/ / Language: Русский / Genre:sf_action, sf_heroic, sf_social, sf_cyberpunk / Series: Антология

Апокалипсис

Джон Адамс

Самая популярная тема последних десятилетий — апокалипсис — глазами таких прославленных мастеров, как Орсон Скотт Кард, Джордж Мартин, Паоло Бачигалупи, Джонатан Летем и многих других. Читателям предоставляется уникальная возможность увидеть мир таким, каким он может стать без доступных на сегодня знаний и технологий, прочувствовать необратимые последствия ядерной войны, биологических катаклизмов, экологических, геологических и космических катастроф. Двадцать одна захватывающая история о судьбах тех немногих, кому выпало пережить апокалипсис и оказаться на жалких обломках цивилизации, которую человек уничтожил собственными руками. Реалистичные и легко вообразимые сценарии конца света, который вполне может наступить раньше, чем мы ожидаем.

Лучшее: Апокалипсис

Предисловие

Голод. Смерть. Война. Чума. Четыре всадника библейского апокалипсиса — Армагеддона, вестники конца света. В научной фантастике, как правило, сценарий гибели мира более специфичен: ядерная война, биологический катаклизм (в том числе и в результате военного конфликта планетарного масштаба), экологическая, геологическая или космическая катастрофа. Но каким бы ни был механизм уничтожения человеческой цивилизации, всегда есть выжившие; их судьбы и лежат в основе многообразия тем постапокалиптической НФ.

Впервые к данному направлению обратилась родоначальница научной фантастики и создательница «Франкенштейна» Мэри Шелли, написав в 1826 году роман «Последний человек» («The Last Man»), поэтому, по сути, постапокалиптика как поджанр столь же стара, как и сама НФ. Но, несмотря на прочную связь с последней, она всегда выходила далеко за привычные границы жанра. Произведения, уже ставшие классикой постапокалиптической фантастики: «Увы, Вавилон» («Alas, Babylon», 1960) Пэта Фрэнка, «На берегу» («Оп the Beach», 1957) Невила Шюта и «Земля без людей» («Earth Abides», 1949) Джорджа Стюарта, — были выпущены в рамках мейнстрима. Сегодня данную традицию возрождают такие авторы, как Кормак Маккарти, чей суровый постапокалиптический роман «Дорога» («The Road», 2007) стал не только бестселлером и выбором Книжного клуба Опры (Oprah Book Club), но и удостоился Пулитцеровской премии.

Однако существуют и классические иаучно-фантастические произведения на постапокалиптическую тему, среди которых особое место занимает роман «Страсти по Лейбовицу» («А Canticle for Leibowitz», 1960) несомненного короля поджанра Уолтера Миллера-младшего. Кроме того, стоит отметить «Долгое завтра» («The Long Tomorrow», 1955) Ли Брэкетт, «Смерть травы» («No Blade of Grass», 1956) Джона Кристофера и недооцененную в свое время работу Уилсона Такера «Долгая громкая тишина» («The Long Loud Silence», 1952). И перечислять можно еще долго…

Постапокалиптическая НФ получила широкое признание после Второй мировой войны, и здесь значительную роль сыграло применение атомной бомбы, явившей миру свою ужасающую, опустошительную мощь. А во времена холодной войны, когда угроза ядерного конфликта казалась реальной, как никогда, поджанр достиг вершины популярности.

Но когда пала Берлинская стена, одновременно снизилась и востребованность постапокалиптики. Если вы посмотрите на страницу с копирайтами, то заметите, что из всех представленных в сборнике рассказов лишь два были написаны в 90-е годы XX столетия и более чем половина впервые опубликована уже в новом тысячелетии. Так почему же мы говорим о возрождении жанра? Не потому ли, что нынешняя межгосударственная политика по настроениям напоминает холодную войну? Во времена бесконечных военных конфликтов и мировой нестабильности гораздо проще представить опустошенную планету и жалкие остатки цивилизации, которую человек уничтожил собственными руками.

Но возможно, здесь кроется нечто большее? Чем притягивают нас мрачные пейзажи, на фоне которых разворачиваются постапокалиптические сюжеты? На мой взгляд, причина очевидна: нас влечет жажда приключений, волнующее кровь ожидание открытий, неизведанные, новые горизонты. Это возможность начать все с нуля, с чистого листа, увидеть, каким может стать мир без доступных сегодня знаний и технологий.

Пожалуй, наиболее точно вновь вспыхнувший интерес к жанру объясняет цитата из повести Джона Варли «Телефонная книга Манхэттена (краткое издание)» («The Manhattan Phone Book (Abridged)», 1984):

«Все мы любим истории на тему „после того, как взорвали бомбу“. В противном случае их не было бы так много. Есть в этом что-то манящее: человечество погибло, горстка выживших бродит по опаленным просторам, дерется за консервированную свинину и бобы, воюет с мародерами. Жутко? Да. Мы скорбим о погибших миллиардах? Несомненно. Но какая-то частица нас жаждет оказаться среди этих кочующих оборванцев, чтобы получить шанс начать все сначала».

Втайне мы верим, что уцелеем. Все умрут, а мы спасемся. Вот в чем суть всех этих историй «после того, как взорвали бомбу».

Впрочем, могут быть и другие мнения. Прочтите антологию и сделайте собственный вывод.

Представленные здесь рассказы не о бродяжничестве, драках за еду или борьбе с мародерами, о которых говорит Варли. Это истории о буднях выживших, разворачивающие панораму научных, психологических, социологических и физиологических изменений, которые повлек за собой апокалипсис.

Вы не найдете в сборнике рассказов, посвященных жизни людей после завоевания планеты пришельцами или восстания зомби. Оба сценария, несомненно, относятся к постапокалиптике, но я посвящу этим темам отдельные антологии.

А пока представляю вашему вниманию двадцать один апокалиптический сюжет. Некоторые надуманны и неправдоподобны, другие вполне реалистичны и легко вообразимы. Какие-то откровенно кокетничают с устоями фантастического жанра. Прочие посягают на территорию хоррора. Но в основе каждого один и тот же вопрос: «Что с нами будет после гибели известного нам мира?»

Джон Джозеф Адамс

Орсон Скотт Кард

Работы по спасению имущества

Бестселлер «Игра Эндера» («Ender's Game») принес Орсону Скотту Карду премии «Хьюго» и «Небьюла». «Голос тех, кого нет» («Speaker for the Dead»), роман-продолжение, был удостоен тех же наград. Таким образом, Орсон Скотт Кард является единственным на сегодняшний день фантастом, два года подряд получавшим две самые престижные премии. Кроме того, писатель восемь раз становился лауреатом премии журнала «Locus», получал Всемирную премию фэнтези и множество других наград.

Помимо работ, посвященных вселенной Эндера, Кард создал десятки романов, среди которых книги из циклов «Сказания о Мастере Элвине» («The Tales of Alvin Maker») и «Возвращение домой» («Homecoming»). Перу Карда принадлежат более восьмидесяти рассказов, объединенных в семь сборников, самым известным из которых является «Карты в зеркале» («Maps in a Minor»).

В рассказе «Работы по спасению имущества», одном из первых постапокалиптических произведений писателя, он открыто демонстрирует свою религиозную позицию. Рассказ относится к историям о Мормонском море. Впереговые он был опубликован в «Isaac Asimov's Science Fiction Magazine» и позже включен в цикл «Люди на краю пустыни» («Folk of the Fringe»), действие которого разворачивается на просторах постапокалиптического государства Дезерет. Здесь, у затопленного Большого Соленого озера, тем, кто спасся, остается полагаться лишь на свою веру и друг на друга, чтобы выжить и возродить цивилизацию.

У паромной переправы начинался такой крутой подъем, что грузовик никак не мог разогнаться. Включив пониженную передачу, Дивер вздрогнул, услышав скрежет шестерней. Звук был такой, словно не колеса, а шестерни коробки передач катились по гравию. Двигаясь по просторам Невады, он все время мучился с коробкой передач, и если бы паром из Вендовера не помог Диверу преодолеть эти последние мили по Мормонскому морю, ему пришлось бы совершить длительный пеший марш. Но, к счастью, все обошлось, и это был хороший знак. На некоторое время Дивер подчинился воле обстоятельств.

Механик хмуро смотрел, как Дивер со скрежетом въехал на грузовой склад.

— Ты же уделал сцепление, парень.

Дивер выпрыгнул из кабины.

— Сцепление? А что это такое?

Механик даже не улыбнулся.

— Ты что, не заметил, что у тебя накрылась трансмиссия?

— Всю дорогу по Неваде механики предлагали ее отремонтировать, но я говорил им, что могу это доверить только вам.

Механик посмотрел на него как на психа.

— Во всей Неваде нет ни одного механика.

«Если бы ты не был так туп, — подумал Дивер, — то понял бы, что я шучу. Эти пожилые мормоны такие прямые, что у них даже распрямились все извилины, во всяком случае у некоторых из них». Но Дивер ничего этого не сказал, а лишь улыбнулся.

— Этому грузовику придется здесь постоять несколько дней, — сказал механик.

«Мне везет, — подумал Дивер. — У меня как раз есть кое-какие дела».

— А сколько именно дней, как вы считаете?

— Через три дня я тебя отпущу.

— Меня зовут Дивер Тиг.

— Иди к диспетчеру, он выпишет тебе деньги.

Подняв капот, механик принялся за свою обычную работу, а ребята со склада стали разгружать старые стиральные машины, холодильники и прочий хлам, который Дивер подобрал во время своей поездки. Дивер просунул данные о пробеге в окошечко, и диспетчер выдал ему деньги.

Семь долларов за пять дней езды, за загрузку хлама, ночевки в кабине и питание тем, что давали фермеры. Это было больше того, что могли заработать многие другие, зато никакой перспективы. Спасение имущества раньше или позже закончится. Наступит день, когда Дивер подберет последнюю оставшуюся от прежних времен посудомоечную машину и останется без работы.

Но Дивер Тиг не собирался покорно ждать, когда придет этот момент. Он знал место, где есть золото, и целыми неделями обдумывал, как его заполучить. И если Лехи, как и обещал, достал водолазное снаряжение, то завтра утром они провернут небольшую левую операцию по спасению имущества. Если им повезет, они вернутся домой богатыми.

Ноги Дивера одеревенели после долгого сидения в кабине, но он довольно быстро их размял, пробежав несколько коридоров Центра по спасению имущества. Перепрыгивая через две-три ступеньки, он летел по лестнице, которая вела в холл. Приблизившись к двери с надписью «МАЛЫЙ КОМПЬЮТЕР ЦЕНТРА СПАСЕНИЯ ИМУЩЕСТВА», он с силой толкнул ее и ворвался в помещение.

— Эй, Лехи! — крикнул он. — Время пошло!

Лехи Маккей не обратил на него никакого внимания. Он сидел и дергался, уткнувшись в телеэкран, который лежал у него на коленях.

— Не делай этого, а то ослепнешь, — посоветовал Дивер.

— Заткнись ты, рожа.

Лехи даже не отвел глаз от экрана. Он нажал кнопку и двинул рычаг, выступавший из черного корпуса. Разноцветная капля на экране взорвалась и разделилась на четыре капли поменьше.

Я получил три дня отгула на время ремонта трансмиссии моего грузовика, — сказал Дивер. — Так что завтра отправляемся в экспедицию к Храму.

Лехи накрыл последнюю каплю, но на экране появились новые.

— А это и вправду забавно, — заметил Дивер, — словно метешь, метешь улицу, а на ней снова и снова появляется лошадиное дерьмо.

— Это «Атари». Старинная игра. Шестидесятых или семидесятых годов. Нет, восьмидесятых. С этими каплями трудно справиться, ведь это всего лишь восьмибитная игра. Ее нашли в Логане. Столько лет это дерьмо пролежало у кого-то на чердаке и до сих пор фурычит.

— Те ребята, в доме которых её нашли, наверное, и не подозревали о ее существовании.

— Наверное.

Дивер наблюдал за игрой. На экране снова и снова повторялось одно и то же.

— Сколько может стоить такая штуковина?

— Много. Пятнадцать, а может, и двадцать баксов.

— Тебя еще не тошнит от этой игры? Я прихожу и что же вижу? Сидит Лехи Маккей и точь-в-точь, как это делали в стародавние времена, трясет башкой, отгоняя всякого, кто к нему пришел. А ведь те ребята, что когда-то играли в эту игру, не получали от нее ничего, кроме головной боли. Ведь она только замусоривает мозги.

— Умолкни, я пытаюсь сосредоточиться.

Игра наконец закончилась. Лехи поставил черный ящик на место, выключил аппарат и встал.

— У тебя все готово к завтрашним подводным работам? — спросил Дивер.

— Хорошая игра. Должно быть, в прежние времена развлечения занимали уйму времени. Мама говорит, что раньше детей до шестнадцати лет нельзя было даже брать на работу. Такие тогда были законы.

— Жаль, что ты родился слишком поздно, — сказал Дивер.

— Да уж.

— Послушай, Лехи, ты даже не научился отличать дерьмо от конфеты. Ты ведь еще путаешь божий дар с яичницей.

— Не говори так, иначе нас обоих вышвырнут отсюда.

— Мне-то не надо следовать школьным правилам, ведь я закончил шесть классов. Мне девятнадцать, и я уже пять лет живу сам по себе.

Вытащив из кармана свои семь долларов, он помахал ими перед носом у Лехи и небрежно сунул обратно.

— У меня все о'кей, и я могу говорить все, что захочу. Думаешь, я боюсь епископа?

— Епископ меня не страшит. Я ведь даже в церковь-то хожу только ради мамы. Терпеть не могу все это дерьмовое сюсюканье.

Лехи расхохотался, но Дивер заметил, что собственные слова его немного испугали. «К шестнадцати годам, — подумал Дивер, — он подрос и стал достаточно сообразительным, но в душе так и остался маленьким ребенком. Он не понимает, что значит быть мужчиной».

— Скоро здесь будет дождь.

— Здесь всегда дождь. Как по-твоему, какого черта вода в озере все время прибывает? — Лехи ухмыльнулся, отключая аппаратуру, которая стояла на стеллаже.

— Я имел в виду Лоррейн Уилсон[1].

— Я знаю, что ты имел в виду. Она взяла свою лодку?

— Да, а еще она захватила с собой набор буферов средних размеров. — Дивер потер руки. — Их нужно немного помять.

— Почему ты все время говоришь непристойности? С тех пор как ты, Дивер, стал работать на грузовике, твой рот превратился в помойку. Да и вообще ее фигура больше похожа на мешок.

— Что ты хочешь, ведь ей почти пятьдесят.

Диверу показалось, что Лехи уклоняется от разговора. А это могло означать, что он опять не выполнил порученное ему задание.

— Ты можешь достать водолазное снаряжение?

— Я его уже достал. А ты-то думал, что я буду вешать тебе лапшу на уши? — Лехи снова ухмыльнулся.

— Ты? Будешь вешать лапшу на уши? Да я тебе полностью доверяю.

Дивер направился к двери. Он слышал, как за его спиной Лехи отключил еще несколько приборов. В этом помещении расходовалась уйма электроэнергии, и это было неудивительно, ведь Центру постоянно требовались данные компьютеров, а компьютеры можно было получить, только разыскивая брошенное имущество. Но когда Дивер видел, как одновременно работают все эти электроприборы, он невольно начинал размышлять о собственном будущем. О всех тех машинах (абсолютно новых), которые он всегда хотел иметь, и об энергии, которая им потребуется, об одежде, которую еще никто не надевал, о собственной лошади и повозке и даже о легковом автомобиле. Может быть, именно он станет тем самым парнем, который возродит производство легковых автомобилей. Но эти дурацкие игры по размазыванию капель были ему совсем не нужны.

— Все это никчемное дерьмо осталось в прошлом.

— О чем ты говоришь? — спросил Лехи.

Все твои компьютерные штучки остались в прошлом.

Этого было достаточно для того, чтобы Лехи, как всегда, завелся. Услышав позади себя его лепет, Дивер злорадно ухмыльнулся, понимая, что сильно задел парня. А Лехи твердил, что, мол, теперь компьютеры используются гораздо лучше, чем прежде, и что именно благодаря компьютерам все работает, и так далее и тому подобное. Это было очень мило, Диверу всегда нравилась пылкость, с которой паренек отстаивал свою точку зрения. Всякий раз он спорил с таким жаром, как будто от этого зависела судьба мира. Но Дивер-то знал истинное положение дел. Цивилизация погибла, ее больше нет, и все, что от нее осталось, уже не имеет никакого значения. Так что все это дерьмо можно утопить в озере. Выйдя из Центра, они пошли вдоль сохранившейся от прежних времен стены. Далеко внизу лежала гавань — небольшой кружок воды, у края которого прилепился Бингем-Сити. Когда-то там добывали медь открытым способом, но после наводнения был прорыт канал, и вода заполнила карьер. Так что теперь на острове Оквирр, который лежал посреди Мормонского моря, была прекрасная гавань. Здесь вовсю дымили фабрики и никто не жаловался на ужасную вонь.

Множество людей спускалось вместе с ними по грязной дороге, резко уходившей вниз, к гавани. В самом Бингем-Сити никто не жил — сюда лишь приезжали на работу. Производство здесь было круглосуточным, работали посменно. Лехи тоже работал посменно. Он и его семья жили за Иорданским проливом, на Вышегоре. Хуже места для проживания трудно себе представить. Выбраться оттуда можно было только на пароме в пять утра, а возвращаться домой приходилось в четыре часа дня тем же видом транспорта. Лехи предложили после работы приходить на пару часов в школу, но Дивер счел это глупостью и постоянно отговаривал Лехи. Он был убежден в том, что, отнимая слишком много времени, школа мало что дает и является пустым делом. Вот и сейчас продолжалась эта дискуссия.

Мне надо ходить в школу, — сказал Лехи.

Скажи-ка мне, сколько будет два плюс два, неужели ты этого еще не знаешь?

— Ну хватит тебе.

— Вполне достаточно четырех классов, а дальше учиться ни к чему.

Дивер слегка толкнул своего собеседника. Обычно Лехи отвечал ему тем же, но на этот раз удара не последовало.

— Пойди-ка попробуй получить нормальную работу без свидетельства об окончании шести классов. А у меня оно уже почти в кармане.

Они подошли к парому. Лехи вытащил свой пропуск.

— Так ты завтра идешь со мной или нет?

Лехи скорчил гримасу:

— Я не знаю, Дивер. Ведь могут арестовать уже за то, ты там просто шляешься. Глупо так рисковать. Говорят, что в этих старых небоскребах происходят совершенно невероятные вещи.

— Мы не будем заходить в небоскребы.

— А там, куда ты намерен проникнуть, Дивер, даже еще более невероятные. Я не хочу туда идти.

Ну да, ангел Морония[2], наверное, только и ждет того, чтобы выскочить и погрозить тебе пальцем.

— Не говори так, Дивер.

Дивер стал его щекотать. Лехи с хохотом попытался увернуться.

— Прекрати, урод! Хватит. Вообще-то статуя Морония была перенесена на монумент Соленого озера, который находится на вершине горы. И он постоянно охраняется.

— Во всяком случае, эта статуя покрыта листами золота. Говорю тебе, там внизу, в Храме, эти старые мормоны спрятали тонны золота. Оно только и ждет человека, который не побоится призрака Многоженца Янга[3] и…

— Заткнись, сопляк, понял? Нас могут услышать! Оглянись, мы не одни!

И это было сущей правдой. Некоторые из присутствующих внимательно на них смотрели. Впрочем, Дивер уже давно заметил, что пожилым людям нравится наблюдать за молодежью. Видно, это помогало старым пердунам смириться с тем, что они выброшены на обочину жизни. Они словно говорили: «Ладно, пусть я скоро умру, но я, по крайней мере, не такой идиот, как ты». Дивер же, глядя прямо на женщину, не сводившую с него глаз, бормотал: «Ладно, я идиот, но по крайней мере я не умру».

— Послушай, Дивер, ты всегда это говоришь там, где тебя могут услышать?

— Да, верно.

— Во-первых, Дивер, они еще не скоро умрут. Во-вторых, ты, несомненно, идиот. И в-третьих, уже подошел паром. — Лехи слегка ткнул Дивера в живот.

В притворной агонии Дивер перегнулся пополам.

— Эй, вы только посмотрите, как неблагодарен этот малец! Я отдал ему последний кусок хлеба и вот что получаю взамен.

— Никто не говорит с таким акцентом, Дивер! — крикнул Лехи.

Паром уже отошел от берега.

— Завтра в полшестого! — крикнул Дивер.

— Не пудри мне мозги, ты никогда не встанешь в полпятого…

Однако шум, производимый паромом, фабриками и грузовиками, заглушил конец фразы. Впрочем, Дивер догадывался, чем она могла закончиться. Несмотря на свои шестнадцать лет, Лехи был отличным парнем. Дивер знал, что, когда женится, его жене обязательно понравится Лехи. А будущей жене Лехи понравится Дивер. По-другому и быть не могло, ведь в противном случае ей придется поискать другого мужа. Домой, в Форт-Дуглас, он поехал на трамвае. Потом пошел пешком к старым баракам, в одном из которых Рейн разрешила ему остановиться. Судя по всему, здесь когда-то было складское помещение, а теперь она хранила и нем швабры и моющие средства, но места вполне хватило и для того, чтобы поставить койку. Здесь было не особенно просторно, но зато Дивер жил на острове Окнирр и в то же самое время находился не слишком близко от вонючих, задымленных и шумных фабрик. Здесь он мог, по крайней мере, выспаться, и это было главное, поскольку большую часть времени он проводил за рулем грузовика.

Вообще-то, эту комнату нельзя было назвать домом. Скорее, домом Дивера было помещение, в котором обитала Рейн. Именно здесь, в дальней части бараков, продуваемой сквозняками, эта коренастая неряшливая женщина вдоволь обеспечивала его хорошей пищей. Именно туда он сейчас и держал путь. Войдя прямо на кухню, он так напугал ее, что она завопила и как следует отругала его за это и за то, что он не вытер ноги и везде наследил. Позволив ему схватить кусочек яблока, она набросилась на него, отчитывая за то, что он не может подождать ужина.

Бесцельно слоняясь в ожидании ужина, он заменил лампочки в пяти комнатах. Каждая ютившаяся здесь семья занимала не более двух комнат, и, как правило, им приходилось по очереди пользоваться немногочисленными кухнями. В некоторых комнатах Диверу приходилось видеть совсем неприглядные картины: семейные сцены в них прекращались лишь на тот короткий период, пока он менял лампочки, но иногда не наблюдалось даже такого перемирия. В других комнатах все было нормально, и, несмотря на тесноту, люди прекрасно уживались друг с другом. Дивер был убежден в том, что его семью следует отнести именно к таким счастливым семьям. Ведь если бы имел место какой-нибудь скандал, он бы его не забыл.

После ужина Рейн и Дивер везде выключали свет на то время, пока она слушала старый проигрыватель, который Дивер выпросил у Лехи. На самом деле никто этого от них не требовал, но оба считали, что не стоит зря расходовать электричество. Однако по первому требованию они снова включали свет.

Рейн хранила несколько записей времен ее молодости. Все эти песни были очень ритмичными, и норой она вставала и двигалась в такт музыке. Дивер не понимал, в чем смысл этих странных коротких танцев, до тех нор, пока не представил ее в образе молодой, гибкой девушки и не вообразил, каким могло быть в те времена ее тело. Представить себе это было нетрудно, так как об этом говорили ее глаза и постоянная улыбка. Но движения выявляли то, что было скрыто годами потребления пищи, изобилующей крахмалом, и длительного отсутствия физических нагрузок.

Затем Дивер, как всегда, стал вспоминать о девушках, которых он видел из кабины грузовика, проезжая мимо полей, где они трудились, не разгибая спины. Услышав шум приближающегося автомобиля, девушки выпрямились и стали махать ему руками. Впрочем, грузовик Центра по спасению имущества всегда так приветствовали. Для некоторых людей это была единственная штуковина с мотором, которая когда-либо мимо них проезжала. Для них этот грузовик был единственным напоминанием о существовании древних машин. Все тракторы и вся электроэнергия были направлены на освоение новых пахотных земель, тогда как старые постепенно умирали. Фактически эти девушки приветствовали одно из последних воспоминаний о былой цивилизации. От этих мыслей Диверу стало грустно, а он не переносил грусть. «Все эти люди, — подумал он, — цепляются за прошлое, которого никогда не было».

— Его никогда не было, — громко сказал Дивер.

— Нет, оно было, — прошептала Рейн. — Девушки просто хотят веселиться, — бормотала она, повторяя слова песни. — Когда я была девушкой, я ненавидела эту песню. А может быть, ее ненавидела моя мама.

— Ты тогда тоже жила здесь?

— Нет, в Индиане, — ответила она. — Это один из штатов на востоке.

— Вы тоже стали беженцами?

— Нет, мы переехали сюда, когда мне было шестнадцать или семнадцать, точно не помню. Всякий раз, когда в мире начинают происходить страшные вещи, начинается и массовый возврат мормонов домой. А здесь, несмотря ни на что, всегда был их дом.

Музыка закончилась. Рейн выключила проигрыватель и включила свет.

— Лодка полностью заправлена бензином? — спросил Дивер.

— Ты ведь не хочешь туда ехать, — сказала она.

Если там, под водой, есть золото, я хочу его достать.

— Дивер, если бы там было золото, его бы забрали еще до того, как оно было затоплено. Ведь все знали о том, что придет вода. Мормонское море образовалось не в результате внезапного наводнения.

— Если его там нет, тогда о чем же здесь все шепчутся? И почему Озерный патруль не пропускает туда людей?

— Я не знаю, Дивер. Может быть, потому, что многие считают это место священным.

Дивер уже привык к таким разговорам. Рейн никогда ре ходила в церковь, но говорила как настоящий мормон, впрочем, любой так заговорит, если задеть его за живое. Диверу не нравилась эта показная религиозность.

— Выходит, что ангелам нужна защита полиции?

— В прежние времена, Дивер, мормоны всегда уделяли этому большое внимание. — Рейн села на пол прямо под окном, прислонившись спиной к стене.

— Ну теперь-то все изменилось. У них есть другие храмы, верно? Сейчас они строят еще один в Зарахемле, разве не так?

— Не знаю, Дивер. Этот Храм находится здесь, и он всегда был главным. — Повернувшись на бок, она опустила голову на согнутую в локте руку и перевела взгляд на пол. — Этот Храм по-прежнему здесь.

Дивер увидел, что выражение ее лица становится все более мрачным. Она и вправду была чем-то опечалена. Так случалось со многими людьми, которые еще помнили прежние времена. Эта печаль напоминала какую-то неизлечимую болезнь. Но Дивер знал, что она поддается лечению. Во всяком случае, в отношении Рейн.

— А это правда, что они убивали там людей?

Вопрос попал точно в цель. От ее меланхолии не осталось и следа. Она буквально прожгла его взглядом.

— Так вот о чем вы, дальнобойщики, треплетесь целыми днями.

Дивер ухмыльнулся:

— Кое-что рассказывают. Например, то, что людей разрезают на куски, если они говорят, где спрятано золото.

— Ты же знаешь всех местных мормонов, неужели ты и вправду думаешь, что мы разрезали бы человека на куски только за то, что он выдал наши секреты?

— Не знаю. Все зависит от того, какие секреты, не так ли? — Он сидел на кушетке и, подложив под себя ладони, слегка подпрыгивал.

Он заметил, что Рейн, вопреки своей воле, действительно немного разозлилась. «Теперь она продолжит игру, — подумал он, — и будет притворяться, что разгневана». Она снова села, дотянулась до подушки и запустила ею в Дивера.

— Нет! Нет! — заорал он. — Не разрезайте меня на куски! Не отправляйте меня на корм рыбам!

Подушка попала в цель, и Дивер стал притворяться, что умирает.

— Вот только не надо этим шутить, — сказала она.

— Чем не надо шутить? Ты ведь больше не веришь в это старое дерьмо. И никто в него не верит.

— Может быть, и не верю.

— Ведь нам говорили, что Иисус снова придет, верно? Повсюду падали атомные бомбы, а нам говорили, что Он придет.

— Пророк сказал, что в нас слишком много злобы. Он не приходил, потому что мы слишком любили вещи этого мира.

— Ну ладно, значит, выходит, что Он шел-шел, но так и не пришел, верно?

— Может быть, Он еще придет, — сказала она.

— Никто в это не верит, — возразил Дивер. — Мормоны — это всего лишь правительство, вот и все. В каждом городе судьей выбирают епископа, правильно? Мэром всегда является председатель старейшин. Это всего лишь правительство, это политика. Никто больше ни во что не вериг. Зарахемла — это столица, а не священный город.

Дивер не мог ее видеть, потому что лежал на спине. Не услышав ответа, он встал и посмотрел на нее. Рейн стояла у раковины, прислонившись к кухонному столу. Подкравшись к ней сзади, он решил ее пощекотать, но что-то в ее позе заставило его изменить свои намерения. Приблизившись, он увидел, что по ее щекам текут слезы. Это было какое-то безумие. Все эти люди из прошлого, видно, совсем спятили.

— Я лишь дразнил тебя, — сказал он.

Она кивнула.

— Ведь это лишь часть прошлого. Ты знаешь, как я к нему отношусь. Если бы я что-нибудь помнил, то, может быть, мое отношение к прошлому было бы другим. Иногда я жалею, что ничего не помню.

