. Конечно, он меня тоже спас, но по-другому, не рискуя своей шкурой…

Я тоже цепляю сало.

– Да уж! Это не виски с орешками, который поодиночке каждый потягивает в своем полутемном углу. Водка требует света, веселой компании, хорошей закуски, душевного откровенного разговора. Переезжай к нам, дружище!

Он оглушительно хохочет.

– Лучше ты к нам. Я лично обеспечу тебя водкой и всем, что необходимо для твоей загадочной русской души!

Я тоже смеюсь, хотя и не так громко.

– Увы, Юджин, того, что нужно моей душе, у вас нет!

В телевизоре очередная дурацкая реклама сменилась выпуском новостей. Мы перестали смеяться. Официально одетый диктор строгим голосом зачитал официальный текст:

– В соответствии с планом, заранее доведенным до заинтересованных государств, в Атлантическом океане российским подводным ракетоносцем произведен запуск баллистической ракеты нового поколения, которая достигла заданного района и поразила цель. По сообщению Министерства обороны Российской Федерации, военный космический аппарат США пытался сорвать этот запуск, но безуспешно. Министерство иностранных дел РФ обратилось в Совет безопасности ООН с предложением заслушать США по факту грубого нарушения норм международного права. Но куда важней другое: успешный запуск наглядно продемонстрировал бессмысленность развертывания американской программы «Звездных войн», на которую затрачиваются миллиарды долларов налогоплательщиков…

Мы с Юджином переглянулись.

– Снова ухудшение отношений, – сказал он. – Хорошо, что к нам это не имеет отношения.

– Да, хорошо, – подтвердил я, разливая остатки водки. – Давай за дружбу!

– Давай…

Но могучая рука американца остановилась на полпути, и стопка повисла в воздухе.

– В Атлантике, значит… Ты мне так и не сказал, что делал в Борсхане, дружище…

Юджин Уоллес мгновенно вынырнул из алкогольного тумана. Маленькие, глубоко посаженные глаза с красными прожилками смотрели совершенно трезво. И подозрительно. Это был тяжелый и не очень дружественный взгляд. Он перестал улыбаться, лицо стало угрюмым.

– Расслабься, дружище! Ты следишь за давлением? Кажется, оно у тебя повышенное…

– Да, немного. Так что ты делал в зоне моей ответственности?

В его глазах отражался раскрашенный охрой идол, названный его именем.

У меня похолодело под ложечкой. Сейчас огромную роль играло каждое слово. Да что там слово – взгляд, жест, интонация, тон… Если его подозрения не развеются, то в поселке племени нгвама вдруг появится странствующий проповедник, или еще один миссионер, или просто путешественник – неважно кто, просто через день-другой все племя вымрет от неизвестной болезни, или от изощренного яда, а деревянный тотем сгорит вместе с начинкой… Или опять прилетят самолеты, которые на этот раз отбомбятся точнее…

Пьяненький, а потому беспечный Дмитрий Полянский добродушно улыбнулся.

– Выведываешь военные тайны? Ладно, мы же друзья! Но только баш на баш. Я рассказываю, что делал в Борсхане, а ты говоришь, зачем приехал в Москву. Идет?

– Идет. – Юджин не улыбнулся в ответ. Напротив, он был очень серьезен.

– Тогда давай вначале выпьем! Ну! Что застыл? Что с тобой происходит дружище?

– Да нет, все нормально.

Мы выпили в очередной раз, но уже по-другому. Не так естественно, как десять минут назад. Не так душевно, что ли…

– Ну! – требовательно спросил Юджин. Он не шутил.

– Что: «ну»? – небрежно махнул рукой Полянский. – Мы перебазируемся, и я присматривал место для ангольской базы. Вот тебе и все секреты…

– Что вы уходите из Анголы, я знаю, – медленно, как бы взвешивая услышанное, сказал Уоллес, внимательно всматриваясь в мое лицо. Открытое лицо честного и порядочного человека, которому можно верить. К тому же изрядно выпившего, утратившего бдительность и потерявшего способность хранить секреты. Да и от кого их хранить? От друга Юджина?!

– Давай дружище, теперь ты выкладывай: зачем приехал в Москву?

Юджин Уоллес поднял опустошенную бутылку, наклонил, потряс, с сожалением цокнул языком. Угрюмость исчезла, глаза вновь подернулись дымкой опьянения. Он мне поверил!

– Меня перебрасывают в Европу. Предлагали два города: Париж и Москву, – на выбор. У вас я никогда не был. Вот и приехал, посмотрел…

– И выбрал?

– Выбрал, дружище. Не обижайся, я не хотел затронуть твои патриотические чувства… Еще есть водка?

– Конечно, дружище! Водка у нас всегда есть…

За пару часов мы почти приговорили третью бутылку.

– Где у тебя СВЧ-печь? – внезапно спросил Юджин, поднимая тарелку с недоеденным желтком. – Я хочу подогреть…

– Зачем, дружище? Сейчас свежую яишню зашкварим!

– Не надо возиться. Мне вполне хватит этого.

– Как скажешь…

Нетвердым шагом мы прошли на кухню. Американец поставил яичницу в микроволновку, сам включил ее. Раздался привычный гул, тарелка начала вращаться. Внимательно глядя мне в глаза, Юджин извлек из внутреннего кармана компактный цифровой диктофон и, улыбаясь, положил его сверху. Молодец! Флешка размагнитится, а цэрэушное начальство подумает, что хитрые русские установили в двери магнитную рамку и стерли запись…

Потом мы вернулись к столу, выпили по очередной рюмке, обнялись и расцеловались. Казалось, прежние – доверительные и откровенные – отношения двух друзей восстановились полностью.

– Слышь, дружище, а как тебя зовут по-настоящему? – внезапно спросил мой американский друг, и все испортил, погрузив нас в обычную атмосферу изощренной лжи.

– Меня? Сережа! Ты же знаешь… А тебя?

– А меня Юджин. Забыл, что ли? – Он захохотал. И я тоже. Потом налил по последней.

– А теперь скажи, дружище, – совершенно пьяным голосом пробубнил Юджин. – Тогда, в Берлине, ты воспользовался моей болтливостью?

– А как ты думаешь? – вопросом на вопрос ответил я.

Наступило долгое молчание. Слышно было только тяжелое дыхание Юджина.

– Скотина ты, Сережа! Хитрая скотина! – наконец, сказал он. – И я тоже скотина. Но мы в этом не виноваты. Работа такая…

Пожалуй, он был прав.

Ростов-на-Дону, 2008 г.

Бехеровка на аперитив

Глава 1

«Роллс-ройсы» не ломаются

Усталые глаза прикрыты ладонью в почти неосязаемой, апельсинового цвета перчатке, из набора аксессуаров к спортивным суперавтомобилям типа «ламборджини». Такой набор: перчатки, курточка, брюки и мягкие туфли – стоит три тысячи евро.

Это, конечно, понты, как говорят интеллигентные люди новейшего времени. К тому же, даже легкое поерзывание позволяет определить, что мой когда-то тощий зад покоится не на шикарном сиденье тюнингованного «феррари» – из двойных хромированных пружин, плотно упакованных в чехол из хорошо выделанной оленьей кожи, а на обычном, едва заметно потертом велюре безнадежно устаревшего «Мерседеса Е 200», к тому же взятого напрокат за 95 евро в сутки.

Это уже не понты: это хуже – обычное пижонство. Лоховское пижонство, если пользоваться современным новоязом. Я действительно пижон, но никогда в этом не признаюсь, как, впрочем, и во всем остальном, что знаю о себе и других. Разумеется, не признаюсь по доброй воле: пентонал натрия и приемы жесткого потрошения я, как реалист, брать в расчет не хочу.

Так вот, никакого пижонства, а тем более – лоховства. Подумаешь, перчатки! Личный подарок Будницкого, с барского плеча. В его автопарке есть и «бентли», и «феррари», и «порш», есть гидроцикл «Ямаха» и одноименный снегоход, есть моторная яхта «Престиж 46», есть легкий самолет и вертолет, есть даже арабские скаковые жеребцы, – есть все! А перчатки различных форм, расцветок и назначений: для верховой езды, для гольфа, тенниса, дайвинга, автогонок, пилотирования и еще Бог знает для чего, – символ достигнутого жизненного успеха. Для меня это никакой не символ, так, ерунда, мелочь… Просто в них удобно держать руль, я к ним привык, в конце концов! Да и не в перчатках дело…

Что там, за обтянутыми тонкой лайкой пальцами? Лондон, Париж, Вена, Сан-Франциско, Багдад, Борсхана? Последние годы во сне и наяву меня все чаще затягивает в водоворот картинок из разных уголков мира, в которых доводилось оставлять свои следы, по счастью, ни разу не найденные и не зафиксированные в материалах дознаний. Что интересно: Москва в таком географическом калейдоскопе никогда не возникает. Может, оттого, что в ней я живу, а не работаю?

Профессиональный путешественник, специалист по щекотливым делам, похититель секретов, нарушитель чужих законов медленно раздвигает пальцы. Где бы ни обнаружил сейчас себя Дмитрий Полянский, наверняка можно сказать одно: среда обитания не будет ласковой и гостеприимной, защищаться от нее придется водолазным скафандром чужой сущности и целым рядом специфических ухищрений, в которых он, надо признать без лишней скромности, большой мастер. Это не хвастовство: тот факт, что он, то есть я, сидит не в тюрьме, а в машине, пусть не самой дорогой и не своей, – наглядное тому подтверждение.

Пальцы раздвинулись, приоткрывшийся глаз много повидавшего в жизни человека проглянул сквозь запах замши и не слишком чистое лобовое стекло, уткнувшись в вывеску респектабельного интеротеля «Супериор». Известный в определенных кругах международный авантюрист Дмитрий Полянский, в невинной и никому неизвестной оболочке Геннадия Поленова, вынырнул в Чехии, в сказочном пряничном курортном городке Карловы Вары… «Карлови-и Вари-и», – как мягко произносят чехи.

– У-у-ф, – я с облегчением перевожу дух.

Если бы не конспирация, я бы крикнул:

– Ура! Гип-гип ура!

Из всех вариантов чуждой среды этот – наиболее предпочтительный. Не только потому, что здесь мягкая атмосфера, здесь не практикуются пытки и казни без суда и следствия, здесь я не выделяюсь цветом кожи, разрезом глаз или одеждой… Это очень важно, конечно, но это не главное. Главное, что здесь я чувствую себя уютно и спокойно. Если, конечно, позволяет обстановка.

Но европейский лоск и комфорт – это внешняя, официальная обстановка моей миссии. Если переходить к ее сущностному содержанию, то можно представить, что я выброшен в зеленые заросли Амазонской поймы, кишащие змеями, ядовитыми пауками, кровососущими нетопырями, засасывающими трясинами… Сейчас я охотник на анаконду, а это самое опасное занятие в мире.

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Всегда лучше думать о позитиве. Ведь я нахожусь в стране лучшего в мире пива! За последние десять лет Россия тоже расцвела разнообразием этикеток «Балтик», «Охот», «Толстяков» и «Клинских», но за изобретательностью оформителей стоят иностранные бренды и зарубежное порошковое сырье… Над собственным пивом надо, как чехи, работать веками.

Пиво здесь, конечно же, главный напиток. Как считают местные жители, оно формирует не только национальную фигуру, но и образ жизни. И едят, и работают, и отдыхают, и лечатся чехи так же, как и пьют пиво: неспешно и основательно. Я никогда не слышал от них нашего: «Короче!» Если кто-то скажет, что всё это плохо, – то я с ним, пожалуй, дружить не стану…

Завтра или послезавтра я по горным тропинкам прогуляюсь к «Малому Версалю», сяду на опрятной, усыпанной желтыми листьями поляне за деревянный стол, под плотными кронами шелестящих деревьев, закажу большой бокал «Вельвета» и, вдыхая чистый, с пряным запахом прелой листвы воздух, буду любоваться игрой слоев пива и пены, переливающихся за тонким стеклом, как рубчики дорогого вельвета при смене освещения, слушать неторопливую чешскую речь, оттягивая удовольствие первого глотка. Если, конечно, меня не убьют раньше…

Я выхожу из темно-синего «мерседеса», бросаю замечательные, но явно дисгармонирующие по цвету апельсиновые перчатки на сиденье, беру портфель из крокодиловой кожи, портплед и захожу в отель.

Выглядит он вполне пристойно: светлый просторный холл, ковры, зеркала, удобные глубокие кресла, даже камин, правда, электрический. На рецепции предупредительно-внимательные симпатичные девушки в аккуратной униформе. Они заглядывают в мой ваучер и приветливо улыбаются.

– Добрый день, пан Поленов! – на чистом русском говорит та, что постарше. – Ваш номер 521. Через полчаса вас ждет врач. Приятного отдыха!

Отделанный дубовыми панелями и ярко освещенный галогеновыми лампочками лифт мягко сдвигает свои стальные створки и плавно возносит меня наверх. Здесь двери неожиданно раскрываются за спиной, и я выхожу в другую сторону: отель искусно вписан в рельеф местности, и совсем рядом поднимается укрепленный плитами горный склон, облагороженный клумбами, лесенками и выложенными камнем террасами. Умиляет то, что никакого практического значения все это не имеет – только эстетическое, чтобы облагородить унылый пейзаж.

Номер 521 расположен рядом с лифтом. Просторный двухкомнатный «люкс» с видом на Теплу, много света, много воздуха, два санузла, причем один размером с российскую малосемейку! Бросаю вещи, выхожу на балкон и замираю, как завороженный.

На противоположном берегу в шеренгу выстроились дома, подтянутые и начищенные, как солдаты на строевом смотре. Только это солдаты разных армий, из прошлых столетий, когда казенная невыразительность хаки и камуфляжа еще не вытеснила ярких красок, плюмажей, высоких киверов и золотых позументов. Здесь равняют строй французский улан и немецкий гренадер, швейцарский ландскнехт и испанский аркебузер, итальянский гвардеец и русский гусар, живописные казаки: украинские, терские, донские, кубанские…

Желтый фасад, зеленые ставни, красная черепица многоскатной крыши, рядом – серый фасад с темно-голубыми рамами, вот узкий, всего в два окна, салатный дом, с крутого скоса темно-вишневой крыши внимательно смотрят два слуховых окна, выступающие вперед, как окуляры бинокля…

Дома не повторяются – ни цветом, ни формой, ни отделкой, сразу видно: при строительстве не существовало типовых проектов, и на архитекторе не экономили… Золотые розетки и виньетки, изразцовая отделка, скульптуры и барельефы… Как-то даже трудно представить, что эти рельефные фасады, затейливые многоярусные мансарды, изящные фронтоны, – что все это надежно сложено из камня и цемента, а не вырезано огромными ножницами из разноцветной бумаги, как фон театральной декорации…

Охотнику на анаконду негоже проявлять эмоции, и я перевожу взгляд на хорошо одетую публику, совершающую променад по набережной.

«Не наблюдается ли объект розыска? – Никак нет, товарищ майор, не наблюдается! – Продолжайте розыск до получения положительного результата! – Есть!»

Я возвращаюсь в комнату, тщательно скрывая от всех заинтересованных лиц и организаций, что узкие живописные домики на другом берегу подняли мне настроение.

Контрастный душ, глоток «Мартеля» из плоской вогнутой фляжки – и можно идти на прием к врачу – это обязательная процедура во всех курортных отелях.

– Как у вас с вредными привычками, пан Поленов? – доброжелательно спрашивает доктор Яна Пригова – симпатичная круглолицая брюнетка с пытливым взглядом долго практикующего терапевта.

– Хорошо, доктор! – бодро отвечаю я. – Ой, то есть плохо… Короче, они есть!