Но это была ложь. Он никогда не жалел о том, что ничего не помнил о прежних временах, и вообще не любил все эти воспоминания. К тому же Дивер мало что мог вспомнить, даже если бы очень захотел это сделать. Самым давним воспоминанием, которое еще осталось в его памяти, было то, как он скакал на лошади, сидя за спиной какого-то мужчины, от которого сильно пахло потом. Они всё скакали и скакали. А потом были все эти уже не столь отдаленные события; учеба в школе, переходы от одних приемных родителей к другим, последний, очень напряженный год в школе и устройство на работу. Но ни одно из этих воспоминаний не наводило на него ностальгической тоски. Он просто прошел через все это, и его никогда не тянуло ни к одному из тех мест, где он когда-то бывал. Возможно, исключением было лишь его нынешнее место обитания. Сюда его тянуло.

— Извини, — произнес Дивер.

— Все нормально, — ответила она.

— Ты еще не раздумала отвезти меня туда?

— Я же сказала, что отвезу, разве нет?

Поскольку в ее голосе звучало раздражение, он успокоился и решил, что ничего страшного не произойдет, если он еще немного ее подразнит.

— Как ты думаешь, сможет, пока мы будем там заниматься своими делами, начнется второе пришествие, а? Если ты так считаешь, то я надену галстук.

Она улыбнулась и, повернувшись к Диверу лицом, оттолкнула его.

— Иди спать.

— Рейн, завтра я поднимусь в полпятого, а потом ты станешь девушкой, которая хочет веселиться.

— Не думаю, что в этой песне имелась в виду утренняя поездка на лодке.

Она принялась за мытье посуды, а он удалился в свою каморку.

В пять тридцать Лехи, как и договаривались, ждал их в условленном месте.

— Даже не верится, — воскликнул он, — я думал, вы опоздаете!

— Хорошо, что ты пришел вовремя, — сказал Дивер, — ведь если бы ты не пошел с нами, то тебя бы не уволили.

— Послушай, Дивер Тиг, никакого золота мы не найдем.

— Тогда зачем ты идешь со мной? Не пудри мне мозги, Лехи, ты ведь прекрасно знаешь, что твое будущее за Дивером Тигом. Ты ведь не хочешь от него отставать, верно? Где водолазное снаряжение?

— Я не приносил его домой, Дивер. Неужто ты думаешь, что мне тогда удалось бы избежать маминых вопросов?

— Она всегда задает вопросы, — ответил Дивер.

— Она обязана их задавать, — сказала Рейн.

— Я не хочу, чтобы все подряд спрашивали о том, что я делаю, — заявил Дивер.

— Никому и не надо спрашивать, — сказала Рейн, — ведь ты всегда сам обо всем рассказываешь, не спрашивая нас, хотим мы слушать или нет.

— Если не хотите слушать, так не надо и спрашивать, — сказал Дивер.

— Не будь таким обидчивым, — бросила Рейн.

— Вы оба постоянно портите мне настроение, причем всегда делаете это неожиданно. Неужели это происходит только потому, что этот Храм сводит вас с ума?

— Я ничего не имею против того, что мать задает мне кучу вопросов. Это нормально.

Между Вышегорой и Бингемом круглосуточно курсировали суда. Им приходилось брать севернее, чтобы потом, сократив расстояние, взять курс на запад, к острову Оквирр. И ночное небо поднимались оранжевые дымы, исходившие от плавильни и литейных заводов. Угольные баржи разгружались и днем и ночью. В широких лучах прожекторов черное облако угольной ныли казалось густым белым туманом.

— Как раз в это время суток именно здесь погиб мой папа, — сказал Лехи.

— Он грузил уголь?

— Да. Раньше он продавал легковые автомобили, а потом лишился работы.

— Ты тоже там был?

— Я услышал грохот. Я уже спал, но он разбудил меня. А потом раздались крики и топот бегущих людей. Тогда мы еще жили на острове, и из гавани все время доносился шум. Папа был погребен под тонной угля, свалившегося с высоты пятьдесят футов.

Дивер не знал, что и сказать.

— Ты никогда не рассказываешь о своих родственниках, — произнес Лехи. — Я никогда не забываю о своем папе, а ты никогда не рассказываешь о своих родственниках.

Дивер лишь пожал плечами.

— Он их не помнит, — тихо сказала Рейн. — Его нашли где-то на равнинах. Бандиты захватили его родственников, как и многих других, а он, должно быть, спрятался, во всяком случае, другого объяснения его спасители не нашли.

— Так как это все-таки произошло? — спросил Лехи. — Ты спрятался?

Рассказывая об этом, Дивер всегда чувствовал себя не в своей тарелке, ведь он помнил только то, что ему потом рассказывали другие. Он знал, что эти люди помнили о его детстве, и ему не нравилось, что их всегда удивляло то, что он все забыл. Но Лехи задал вопрос, и Дивер понимал, что другу надо ответить.

— Думаю, что так оно и было. А может быть, меня посчитали еще слишком несмышленым и не стали убивать. — Он засмеялся. — Должно быть, я и вправду был маленьким несмышленышем, ведь я даже не помнил собственного имени. Они решили, что мне лет пять или шесть. Большинство детей в этом возрасте знают, как их зовут, а я вот не знал. Ну, в общем, тех двух парней, которые меня нашли, звали Тиг и Дивер.

— Значит, ты все-таки кое-что помнишь.

— Лехи, я ведь даже не умел говорить. Мне сказали, что я произнес первое слово, только когда мне исполнилось девять. Так что речь идет об очень тугоумном ученике.

— Ну и ну. — На некоторое время Лехи умолк. — Почему же ты ничего не говорил?

— Да какая разница? — сказала Рейн. — Сейчас-то он восполнил этот пробел и стал Дивером-болтуном. Теперь он настоящий чемпион среди болтунов.

Они двигались вдоль береговой черты острова, пока не миновали Магну. Лехи повел их к складу, построенному отделом подводных работ на северной оконечности острова Оквирр. Склад был открыт и ломился от водолазного снаряжения. Друзья Лехи наполнили несколько баллонов воздухом. Они взяли два водолазных комплекта и подводные фонари. Рейн не собиралась нырять и поэтому не нуждалась в водолазном снаряжении.

Покинув остров, они взяли курс туда, где проходила регулярная судоходная линия, соединявшая Оквирр с Вендовером. У людей хватало ума не заходить в этот район ночью, так что здесь было довольно пустынно. Вскоре они вышли на открытый простор. Рейн заглушила маленький подвесной мотор, который раздобыл для нее Дивер, а привел в порядок Лехи.

— Настало время поработать в поте лица, — сказала Рейн.

Дивер пересел на среднюю скамью, вставил весла в уключины и принялся грести.

— Греби не так быстро, — попросила Рейн, — а то натрешь мозоли.

Только один раз мимо них прошла лодка, которая, должно быть, принадлежала Озерному патрулю, кроме нее, никто не приблизился к ним в течение всего перехода через этот район открытого моря. Спустя некоторое время они увидели поднимавшиеся из воды небоскребы, громады которых заслоняли большие участки звездного неба.

— Говорят, что люди, которых не успели спасти, до сих пор там живут, — прошептал Лехи.

Рейн недоверчиво на него посмотрела:

— Ты думаешь, что там внутри еще остались запасы еды? Ведь даже вода здесь слишком соленая, чтобы ее пить.

— А кто говорит, что они живые? — прошептал Дивер со всей таинственностью, которую только мог придать своему голосу. Пару лет назад ему удалось так напугать Лехи, что у того глаза чуть не вылезли из орбит. Но теперь его лицо не выражало ничего, кроме отвращения.

— Да ладно, Дивер, я ведь уже не ребенок.

На этот раз самому Диверу было немного не по себе. Большие проломы, куда упали куски стекла и пластика, напоминали ему открытые рты, готовые в любую минуту его поглотить и увлечь вниз, под воду, в город утопленников. Иногда ему снились сны, в которых он видел тысячи и тысячи людей, живущих под водой. Там они ездили на машинах, занимались бизнесом, делали покупки в универмагах и ходили в кино. В его снах эти люди никогда не совершали ничего дурного, они просто занимались своими Делами. Но эти сны всегда пугали его, и каждый раз он просыпался в холодном поту, хотя никаких причин для страха не было. Просто эти сны пугали его.

— Думаю, что надо было взорвать все эти штуковины, чтобы они не рухнули вниз и не угробили людей, — сказал Дивер.

— Может быть, это и к лучшему, что их не стали трогать, — возразила Рейн. — Может быть, есть много людей, которые любят вспоминать о том, каких вершин мы когда-то достигли.

— Чего тут вспоминать? Они построили высокие здания, а потом не смогли защитить их от потопа, чем тут хвастать?

Дивер пытался удержать Рейн от воспоминаний, но Лехи, похоже, очень нравилось погружаться в мир прошлого.

— Ты бывала здесь до того, как пришла вода?

Рейн кивнула:

— Я видела, как по улице, вот там внизу, шло праздничное шествие. Не могу вспомнить, то ли это было на Третьей Южной улице, то ли на Четвертой. Думаю, что на Третьей. Я увидела сразу двадцать пять лошадей и помню, что это показалось мне настоящим чудом. В те времена редко можно было увидеть лошадь.

— Уж я-то достаточно повидал их на своем веку, — сказал Лехи.

— И на них, должно быть, надели праздничные попоны. Терпеть не могу обсуждать то, чего я сам не видел, — сказал Дивер.

Обогнув верхнюю часть какого-то здания, они приступили к осмотру прохода между башнями. Сидевшая на корме Рейн увидела это первой.

— Вот он. Посмотрите. Теперь от него остались только эти высокие шпили.

Дивер налег на весла, и они продвинулись еще дальше по проходу. Там из воды выступало шесть шпилей. Четыре из них были короче других, и поэтому их почти полностью скрывала вода. Над водой возвышались только их остроконечные верхушки. В двух более высоких шпилях были видны окна, которые находились над водой. Дивер был разочарован. Эти широко открытые окна означали, что любой мог без труда проникнуть внутрь. Все было гораздо безопаснее, чем он предполагал. Может быть, Рейн права и здесь ничего нет.

Пришвартовавшись к северной части одной из башен, они стали ждать, когда будет светло.

— Если бы я знал, что все так легко, — сказал Дивер, — то поспал бы еще часик.

— Так поспи сейчас, — предложила Рейн.

— Да, наверно, я так и сделаю.

С этими словами Дивер слез со скамьи и растянулся на дне лодки.

Но ему было не до сна. Всего в нескольких ярдах от него находилось окно — черная глазница на фоне отражающего звездный свет серого гранита храма. Там, внизу, лежало его будущее, его шанс улучшить собственную жизнь и жизнь своих друзей. Возможно, у него будет участок земли на юге, где гораздо теплее и зимой снежный покров не достигает, как здесь, пяти футов. Там не будет этих постоянных дождей и этого бескрайнего озера. Там он будет долго-долго жить и вспоминать старые добрые времена, которые провел со своими друзьями. Все это ожидало его там внизу, под водой.

Конечно, ему ничего не говорили о золоте. Он узнал о нем, когда находился в пути. У дороги было одно местечко, под названием Парован, где часто останавливались дальнобойщики. Там находилась шахта по добыче железной руды, которая работала в каком-то безумном ритме. Шахтеры грудились в ней посменно, круглые сутки, и поэтому забегаловки никогда не закрывались. Поскольку в городке было не так уж много мормонов, то в этих забегаловках дальнобойщики могли даже попить горячего и крепкого кофе. Шахтеры не слишком позволяли епископу влезать в свои дела. На самом деле они даже называли его судьей, а не епископом. Дивер со стороны наблюдал за тем, как другие водители беседовали между собой, когда тот парень стал рассказывать о временах золотой лихорадки, когда мормоны копили все золото, что им удавалось добыть, и прятали его в верхних помещениях Храма, куда не мог входить никто, кроме пророка и двенадцати апостолов. Сначала Дивер ему не поверил, хотя Билл Хори одобрительно кивал, как будто мог подтвердить, что это правда, а Кэл Сильбер заявил, что его никакими пряниками не заманишь в храм мормонов, так как это верная смерть. Их испуганные и тихие голоса убедили Дивера в том, что они во все это верят, а еще он понял, что если уж кто-то и намерен добыть это золото, так это он сам.

Впрочем, то, что сюда оказалось так легко добраться, еще ровным счетом ничего не означало. Дивер знал, как мормоны относятся к Храму. В течение некоторого времени он расспрашивал их о Храме, но никто так ничего ему и не рассказал. Никто из них не имел ни малейшего желания говорить на эту тему. Как только он спрашивал, случалось ли им подплывать к Храму и осматривать его, они сразу же умолкали, качали головой или меняли тему разговора. Спрашивается, зачем Озерный патруль охраняет Храм, если все и без того боятся к нему подходить? Все, за исключением Дивера Тига и двух его друзей.

— Хорошего понемножку, — сказала Рейн.

Дивер проснулся. Солнце поднялось над вершинами гор, и, судя по всему, уже довольно давно. Он перевел взгляд туда, куда смотрела Рейн, и увидел башню Морония, стоявшую на вершине горы, у подножия которой лежала старая столица. Несколько лет назад гуда перенесли храмовую статую. Фигура старикана с трубой ярко блестела на солнце. Несмотря на все ожидания мормонов, эта труба так и не издала ни единого звука, что, конечно, поколебало их веру. Теперь Дивер понимал, что все это лишь дань прошлому. Сам же Дивер жил настоящим.

Лехи показал ему, как пользоваться подводным снаряжением, и они сделали пару пробных погружений — один раз с балластными ремнями, а другой раз без них. Дивер и Лехи плавали как рыбы, ведь плавание было главным видом отдыха, которым каждый мог воспользоваться бесплатно. Однако маска и загубник несколько осложняли дело.

— У этого загубника вкус лошадиного копыта, — заметил Дивер в промежутке между погружениями.

Лехи удостоверился в том, что Дивер плотно затянул пояс с балластом.

— Ты единственный парень на всем Оквирре, кто знает, какой вкус у лошадиного копыта.

Перекувырнувшись с борта лодки, он ушел под воду. Дивер спрыгнул вниз под прямым углом, так что баллон с воздухом слегка ударил его по затылку. Но удар оказался не слишком болезненным, и он даже не выронил фонарь.

Дивер плыл вдоль внешней стены Храма, освещая фонарем каменную кладку, к поверхности которой прилепилось множество подводных растений. Впрочем, здание еще не слишком сильно ими заросло. Опустившись примерно на две трети высоты здания, он обнаружил на фасаде большую металлическую пластину с надписью: ДОМ ГОСПОДА. Дивер показал ее Лехи.

Когда они забрались на борт лодки, Дивер сразу же вспомнил об этой пластине.

— Похоже, что она золотая, — сказал он.

— Там была другая надпись, — возразила Рейн. — Она немного отличалась от этой. Та пластина, возможно, была сделана из золота, а эта из пластика. Думаю, что ее оставили только для того, чтобы на Храме был хоть какой-то отличительный знак.

— Ты в этом уверена?

— Я помню, как они это делали.

Дивер наконец почувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы, спустившись под воду, проникнуть внутрь Храма. Чтобы забраться в окно, им пришлось снять ласты. Потом их подобрала Рейн. Освещенное лучами солнца, окно утратило свой зловещий вид. Усевшись на подоконник, они стали надевать ласты и баллоны. Под ногами плескалась вода.

Неожиданно Лехи перестал надевать снаряжение.

— Я не смогу туда пойти, — сказал он.

— Там нечего бояться, — ответил Дивер. — Брось ты, там ведь нет никаких привидений.

— Я не смогу, — повторил Лехи.

— Заканчивайте! — крикнула оставшаяся в лодке Рейн.

Дивер обернулся и посмотрел на нес.

— О чем ты говоришь?!

— Не думаю, что вам нужно туда спускаться.

— Тогда зачем же ты согласилась ехать сюда?

— Потому что ты этого хотел. Это был какой-то абсурд.

— Послушай, Дивер, это святая земля, — произнесла Рейн, — и Лехи это чувствует. Именно поэтому он и не хочет спускаться.

Дивер посмотрел на Лехи.

Просто это не очень хорошо, — сказал Лехи.

— Да ведь это лишь камни, — попытался убедить его Дивер.

Лехи ничего не ответил. Дивер надел маску, взял фонарь, вставил в рот загубник и спрыгнул в воду.

Оказалось, что пол находится на глубине всего лишь полутора футов. Это было полной неожиданностью. Ударившись о пол задницей, Дивер сидел, высунувшись из воды на целых восемнадцать дюймов. Лехи тоже сначала удивился, а потом стал хохотать. Диверу и самому стало смешно, и он тоже расхохотался. Затем он встал и принялся туда-сюда ходить, пытаясь нащупать ногами ступеньки. Но он вряд ли нашел бы их, так как ему сильно мешали ласты.

— Иди назад, — сказал Лехи.

— А как я увижу, куда мне идти?

— Опусти башку в воду, идиот, и посмотри.

Дивер так и сделал. Теперь ему не мешали солнечные блики, игравшие на поверхности воды, и он все хорошо видел. Он нашел лестницу.

Выпрямившись, Дивер посмотрел на Лехи. Тот покачал головой — он по-прежнему не хотел спускаться.

— Ну как хочешь, — пожал плечами Дивер.

Он повернулся к Лехи спиной и направился к тому месту, где начиналась лестница. Снова вставив загубник, он стал спускаться. «На поверхности это не составило бы никакого труда, — подумал Дивер, — но здесь это настоящая мука, так как тебя все время приподнимает вверх, и ты бьешься баллонами о потолок». Наконец он сообразил, что можно воспользоваться перилами, и теперь спускался, хватаясь за них руками. Лестница бесконечной спиралью уходила вниз. Когда ступеньки закончились, он увидел перед собой груду хлама, которая наполовину закрывала дверной проем. Проплывая над ней, он обнаружил, что это в основном обломки металла и куски дерева. Затем он оказался в большой комнате.

В толще мутной воды свет его фонаря не проникал слишком далеко, и он плыл вдоль стен, то поднимаясь, то опускаясь. Внизу вода была холодной, и ему приходилось плыть быстрее, чтобы не замерзнуть. По обеим сторонам от него тянулись ряды стрельчатых окон, а над ними располагались окна круглой формы. Но снаружи все они были забиты досками, так что единственным источником света оставался его фонарь. Дважды проплыв вдоль и поперек этого помещения, Дивер сделал вывод, что это просто большая комната и что в ней, за исключением хлама, разбросанного по всему полу, ничего нет.

Испытав глубокое разочарование, он все же заставил себя не впадать в уныние. К тому же золото вряд ли стали бы хранить в этой большой комнате. Должно быть, есть какая-то тайная сокровищница.

В этой комнате он обнаружил пару дверей. Маленькая, та, что находилась в центральной части одной из стен, была широко открыта. Должно быть, раньше к ней вела лестница. Подплыв к этой двери, Дивер направил луч фонаря в дверной проем. Он увидел еще одну комнату, но на этот раз меньших размеров. Потом он обнаружил еще пару комнат, но в них не было ничего, кроме голых стен. Вообще ничего.

В надежде найти тайные двери он стал тщательно обследовать камни, но довольно скоро отказался от этого занятия: ведь даже если бы в них был тонкий шов, то он не смог бы его различить из-за плохого освещения. Вот теперь Дивер был действительно разочарован. Проплывая по комнатам, он уже стал подумывать о том, что дальнобойщики шали, что он слушает их рассказы о золоте. Может быть, они все это нарочно задумали, рассчитывая на то, что в один прекрасный день он попадется на их удочку. Этакая хохма, в результате которой они даже не увидят, как он на нее купился.

Нет-нет, такого просто быть не могло. Они были уверены в том, что он их не слушает. Но теперь он знал то, чего не знали они. Чем бы ни занимались здесь мормоны в минувшие дни, золота в верхних помещениях Храма теперь не было. А он так на него рассчитывал. «Но, черт возьми, — сказал он себе, — я проник сюда и убедился в этом и обязательно найду здесь еще что-нибудь. Нет причин для уныния».

Его не одурачили, да здесь и некому было его дурачить. По все же на душе у него было тяжело. Годами он мечтал о золотых брусках и мешках с золотом, воображая, что они спрятаны за каким-то пологом и что он, рванув этот полог, обнаружит за ним сокровища и заберет их с собой. Но здесь не было никаких пологов и никаких тайников, здесь вообще ничего не было, и если уж ему суждено найти золото, то он должен был искать его в каком-то другом месте.

Он поплыл назад, к двери, которая выходила на лестницу. Теперь Ливер мог лучше рассмотреть груду хлама и стал размышлять над тем, как она могла оказаться здесь. Все остальные комнаты были абсолютно пусты. Этот мусор не могла принести вода, потому что все незаколоченные окна были расположены выше, в башенке. Они находились выше уровня воды. Подплыв поближе, он извлек из кучи мусора какую-то штуковину. Это был кусок металла. Оказалось, что куча в основном состояла из кусков металла и лишь нескольких камней. Ему вдруг пришло в голову, что именно здесь он, может быть, и найдет то, что ищет. Ведь чтобы надежно спрятать золото, лучше всего не складывать его в мешки и не переплавлять в слитки, а просто придать ему вид ненужного хлама, на который никто не обратит внимания. Набрав столько тонких металлических обломков, сколько мог унести в руке, он осторожно поплыл вверх по лестнице. Теперь-то Лехи придется спуститься под воду и помочь ему вынести все это наверх. Чтобы сделать это за один прием, они могли соорудить мешки из собственных рубашек. С шумом вынырнув на поверхность, он преодолел последние ступени и прошел остаток пути но затопленному полу. Лехи так и сидел на подоконнике, но теперь рядом с ним была Рейн. Ее босые ступни были опущены в воду. Приблизившись, он вытянул руки, в которых сжимал куски металла. По стеклу его маски сбегала вода, в которой преломлялись яркие лучи солнца, и поэтому вместо их лиц он видел лишь расплывчатые пятна.

— У тебя ссадина на колене, — сказала Рейн.

Дивер отдал ей свой фонарь, стянул освободившейся рукой маску и посмотрел на друзей. Лица обоих были очень серьезны. Он протянул им куски металла.

— Посмотрите, что я нашел там, внизу.

Лехи взял пару кусков. Рейн не сводила глаз с лица Дивера.

— Это старые консервные банки, Дивер, — тихо сказал Лехи.

— Нет, — возразил Дивер.

Однако, взглянув на пригоршню металлических пластин, он понял, что это сущая правда. Они явно были вырезаны из боковин консервных банок, а затем расплющены.

— На ней есть какая-то надпись, — сказал Лехи и прочитал: — «Молю Тебя, Господи, исцели мою девочку Дженни».

Дивер высыпал оставшуюся в руке пригоршню пластин на подоконник. Он взял одну из них и, перевернув ее, обнаружил следующую надпись: «Прости мое прелюбодеяние, я больше не буду грешить».

Лехи прочел еще одну: «Господи, верни моего мальчика с равнин целым и невредимым».

Каждое из этих посланий было нацарапано гвоздем или куском стекла, и буквы были неровными.

В Храме каждый день читали молитвы, так как люди нес время приносили записки с именами тех, о ком просили помолиться. О каждом из них молились всем Храмом, — пояснила Рейн. — Теперь там никто не молится, но люди, видно, до сих пор приносят сюда записки. Правда, теперь, чтобы они подольше сохранились в воде, их пишут на металле.

Мы не должны их читать, — сказал Лехи. — Нам следует вернуть их на место.

Там внизу были сотни, а может быть, и тысячи этих металлических записок. «Должно быть, люди постоянно приезжают сюда, — подумал Дивер. — Мормоны, видимо, наладили постоянное сообщение с Храмом, но умалчивают об этом факте. Во всяком случае, мне об этом никто не говорил».

— Ты знала об этом?

Рейн кивнула.

— Ты привозила их сюда, верно?

— Некоторые из них. Я привозила их все эти годы.

— И ты знала, что там, внизу?

Ответа не последовало.

— Она же просила тебя не ходить туда, — сказал Лехи.

— Ты тоже об этом знал?

— Я знал, что сюда приезжают люди, но не знал, что они здесь делают.

Внезапно Дивер осознал весь масштаб того, что с ним случилось. Они оба знали об этом. Все мормоны тоже знали об этом. Все вокруг были в курсе происходящего, и только он снова и снова спрашивал их, но не получал никакого ответа. Даже от своих друзей.

— Почему вы не отговорили меня от поездки?

— Мы пытались тебя остановить, — возразила Рейн.

— Почему вы мне об этом не рассказали?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Дивер, ты ведь был уверен в том, что я дам тебе лодку. И если бы я тебе обо всем рассказала, ты бы над этим только посмеялся. Я подумала, что будет лучше, если ты сам все увидишь. Теперь ты, быть может, не станешь на каждом углу разглагольствовать о том, что мормоны такие тупицы.

— А ты думаешь, я стал бы это делать? — Он поднял еще одну металлическую записку и громко ее прочитал: — «Господи Иисусе, приходи скорее, пока я не умер». — Он помахал запиской перед ее лицом. — Ты думаешь, я стал бы смеяться над этими людьми?

— Дивер, ты готов осмеять все что угодно.

Услышав это, он перевел взгляд на Лехи. Такого Лехи еще никогда ему не говорил. Дивер никогда не смеялся над тем, что действительно имело для него значение. А для них, для них обоих, это имело большое значение.

— Теперь это ваше, — сказал Дивер. — Все это ваше.

— Я еще ни разу не оставлял здесь молитвенной записки, — произнес Лехи.

Сказав слово ваше, Дивер имел в виду не только Лехи и Рейн. Он имел в виду их всех, всех людей Мормонского моря, всех тех, кто знал об этом, но молчал, несмотря на то что он неоднократно задавал им вопросы. Он имел в виду всех людей, которых тянуло к этому месту.

— Я хотел найти здесь что-нибудь для себя, а вы с самого начала знали, что там внизу есть только то, что принадлежит вам.

Переглянувшись, Лехи и Рейн снова посмотрели на Дивера.

— Это не наше, — возразила Рейн.

— Я никогда не был здесь раньше, — сказал Лехи.

— Все это ваше.

Дивер сел в воду и стал снимать водолазное снаряжение.

— Не сердись, — сказал Лехи, — я на самом деле не знал.

— Вы знали больше того, что говорили мне. Я все время считал вас друзьями, но я ошибался. Это место связывает вас обоих со всеми другими людьми, но не со мной. Со всеми, но не со мной.

Лехи осторожно отнес металлические пластины к лестнице и опустил их в воду. Они сразу же пошли ко дну и нашли свое место среди других молитвенных записок.

Лехи сел на весла и, взяв курс на восточную часть старого города, греб, огибая затопленные небоскребы. Рейн завела мотор, и лодка заскользила по водной глади озера. Озерный патруль так их и не заметил, но теперь Дивер знал, что даже если бы их заметили, то это не имело бы никакого значения. Озерный патруль в основном состоял из мормонов, а они, несомненно, знали о том, что сюда постоянно приезжают те, кто хочет оставить записку. Пока все шло тихо-мирно, патруль не имел ничего против этих поездок. Скорее всего, они останавливали только не посвященных в эту тайну людей.

Весь путь до Магны, куда они возвращались, чтобы вернуть водолазное снаряжение, Дивер просидел на носу лодки, не разговаривая со своими спутниками. В том месте, где он сидел, корпус, казалось, прогнулся под его весом. Чем быстрее двигалась лодка, тем меньше она касалась воды. Они скользили, едва задевая водную гладь и оставляя за собой небольшие волны. Но очень скоро эти волны затихали, и поверхность озера снова становилась ровной.

Что касается тех двоих, что сидели на корме, то Дивер испытывал к ним нечто вроде сожаления. Они все еще живут в этом затонувшем городе, их тянуло туда, и они ужасно страдали оттого, что не могли спуститься под воду. С Дилером все было иначе. Его город еще даже не был построен. Этот город находился в будущем.

Он еще довольно долго будет жить в каморке и работать на грузовике. Потом он, возможно, поедет на юг, на новые пахотные земли. Может быть, он получит во владение земельный участок. Став владельцем земли, которую будет возделывать, Дивер, возможно, и сам пустит в ней корни. Что касается этого места, то впоследствии его сюда никогда не тянуло, точно так же, как не тянуло его ни в дома всех его приемных родителей, ни в школы, где он учился. Этот затонувший Храм был всего лишь еще одной остановкой на его пути, остановкой, на которой он простоял два или три года. Так он и будет впоследствии относиться к этому эпизоду своей жизни. Здесь он так больше ни с кем и не подружился, впрочем, он и не хотел заводить друзей. Он не считал это нужным, потому что разочаровался в своих прежних друзьях и вообще не находил в дружбе ничего полезного.

Паоло Бачигалупи

Народ песка и шлаков

Произведения Паоло Бачигалупи публиковались в таких журналах, как «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Asimov's», а также в антологиях «Логорея» («Logorrhea») и «Перемотка» («Fast Forward»). В 2006 году его «Специалист по калориям» («The Calorie Man») завоевал премию Теодора Старджона и был номинирован на «Хьюго». Рассказ «Человек с желтой карточкой» («Yellow Card Man»), продолжающий повествование о том же мире, в 2007 году выдвигался на «Хьюго» и послужил основой для романа. В 2008 году был выпущен сборник Бачигалупи «Помпа номер шесть и другие истории» («Pump Six and Other Stories»).

Рассказ «Народ песка и шлаков», впервые опубликованный в 2004 году, вошел в число финалистов премий «Хьюго» и «Небьюла». По словам автора, на создание этого произведения его вдохновил бродячий пес, живший в карьере Беркли-Пит в окрестностях города Бьютт, штат Монтана. Карьер принадлежит одной из американских нефтегазодобывающих компаний, это пустынное место, полное токсичных отходов. Пес слишком одичал, чтобы подходить к людям, и его не могли поймать, но он охотно съедал все, что ему оставляли. Собака как-то приспособилась к жизни среди испарений серы и тяжелых металлов, отравляющих округу.

Действие рассказа разворачивается в далеком будущем, его герои — существа, лишь отдаленно напоминающие людей. На страницах произведения автор размышляет о человеческой природе, техническом прогрессе и нашей любви к простым решениям сложных проблем.

Враг в пределах периметра! В пределах периметра! Адреналин мгновенно погнал кровь, и я сорвал с головы очки Виртуального Погружателя. Пейзаж города, который я пытался разрушить, исчез, а вместо него появилась наша комната наблюдения и множество картин, отражающих горные выработки компании «СесКо». На одном из мониторов струйкой крови тянулся красный фосфоресцирующий след нарушителя, направлявшегося к Восьмой шахте.

Джак уже выбежал из комнаты наблюдения. Я кинулся на снаряжением.

Джака я догнал в экипировочном отсеке; он уже схватил «ТС-101», плазменный резак, и пристегнул противоударный экзоскелет к своему татуированному телу. Патронташ с ядерными зарядами Джак повесил на крепкие плечи и стремительно бросился к выходному люку. Я пристегнул свой экзоскелет, выдернул из стойки «сто первый», проверил заряд и кинулся за Джаком.

Лиза уже сидела в «Х-5», она открыла заглушки, и турбонасосы взвыли, словно баньши[4]. Часовые кентавры направили на меня дула своих «сто первых», но данные «друг-враг» быстро дошли до их верхних дисплеев, и охранники расслабились. Я выскочил на бетонную площадку, и от порывов ледяного ветра Монтаны вместе с реактивной струей от двигателя «Хентаза Марк-5» стало немного пощипывать кожу. Над головой неслись облака, окрашенные в оранжевый цвет огнями ботов-разработчиков Сес Ко.

— Давай, Чей! Двигай! Скорее! Скорее!

Я прыгнул в поисковик. Корабль взмыл в небо. Он сделал вираж, от которого я чуть не врезался в переборку, затем описал широкую дугу и понесся вперед. Люк «Х-5» закрылся, и завывание ветра стихло.

Я пробрался вперед в прозрачный кокон, и через плечи Лизы и Джака стал всматриваться в проносящийся внизу пейзаж.

— Хорошо поиграл? — спросила Лиза.

— Почти выиграл, — сердито ответил я. — На этот раз это был Париж.

Мы прорвались сквозь завесу тумана над отстойниками, всего в нескольких дюймах над поверхностью воды, и едва не врезались в противоположный берег. Система безопасности рванула поисковик в сторону от надвигающейся скалы. Лиза отключила компьютер и повела корабль вдоль поверхности. Поисковик летел над самой осыпью, так что я вполне мог протянуть руку и зачерпнуть горсть щебенки.

Взвыл сигнал тревоги, но Джак быстро выключил сирену; это Лиза заставила поисковик опуститься еще ниже. Впереди возникла извилистая гряда отходов горной выработки. Мы поднялись вдоль склона и медленно перевалили в следующую лощину. Лиза использовала всю проектную мощность тормозной системы, так что «Хентаза» даже задрожала от напряжения. Еще один подъем, и мы перевалили очередную гряду пустой породы. Перед глазами тянулась бесконечная ломаная линия горизонта, образованного терриконами. Мы опять спустились в пелену тумана и полетели над озером-отстойником. Позади на золотистой масляной поверхности оставалась рябь.

Джак следил за системами наблюдения.

— Я его нашел. — Он усмехнулся. — Двигается, но медленно.

— Контакт через одну минуту, — сказала Лиза. — Он не предпринял никаких контрмер.

Я следил за нарушителем но экранам наблюдения, куда поступала информация со спутников «СесКо».

— Это даже не скрытая цель. Если бы мы знали, что он не собирается играть в прятки, можно было бы бросить мини-заряд прямо с базы.

— И ты бы закончил свою игру, — добавила Лиза.

— Мы и сейчас можем поразить цель ядерным снарядом, — предложил Джак.

Я покачал головой:

— Нет, давайте сначала посмотрим. Если нарушитель испарится, у нас ничего не останется, а Банбаум захочет узнать, для чего поднимали поисковик.

— Тридцать секунд.

— Ему было бы все равно, если бы кое-кто не использовал корабль для увеселительной прогулки в Канкун.

Лиза пожала плечами:

— Я хотела поплавать. Если бы не «Х-пять», пришлось бы топать на своих двоих.

Поисковое судно перевалило еще через несколько гребней.

Джак не отрывал взгляда от мониторов.

— Цель удаляется. Но все так же медленно. Мы еще можем ее достать.

— Пятнадцать секунд до прыжка, — объявила Лиза.

Она отстегнула ремни и переключила управление на автоматику. «Хентаза» нацелилась в небо, словно автопилот стремился оторваться от беспорядочного нагромождения камней под брюхом судна, и мы торопливо перебрались к люку. Откинув крышку, один за другим, мы, словно Икары, посыпались вниз. В землю мы врезались со скоростью в несколько сотен километров в час. Экзоскелеты после удара раскололись, словно стекло, и выбросили в воздух тучи лепестков. Черные металлические пластинки стали медленно опускаться вокруг, поглощая радио и тепловое излучения, чтобы не дать вражеским радарам возможности обнаружить постороннее присутствие, пока мы были слишком уязвимы после падения на сыпучей груде отработанной щебенки.

Поисковик перевалил через гряду, и двигатели взвыли, преследуя близкую цель. Я поднялся во весь рост и побежал к гребню осыпи, хлюпая по желтой массе отходов выработки и клочьям пожелтевшего от пыли снега. Позади остался Джак с переломанными руками. Лепестки его экзоскелета отметили путь, по которому он прокатился со склона, образовав черную мерцающую дорожку. Лиза лежала в сотне ярдов дальше, ее берцовая кость торчала из бедра, словно ярко-белый восклицательный знак.

Я вскарабкался на гребень и осмотрел долину.

Ничего.

Пришлось включить увеличение на шлеме. Однообразные склоны многочисленных холмов отработанной породы придвинулись ближе. То тут, то там среди мелкой желтоватой щебенки и песка виднелись огромные, величиной с наш «Х-5», булыжники, треснувшие и оплавленные после мощных взрывов — результаты деятельности горнодобывающей компании «СесКо».

Рядом, споткнувшись, остановился Джак, а мгновение спустя к нему присоединилась и Лиза. Штанина ее полетного комбинезона была порвана и залита кровью. Лиза, не переставая осматривать долину, собрала с лица желтоватую грязь и отправила себе в рот.

— Есть что-нибудь?

Я покачал головой:

— Пока нет. Ты в порядке?

— Обычный перелом.

— Вот он! — взмахнул рукой Джак.

По самому дну долины бежало какое-то существо, преследуемое нашим поисковиком. На берегу узкого ручья, густого от кислоты, оно поскользнулось. Корабль гнал нарушителя навстречу нам. Ничего. Ни ракетных снарядов. Ни огня. Просто бегущее существо. Масса спутанных волос. На четырех ногах. Забрызганное грязью.

— Какой-то биороб? — удивился я.

— У него совсем не видно рук, — пробормотала Лиза.

— И никаких приспособлений.

— Какой дурак будет изготавливать биороба без рук? — добавил Джак.

Я осмотрелся кругом:

— Может, какая-то ловушка?

Джак проверил данные, получаемые от более мощных датчиков поисковика.

— Не думаю. Можно поднять поисковика повыше? Я хочу осмотреть все вокруг.

По команде Лизы поисковик взмыл в небо, охватывая больший сектор наблюдения. Чем выше он поднимался, тем тише становился гул моторов. Джак подождал, пока уточненные данные появятся на мониторе его шлема.

— Нет, ничего. И никаких сигналов о нарушениях с других участков периметра. Мы одни.

Лиза упрямо тряхнула головой.

— Надо было все-таки запустить в него мини-заряд прямо с базы.

Стремительный галоп бегущего по долине биороба замедлился до резвой рыси. Казалось, ему нет до нас дела. Теперь существо было намного ближе, и мы смогли рассмотреть детали: лохматое четвероногое создание с хвостом. Слипшаяся шерсть свисала с его боков, образуя неровную бахрому, унизанную каплями жидкой желтоватой жижи. Волосы вокруг лап посветлели от текущей по земле кислоты, словно существу пришлось переходить вброд потоки урины.

— Какой-то очень уродливый биороб, — сказал я.

Лиза сняла с плеча свой «сто первый».

— Сейчас я сделаю из него биокляксу.

— Постой! — воскликнул Джак. — Не стреляй!

Лиза метнула на него раздраженный взгляд:

— Что еще?

— Это вовсе не биороб, — прошептал Джак. — Это собака.

Неожиданно он спрыгнул с гребня и понесся вниз по склону насыпи к бегущему животному.

— Подожди! — крикнула Лиза, по Джак уже ничего не слушал и продолжал набирать скорость.

Существо глянуло на несущегося с воплями Джака, потом развернулось и кинулось наутек. Но соревноваться с ним в скорости животному было не по силам. Спустя полминуты Джак настиг нарушителя.

Мы с Лизой переглянулись.

Ну, для биороба оно слишком медленно передвигается. Кентавры, и те проворнее.

К тому времени, когда мы добрались до Джака, животное было загнано в тупиковую расщелину. Оно стояло посреди густой лужи отходов, дрожало, рычало и скалило зубы. Мы окружили странное создание. Оно попыталось прорваться мимо, но Джак легко перехватил беглеца.

Вблизи животное выглядело еще более жалким, чем издали. Тридцать килограммов рычащей шерсти. Лапы у него были порезаны во многих местах и кровоточили, шерсть кое-где облезла, обнажив воспаленные кислотные ожоги.

— Будь я проклят, — выдохнул я, — оно и впрямь похоже на собаку.

Джак усмехнулся:

— Мы как будто динозавра поймали.

— Как она могла уцелеть? — спросила Лиза, обводя рукой горизонт. — Здесь ничто не может жить. Животное должно было измениться. — Она внимательно посмотрела на собаку, потом на Джака. — Ты уверен, что периметр больше не нарушался? Это не может быть западней?

Джак посмотрел по сторонам:

— Больше ничего нет. Ничего.

Я наклонился над животным. Собака в приступе ярости оскалила зубы.

— Выглядит довольно жалко. Может, и впрямь настоящая?

— Конечно, — заверил меня Джак, — конечно настоящая. Я однажды видел собаку в зоопарке. Говорю вам, это просто собака.

Лиза качнула головой:

— Не может быть. Если бы она была настоящей, она давно бы погибла.

Джак довольно усмехнулся.

— Ни в коем случае. Посмотри-ка. — Он протянул руку, чтобы убрать шерсть с головы собаки и посмотреть на ее морду.

Животное рванулось навстречу и сомкнуло зубы на руке Джака. Оно сильно тряхнуло его кисть и зарычало, а Джак только смотрел на прицепившуюся к его руке собаку. Ее голова яростно мотнулась из стороны в сторону, и кровь из порванных артерий потекла по морде собаки.

Джак рассмеялся. Кровотечение прекратилось.

— Проклятие. Прекрати. — Он стал поднимать руку, пока полностью не вытащил странное животное из лужи. — Глядите-ка, я завел себе любимца.

Собака так и висела, вцепившись в мягкие ткани руки Джака. Она снова попыталась тряхнуть мордой, но теперь, когда лапы не опирались на землю, ее старания были бесполезными. Даже на лице Лизы появилась улыбка.

— Должно быть, проспала все на свете, а когда проснулась, обнаружила, что находится на самом кончике витка эволюции.

Собака снова зарычала, не разжимая зубов.

Джак засмеялся и вытащил свой мономолекулярный нож.

— Получи, собачка.

Он полоснул по руке, оставив кусок своей плоти в зубах озадаченного пса.

Лиза задумчиво наклонила голову.

— Как ты думаешь, мы сможем выручить за нее какие-то деньги?

Джак наблюдал, как пес поглощает полученное мясо.

Я где-то читал, что раньше ели собак. Интересно, каковы они на вкус?

Я посмотрел на таймер на мониторе шлема. Мы убили целый час на занятие, которое не принесет никакой прибыли.

— Джак, забирай своего пса и тащи в поисковик. Мы не станем его есть, пока не вызовем Банбаума.

— Он наверняка объявит собаку собственностью компании, — проворчал Джак.

— Да, он всегда так поступает. Но все равно придется составить рапорт. Неплохо сохранить и улику, раз мы не уничтожили ее сразу.

На ужин мы ели песок. За стенами бункера службы безопасности деловито жужжали сновавшие роботы; они все глубже и глубже вгрызались в почву, превращая ее в груды щебенки, оставляя после себя тысячефутовые терриконы пустой породы или озера кислотной жидкости, если натыкались на подземные потоки. Шум двигавшихся взад и вперед машин действовал успокаивающе. Только ты и машины, и прибыль, а если во время твоего дежурства ничего не взорвалось, то еще и неплохая премия.

После ужина мы сели рядом и поработали над кожей Лизы; вдоль всех конечностей мы имплантировали острые лезвия, так что она со всех сторон была похожа на бритву. Она предпочитала мономолекулярные ножи, но они слишком легко рассекали плоть, а мы и так потеряли слишком много частей тел и не хотели лишних увечий. Такие побрякушки хороши для людей, которым не нужно работать: эстетов из Нью-Йорка и Калифорнии.

Для украшения у нее был набор «Декор-мечта». Во время последнего отпуска Лиза заплатила за него большие деньги, вместо того чтобы приобрести очень распространенную дешевую подделку. Мы разрезали ее тело до самых костей и вставляли лезвия. Один приятель из Лос-Анджелеса рассказывал, что у него даже проводятся вечеринки любителей «Декор-мечты», чтобы помочь друг другу украсить те части тела, до которых трудно достать самому.

Лиза рисовала мне вдоль позвоночника узор, изображающий чудесное дерево с огоньками вместо плодов от копчика до самого затылка, так что я не имел ничего против этого занятия, а вот Джак, завершивший свой облик при помощи старого мастера в салоне татуировок на Гавайях, был недоволен. В процессе возникли небольшие трудности, поскольку тело Лизы начинало закрывать раны раньше, чем мы успевали вставить лезвия, но мы приспособились, и уже через час она выглядела прекрасно.

Закончив с Лизиными украшениями, мы сели отдохнуть и покормить ее. Я взял чашку с жидкой грязью и стал вливать Лизе в рот, чтобы ускорить процесс вживления. В перерывах мы наблюдали за собакой. Джак затолкал ее в самодельную клетку и задвинул в угол нашей общей комнаты. Животное лежало неподвижно, словно мертвое.

— Я посмотрела ее ДНК, — сказала Лиза. — Это действительно собака.

— Банбаум тебе поверил?

— А как ты думаешь? — сердито взглянула она на меня.

Я рассмеялся. В «СесКо» требовалось, чтобы группа реагирования действовала быстро, изобретательно и надежно, но на самом деле наш СПД — Стандартный Порядок Действий — был всегда одинаков: ядерный удар по нарушителям, а потом зачистка огнем, чтобы они не могли регенерировать. Потом следовал отпуск на одном из пляжей. В том, что касалось тактических решений, нам полностью доверяли, но никто не мог ожидать, чтобы в компании поверили, будто солдаты охраны нашли живую собаку среди терриконов пустой породы.

Лиза кивнула.

— Он хотел знать, как проклятое животное могло выжить. Потом захотел узнать, почему мы не выловили ее раньше. И спрашивал, за что он нам платит. — Лиза убрала со лба прядь светлых волос и посмотрела на животное. — Надо было сжечь ее.

— Что он приказал с ней сделать?

— Инструкции на этот случай нет. Он перезвонит позже.

Я посмотрел на неподвижно лежащего пса.

— Хотелось бы знать, как ему удалось уцелеть. Собаки ведь должны есть мясо?

— Может, ее подкармливали инженеры? Как сделал Джак.

Джак покачал головой:

— Вряд ли. Этот ублюдок выбросил мою руку обратно, едва успев проглотить. — Он приподнял покалеченную руку, уже начавшую восстанавливаться. — Вряд ли этот пес привык есть мясо.

— Но мы-то можем его съесть? — спросил я.

Лиза усмехнулась и положила в рот еще ложку отходов выработки.

— Мы можем съесть все, что угодно. Мы взобрались на вершину пищевой цепочки.

— Странно, что он не может есть нас.

— В твоей крови ртути и свинца больше, чем может переварить любое животное дотехнобионтического периода.

— Это плохо?

— Раньше считалось ядом.

— Странно.

— Наверно, я его сломал, когда впихивал в клетку, — сказал Джак и внимательно осмотрел пса. — Он почти не двигается, как было раньше. И я слышал, как что-то хрустнуло, пока его засовывал.

— И что?..

— Мне кажется, он не восстанавливается, — пожал плечами Джак.

Пес действительно выглядел так, словно его сильно избили. Он просто лежал на брюхе, а бока поднимались и опускались, как кузнечный мех. Глаза были полуоткрыты, но зрение не фокусировалось ни на одном из нас. Когда Джак неожиданно дернулся, пес приподнял веки, но не сделал попытки встать. Он даже не зарычал.

— Никогда не думал, что животные могут быть такими хрупкими, — добавил Джак.

— Ты тоже хрупкий. И это никого не удивляет.

— Да, но я сломал ему всего пару костей, и что из этого вышло? Он просто лежит и тяжело дышит.

Лиза сосредоточенно нахмурилась:

— Он не восстанавливается. — Она неуклюже поднялась на ноги и подошла к клетке, чтобы взглянуть на животное. Было заметно, что она взволнована. — Это настоящая собака. И мы должны были быть такими же. На ее восстановление может уйти несколько недель. Одна сломанная кость, и она ни на что не годна.

Лиза просунула руку с вставленным лезвием в клетку и сделала тонкий разрез на ноге животного. Из раны выступила кровь, но не остановилась, а продолжала вытекать. Так продолжалось несколько минут, и только потом ранка перестала кровоточить. Собака продолжала лежать неподвижно, только дыхание стало еще более прерывистым; она явно очень ослабела. Лиза засмеялась.

— Трудно поверить, что мы когда-то могли жить достаточно долго, чтобы эволюционировать. Если оторвать ей ноги, они больше не вырастут. — Она озадаченно склонила голову набок. — Животное так же уязвимо, как скалы. Разрушь их, и они больше никогда не станут единым целым. — Лиза нагнулась и пощупала спутанную шерсть собаки. — Ее легче уничтожить, чем наш поисковик.

Прогудел зуммер коммутатора, и Джак поднялся, чтобы ответить.

Мы с Лизой продолжали смотреть на собаку — как в маленькое окошко своей предыстории. Вскоре вернулся Джак.

— Банбаум послал биолога, чтобы тот взглянул на собаку.

— Ты хотел сказать «биоинженера», — поправил я.

— Нет. Биолога. Банбаум говорит, что они изучают животных.

Лиза уселась на свое место, и я подошел проверить, не сбила ли она какое-нибудь лезвие.

— Это бесперспективное занятие.

— Наверно, они выращивают их из ДНК. Изучают, на что способны эти создания. Поведение, что ли, будь они прокляты.

— Кто же им платит?

Джак пожал плечами:

— В Панамериканском Фонде числится три таких специалиста. Изучают происхождение жизни. Вот один из них и приедет. Муши-как-его-там. Не разобрал фамилию.

— Происхождение жизни?

— Ну да. То, что заставило нас тикать. Что делает нас живыми. Что-то вроде этого.

Я влил в рот Лизе очередную порцию грязи. Она проглотила с удовольствием.

— Грязь заставляет нас тикать, — сказал я.

Джак кивнул на собаку:

— А ее грязь не заставляет тикать.

Мы все снова взглянули на животное.

— Трудно сказать, что ей нужно для жизни.

Лиин Мушарраф оказался черноволосым коротышкой с выдающимся крючковатым носом. Его кожа была украшена резным круговым узором с вживленными лампочками, так что, выпрыгнув из чартерного «Х-5», он светился в темноте, словно голубая спиральная гирлянда.

Кентавры озверели при появлении неопознанного посетителя и не давали шагу ступить от корабля. Они все собрались вокруг, рычали, обнюхивали его самого и сумку с ДНК-определителем, сканировали каждый участок тела и направляли «сто первые» прямо в светящееся лицо.

Я дал ему немного попотеть, а потом отозвал охрану. Кентавры разомкнули кольцо, попятились, не переставая ворчать, но стрелять не стали. Мушарраф был явно потрясен. Я бы не стал его винить. Это опасные ребята — они крупнее и быстрее, чем люди. Поведенческая программа предусматривает проявление злобы, а уровень модернизации позволяет им обращаться с военной техникой. Рефлекс «бежать-сражаться» настроен таким образом, что в случае любой угрозы они способны только атаковать. Я сам видел, как наполовину сожженный кентавр разорвал человека голыми руками, а потом присоединился к атаке на укрепления противника, причем ему пришлось ползти только при помощи рук. В случае опасности таких созданий очень полезно иметь за спиной.

Я увел Мушаррафа подальше от часовых. По дороге заметил, что на затылке у него полный набор запоминающих устройств. Толстая трубка передачи информации уходила прямиком в мозг, зато не было никакой защиты от ударов. Кентавры могли покончить с ним одним ударом по голове. Кора головного мозга после этого могла бы и восстановиться, но он стал бы совсем другой личностью. Одного взгляда на тройные мерцающие плавники на его затылке хватило, чтобы понять, что перед тобой типичная лабораторная крыса. Одни мозги, и никаких инстинктов выживания. Я не стал бы вживлять в череп дополнительную память даже за тройной бонус.

— Вы обнаружили собаку? — спросил Мушарраф, когда мы оказались вне пределов досягаемости кентавров.

— Похоже на то.

Я провел его в наш бункер мимо стоек с оружием, мимо приборов наблюдения в общую комнату, где все это время оставалась собака. Пес при нашем появлении поднял глаза — это единственное, на что он был способен с того момента, как Джак поместил находку в клетку.

Мушарраф подошел вплотную.

— Замечательно.

Он опустился перед клеткой на колени, открыл дверцу и достал из кармана горсть таблеток. Собака поползла вперед. Мушарраф попятился, освобождая ей дорогу, и пес настороженно и напряженно последовал за ним. Наконец лохматая морда ткнулась в коричневую ладонь, и животное захрустело таблетками. Мушарраф поднял голову.

— И вы обнаружили его в отстойниках?

— Верно.

— Замечательно.

Пес доел таблетки и ткнулся носом в ладонь, требуя добавки. Мушарраф поднялся, широко улыбаясь.

— Больше нет, тебе пока хватит.

Биолог открыл свой ящичек с приборами, достал шприц и воткнул в тело пса. Прозрачная трубочка стала быстро наполняться кровью.

— Вы с ним разговариваете? — спросила внимательно следившая за биологом Лиза.

— Это привычка, — пожал плечами Мушарраф.

— Но он же не понимает.

— Да, но собакам нравится слушать голоса.

Шприц заполнился до конца. Мушарраф выдернул иглу, отсоединил прозрачный контейнер и вставил его в прибор. Шкала анализатора ожила, и кровь с тихим шипением исчезла внутри прибора.

— Откуда вы знаете?

— Это же собака, — снова пожал плечами Мушарраф. — Они всегда были такими.

Мы все нахмурились. Мушарраф стал проводить тесты, что-то беззвучно бормоча себе под нос. Его ДНК-анализатор посвистывал и попискивал. Лиза следила за его манипуляциями, и ее явно раздражало, что из «СесКо» прислали лабораторную крысу, чтобы проверить ее собственные исследования. Ее недовольство было легко понять. ДНК-анализ мог сделать даже кентавр.

— Никак не могу поверить, что вы нашли её среди завалов пустой породы, — пробормотал Мушарраф.

— Мы собирались ее сжечь, — сказала Лиза, — но Банбаум этого не одобрил бы.

— Как предусмотрительно, — заметил биолог, глядя ей в глаза.

— Приказ есть приказ, — пожала плечами Лиза.

— И все же ваше термическое оружие — большой соблазн. Как хорошо, что вы оставили в живых голодающее животное.

Лиза подозрительно нахмурилась, и я забеспокоился, как бы она не разорвала биолога на части. Лиза и так была довольно вспыльчивой, а Мушарраф осмелился разговаривать свысока. Приспособления и приборы на его затылке тоже были довольно соблазнительной целью. Один удар сзади, и с лабораторной крысой будет покончено. Я спрашивал себя, заметит ли кто-нибудь его пропажу, если мы утопим труп в отстойнике. Проклятый биолог!

Мушарраф снова занялся своими приборами, ничуть не подозревая об опасности.

— Можете мне поверить, что раньше люди считали себя обязанными проявлять сочувствие ко всем земным обитателям? Не только к другим людям, но и ко всем живым существам?

— И что?..

— Хотелось бы надеяться, что вы проявите сочувствие к одному глупому ученому и не станете сегодня разрезать его на части.

Лиза рассмеялась. Я расслабился. Ободренный Мушарраф продолжил:

— Нет, правда, это очень любопытно, что среди горной разработки уцелел такой экземпляр. Я уже лет десять или пятнадцать не слышал о подобных случаях.

— Я когда-то видел такое существо в зоопарке, — вставил Джак.

— Да, зоопарк — самое подходящее место для них. Да еще лаборатории, конечно. Они продолжают удивлять нас некоторыми генетическими особенностями.

Биолог погрузился в чтение результатов анализа и кивал в такт бегущим по монитору строчкам.

— Кому нужны животные, если мы можем есть камни? — насмешливо спросил Джак.

Мушарраф начал складывать свое оборудование.

— Ну да. Эволюция. Технобионты. Мы покинули пределы животного мира. — Он захлопнул крышку ящичка с прибором и кивнул всем нам. — Что ж, это было крайне интересно. Спасибо, что позволили взглянуть на вашу находку.

— Ты не собираешься забирать ее с собой?

Мушарраф удивленно помолчал.

— Нет, не думаю.

— Значит, это не собака?

— Что вы, это самая настоящая собака. Но что я с ней буду делать, ради всего святого? — Он продемонстрировал герметичный сосуд с кровью. — Я получил ее ДНК. Живое существо довольно трудно содержать, это очень дорогое удовольствие. Производство основных элементов питания требует сложной технологии. Нужны чистое помещение, воздушные фильтры, специальное освещение. Восстановление живой ткани тоже нелегкое занятие. Гораздо легче избавиться от собаки, чем пытаться ее вылечить. — Он посмотрел на пса. — К несчастью, наш лохматый друг не сможет приспособиться к современному миру. Черви съедят его так же быстро, как и все остальное. Нет, вы, конечно, можете залечить его царапины, но что из него получится? Биороб без рук?

Мушарраф рассмеялся и направился к своему «Х-5».

Мы переглянулись. Я бросился за лектором и догнал его у выхода на взлетную площадку. Перед люком он немного помедлил.

— Теперь ваши кентавры меня знают? — спросил он.

— Да, все будет в порядке.

— Хорошо.

Он откинул створку и вышел на холод. Я шагнул следом.

— Постойте! Что же нам с ним теперь делать?

— С псом? — Мушарраф вскарабкался в «Х-5» и начал пристегиваться. Порывы ветра секли нас песком, срывавшимся с отвалов. — Бросьте обратно в отстойник. Или можете его съесть. Как мне кажется, это настоящий деликатес. Существуют специальные рецепты для приготовления животных. Это требует времени, но результат того стоит.

Пилот «Х-5» запустил двигатели.

— Вы смеетесь?

Мушарраф пожал плечами и напрягся, чтобы перекричать шум двигателей:

— Вы должны это попробовать! Это еще одна частица нашего наследия, которая атрофировалась в процессе технобионтической эволюции.

Он опустил колпак летного кокона и заперся изнутри. Турбовентиляторы взвыли еще пронзительнее, и пилот жестом приказал мне убраться из-под воздушной струи. «Х-5» медленно поднялся в воздух.

Лиза и Джак не смогли договориться, как поступить с псом. Для улаживания конфликтов у нас существуют определенные соглашения. Они нам необходимы, поскольку мы — общество убийц. Обычно мы без труда находим общее решение, но бывают случаи, когда все запутывается, каждый стоит на своей позиции, а потом, когда дело доходит до кризиса, может начаться резня. Лиза и Джак сцепились не на шутку. После пары дней препираний, когда Лиза угрожала приготовить еду из собаки, пока Джак спит, а он, в свою очередь, в этом случае пообещал поджарить ее саму, было решено прибегнуть к голосованию. У меня был решающий голос.

— Я требую, чтобы мы съели собаку, — сказала Лиза.

Мы сидели в комнате наблюдения, просматривали информацию со спутников и созерцали, как передвигаются по поверхности инфракрасные точки рабочих роботов. В углу комнаты в клетке лежал предмет спора, принесенный сюда Джаком в надежде повлиять на исход спора.

Джак развернулся на крутящемся кресле и отвлекся от мониторов.

Я считаю, что собаку надо оставить. Она забавная. Из далекого прошлого. Скажите, среди ваших знакомых у кого-то еще есть настоящая собака?