– Да, это я ощущаю… – Пани Пригова осуждающе принюхивается и прижимает стетоскоп к области сердца. – Работа у вас нервная?

Гм…

– Не то чтобы всегда… Но, конечно, бывает…

– Я назначу минеральные и вихревые ванны, они очень успокаивают. А это что у вас, такое страшное?

Докторский палец с коротко остриженным ногтем проводит по красным и черным линиям на моей груди.

– Это? Татуировка. Злой дух Макумба. Его очень боятся людоеды в Борсхане.

– Странная татуировка… Никогда таких не видела…

Неудивительно: первобытные мистические картинки здесь не в ходу. Нужны острый осколок океанской раковины, сок синей пальмы в смеси с желчью рогатой жабы, яд черного скорпиона, кровь меч-рыбы… Ну и, конечно, шаман, поддерживающий ментальную связь с Макумбой… Да, еще джунгли, полнолуние, костры, там-тамы и племя каннибалов вокруг. Разве найдешь все это в Европе?

– Это большая редкость. В цивилизованном мире она единственная.

Палец нервно отдергивается, будто ожегшись едкой смесью.

– Боже мой! Кто же вам ее наколол?! И где?!

Я вздыхаю.

– В Африке. Они и накололи.

– Кто «они»? – Глаза у доктора округлились. – Людоеды?!

– Ну да…

– Я добавлю еще углекислые ванны – три сухие и три мокрые. Они очень хорошо расслабляют и релаксируют…

От врача я вышел минут через сорок, с целым списком назначений. Хотя я был искренней, чем обычно, и максимально пытался произвести хорошее впечатление, по взгляду пани Приговой можно было понять, что она не считает пана Поленова идеально дисциплинированным пациентом. Что ж, наверное, она права.

Теперь, когда мое лечение обеспечено, можно отправиться в какое-нибудь (а я точно знаю – в какое) приличное кафе – людей посмотреть и себя показать. Причем в данном конкретном случае вторая часть присказки гораздо важнее первой.

Кафе «Опера» находится в пятистах метрах, в отеле «Вагнер». Оно комфортабельно и выдержано в теплых тонах: красные стены, красная стойка, красная тележка с бутылками, красный шкафчик с пирожными, красные книжные полки, красные подоконники, красные шторы, красные полукресла, даже полированное дерево маленьких круглых столиков от бликов господствующего цвета тоже кажется красным, но это обычный орех. Из однородной цветовой гаммы выбивается белый потолок с галогеновыми лампами, разноцветные корешки книг и бутылки, белый рояль, за которым сидит седоватый исполнитель с благородным лицом, увлеченно играющий мелодии из бродвейских мюзиклов.

Любезный бармен-официант с аккуратными усиками обращает ко мне вопрошающий взгляд. Он высок, красив, похож на итальянца, на нем форменный зеленый жилет поверх белой сорочки и, конечно же, красный галстук.

Прошу рюмку бехеровки, кофе и знаменитый яблочный штрудель. Почти все заказывают именно это, так что я не выделяюсь из общей массы.

Неторопливо пью и закусываю, скучающе смотрю по сторонам. Штрудель тает во рту, пряный травяной ликер прекрасно сочетается со вкусом кофе, мой взгляд, судя по всему, никого не напрягает. Я тоже не обнаруживаю подозрительного или враждебного любопытства. Впрочем, дружественного взгляда, который должен мелькнуть обязательно, хотя бы один раз, я тоже не замечаю. Кстати, надо доложиться своему щедрому работодателю…

Извлекаю из нагрудного кармана визитную карточку Будницкого. Плотный прямоугольник из голубого картона, на глянцевой поверхности изящной серебряной вязью вытеснен телефонный номер. И все! Ни должности, ни фамилии, ни имени. По сравнению с претенциозными визитками современных нуворишей: из малахита, золота, платины, с кратким изложением безупречно-героической биографии, купленных владельцем ученых степеней и украденных почетных званий, это просто верх скромности, нет, я бы даже сказал – образец аскетизма… А может, наоборот: болезненно гипертрофированные, фантастические, доведенные до абсурда ПОНТЫ!

Набираю цифры номера. Клавиши телефона тихо попискивают – наверное, от благоговейного почтения.

– Эта карточка ценнее, чем кредитная, – произнес Будницкий, торжественно вручая мне безупречный в своей простоте голубой прямоугольник, и уголки его тонких губ чуть заметно обозначили тень улыбки. – Многие с удовольствием заплатят за мой прямой телефон куда больше, чем лежит на вашем депозите…

Жестом мецената он протянул золотую «Мастер Кард».

– Здесь тридцать тысяч долларов. Деньги, конечно, небольшие, хотя и вполне приличные. Но не все продается и покупается, – продолжил банкир, снисходительно глядя, как я устраиваю карточки в карманах. – А, позвонив по этому номеру, вы можете решить любой вопрос в любой точке мира…

Очевидно, в моем взгляде промелькнуло недоверие, потому что он подчеркнуто серьезно уточнил:

– Я действительно могу решить практически любой вопрос. Практически в любой точке мира. И очень быстро. Разумеется, этим не следует злоупотреблять…

У банкира тяжелый, сверлящий, если не сказать – бурящий, взгляд. Надо сказать, что, с учетом его репутации, держался он со мной вполне прилично, почти дружески. Как всемогущий, жестокий король, снисходительно позволяющий придворному доктору лечить себе триппер.

– А мое доверие вызвано вашей принадлежностью к серьезной Службе и хорошими рекомендациями… Поэтому я рассчитываю на результативную и эффективную работу!

Будницкий ждал определенной реакции, я не знал точно – какой, поэтому действовал по интуиции: угодливо улыбнулся, наклонил голову, только что руки перед грудью не сложил, как кланяющийся китаец:

– Я все понял, босс. Спасибо за доверие! – и тон был явно дурашливый.

Банкир смотрел в упор, и я подумал, что он разозлится. Но нет – могущественный Будницкий удовлетворенно улыбнулся. Он принял мое кривлянье за чистую монету.

Я пригубил ароматный кофе и набрал последние цифры номера.

Он ответил на втором гудке.

– Слушаю, – раздался в трубке густой властный голос.

– Здравствуйте, Степан Николаевич, – сказал я, воспроизведя ту самую верноподданническую улыбку, чтобы интонации были достоверней. – Докладываю: прибыл на место, осматриваюсь…

– Принимайтесь за работу. И держите меня в курсе, – ответил банкир и отключился.

Кофе, бехеровка и штрудель быстро заканчиваются, как и все хорошее на этой земле. Я смотрю на свой скромный «Longin». Оказывается, что час отведенного на контроль времени уже пробежал, причем незаметно и приятно. Не сомневаюсь, что и полезно: тот, кому надо, меня наверняка увидел, и в Центр пошло сообщение, что я приступил к охоте. Хотя в этом есть известное преувеличение.

Сейчас я не готов к охоте. После нервотрепки и подготовительных перегрузок последних дней чувствую себя усталым. Попав в комфортную атмосферу курорта, организм расслабился, он требует вкусной еды, обильной выпивки и освежающего сна. Хорошо! Ты ко мне по-человечески, так и я же не зверь! Сейчас получишь телячий «Ти-Бон» с картошкой по-американски, под графинчик красного густого вина из моравских подвалов. И спать, спать! А на охоту пойдем завтра. Такова жизнь: только в кино герои не едят и дремлют по двадцать минут в сутки…

Через час – свежий, благоухающий после бритья, красивый и импозантный, я вхожу в зал ресторана.

Здесь довольно уютно: на стенах развешаны симпатичные тарелочки с видами Чехии, расставлены куклы в национальных нарядах, столы застелены тефлоновыми скатертями, на которых не остается пятен.

Мое место оказывается у окна, рядом с двумя симпатичными дамами. Издалека их можно принять за сестёр, но вблизи ясно, что это мать и дочь.

– Добри вечер, пани! – говорю я, компенсируя схожесть чешского и русского языков произношением коренного жителя. И старательно произвожу впечатление ослепительной улыбкой молодого Алена Делона. Когда-то давно одна женщина говорила, что я на него похож.

Две пары зеленых глаз с оценивающим любопытством устремляются на неотразимого незнакомца.

– Добрый вечер, – отвечает старшая, и это не просто похожий славянский – это родной язык, с отчетливым московским «О».

– Какой приятный сюрприз! – Я восторженно развожу руками и, не размазывая белую кашу по чистому столу, сразу беру быка за рога. – А что, милые дамы, не выпить ли нам бехеровки на аперитив?

Здесь все пьют минеральную воду и бехеровку, это в порядке вещей, поэтому отказа я не ожидал. Его и не последовало.

Знакомимся: маму зовут Ириной, дочь представилась Галей. Я, как и положено, назвался Геннадием Поленовым – бизнесменом из Москвы. Пьем пряную травяную настойку, непринужденно болтаем, смеемся, я рассказываю анекдоты, весело хохочу, как и положено компанейскому рубахе-парню. При этом незаметно, но внимательно присматриваюсь к соседкам.

Неброский макияж, дорогая одежда и украшения, интеллигентная сдержанность манер, правильная речь, хороший словарный запас… Русые волосы матери аккуратно собраны на затылке «улиткой», а у дочери схвачены «хвостиком». Им приносят жареную форель со спаржей – значит, следят за фигурами. Правильно пользуются приборами, умело разбирают рыбу, неспешно едят, от выпивки отказались – значит, получили воспитание…

Все ясно – эти лошадки не из современных новорусских конюшен, скорей всего, они из семьи ответработников советской поры: дедушка зампред Госплана, или папа замминистра иностранных дел, а может, муж – шишка в президентской администрации. Или что-то в этом роде. Во всяком случае, они мне подходят.

Я за обе щеки уминаю свой стейк, жадно пью терпкое красное вино, рассказываю, как важно правильно выбрать степень прожарки, и доверительно сообщаю, что лично я предпочитаю четвертую, когда мясо на срезе имеет розовый цвет, но сок уже не выделяет.

К концу ужина мы стали почти друзьями. Чтобы закрепить знакомство, приглашаю Иру и Галю в «Оперу».

Включенные лампы под красными абажурами усиливают цветовое господство символа революции. Бармен узнает меня и доброжелательно улыбается. Короткие усики топорщатся, открывая белоснежные зубы.

Заказываю яблочный штрудель, кофе, бехеровку и холодный красный виноград без косточек, который оставляет во рту свежесть летнего утра. Честно признаюсь, что на сытый желудок штрудель уже не кажется таким замечательным, как днем. А может, я просто пресыщен. Мои спутницы тоже практически не едят: смакуют для приличия десерт маленькими ложечками.

Ищущие приключений дамы – хорошее и приятное прикрытие. Оставалось сделать выбор. Мама выглядит просто замечательно: ни одного грана лишнего веса, гладкая молочная кожа, улыбка кинозвезды – если бы не взрослая дочь, я бы не дал ей больше тридцати. Она явно привыкла к мужскому вниманию и сейчас с готовностью ожидает очередной неминуемой атаки, словно крейсер, невзначай подставивший борт подлодке противника. Но я привык к асимметричным решениям и, как всегда, предпринимаю неожиданный маневр.

– А что, Галочка, не пообедать ли нам завтра в «Пуппе»? – самым невинным тоном спросил я. И галантно добавил: – Если, конечно, Ирина не будет против…

Такого оборота дамы не ожидали и немного растерялись. За столом наступила пауза. Пианист мастерски исполнял мелодии «Beatles». Несомненно, это был профессионал высокого класса.

– Почему мама должна возражать? – В глазах дочери вспыхнул интерес, и она посмотрела на меня с новым выражением. – Я уже большая девочка!

Ирина с деланным безразличием пожала плечами.

– Большие девочки должны уметь принимать правильные решения, – несколько натянутым тоном сказала она. – Этим они отличаются от маленьких.

Вникать в глубину этой многозначительной фразы никто не стал.

– Ну и замечательно. Тогда завтра в четырнадцать тридцать встречаемся на площадке перед «Пуппом».

Галина улыбнулась и кивнула.

Уходя, я дал пианисту пятьдесят крон. Он улыбнулся и величаво наклонил седую, аккуратно причесанную голову.

* * *

Давно меня не будили птицы. Точнее, пение птиц. Даже нет, пение – это слишком: скорее, речитатив, причём исполнитель слегка картавил. Этот чёрный птах, размером с компьютерную мышь, имел ярко-жёлтый небольшой клюв и красные штиблеты. Он нервно расхаживал по подоконнику, и, как предвыборный депутат, в чём-то настойчиво меня убеждал, наверное, в своей полезности и честности.

Выпуклый глаз время от времени цеплял блестящий в луче солнца мобильник на прикроватной тумбочке, и тогда на несколько секунд речитатив умолкал. Скорее всего, делать два дела одновременно: «пудрить» мне мозги и прикидывать, сможет ли он скомуниздить тяжелый телефон, – птах, как и многие депутаты, просто не был способен. К тому же я внимательно следил за своей собственностью. Наконец он остановился, посмотрел, прищурившись, на меня, подмигнул по-свойски: «А ты, братец, не так-то прост!» – и выбросился на волю.

Я скинул одеяло и подошёл к открытому окну. Ночи даже в самое жаркое лето здесь прохладны – горы всё-таки, а сейчас уже конец сентября: осень на носу. Свежий воздух неправдоподобно прозрачен и вкусен, как будто его всю ночь отстирывали с ароматизаторами кофе, выпечки, реки и свежескошенной травы. Его и вдохнуть-то сразу до конца невозможно, только со второй попытки – настолько он густ и насыщен. Расправив плечи, я вышел на середину комнаты и глубоко присел пару раз с вытянутыми вперёд руками. Ни скрипа, ни пощёлкивания, значит, я нахожусь в отличной физической форме! Что ж, переходим к водным процедурам…

В восемь я уже стою в Колоннаде и потягиваю горячую жидкость из вытянутого носика плоской кружки, купленной здесь же за сто двадцать крон. Многие соотечественники считают, что первые двенадцать карловарских источников явно не питьевые, и только тринадцатый спасает положение. Тринадцатым называют бехеровку.

Я с такими утверждениями не согласен. Мне нравится железистый привкус минеральной воды, она похожа на Славяновскую из моих детских впечатлений об отдыхе в Железноводске – любимом курорте родителей. Да если бы и не нравилась – я и не такое пил, если требовалось. А тут еще лечебный эффект. Радоваться надо, а не брюзжать, господа снобы!

Прохожу через галерею, новыми глазами осматриваясь по сторонам. Серый пол украшен, оказывается, тремя темными извилистыми полосами. Никогда раньше не обращал на них внимания. Сейчас включается ассоциативное мышление, и они кажутся следами… Да, будто три гигантские змеи неслись наперегонки по гладкому полу галереи, оскальзываясь при изгибах, так что ширина полос увеличивалась от сорока сантиметров до двух метров… Какими же должны быть те, кто их оставил? Самая большая добытая анаконда имела длину двенадцать метров, она легко заглатывала взрослого кабана. Очевидцы говорили о шестнадцатиметровых тварях, легенды ходят о тридцатиметровых… Если след двухметровой ширины не результат «заноса», то его мог оставить, наверное, стометровый гад! Это похлеще любых легенд, это чистая фантастика! Что ж, будем разбираться – где правда, где вымысел…

Неторопливо пробираюсь сквозь разношерстную толпу, внимательно рассматривая взасос целующихся с питьевыми кружечками людей. Расхристанные, глубоко пожилые немцы в ярких маечках и шортах, безжалостно открывающих узловатые ноги, развязные русские в спортивных костюмах или домашних нарядах и тапочках, несколько строгих индусов в тюрбанах, гораздо больше молчаливых арабов с закутанными в черное женщинами… Утром, днем и вечером здесь можно встретить всех отдыхающих в городке.

Это очень перспективное место. Как бы ни был богат, значим и важен человек, как бы он ни отгораживался высокими заборами, охраной и прислугой, есть вещи, которые невозможно перепоручить многочисленной челяди – заместителям, подчиненным, референтам, секретарям, советникам, помощникам, порученцам… Вкусно поесть, помочиться, переспать с девушкой, выпить лечебной воды – все это он должен делать лично. Чем черт не шутит, а вдруг…

Почему-то в голову приходит мысль, что хищники тоже подстерегают свою жертву на водопое. Неуместное сравнение! Это я ищу хищника… И мои ноги ступают не на идеально чистые каменные плиты, а на пружинящую почву тропических джунглей… Натянуты нервы, обострены зрение и слух… Что там плеснулось в мутной воде? Отчего образовался зигзагообразный след в прибрежной зеленой ряске? Почему вон та коряга ушла было под воду, а потом вдруг появилась вновь? Или это не коряга… А что? Пластиковая канистра из-под бензина? Или треугольная голова самого опасного водяного монстра планеты?

Я – добросовестный работник. Меня послали поймать анаконду, и я это сделаю. Но есть ли она здесь вообще? Этого никто точно не знает. Ответственный чиновник из Министерства по делам конверсии отдыхал в Карловых Варах прошлым летом, а вернувшись, рассказывал коллегам, что встретил Михаила Семеновича. Как раз в питьевой галерее.

Через полгода эта информация дошла до нашей Службы. Уже забывшего о прошлогоднем отпуске чиновника опросили, а он не поручился, что видел именно покойного министра. Скорее, как стало модно говорить в новейшие времена, «человека, на него похожего».

Дескать, личность он не устанавливал, идентификацию не проводил, с уверенностью сказать, что это именно бывший министр, не может. Или не хочет. Сейчас все стали мурыми и мудрыми: никто не желает заводить врагов и «влипать в истории». Все норовят остаться в стороне: чистенькими, беспроблемными и богатыми… Пусть дураки решают проблемы, пачкаются грязью и кровью, рискуют жизнью, упуская шанс набить собственный карман. Это устоявшаяся философия сегодняшнего дня. Обидная философия, потому что я, как раз, такой дурак и есть.

Наши по дипломатическим каналам осторожно запросили чехов, но те не подтвердили пребывания российского гражданина Лазарева на своей территории.

Другого ответа было трудно ожидать. Во-первых, арендованный «Фалькон 900» с несчастным министром упал с высоты 7000 метров в Эгейское море, так что более логично было бы запросить о его пребывании райскую или, точнее, адскую канцелярию, связь с которой даже в наше супертехнологичное время, увы, так и не налажена. Во-вторых, даже если предположить, что хитроумный экс-министр умело имитировал свою смерть, то представить, что после этого он будет пользоваться настоящими документами, может только полный… гм! идеалист, совершенно не знающий устройства мира, а точнее, его закулисной стороны… Но формально все было исполнено вроде правильно: запрос направлен и ответ получен. Толку, правда, с него не было никакого.

И еще одно обстоятельство ставило под сомнение информацию, полученную от чиновника из Министерства конверсии: пользоваться в такой ситуации настоящим лицом еще глупее, чем настоящими документами, а человека, сумевшего украсть 300 миллионов долларов, совершенно невозможно заподозрить ни в наивности, ни в идеализме! Словом, история выглядела достаточно зыбкой и неправдоподобной.

Тогда по остывшему следу пустили меня… С чего начать? Конечно, установить: может ли в принципе живой Лазарев носить свое прежнее лицо! На это ушла неделя: саранская школа, беседы с однокашниками, учителями, врачами районной поликлиники, потом московский технологический институт с его медпунктом, потом медико-санитарная часть аппарата Правительства…

И выяснилось, что Лазарев с детства панически боялся любых врачебных манипуляций и при виде шприца чуть ли не падал в обморок! При прививках и вакцинациях дело доходило до истерик… Один мальчик из его класса даже обманывал медсестер и получал причитающиеся Лазарю уколы. Значит, к кабинету пластического хирурга он не подойдет на пушечный выстрел! А значит, показания министерского чиновника можно принять за основу… И я пошел по следу. По отсутствующему следу.

Заглядываю в Гейзерный павильон. Это горячее сердце Карловых Вар и символ курорта. Посередине круглосуточно пульсирует гейзер «Вржидло», он неутомимо танцует, подпрыгивая то на десять, то на двенадцать, то на четырнадцать метров. В этой постоянной игре упругой, дымящейся струи есть нечто завораживающее. Мне «Вржидло» кажется живым существом, я люблю смотреть на него и даже иногда разговариваю, правда, безмолвно, не открывая рта, чтобы не приняли за психа. Сейчас я ограничиваюсь дежурным: «Привет, старина! Все трудишься? Молоток!» Незаметно осматриваю тех, кто пьет воду в теплой влажной атмосфере павильона. Увы… Чудеса если и случаются, то крайне редко, и мне на них не везет. Особенно на хорошие чудеса.

Допиваю свою порцию лечебной воды. По правилам питьевого лечения, завтракать надо через сорок минут. Выхожу на улицу, дышу чистым воздухом, пропитанным утренней прохладой, неспешно прогуливаюсь по узким окрестным улочкам.

Частые ювелирные и хрустальные магазинчики дают потрясающую возможность обнаружения наблюдения – зеркала в их витринах расположены настолько разнообразно, что я контролирую буквально всю территорию вокруг себя: ни люди, ни львы, ни орлы не проскочат. Я уже давно заметил несколько пар глаз, следящих за моим променадом. Но они меня не обеспокоили: всю жизнь бы такие «хвосты» таскать: это скучающие на питьевом курорте дамы. Не все женщины приезжают сюда только воду пить!

За завтраком моих очаровательных соседок не оказалось – видно, проспали. Беру себе два жареных помидора, омлет из белка, овсяную кашу и чай. Полезная и здоровая пища, никаких излишеств.

Потом переодеваюсь в белый махровый халат и отправляюсь на процедуры. Во-первых, я не должен отличаться от других курортников, а во-вторых, если есть возможность укрепить здоровье, то глупо ею не воспользоваться: моя работа его только разрушает.

Электротерапию и газовые инъекции делает Ева, ей двадцать, она работает медсестрой два года и почти не владеет ни русским, ни английским. Но я компенсирую это знанием чешского, и мы лениво болтаем, коротая время.

– Кажется, в городе звучит только русская речь…

Острая игла покалывает спину, пробегая вдоль позвоночника.

– Это из-за туристов. В магазины и рестораны требуется русскоговорящая обслуга, многие переезжают к нам работать.

– Я имею в виду богатых русских. Они скупают жилье, цены сильно возросли…

Ева протирает места уколов спиртовой ваткой. У нее легкая рука.

– Да, рядом с нами один человек купил две квартиры, соединил их и уже год делает ремонт. Говорят, он владелец отеля «Республика»…

Сухие углекислые ванны отпускает Мария, она гораздо старше, а потому прекрасно говорит и понимает: великий и могучий входил в ее школьную программу.

– Спрячьте и руки под ремень, – убеждает она. – Тогда большая поверхность тела подвергнется лечебному воздействию!

– Ничего, ничего, все хорошо! – отказываюсь я.

– Но так полезней…

Лежать упакованным по горло в пластиковый мешок, может, и полезно, но не в том случае, когда кто-то захочет свести с тобой счеты: так можно в мешке и остаться. Со свободными руками я буду куда здоровее…

Мария пожимает плечами.

– Как желаете…

– Интересно, мои соотечественники приживаются в Чехии? – вслух размышляю я. – Ведь купить жилье – это одно, а привыкнуть к новому укладу – другое. Другая обстановка, обычаи, чужой язык…

– Кто-то остается, кто-то уезжает, – философски отвечает Мария, наполняя мешок углекислым газом из черного баллона. Газ тихо посвистывает, пластик, расправляясь, хрустит.

– Одни покупают дома, другие продают… Но интересно, что русские стараются и купить у русских…

– Сходный менталитет, общие вкусы, – хмыкаю я.

Процедуры закончились в двенадцать, я успел поспать и в четырнадцать десять вышел из отеля. Поворачиваю налево и медленно иду вперед, как и подобает респектабельному богатому джентльмену. О том, что я именно такой джентльмен, красноречиво говорит светло-серый, в легкую, почти незаметную полоску костюм Brioni Palatino, соломенная шляпа от Barsalino, солнцезащитные очки Serengeti, легкие и мягкие туфли Louis Vuitton…

Вообще-то весь этот прикид даже не говорит, а кричит: «Понты! Понты! Понты!» Но современные новорусские лохи, по врожденной глупости и приобретенному бескультурью считающие себя элитой мира, приучили Европу к лоховскому пижонству. Поэтому мой баснословно дорогой наряд, купленный уже не лично господином Будницким, а Правлением банковского консорциума «Бета-групп», всего-навсего спецодежда, вроде комбинезона и сапог сантехника, чтобы я мог спокойно ходить по лужам дерьма возле канализационных люков, не выделяясь среди других ассенизаторов. Короче, чтоб принимали за своего: богатого белого сахиба!

Конечно, спецовочка дороговата, но не в сравнении с тремястами миллионов долларов, которые я должен отыскать с ее помощью. И с помощью тридцати тысяч долларов, тоже выделенных консорциумом. А главное – с помощью своего мастерства, ума, красоты и скромности. Шучу! Насчёт скромности, конечно…

А ум и вкус никуда не денешь, поэтому, когда в самолете изрядно подпивший сосед попытался завести интеллектуальную беседу и для начала спросил: «Слушай, братан, а что на тебе за туфли?» – я ответил просто, естественно и достойно: «Хер его знает – я ведь не сапожник!» Земляк изумленно икнул и отвял, а я понял, что допустил ошибку: в капище идолопоклонников нельзя пренебрегать их идолами!

Теперь я эту ошибку исправляю и веду себя как манекенщик на подиуме: неторопливо шагаю по гладкому асфальту, уверенно ставя ногу на всю ступню, спину выпрямил, плечи развернул, живот втянул… Шляпа залихватски сдвинута на затылок, солнце бликует в стеклах очков, пиджак небрежно распахнут, левая рука зацепилась большим пальцем за брючный ремень от Valentino, – я приветливо улыбаюсь встречным дамам и сопровождающим их господам.

Многие кивают, как хорошему знакомому, – это мои земляки, они очень четко секут ярлыки производителей и по этому ничтожному, не имеющему никакого значения признаку выделяют из серой массы неинтересных людишек, вроде как достойных, а точнее – себе подобных, и располагаются к ним, насколько возможно жлобу расположиться с первого взгляда к незнакомому человеку. Денег в долг не даст, но присесть к своему столику позволит. Они кивают не мне, а моему прикиду, и это радует – значит, камуфляж выполняет свою роль.

– Добрый день! Здравствуйте… Добрый день…

Может, он и добрый, но какой-то шумный: на бурлящей Тепле проходят соревнования байдарочников. Развевающиеся флаги, музыка, усиленная динамиками болтовня спортивных комментаторов, непривычное здесь громкое скандирование болельщиков, облепивших парапеты по обоим берегам. Юркие обтекаемые лодочки скользят между шестами с красными ленточками наверху. Наши туристы, прихлебывая пиво из бутылок, шумно подбадривают спортсмена в шлеме цветов российского триколора. Он виртуозно старается обходить препятствия, и иногда даже у него это получается. Не знаю, какой он мастер – судя по результатам соперников, не самый лучший, но так ни за кого больше не болеют.

Слегка вычурный, но несомненно роскошный фасад грандотеля «Пупп» приближается с каждым шагом – городок небольшой, и здесь все рядом. На просторной площадке перед «Пуппом» многолюдно: изнывающие от безделья курортники осматривают два десятка шикарных, тщательно отреставрированных машин. Посередине площадки плакат-раскладка: «„Роллс-ройсы“ не ломаются, они просто перестают ездить…» Надпись чуть ниже сообщает, что это съехались члены клуба любителей «Роллс-ройсов».

С интересом осматриваю экспозицию.

Открытый пятиместный «Серебряный призрак» 1909 года выпуска, пара угловатых фаэтонов 1920-х годов с поднимающимся кожаным верхом, «Фантом» с цельнометаллическим кузовом из тридцатых, «Серебряная тень» 1965, более зализанные купе и кабриолеты семидесятых, «Серебряный дух» 1982… Любят они серебро, духов и призраков: вот монстрообразный, похожий на танк современный лимузин, но называется он опять «Фантом»! Любуюсь строгим дизайном без всяких излишеств. Впрочем, какие могут быть излишества у автомобиля ценой в полмиллиона евро? А вот «Роллс-ройс 100 ЕХ» – самый комфортабельный и богатый кабриолет мира, выпущенный к столетнему юбилею фирмы…

Я вздыхаю. Рядом с самыми солидными и респектабельными машинами консервативного мирового истеблишмента я не чувствую себя богатым белым сахибом. В лучшем случае – его шофером… Впрочем, в моем сознании подобные мысли не задерживаются больше, чем на три секунды. Тряхнув головой и поправив очки, продолжаю рассматривать баснословно богатые раритеты. Все на ходу, даже те, что выпущены почти век назад.

Объединяет древние и современные автомобили изумительное состояние: блестящая, без единой царапинки, краска, безупречная полировка вставок из красного дерева, новехонькая резина. Ну и, конечно, крылатые фигурки над капотами… Солнце отражается в выгнутых зеркальных крыльях, тщательно отполированных стеклах, хромированных решетках радиаторов. Трудно представить, сколько денег вложено в каждый ретроэкспонат.

Кстати, хотя концерн «Роллс-Ройс» прославился своими роскошными авто, он производил еще и двигатели для истребителей. Правда, «Харрикейнов», а не «МИГов-31»…

– Здравствуйте, Геннадий Александрович! – раздается мелодичный молодой голос.

– Здравствуй, Галочка! – Я перевожу взгляд с шикарных автомобилей на высокую красивую брюнетку с распущенными по плечам блестящими волосами. Она свежа и элегантна, а небольшой перебор яркой косметики легко списывается на возраст и им же оправдывается. В обтягивающих бриджах, босоножках на «шпильке» и короткой маечке с открытыми плечами девушка выглядит очень привлекательно. Пожалуй, на кожаных сиденьях «Серебряного духа» она бы смотрелась весьма органично…

Галантно подношу к губам прохладную узкую кисть с аккуратными тонкими пальчиками и свежим маникюром. Я даже ощущаю запах лака.

– Ты очень пунктуальна.

– Ой, здесь столько интересного! Какие красивые машины! – Галина не скрывает восторга. – Наверное, им делают тюнинг?

– Ничего себе! – искренне удивляюсь я. – Откуда знание столь специфических автомобильных терминов?

Она смеется.

– Скорей косметологических! Сейчас «тюнингованными» называют модных девушек: гель в губах, пирсинг в пупке, пластическая хирургия лица и груди… Это показатель богатства и заботы о себе…

– Вот оно что…

Я снисходительно киваю и беру ее за локоток, с удовольствием ощущая упругую нежную кожу.

– Эти автомобили, как истинно красивые девушки, не нуждаются в тюнинге! «Роллс-ройс» – машина королей, диктаторов, суперзвезд и миллиардеров! Он подтверждает имидж известных людей и создает его неизвестным! Ручная работа, высочайшее качество материалов и сборки, изысканность и совершенство линий – добавлять и улучшать ничего не требуется. Как и тебе, совершенно не нужно накачивать губы или грудь…

– Ой, спасибо…

Я почувствовал прилив вдохновения – верный знак того, что девушка мне понравилась всерьез. Поглаживаю тонкую руку – вначале едва заметно, потом увеличиваю амплитуду движений.