— Кому нужна такая обуза? — огрызнулась Лиза. Я хочу попробовать настоящего мяса.

Лезвием одной руки она провела по предплечью, потом, пока ранка не затянулась, собрала пальцем капельки крови и попробовала на вкус.

Оба спорщика обернулись ко мне. Я смотрел в потолок.

— Вы уверены, что не сможете обойтись без моего участия?

Лиза ухмыльнулась:

— Давай, Чен. Решение за тобой. Собаку нашли все вместе. Джак не обидится, правда, Джак?

Он ответил ей мрачной гримасой.

Я посмотрел на Джака.

— Я бы не хотел, чтобы плата за корм собаки вычиталась из общего вознаграждения. Мы договорились выделить часть общих денег на покупку нового Виртуального Погружателя. Старый меня совсем замучил.

Джак пожал плечами:

— Меня это устраивает. Я могу платить за корм из своей доли. Но я не хочу больше спорить.

От удивления я откинулся на спинку кресла и взглянул на Лизу:

— Что ж, если Джак хочет платить за собаку, мы можем ее оставить.

Лиза не хотела верить своим ушам.

— Но мы же могли приготовить из нее еду!

Я посмотрел на лежащего в клетке пса:

— У нас будет свой собственный зоопарк. Мне это нравится.

Мушарраф и Панамериканский Фонд помогли нам сделать запас таблеток для собаки, а Джак заглянул в старинную базу данных и узнал, как срастить ей сломанные кости. Он даже купил фильтр для воды, чтобы собака могла пить.

Мне казалось, я сделал правильный выбор, поддержав Джака, но не мог подозревать, сколько хлопот доставит нам содержание в бункере неподвижного существа. Собака гадила по всему полу, иногда отказывалась есть, ее тошнило без всяких причин, а восстанавливалась так медленно, что в конце концов нам всем пришлось стать сиделками, пока она лежала в клетке. Я опасался, что в одну из ночей Лиза свернет ей шею, но, несмотря на все жалобы, Лиза не уничтожила пса.

Джак пытался подражать Мушаррафу. Он разговаривал с собакой. Он провел массу времени в библиотеке и перечитал все, что мог найти о собаках из прошлых времен. Как они бегали стаями. Как люди разводили животных.

Мы сообща пытались определить, какой она была породы, но не могли даже сузить круг поисков, а потом Джак выяснил, что собаки разных пород могли спариваться и приносить потомство. Все, что нам удалось выяснить, это принадлежность пса к породе крупных овчарок, но с головой ротвейлера. Происходили собаки от волков или койотов. Джак решил, что этот пес произошел от койота, поскольку считалось, что они легче приспосабливаются к новым условиям. Кем бы пи были предки нашего пса, у него должен быть большой запас приспособляемости, чтобы выжить среди отвалов пустой породы. У него не было усилителей, как у нас, и все же он выжил среди скал и кислотных отложений. Этот факт производил впечатление даже на Лизу.

Я проводил ковровое бомбометание над позициями Антарктических Отступников, загоняя отдельные группы противников на плавучие льды. Если повезет, я всю деревню загоню на опасный участок и потоплю раньше, чем они поймут, что происходит. Я спустил свой аппарат еще ниже, на бреющем полете выбросил очередном заряд, а потом поднялся вверх, чтобы уклониться от ответного огня.

Это занятие было забавным, но оно всего лишь помогало убить время между настоящими боевыми рейдами. Новый BП должен быть не хуже, чем аркады, с полным погружением и обратной связью, более компактным. Некоторые так погружаются в игру, что прибегают к внутривенному питанию, чтобы не истощить себя, пока они находятся в виртуальном мире.

Я приготовился потопить целую толпу Отступников, но тут раздался крик Джака:

— Идите сюда! Вы должны это видеть!

Я сорвал очки и бросился в комнату наблюдения, чувствуя мгновенный прилив адреналина. С порога я увидел ухмыляющегося Джака, стоявшего посреди комнаты, а рядом с ним — собаку.

В следующее мгновение ворвалась Лиза.

— Что? Что происходит?

Ее взгляд сразу метнулся к мониторам в поисках нового повода для резни.

— Посмотрите сюда, — все так же ухмыляясь, предложил Джак. Он повернулся к псу и протянул руку. — Давай.

Пес сел на хвост и с серьезным видом поднял переднюю лапу. Джак радостно улыбнулся и пожал лапу, а затем бросил псу питательную таблетку. После чего повернулся к нам и отвесил поклон.

Лиза сосредоточенно нахмурилась:

— Сделай еще раз.

Джак пожал плечами и повторил все представление.

— Он способен думать? — спросила Лиза.

— Кое-что понимает, — уклончиво ответил Джак, — Его можно научить определенным вещам. В библиотеках полным-полно инструкций. Собаки поддаются дрессировке. Не так, как кентавры и прочие, но их все же можно научить некоторым трюкам. А если собака подходящей породы, то она может работать.

— В качестве кого?

— Некоторых тренировали как охранников, другие разыскивали взрывчатку.

— Вроде ядерных зарядов и пластида? — с любопытством уточнила Лиза.

— Наверно, — пожал плечами Джак.

— А можно, я попробую? — спросил я.

— Подходи.

Я наклонился над псом и вытянул руку:

— Давай.

Он подал мне лапу. У меня даже волосы встали дыбом. Как будто посылаешь сигнал пришельцам с другой планеты. Конечно, мы уверены, что биоробы сделают то, что от них требуется. Кентавр способен производить взрывы. Искать вражеские силы. Вызывать подкрепление. Поисковик «Х-5» тоже на многое способен. Они все выполнят. Но они для этого и были созданы.

— Покорми его, — сказав Джак и протянул мне таблетку. — Собаку надо награждать, если задание выполнено правильно.

Я положил таблетку на ладонь, и длинный розовый язык прошелся но коже. Еще раз я протянул руку. «Давай». Пес снова поднял лапу, я пожал ее. Янтарно-желтые глаза серьезно смотрели прямо мне в лицо.

— Какая-то чертовщина, — бросила Лиза.

Я вздрогнул, кивнул и попятился. Пес проводил меня взглядом.

Позже вечером я лежал на своей койке и читал книгу. Все огни были погашены, только страницы книги испускали неяркое зеленоватое свечение. Да еще на стенах мерцали подаренные Лизой безделушки: бронзовая подвеска, изображающая взлетавшего из стилизованных языков пламени феникса, японская резная доска с изображением Фудзиямы и еще одна, где можно было разобрать целую деревню, занесенную снегом. Рядом висела фотография, на которой мы все трое, живые, радостно улыбались в объектив посреди ужасной бойни во время Сибирской кампании.

В комнату вошла Лиза. В зеленоватом свете книги блеснули лезвия на её руках.

— Что ты читаешь?

Лиза разделась и скользнула в мою постель.

Я поднял книгу и стал читать вслух:

Порежь, и я не буду кровоточить.
Трави, я прекращу дышать.
Коли, стреляй, руби меня, круши,
Я поглотил науки.
Я Бог.
Один.

Я закрыл книгу, и зеленоватое сияние погасло. В темноте под простыней пошевелилась Лиза. Зрение приспособилось, и я увидел, что она смотрит на меня.

— Это из «Мертвеца»?

— Это из-за собаки, — сказал я.

— Мрачное чтиво.

Она прикоснулась к моему плечу теплой рукой, вросшие лезвия легонько царапнули кожу.

— Мы были такими же, как этот пес, — пояснил я.

— Грустно.

— Ужасно.

Некоторое время мы оба молчали.

— Ты никогда не задумывалась, что бы с нами стало без наших наук? — заговорил я. — Если бы не было наших больших мозгов и технобионтии, и систем питания…

— И всего того, что делает жизнь лучше? — Она рассмеялась. — Нет. — Лиза провела ладонью по моему животу. — Я люблю всех этих червячков, что живут в твоей утробе.

Она начала меня щекотать.

Червячки кишат в желудке,
Червячки питают Нелли.
Микрочерви пьют отраву
И взамен питают нас.

Я со смехом попытался оттолкнуть ее.

— Это не Йеарли.

— Третья ступень. Основы биологики. Миссис Альварес. Она была знатоком червотехно.

Она снова попыталась меня пощекотать, но я отвел ее руки.

Конечно, Йеарли писал только о бессмертии. Он бы этого не принял.

— Бла-бла-бла. Он не признавал никакой генной модификации. Никаких клеточных ингибиторов. Он умирал от рака и отказался от лекарств, которые могли бы помочь. Наш последний смертный поэт. Подумаешь, какая потеря. Что тут такого?

— Ты никогда не думала, почему он так поступил?

— Думала. Потому что хотел стать знаменитым. Самоубийство очень сильно привлекает внимание.

— Нет, серьезно. Он считал, что быть человеком означает сосуществовать с животными. Он считал невозможным разрушать целостную ткань жизни. Я читал о нем. Это довольно странный тип. Он не хотел жить без них.

— Миссис Альварес его ненавидела. И даже сложила о нем какие-то стишки. В любом случае, что нам остается делать? Изобретать червотехно и ДНК-добавки для каждой неразумной твари? Знаешь, во что это обойдется? — Лиза теснее прижалась ко мне. — Если хочешь, чтобы вокруг тебя были животные, иди в зоопарк. Или создавай новые строительные сооружения, или делай то, что сделает тебя счастливым. Но, ради бога, что-нибудь с руками, а не то, что этот пес. — Она подняла взгляд к потолку спальни. — Я бы мигом приготовила этого пса на обед.

— Не знаю. — Я покачал головой. — Пес не похож на биоробов. Он смотрит на нас, и в его взгляде есть что-то, нам недоступное. Я хотел сказать, что любой биороб — это наша копия, только заключенная в другую форму. А эта собака…

Я умолк и задумался.

Лиза рассмеялась:

— Чен, вы с ним пожали друг другу руки. Но ты же не обращаешь внимания на кентавров, когда они отдают честь. — Она взобралась на меня. — Забудь о собаке. Сконцентрируйся на чем-нибудь, что действительно имеет значение.

Ее улыбка и ее лезвия блеснули в темной спальне.

Я проснулся оттого, что кто-то облизывал мое лицо. В первый момент я решил, что это Лиза, но она давно ушла в свою комнату. Открыв глаза, я обнаружил рядом с собой пса.

Смешно было наблюдать, как он вылизывает мне лицо, словно хочет поговорить, или просто поприветствовать меня, или еще что-то. Вот он снова лизнул щеку, и я подумал, что с тех пор, как он пытался оторвать руку Джака, прошло много времени. Пес поставил передние лапы на край кровати, а затем одним стремительным движением запрыгнул в постель и свернулся калачиком прямо на мне.

Так он проспал всю ночь. Странно было ощущать рядом с собой кого-то кроме Лизы, но тело пса было теплым и очень приятным. Засыпая, я не смог удержаться от улыбки.

В отпуск мы отправились поплавать на Гавайи, и пса тоже взяли с собой. Вырваться из северных холодов в мягкий климат Тихоокеанского побережья было очень здорово. Приятно стоять на песчаном берегу и смотреть на безграничный горизонт. Приятно гулять по берегу, взявшись за руки, и слушать шорох черных волн, набегающих на песок.

Лиза прекрасно плавала. Она как доисторический угорь рассекала маслянистую пленку, и на обнаженном теле сверкали сотни крошечных нефтяных радуг.

Когда солнце стало клониться к закату, Джак поджег океан выстрелом из своего «сто первого». Мы уселись на берегу и смотрели, как красный шар солнца опускается в клубы черного дыма и его лучи с каждой минутой приобретают все более насыщенный багровый оттенок. Горящие волны лизали мокрый песок. Джак достал свою губную гармонику и стал играть, а мы с Лизой занялись любовью на песке.

В этот уик-энд мы решили ампутировать ей руки, чтобы она сама испытала то, что пришлось почувствовать мне в наш прошлый отпуск по ее прихоти. Это занятие недавно стало новым увлечением в Лос-Анджелесе, его называли экспериментом по уязвимости.

Она выглядела очень красивой на песке пляжа, такой гладкой и все еще взволнованной после игр в воде. Я отсек руки Лизы, оставив ее беспомощной, словно ребенка, и стал слизывать блестящие нефтяные капельки с обнаженной кожи. Джак играл на своей гармонике, наблюдал за солнечным закатом и смотрел, как я занимаюсь Лизой.

После секса мы остались лежать на песке. Последний краешек солнца исчез в воде. Красные лучи еще скользили над дымящимися волнами. Насыщенное дымом небо стало еще темнее.

Лиза удовлетворенно вздохнула:

— Надо почаще приезжать сюда на выходные.

Я нащупал в песке обрывок колючей проволоки. Слегка потянув, я вытянул весь кусок и намотал его повыше локтя. Получился тугой браслет, впившийся колючками в кожу. Я показал его Лизе.

— Я всегда так делал, когда был ребенком. Думал, что выгляжу как настоящий гангстер.

— Ты такой и есть, — улыбнулась Лиза.

— Благодарю за признание.

Я взглянул на пса. Он лежал на песке неподалеку от нас. В новой обстановке, вдали от родных терриконов пустой породы и кислотных отстойников, он чувствовал себя тоскливо и неуверенно. Рядом с ним сидел Джак и продолжал играть. Он хорошо играл. Ветерок на пляже легко подхватывал грустный мотив и приносил его к нам.

Лиза повернула голову, чтобы посмотреть на собаку.

— Переверни меня.

Я выполнил ее просьбу. Отрезанные руки уже начали отрастать. Пока на плечах образовались небольшие культи, которые скоро превратятся в новые руки. К утру Лиза станет целой и очень голодной. Она окинула пса изучающим взглядом.

— Сейчас я к нему ближе, чем когда-либо, — сказала она.

— То есть?

— Он очень уязвим перед любыми воздействиями. Он не может плавать в океане. Не может есть что попало. Нам пришлось взять с собой еду для него. Приходится очищать воду для питья. Тупиковая ветвь эволюции. Если бы не наука, мы были бы такими же непрочными. — Она усмехнулась. — Я никогда не была так близка к смерти. Если не считать сражения.

— Здорово, правда?

— Только на один день. Когда я проделала это с тобой, мне понравилось гораздо больше. А сейчас я уже чувствую голод.

Я покормил ее пригоршней маслянистого песка и снова посмотрел на пса. Он неуверенно стоял на пляже и подозрительно обнюхивал обломок ржавого железа, торчащего из песка подобно гигантскому плавнику. Затем пес выкопал кусок красной пластмассы, обкатанной океаном, немного пожевал его и плюнул. Розовый язык стал усиленно облизывать морду. Неужели пес опять отравился?

Это создание заставляет нас задумываться, — пробормотал я и скормил Лизе еще горсть песка. — Как ты думаешь, за кого примет нас человек, пришедший из прошлого? Признает ли он в нас людей?

Лиза окинула меня серьезным взглядом:

— Нет, он сочтет нас богами.

Джак поднялся и побрел на мелководье. Черная дымящаяся вода доходила ему до коленей. Движимый неведомым инстинктом, пес двинулся следом, осторожно ступая по насыщенному нефтью и мусором песку.

В последний день нашего отдыха пес запутался в клубке колючей проволоки. Он здорово пострадал: весь исцарапался, сломал лапу и чуть не удавился. Пытаясь освободиться, он почти отгрыз собственную лапу. К тому времени, когда мы его обнаружили, пес превратился в кровавое месиво из клочьев шерсти и зияющих открытых ран.

Лиза окинула взглядом животное.

— Господи, Джак, почему ты за ним не присмотрел?

— Я уходил плавать. Нельзя же постоянно следить за этим псом.

— На его восстановление теперь потребуется целая вечность, — сердито бросила Лиза.

— Надо разогреть поисковик, — предложил я. — Дома будет легче его лечить.

Мы с Лизой встали на колени и стали обрезать куски проволоки, чтобы освободить пса. Он скулил и слабо подергивал хвостом.

Джак молчал. Лиза шлепнула его по ноге.

— Давай, Джак, действуй. Если не поторопиться, он истечет кровью. Ты же знаешь, насколько он уязвим.

— Я думаю, нам лучше съесть его, — ответил Джак.

Лиза удивленно подняла голову.

— Ты так считаешь?

— Ну да, — сказал он, пожимая плечами.

Я отвел взгляд от куска проволоки, обвившейся вокруг туловища собаки.

— А я-то думал, он стал твоим питомцем. Как в зоопарке.

Джак покачал головой.

— Эти питательные таблетки ужасно дороги. Я и так тратил половину заработка на его еду и питье. А теперь еще и это несчастье. — Он махнул рукой на стреноженного пса. — Да еще надо постоянно за ним присматривать. Он того не стоит.

— Но он же твой друг. Вы пожимали руки…

Джак рассмеялся:

— Это ты мой друг. — Он задумчиво нахмурился, глядя на пса. — А это… это животное.

Хоть мы и не раз обсуждали, какой вкус мог бы быть у собаки, было очень странно слышать от Джака предложение его убить.

— Может, лучше отложить решение до утра? — предложил я. — Мы отвезем его в бункер, перевяжем, а потом, когда ты будешь не так расстроен, можешь решать, что делать дальше.

— Нет. — Джак достал гармонику, сыграл коротенькую гамму и отложил инструмент. — Если ты согласишься оплачивать его питание, я мог бы попытаться его вытащить. А так… — Он снова пожал плечами.

— Мне кажется, мы все же не можем его есть.

— Ты так думаешь? — повернулась ко мне Лиза. — Мы могли бы зажарить его прямо здесь, на пляже.

Я взглянул на изодранного, тяжело дышавшего, доверявшего нам пса:

— И все-таки нам не стоит этого делать.

Джак серьезно взглянул мне в лицо:

— Ты хочешь платить за его еду?

Я вздохнул:

— Я коплю деньги на новый Виртуальный Погружатель.

— Что ж, знаешь, я тоже хочу кое-что купить. — Джак напряг мускулы, демонстрируя свою татуировку. — Да и на что годится это несчастное создание?

— Он заставляет тебя улыбаться.

— ВП заставляет тебя улыбаться, Чен. Давай, признайся, тебе ведь тоже не хочется о нем заботиться. Это как заноза в заднице.

Мы переглянулись между собой, потом посмотрели на пса.

Лиза зажарила пса на вертеле, над костром, разведенным из обломков пластмассы и сгустков нефти, принесенных океаном. Вкус нам понравился, но никто так и не понял, что в этом такого особенного. Мне приходилось есть зарезанного кентавра, и он был гораздо вкуснее.

Потом мы отправились прогуляться по пляжу. Фосфоресцирующие волны с шумом обрушивались на песок и отходили, оставляя сверкающие в последних красных лучах заката лужицы.

Без собаки мы могли свободно наслаждаться пляжем. Не надо было беспокоиться, чтобы пес не попал в лужу кислоты, или запутался в колючей проволоке, торчащей из песка, или съел что-нибудь, отчего его бы потом полночи тошнило.

И все же я не могу забыть, как пес лизал меня в лицо, как запрыгивал в постель, не могу забыть его теплое дыхание. Иногда я скучаю по нему.

Мэри Рикерт

Хлеб и бомбы

В 1999 году в журнале «The Magazine of Fantasy and Science Fiction» был напечатан рассказ Мэри Рикерт «Девочка, которая ела бабочек» («The Girl Who ate Butterflies»), и с тех пор ее работы регулярно появляются на страницах этого издания. Произведения Рикерт также публиковались в журнале «SCI FICTION», антологии «Очень странное чувство» («Feeling Very Strange») и выдвигались на «Небьюлу». Сборник Рикерт «Карта снов» («Map of Dreams») был отмечен премией Уильяма Л. Кроуфорда.

Автор утверждает, что «Хлеб и бомбы» — это своеобразная реакция на сообщения в новостях о том, что в Афганистане были сброшены бомбы, упакованные в продовольственные контейнеры. Они взорвались, когда голодные дети попытались открыть «посылки». После событий 11 сентября многие писатели обращались к теме террористических актов, и Рикерт не стала исключением.

Странные дети из семейства Манменсвитцендер в школу не ходили, и мы узнали о том, что они въехали в старый дом на холме, только благодаря Бобби, который видел, как они заселились со всем своим необычным скарбом, состоявшим из кресел-качалок и коз. Мы и представить себе не могли, как можно жить в этом доме, где все окна выбиты и весь двор порос колючей ежевикой. Мы все ждали, когда же их дети — две девочки, у которых, по словам Бобби, волосы похожи на дым, а глаза — на черные маслины — появятся в школе. По они так и не пришли.

Мы учились тогда в четвертом классе, были в том самом возрасте, когда кажется, что ты очнулся после долгого сна и оказался в мире, навязанном взрослыми, где есть улицы, через которые нельзя переходить, и есть слова, которые нельзя произносить, но мы и переходили, и произносили. Таинственные дети Манменсвитцендер просто стали очередным открытием того года, наряду со всеми изменениями в наших организмах, что очень даже волновали (а иногда и тревожили) нас. Наши родители, все без исключения, воспитывали нас, уделяя большое внимание этой теме, так что Лиза Биттен научилась произносить слово «влагалище» еще до того, как узнала свой адрес, а Ральф Линстер принял своего младшего братика Пети, когда его мать начала рожать, — той ночью внезапно пошел снег, а отец так и не успел добраться до дома. Но настоящий смысл всей этой информации стал доходить до нас только в том году. Мы открывали для себя чудеса, что таились в окружающем мире и в наших собственных телах: необычно было вдруг осознать, что кто-то из твоих друзей симпатичный, а кто-то — неряха, или задавака, или толстушка, или у кого-то были грязные трусы, или кто-то смотрел на тебя, приблизив глаза, не мигая, и неожиданно ты чувствовала, что краснеешь.

Когда дикие яблони цвели ярким розовым цветом, окруженные жужжащими пчелами, а миссис Грэймур смотрела в окно и вздыхала, мы передавали по рядам записочки и строили дикие планы для школьного пикника, о том, как мы нападем на нее из засады со своими шариками с водой и как закидаем пирогами нашего директора. Конечно же, ничего такого не случилось. И только Трина Нидлз была разочарована, потому что в самом деле поверила, что все так и будет, но она все еще носила бантики в волосах, и по секрету от всех сосала большой палец, и вообще была всего лишь большим младенцем.

Освобожденные на лето от занятий, мы мчались по домам — кто бегом, кто на велосипедах, — крича от радости избавления, и затем принялись делать все что угодно, о чем только можно было мечтать, все то, что мы уже предвкушали делать, пока миссис Грэймур вздыхала, глядя на дикие яблони, которые уже утратили свою яркую розовость и опять выглядели обыкновенно. Мы играли в мяч, гоняли на велосипедах, носились на скейтах по дороге, рвали цветочки, дрались, мирились, и до ужина оставалась еще куча времени. Мы смотрели телевизор и не думали скучать, но потом свешивались вниз головой и смотрели на экран уже вверх тормашками, или переключали туда-сюда каналы, или находили повод, чтобы подраться с кем-нибудь в доме.

(Впрочем, я была дома одна и не могла позволить себе такого удовольствия.) И вот тогда мы услышали этот странный звук — стук копыт и звон колокольчиков. Мы отодвинули шторы на окнах и из душного сумрака телевизионных комнат выглянули наружу, где светило желтое солнце.

Две девочки Манменсвитцендер в ярких, цветастых, как у циркачей, одеждах с прозрачными шарфиками, переливающимися блестками, — один сиреневый, другой красный — ехали по улице в деревянной повозке, которую тянули две козочки, у каждой на шее висели колокольчики. Вот так и начались все неприятности. В информационных сообщениях об этом нет ни слова: ни о ярком цветении диких яблонь, ни о нашей наивности, ни о звоне колокольчиков. Вместо этого все только и твердят о печальных последствиях. Говорят, мы были дикими. Запущенными. Странными. Говорят, мы были опасными. Как если бы жизнь была окаменелой смолой, а мы сформировались и застыли в этой форме, но не превратились в те неуклюжие существа, что вызывали отвращение, а развились в тех, кто из нас получился в итоге, — учительница, балерина, сварщик, адвокат, несколько солдат, два врача и я, писательница.

В такие времена, как те, что наступили сразу же после трагедии, все только и говорят о том, что жизнь рухнула, будущее уничтожено, но только Трина Нидлз попалась на эту удочку и впоследствии покончила с собой. Все же остальные из нас сносили осуждение окружающих в разных проявлениях, но затем мы просто продолжили жить. Да, вы правы, с темным прошлым, но, как это ни странно, с ним можно было жить. Рука, что держит нынче ручку (или мел, или стетоскоп, или ружье, или гладит кожу возлюбленного), совсем не та, что зажигала спичку, и до такой степени не способна на подобное действие, что дело тут вовсе даже не в прощении или выздоровлении. Как странно оглянуться назад и поверить в то, что все это — я или мы. Неужели это ты была тогда? Тебе одиннадцать лет, и ты видишь, как пылинки, лениво кружа, опускаются в луче солнца, который отсвечивает на экран и мешает изображению, слышится позвякивание колокольчиков, блеяние козочек и доносится смех — такой чистый, что мы все выбегаем взглянуть на этих девочек в цветастых одеждах с яркими шарфиками, сидящих в повозке, запряженной козами, которая останавливается — смолкает стук копыт и скрип деревянных колес, — когда мы обступаем повозку, чтобы разглядеть эти темные глаза и хорошенькие лица. Младшая из девочек, если, конечно, можно судить по росту, улыбается, а у второй — она младше нас, но ей по меньшей мере лет восемь или девять — по смуглым щекам катятся огромные слезы.

Мы стоим так недолго, уставившись, а потом Бобби говорит:

— Что это с ней?

Девочка помладше смотрит на свою сестру, которая, видно, старается улыбнуться сквозь слезы.

— Просто плачет все время без остановки.

Бобби кивает и украдкой смотрит на девочку, продолжающую плакать, тем не менее она ухитряется спросить:

— Откуда вы, ребята?

Он обводит взглядом всю группу с таким видом, будто хочет сказать: «Ты что, шутишь?» — но всем ясно, ему нравится плачущая девочка, чьи темные глаза и ресницы блестят от слез, которые сверкают на солнце.

— У нас летние каникулы.

Трина, все это время украдкой сосавшая большой палец, спрашивает:

— А можно мне прокатиться?

Девочки говорят, что конечно. Трина проталкивается через небольшую толпу и залезает в тележку. Младшая девочка улыбается ей. Другая девочка тоже силится улыбнуться, но вместо этого плачет еще громче. У Трины такой вид, будто она тоже вот-вот заплачет, но младшая из сестер говорит:

— Не волнуйся. Она всегда так.

Льющая слезы девочка встряхивает поводьями, звенят бубенчики с колокольчиками, и тележка, влекомая козочками, со скрипом катится вниз под горку. Слышно, как пронзительно визжит Трина, но мы знаем, что ей хорошо. Когда они возвращаются, мы по очереди катаемся, пока наши родители не зовут нас к ужину свистом, криками, хлопаньем ставен. Мы расходимся по домам ужинать, а две девочки отправляются к себе домой, одна из них по-прежнему плача, а другая — напевая под аккомпанемент колокольчиков.

— Я видела, вы играли с беженками, — говорит моя мать. — Ты поосторожней с этими девчонками. Не хочу, чтобы ты ходила к ним в дом.

— А я и не ходила к ним в дом. Мы просто играли с козочками и повозкой.

— Тогда ладно, но держись от них подальше. И как они тебе?

— Одна из них много смеется. А другая все время плачет.

— Не ешь ничего, если они что предложат.

— Почему?

— Потому.

— Неужели нельзя просто объяснить почему?

— Я не обязана тебе ничего объяснять, юная леди, я — твоя мать.

Мы не видели девочек на следующий день, на другой день — тоже. На третий день Бобби, который начал носить расческу в заднем кармане и зачесывать волосы набок, сказал:

— Какого черта, давайте просто пойдем туда, и все.

Он пошел вверх по холму, но никто из нас за ним не последовал.

Когда он вернулся назад тем вечером, мы кинулись к нему узнать подробности о его визите, выкрикивая вопросы, словно журналисты.

— Ты ел что-нибудь? — спросила я. — Моя мать говорит, что у них ничего нельзя есть.

Он повернулся и посмотрел на меня с таким видом, что на мгновение я забыла о том, что он — мой ровесник, такой же ребенок, как и я, несмотря на новый способ причесывать волосы и уверенный пристальный взгляд его голубых глаз.

— Твоя мать склонна к предрассудкам, — сказал он.

Отвернулся от меня и, сунув руку в карман, достал что-то в кулаке, а когда разжал пальцы, мы увидели горсть конфеток в ярких фантиках. Трина протянула свои коротенькие, толстенькие пальчики к ладони Бобби и выхватила оранжевую конфетку. Следуя ее примеру, налетел шквал рук, и через миг ладонь Бобби опустела.

Родители начали звать детей домой. Моя мать стояла в дверях, но мы были слишком далеко, и она не видела, что мы делаем. Конфетные фантики — голубые, зеленые, красные, желтые и оранжевые — разлетелись в воздухе, закружились над тротуаром.

Мы с матерью обычно ели раздельно. Когда я бывала у папы, мы ели с ним вместе, сидя перед телевизором, что она считала дикостью.

— Он пил? — обычно спрашивала она меня.

Мать была убеждена, что отец — алкоголик, и думала, что я не помню тех времен, когда ему приходилось пораньше приходить с работы, потому что я звонила ему и рассказывала, как она спит на диване, все еще в пижаме. Кофейный столик был весь завален пустыми банками и бутылками, отец выносил их на свалку с мрачным видом, почти ничего не говоря.