– Загляни в салон. Кстати, ты великолепно бы в нем смотрелась. Обивка сделана из кожи специально выращиваемых коров. Они едят особый корм, у них особый режим жизни… Кстати, у меня есть такие перчатки, я тебе покажу… А вот, обрати внимание: красное дерево вымачивается всегда в определенном заливе Средиземного моря, узор дерева подбирается зеркально, если левую панель забракуют, то в брак идет и правая!

Мои пальцы достигли гладкой подмышки. Это уже почти интим, но Галина не отстраняется.

– Да неужели? Как интересно… А почему у них двойное название?

Я улыбаюсь.

– Очень просто: основателей компании звали Чарльз Роллс и Генри Ройс. Таких примеров немало: «Борхард – Люггер», «Хопкинс – Ален», «Смит и Вессон»…[16]

Галочка продолжает заинтересованно улыбаться, хотя явно не понимает, о чем идет речь, и я вновь возвращаюсь к автомобилям.

– Каждый новый «роллс-ройс» после двух тысяч километров обкатки разбирают, проверяют все детали – а на каждой стоят индивидуальные клейма рабочего и сборщика, – и если выявят брак, виновных мгновенно увольняют! Впрочем, ни один такой случай широкой публике неизвестен… Потом машину собирают заново и только тогда передают заказчику. Так что качество – непревзойденное…

– А вот баба с крыльями – из чистого серебра! – с видом знатока говорит своей спутнице парень в спортивном костюме и с питьевой чашечкой в короткопалой ладони. Крепким пальцем он тычет в знаменитую фигурку на капоте.

– Это правда? – тихо спрашивает Галина, готовая сейчас поверить во что угодно.

– Ерунда. Нержавеющая сталь. И никакая это не баба: летящая богиня – «Дух экстаза». Моделью стала молодая любовница одного лорда, который патронировал автомобильную промышленность Великобритании. Так, благодаря зрелому известному человеку девушка вошла в историю…

Я непроизвольно выпячиваю грудь и многозначительно смотрю на свою спутницу. Но она не постигает всю глубину проводимых мной параллелей.

– И откуда вы так много знаете? – спрашивает Галина.

Я скромно склоняю голову: дескать, такой уж я эрудит-энциклопедист, но не люблю расхваливать сам себя! Впрочем, разгадки чаще всего гораздо проще и малозначительнее загадок: на самом деле, готовясь к этой встрече, я заглянул в Интернет, на сайт «Роллс-Ройса»…

– Гля, а скорость у них так себе, – переговариваются, естественно по-русски, двое немолодых, но по-молодежному одетых мужчин: джинсы, двубортные пиджаки, яркие шейные платки в распахнутых воротах рубашек. – На старой тачке – всего 100 кэмэ, на новой – 160…

– Как черепахи, прикинь!

– Это мили, – с вежливой улыбкой поправляю я.

– Все равно… У меня на «мерине» двести сорок… А интересно, сколько лошадей в движке?

– Нигде не написано…

– Это у них приколы такие… Мол, мы крутые… Пойдем, телки заждались…

– Английский снобизм, – вмешивается в разговор дородный чех, вполне прилично говорящий по-русски. – Есть даже такой анекдот: у водителя «роллс-ройса» спрашивают: «Какой мощности здесь двигатель?» А он отвечает: «Думаю, вполне достаточной, сэр!»

– Что же он, свою тачку не знает? Вот муфлон!

– Да козлы они все! Пойдем, а то мочалки начнут базарить…

Молодящиеся мужчины отходят к томящимся у бутика G-F.Ferre изрядно тюнингованным девицам, похожим на ожидающих кормления аквариумных рыб. Их огромные рты в ожидании корма открываются навстречу говорящим и ходячим кошелькам. Рыбы и кошельки скрываются за стеклянными, с золотым вензелем, дверьми. У старины Жана Франка много дорогих, красивых и модных вещей. Но вряд ли наши земляки смогут обновить там свой лексикон или приобрести изысканные манеры…

– А в результате «роллс-ройс» выкуплен концерном «БМВ», – говорю я. – Вот и весь хваленый английский снобизм!

Чех улыбается.

– Вижу, пан – человек старой школы… Вы попали прямо в точку! Сейчас мало кто вникает в детали…

Это точно.

Галине нравится, что меня хвалят. Зеленые глаза блестят.

– Проголодалась? – спрашиваю я и снова беру девушку под руку. – Пойдем обедать, столик заказан на три часа. Сейчас без пяти три.

– Какой вы предусмотрительный!

Это верно. При моей профессии полагаться на случай допустимо только в самых крайних обстоятельствах. И то, когда нет другого выхода.

* * *

Грандотель «Пупп» широко известен среди богатых европейцев респектабельной роскошью фасадов и внутренних помещений. Но особую славу он снискал после нового фильма о Джеймсе Бонде, где изображал казино «Ройал» в Черногории. В настоящем «Пуппе» казино самое заурядное, зато ресторан хороший. Грандресторан. Просторный, напоенный светом зал, белые, обитые цветным шелком стулья с удобными подлокотниками, антикварная картина на стене, под ней плоские стеклянные витрины со столовыми ножами, ложками и вилками из золота и серебра, столики со множеством хрустальных бокалов, мягко светящийся фарфор тарелок, тяжелые, будто из платины, приборы, крахмальные салфетки, бесшумные, почтительные официанты…

– Ой, как здорово! – Галочка крутит в тонких пальчиках рюмку с бехеровкой и восхищенно осматривается. – Здесь и номера такие шикарные?

Я отрываюсь от знаменитого пупповского «Меню гурмана».

– О да! Чего стоит один «императорский» номер, в котором когда-то остановливался сам Франц Иосиф… Венецианские зеркала пятнадцатого века, обивка из китайского шелка, антикварная мебель, камин, в котором можно зажарить быка, огромные кровати…

– И вы в нем были?! – ахает девушка.

Я вздыхаю. В восемьдесят четвертом году двадцатого века именно в императорских апартаментах мы с Вацлавом трое суток «вербовали» двух западных немок. Все было вполне официально: мы заранее написали рапорта и получили санкцию руководства на контакт типа «W». Немки на вербовку не шли, но мы не отступали и трудились буквально в поте лица, почти без перерывов, все семьдесят два часа, заказывая еду и выпивку в номер за государственный счет. И хотя положительного результата добиться не удалось, воспоминания об этой акции много лет согревали душу… И потом, что считать положительным результатом?

– Был… Вроде как на экскурсии. Давно.

Я вздыхаю еще раз. Почему-то стало грустно. Может, потому, что в 1984 году я был молод и полон сил, а Галочки еще не было на свете.

– Ты уже выбрала? – я перевожу разговор на другие рельсы.

– Ой, да я тут ничего не поняла… Полностью полагаюсь на вашу помощь!

Что ж, это приятно слышать. Поможем, Галочка, поможем… Мне все больше нравятся матовая кожа ее лица, миндалевидные зеленые глаза, ямочка на подбородке, красивые ухоженные руки, нравятся ее естественность и непосредственность. Настоящий гурман должен, в первую очередь, найти хороший, известный вкусной кухней ресторан, правильно подобрать изысканные блюда и соответствующие им напитки, которыми хорошо наслаждаться под тихую, ненавязчивую музыку Альбинони или Генделя, но главное – он обязан безошибочно выбрать себе спутницу. Ведь присутствие за столиком Прекрасной Дамы переводит банальный обед на качественно иной уровень, резко поднимает настроение и добавляет целую гамму чувств к тривиальной цели обычного насыщения. Интуиция подсказывает, что с Дамой я сегодня не ошибся.

– Твое здоровье, Галчонок! – Я поднимаю рюмку, протягиваю руку вперед, девушка повторяет мой жест, тонко звенит хрусталь, и эта синхронность вызывает некие волнующие предчувствия.

– Надеюсь, что, несмотря на некоторую разницу в возрасте, мы подружимся…

Я прямо смотрю в зеленые глаза и встречаю столь же откровенный ответный взгляд.

– Я тоже надеюсь…

Тонкий флер недосказанности становится все прозрачней. Забыв о приличиях, я залпом выпиваю горьковатую, с терпким запахом трав настойку и поворачиваюсь к возникшему у левого плеча официанту в отутюженном смокинге.

Он не молод, значителен и резкими чертами лица похож на графа Дракулу. Но кровь из нас он пить не будет: весь персонал идеально вымуштрован, и у каждого есть четкая жизненная цель – ведь когда-то великий Пупп был обычным кондитером…

– Мы готовы, – объявляю я и подмигиваю Галине, которая смотрит на меня как на фокусника, запустившего руку в свой цилиндр.

Просматривая меню, называю выбранные позиции. «Граф» кивает, демонстрируя ровный пробор, и чиркает серебристым карандашиком в крошечном блокноте. Когда я заканчиваю, его невозмутимый взгляд приобретает некую заинтересованность. Похоже, он признал во мне истинного ценителя гастрономии.

– Позвольте повторить? – Как и все чехи старшего поколения, официант прекрасно владеет русским. Легко разбирая докторские закорючки в своём блокнотике, он медленно… нет, не говорит – декламирует:

– Хеннеси VS с тоником – два;

– Домашний паштет из утки с белой гусиной печенью, в миндале с брусничным соусом, букетиком салатовых листьев и коньячным желе – один;

– Капучино из грибов шитаке и палочки из дрожжевого теста – одно;

– Жареный олений хребет в слоеном тесте с каштанами с розовым перцем – один;

– Торнедо из морского беса под хрустящей корочкой, прошпикованной лимонной травой, на лотосовых ломтиках, с соусом из шафрана – одно;

– Фисташковый крем в корзинке из белого шоколада с соусом из ежевики – один;

– Кофе эспрессо со сливками и шоколадной конфеткой от господина Пуппа – два;

– Хеннеси Файн – две порции по 20 граммов;

– 0,75 рислинга «Рынски» 2000 года позднего сбора.[17]

Возвышенные кулинарные рифмы кончились.

– Все верно, пан? – «Граф Дракула» взглянул на меня с симпатией, как знаток на знатока.

Он обязан проявлять сдержанность, но во взгляде отчетливо читается фраза, которая так и просится на язык: «Уважаемый пан! Меня давно удивляют дурным вкусом богатые русские, которые думают, что, заплатив тысячу долларов за розовый „Момм“, могут запивать им суши или вепрево колено. Но вам сегодня удалось удивить меня по-хорошему! У вас отменный вкус!» Ну, или что-то в этом роде…

Конечно, не исключено, что под лоском почтительности бурлят совсем другие мысли, типа: «Столько жрать и пить в твоем возрасте вредно, козел! А соблазнять молодых девушек, похожих на мою дочь, – еще вреднее, ты можешь окочуриться прямо на ней, как старый развратник Гонза в прошлом году! Чтоб ты лопнул!»

Из двух равнозначных вариантов надо всегда ориентироваться на худший, но сейчас я отдыхаю, а потому предпочитаю толковать все только в свою пользу. Так приятней. К тому же, в глазах «графа» нет враждебности, значит, скорей всего, я не ошибаюсь.

– Все верно, пан? – повторяет «Дракула».

– Абсолютно верно, – кивнул я.

«Граф» удовлетворенно улыбнулся и с достоинством удалился, отражая лаковыми штиблетами хрустальный свет люстр. В свете моей трактовки происходящих событий, этот немолодой человек сейчас счастлив, будто всю жизнь ждал именно такого тонкого клиента, как я, а теперь, дождавшись, может спокойно умереть. Но, слава Богу, он выжил и вернулся с «Хеннеси» довольно быстро, а по коротким любопытным взглядам молодых официантов я понял, что удивил не только ресторанного ветерана. Даже заказав два ведра икры, я бы не привлёк к себе такого вежливого и благожелательного внимания. Конечно, при толковании этих взглядов в свою пользу.

«Граф» обслуживал нас проворно и аккуратно. Прекрасно приготовленные блюда замечательно гармонировали с тонкими напитками. Мы медленно и приятно пьянели. Тихо звучала классическая музыка. Галина с аппетитом ела, охотно пила, поддерживала разговор, смеялась моим шуткам и анекдотам. Она разрозовелась и вполне могла представлять Россию на европейском конкурсе красоты. А может, и на всемирном. Короче, обед удался на славу.

Счёт в узкой кожаной папочке усилил благоприятное впечатление: 2250 крон – около трех тысяч рублей… В Москве аналогичной суммой оценили бы, в лучшем случае, только первые три строчки заказа. Положив под чек три тысячные купюры с изображением Франтишка Палацкого, я снискал искреннюю благодарность «графа», который, судя по фамилии в счете, оказался не Дракулой, а Мартинеком. Потом я заглянул в туалет, который стерильной чистотой сделал бы честь любому пищеблоку. По странному стечению обстоятельств рядом оказался давешний дородный чех, критиковавший английский снобизм. Я знал, что его зовут Карел, а в некоторых документах называют Карлом.

– Кажется, вырисовывается перспективная связь, – негромко сказал он, меланхолично журча в фарфоровый писсуар. – Завтра, в кафе гольф-клуба в Марианских Лазнях, между пятнадцатью и шестнадцатью…

Карл продолжал бубнить себе под нос, но я не обращал на него никакого внимания, мало ли кто что бормочет.

Галочка скромно ждала в вестибюле. Я уже привычно взял ее под руку и вышел в мир, на вид приветливый и благостный, но на самом деле отнюдь не такой простой и приятный, как ресторан грандотеля «Пупп».

* * *

– Тебе нравятся гранатовые украшения?

– Конечно! Они очень красивые!

Похоже, что слово «красивый» стало ключевым в восприятии Галиной карлсбадской жизни. И неудивительно. Мы находимся в мире красоты. Крытые черепицей, выдержанные в готическом стиле старинные дома с остроконечными чердаками, башнями и башенками: полусферическими, коническими, четырехугольными, пирамидальными, вогнуто-плоскими, сходящимися в грань, как клинок хорошо заточенной шпаги. Башни увенчиваются шпилями – некоторые с флажками или шариками на конце, но большинство голые – как громоотводы, осиротевшие флагштоки, или салютующие рапирные клинки. Чистые гладкие улицы, далекая медь военного оркестра, заманчивые витрины кондитерских и магазинчиков, пафосные наряды отдыхающих, плоские кружечки с питьевыми носиками, – куда ни посмотри, глаз радуется…

– Сейчас мы тебе купим что-нибудь интересное…

– Ой, правда?! Вы просто принц из сказки!

Я вновь снисходительно улыбаюсь. Что ж, может быть. Только из страшной сказки. Такими пугают маленьких девочек. И больших тоже.

Мы неспешно идем по набережной Теплы, в сторону Колоннады. На растяжках между берегами висят двухметровые фанерные бутылки – изобретения доктора Бехера. Сквозь прозрачную гладь воды видны стайки довольно крупных форелей, деловитые утки гоняются за брошенными кусочками хлеба, как гидросамолеты, взлетают и садятся невесть откуда взявшиеся здесь чайки. От реки тянет прохладой.

Ранняя осень – моё любимое время года, но осень в Чехии люблю особенно. Словосочетание «Злата Прага» так же привычно слуху, как и «Москва Златоглавая», а Карловы Вары осенью будто погружены в котёл с кипящим золотом – горы, окружающие курорт, ярко вспыхивают в лучах заходящего солнца увядающей листвой. Если правда, что в Ирландии существует сорок разновидностей цвета травы, то здесь не меньше шестидесяти оттенков жёлтого.

А сколько оттенков знаменитого чешского граната в витринах ювелирных бутиков! От насыщенно-рубинового и ярко-пурпурного до вишнево-черного и экзотического зеленого! Впрочем, нет, зеленый – это уже чужестранный, чилийский, он скорее исключение из правил, стоит гораздо дороже и нам не подходит. Ибо мы патриоты Чешской республики. Но даже патриотам тут есть из чего выбирать! Сколько разновидностей колец, сережек, кулонов, браслетов, колье… Сорок, шестьдесят, сто?

Мы медленно идем вдоль всего этого великолепия, и я предвкушающе ласкаю нежное Галочкино предплечье, у теплой, впалой, напоминающей уютную норку подмышки.

– Вы только посмотрите – какое бесстыдство! – послышался подстрекающий шепоток слева. Моя безуспешно молодящаяся соотечественница пыталась мобилизовать общественное мнение на борьбу за чистоту морали. – Он же ей в дедушки годится, а туда же!

Что за гнусная клевета! В какие дедушки может годиться пятидесятилетний мужчина в самом расцвете сил – двадцатилетней девушке?! Ну максимум, в отцы! Так будьте же объективны, уважаемая дама! Из Амстердама…

С благородным и вполне оправданным возмущением поворачиваю голову, брюзгливо выпячиваю нижнюю губу и с сожалением рассматриваю открывшуюся по левому борту картину. Как человек порядочный и непредвзятый, не стану говорить, что «дама из Амстердама» годится мне в матери. Не буду даже утверждать, что ей уже под шестьдесят, нет – объективности ради признаю, что она, скорей всего, моя ровесница, хотя и заметно хуже сохранившаяся из-за невоздержанности, нездорового образа жизни и, конечно, завистливости, иссушающей душу и деформирующей тело…

Но помилуйте, разве может женщина в столь почтенном, далеко не детородном возрасте весить больше центнера, обтягивать мощные ляжки шелковыми зелеными бриджами, выставляя напоказ похожие на рояльные подставки икры? Может ли она курить на улице и так вульгарно жестикулировать с зажатой между толстыми пальцами дымящейся сигаретой? Может ли она безапелляционным тоном делать вздорные замечания, извращающие чистые и романтически-возвышенные отношения других, куда более достойных людей? И при всем этом иметь столь самодовольное лицо и изображать борца за идеалы?

И хотя три столь же яркие и безвкусные подружки с восторгом внимают каждому ее слову и целятся в нас осуждающими взглядами, я вынужден ответить на все поставленные выше вопросы, увы, отрицательно. Эта компания, в отличие от меня, не может научить молоденькую девушку ничему хорошему!

Наши эскадры расходились. Я обнял Галочку за плечи и, повысив голос, дал ответный залп:

– А ты знаешь, милая, что Чехия входила в состав Священной Римской империи? А чешский король Карл IV был еще императором и германским королём!

Зеленые глазки наивно захлопали.

– В самом деле? Как интересно…

Я удовлетворенно кивнул. Вот так, уважаемые! А вы знаете, что Священной Римской империей называлась Германия? Вряд ли… Скосив глаза, свысока рассматриваю фрегаты противника. Приятно чувствовать себя просветителем молодежи!

– Никогда не кури, а то быстро состаришься, – делаю я еще один залп. И, напоследок, добавляю снайперский выстрел в крюйт-камеру:

– А сейчас пойдем, я куплю тебе красивый гранатовый набор!

Вражеская эскадра идет ко дну. Это чистая победа. А мы заплываем в пещеру Лихтвейса – царство таинственно мерцающих гранатов и предупредительных, угадывающих мысли и желания продавцов. На прилавок вываливаются бликующие всеми оттенками красного сокровища Али-бабы.

У Галины горят глаза, и щеки из розовых стали красными, будто впитали кроваво-багровый окрас благородных камней. Она примеряет все подряд.

– Нравится колечко?

– Очень!

– А эта подвеска?

– Тоже…

– А этот браслет?

– Супер!

Она явно не избалована украшениями. Да и мужским вниманием, пожалуй. Тем более что второе определяет первое. Странно: такая красивая девушка… Это явная несправедливость судьбы. Хорошо, что ее легко исправить!

Я достаю свою золотую карточку и покупаю все три безделушки. Галина в восторге.

– Спасибо! Большое спасибо! – Она целует меня в щеку.

Да, совершенно не избалована…

– Можешь сразу надеть!

– Ой, нет, мне надо привыкнуть…

Ну что ж, другой бы спорил, а я не стану.

– Привыкай! – великодушно соглашаюсь я. В уличном лотке покупаю по теплой круглой вафле с выпуклой латиницей «Karlovy Vary», да ещё и с собой беру полдюжины. Пригодятся.

Демократично хрумкая «оплатками», подходим к очередному стенду продажи недвижимости. Они здесь на каждом углу. Квартиры, апартаменты, дома.

«Трехкомнатная квартира в центре, с видом на набережную, 200 000 долларов».

Это меня не интересует: мелковато для объекта розыска.

За последние пять-семь лет цены выросли в три и больше раза. Мои соотечественники внесли в этот процесс немалую лепту. Кругом звучит сплошная русская речь, так что возникает вопрос: «А есть ли здесь чехи?» Есть. Но они не бросаются в глаза, особенно в курортной зоне. Полицейских, например, вообще не видно. Везде мельтешат русские.

«Трехэтажный дом с бассейном и спортзалом, цена 14 миллионов крон».

На снимке особняк выглядит очень привлекательно и вполне подходит под логово анаконды, которую внезапно спугнули. Я выписываю адрес.

Мы в очередной раз окуппировали Чехию, только теперь въехали не на танках и бронетранспортерах, а на «мерсах» и «бэхах»; и живем не в казармах, а в отреставрированных замках, виллах и в собственных гостиницах. Да и развлекаться лучше в своих ресторанах, саунах и гольф-клубах. Карловы Вары давно стали русскоговорящим курортом, и не только говорящим, но и русско-принадлежащим: постепенно все больше и больше недвижимости переходит к нашим землякам. Они скупают отели, магазины, квартиры, дома, пивные и казино – короче, все, что можно.

«Вилла в горах, в пятнадцати километрах от немецкой границы, 40 тысяч долларов»…

Не тот масштаб. Да и удаленность от ближайшего городка 30 километров. Нет, к Лазареву это отношения не имеет…

Не прошло и пятнадцати лет со времён «бархатной революции», а Чехия превратилась в европейский центр интересов организованной преступности многих стран. Война в бывшей Югославии заставила изменить маршруты переброски наркотиков и оружия: знаменитая «балканская дорога» перестала существовать. Югославская, китайская мафии, чеченские и украинские группировки, даже итальянская каморра обосновались в Праге. Русские бандиты тоже не остались в стороне, что вполне объяснимо: Злата Прага, чешские пиво и хрусталь, карлсбадская соль, понятный язык, вечная дружба братских народов, – ностальгическая логика «совка», вынужденного избирательно всматриваться в карту Европы. Какие-нибудь Франции, Швейцарии, Испании, быть может, выглядят более гламурно, но как далеки они от нас со своими чуждыми обычаями, европейским снобизмом и задаваемым ПАСЕ[18] выпендрежем! То ли дело родина Швейка! Здесь же всё было наше! И, как думают некоторые, снова становится нашим. А Карловы Вары, знаменитый Карлсбад,[19] даже в коммунистической Чехословакии был островком капитализма: здесь вечно отдыхали западные немцы, англичане, итальянцы, они задавали тон, под них подстраивались местные власти…

«Замок XVIII века, требуется капитальный ремонт…»

Не годится. Он не собирался оседать в Чехии на всю жизнь, а значит, не стал бы покупать то, что требует больших вложений.

– Вы собираетесь купить дом? – завороженно спрашивает Галина.

– Не сию минуту, – успокаиваю я девушку. – Но вообще, недвижимость – это и есть мой бизнес.

Вечерняя прогулка продолжается, с обязательными заглядываниями во все зеркальные витрины по пути: «Поль Шарк», «Армани», «Подиум», «Саламандер»…

– Какое замечательное платье! – восхищается Галина. – А этот костюм вам бы очень пошел… А вот какие изящные туфельки…

Я отделываюсь обозначающими согласие междометиями, потому что товары практически не рассматриваю, а интересуюсь исключительно отражениями, ещё раз убедившими меня в том, что выгляжу я прекрасно, спутница у меня очаровательная, а признаки наружного наблюдения полностью отсутствуют. Впрочем, если бы меня спросили, что было в этих витринах, кроме зеркал, я смог бы перечислить всё, достойное внимания, включая цены.

Любая дорога когда-то заканчивается, и вот мы заходим в холл нашего отеля. Справа дверь в ресторан, где как раз принимает диетический ужин вторая смена. Слева – почти пустой бар, только в конце, у искусственного камина пьют кофе две довольно бодрые бабушки. Прямо – лифты и лестница, ведущие в номера…

Мы с Галиной думаем об одном и том же. Точнее, мысли текут в одном и том же направлении, только чем заканчиваются мои размышления – понятно, а вот чем ее – вопрос…

– Может, заглянем ко мне? – самым невинным тоном предлагаю я. – Телевизор посмотрим…

– Хорошо. Только скажу маме, что я вернулась.

Она ныряет в ресторан, я подхожу к журнальному столику, на котором лежит стопка прочитанных и брошенных за ненадобностью русских книг. Детективы. Пролистываю одну книжку, другую… Галиматья какая-то!

– Простите, можно вас побеспокоить? – услышал я за спиной женский голос. Но еще раньше почувствовал одуряющий цветочно-цитрусовый аромат. Даже без вопроса я бы развернулся к его носительнице.

– К вашим услугам, пани!

Крашеная блондинка нехрупкого телосложения, лет тридцати пяти. Среднего роста, довольно миловидная, с поднятыми на темя, как рыцарское забрало, темными очками.

– Простите, у вас телефон, случайно, не «Нокиа»? Забыла дома зарядное устройство, а у них у всех разъёмы разные, – озабоченно поведала она. – Другая «зарядка», хоть и точно такая, а не подойдет!

– К сожалению, нет. Но, я уверен, с утра в любом магазинчике вы сможете приобрести подходящую «зарядку».

Блондинка мило улыбается.

– А вы не смогли бы мне помочь, я во всех этих устройствах не очень разбираюсь…

Не знаю, почему она приняла меня за ловеласа, склонного к случайным контактам, но она ошиблась. Во-первых, я настораживаюсь, когда инициатива знакомства исходит не от меня, во-вторых, я ненавижу удушливые запахи, а в-третьих… В-третьих, вообще, что за глупости!

– Извините, у меня много процедур, весь день расписан…

В это время, как по заказу, возвращается Галина. Завидев соперницу, она хмурится и жестом собственницы берет меня под руку. Короткая визуальная схватка. Молодость и красота выигрывают за явным преимуществом.

Блондинка саркастически улыбается:

– Конечно, если процедуры, то ничего не поделаешь…

Мы с Галочкой поднимаемся ко мне в номер, и я честно, как и обещал, включаю телевизор. Но она сразу же идет в ванную и выходит совершенно голой. Нет, вру: в колечке, браслете и кулоне, но дела это не меняет. Красивые ноги, крутой изгиб бедер, бритый лобок, плоский живот с пирсингом в пупке, небольшая округлая грудь с высоко посаженными сосками. Она решительно направляется ко мне. Гм… Какая неожиданность! Я уже настроился на просмотр телепередач… Конечно, профессионал от любителя должен отличаться силой воли, но именно по этому признаку противник может вычислить разведчика. Поэтому иногда приходится маскироваться и вести себя так, как ведет в аналогичной ситуации обычный человек, не искушенный в хитростях контрразведок и не отягощенный правилами конспирации.

Я делаю шаг навстречу и обнимаю гладкое, прохладное девичье тело. Пробегаю чувствительными пальцами по узкой спине, оглаживаю ягодицы, трогаю упругую грудь, выступающие ребра, колечко в пупке, промежность… На нежной коже ни одного волоска: стопроцентная эпиляция – современная молодежная мода. Влажные губы раскрываются навстречу моим. Тонкие руки обхватывают мою шею, длинные ноги с развитыми икрами – туловище.

Я продолжаю маскироваться под обычного обывателя и опрокидываю Галину на целомудренно застеленную кровать… И началось! Честно говоря, я надеялся удивить своей искушенностью юное создание. Но вышло наоборот – удивлён сам. Раз удивлен, второй, третий… Все происходящее напоминает ту давнюю, неудачную, хотя и очень удачную вербовку западных немок. Правда, силы у меня уже не те, приходится отвлекаться на философию…

– Покажи, какие у тебя ноги…

– Ноги? – удивляется Галочка.

– Да, пальцы.

– Зачем?!

– Это очень важно…

Она поднимает точеную ножку, и я вижу то, что обычно рассматриваю при первой же встрече с девушкой, если, разумеется, она не одета в зимние сапоги или закрытые туфли. Аккуратная ступня, длинные ровные пальчики на косой линии, красивый свежий педикюр.

– Годится! – Я делаю вид, что с облегчением перевожу дух. На самом деле я все рассмотрел еще при первой встрече у «Пуппа», как всегда.

– Что «годится»?

– Был такой старый фильм: «На последнем дыхании». Видела?

– Нет. При чем к фильму мои ноги?

– Там французский бандит лежит в постели с американской журналисткой и говорит ей то, что я тебе сказал. Его играет Бельмондо.

– Так ты повторяешь Бельмондо? Вообще-то он мне нравится – столько шарма!

– Как ни парадоксально, в молодости он был куда менее привлекателен. Просто смазливый молодчик. Никакой. Шарм, обаяние и специфический имидж появились в зрелом, весьма зрелом возрасте, вместе с морщинами…

Я делаю многозначительную паузу, но девушка не обращает внимания на нюансы.

– Как интересно, – острым горячим язычком Галочка начинает щекотать мне шею. Острый ноготок нежно царапает татуировку на груди.

– А что это за страшная рожа?

– Злой дух Макумба.

– Где же ты поклонялся духам?

Я тяжело вздыхаю.

– Очень далеко. У дикарей-людоедов.

– Неужели? – Галочка приподнимается на локте, заглядывая мне в глаза. – И ты, конечно, спал с людоедками?

Я снова вздыхаю, на этот раз с оттенком раскаяния.

– Приходилось…

Галочка оживляется.

– И как? Они такие же, как мы?

– Не совсем. – Просветитель молодежи начинает очередную лекцию о нравах первобытных племен Африки. – Например, то, что в Камасутре называется «нефритовыми воротами», выглядит у них как пробоина в крепостной стене…

– Почему?! – изумляется заинтригованная молодежь.

– Последствия варварского обряда обрезания.

Глаза молодежи округляются.

– Какой ужас! И как ты там себя показал?

Я скромно пожимаю плечами.

– Неплохо. Они уважали меня и называли «Большой Бобон».

– Большой – кто?

– Большой Бобон! – В голосе просветителя проскальзывают нотки гордости.

– Что такое Бобон?

– Гм…

Я целомудренно прикрываю глаза.

– Ах, вот оно что-о-о?! – с интересом восклицает девушка и, ныряя вниз, проводит примерно такие же оценочные манипуляции, которые производил когда-то вождь племени нгвама Твала. Но с прямо противоположным результатом.

– Но он не такой уж и большой, – бесхитростно восклицает она.

И тут же пытается исправить бестактность:

– Хотя нет, конечно, вполне нормальный! Просто… Ты только не обижайся…

Да, уязвить тонкую, чувствительную душу возвышенного и романтичного человека очень легко. Но обнаруживать этого ни в коем случае нельзя, чтобы не показаться слабым и смешным. И язвить в ответ насчет чрезмерной осведомленности современной молодежи не следует – это все равно что кричать: «Сам дурак!» Надо проявить мудрость и плавно перевести разговор на нейтральную тему.