Моя мать стоит, прислонившись к рабочему кухонному столу, и смотрит на меня.

— Ты играла сегодня с теми девчонками?

— Нет. Хотя Бобби играл.

— Ну вот, теперь понятно — никому нет дела до этого мальчишки. Помню, как его панаша учился со мной в школе. Я тебе когда-нибудь рассказывала об этом?

— Угу.

— Он был очень привлекательный. Бобби тоже симпатичный мальчик, но ты все же держись от него подальше. Я считаю, ты слишком подолгу с ним играешь.

Да я вообще с ним почти не играю. Он играет с теми девочками весь день.

— Он рассказал о них что-нибудь?

— Он сказал, что некоторые склонны к предрассудкам.

— Ах, он так и сказал, неужели? И где же он все-таки набрался таких мыслей, а? Это, должно быть, его дедуля. А теперь послушай меня, сейчас никто даже не разговаривает так больше, не считая кучки провокаторов, и тому есть причина. Люди погибают из-за этой семьи. Просто помни об этом. Много-много людей умерло из-за них.

— Из-за семьи Бобби или тех девочек?

— Ну, в общем, из-за обеих. Но особенно из-за семьи девочек. Он ведь не ел у них ничего, правда?

Я посмотрела в окно, сделав вид, что увидела что-то интересное на нашем заднем дворе, затем вздрогнула, будто внезапно пришла в себя, и перевела на нес взгляд.

— Что? А, нет.

Она уставилась на меня прищуренными глазами. Я притворилась, что мне все равно. Она постучала красными ногтями по рабочему столу.

— Слушай, что я говорю, — пронзительным голосом сказала она, — война еще продолжается.

Я закатила глаза.

— Ты ведь даже не помнишь ничего, так? Да и куда тебе, ты же маленькая была тогда, даже еще не ходила. Так вот, были такие времена, когда наша страна не знала, что такое война. Представь себе, люди раньше постоянно летали на самолетах.

Я не донесла вилку до рта.

— Но ведь это так глупо.

— Тебе не понять. Все так делали. Это был способ путешествовать из одного места в другое. Твои дедушка с бабушкой часто летали, и мы с твоим отцом — тоже.

— Вы летали на самолете?

— Даже ты. — Она улыбнулась. — Вот видишь, ты так многого не знаешь, подружка. Мир прежде был безопасным, и потом, в один день, перестал быть таким. А те люди, — она показала в окно кухни прямо в сторону дома Рихтеров, но я знала, что она не их имеет в виду, — начали все это.

— Но они — всего лишь два ребенка.

— Ну конечно, не совсем они, но я говорю о той стране, откуда они родом. Вот почему я хочу, чтобы ты была осторожной. Кто их знает, чем они тут занимаются. Так что пусть малыш Бобби и его дедуля-радикал и говорят, что все мы склонны к предубеждениям, но кто сейчас вообще рассуждает на эту тему? — Она подошла к обеденному столу, выдвинула стул и села напротив меня. — Хочу, чтобы ты поняла — невозможно распознать зло. Поэтому просто держись от них в стороне. Обещай мне.

Зло. Трудно понять. Я кивнула.

— Ну вот и хорошо. — Она отодвинула назад стул, встала, сгребла с подоконника пачку сигарет. — Проследи, чтобы не оставалось крошек. Наступает сезон муравьев.

Из окна кухни было видно, как мать сидит на столике в беседке, серая струйка дыма поднималась от нее по спирали. Я очистила свои тарелки, загрузила посудомоечную машину, протерла стол и вышла на крыльцо, чтобы посидеть на ступеньках и поразмышлять о мире, который я совсем не знала. Дом на вершине холма сиял в ярких лучах солнца. Выбитые окна были закрыты каким-то пластиком, который поглощал свет.

Той ночью над Дубовой Рощей пролетел самолет. Я проснулась и сразу же надела на голову каску. Мать визжала в своей комнате, слишком напуганная, чтобы что-то предпринять. У меня руки не тряслись так, как у нее, и я не визжала, лежа в своей кровати. Я просто надела каску и слушала, как он пролетел. Не мы. Не наш городок. Не сегодня. Я так и заснула в каске и, проснувшись утром, обнаружила, что следы от нее отпечатались на моих щеках.

Теперь, когда приближается лето, я считаю недели, когда цветут яблони и сирень, когда тюльпаны и нарциссы стоят распустившись, прежде чем поникнуть в летнюю жару, — как же это похоже на время нашей наивности, на наше пробуждение в этот мир со всей его раскаленной яростью, прежде чем мы, поддавшись унынию, превратились в нас нынешних.

— Видела бы ты мир в те времена, — говорит мне отец, когда я навещаю его в доме для престарелых.

Мы так часто слышали эти слова, что они перестали что-либо означать. Все эти пирожные, деньги, бесконечный перечень всего и вся.

— Раньше у нас дома могло быть до шести разных каш одновременно, — он поучительно поднимает палец, — уже с сахаром, можешь себе представить? Они иногда даже портились. Мы их выбрасывали. А еще самолеты. Раньше их полно было в небе. Честное слово. Люди путешествовали на них, целыми семьями. И ничего страшного, если кто-нибудь переезжал в другое место. Черт побери, можно было просто сесть на самолет и навестить его.

Когда он так говорит, когда любой из них говорит так, кажется, что они сами недоумевают и не могут понять, как же все произошло. Он качает головой, он вздыхает.

Мы были так счастливы.

Каждый раз, когда я слышу о тех временах, я вспоминаю весенние цветы, детский смех, звон колокольчиков и цокот копыт. Дым.

Бобби сидит на тележке, держа поводья, по одной хорошенькой смуглой девочке с обеих сторон. Они все утро ездят туда-сюда по дороге, смеются и плачут, их прозрачные шарфики развеваются за ними, как разноцветные радуги.

Флаги вяло свисают с флагштоков и балконов. Бабочки порхают в садах, перелетая с места на место. Близнецы Уайтхол играют на заднем дворе, и скрип их несмазанных качелей разносится по всей округе. Миссис Ренкуот взяла выходной, чтобы отвести несколько детей на прогулку в парк. Меня не пригласили, возможно, потому, что я терпеть не могу Бекки Ренкуот и говорила ей об этом не одни раз в течение всего учебного года, при этом дергала ее за волосы — они струились белым золотом, таким ярким, что меня так и подмывало их дернуть. У Ральфа Паттерсона — день рождения, и большинство малышей празднуют его вместе с ним и его папой в парке развлечений «Пещера Снеговика», где они могут делать все, что делали раньше дети, когда снег был не опасен, — например, кататься на санках и лепить снеговиков. Лина Бридсор и Кэрол Мин-стрит пошли в торговый центр со своей приходящей няней — ее приятель работает в кинотеатре и может провести их тайком в зал, чтобы они смотрели кино весь день напролет. Городок пуст, если не считать маленьких близнецов Уайтхол, Трины Нидлз, которая сосет свой большой палец и читает книжку, сидя на качелях на веранде, и Бобби, который катается по улице с девочками Манменсвитцендер и их козами. Я сижу на ступеньках крыльца, ковыряю подсохшие болячки на коленках, но Бобби разговаривает только с ними, причем таким тихим голосом, что мне ничего не слышно. В конце концов я встаю и преграждаю им путь. Козы и тележка резко останавливаются, колокольчики продолжают звенеть, и Бобби говорит:

— В чем дело, Вейерс?

У него такие синие глаза — я только недавно это обнаружила, — невозможно смотреть в них дольше тридцати секунд, они будто обжигают меня. Вместо этого я смотрю на девочек — они обе смеются, даже та, что плачет.

— Что с тобой? — говорю я.

Ее темные глаза расширяются, молочные белки вокруг зрачка округляются. Она смотрит на Бобби. Блестки ее шарфика переливаются на солнце.

— Господи ты боже мой, Вейерс, о чем это ты?

— Я просто хочу знать, — говорю я, все еще глядя на нее, — почему она плачет все время, может, это болезнь какая-то или что?

— О, ради бога. — Головы козочек отодвигаются назад, и колокольчики звякают. Бобби тянет на себя поводья. Козы пятятся, громко переступая копытами, колеса дребезжат, но я по-прежнему стою у них на пути. — А с тобой что?

— Но это ведь очень даже разумный вопрос! — кричу я на его тень от яркого света. — Я просто хочу знать, что с ней.

— Не твое дело! — кричит он в ответ, одновременно девочка — та, что поменьше, — что-то говорит.

— Что? — обращаюсь я к ней.

— Это все из-за войны и всех страданий.

Бобби удерживает коз ровно. Вторая девочка хватает его за руку. Она улыбается мне, но продолжает обливаться слезами.

— Ну и что? С ней что-то случилось?

— Просто она такая. Всегда плачет.

— Это же глупо.

— О, ради бога, Вейерс!

— Нельзя же плакать все время, так же невозможно жить.

Бобби, правя козами и тележкой, пытается меня объехать. Младшая девочка оборачивается и смотрит не отрываясь и уже на расстоянии машет мне рукой, но я отворачиваюсь, не помахав в ответ.

Большой дом, что стоял на холме, раньше — до того, как стал заброшенным, а потом в нем поселились Манменсвитцендеры, — принадлежал Рихтерам.

Конечно, они были богатыми, — говорит мой отец, когда я рассказываю ему, что собираю материалы для книги. — Но, ты знаешь, мы все тогда жили богато. Видела бы ты пирожные! И каталоги. Мы обычно получали эти каталоги по почте, и по ним можно было все купить — тебе все присылали по почте, даже пирожные. Нам приходил один каталог, как-то он назывался… «Генри и Денни»? Что-то вроде того. Имена двух парней. Во всяком случае, еще во времена нашей юности так покупались только фрукты, но потом, когда вся страна разбогатела, ты мог заказать бисквит с масляным кремом, или там были еще такие горы пакетов, которые тебе обычно высылали, полные конфет, орехов, печенья, шоколада, и, боже ты мой, все это прямо по почте, и — Ты рассказывал о Рихтерах.

— С ними случилось нечто ужасное — со всей их семьей.

— Это был снег, да?

— Твой брат Джейми, мы его тогда потеряли.

— Об этом говорить не обязательно.

— Все переменилось после этого, знаешь ли. Тогда у твоей матери и началось. Большинство семей потеряли по одному, у некоторых обошлось, но Рихтеры, знаешь ли… У них ведь дом был на холме, и когда пошел снег, они все отправились кататься на санках. Мир еще был другим.

— Не представляю.

— Мы тоже не представляли себе. Никто не мог такого даже предположить. И поверь мне, мы ведь ломали головы. Все гадали, чего ждать от них в следующий раз. Но чтобы снег? Ну разве это не злодейство?

— Сколько их было?

— О, тысячи. Тысячи.

— Да нет же, Рихтеров сколько было?

— Все шестеро. Сначала дети, потом родители.

— А что, взрослые обычно не заражались?

— Ну, не многие из нас играли в снегу так, как они.

— Должно быть, вам чутье подсказывало, вроде того.

— Что? Нет. Просто тогда мы были так заняты. Очень заняты. Жаль, что я не помню. Не могу вспомнить. Чем мы были так заняты. — Он потирает глаза и смотрит пристально в окно. — Вы не виноваты. Хочу, чтобы ты знала — я все понимаю.

— Пап.

— Я имею в виду вас, ребятишек. Ведь этот мир, что мы передали вам, был наполнен таким злом, что вы даже просто не понимали разницы.

— Мы понимали, пап.

— Вы до сих пор не понимаете. О чем ты думаешь, когда вспоминаешь о снеге?

— Я думаю о смерти.

— Ну, вот видишь. До того как это случилось, снег означал радость. Мир и радость.

— Не представляю.

— Что и требовалось доказать.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — Она накладывает макароны, ставит тарелку передо мной и встает, прислоняясь к рабочему столу, чтобы посмотреть, как я см.

Я пожимаю плечами.

Она трогает холодной ладонью мой лоб. Отступает на шаг и хмурится:

— Ты что, брала у этих девчонок какую-нибудь еду?

Я качаю головой. Она собирается что-то добавить, но я говорю:

— Другие ребята брали.

— Кто? Когда? — Она наклоняется ко мне так близко, что я отчетливо вижу неровно положенную косметику на ее лице.

— Бобби. Некоторые другие ребята. Они ели конфеты.

Она опускает руку и сильно ударяет ладонью по столу.

Тарелка с макаронами подскакивает, столовое серебро тоже. Проливается молоко.

— Разве я тебе не говорила? — громко кричит она.

— Бобби играет с ними все время.

Она прищурившись смотрит на меня, качает головой, затем щелкает челюстью с мрачной решимостью.

— Когда? Когда они ели эти конфеты?

Не знаю. Уже давно. Ничего не случилось. Они сказали, что им понравилось.

Она открывает и закрывает рот, словно рыба. Поворачивается на каблуках и выходит из кухни, прихватив с собой телефон. Хлопает дверью. Я вижу из окна, как она ходит по заднему двору, отчаянно жестикулируя.

Моя мать организовала городское собрание, и все пришли нарядные, как будто в церковь. Единственные, кто не пришел туда, были Манменсвитцендеры, по понятной причине. Многие привели своих детей, даже грудничков, они сосали пальчики или уголки одеял. Я была там, как и Бобби со своим дедушкой, который пожевывал мундштук незажженной трубки, то и дело наклоняясь к внуку во время разбирательств, что разгорелись очень быстро, хотя никто почти не ругался. Просто страсти накалились из-за общего возбуждения, особенно горячилась моя мать в своем платье с розами, с ярко-красной помадой на губах, так что до меня вдруг даже некоторым образом дошло, что она в каком-то смысле красива, хотя я была слишком маленькой, чтобы понять, почему же ее красота не совсем приятна.

— Нам нужно помнить, что все мы — солдаты на этой войне, — сказала она под дружные аплодисменты.

Мистер Смитс предложил что-то вроде домашнего ареста, но моя мать указала на то, что тогда кому-то из города придется носить им продукты.

— Всем известно, что наши люди и так голодают. Кто же будет платить за весь их хлеб? — вопросила она. — Почему мы должны за него платить?

Миссис Матерс проговорила что-то о справедливости.

Мистер Халленсуэй сказал:

— Невинных больше нет.

Моя мать, стоящая перед всеми, слегка наклонилась к членам правления за столом и сказала:

— Тогда решено.

Миссис Фол ей, которая только что приехала в город из недавно разрушенного Честервиля, поднялась со своего места — плечи ее сутулились и глаза нервно бегали, так что некоторые из нас по секрету прозвали ее Женщиной-Птицей — и дрожащим голосом, так тихо, что всем пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать, спросила:

— Разве кто-нибудь из детей заболел на самом деле?

Взрослые посмотрели друг на друга и на детей друг друга. Я видела, что моя мать была разочарована тем, что никто не обнаружил никаких симптомов болезни. В обсуждении всплыли конфеты в цветных фантиках, и тогда Бобби, не вставая с места и не поднимая руку, громко сказал:

— Так вот из-за чего весь сыр-бор? Вы это имеете в виду? — Он слегка откинулся на стуле, чтобы сунуть руку в карман, и вытащил горсть конфет.

Поднялся всеобщий ропот. Моя мать ухватилась за край стола. Дедушка Бобби, улыбаясь с трубкой во рту, выхватил одну конфету с ладони Бобби, развернул ее и отправил в рот.

Мистеру Галвину Райту пришлось ударить молотком, чтобы призвать к тишине. Моя мать выпрямилась и сказала:

— Чудесно, так рисковать собственной жизнью, чтобы что-то доказать.

— Что ж, ты права насчет того, что я хочу доказать, Мэйлин, — сказал он, глядя прямо в лицо моей матери и качая головой, будто они вели частный разговор, — но эти конфеты я держу дома повсюду, чтобы избавиться от привычки курить. Я заказал их по «Солдатскому каталогу». Они совершенно безопасны.

— А я и не говорил, что конфеты от них, — сказал Бобби и посмотрел сначала на мою мать, а потом огляделся вокруг, пока не уставился на мое лицо, но я притворилась, что не заметила.

Когда мы уходили, мать взяла меня за руку, ее красные ногти впились в мое запястье.

— Молчи, — сказала она, — и пикнуть не смей.

Она отправила меня к себе в комнату, и я уснула в одежде, все пытаясь придумать, какими словами мне извиниться.

На следующее утро, заслышав звон колокольчиков, я хватаю буханку хлеба и жду на крыльце, пока они снова поедут наверх но холму. Тогда я встаю у них на пути.

— А теперь чего тебе надо? — спрашивает Бобби.

Я протягиваю буханку, словно это крошечный младенец, которого поднимают в церкви перед ликом Бога. Девочка, льющая слезы, заплакала еще громче, ее сестра вцепилась в руку Бобби.

— Что это ты надумала? — закричал он.

— Это подарок.

— Что еще за глупый подарок? Убери его сейчас же! Ради всего святого, пожалуйста, опусти его!

Руки мои надают, обвиснув по бокам, буханка болтается в сумке, которую я держу в руке. Обе девочки рыдают.

— Я всего лишь хотела быть доброй, — говорю я, и голос мой дрожит, как у Женщины-Птицы.

— Бог ты мой, разве ты ничего не знаешь? Они боятся нашей еды, неужели ты даже этого не знаешь?

— Почему?

— Из-за бомб, ну и дурочка же ты. Хотя бы чуточку воображала.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Козы гремят своими колокольчиками, тележка перекатывается на месте.

— О бомбах! Ты что, учебников по истории не читала? В начале войны мы отправляли им посылки с продуктами такого же цвета, что и бомбы, — они взрывались, когда кто-нибудь прикасался к ним.

— Мы так делали?

— Ну, наши родители делали. — Он качает головой и тянет поводья. Тележка с грохотом проезжает мимо, обе девочки жмутся к Бобби, будто от меня исходит опасность.

— Ах, как же мы были счастливы! — говорит отец, погружаясь в воспоминания. — Мы были просто как дети, понимаешь, такими наивными, просто не имели представления.

— О чем, пап?

— Что у нас было достаточно.

— Чего достаточно?

— Да всего. У нас всего было достаточно. Это что, самолет? — Он смотрит на меня выцветшими голубоватыми глазами.

— Вот, давай я помогу тебе надеть каску.

Он шлепает по ней, ушибая свои слабые руки.

— Перестань, папа. Прекрати!

Он нащупывает скрюченными артритом пальцами ремешок, пытается расстегнуть, но понимает, что бессилен. Прячет лицо в покрытых пятнами ладонях и рыдает. Самолет с гулом пролетает мимо.

Теперь, когда я вспоминаю, какими мы были тем летом, до трагедии, до меня начинает доходить скрытый смысл того, о чем мой отец пытался рассказать все это время. Вовсе не о пирожных и почтовых каталогах, и не о том, как они прежде путешествовали по воздуху. Пусть он и описывает всякую ерунду, он совсем не это имеет в виду. Когда-то у людей было другое ощущение. Они чувствовали и жили в мире, которого уже нет, — этот мир так основательно уничтожен, что мы унаследовали лишь его отсутствие.

— Иногда, — говорю я своему мужу, — у меня возникает сомнение — я по-настоящему счастлива, когда счастлива?

— Ну конечно, по-настоящему счастлива, — говорит он. — А как же иначе?

Мы тогда наступали, как сейчас помнится. Манменсвитцендеры со своими слезами, боязнью хлеба, в своих странных одеждах и со своими грязными козами были, как и мы, детьми, и городское собрание не шло у нас из головы, как и то, что задумали сделать взрослые. Мы лазали по деревьям, бегали за мячами, приходили домой, когда нас звали, чистили зубы, как нас учили, допивали молоко, но мы утратили то чувство, что было у нас прежде. Это правда — мы не понимали, что у нас отняли, но зато мы знали, что нам дали взамен и кому мы обязаны этим.

Мы не стали созывать собрание, как они. Наше произошло само собой в тот жаркий день, когда мы сидели в игрушечном домике Трины Нидлз и обмахивались руками, жалуясь на погоду, как взрослые. Речь зашла о домашнем аресте, но нам показалось, что такое невозможно исполнить. Обсудили разные шалости, как, например, забрасывание шариками с водой и всякое другое. Кто-то вспомнил, как поджигали бумажные пакеты с собачьими какашками. Думаю, именно тогда обсуждение приняло такой оборот.

Вы спросите, кто запер дверь? Кто натаскал палок для костра? Кто зажег спички? Мы все. И если мне суждено найти утешение спустя двадцать пять лет после того, как я полностью уничтожила способность чувствовать, что мое счастье, или кого угодно, по-настоящему существует, я найду его в этом. Это сделали все мы.

Может, больше не будет городских собраний. Может, этот план, как и те, что мы строили раньше, не осуществится. Но городское собрание созвано. Взрослые собираются, чтобы обсудить, как не допустить того, чтобы нами правило зло, и также возможность расширения Главной Улицы. Никто не замечает, как мы, дети, тайком выбираемся наружу. Нам пришлось оставить там грудничков, сосавших пальчики или уголки одеял, они не входили в наш план освобождения. Мы были детьми. Не продумали все хорошенько до конца.

Когда прибыла полиция, мы вовсе не «носились, словно изображали дикарские танцы» и не бились в припадке, как сообщалось впоследствии. Я до сих пор вижу перед собой, как Бобби с влажными волосами, прилипшими ко лбу, горящими щеками, танцует под белыми хлопьями, падающими с неба, которому мы никогда не доверяли; как кружится Трипа, широко раскинув руки, и как девочки Манменсвитцендер со своими козами и тележкой, груженной креслами-качалками, уезжают от нас прочь, и колокольчики звенят, как в той старой песне. Мир опять стал безопасным и прекрасным. За исключением здания муниципалитета, от которого поднимались огромные белые хлопья, похожие на привидения, и пламя пожара пожирало небо, словно голодное чудовище, не способное насытиться.

Джонатан Летем

Чужие в городе

Джонатан Летем — автор бестселлеров «Бастион одиночества» («The Fortress of Solitude»), «Сиротский Бруклин» («Motherless Brooklyn») и нескольких других, не так давно была выпущена новая книга «Ты меня еще нe любишь» («You Don't Love Me Yet»). Дебютный роман писателя «Пистолет с музыкой» («Gun, with Occasional Music») завоевал премии Уильяма Л. Кроуфорда и журнала «Locus», а также вошел в число финалистов «Небьюлы». Летем опубликовал свыше шестидесяти рассказов во множестве изданий, от «The New Yorker» и «McSweeney's» до «F&SF» и «Asimov's». Его первый сборник «Стена небес, стена ока» («The Wall of the Sky, the Wall of the Eye») был удостоен Всемирной премии фэнтези. В 2005 году писатель получил стипендию «за гениальность» от Фонда Макартура за вклад в литературу.

Рассказ «Чужие в городе» принадлежит к числу произведений, в которых Летем выражает протест против технологий виртуальной реальности. В интервью «Science Fiction Studies» он заявил: «Я не собирался писать целый цикл рассказов, демонстрирующих мое сопротивление данным технологиям. Но годы мощного утопического бума, вызванного развитием компьютеров и созданием виртуальных реальностей, застали меня в Сан-Франциско, и мне захотелось как-то выразить скепсис относительно казавшихся наивными амбиций. Вот так и родились эти „истории протеста“.

Кроме того, на сюжет „Чужих в городе“ повлиял интерес Летема к „танцевальным марафонам“ тридцатых годов прошлого века.

Людей мы увидали возле торгово-развлекательного центра, когда я осматривался, нет ли поблизости доходяг. Мы с Глорией собирались их обчистить, конечно, если их попадется не шибко много. Торгово-развлекательный центр лежал милях в пяти от города, куда мы держали путь, так что никто бы не узнал. Но, когда мы подошли поближе, Глория засекла фургоны с людьми и сказала, что это скэйперы. Раньше я этого словечка не слышал и сам не догадался, что оно означает. Но она объяснила.

Было лето. Дня два назад мы с Глорией отвалили от одной гопы… Нас там кормили, но под псалмы и прочую религиозную муть. Осточертело до смерти. С тех пор у нас крошки во рту не было.

— Ну, так что будем делать? — спросил я.

— Я с ними поболтаю, — сказала Глория. — А ты не встревай.

— Думаешь, до города подкинут?

— Не только подкинут, но и… — Она не договорила и загадочно ухмыльнулась. — Будем толковать — молчок, сечешь?

Я бросил обрезок водопроводной трубы, и мы с Глорией пересекли автомобильную стоянку. Жратвы в этом торговом центре было днем с огнем не сыскать, причем уже давно, но скэйперы пожаловали не за жратвой. Они вытаскивали из магазина складные стулья и привязывали к крышам фургонов. Я насчитал четырех мужиков и одну женщину.

— Здрасьте вам, — сказала Глория.

Двое работали на погрузке, на нас они даже не глянули. Женщина дымила сигаретой в переднем фургоне, ее мы тоже не заинтересовали. А остальные скэйперы повернулись к нам. Это были Кромер и Боюсь, но тогда я еще не знал их имен.

— Кыш, — сказал высокий косоглазый парняга с золотой фиксой. Выглядел он малость потрепанным, но зуб намекал, что Кромер никому не уступал в драке и не спал в ночлежке. — Нам недосуг.

Он, конечно, был прав. Если ты не в городе, то ты нигде. А что проку толковать с людьми, которых встречаешь нигде?

А второй скэйпер смотрел на Глорию и улыбался. У него была узкая физиономия с маленькими усиками.

— Ты кто? — спросил он, не глядя на меня.

— Я, ребята, знаю, чем вы промышляете. Сама разок участвовала.

— Да ну? — знай себе лыбился усатый.

— Вам люди понадобятся, — сказала она.

— Шустрая, — сказал усатый золотозубому. И заявил Глории: — Я Боюсь.

— Чего? — удивилась Глория.

— Просто Боюсь.

— А-а… Ну а я просто Глория.

— Чудненько, — отозвался Боюсь. — Это Томми Кромер. Мы с ним тут главные. А как зовут твоего юного дружка?

— Сам сказать могу, — проворчал я. — Льюис.

— Вы оттуда? — указал Боюсь вперед по шоссе. — Из этого славного городка?

— Не-а, — ответила Глория. — Мы туда.

— Да? И как же вы туда пролезть собираетесь? — полюбопытствовал Боюсь.

— Да как-нибудь, — произнесла Глория с таким видом, будто все этим объяснила. — Можно и с вами…

— Ишь ты, — ухмыльнулся Боюсь. — Сразу, значит, быка за рога…

— Или сами придем и скажем, что вы в последнем городе народ обжулили и нас послали предупредить, — сказала Глория.

— Шустрая, — повторил, ухмыляясь, Боюсь, а Кромер покачал головой.

Я не заметил на их рожах особого беспокойства.

— Да бросьте вы ломаться, ребята, — уговаривала Глория. — Я же для вас настоящий подарок. Я сама — аттракцион.

— А что? — сказал Боюсь. — Хуже не будет.

Кромер пожал плечами и буркнул:

— Тоща слишком для аттракциона.

— Конечно тоща, — согласилась Глория. — А потому нам с Льюисом срочно надо похавать.

Боюсь на нее пялился, а Кромер отошел к фургону и остальным скэйперам.

Впрочем, если с хавкой у вас напряг…

— Все, милашка, завязывай с шантажом.

— Нам пожрать надо…

— Приедем — поедим, — пообещал Боюсь. — И Льюиса накормим, если захочет участвовать.

— Конечно, — закивала она. — Он захочет. Правда, Льюис?

Я знаю, когда надо говорить "правда".

Понятное дело, на окраине машины встречала городская милиция. Но, похоже, скэйперов тут ждали; потолковав минуту-другую с Боюсем, городские заглянули в фургоны и помахали руками — мол, проезжайте. Мы с Глорией катили во втором фургоне вместе с целой горой аппаратуры и парнем по имени Эд, а за баранкой сидел Кромер. Боюсь вел передний фургон, с ним в кабине ехала женщина. Четвертый парняга вел последнюю машину.

Я еще ни разу не въезжал в город на тачке, но ведь я всего-то два раза бывал в городах. В первый раз сам тайком пробрался, а во второй нас с Глорией провел ее чувак из милиции.

Вообще-то те города были не шибко велики. Может, этот покрупнее окажется?

Мы оставили позади несколько кварталов, а затем ка-кой-то мужик на улице дал Боюсю знак остановиться. Боюсь тормознул, мужик подошел к его кабине, они потолковали, а затем мужик вернулся к своей тачке и махнул нам, чтобы ехали дальше. Мы двинули за ним вслед.

— Это еще что за хмырь? — спросила Глория.

— Джильмартин, пробивала, — сказал Кромер. — Я думал, ты все знаешь.

Глория промолчала. Я спросил, кто такой "пробивала".

— Добывает нам крышу, жратву и все такое, — объяснил Кромер. — С властями договаривается. Ну и народ зазывает.

Близилась ночь. Жрать хотелось до умопомрачения, но я помалкивал. Тачка пробивалы Джильмартина тормознула возле большого дома, похожего на сарай для лодок, хотя поблизости я не заметил никакой воды. Кромер сказал, что раньше тут был кегельбан.