– Перестань, щекотно!

Ее мягкая ладошка изучает нижнюю часть моего вспотевшего живота, но боюсь, что ничего твердого она не обнаружит, что даст повод для новых бестактностей – если не в словах, то в мыслях.

– Кстати, о Бельмондо! И с Жаном Габеном та же история. – Я осторожно останавливаю ласковую ручку, будто с целью дружеского пожатия. – Он тоже приобрел обаяние в солидном возрасте…

– У нас, что, лекция по этнографии? Или кинематографу? – Она жарко дышит мне в ухо, покусывает за мочку, ладошка вырывается, собираясь продолжить свое познавательное путешествие.

– Уже поздно, что ты скажешь маме? – Я пытаюсь деликатно выпроводить гостью.

Однако современная молодежь не понимает намеков.

– Посоветую ей тоже пойти с тобой пообедать, ха-ха-ха… А кто это у нас такой маленький и сонный? Неужели Большой Бобоша? Сейчас мы его увеличим, вдохнем силы и оживим…

Только к утру Галина ушла, а я заснул крепким сном… нет, конечно, не праведника! Просто сытого, удовлетворенного, усталого и в меру честного человека.

Глава 2

Игры аристократов

К завтраку я, конечно, опоздал. Свежая и отдохнувшая Галочка с аппетитом доедала фрукты, а Ирина наоборот – выглядела невыспавшейся и вяло ковырялась в белковом омлете. Обе сердечно поздоровались, к тому же, на удивление, мама не выглядела обиженной, и я даже ущипнул себя за руку: уж не перепутал ли я чего? Но тут же заметил на Галочке гранатовый гарнитур, и от сердца отлегло.

На четвертом стуле, который вчера пустовал, сидит изрядно помятый полный мужчина с большой плешью и лицом зануды. Жирные щеки обвисают, как у бульдога, челюсти работают, словно камнедробилка. Он обжирается вареными яйцами, жареным беконом, жареными сосисками – словом, всем, что было представлено на шведском столе.

Здороваться и представляться новый сосед считает излишним, хотя по мере насыщения становится все разговорчивее и осчастливливает нас информацией, что зовут его Павел Маркович, пятнадцать лет назад он переехал из Кукуева в Бостон, а потому стал счастливым, богатым и здоровым. Кислая мина, обтерханный костюм и факт нахождения на курортном лечении наглядно опровергают все его слова. Ирина отворачивается к окну.

– Какие планы, Геннадий Алексеевич? – интересуется Галочка. – Сегодня много процедур?

Деланное безразличие в голосе меня не обманет – я знаю, какая именно процедура ее интересует. Но, увы, работать тоже надо.

– Ни одной. Придется отлучиться по делам.

– И правильно, что уехал, – вещает наш сосед, намазывая маслом и джемом добрый десяток тостов. – У вас дикая преступность, низкий уровень жизни, в подземных переходах нищие просят милостыню…

– А вы приезжали в Россию за эти пятнадцать лет? – спрашивает Ирина.

– Нет, конечно! Что, мне жить надоело? Люди рассказывают, и по телевизору… Да и здесь тоже все не как у людей… Поселили в комнату: двести двадцать два! У нас, в Америке, все неприятные номера убирают – ни тринадцатого этажа не найдете, ни тринадцатой комнаты…

Он опять набивает полный рот.

За соседним столиком вчерашняя плотненькая блондинка мило воркует с огромным брюнетом явно кавказского вида. Значит, нашла зарядное устройство, и разъём, судя по её счастливому виду, вполне подошёл. Брюнет встает, наводит фотоаппарат, она, кокетливо оттопыривая мизинец, подносит ко рту чашечку с кофе. Полная идиллия!

Блиц! – мигает белая молния вспышки. Павел Маркович вздрагивает.

– Будьте осторожны! – шепотом говорю я.

– А что такое? – счастливчик, богач и здоровяк насторожился.

– Ничего особенного. Но если этот снимок отошлют в посольство Соединенных Штатов, боюсь, у вас будут неприятности…

– Почему?!

– Да потому, что вы производите впечатление голодного человека. Получается, что в Штатах вас не кормят, и только в Чехии вы отъедаетесь. В стране, которая еще вчера была коммунистической! Если фото попадет в газеты, престиж Америки пострадает. А виноватым назначат вас!

– Это провокация. – Павел Маркович резко отодвигает тарелку. – Я хорошо питаюсь в Америке. И у меня нет никаких жалоб! Просто я люблю поесть…

– Конечно, конечно, я вас понимаю… Только лучше не попадать в кадр. Все могут извратить и использовать против вас!

– Да, это они могут. Спасибо за предупреждение. Собственно, я уже наелся. Хотите докушать?

– Благодарю, я сыт.

– Как спалось, Геннадий? – поворачивается ко мне Ирина. Она улыбается и переглядывается с дочерью. Галочка удерживает на хорошеньком личике серьезное выражение, но уголки пухлых губок рвутся кверху.

– Замечательно. А вам?

– Не могу похвастать тем же. – Она лукаво улыбается и зевает, прикрывая рот ладошкой. – Днем наверстаю. После ванн хорошо спится…

Галина ноготком интимно царапает мне кисть.

– Можно, я поеду с тобой?

– Куда?

– Ну, по твоим делам…

– Нет, девочка, извини. Бизнес нельзя смешивать с отдыхом. – Я встаю и откланиваюсь.

– Золотые слова. – Сосед вытирает жирные губы несвежим платком и идет вслед за мной. Интересно, что ему надо?

– Вы девушку уже адаптировали? – спрашивает вдруг Павел Маркович на выходе из ресторана.

Я даже растерялся.

– Гм… Ну, в общем, да… Но почему вас это интересует? И вообще, что, собственно, вы имеете в виду?

– Вы ее усыновили? То есть удочерили? Извините, я изрядно подзабыл русский… Как я понял, вы с Ириной живете недавно…

– А-а-а, вот вы о чем… Нет, я не собирался никого удочерять. И с Ириной не живу. Это просто мои знакомые.

– Странно. Вы похожи на недавно созданную семью, – бурчит Павел Маркович.

* * *

Дороги здесь хотя и узкие, зато ровные и гладкие. Мой «мерседес» идет под сотню, встречные машины пролетают совсем рядом, со звуком пушечного ядра. Чух! Чух! По обе стороны шоссе раскинулись тщательно убранные и будто расчесанные гигантской расческой поля. Ярко светит солнце, руки в апельсиновых перчатках сжимают руль, нога привычно давит на акселератор. В синем небе медленно плывет серебристый самолетик, оставляя за собой белую ниточку инверсионного следа. «МИГ-31»? Да нет, откуда он здесь… Руль дрогнул вправо. Чух! Я с трудом разминулся с огромной синей фурой – между бортами осталось сантиметров пятнадцать…

А откуда взялся этот Павел Маркович? Может, его подвели ко мне специально? То, что он неуклюж и карикатурен, ничего не значит: агент может иметь самую неподходящую внешность, чтобы не вызывать подозрений… Другое дело, что я еще не проявил себя настолько, чтобы обставлять меня агентурой. Собственно, я вообще никак себя не проявил. Если, конечно, не считать «адаптации» Галочки… А что, интересный термин!

В Марианских Лазнях и его окрестностях всего шестнадцать тысяч жителей – по нашим меркам такой населенный пункт именуется рабочим поселком. Только шлакоблочных, саманных или насыпных бараков, железнодорожных вагончиков и убогих двухэтажек из бракованного кирпича здесь нет. Нет переулка Строителей и Третьего тупика, нет немощеных проулков, нет засоренной канализации, луж и мусорных свалок, в которых ковыряются куры и бродячие собаки…

Зато есть прекрасные дворцы и особняки, чистые широкие улицы, огромные площади, великолепные парки с ухоженными английскими газонами, цветомузыкальные фонтаны, обязательная питьевая галерея, есть даже крупнейший в Европе гольф-клуб и казино, не уступающее Баден-Баденскому. В отечественные классификации все это явно не вписывается…

Я подъезжаю к гольф-клубу. На аккуратно расчерченной белыми линиями асфальтовой площадке стоят несколько шикарных, престижных, или, на современном новоязе, «крутых» машин. Серебристый «порше-кайена», удлиненный белый «Мерседес SL», перламутровая «Ауди Q7», черный «БМВ-730»… «Роллс-ройсов» тут нет, но и без этого можно подумать, что парковка находится не в скромном европейском рабочем поселке Мариански Лазне, а где-нибудь в Абу-Даби, Вашингтоне или даже в самой Москве!

По контрасту приткнувшийся сбоку вполне приличный «Пежо-307» кажется водопроводчиком, случайно вышедшим в бальную залу на посольском приеме. Я паркуюсь рядом, обхожу симпатичную красную машинку, рассматриваю номер «5353». В магическом чередовании цифр, символизирующих отличие и посредственность, падение и взлет, мерещится некая закономерность судьбы, выставляющей оценки всем живущим на земле. И то, что последняя отметка «тройка» – не очень хорошая примета для хозяйки машины. Почему именно хозяйки, а не хозяина? Для аналитика моего уровня все очень просто: «Пежо-307», да еще красный – это стопроцентно дамский автомобиль. Могу поспорить на что угодно! И сегодня в делах неизвестной дамы наступит спад. Маленький, незаметный, но спад – как «тройка» после «пятерки».

Через несколько минут поднимаюсь по ступенькам к центральному входу, сосредоточенно оттирая темную полоску то ли грязи, то ли ржавчины на большом пальце моей замечательной перчатки. Тонкая замша легко деформируется, поэтому грязь постепенно исчезает, а вдавленность остается. Но я надеюсь, что это не помешает мне сойти за владельца апельсиновой «ламборджини», небрежно оставленной у входа… И действительно, без внимания я не остаюсь: меня встречают, приветствуют, предлагают небольшую экскурсию.

– Наш клуб открыт в 1905 году при участии английского короля Эдуарда VII, – поясняет прямой, чопорный, сам похожий на английского лорда администратор. На нем идеально сидящий фрак и полузабытое пенсне с голубыми стеклами, за которыми проглядывают льдинки серых глаз.

Сам я, мягко говоря, небольшой любитель гольфа, но сейчас с интересом рассматриваю огромное, тщательно подстриженное поле на восемнадцать лунок, где богатые проходимцы в кепочках, похожих на жокейские, демонстрируют наборы клюшек, вычурные позы и неестественные удары по маленьким пупырчатым мячикам.

– Это престижный, элитарный и всемирно известный клуб. Совсем недавно правнучка Эдуарда VII – Елизавета II пожаловала нам звание «Королевский». Состоять членом Королевского гольф-клуба большая честь…

– Не сомневаюсь, – я почтительно склоняю голову. – Но зачем им столько клюшек?

– Гм…

Стекла пенсне утратили прозрачность, как «поляроид» в лучах солнца. Серые льдинки спрятались за шторкой. Я понял, что задал дурацкий вопрос.

– Их ровно столько, сколько надо. В игровой комплект входят четырнадцать клюшек. Одни для того, чтобы мяч летел по определенной траектории, другие – чтобы он катился…

– Думаю, я обучусь всем этим премудростям, – бодро говорю я. – Каковы условия вступления?

Лорд-администратор посмотрел на меня, как дятел на обнаруженную под корой гусеницу. Потом профессионально-терпеливо кивнул головой.

– Вы будете удивлены, но вступительный взнос всего двести двадцать тысяч крон или около восьми тысяч евро, – сообщил он таким тоном, будто у него самого эта сумма постоянно лежала в бумажнике для мелких расходов. Но, наткнувшись взглядом на мою окаменевшую физиономию, почти скорбно закончил: – Правда, необходима рекомендация хотя бы одного члена клуба.

– Надеюсь, слова господина Лазарева будет достаточно? – безапелляционно спрашиваю я.

– Сейчас мы это выясним.

Администратор подходит к компьютеру, и в осветившихся стеклах его пенсне, как на голубых мониторах, начинают мелькать списки имен и фамилий. Я вижу отражение, но прочесть ничего не могу.

– К сожалению, господин Лазарев не числится среди членов нашего клуба.

– Как не числится?! Такой высокий, солидный господин, около пятидесяти лет, шатен с аккуратным пробором…

– Извините, господин Поленов. – Тон администратора становится ледяным. Голубые экранчики гаснут, то ли из-за смены настроения, то ли из-за выключенного компьютера. – Мы не полиция, а наши члены – не разыскиваемые преступники!

Я саркастически хмыкаю про себя. Да неужели? А кого ищет Интерпол? Как раз члена вашего клуба Лазарева. Именно разыскиваемым преступником он и является!

Но ясно, что продолжать общение на такой ноте не имеет смысла. Лучше выпить кофе…

В довольно милом кафе клуба заказываю кофе по-венски «меланж», мягкую сигару Cohiba Lanceros и её идеального спутника – выдержанный бледный портвейн Sandeman. Большой плазменный экран на стене беззвучно демонстрирует нарезку каких-то неправдоподобных попаданий белых, в пупырышках, мячиков с серьёзных расстояний прямо в десятисантиметровые лунки.

Зал почти пуст. Краем глаза я вижу броскую пару, сидящую через пару столиков, а краем уха ловлю русскую речь, точнее, специфические термины делового разговора: «договор… нотариус… счет… перевод…»

Говорит, в основном, эффектная блондинка лет тридцати-тридцати двух. Обтягивающее красное платье с открытыми плечами и, по-моему, довольно короткое, грудь четвертого размера, сильно накрашенные глаза, большие яркие губы, будто вытянутые для поцелуя… В одной руке она держит чашечку с кофе, в другой – длинную тонкую сигарету. Тлеющим огоньком дама медленно водит перед глазами собеседника, будто гипнотизируя: влево-о-о, вправо-о-о, влево-о-о, вправо-о-о… В зале тихо, и разговор хорошо слышен даже без усиливающей аппаратуры.

– Через несколько лет Чехия войдет в шенгенскую зону, и цены на все подскочат в несколько раз, а на недвижимость – в особенности… Так что инвестирование имеет прямой смысл… Тем более, о чем вам вообще думать – за за́мок с усадьбой в самом центре Европы всего-то миллион евро! В Москве за эти деньги вы не купите приличную квартиру!

Здоровенный мужик с крестьянским лицом даже за столиком не выпускает барсетку из-под мышки, будто там у него и хранится этот самый миллион. Деформированные уши, маленький, будто отрихтованный нос, массивный подбородок, короткие толстые пальцы, сжимающие бокал пива: сразу видно, из какой конюшни эта лошадка. Дорогой костюм сидит на нем, как трикотажный треник советских времен, а низкий голос скрипит, словно двери студенческого общежития.

– Оно, конечно, звучит красиво… Только в Москве сейчас, если по уму вложить, навару не меньше… Так там у меня все схвачено, а здесь в любой момент кинуть могут… Конфискуют этот твой замок, как исторический памятник, – и накрылся мой «лимон» медным тазом…

– В России вам нельзя появляться, и вы это прекрасно знаете. К тому же, после того, как убили Марика, ваши позиции сильно ослабли. Разве не так? Впрочем, я вас не уговариваю. Покупатели стоят в очереди… Только имейте в виду: здесь государство никого не кидает, здесь царит закон и порядок…

Дама втыкает сигарету в пепельницу и пригубливает кофе. Похоже, она считает разговор оконченным. А я готов поспорить, что эта шикарная штучка и есть хозяйка красного «пежо». Может, из-за цвета платья? Или срабатывает моя безошибочная интуиция?

Собеседник залпом выпивает свое пиво, со стуком ставит пустой бокал на полированный стол и встает, горой возвышаясь над женщиной в красном, как иллюстрация к сказке «Красавица и чудовище».