Эд со вторым парнем взялись выгружать барахло, Кромер велел, чтобы я им подсобил. В доме было пусто и пыльно, многие лампы не горели. Кромер сказал, чтобы мы перенесли туда вещи, потом сгонял куда-то на фургоне и привез целую гору раскладушек — их взял напрокат пробивала Джильмартин. Так что я сразу смекнул, на чем буду дрыхнуть этой ночью. Еще мы перетащили в дом уйму всякой всячины для какого-то "марафона": компьютерные кабели, пластмассовые скафандры, телевизоры… Боюсь поманил Глорию, и они сходили за хавкой — жареным цыпленком и картофельным салатом. Когда все поели, я не удержался и сходил за добавкой, и никто меня не попрекал.

Потом я улегся на раскладушку и заснул. Дрыхнуть мне тоже не мешали. Глория на раскладушку не ложилась — она, наверное, провела ночь с Боюсем.

Пробивала Джильмартин не даром ел свой хлеб. Чуть свет к нам повалили горожане. Когда я протирал зенки, Боюсь толковал с ними на улице.

— Регистрация начнется в полдень и ни минутой раньше, — говорил он. — Соблюдать очередь, без нужды никуда не отлучаться. Мы позаботимся насчет кофе. Предупреждаю, мы возьмем только годных по состоянию здоровья. Все пройдут медосмотр, а нашего врача еще никто не обдуривал. Ну что, кореша, всем все ясно? Тут у нас дарвиновская логика: будущее — для сильных и наглых. Кротким и слабым достанется только нынешний день.

В доме Эд и второй парень настраивали аппаратуру. Посреди зала на полу были расстелены десятка три скафандров из пластмассы с проводами, а на них и между ними валялась такая уйма кабелей, что все вместе напоминало паутину с высосанными мухами. К каждому скафандру прилагалась металлическая хреновина — что-то вроде велосипедной рамы с седлом, без колес, зато с подголовником. Возле паутины Эд с напарником расставляли по дуге телевизоры с номерами на корпусах, такие же номера были и на скафандрах. Напротив экранов ставили стулья.

Вернулась Глория и молча протянула мне пончики и кофе.

— Это только начало, — сказала она, увидев мои большие глаза. — Будем хавать трижды в день, пока все не кончится. Вернее, пока мы не кончимся.

Мы сидели снаружи, жевали пончики и слушали, как треплется Боюсь. Народ все подваливал. Многие становились в очередь, как он и велел. Трудно их за это судить — Боюсь был мастер уговаривать. Остальные нервничали, а то и вовсе уходили, но мне думалось, что они еще вернутся — если не участвовать, то смотреть. Когда началась регистрация, Боюсь подошел к нам с Глорией и потребовал, чтобы мы тоже встали в очередь.

— Нам-то зачем? — вскинулась Глория.

— Раз говорю, значит, надо.

В очереди мы познакомились с Лэйн, ей было двадцать лет, как и Глории. Хотя, по-моему, она малость приврала. Ей, наверное, было лет шестнадцать, как мне.

— Тебе уже случалось этим заниматься? — спросила Глория.

— Не-а. — Лэйн помотала головой. — А тебе?

— Конечно, — сказала Глория. — А из города выбиралась когда-нибудь?

— Раза два, — ответила Лэйн. — Когда маленькая была. Я бы и сейчас не прочь.

— Почему?

— Да так… Порвала со своим хахалем.

Глория оттопырила нижнюю губу и сказала:

— Боишься уйти из города, вот и решила заняться этим.

Лэйн пожала плечами. Мне она нравилась, а Глории нет.

Врачом оказался не кто иной, как пробивала Джильмартин. Сдается мне, он только прикидывался доктором. Но он послушал мое сердце. До него никто не слушал мое сердце; сказать по правде, это было приятно.

Впрочем, регистрация была туфтой. Игрой на публику. Скэйперы задали каждому уйму вопросов, но отбраковали только двух баб и одного мужика. "Слишком старые", — объяснила мне Глория. Всех остальных признали годными, хотя некоторые, вроде нас с Глорией, прямо-таки шатались с голодухи. Городишко нам попался не из сытых. Позже я смекнул, что Боюсь с Кромером потому и выбрали его, а деньги для них — не главное.

После регистрации нам велели сгинуть до вечера. А к восьми быть как штык — начнется марафон.

Мы прогулялись но бывшей деловой части города. Но почти все магазины оказались на запоре, работал только торгово-развлекательный центр, и туда не пускали без карточки жителя города. Понятное дело, мы с Глорией таких карточек не имели, у нас вообще за душой ни хрена, кроме свободного времени, — Глория часто это повторяла. А потому мы просто гробили время.

К восьми воротились к кегельбану. Там кипела жизнь, с крыш фургонов светили прожектора, над входом висел транспарант, а Боюсь распинался в микрофон. Я спросил Глорию, что все это значит, она коротко ответила: "Виртуальный марафон". Эд предлагал народу пиво из холодильника, и некоторые покупали, хотя он, конечно, добыл его здесь же, в городе, и теперь сбывал вдвое дороже. Вечер был душный. Скэйперы продавали билеты, но в зал пока никого не пускали.

Нам с Глорией Боюсь велел войти.

Там уже собрались почти все участники состязания. Среди них я заметил и Энн — женщину из фургона. Она помалкивала и вообще ничем особым не выделялась. Была там и Лэйн, мы помахали друг дружке. Каждому участнику Джильмартин помогал залезть в пластмассовый скафандр. Для этого сначала приходилось раздеться догола, но никто на тебя не пялился и не ржал. Как будто ты, пройдя регистрацию у скэйперов, стал невидим для других участников.

А можно нам с тобой рядом держаться? — спросил я Глорию.

Конечно, только это не важно. Внутри ты меня не увидишь. А я — тебя.

— Внутри чего? — спросил я.

— Виртуальных реальностей, — ответила она. — Скоро и сам все поймешь.

Глория помогла мне напялить скафандр. Он был из жесткой холодной пластмассы, весь в проводах и с подбивкой в коленях, запястьях, локтях, под мышками и в паху. Я примерил шлем, он оказался жутко тяжел и неудобен, и вдобавок никто кругом шлем пока не надевал, так что я поспешил снять свой и решил не трогать, пока не прикажут.

Потом Джильмартин вызвался пособить Глории, но она сказала, что сама управится. И вот мы стоим, опутанные проводами, посреди освещенного кегельбана; входит Боюсь со своим оглушительным микрофоном, за ним валит публика, и представление начинается!

— Тридцать две юные души готовы покинуть этот мир и уплыть в светлые дали будущего, — шпарил как по писаному Боюсь. — Но далеко ли им позволят уплыть их тела — вот вопрос. Перед ними — новые миры, рог изобилия с иными реальностями — невообразимыми, подчас кошмарными, но обязательно щедрыми на впечатления. Эти счастливые дети окунутся в безбрежное море информации; их притуплённые голодом чувства будут потрясены. Мы им предоставим великолепную коллекцию всевозможных моделей окружающей среды — пусть открывают, пусть изучают, пусть удивляются. И вы будете открывать, изучать и удивляться вместе с ними, для того и стоят перед вами мониторы. Но кто из участников нашего марафона сумеет пройти весь путь до финишной черты? Кто дольше всех продержится на гребне стремительной волны? Кто окажется победителем, кто унесет домой огромный приз — тысячу долларов? Вот что мы с вами хотим узнать, не правда ли, почтеннейшая публика?

Джильмартин с Эдом нахлобучили всем марафонцам на головы шлемы и защелкали тумблерами — подключали нас к аппаратуре. Потом нам велели рассесться по рамам. Было довольно удобно — сидишь себе, башка на подголовнике, на пузе пристяжной ремень. Можно двигать руками и ногами, будто плывешь, — так учил Боюсь. Правда, теперь мне не хотелось надевать шлем — толпа зевак действовала на нервы. И хоть я не всех видел (лампы светили в глаза), но знал, что они — вокруг. Смотрят. Ждут.

Шлем закрывал глаза и уши, на подбородок давила пластмассовая лента с проводами. Сначала было темно и тихо, только в наушниках все еще квакал Боюсь:

— Условия просты. Через каждые три часа участники соревнования получают тридцать минут на отдых. Мы обеспечим детей хорошей кормежкой, насчет этого просим зрителей не беспокоиться. Наш врач будет следить за их самочувствием. Может быть, вы наслушались всяких ужасов о виртуальных марафонах, но у нас — заведение высокого класса, и тут вы никаких ужасов не увидите. Дети у нас получают прекрасный уход, а за это они платят постоянным и сознательным пребыванием в потоке информации. В этом отношении мы непреклонны. Уснуть — значит умереть. В перерывах дрыхните на здоровье, а наше время тратить на сон запрещено. Кто хоть раз клюнет носом, вылетит из игры. Вот такие правила.

В наушниках раздался ровный гул. Жалко, нельзя было дотянуться до руки Глории — она сидела слишком далеко.

— В перцептуальном киберпространстве участники состязания не получат помощи от зрителей или друг от друга. Некоторые найдут ключи от дверей в тысячи миров, другие застрянут в преддверии грядущего. Тренироваться в перерывах строжайше запрещено, нарушителей дисквалифицируем без предупреждения!

Голос Боюся снова оборвался, и начался марафон.

Я очутился в коридоре. Стены сплошь из выдвижных ящиков, как будто я между двумя конторскими шкафами, уходящими в бесконечность. На ящиках — надписи, но я их не разглядывал. Сначала я даже шевельнуться не мог, только башкой кое-как вертел. Потом научился ходить, но так никуда и не пришел. Казалось, я шагаю но громадному кругу — поднимаюсь по стене, пересекаю потолок, снова топаю по стенке, и вот я на прежнем месте.

Делать было нечего, я выдвинул первый попавшийся ящик. Он только с виду был маленьким — под карандаши или еще какую-нибудь канцелярщину, а стоило потянуть на себя, ящик оказался самой настоящей дверью.

— Добро пожаловать в "Службу страсти", — поприветствовал голос.

За мной затворилась дверь.

— Нашими услугами могут пользоваться только совершеннолетние граждане. Если вы еще не достигли восемнадцати лет, во избежание судебного преследования убедительно просим выйти…

Я не вышел. Не знал, как это сделать. Там было красочно. И тесно, хоть я и не видел стен и потолка. Просто чувствовал, что тесно.

— Это главное меню. Будьте любезны протянуть руку и выбрать один из следующих вариантов: "женщина ищет мужчину", "мужчина ищет женщину", "женщина ищет женщину", "мужчина ищет мужчину" или "прочее"…

Каждый вариант был столбиком из слов прямо в воздухе. Я поднял руку и дотронулся до ближайшего.

Цифра "один" позволит вам заново воспроизвести запись, цифра "два" — записать собственную информацию. Цифра "три" даст возможность перейти к следующему варианту или вернуться в главное меню.

Тут ко мне в красочное пространство вошла женщина — одетая, с помадой на губах.

— Приветик, меня зовут Кэйт, — сказала она, и мне почудилось, будто она глядит на что-то за моей спиной прямо сквозь голову. Кэйт затараторила, то и дело поправляя прическу: — Я живу в Сан-Франциско, работаю в деловом районе менеджером по кадрам, но мое истинное призвание — искусство, особенно люблю рисовать и писать…

— Как ты попала в Сан-Франциско? — спросил я.

— …только купить новые горные ботинки, и в эти выгодные, наверное, я поднимусь на Мауит-Там, говорила она, не слушая меня.

— Никогда не встречал людей из Сан-Франциско, — сказал я.

— …Ищу мужчину, который не боится женщин с интеллектом, — продолжала она. — Ведь это так важно — чтобы ему нравилось то, чем вы занимаетесь, где живете… Еще он должен быть достаточно волевым, чтобы я могла проявить свою легкоранимую натуру… Ему необходимо быть хорошим слушателем…

Я "коснулся" тройки. Цифры я различать умел.

Появилась другая женщина — в точности как первая, только не старше Глории. И лицом подобрее.

— Я себя снова и снова спрашиваю: какого черта ты связалась со "Службой страсти"? — сказала она, тяжело вздохнув. — В Сан-Франциско я недавно, и мне нравится театр, но я вообще-то люблю прямоту. Родилась и выросла в Чикаго, то есть я по характеру человек не Западного, а Восточного побережья. Я бойка на язык и цинична. Наверное, я немножко цинична из-за рекламных спецэффектов. То небеса раскалываются, то молния сверкает… Неужели без этого никак…

Я от нее избавился, благо, что теперь умел.

— …У меня свой сад и фирма по озеленению…

— …Кто-нибудь забавный, не зануда…

— …Я нежная, я чувственная…

Я уже начинал удивляться: откуда эти телки взялись? Из древности, что ли? И совсем не нравились чувства, которые я, слушая их треп, испытывал, — смущение пополам со злостью. Вряд ли я сумел бы кого-нибудь из них осчастливить. Даже пытаться бы не стал, наверное, — уж очень многого они требовали.

Обратно в коридор я выбрался довольно не скоро. И впредь, залезая куда-нибудь, старался получше запомнить дорогу.

Второй мой ящик был как раз напротив первого. Ни единой души, только земля и воздух. Я мог летать на самолете почти над всем миром. Передо мной была консоль с приборами и переключателями, но я в них ни бельмеса не смыслил. Сначала я шпарил над горами и вскоре здорово врезался, потом пришлось ждать, когда голос дочитает нудную лекцию, и я полетел снова — на сей раз над пустыней и без особых аварий. Я скоро понял, что надо говорить "нет" всякий раз, когда голос предлагает "заход на цель", "маневр уклонения" или что-нибудь вроде этого. Мне просто хотелось полетать. Сверху пустыня выглядела неплохо, хоть я чего-чего, а пустынь на своем веку навидался.

Кабы не малая нужда, я б, наверное, так и летал до скончания века. К тому же скоро в кабину самолета ворвался голос Боюся. Перерыв.

— …Первое знакомство с чудесами будущего, но они еще свежи и полны сил, — говорил Боюсь сидящим на стульях людям. Публика наполовину разошлась. — И наш мир уже кажется тусклым. И по мере того, как любознательные умы привыкают к роскошным впечатлениям, начинают восставать тела. Вот в чем кроется ирония…

Глория мне показала, как отстегнуть провода, так что я, не снимая скафандра, смог выбраться из "паутины". Шлем я оставил на раме. К туалету выстроилась очередь, потом мы перешли в угол зала, где стояли раскладушки, но спать никто не лег. В следующий раз многие задрыхнут, подумал я, а пока не хотелось. Я был слишком возбужден, остальные тоже. Боюсь все чесал языком, как будто перерыв был только частью представления.

Чудеса будущего, блин, — проворчала Глория. — Куча кибернетического мусора.

— А я на самолете летал, — сказал я.

— Заткнись, — велела Глория. — Нам об этом толковать не положено. Если тебе там что-нибудь понравится, запомни дорогу. После найдешь.

Я пока ничего особо хорошего не нашел, но не шибко волновался на этот счет.

— Ну и хорошо, что не нашел, — сказала она. — Пожуй.

Скэйперы разносили сандвичи, я взял один себе, один Глории. Но у нее не было охоты разговаривать.

Хотя марафон только начался, липовый доктор Джильмартин корчил из себя делового — ходил по кегельбану и каждого расспрашивал про самочувствие. Я смекнул, к чем вся эта трогательная забота о нас: публике дают понять, что виртуальный марафон — штука не совсем безопасная.

Эд расхаживал с мешком, раздавал яблоки. Я взял одно, подошел к Лэйн, сел на ее раскладушку. В скафандре она смотрелась шикарно.

— Мой хахаль тут, — сказала она.

— Что, помирились?

— Я хотела сказать, бывший. Я притворяюсь, будто его не заметила.

— Где он?

— Вон, как раз перед моим монитором. — Она легонько качнула в его сторону головой.

Я промолчал. Честно говоря, я ей даже позавидовал маленько. Ведь не так уж и плохо, когда кто-нибудь из зрителей смотрит только на тебя, верно?

Сначала я попал в библиотеку. Любая книга, которую я брал со стеллажа, оборачивалась игрой с картами и рисунками, но скоро я смекнул, что это все мура для деловых. Про то, как делать деньги. Мне стало скучно.

Потом я очутился в подземелье, и там волшебник вырастил меня из жука. Мы были в его мастерской, куда ни глянь — пыльные горшки и паутина. Его лицо напоминало оплывшую свечу, и он, как Боюсь, любил потрепаться. Кругом сновали летучие мыши.

— Ты обязан довершить начатый Кройдом поиск, — заявил он и стал тыкать в меня волшебной палочкой.

Я увидел свои руки и ноги — куда девался скафандр? И откуда эти здоровенные бугры мускулов?

Волшебник дотронулся до меня, и я обзавелся мечом и щитом.

— Это твои спутники Рубись и Крепись, — сообщил он. — Они будут покорны тебе; они защитят тебя. Не вздумай предать их; не вздумай обменять на другие. Избегни ошибки Кройда!

— Ладно, — обещал я.

Волшебник отправил меня в подземелье, и там Рубись и Крепись заговорили человеческими голосами. Растолковали мне, что делать. Везет же мне на болтунов, подумал я.

По дороге нам попался червелев — так его назвали Рубись и Крепись. У него на башке было полно червяков с крошечными человеческими рожицами. Рубись и Крепись приказали его убить, это оказалось делом несложным. Голова лопнула, черви рассыпались и убежали в щели пола, как вода.

Потом мы встретили телку в сексовом прикиде, тоже при щите и мече. Только ее оружие было густо усажено драгоценными камнями и смотрелось поприличнее, чем Рубись и Крепись.

На моем месте любой дурак понял бы: вот она, ошибка Кройда. Только я прикинул, что вместо Кройда тут сейчас я и мне, может, тоже хочется сделать эту ошибку.

Мы с телкой обменялись оружием, и Рубись с Креписем, конечно, заверещали. Потом мы стали драться, она меня прикончила, и я снова оказался в дверях мастерской волшебника, куда я недавно прибежал в облике жука. На этот раз я повернулся и пошел к выдвижным ящикам. Вот тогда-то я и встретил снеговика.

Я тупо озирался в ящике. Поначалу ничего не видел — темно, хоть глаз коли. Потом разглядел в углу маленький столбик мигающих цифр. Я потыкал в них пальцем, но толку добился лишь от единицы.

Света не прибавилось, зато возникло пять изображений снеговика. Он состоял из трех белых шаров, больше похожих на пластмассу, чем на снег. Глазами были обыкновенные кружочки, рот не двигался, даже когда мы разговаривали. Веточки служили ему руками, они гнулись, как резиновые. На двух картинках он был маленький и далекий, на третьей — близкий и большой, а четвертая показывала его снизу, будто он стоит на холме. На пятой картинке он смотрел в окно, правда, окна видно не было. Только голова и часть туловища в прямоугольнике.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Льюис.

— А я мистер Апчхи.

Когда снеговик говорил, его голова дергалась на всех пяти картинках, а глаза-колечки то расширялись, то сужались.

— А что это за местечко?

— Это не местечко, — сказал мистер Апчхи. — Просто Мусорный файл.

А почему ты живешь в мусорном файле?

— Из-за консультантов но авторскому праву. — Что бы ни говорил мистер Апчхи, это звучало радостно. — Я их напугал.

— Ты? Напугал? Это чем же?

— Я готовился к рождественской передаче по сетевому телевидению, но в последнюю минуту в юридическом отделе кто-то решил, что я слишком похож на снеговика из видеоигры "Брось грязью". Менять мой облик было поздно, так что меня просто вырезали и швырнули в мусорный файл.

— А куда-нибудь перекантоваться ты не можешь?

— У меня со свободой передвижения туговато. — Он подпрыгнул и перекувырнулся пять раз кряду. — Вот и все.

— Так ты что, даже не смотрел ту передачу?

— Да, но надеюсь, все прошло хорошо. Ребята так старались…

Я не стал ему говорить, что это, наверное, было давным-давно.

— Льюис, а что ты здесь делаешь?

— В виртуальном марафоне участвую.

— В чем?

Я рассказал ему про Глорию, Боюся и Кромера. И про состязание. Наверное, мистеру Апчхи было приятно узнать, что его показывают по телевизору.

Людей перед мониторами осталось немного. Боюсь рассказывал о том, что будет завтра утром, когда они вернутся. Кромер и Эд всех нас прогнали к раскладушкам. Лэйн уже спала, а ее хахаль слез со своего стула и ушел.

Я лег на свободную раскладушку рядом с Глорией.

— Устал, блин.

— Ну, так покемарь чуток, — сказала она и положила руку мне на плечо.

За стенкой Боюсь говорил про секс-марафон, я спросил у Глории, что это такое.

— Это завтрашний вечер, сказала она. — Сейчас об этом лучше не думать.

Глории спать не хотелось. Она просто лежала и озиралась.

Я попал в демонстрационный зал Умного Дома. Не сразу понял, что этот дом умеет говорить. Долго таращился по сторонам, человека искал.

— Вам звонят, — сказал Дом.

И правда звонил телефон. Я поднял трубку, и в комнате сразу погасли люстры и зажглась настольная лампа рядом с телефоном. Умолкла музыка.

— Как вам нравится такая чуткость?

— Годится.

Я повесил трубку. Включился телевизор. Он показывал рисунок с едой.

— Видите? — спросил Дом.

— Ты про хавку?

— Это содержимое вашего холодильника, — сказал Дом. — Продукты с синей каймой на упаковке придут в негодность через двадцать четыре часа. Продукты с черной каймой на упаковке уже пришли в негодность. Хотите, я их выброшу?

— Конечно, — сказал я.

— А сейчас поглядите в окно.

Я подчинился. За окнами были горы.

— Вообразите, как вы ежеутренне пробуждаетесь в Альпах…

— Я…

— И когда вы готовы ехать на работу, в гараже уже ждет машина с прогретым двигателем!

Горы в окнах сменились изображением гаража с машиной.

— И автоответчик обязательно заметит отсутствие машины в гараже и скажет, что вас нет дома…

Интересно, подумал я, а что, если мне спуститься и сесть в тачку? Можно тут куда-нибудь поехать? Наверное, нет. Ни шиша тут нет, кроме этого дома. И мне его хотят сбагрить.

— А когда возьмете в руки книгу, телевизор предупредит, если по ней поставлен фильм…

По "ящику" пошло кино, на окнах сдвинулись занавески, около телефона погасла лампа.

— Я читать не умею.

— В таком случае это еще более важно, не правда ли?

— А как насчет спальни? — Меня вдруг потянуло в сон.

— Всегда к вашим услугам!

Отворилась дверь, я вошел. В спальне тоже работал телик. А вот кровать никуда не годилась. Обивка была вспорота, торчали электронные потроха.

— Э, а койка-то?..

Я смекнул, что койку, должно быть, изгадил Боюсь или Кромер. На хрена им нужно, чтобы тут устраивались с комфортом, дрыхли и вылетали из марафона? Еще не время.

— Извините, — сказал Умный Дом. — Если не возражаете, я покажу кабинет и…

В очередном перерыве я улегся на раскладушку Глории и свернулся калачиком, а она свернулась вокруг меня. Было раннее утро, перед "ящиками" не торчало ни одного зеваки, и я не слышал Боюся. Он, наверное, тоже пошел придавить ухо.

Вскоре нас растормошил Кромер:

— Какая умильная оценка! Я гляжу, он всегда к тебе спать приходит. Как к мамочке.

— Отцепись ты от него, — попросила Глория. — Пускай спит, где захочет.

— Что-то я в толк никак не возьму, — сказал Кромер, — он тебе младший брат или хахаль?

— Ни то ни другое, — буркнула Глория. — А тебе какое дело?

— Да так, — ухмыльнулся Кромер. — Есть тут для него работенка.

— Что за работенка?

Они толковали так, будто меня рядом не было.

— Нам нужен мальчонка-хакер. Ненадолго, для отдельного номера. Льюис годится.

— Да он первый раз в виртуалке, — сказала Глория. — Какой из него хакер?

— Уж какой есть. Где сейчас возьмешь настоящего? Ничего, справится.

— Справлюсь, — подтвердил я.

— Ладно, — уступила Глория, — только за это вы его освободите от секс-марафона.

Кромер улыбнулся:

— Защищаешь? Напрасно. В секс-марафоне, детка, все играют. Это хлеб с маслом. Да и публика нам не позволит нарушить правила. — Он показал на скэйперские снасти. — Ну что, не пора ли?

Конечно, Кромер думал, будто я не в курсе насчет Глории и Боюся. Подмывало сказать ему, что я вовсе не такой сопливый лох, как он думает, но я побоялся, что это не понравится Глории.

Я решил потолковать с мистером Апчхи. Дорогу к нему я с первого раза запомнил.

— Что такое секс-марафон? — спросил я.

— Не знаю, Льюис.

— У меня еще ни с кем секса не было.

— У меня тоже, — сказал мистер Апчхи.

— Вечно все думают, будто у нас с Глорией… ну, это. Потому что вместе ходим. А мы просто друзья.

— Это чудесно, — сказал мистер Апчхи. — Хорошо, когда есть друзья.

— Я хочу дружить с Лэйн, — признался я.

В следующем перерыве, пока Глория спала, Джильмартин с Кромером мне объяснили, что и как делать. Они специально для меня пометят выдвижной ящик, и там, куда я войду, будет много цифр и букв, но я должен только нажимать везде "1–2–3". Это будет архив службы безопасности, сказали они. Но только понарошку. Народ, на меня глядя, подумает, будто я ломаю коды. "Потом еще кое-что может случиться, — предупредили они, — но мы тебе пока ничего не скажем, ты зря не дергайся, язык держи за зубами и положись на Боюся".

Короче, я смекнул, что во время сеанса с меня снимут шлем, но не знал, стоит ли говорить об этом Глории.

Боюсь уже проснулся и теперь встречал публику — она помаленьку собиралась. Мне, конечно, было невдомек, за каким хреном городские спозаранку тащатся в кегельбан, неужели так интересно на нас пялиться? А Боюсь вовсю пудрил им мозги, говорил про "суровую решимость выжить", про "дух пионеров Дикого Запада, который некогда сделал великой страну под названием Америка", про "юные тела", что "корчатся в муках совокупления с будущим". По мне, так все это — бред собачий, но народ охотно развесил уши.

Ушла одна горожанка. Из нас, участников. По не Лэйн.

Я попал в приятный, тихий мир. На Марс. Очень похоже на тот полет над пустыней, только еще лучше. Потому что не было аварий и голоса, который советовал "зайти на цель".

Я подошел к выдвижному ящику, о котором говорили Джильмартин и Кромер, и услышал голос Боюся: "Пора". Кладовка информации смахивала на библиотеку для деловых. Только тут вместо книг стояли папки с мигающими огоньками и длинными словами. Ко мне привязался незнакомый голос, все допытывался насчет какого-то "кода доступа", но всякий раз попадалось местечко, где я мог набрать "1–2–3". Там было много стенок, но все точно из перьев сделанные, стоит только руку протянуть, рассыпаются.

Я нашел кипу исписанных листов. Некоторые слова были замазаны черным, попадались и ярко-красные, светящиеся. Завыла сирена, и тут я почувствовал, как чьи-то руки вытаскивают меня наружу, срывают шлем.

Оказалось, меня схватили двое парней, которых я видел впервые в жизни. А их схватили Эд и Кромер. Они орали и тузили друг дружку, но не в полную силу. Лажа, сразу понял я. "Феды! — кричал Боюсь. — Феды!" Перед моим монитором давилась целая толпа зевак. Их, наверное, сначала привлекли бумажки, которые я нашел, но теперь им было не до бумажек. Они смотрели сценку.

Боюсь выхватил игрушечный пистолет, Кромер тоже. Они теснили незнакомых парней. Неужели зеваки не видят, что им гонят чажу? Еще как видят, понял я, но все равно балдеют. Вон как завелись. Вспомнили, должно быть, времечко, когда на свете жили настоящие феды.

Я слез с рамы и огляделся. Стало быть, я вне игры. Ну и плевать. Пускай что хотят, то со мной и делают. Зато теперь я вижу, как это выглядит со стороны, когда участники марафона в скафандрах и шлемах "плавают в море информации". Этого никто из них не представляет, даже Глория. Оказывается, все это время Глория была совсем рядом со мной. Я посмотрел на Лэйн. В виртуальном мире ей было неплохо. Мне показалось, будто она танцует.

А Боюсь и Кромер тем временем выгоняли "федов" из секретной кладовки. Зеваки вытягивали шеи, чтобы получше видеть. Боюсь вышел в зал и схватил микрофон.

— Почтеннейшая публика, мальчик не виноват! Просто сработали рефлексы талантливою хакера, привычка выкрадывать гниль из банков зашифрованных данных. Федам ни к чему, чтобы мы под них копали, но малыш не смог удержаться от соблазна.

Эд и Кромер усадили меня на раму и стали опутывать проводами.

— Все в порядке, мы их прогнали. — Боюсь похлопал по игрушечному пистолету. — Нам ведь тоже палец в рот не клади. Однако неизвестно, кому в следующий раз захочется сунуть нос, куда не просят, поэтому ради его и нашей безопасности придется, наверное, стереть этот файл. Что же касается правил нашего марафона, то они позволяют мальчику с прекрасным нюхом на данные вытягивать из киберпространства все, что угодно. За такой естественный поступок мы не можем его дисквалифицировать, правильно я говорю? Почтеннейшая публика, давайте будем к нему снисходительны!

Почтеннейшая публика захлопала в ладоши и бросила несколько монет. Боюсь подобрал их, отдал мне и велел надеть шлем, а тем временем Глория, Лэйн и остальные знай себе брели по виртуальным мирам.