– Ты эту избу придержи до конца недели. Я позвоню.

Пиво благотворно подействовало на голосовые связки бывшего спортсмена – как оливковое масло на дверные петли: скрип в голосе исчез, зато его место привычно заняли угрожающие интонации.

Женщина кивнула и проводила взглядом каменную фигуру контрагента. Широкая спина, квадратные плечи, шея такой же толщины, как голова, – монументальное телосложение наверняка внушало бывшему спортсмену избыточную уверенность. Во всяком случае, прощаться и платить по счету он считал излишним.

Но дама восприняла это как должное. Наманикюренным пальчиком она подозвала крахмального официанта и сунула ему в карман стокроновую купюру. Потом откинулась на спинку кресла и задумчиво вытянула из пачки очередную тонкую сигарету Davidoff. И почти сразу крепкая рука в дорогой лайковой перчатке апельсинового цвета галантно поднесла ей огонек зажигалки Montblanc.

Надо отметить выучку: вначале она все осмотрела. Точнее, не совсем все, а только то, что было представлено для осмотра: зажигалку, перчатку, руку и того, кому они принадлежат. Хотя автомобильный аксессуар в кафе – явный перебор, блондинка удовлетворилась увиденным, соизволила прикурить и благодарно кивнула. Я слегка улыбнулся и, не став уподобляться дешевым повесам, делающим из такого пустяка повод для знакомства и норовящим тут же подсесть за столик, неспешно вернулся на свое место.

Кофе и портвейн подходили к концу, я сосредоточенно наслаждался сигарой и достижениями гольфа, не обращая на соседку ни малейшего внимания. Только повернул голову, когда она пошла к двери, чтобы убедиться, что платье у нее действительно короткое, а ноги хорошей формы. Так и оказалось.

Минут через пять-семь я расплатился с молодым улыбчивым официантом и вышел на улицу. Солнце слепило глаза, ярко освещая парковку, на которой машин поубавилось, но «Пежо-307» был на месте, и хозяйкой его действительно оказалась блондинка – она озабоченно рассматривала свой беспомощно осевший на заднее левое колесо автомобильчик.

– Здравствуйте, – по-русски сказал я. – Что случилось?

Она нервно махнула рукой.

– Невезуха! На этих дорогах гвозди не валяются в принципе. А мне повезло… И как раз тогда, когда я спешу!

– Ну почему же, гвозди везде есть… – с умным и значительным видом я сажусь на корточки, осматривая спущенный скат. – Гвозди, болты, саморезы… Они такие… Выпадают, катаются, попадают во все щели…

Хотя на мягкой резине ничего не видно, готов спорить, что гвозди здесь ни при чем. Протектор аккуратно прокололи старым ржавым шилом, оставившим вдавленный след на мягкой перчатке, если, конечно, злоумышленник был в такой перчатке.

– …а потом встают торчком и прокалывают колеса красивым дамам…

Готов спорить, что сейчас это шило валяется вон в той клумбе. А я всегда выигрываю споры! Во всяком случае, сегодня ни одного не проиграл… Жаль, правда, что спорил сам с собой. Хотя во многих случаях так спокойней.

– Могу подвезти, куда вам надо, или поменять колесо. Запаска есть? – от философской абстракции я перехожу к земной конкретике.

– Если можно, подвезите, пожалуйста! Тут все так близко…

– С удовольствием! Кстати, меня зовут Геннадий. Геннадий Поленов.

– А меня – Валерия. Можно Лера.

Готов спорить, что она врет: судя по чертам лица, ее должны звать Натальей. Но я сдерживаю свою интуицию и не показываю подозрений. Наоборот – радостно улыбаюсь.

– Очень приятно, Лера! Я отвезу вас, а потом, если у вас есть время и желание, может, покажете мне местные достопримечательности?

Асфальт исчезает. Туфли медленно погружаются в вязкую почву Амазонского берега. Громко квакают огромные, плюющие ядом жабы. С едва слышным шелестом скользят смертельно опасные черные гадюки.

Лера бросает на меня оценивающий взгляд, на миг задумывается.

– Когда стемнеет, можем посмотреть поющие фонтаны.

– Мне бы хотелось побывать в казино. Я играл в Монте-Карло, в Баден-Бадене, в Бадене, а здесь не доводилось. Давайте ненадолго заедем, а потом поужинаем в приличном месте…

– Что ж, уговорили, – кивает хозяйка «пежо».

* * *

Крутится красно-черное колесо рулетки, солидно вращается золотистая крестовина, быстро бежит по полированному дереву белый шарик, движутся по окружности напряженные взгляды элегантных – в смокингах и бабочках – игроков… Шарик с костяным стуком падает в ячейку, вылетает оттуда, попадает в другую, дергается, будто собирается перескочить в следующую, но инерции не хватает, и он остается. Красное!

Джеймс Бонд был асом азартных игр, его даже посылали обыграть вселенского злодея, чтобы разорить мировую террористическую организацию. Какой бред! Может, в МИ-6 действительно учат секретам рулетки и Блэк Джека, но у нашей Службы по этой части явные пробелы: зачем тратить драгоценные часы курсантского расписания, если при необходимости всегда можно найти ловкого проходимца, который по-любому обставит агента 007 – хоть в бильярд, хоть в «очко», хоть в преферанс…

Поэтому я играю без особых изысков – просто с умным видом ставлю круглые стоевровые фишки на цвет. Вероятность выигрыша пятьдесят процентов, правда, и размер его такой, что не разгуляешься: сто поставил – двести получил. Чтобы разбогатеть, надо ставить на цифру: тогда можно выиграть тридцать пять ставок. Но и вероятность этого невелика – один шанс из тридцати шести… Поэтому никто и не разбогател на азартных играх!

Я тоже не разбогатею, раз теория вероятностей против меня… Везение и удача могли бы компенсировать эту несправедливость, но и тут возникла проблема: только что я поставил на черное, а рука судьбы вынула шарик из выигрышной ячейки и переложила в проигрышную. Честно говоря, это здорово настораживает! Не потому, что жалко денег консорциума «Бета-групп», просто судьба всегда ко мне благоволила… Очень не хочется, чтобы она повернулась спиной!

Делаю еще одну ставку на красное, и выигрываю. Снова на красное – проигрываю. Дважды подряд выигрываю на черном. Потом трижды на том же черном проигрываю… Еще два проигрыша. Еще. Еще… Но казино на мне тоже не разбогатеет: я выделил на игру пятьсот евро и больше не поставлю ни цента!

– Принести вам выпивку? – галантно спрашиваю я у своей дамы, но ответа не получаю. Лера увлеченно играет по какой-то своей системе: все время ставит на «девятку», причем после каждого проигрыша удваивает ставку. Проигрышей было немало, поэтому две стопки фишек на «девятке» напоминают небоскребы. Обреченные небоскребы, как нью-йоркские «Близнецы». Блондинка полностью поглощена игрой и не обращает внимания на окружающих. Тем лучше…

Делаю шаг назад, разворачиваюсь, лавируя между столиками, подхожу ко входу в VIP-зал, раздвигаю тяжелые шторы и ныряю внутрь. Здесь все то же самое: зеленые столы, мертвенное яркое освещение, помпезный интерьер, те же цифры на стандартном колесе Фортуны, те же костяные шарики… Только фишки другие: ромбические – по тысяче евро, большие квадраты по три тысячи, и такие же прямоугольники – по пять тысяч. И публика другая – более уверенная, что ли… Или самоуверенная…

Играть по таким ставкам я не собираюсь даже за деньги «Бета-групп», а просто глазеть здесь не принято, поэтому сразу подхожу к бару. Демонстративно, подчеркивая свое происхождение, по-русски заказываю рюмку «Столичной» и бутерброд с севрюжьей икрой. Расплачиваюсь карточкой, потом кладу перед жгучим брюнетом с блестящими, словно набриолиненными волосами стоевровую купюру. В ответ получаю колючий взгляд, в котором непонятно чего больше – настороженности или вопроса.

– Я ищу земляка – господина Лазарева, – перейдя на чешский, напрямую объявляю я. – Высокий, представительный шатен, на вид пятьдесят лет, ровный пробор, любит дорогие костюмы синих тонов, с ним всегда два-три телохранителя… Да, пьет двенадцатилетний «Чивас Ригал» или золотой «Джеймсон» со льдом…

Правая сторона тонкой полоски усов под крючковатым носом дрогнула. Значит, вспомнил! Я положил на стойку ещё сотню, потом ещё… Количество всегда переходит в качество. Бармен стрельнул глазами по сторонам. Наманикюренные пальцы решительно смахнули купюры с гладкого пластика.

– Помню, был такой гость… Он жил в Карловых Варах, но сюда приезжал каждую неделю, на хороших машинах, с охраной… Играл по крупной, однажды за вечер проиграл сто тысяч евро! И совершенно спокойно…

Я хмыкаю про себя: «А чего волноваться? Он и триста миллионов спиздил очень спокойно!»

– Вот уже полгода не появляется, – вздыхает бармен, блестя круглыми черными глазками. – А жаль – чаевые оставлял щедро, никого не обижал!

«Да уж, этот сучонок известный альтруист!» Я вытащил бумажник, неспешно извлек глянцевую цветную фотографию прекрасного качества. Это был настоящий снимок из пресс-службы Правительства: Лазарев и американский министр подписывают договор о сотрудничестве. Только американца мы отрезали.

– Этот?

Жгучий брюнет кивнул. По-чешски он говорит неважно, с сильным акцентом, а внешне похож на нашего кавказца. Наверное, этнический албанец. Сейчас их много разбрелось по Европе. Надо сказать, репутация у них не самая лучшая. Как, впрочем, и у русских.

– И чем он еще известен, кроме щедрых чаевых?

Предполагаемый албанец наморщил лоб.

– Не знаю… Хотя… Как-то один охранник сказал другому: «Сегодня шеф из во-о-т такой пушки… – бармен развел кисти рук, как рыбак, демонстрирующий размер трофея, – пытался в спичечный коробок попасть, но все рядом и рядом»… А тот ответил: «Так он и вчера пытался, и позавчера… А завтра обязательно попадет!»

– Интересно! – Я театрально вскидываю брови. На самом деле удивляться нечему: даже скрываясь, анаконды не меняют своих привычек, хотя это повышает их уязвимость. Это или невероятная глупость, или чрезмерная самоуверенность.

– Только… – на маловыразительном лице бармена появляется не очень убедительная гримаса раскаяния. – Только нам запрещено обсуждать гостей…

Все ясно. Когда деньги получены и служебный долг нарушен, самое время «сохранить лицо» и произвести хорошее впечатление.

– А мы никого и не обсуждали!

Я подмигиваю бармену, опрокидываю свою рюмку, закусываю бутербродом. Холодная «Столичная» приятно обжигает гортань, тугие икринки хрустко лопаются на зубах, оттеняя вязким солоноватым вкусом чуть ощутимую сивушную нотку настоящей русской водки. Отличный аперитив!

Я доволен. Как может быть доволен охотник на анаконду, который, наслушавшись сотен баек и легенд, наконец, лично увидел сквозь смрадный туман тропических джунглей блеснувшее вдали чешуйчатое тело гигантской рептилии. Впрочем, водкой с икрой я доволен тоже.

Возвращаюсь к своему столу, трогаю Леру за плечо. Но она завороженно смотрит на вращающееся колесо рулетки и бегущий по краю шарик. Наконец, шарик попал в ячейку. «Тройка»!

Небоскребы на не пораженной «девятке» рушатся, и фишки отправляются в казну казино. Это последние. Лера выходит из транса и, реагируя на мою руку, поворачивает голову. Сверху видно, что корни ее белых волос не прокрашены у основания. В глазах еще носится шарик, мелькают красные и черные цифры.

– Надеюсь, азарт ужину не помеха? – улыбнувшись, спрашиваю я.

Мелькание прекращается, глаза приобретают обычное выражение. Только досада от проигрыша осталась. И та постепенно растворяется. В конце концов, она ведь играла на мои деньги. Три тысячи евро – как говорят интеллигентные люди, это тебе не пуп царапать! А теперь, естественно, должна сделать ответные шаги… Увы, не я это придумал. Такова жизнь!

– Конечно, Геннадий! Я ужасно проголодалась!

Лера тоже знает правила. Она встает и плотно берет меня под руку. Я оставляю последнюю фишку «на чай» крупье, и мы выходим на воздух. Здесь прохладно и свежо.

– Итак, очаровательный проводник, прокладывайте маршрут!

– В отеле «Эспланаде» есть прекрасный ресторан, а по пути мы можем взглянуть на поющие фонтаны…

– Замечательная программа! Тогда я оставлю машину, и прогуляемся пешком…

После давящей атмосферы нервного азарта и обманутых ожиданий я окунаюсь в безмятежный мир праздника. Белоснежная, ажурная, парящая в прожекторной подсветке Колоннада, пушистые от брызг фонтаны, танцующие и меняющие цвет в такт музыке, коротко подстриженные изумрудные лужайки, причудливые яркие клумбы, прямые широкие аллеи, духовой оркестр, мягко исполняющий вальс, красиво одетые трезвые люди…

Волшебная аура полного покоя и идеального совершенства плавно смещает пласты столетий и смешивает палитру времен. Вот за чашечкой кофе постоялец «Эспланаде» Томас Альва Эдисон рисует в блокноте схему щелочного аккумулятора… В доме, который потомки назовут его именем, захвачен вихрем очередной оперы маэстро Рихард Вагнер… Семидесятилетний Йоган Гете, вновь получивший источник вдохновения (хотя, несомненно, и головной боли), в лице семнадцатилетней красавицы Ульрики фон Леветцов, увлеченно отыскивает на местных холмах неизвестные минералы…

А вот Дмитрий Полянский – профессиональный шпион и соблазнитель, охотник на анаконд, с захваченной для «потрошения» сексапильной гадюкой, на которой клейма негде ставить, нахально расталкивает тени гениев прошлых веков на пути к «Эспланаде», где он собирается заниматься совсем не тем, чем великий изобретатель…

Впрочем, если щадить себя, избегать черных красок и прибегать только к благоприятным формулировкам, то Дмитрий Полянский, под руку с очаровательной дамой, плывут по благостной и возвышенной реке бытия Марианских Лазней к апогею любви, который может стать началом новой жизни для них обоих… Тогда все выглядит в совершенно ином свете, и вечер становится сказочным даже для такого циника, как я!

* * *

– Где вы работаете, Геннадий? – жеманно интересуется блондинка с непрокрашенными корнями. – В смысле, где рубите капусту? Ну, скирдуете бабло?

Глаза и губы у нее блестят. Глаза от выпитого, а губы – от жира. Она уже опьянела, это особенно заметно по изменившемуся лексикону. Но самоконтроля еще не утратила: опомнившись, смущенно трет лоб, который, кстати, тоже блестит. Наверное, от пота.

– Извините, что это я… Я имела в виду – где вы зарабатываете деньги?

– Есть такой концерн «Атлант» в Москве… Но это в прошлом, уже полгода я в свободном полете. Честно говоря, Лерочка, я достаточно наработался за свою жизнь, даже успел устать, – откровенничаю я, наливаясь «Серым Гусем» и светлой «Крушовицей»[20] под нежную тюрбо.[21] Сегодня работает схема «делай, как я»: дама ест и пьет то же, что и джентльмен; поэтому коварный Поленов и выбрал водку с пивом – самую убойную смесь в русской гастрономии.

– Пора отдыхать и жить для себя. Вот, хочу купить хороший дом в Карловых Варах, переехать, обосноваться…

Яркий свет хрустальных люстр подчеркивает безупречную белизну скатерти, лениво бликуют полированные приборы, искристо играет хрусталь, бриллианты в ушах моей спутницы испускают острые сине-зелено-красные лучики.