Теперь я видел, чем торгуют Кромер и Боюсь. Хватало у них всякого-разного, и правдоподобного на вид, и откровенной туфты, и вообще черт-те чего… А зрители хавали за милую душу, они, наверное, и сами не знали, чего хотят… Забыть, что ли, ненадолго свою говенную жизнь? Полюбоваться на лохов вроде них самих, только еще покруче?

— А между тем наш марафон продолжается, — говорил Боюсь. — Долго ли еще выдержат ребята? Кто из них получит приз?

В перерыве я обо всем рассказал Глории, но она лишь плечами пожала и велела обязательно получить у Кромера бабки. Боюсь разговаривал с Энн, женщиной из фургона, и Глория смотрела на них так, будто хотела прикончить обоих.

Один парняга лежал на койке и трепался сам с собой, видать, начисто забыл, что вокруг люди. Подошли Джильмартин с Кромером, нагнулись, послушали и велели ему убираться. Но его это, похоже, не шибко огорчило.

Я снова отправился к Лэйн, но на этот раз мы не разговаривали, а просто посидели, держась за руки, на ее койке. Не знаю, что она при этом думала, а мне было хорошо.

После перерыва я навестил мистера Апчхи. Он рассказал про Рождество. Я-то думал, Рождество — это когда тебе дарят всякую всячину. Оказывается, не совсем так. Иногда ты сам должен делать подарки другим.

Поздно ночью публику попросили освободить кегельбан. Секс-марафон, сказали скэйперы, — отдельное представление, кто желает посмотреть, должен снова заплатить за вход. Весь день Боюсь настраивал зевак, повторял, что секс-марафон — только для взрослых, он отделит мужчин от сопливых мальчишек и все такое. Тех, кто на нем покажет себя размазней, снимем с соревнований, добавил он. Так что к тому времени, когда он объявил правила, мы здорово разволновались.

— Что за виртуальный марафон без компьютерного секса? Наши путешественники должны показать, чего они стоят в царстве чувств, ибо будущее — это не только холодные, равнодушные пласты информации. Будущее полно желаний и соблазнов, и, как всегда, в нем выживают самые приспособленные. Сейчас мы бросим наших солдат в сексуальную битву, и вот вопрос: что их ждет, малая смерть или большая?

Глория не стала ничего объяснять, только буркнула:

— Он не про настоящую смерть.

— И вновь наши условия предельно просты и понятны даже младенцу. В сексуально-виртуальной среде участникам соревнования дозволено выбирать себе партнеров из большого числа вариантов. Мы до отказа насытили программу опциями, уж поверьте, в ней найдется фантазия на любой вкус. Выбор — сугубо личное дело каждого участника, но вот тут-то и кроется подвох: не любой результат этого выбора устроит нас. Скафандры нам покажут, у кого был сексуальный оргазм на этом этапе соревнований, а у кого не было, и тот, кто не испытает оргазма, сразу получит расчет. Да, почтеннейшая публика, скафандр — надежный свидетель, он не солжет. Блаженство или смерть!

— Ну что, просек наконец? — спросила Глория.

— Да вроде, — ответил я.

— И, как обычно, я обязан предупредить зрителей: строжайше запрещено вмешиваться в состязание, — говорил Боюсь. — Следите по телевизору за фантазиями участников, смотрите, как юные тела корчатся, превозмогая усталость, вместе с ними отдавайтесь виртуальной страсти. Но не прикасайтесь!

Кромер ходил между нами, проверял скафандры.

— Ну, малыш, кто будет твоей фантазией? — спросил он меня. — Снеговик?

Я густо покраснел. Мне ведь и в голову не приходило, что они видят нас с мистером Апчхи по "ящику".

— Кромер, — сказала Глория, — пошел в жопу.

— Как прикажешь, милая, — рассмеялся он. — На то и сексуальный марафон.

Ну так вот. Я нашел дорогу в их секс-мир, и скажу, не особо тушуясь: я там встретил девчонку, похожую на Лэйн. Правда, эта девчонка уж очень старалась быть сексовой, а так — вылитая Лэйн. Мне не пришлось особо тужиться, чтобы свести разговор к "этому делу", — у нес ничего другого не было на уме. Она просила рассказать, что мне хочется с нею сделать, и когда я тоже ни о чем другом думать не мог, она предложила поразвлечься. Ну а я, понятно, согласился. А когда согласился, она стала двигаться и вздыхать, как будто трепаться об этом деле было просто в кайф… Хотя трепалась-то в основном она.

Она хотела меня пощупать, но почему-то не смогла. Тогда сняла шмотки, приблизилась ко мне и стала трогать сама себя. Я тоже пытался ее щупать, но ничего особенного почувствовал — как будто руки отморозило. Зато она при этом так себя вела, будто ей это жутко нравилось.

Я и себя маленько потрогал, стараясь не думать про зевак и про то, что творится в скафандре. Она очень громко дышала мне в ухо, но я все равно добился, чего хотел. Это оказалось не слишком трудным.

После этого можно было возвращаться в коридор с выдвижными ящиками, но Кромер, гад, здорово смутил меня насчет мистера Апчхи. Хотелось поговорить со снеговиком, но вместо этого я отправился на Марс.

В перерыве зевакам не сиделось на стульях. Они здорово завелись, глядя на нас, — видать, получили за свои денежки полное удовольствие. Я залез на койку Глории и спросил, пришлось ли ей тоже работать руками.

— Это еще зачем? — проворчала она.

— А как же иначе?

— Да я просто притворилась, — сказала она. — Ну, сам подумай, как они могут отличить? Им хочется только смотреть, как ты корячишься.

Видно, несколько городских девчонок корячились слабовато — Кромер и Эд велели им выметаться. Две разревелись.

А мне вот… пришлось, — сказал я Глории.

— Да это ведь то же самое, — сказала она. — Плюнь, было б из-за чего расстраиваться! Не ты один, наверное, так делал.

Лэйн осталась с нами, но она тоже плакала.

Кромер привел старого пня из зрителей и сказал мне:

— Снеговичок, ну-ка брысь на свою койку.

— Он останется, — процедила сквозь зубы Глория.

— Тут с тобой познакомиться хотят, — сообщил Кромер. — Мистер Уоррен, это Глория.

Старикашка потряс головой.

— Я восхищен вами, — сказал он. — Вы чудо.

— Мистер Уоррен интересуется, согласишься ли ты с ним выпить.

— Спасибо, но мне надо поспать, — отказалась Глория.

— Возможно, как-нибудь потом, — сказал мистер Уоррен.

Кромер проводил его, вернулся и упрекнул:

— Глупо упускать халявные деньги.

— Мне они не нужны, понял, ты, сводник говенный? Я возьму приз.

— Ах, Глория, Глория, — укоризненно покачал головой Кромер. — Нельзя же так. У нас может сложиться невыгодное впечатление.

— Слушай, отлипни, а?

Я огляделся и не увидел среди нас Энн. Тоже небось считала, что глупо упускать халявные деньги. Не такой уж я тупой, иногда смекаю, что к чему.

Секс-марафон заставил меня здорово поволноваться, зато я напрочь забыл про усталость. А теперь, когда все кончилось, стал клевать носом в виртуальных мирах.

Побывав в нескольких новых местах, я решил проведать снеговика. Было раннее утро, я прикинул, что Кромер, наверное, дрыхнет без задних ног, а зеваки еще не пришли таращиться в мой монитор. Мы поговорили с мистером Апчхи о том о сем, и это помогло мне не уснуть.

Не я один вымотался к тому утру. В перерыве из марафона вылетела целая гопа — за сон. Нас осталось семнадцать. Понятное дело, я вырубился, едва добрался до койки. А проснулся от вонежа.

Буянили родители Лэйн. Видно, бывший дочкин хахаль стуканул им про секс-марафон. Лэйн ревела за спиной Боюся, тот орал на ее предков. Папаша Лэйн все повторял: "Я ее отец! Я ее отец!", а мамаша кидалась на Боюся, пока ее не оттащил Эд.

Я было привстал, но Глория схватила за руку.

— Сиди!

— Лэйн не хочет видеться с тем парнягой, — сказал я.

— Льюис, пускай городские сами между собой разбираются. Ей же лучше будет, если папаша домой отведет.

— Ты просто боишься, что она победит.

Глория расхохоталась:

— Победит? Твоя зазноба? Льюис, у нее кишка тонка. Да ты глянь на нее повнимательней. Вот-вот сломается.

Короче говоря, я остался на койке. Сидел и смотрел, как Кромер с Эдом гонят обратно в зал предков и бывшего дружка Лэйн. Боюсь орал на них во всю глотку — развлеку публику. Он из чего угодно мог сделать сценку.

Лэйн все еще плакала, но уже потише. К ней подсела Энн-из-фургона, обняла за плечи, стала успокаивать.

— Ты все еще думаешь, что сможешь победить? — спросил я Глорию.

— Конечно, — кивнула она. — А почему нет?

— А я, кажись, вот-вот скисну.

Зенки пылали, будто в них сыпанули песка.

— Ладно, если скиснешь, поошивайся тут. Может, у Кромера работенка найдется — подметать или еще чего-нибудь. Я хочу сделать этих гадов.

— А Боюсь тебе больше не нравится, — заметил я.

— А когда он мне нравился? — спросила Глория.

Во второй половине дня слетели еще трое. Боюсь распинался насчет выносливости, а я думал, до чего же все-таки легче живется на свете городским, чем нам с Глорией. А может, нет худа без добра — у нас теперь шанс появился? Вот, наверное, почему Глория думает, что способна победить. А я в свои силы не шибко верил. Я так вымотался, что даже не мог кемарить в перерывах; просто лежал и слушал Боюся. Или сандвичи жрал. Меня от них уже подташнивало.

Кромер с Джильмартином снова подготовили какую-то сценку, но меня на этот раз не позвали. Да и не очень-то хотелось. На хрена мне монеты, брошенные зеваками? Пройти бы до конца…

Если я построю города у воды, чума погубит мой народ, если я построю города на склонах гор, вулканы погубят мой народ, если я построю города на равнине, придут соседние племена и вырежут мой народ.

Блин, как меня мутит от всей этой лабуды!

— Когда Глория победит, можно будет пожить в городе, — сказал я. — Даже работу найти, если, конечно, тут есть работа. А Лэйн, если не захочет к предкам вернуться, останется с нами.

— Ты сам можешь победить, — сказал мистер Апчхи.

— Я-то вряд ли, а вот Глория может.

Зачем Льюис топает по Марсу? Чтобы попасть на ту сторону. Ха-ха.

Я вышел на перерыв и услышал крики Глории. Сорвал с себя провода, подбежал глянуть, в чем дело. За окнами уже светало, в кегельбане почти не осталось зрителей.

— Она жульничает! — Глория лупила Кромера, а тот пятился, потому что она здорово вышла из себя. — Эта сука — подсадка! Ты ей даешь спать! — Глория показала на Эни-из-фургона. — Она тут дрыхнет, — а ты по ее монитору запись мотаешь! Сволочи, жулье!

Смущенная Энн сидела на раме и помалкивала.

— Шулера гребаные! — кричала Глория, — Мухлевщики!

Кромер схватил ее за руки:

— Полегче, девочка, полегче! У тебя, наверное, виртуальный психоз.

— Хватит мне мозги пачкать, ты, козел!

Глория вырвалась и кинулась в зрительный зал. Там сидел мистер Уоррен, смотрел на нее и держал шляпу на коленях. Я побежал за Глорией, окликнул ее, но она бросила "отстань!" и повернулась к мистеру Уоррену.

— Вы же видели? Правда? Видели?

— Виноват? — промямлил мистер Уоррен.

— Вы должны были видеть! Что она совсем не шевелится. Мистер Уоррен, ну давайте, скажите этим кидалам, что видели! Если скажете, я с вами пойду, честное слово!

— Виноват, милочка, но я смотрел на вас.

Кромер отшвырнул меня с дороги и облапил Глорию сзади.

— Девочка, уймись, по-хорошему прошу. Это галлюцинации. Ты виртуально-ненормальная. Мы ведь сразу заметили, что у тебя чердак малость набекрень. — Он говорил тихо, но твердо. — Еще раз сорвешься, и мы тебя выкинем, понятно? Ну все. Успокойся и поди поспи. Надо отдохнуть.

— Сволочь, — сказала Глория.

— Я, конечно, сволочь, зато ты уже глюки ловишь.

Он крепко держал Глорию за запястье, она дернулась раза два и обмякла.

Мистер Уоррен встал и надел шляпу.

До завтра, милочка. И не волнуйтесь вы так. Я болею за вас.

Он вышел. Глория на него даже не взглянула.

Кромер отвел ее к раскладушке, и тут мне вдруг стало не до них. Почему не слышно Боюся? Может, потому, что публика почти вся разошлась? Было б сейчас народу побольше, он бы соловьем разливался, старался внушить, что мы опять разыграли дармовое представление.

Тут я огляделся и понял, что двоих не хватает. Боюся и Лэйн.

Я нашел Эда и спросил:

— А что, Лэйн слетела?

— Нет, — ответил он.

— А ты не можешь как-нибудь узнать, Энн — подсадка или честно играет? — спросил я мистера Апчхи.

— Я бы вам с Глорией охотно помог, но, к сожалению, не знаю, как это сделать, — сказал он. — Я не могу побывать у Энн. Надо, чтобы она у меня побывала. А у меня никто не бывает, кроме тебя. — Он подпрыгнул и быстро двинулся взад-вперед на всех пяти картинках. — Я был бы очень рад познакомиться с Глорией и Лэйн.

— Давай не будем про Лэйн, — попросил я.

В перерыве я не увидел Боюся. Он торчал снаружи — с зеваками болтал, не в микрофон, а с глазу на глаз. А они его хвалили, благодарили, руку пожимали — как будто это не мы, а он в скафандре парился.

Нас, марафонцев, осталось всего восемь. В том числе и Лэйн, но она меня больше не интересовала.

К раскладушке я даже не подходил. Все равно бы не уснул — просто лежал бы и думал. Я отправился в ванную — ополоснуться прямо в скафандре, который мне давно осточертел, и это еще мягко сказано. Я ведь его с начала марафона не снимал.

В ванной я глянул в крошечное оконце, за ним уже серел рассвет. Я подумал, что пять дней кряду не выходил из этого дома. Не выходил, даже когда на Марс попадал или еще куда-нибудь.

Когда вернулся, Глория спала, и я вдруг неожиданно подумал, что могу победить. Может, я незаметно для себя понял, что Глории уже не выиграть, вот и пришла такая мысль — самому победить?

Обнаружил я это не сразу, потому что сначала побывал в других местах. Мистер Апчхи взял с меня обещание, бывая у него, всегда рассказывать что-нибудь новенькое, и теперь я в каждом сеансе выдвигал несколько ящиков.

Я попал в игру с танками — скучища жуткая. Потом набрел на местечко под названием "Музей американской истории в крови и воске" и там спас от пули президента Линкольна. Еще я раза два пытался спасти президента Кеннеди, а потом бросил это занятие. Когда удавалось сорвать покушение, Кеннеди приканчивали каким-нибудь другим способом. Уж не знаю, в чем тут дело. Короче, я решил рассказать об этом и еще кой о чем мистеру Апчхи, залез в его ящик, дотронулся до нужных цифр. И увидел не пять привычных картинок, а их кусочки, тонкие белые полоски по краю черного пятна.

— Мистер Апчхи?

Ответа не было.

Я выскочил и вошел по новой — все то же самое. Рамка из белых кусочков то сужалась, то расширялась, как будто мистер Апчхи пытался двигаться и говорить.

Щеки горели, из глаз ручьями текли слезы. Я сорвал с головы шлем. Впрочем, я уже имел право его снять — наступил перерыв.

Прямо перед собой я увидел Боюся. Он стоял ко мне спиной и развлекал публику. Я встал и пошел к нему, даже не отцепив проводов. Несколько штук порвалось, но мне было наплевать.

Я схватил Боюся за шкирятник. А он не такой уж и мощный, этот скэйпер. Не то что его голос. Я повалил Боюся на пол.

— Ты его убил! — Я изо всех сил врезал ему в пятак. А добавить не успел — подскочили Кромер с Джильмартином, схватили за руки. Пока они меня оттаскивали, я пинал воздух и орал: — Ты его убил! Ты его убил!

Боюсь глядел на меня, лыбился и вытирал окровавленную пасть.

— Да что ты, малыш? Не убивал я твоего снеговика. Он сам осыпался.

— Врешь, гад!

— До чего ж ты нас достал со своим снеговиком! Дай ему передохнуть, ради бога.

Я вырывался и брыкался, хотя он уже был далеко.

— Убью! — пообещал я.

— Ага, щас. — Боюсь махнул рукой Джильмартину и Кромеру. — Ну-ка, вышвырните сопляка.

И при этом он ухмылялся, он ни на секунду не переставал ухмыляться. Его все устраивало, все вписывалось в представление. И за это я ненавидел его всеми потрохами.

Жлобина Кромер и Джильмартин вытащили меня из кегельбана. Солнце точно ножом полоснуло по глазам, я и не знал, что оно бывает таким ярким. Скэйперы спустили меня с крыльца, а когда я поднялся, подскочил Кромер и отвесил крепкую плюху.

Тут на крыльцо вышла Глория. Может, услыхала мои крики, а может, ее Эд растолкал. Как бы то ни было, она смачно заехала Кромеру кулаком по ребрам и процедила:

— Не трожь его.

Кромер только простонал в ответ. Я поднялся на ноги и отвалил в сторонку. Глория снова врезала Кромеру, он даже не защищался, до того обалдел. Она повернулась, и от шикарного пинка в пузо Джильмартин полетел с копыт. И хотя после нам пришлось туго, я подыхать буду, а вспомню, как Глория навешала этим ублюдкам.

В гопе, которая выбила из нас пыль, были и милицейские ребята, и зеваки из кегельбана. Был там и дружок Лэйн, уж он-то отыгрался всласть. Не на Боюсе отыгрался, а на нас. Смешно, правда? Ловкий парень Боюсь — целый город охмурил.

За околицей мы нашли старый дом, он вполне годился, чтобы спрятаться и поспать. Я проснулся позже Глории. Она сидела на крыльце, точила о бетон ложку и при этом кривила губы — сильно болела ушибленная рука.

— Денька два перебьемся, а потом снова — хавку искать, — сказал я.

Глория промолчала.

— А давай в Сан-Франциско пойдем, — предложил я. — Там уйма одиноких телок.

Я, конечно, шутил.

Глория подняла глаза.

— Ты это к чему?

— Да так… Просто на этот раз, может, я проведу тебя в город?

Глория даже не улыбнулась. Но я знал, что она еще посмеется.

Джордж Мартин

Темным-темно было в туннелях

Джордж Мартин — широко известный писатель, автор знаменитой саги "Песнь льда и огня" ("A Song of Ice and Fire") и таких популярных романов, как "Умирающий свет" ("Dying of the Light") и "Шум Армагеддона" ("The Armageddon Rag"). Рассказы Мартина, публиковавшиеся во многих антологиях и практически во всех авторитетных научно-фантастических журналах, принесли ему четыре премии "Хьюго", две "Небьюлы", премию Брэма Стокера и Всемирную премию фэнтези. Писатель также прославился выпуском серии антологий "Дикие карты" ("Wild Cards") и работой над сценариями сериалов "Сумеречная зона" ("Twilight Zone", 1986) и "Красавица и чудовище" ("Beauty and the Beast", 1987).

Прежде чем сделаться королем эпического фэнтези (или "американским Толкином", как часто именует его журнал "Times"), Мартин создавал в основном научно-фантастические произведения, такие как снискавшая много численные награды повесть "Короли-пустынники" ("Sandkings") и рассказ, представленный ниже.

В нем читателей ожидает встреча с Грилом, разведчиком из Племени. Он достигает Древних Туннелей, откуда, по легендам, миллионы лет назад пришел его народ. Он не трус, но у него достаточно оснований, чтобы бояться: Грил привык жить в абсолютной темноте, но в его мир пожаловали гости, которые принесли с собой свет.

Грил был напуган.

В теплом и густом мраке, неподалеку от места, где туннель поворачивал, он затаился, распластав свое худое тело возле странной металлической балки, бегущей по полу. Глаза он закрыл. Следовало сохранять абсолютную неподвижность.

Оружие — короткое острое копье — Грил крепко сжимал в правой руке. Впрочем, храбрости оно не прибавляло.

Далеко, слишком далеко он зашел. За многие поколения ни одному разведчику из племени не случалось взбираться выше и спускаться ниже, чем ему. Силой он проложил себе путь сквозь Гиблые Уровни, кишащие червеподобными тварями — безжалостными охотниками на человека. Он выследил и прикончил хищного мерцающего крота в полуразрушенных Срединных Туннелях. Ползком и на четвереньках миновал несметное число ходов, которых и на картах-то не было; ходов, не предназначенных для человека.

И вот теперь достиг Древних Туннелей, великой, легендарной сети коридоров, откуда, по словам сказителей, давным-давно и пришел его народ.

Он не был трусом. Он был разведчиком, дерзнувшим отправиться туда, где человек не появлялся тысячелетиями.

Но сейчас он был напуган и не стыдился своего страха. Хороший разведчик знает, когда следует бояться. А Грил очень хороший разведчик. Так что он тихо лежал в темноте, сжимая копье и обдумывая свое положение.

Постепенно страх начал отступать. Собравшись с духом, Грил открыл глаза. И тут же снова зажмурился.

Туннель впереди был объят огнем.

Ему никогда не доводилось видеть пламени. Но в песнях сказителей о нем говорилось достаточно. Обжигающее. И яркое, такое яркое, что больно глазам. Тот обречен на слепоту, кто долго смотрит на него.

Вот Грил и не размыкал век. Разведчику нужны глаза. Слепой не может быть разведчиком.

Здесь сила огня почти не сказывалась. Было больно при взгляде на пламя, свисающее со стены у самого поворота, — больно, но вполне терпимо.

Однако чуть ранее Грил поступил крайне неразумно: щурясь, он прополз вперед, тронул рукой пламя на стене и, совсем позабыв об осторожности, заглянул за поворот.

Глаза жгло до сих пор. Всего лишь один короткий взгляд, прежде чем он съежился и тихо, поспешно ретировался. Но и того хватило. За поворотом огонь пылал во много раз ярче. Даже с опущенными веками он до сих пор видел пламя. — два пляшущих пятна ужасающего по силе сияния. Бледнее они не становились. Должно быть, огонь опалил глазные ткани, решил Грил.

И все же то пламя, что свисало со стены… На ощупь оно было совсем не таким, как в песнях сказителей. Скала даже не нагрелась, была, как везде, холодная и сырая. Но огонь будто бы должен греть… Так рассказывали!

Выходит, это не огонь. Что же это тогда — Грил не мог понять. Но если не горячее, значит, не огонь.

Осторожно, не шевелясь, он "дотянулся" до замершего в темноте Х'ссига.

Брат по разуму притаился у второй металлической балки недалеко от разведчика. Грил мыслью коснулся его и почувствовал, как тот вздрогнул в ответ. Они обменялись догадками и ощущениями.

Х'ссиг тоже боялся. У большой охотничьей крысы не было глаз, но чуткий звериный нюх улавливал незнакомый запах. А с помощью острого слуха животного Грил узнал, что огонь, который не был огнем, издает непонятные звуки.

Пришло время открыть глаза. На этот раз не спеша. Щурясь.

Дыры, которые "прожег" огонь в его зрении, были на месте, но побледнели. И сияние пламени, пляшущее на стене, вполне можно стерпеть, если не смотреть прямо на него.

По отступать нельзя. Он разведчик. У него есть долг.

Грил вновь "коснулся" Х'ссига. Зверь был при нем с самого рождения. И никогда не подводил. Не подведет и сейчас. У крысы нет глаз, которым мог бы навредить огонь, но уши и нос расскажут Грилу все необходимое о том, что творится за поворотом.

Х'ссиг почуял команду и осторожно пополз вперед.

— Сокровищница!

Голос Чиффонетто охрип от восторга. Густой слой защитной мази, покрывающий его физиономию, не способен был скрыть довольную ухмылку.

На лице Фон дер Штадта читалось сомнение. Куда там. Весь он буквально излучал недоверие. Оба были в одинаковых блеклых, серых комбинезонах из тяжелого металлического волокна. Фон дер Штадт обладал уникальной способностью выражать глубочайшее сомнение, оставаясь при этом абсолютно неподвижным и не прибегая к помощи мимики.

А когда он двигался или говорил, то лишь усиливал впечатление этого. Как сейчас.

— Где-то есть, согласен, — отозвался он.

Достаточно, чтобы рассердить Чиффонетто. Тот сдвинул брови, поглядев на массивного спутника.

— Да нет, я имею в виду это. — Мощный луч его фонаря разрезал гущу мрака, скользя вверх-вниз по заржавевшим стальным опорам, идущим от платформы до самого потолка. — Только взгляните.

Фон дер Штадт взглянул. С сомнением.

— Вижу. Ну и где же ваши сокровища?

Луч продолжал ощупывать металлические колонны.

— Это и есть сокровища, — ответил Чиффонетто. — Это место — важнейшая историческая находка. Оно достойно изучения. Я говорил.

— И что же такого важного в стальных балках? — Фон дер Штадт пустил луч собственного фонаря на одну из опор.

— Хотя бы степень сохранности. — Чиффонетто подошел ближе. — На поверхности один радиоактивный шлак, до сих пор. Но здесь, под землей, хранятся удивительные артефакты. С их помощью мы гораздо лучше поймем, какой была цивилизация до катастрофы.

— Мы и так знаем, какой она была, — возразил Фон дер Штадт. — Пленки, книги, фильмы… Информации с избытком. Война ведь Луны не коснулась.

— Да, да, но это другое. Это сама реальность. — Чиффонетто любовно провел облаченной в перчатку рукой по стальной колонне. — Посмотрите-ка.

Фон дер Штадт приблизился.

На опоре было что-то выцарапано. Не слишком глубокие линии все же поддавались чтению.

Чиффонетто вновь заулыбался. Фон дер Штадт всем видом выражал сомнение.

— "Родни любит Ванду", — прочел он и покачал головой. — Черт бы вас побрал, Клифф. Такое вы увидите в любом общественном сортире Луна-Сити.

Чиффонетго закатил глаза.

— Даже обнаружив древнейшие наскальные рисунки, Фон дер Штадт заявит, что это всего лишь низкого пошиба изображения быка.

Свободной рукой он хлопнул по надписи.

— Как вы не понимаете?! Это древность. История. Остатки цивилизации, которую постигла катастрофа добрые пятьсот лет назад!

Фон дер Штадт хранил молчание и всем видом выражал сомнение. Луч его фонаря блуждал по стенам.

— Если уж за этим мы сюда пришли, то вот вам еще. — Он посветил на колонну в нескольких футах впереди.

Лучи соприкоснулись, и Чиффонетто с улыбкой прочел надпись:

— "Покайся, или обречен". — Он усмехнулся. — Речи пророков начертаны на стенах подземки, — добавил он задумчиво.

Фон дер Штадт насупился:

— С приветом пророки в таком случае. И религия им под стать.

— Господь милосердный, — пророкотал Чиффонетто. — Не воспринимайте же вы все так буквально! Я лишь цитировал! Это слова Саймона[5], поэта середины двадцатого столетия. До всемирного несчастья оставалось лет пятьдесят, когда он это написал.

Фон дер Штадт, похоже, не проникся. Раздраженный, он пошел прочь, и луч его фонаря заскакал без цели по чернеющим руинам древней станции метро.

— Тут жарко.

— На поверхности куда жарче, — отозвался на жалобу Чиффонетто, с головой ушедший в чтение надписей.

— Там жара совсем другая, — не унимался Фон дер Штадт.

Чиффонетто даже не потрудился ответить.

Наконец, оторвавшись от своего занятия, он произнес:

— Это важнейшая находка за всю экспедицию. Мы должны сделать снимки и позвать сюда остальных. На поверхности мы только теряли время.

— А здесь нет? — буркнул спутник с глубочайшим сомнением.

Чиффонетто уверенно кивнул:

— А я о чем толкую! На поверхности только оплавленная порода, радиоактивный ад — даже спустя пять веков. Если что и выжило, то лишь под землей. Здесь и нужно искать. Необходимо исследовать всю систему туннелей! — Он выразительно махнул рукой.

Да уж, вы с Найджелом только об этом и трендели, — проворчал Фон дер Штадт. — От самого Луна-Сити сцепились.

— Доктор Найджел идиот, — весьма деликатно произнес Чиффонетто.

— Вряд ли. Я солдат, не ученый. Но его аргументы убедительны, в них есть здравый смысл. Колонны и развалины — это замечательно, однако не за тем сюда летел Найджел. Да и цель экспедиции на Землю совсем другая.

Знаю, знаю. Найджел ищет следы жизни. И флаеры он посылает с каждым днем все дальше и дальше. А каков результат? Несколько видов насекомых да пара-тройка мутировавших птиц.

Фон дер Штадт пожал плечами.

— Спустившись сюда, он бы мигом нашел то, что ищет, — продолжал ученый. — Ему и невдомек, насколько глубоко под землю уходили корни городов до войны. Километры туннелей, уровень за уровнем. Вот где следует искать людей, если только они успели укрыться.

— Почем вам знать?

— Послушайте, когда разразилась война, жизнь могла сохраниться лишь глубоко под землей. Радиация не позволила бы выходить на поверхность. Черт возьми, наверху до сих пор весьма скверно. Они оказались бы тут в ловушке, но потом адаптировались. Спустя несколько поколений про поверхность они бы уже и не вспоминали.