– Жениться мне уже поздно, так что надо завести хорошую любовницу, вступить в гольф-клуб для общения… Благо денег на все хватит…

– Да ладно, ничего вам не поздно, – ободряет меня Лера.

Она, несомненно, довольно привлекательна. Беспутные карие глаза, лукавый прищур, холеное лицо. Но… Давешний обед в «Пуппе» понравился мне больше. Здесь тоже очень респектабельно, здесь прекрасная кухня, великолепные напитки… Однако вчерашняя Прекрасная Дама вдохновляла меня куда сильнее. И дело не в ее молодости: просто от сегодняшней ни естественностью, ни непосредственностью даже не пахло. Только пивом…

Если говорить откровенно, то Лера на Прекрасную Даму вообще не тянет: нет в ней изыска, утонченности, возвышенности… Красивая баба – это другое дело: такое определение гораздо точней… И, конечно, понятней большинству самцов, которые о всяких возвышенных глупостях даже не задумываются: есть сиськи четвертого размера – и ладно! Я, конечно, не такой: для меня размер груди вообще не имеет значения – разве что форма… А вот ноги – да, в них сосредоточена квинтэссенция женской привлекательности! Но и душу, несмотря на цинизм профессии, я не могу сбрасывать со счетов, и в этом моя слабость…

– Вы мужчина в самом соку. Надо просто хорошую женщину найти… А подходящее жилье я вам подберу, – Лера будто невзначай касается моей руки и многозначительно улыбается.

Я рассматриваю одушевленное украшение сегодняшнего стола. В уголках глаз уже заметны коварные морщинки. Непрокрашенные корни волос, хотя сейчас и не видны, но я знаю, что они есть. Подведенные глаза слегка расплылись, перекачанные гелем губы вызывают самые низменные ассоциации, а у не столь стойких бойцов, как я, – и непотребные желания. Да, вчерашний обед был гораздо приятней. Правда, тогда я отдыхал, а сейчас работаю…

– И невесту подберу, не вопрос…

Не дожидаясь официанта, я наполняю рюмки в очередной раз.

– Здорово! Нет, правда, очень удачно. Я пью за вас…

Мы чокаемся. Ресторан почти полон, веселье льется бурной рекой: бодро бренчит пианино, лихо шпарит баян. Гендель отдыхает…

Сразу ясно, что тон задают наши соотечественники. Немцы, правда, тоже шумят – громко разговаривают, смеются, поют песни. Но столы их не в пример скромнее, так и хочется спросить: «Ребята, да с чего вы так разгулялись-то?» Но как галантный кавалер, я обязан развлекать даму. А лучший способ расположить к себе человека – это поинтересоваться его жизнью и посочувствовать. Поэтому я спрашиваю о другом:

– …Одного не могу понять: как вы сюда попали? Да еще сами, без поддержки, без твердого мужского плеча? Небось, из Москвы?

Лера печально качает головой.

– Из Питера. Жили нормально, как все: преподавала французский и английский в университете, а муж занимался бизнесом…

Обостренная интуиция подсказывает мне, что это был криминальный бизнес. Нечто вроде рэкета бизнес-структур.

– Он и меня устроил в торгово-транспортную контору «Росфинтранс». Мы занимались грузоперевозками в Финляндию…

Я снова разливаю водку. Да, жен и других родственников такие типы часто внедряют на тепленькие места в крышуемых предприятиях, где они без особых затрат труда получают могучие оклады. Тут я верю Лере на сто процентов.

– А потом он… В общем, в девяносто восьмом он попал в аварию и стал инвалидом…

«В аварию…» Знаем мы эти аварии! Две пули – в руку и спину. Не поделил чего-то с компаньоном, партнер нанял киллера, а тот промахнулся: недострелил, только усадил в кресло-коляску…

Лера залпом опрокидывает рюмку, жадно запивает пивом. Это каким же духаном попрет от нее ночью… Впрочем, к черту сантименты, я на работе!

– Короче, муж запил, бросил меня, пустил по ветру свой бизнес… Что мне оставалось? Пришлось продать всю недвижимость, переехать сюда и начинать жизнь заново… Тогда жилье тут копейки стоило, я купила трехкомнатку в Карловых Варах всего за тридцатник! Открыла вначале экскурсионную фирму, потом стала заниматься недвижимостью…

Красивая баба поднимает рюмку и, разглядывая на свет ее кристально-прозрачное содержимое, продолжает свой душещипательный рассказ.

– Наши поперли косяками – все с «бабками», которые здесь никому не снились. А языка не знают, в правилах не рубят… Стали приглашать меня как переводчицу, потом для консультаций: куда капитал вложить, что купить да как оформить… Вот и крутилась. Сейчас я всех богатых и влиятельных русских знаю! Так что, жизнь вроде налаживается. Давай за это и выпьем!

– Конечно, Лерочка, конечно!

Мы чокаемся. Ее рука дрожит, водка капает на скатерть.

– Вам так много пришлось хлебнуть горя. За ваше мужество, вашу силу!

Я старательно изображаю сочувствие, боюсь только, это плохо получается. Слон, конечно, был порядочной сволочью, но отобрать у него все до последней копейки, да еще в сговоре с Валетом, который его и «заказал»… Это мало укладывается даже в мои, достаточно широкие представления о женской преданности и верности… Недаром ей дали прозвище Гадюка.

– Ох, Геночка, и не говорите! Столько пришлось пережить!

Лера по-бабьи подпирает голову. Она уже подходит к кондиции.

Я дружески поглаживаю ее по плечу.

– А как ваш супруг? Он поправился?

Она криво улыбается.

– Ага. На сто процентов! Как раз Хмурого убили, ну и пошла «обратка»: Валета шлепнули, потом Кота, Дизеля, ну и моего взорвали за компанию… Короче, такая «мясня» покатила, что все, кто уже капусты нарубил, за кордон рванули. Кто в Испанию, кто в Италию, кто в Грецию… Многие сюда приехали. Ну а тут, опять же, к кому обращаться? Врубаешься? Ну, то-то…

Лианы и цепкие ветки кустарников амазонской сельвы оплетают меня все туже и туже, ядовитые испарения забивают ноздри, болотистая почва засасывает по щиколотки… Сколько здесь всяких гадов: змеи, кровососущие нетопыри, ядовитые пауки и сколопендры… Стоит запутаться, замешкаться или неловко ступить – и пропадешь навсегда, никто не найдет…

– Ну, а тут как? Новая «мясня» не покатит?

Блондинка с непрокрашенными волосами устало прикрывает глаза и зевает, прикрывая рот ладонью.

– Да нет… Здесь беспредел не пройдет. Здесь они договариваются. Пойди, сними номер, я спать хочу…

Желание дамы – закон для джентльмена. Через двадцать минут я, отвернув голову от облака спиртных паров, завожу едва стоящую на ногах Леру в шикарный номер «Ройал» с золотой лепниной на высоком потолке, овальным зеркалом в золотой раме и громадной кроватью напротив, поднятой на квадратный подиум, будто специально для лучшего обзора. Я готов покраснеть только от представлений о том, что видело это чуть мутноватое стекло. Но лично я не намереваюсь в нем отражаться, тем более с какой-то пьяной бабой: вон небольшой, но уютный диванчик в углу, на нем и посплю спокойно до утра, без всяких излишеств…

Лера сбрасывает туфли, щелкает «молнией», поясняет для непонятливых:

– Я иду в ванную, – и начинает, извиваясь, стягивать через голову узкое красное платье, – словно огонек трепещет на свежем осеннем ветру.

Через секунду красный комок валяется на ковре, в шаге от живописно разбросанных «шпилек». Лера остается в одном белье. Туго натянутые на округлых бедрах красные стринги похожи на фирменный знак «мерседеса». А широкий бюстгалтер напрочь лишен изящества и напоминает усиленную перевязь плечевой кобуры для тяжелого пистолета типа «Стечкина» или «Дезерт Игл», а может – для двух сразу. Впрочем, от белья она тут же освобождается. Я наблюдаю за этим процессом со спины, и, надо признаться, он не вызывает негативных эмоций. «Мерседесовский» знак и «оружейная подвеска» тоже оказываются на полу, в метре друг от друга.

Если бы я охотился за Лерой, то по брошенной одежде, как опытный охотник по следам дичи, безошибочно бы нашел ее в ванной. За неплотно прикрытой дверью многозначительно шумит вода. Я смотрю на цепочку дамских аксессуаров и чувствую, что настроение начинает меняться. О Лериной душе я думаю все меньше и меньше. Диванчик уже не кажется таким привлекательным: он явно мал для моего могучего тела, а перспектива нескромного отражения в бесстыдном зеркале перестала вызывать отторжение. Как все-таки мы бываем непоследовательны!

Я продолжаю удивляться несовершенству человеческой натуры, когда Лера выходит из ванной. Представьте себе, совершенно голой! Да что они все, с ума посходили?! Где ваша скромность, где девичья честь и женское достоинство?! Ни то, ни другое, ни третье мною не наблюдается. Зато наблюдаются большая тяжелая грудь, фигурно выстриженный лобок, прямые ноги с развитыми икрами. И она целеустремленно направляется ко мне… Зачем?! Непристойно надутые силиконом губы кривятся в улыбке, которую нельзя истолковать двояко… О Боже! Разве можно два вечера подряд подвергаться таким потрясениям? Но что делать – работа есть работа! Жаловаться и отлынивать не в моих правилах…

Наталья, которая теперь называет себя Лерой, подходит вплотную. От нее пахнет мятной пастой, волосы причесаны, и я уже забыл про непрокрашенные корни и красноречивое прозвище. Зато хорошо помню, какие непристойные желания порождали ее вызывающие губы…

Надо сказать, что я непримирим к пороку и всегда вступаю в схватку с грехом прелюбодеяния. Увы, я не всесилен. И потому обычно проигрываю…

Однако, я хотя и непоследователен, но вынослив и всегда достигаю поставленной цели. Через час утомленная Наталья Павловна Громакова, называющая себя Валерией, грациозно изогнув шикарное тело и разметав белую гриву, крепко спала на широкой кровати. Чего и требовалось добиться.

Я заглянул в небольшую сумочку из тонкой кожи, нашел российский загранпаспорт, с любопытством раскрыл. Вот тебе раз!

Дворяткина Елена Семёновна, тридцати лет от роду. Возраст занижен на три года. Водяные знаки на месте, печати безупречны, шрифт стандартный, прошивка подлинная – специальной, красно-белой шелковой нитью… Паспорт, несомненно, настоящий, не вызывающий никаких сомнений. Виза на ближайшие десять лет обеспечивает владелице постоянное место жительства в доме № 28 на улице Пушкина в Карловых Варах. На фотографии лицо Елены Семёновны только количеством косметики отличается от оригинала на подушке. В пользу последнего.

Я достал из мини-бара баночку тоника и закурил тонкую сигарету моей спутницы. Устроившись поудобней в широком кресле, порадовал пересохшее от алкоголя горло холодной газированной жидкостью и, не спеша разглядывая обнаженное женское тело, затянулся легким ароматизированным дымком.

Кругом коррупция и предательство. Вдруг ударившееся в гуманизм государство перестало расстреливать изменников, расхитителей и взяточников, в результате мы получили то, что имеем. Сейчас нельзя верить ничему и никому. Ни паспорту, ни внешности, ни биографии… Как же искать этих тварей, если они снабжены другими шкурами? Потому и чувствуют себя в безопасности, даже пластических операций не делают… Но мы их находим, и будем находить. Для того и существуют охотники за анакондами – честные, порядочные и романтичные люди, выбирающие себе красивые и звучные псевдонимы…

«Объект идентифицирован как Громакова Н. Представляется именем Лера. Проживает по российскому загранпаспорту на имя Дворяткиной Елены Семеновны в Карловых Варах, ул. Пушкина, 28… Прошу дополнительных сведений на фигуранта. Зевс».

Докурив, я передал смс-сообщение на совершенно нейтральный, нигде не «засвеченный» телефон. Через час-полтора информация поступит в Центр. Очень удачно я сегодня приобщился к играм аристократов – гольфу, рулетке и… гм… Нет, просто к гольфу и рулетке!

* * *

Выныривая из сна, я всегда мгновенно вхожу в реальность, как входит патрон в патронник хорошо смазанного пистолета. Номер «Ройал» в отеле «Эспланаде», рядом спит голая женщина, на щеке которой отпечатались складки смятой пуховой подушки. Вспоминаю, что вчера я ничего не изобретал, а занимался всякими глупостями. Простите меня, если сможете, мистер Эдисон! Увы, у меня никогда не будет тысячи патентов! Разве что тысяча соблазненных женщин, и то вряд ли…

Солнечные лучи отражаются в видавшем виды и не краснеющем зеркале, яркие «зайчики» плотоядно бегают по крепким ногам «Леры», высвечивая черные точки начинающих отрастать волос. Пожалуй, ей надо чаще ходить в салон красоты. Но, несмотря на некоторую неухоженность, фальшивые документы, сомнительные связи и мутную биографию, выглядит она все равно весьма привлекательно. Настолько, что я передумал идти бриться.

– Десять часов, дорогая, пора вставать! – елейным голосом говорю я.

Она не реагирует. Глажу теплую щеку, потом слегка похлопываю. Безрезультатно. В таких случаях можно покрутить уши, налить воды в ноздри или сыпануть перца, но у меня романтическое настроение, и прибегать к жестоким казарменным методам сейчас совершенно не хочется.

– Пора, красавица, проснись! – вспоминаю я русскую классику и замолкаю: там было еще что-то про вьюгу, но я начисто забыл. – Лерочка, просыпайся!

Не сумев вербальным путем пробиться в ее сознание, я, воспользовавшись свободным доступом, принялся бесцеремонно и вульгарно вторгаться в ее тело. Зеркало привычно наблюдало за моими усилиями. И они, как всегда, увенчались успехом.

– Уф, люблю, когда меня так будят, – сказала «Лера» через несколько минут.

Глаз она так и не открыла, поэтому эту фразу можно было истолковать как угодно. В том числе и как приглашение продолжить процесс побудки…

Глава 3

О пользе крупных калибров

Только к полудню я, наконец, попал в «Супериор».

Аккуратно переступив, приподнял пупырчатый резиновый коврик у входной двери. Треугольный кусочек вафли с четырьмя буквами «KARL…» был цел. Подойдя к ванной комнате, щелкнул выключателем и приоткрыл дверь. Световой луч прошел точно по замку лежащего в кресле кейса. Пока все в порядке.

Анаконды еще не узнали про охотника. Если я буду спокойно отдыхать, получать процедуры, вкусно есть и пить, «адаптировать» женщин, – то они ничего и не узнают. Но я не собирался сидеть сложа руки, тратить чужие (кстати, безотчетные) деньги и наслаждаться жизнью. Наоборот, я намеревался выследить этих тварей, разорить их лежки, разворошить норы, отравить места кормления, загнать в ловушки и в прочной проволочной сетке увезти туда, где им и положено находиться. А это вряд ли обойдется без отчаянного и жестокого противодействия…

Я достаю из кейса коммуникатор «Qtek-9000» – по существу, это симбиоз крохотного ноутбука с мобильным телефоном. Вхожу в Интернет, проверяю электронную почту и сразу нахожу письмо с нейтральным бытовым текстом. Но он нейтрален только для непосвященного человека. Я умею извлекать подлинный смысл.

«Дворяткина Елена Семеновна, уроженка Саратова, в 1995 году переехала в Москву, загранпаспорт получила в 1999 году в паспортно-визовой службе УВД Юго-Западного округа. В н