Фон дер Штадт уже не слушал его. Он подошел к краю платформы и оглядел рельсы. Поразмыслив немного, принял решение, пристегнул фонарь к поясу и стал спускаться на пути.

— Что же, поищем ваших выживших.

Продвигаясь вперед, Х'ссиг держался поближе к металлической балке. Она скрывала его и к тому же защищала от огня, так что крыса оставалась в тени, в узкой полоске кромешной тьмы. Стараясь не покидать спасительной территории, Х'ссиг неслышно прокрался за поворот и замер.

Грил "осматривался" с помощью ушей и носа верного зверя.

Огонь, оказывается, разговаривает!

Два запаха, схожих, но не идентичных. Два голоса. Два огня. Горящие штуки, обжегшие глаза Грила, оказались живыми созданиями.

Он насторожился. То, что услышала крыса, было словами. Некий язык. Грил был уверен. Уж он-то может отличить несвязное рычание животного от стройной схемы речи.

Ho огненные штуки беседовали на незнакомом языке. Произносимые ими звуки значили для Грила не больше, чем для Х'ссига.

Тогда разведчик сосредоточился на запахах. Запахи чуждые, отличные от всех ему известных, но почему-то наводящие на мысль о людях. Хотя откуда им взяться тут?

Грил должен подумать. Почти человеческий запах. И слова. Могут ли огненные существа принадлежать роду человеческому? Должно быть, они — некая странная его разновидность, весьма отличная от племени. В песнях сказителей говорится, что в прежние времена человек обладал удивительными способностями и принимал различные формы. Может, эти двое как раз из таких? По легендам, в этих туннелях Стародавние как раз и создали племя, так почему бы творцам до сих пор не обитать здесь?

Да, почему бы.

Грил осторожно пополз вперед, постепенно поднимаясь на четвереньки, чтобы заглянуть за поворот.

Мысленный окрик хозяина заставил Х'ссига вернуться назад, в спасительный мрак.

Есть только один способ все узнать, решил Грил. Содрогаясь, он подался вперед, ни на миг не забывая об осторожности.

Фон дер Штадт приспособился к условиям земной гравитации гораздо быстрее Чиффонетто. Он ловко спрыгнул на рельсы и принялся подгонять компаньона.

Последнюю пару футов Чиффонетто все же пролетел благополучно, глухо плюхнувшись на шпалы.

— Надеюсь, обратно я сумею взобраться сам, — сказал он.

Фон дер Штадт пожал плечами:

— Это вам так хочется исследовать эти туннели.

— Согласен. — Чиффонетто огляделся. — В их глубине — ответы на наши вопросы.

— Если верить вашей теории, — хмыкнул спутник.

Поглядев вперед и назад, он наугад выбрал одно из направлений и двинулся туда; луч его фонаря был подобен сияющему копью, пронзающему мрак. Ученый отставал на полшага.

Туннель был длинным, прямым и пустым.

— Скажите-ка, — грубовато бросил на ходу Фон дер Штадт, — даже если вашим выжившим удалось отсидеться тут, пока война не утихла, разве не естественным желанием было бы вернуться на поверхность? Как здесь можно жить? — Он оглядывался с явным отвращением.

— Уж не курс ли доктора Найджела вы прослушали? — кислым тоном отозвался Чиффонетто. — Слово в слово, даже дурно делается. Согласен, такое было бы крайне тяжело. Но вполне возможно. Во-первых, здесь имелся свободный доступ к стратегическим запасам продуктов. В основном их хранили в подземных бункерах. Пророй туннель — и ешь. Позже они могли научиться выращивать пищу сами. В природе множество растений, которые не нуждаются в солнечном свете. К тому же, как мне представляется, здесь водятся насекомые и даже животные, вроде кротов.

— По мне, так на диете из грибов и жуков долго не протянешь.

Чиффонетто вдруг замер, не удостоив спутника ответом.

— Смотрите, — прошептал он, подсвечивая фонарем находку.

Луч остановился на отверстии в стене — дыре с рваными краями. Будто сотни лет назад кто-то проломился сквозь скалу.

Фон дер Штадт посветил в указанном направлении, чтобы получше осмотреть разлом, за которым угадывался ход. Чиффонетто ринулся туда.

— Черт возьми, Фон дер Штадт, что вы скажете теперь?! — Он расплылся в улыбке и сунул голову в ход, впрочем, ненадолго.

— Здесь не на что смотреть, увы. Обвал в пару футов. Тем не менее мои предположения подтверждаются.

На физиономии Фон дер Штадта читалось беспокойство. Свободная рука сама потянулась к кобуре.

— Ну не знаю, — буркнул он.

— Уж куда вам! — Чиффонетто торжествовал. — И Найджелу тоже! Здесь жили люди. Возможно, до сих пор живут. Необходимо снарядить поисковый отряд, чтобы исследовать всю систему туннелей.

Ученый запнулся, припомнив реплику спутника, произнесенную парой мгновений ранее.

— А что до жуков и грибов, то люди обладают способностью выживать в немыслимых условиях. У нас способность к адаптации. Бьюсь об заклад, если уж человек пережил войну — а как мы видим, так и случилось, — ему по силам и все остальное.

— Может быть. — Фон дер Штадт уже не был так уверен. — Только не пойму, чего вы так рветесь найти этих выживших. То есть экспедиция и все такое — это важно, не спорю. Мы возобновили космические полеты, появилась отличная возможность испытать новое оборудование. Да и вашему брату ученому тут есть что насобирать для музейных коллекций. Но люди? Человечество?! Что Земля оставила нам в наследство, кроме Великого Голода?

Чиффонетто мягко улыбнулся:

— Именно это несчастье и побудило нас отправиться на поиски людей.

Помолчав, добавил:

— Что ж, мы увидели достаточно, чтобы даже Найджел соблазнился. Пора возвращаться.

На обратном пути он продолжил свою мысль:

— Видите ли, Великий Голод стал неизбежным следствием войны на Земле. Когда прекратились поставки продовольствия, мы лишились физической возможности прокормить всю лунную колонию. Девяносто процентов населения поразил жесточайший голод. Самодостаточной Луна могла оставаться лишь с крайне малым числом поселенцев. Вот что произошло. Популяция откорректировала себя сама. Мы научились перерабатывать воздух и воду для вторичного использования, выращивать гидропонные культуры. Пусть ценой неимоверных усилий, но мы выжили. И приступили к восстановлению. Однако потери велики. Слишком много людей погибло. Генофонд колонии угрожающе скуден и не отличается необходимым разнообразием. Его, по сути, никогда и не было. И это большая проблема. Иными словами, популяция постепенно вырождается с тех пор, как мы лишились возможности снабжать всем необходимым достаточное количество людей. Инбридинг в нашем случае исключен. Сейчас демографические показатели пошли вверх, но слишком медленно. Мы столкнулись с генетическим застоем, Фон дер Штадт. Сами посудите, нам понадобилось пять столетий, чтобы вновь выйти в космос. И до сих пор мы не восстановили и половины тех знаний и навыков, которыми обладало человечество до катастрофы.

Фон дер Штадт нахмурился:

— Застой — это слишком сильно сказано. Считаю, мы отлично держимся.

Чиффонетто отмахнулся лучом фонарика.

— "Отлично держимся"? Не сказал бы. Мы не развиваемся. Стоим на месте. Парочка мелких изменений, жалкие потуга, а новаторских идей кот наплакал. Тогда как точки зрения под неожиданным углом нам жизненно необходимы, как и свежий генетический материал. Мы нуждаемся в контакте с другой культурой. Выжившие могли бы нам помочь. После всего, что они пережили, они должны были претерпеть ряд изменений и стали бы доказательством того, что человечество все еще способно существовать на Земле. А это самое важное, если мы собираемся создать здесь колонию.

Последний довод был скорее случайно озвученной запоздалой мыслью, но именно он снискал одобрительный кивок Фон дер Штадта.

Завидев станцию, Чифоннетто поспешил к платформе.

— Скорее на базу. Не могу дождаться, когда увижу, как вытянется физиономия у Найджела, едва он услышит, что мы тут нашли.

Это были люди.

Грил почти не сомневался. Структура сознания необычная, но человеческая. Способности Грила "читать ум" считались очень высокими. Он был хорошо знаком с грубым, тусклым животным интеллектом, с гнусными, безобразными тенями-мыслями червеобразных тварей. Разум человека был совсем иным.

Да, это были люди.

Тем не менее происходило нечто странное. "Чтение" превращается в подлинное общение лишь с братом по разуму. Оно всегда подразумевает некий обмен — несовершенный, полный темных пятен, мешанины вкусов и эмоций, но все же обмен.

С этими двумя никакого обмена не было. Ситуация напоминала "чтение" разума низшего животного. Касаться, осязать, гладить, любить — все это способный "чтец" мог проделывать с животным. Но отклик был исключен. Откликается человек и брат по разуму. Животные — никогда.

Эти двое тоже "молчали". Разум странных огненных людей оказался увечным и темным.

Укрытый мраком туннеля, Грил выпрямился. Расстояние затрудняло "чтение". Нельзя упускать их. Необходимо узнать больше. Он разведчик. У него есть долг.

Сознание его, словно зверь, вновь потянулось, крадучись, вперед, чтобы распознать разум пришельцев.

Чужие мысли закружились вокруг Грила в беспорядке, и хаос этот рассекали редкие яркие вспышки эмоций, сдобренные вкраплениями слабых, неустойчивых, едва различимых умозаключений. Грил почти ничего не понимал. Но кое-что ему казалось знакомым, а что-то он усваивал как часть нового опыта.

Он не спешил, листая книгу чужого разума и не упуская деталей. Но отклика все не было. Огненные люди ничем не отличались от бессловесных темных тварей. Как ни старался Грил уловить хотя бы отдаленный звук, ответом было лишь глухое молчание.

Двое уходили все дальше, их мысли меркли, становилось все труднее держать связь. Грил двинулся за ними. У злосчастного поворота замешкался, но заставил себя преодолеть страх. Он должен. Он разведчик.

Вновь опустившись на четвереньки, Грил прищурился и продолжил путь.

А за поворотом остановился, тяжело дыша: он оказался в огромной, поражающей размерами пещере с убегающими вверх исполинскими колоннами, на которых покоился небосвод. И отовсюду лился свет, необъяснимый, пляшущий, огненный свет.

Легендарная цитадель. Пещера Стародавних. Ошибки быть не может. Никогда Грил не видел столь огромных пространств. Единственный из племени, зашедший дальше, вскарабкавшийся выше остальных.

Пришельцы исчезли из виду, но их огни освещали противоположную оконечность великого туннеля. Свет яркий, но не опасный. Двое скрылись за очередным поворотом. Грил вдруг понял, что следил лишь за слабым отблеском их огня, поэтому и оставался в безопасности.

Он двинулся прямиком в пещеру. Разведчик в нем изнывал от желания вскарабкаться по боковой стене и исследовать помещение, где росли эти величественные колонны. Но нет. Огненные люди важнее. А сюда он всегда сможет вернуться.

О ногу потерся Х'ссиг. Грил ободряюще погладил рукой пушистый мех зверя. Брат по разуму чуял, что мысли его в смятении.

Два человека. Да. Теперь Грил не сомневался. И многое ему открылось. Форма их сознания отличалась от присущей его народу, но это было человеческое сознание, ведь он его понимал. Один из них пылал желанием найти других. Они ищут племя.

Вот что он узнал. Грил был разведчиком и "чтецом". И никогда не ошибался. Но как поступить дальше — этого он не мог решить.

Ищут племя. Это хорошо. Впервые коснувшись его сознания, эта идея вызвала радостную дрожь. Два огненных человека походили на Стародавних из легенд. Если они ищут племя, он укажет им путь. Покроет себя славой и почестями, а его имя станут воспевать сказители.

Но самое важное — он исполнит долг. Вот уже несколько поколений племя не знает покоя. Времена благоденствия завершились с приходом червеподобных тварей, заставивших людей перебегать из туннеля в туннель. Даже сейчас, прямо у Грила под ногами, на Гиблых Уровнях его народ ведет бои.

И разведчик знал, что его сородичи обречены на поражение.

Не сразу. Но неизбежно. Червеподобные для племени в новинку. Уже не животные. По совсем, совсем не люди. И туннели им не нужны. Они передвигаются в толще пород, так что нигде человек не может себя чувствовать в безопасности.

Поэтому племя отступало. "Чтецы" чуяли врагов, и те гибли от копий, а могучие охотничьи крысы рвали червеподобных на части. Но всегда у тех оставалась возможность зарыться в землю. И их было чересчур много. И слишком малой была численность племени.

Но эти пришельцы, огненные люди… Они могли бы изменить ход войны. В легендах говорится, что Стародавние в бою использовали пламя. А эти двое живут прямо в огне. Они могут помочь племени, дать мощное оружие, чтобы загнать червеподобных обратно, к самым корням мрака.

Однако…

Однако пришельцы не совсем люди. Темный, несовершенный их разум и слишком много неясных Грилу мыслей, ход которых удавалось проследить лишь отрывками. Он не мог постичь этих двоих, как мог постичь любого из племени во время обоюдного "чтения".

Да, он может отвести огненных к своему народу. Путь он знает. Назад и вниз; тут пролезть, там повернуть… Через Срединные Туннели и Гиблые Уровни.

Но что, если они — враги? Если они ослепят племя своим огнем? Грила страшили силы, которыми огненные могут владеть.

Без его помощи им ни за что не найти племени. В этом разведчик уверен. Ведь только одному ему удалось добраться до великой пещеры. Огненным никогда не обнаружить тех путей, которыми поднимался Грил, не пройти извилистыми, узкими туннелями, ведущими глубоко в недра земли.

Если он ничего не предпримет, племя останется в безопасности. Но потом все равно победят червеподобные, пусть прежде сменится не одно поколение. Племя не выживет.

Он должен решить. Ни одному "чтецу" не преодолеть расстояния, что лежит в эту минуту между Грилом и его народом. Он должен принять решение в одиночку. И как можно скорее. Ибо с ужасом он обнаружил, что огненные люди идут в его сторону. Паутина их странных мыслей крепла, и свет сиял все ярче с каждым их шагом.

Помешкав, Грил осторожно попятился к туннелю, из которого вышел.

— Постойте, — сказал вдруг Фон дер Штадт, как раз когда Чиффонетто осилил четверть пути наверх. — Мы ведь не искали в других направлениях.

Ученый неуклюже изогнулся, чтобы посмотреть на спутника, и, потерпев в этом неудачу, спрыгнул снова на рельсы. Он был явно раздосадован.

— Мы должны вернуться в лагерь, мы достаточно видели.

— Да будет вам, не вы ли стремились тут все излазить. Так уж давайте доведем дело до конца. Может, мы всего-то в паре футов от вашей величайшей находки.

— Что ж, ладно, — проворчал ученый, снимая фонарь с пояса, куда он повесил его, пока штурмовал платформу. — Надеюсь, вы знаете, что искать. Не хотелось бы притащить сюда Найджела и позволить ему наткнуться на то, что мы пропустили.

Фон дер Штадт согласно кивнул. Лучи фонарей слились в один, и парочка быстро зашагала к чернеющему входу в туннель.

Они приближались. Страх и нерешительность путали Грилу мысли. Держась рукой за стену, он быстро, неслышно отступал. Нужно держаться подальше от их огня, пока он не решит, как следует поступить.

После поворота туннель шел прямо. Грил спешил, но в скорости явно проигрывал огненным людям, и глаза его оказались открыты, когда внезапно из-за рокового изгиба появилось сияние.

Глаза вновь обожгло. От внезапной боли Грил взвыл и бросился на землю. Пламя заплясало под опущенными веками, с бешеной скоростью меняя цвета. Быстрее прийти в себя. Еще есть время. И копье в руке. Грил "дотянулся" до Х'ссига. Верная крыса вновь станет его зрением.

Не раскрывая глаз, разведчик пополз в сторону от огня. Зверь остался.

— Что еще за чертовщина?!

Шепот Фон дер Штадта повис в воздухе. Едва повернув, оба встали как вкопанные.

— Понятия не имею. — Ученый был в замешательстве, — Странный звук. Раненое животное? Впечатление, будто оно хотело подавить крик, чтобы не выдать себя.

Луч его фонаря блуждал от стены к стене, полосуя бархатную плотную тьму, но ясности не добавил.

Фон дер Штадт светил прямо.

— Не нравится мне это, — заявил он с сомнением. — Может, там что-то и есть, но кто сказал, что оно настроено благодушно? — Переложив фонарь в левую руку, он вытащил из кобуры пистолет. — Что ж, посмотрим.

Чиффонетто нахмурился, но промолчал, и они вновь двинулись вперед.

Настоящие великаны, и приближаются очень быстро. С горечью и отчаянием Грил вынужден был признать, что они непременно поймают его. В таком случае решение принято.

Возможно, решение верное. Они ведь люди, как и Стародавние. И могут помочь в борьбе с червеподобными. Грядет заря новой эпохи. Страх канет в небытие. Род человеческий обретет былое величие, как в песнях сказителей, и вновь станет строить огромные, прекрасные галереи и рыть величественные туннели.

Да. Они ищут его. Но именно это Грилу и нужно. Таково его решение, и оно единственно верное. Человек должен встретить человека и выступить бок о бок против червеподобных чудовищ.

Не открывая глаз, Грил остановился.

И заговорил.

Фон дер Штадт и его спутник застыли на месте. На сей раз это не был сдавленный крик, но что-то вроде шипения, негромкого, но вполне отчетливого.

Лучи фонарей заметались по широкой дуге. Один вдруг остановился. Другой еще порыскал хаотично и тоже замер. Вместе они образовали большое пятно света у дальней части стены. В самом центре пятна стояло…

— Господи Иисусе, Клифф, скорее скажите, что это такое, пока я не пристрелил его.

— Не надо, оно не движется.

— Но что это?!

— Понятия не имею. — Голос ученого дрогнул.

Существо было маленьким, чуть выше четырех футов, щуплым и безобразным. Угадывалось смутное сходство с человеком, но пропорции тела, особенно конечностей, были искажены самым абсурдным образом. И кожа… Болезненный, белесый, как у личинки, оттенок…

Самой ужасной была огромная голова. Рот и нос едва угадывались. Все лицо, по сути, занимали два исполинских глаза, сейчас плотно прикрытые мертвенно-бледными складками век.

Фон дер Штадт держался, но Чиффонетто бросило в мелкую дрожь при виде этого создания. Впрочем, он первым тихо произнес;

— Взгляните. В его руке. Полагаю… полагаю, это оружие.

Воцарилась тишина. Долгая, напряженная тишина.

— Думаю, это человек, — заключил наконец ученый внезапно охрипшим голосом.

Грил жестоко страдал от боли.

Его поймали в огненные тиски. Даже плотно закрытые, глаза жгло немилосердно. И он знал, что случится непоправимое, если он их откроет. Огненная ловушка. Кожа странно чесалась и горела, горела… Все сильней и сильней.

Но Грил не смел пошевелиться. Он разведчик. У него есть долг. Он ждал, пока его сознание соединится с темным рассудком двух великанов.

Там он "прочел" ужас, но ужас сдерживаемый. Он увидел себя их глазами — размытый, неясный, искаженный облик. Ощутил благоговейный страх с примесью отвращения в одном. И омерзение, переполнявшее другого.

Он разозлился, но заставил себя сдержать гнев. Он должен "дотянуться" до них. Отвести к племени. Разум огненных людей увечен и скуден, они не имеют власти над чувствами. Но если заручиться их пониманием, они помогут. Да.

Потому Грил но двигался. И ждал. Кожа горела, но он ждал.

— Вот это… это — человек?!

Чиффонетто кивнул.

— Должно быть. Оно пользуется оружием и говорит… — Ученый был явно обескуражен. — Но, Господь всемогущий, я никогда и предположить не мог ничего подобною! Туннели, мрак, долгие века только тьма вокруг… Ни за что бы не подумал, что эволюция совершит такой скачок в столь малые для нее сроки!

— Человек?! — Фон дер Штадт, по обыкновению, сомневался. — Вы спятили. Человек не может превратиться в такое.

Но Чиффонетто едва ли его слышал.

— Мне ведь следовало догадаться, — бормотал он, — учесть условия и факторы… Радиация, ну конечно. Она ускорила мутацию… Возможно, сократилась протяженность жизни… Фон дер Штадт, вы были правы. Одними жуками и грибами сыт не будешь, но это только таких, как мы с вами, касается. Выжившие приспособились. К темноте, к туннелям… Это…

Чиффонетто осекся.

— Его глаза. — Ученый щелкнул выключателем, и его фонарь погас. Расстояние до стены сразу будто сократилось. — Должно быть, они очень чувствительные. Мы причиняем ему страшную боль. Прошу вас, не светите на него.

Фон дер Штадт одарил спутника долгим, недоверчивым взглядом:

— Тут и без того достаточно темно.

Но просьбу все же выполнил.

— Исторический момент, — прошептал Чиффонетто. — Момент, которого мы…

Закончить ему не удалось. Фон дер Штадт напрягся: едва он перевел свет фонаря в сторону от существа, как уловил какое-то движение во тьме. Лихорадочно он бросился светить вокруг, пытаясь отыскать во мраке неизвестную тварь, пригвоздить лучом к убегающим вдаль рельсам.

Уже давно следовало воспользоваться пистолетом. Но Фон дер Штадт все мешкал, ведь человекоподобный уродец не двигался, да и повадок его солдат не знал.

А вот другая тварь на месте не стояла. Передвигалась прыжками и попискивала. Видали таких, и не раз. Тут Фон дер Штадт не колебался.

Громоподобный раскат, вспышка. Еще раскат.

— Попалась, чертова крыса!

Грил закричал.

Жгучая боль вдруг отступила. Но ненадолго. Внезапная ее волна окатила с головы до ног. И еще одна, и еще, и еще… Муки перекатывались по нему каскадами, сокрушая хлипкий фундамент мыслей огненных людей, их страх, его злость…

Х'ссиг мертв. Его брат по разуму мертв.

Убит огненным человеком!

От ярости и боли Грил взревел и кинулся вперед, целясь копьем.

Пришлось открыть глаза. Увидел он не много — все тут же поглотили боль и слепота, — но этого хватило. Он ударил. Еще и еще. Бил не щадя, исступленно, неистово. Убить, заколоть насмерть!

Вселенная вновь окрасилась кровавым багрянцем, и вновь раздался ужасающий грохот, после которого погиб Х'ссиг. Неведомая сила швырнула Грила на землю, глаза его распахнулись, и все, все вокруг охватило безжалостное пламя.

Но лишь на миг. Лишь на краткий миг.

Затем мир Грила погрузился во тьму.

Пистолет еще дымился. И руку Фон дер Штадт не спешил опускать. Раскрыв рот в изумлении, до сих пор не веря, он переводил взгляд с застреленного им существа на кровь, текущую из дыр в комбинезоне.

Потом выронил оружие и схватился за живот. Поднес к лицу тут же намокшую ладонь. Посмотрел на Чиффонетто.

— Крыса… — с трудом вымолвил он. — Я ведь только пристрелил крысу… Она кралась к нему. Почему, Клифф? Я…

Он упал. Фонарь разбился и погас.

Кромешная тьма и несвязное бормотание.

Затем наконец вспыхнул фонарь Чиффонетто, и бледный как полотно ученый опустился на колени возле раненого.

— Фон, — позвал он, пытаясь расстегнуть его комбинезон. — Вы меня слышите?

Треск рвущейся ткани, обнаженная, иссеченная плоть.

Фон дер Шгадт едва ворочал языком.

— Я и не думал, что он кинется… Я перестал светить ему в лицо, как вы просили. Клифф… Почему? Я… не стал бы в него стрелять. Ведь это был человек? Я только прикончил крысу… Только крысу… Она кралась к нему…

Чиффонетто лишь кивал в ответ, оцепеневший от ужаса.

— Это не ваша вина, Фон. Вероятно, вы напугали его. Срочно нужна помощь. Вам сильно досталось. Идти сможете?

Ответа ученый дожидаться не стал. Подхватил солдата под руки, поставил прямо и повел назад по туннелю, молясь про себя. Лишь бы подняться, лишь бы подняться на платформу…

— Я только пристрелил крысу… — бормотал Фон дер Штадт; голос его слабел.

— Забудьте, это не важно, — успокаивал его Чиффонетто. — Мы найдем остальных. Обыщем все туннели, если потребуется. Но обязательно найдем.

— Только крысу… Только крысу…

Платформа. Ученый опустил Фон дер Штадта на землю, прислонил спиной к стене.

— Мне не поднять вас, Фон, вы же понимаете. Я оставлю вас тут и схожу за помощью. — Он выпрямился, цепляя фонарь на пояс.

— Только крысу…

— Не волнуйтесь, Фон. Даже если мы никого не найдем, то ничего не потеряем. Совершенно очевидно, что это не люди. Когда-то они ими были, но теперь уже нет. Полная деградация. Они ничему не смогут нас научить.

Солдат вряд ли слышал, вряд ли понимал. Он просто сидел у стены, держась за живот и чувствуя, как течет по пальцам кровь. И все повторял, все повторял одно и то же.

Чиффонетто подошел к стене. Несколько футов вверх, платформа, старый ржавый эскалатор, развалины входа на станцию, дневной свет. Надо спешить. Фон дер Штадт совсем плох.

Он ухватился за выступ, подтянулся, насколько хватило сил, и свободной рукой принялся шарить в поисках лестницы. Наконец нащупал нижнюю ступеньку и полез вверх.

До платформы оставалось всего ничего, когда слабые, привыкшие к лунной гравитации мышцы подвели его. Одна рука повисла в воздухе, другая не выдержала тяжести тела.

Чиффонетто упал. Прямо на фонарь.

Так темно еще не было ни разу в жизни. Мрак — плотный, почти осязаемый… Человек едва удержался, чтобы не закричать.

Но когда попытался подняться, крик сам вырвался у него из груди. Не только фонарь разбился при падении.

Многократное эхо разнеслось по долгому, темному туннелю. Затихало оно невероятно долго. Когда воцарилась тишина, Чиффонетто крикнул снова. Потом опять.

Остановился, лишь когда вконец охрип.

— Фон, — позвал ученый. — Фон, вы меня слышите?

Ответа не последовало.

Чифонетто позвал еще раз. Говорить, говорить, чтобы не сойти с ума.

Напрасно всматриваясь в гущу мрака, он отчетливо услышал, как что-то шевелится всего в нескольких футах от него.

Фон дер Штадт вдруг захихикал, и голос его показался таким далеким…

— Это всего лишь крыса… — сказал солдат.

Тишина.

Потом шепот Чиффонетто:

— Да, Фон, да. Всего лишь крыса.

— Всего лишь крыса.

— Всего лишь крыса.

Тобиас Бакелл

В ожидании "Зефира"

Перу Тобиаса Бакелла принадлежат романы "Хрустальный дождь" ("Crystal Rain") и "Оборванец" ("Ragamuffin"), а также многочисленные рассказы, публиковавшиеся в журналах "Analog" и "Nature" и в антологиях "Заклинание. Колдовские истории" ("Mojo: Conjure Stories"), "Пока мечтается" ("So Long Been Dreaming"), "Я, пришелец" ("Alien"). Недавно вышли в свет сборник "Приливы новых миров" ("Tides from the New Worlds") и третий no счету роман писателя "Хитрый мангуст" ("Sly Mongoose").

Бакелл — уроженец Карибов, и ему довелось провести некоторое время на лодке с ветровым генератором, так что он считал вполне естественным использование энергии ветра в пустынных географических зонах. Поэтому, задумавшись о цивилизации будущего, исчерпавшей топливные ресурсы, писатель обратился к собственному опыту.

Бакелл как-то заметил, что постапокалиптическая НФ — это литературное покаяние за все вымышленные или реальные грехи. Однако предлагаемый ниже рассказ, пожалуй, наиболее оптимистичный во всем сборнике.

"Зефир" задерживался вот уже на пять дней.

Ветер смахивал пыль с демонят, облеплявших витиеватые колонны, в беспорядке поваленные посреди городских руин. Вдали, за останками "Уол-Марта" и "Крогера" стояла Мара и наводила бинокль на резкость. Платформа у нее под ногами выдавалась вперед на добрых сто футов и упиралась в пузатую цистерну, снабжавшую округу водой. Вид открывался удачный: Мара могла заглянуть за горизонт. Она напряженно выискивала взглядом знакомые очертания четырех, похожих на шпаги мачт "Зефира", но, кроме змеившейся земляной ленты, не видела ничего. Старое скоростное шоссе, петляющее и в прежние времена переполненное, несмотря на все усилия городских властей, в конце концов поддалось напору пылевых наносов. Стихия одолела ограждения, и те лежали на земле, бесполезные.

Мара до сих пор помнила каждый поворот и изгиб асфальтового полотна; в двенадцать лет она впервые осознала, что дорога ведет к другим городам, к другим людям.

— Мара, темнеет.

— Иду.

Кел тщательно зачехлил бинокль и спустился с вышки. Следом, стряхивая земляную взвесь с опор, потащилась Мара. Мужской силуэт темнел в быстро густеющих сумерках.

— Ты бы поговорила с матерью, она ждет.

Мара не ответила.

— Она надеется все уладить. — Кен был настойчив.

— Я решила. Уезжаю. Я ждала с двенадцати лет, не начинай…

Мара ускорила шаг. Кен не отставал. Она видела, как спутник силится отыскать новый довод и в то же время искоса оглядывает ферму. Дом и заросли зелени защищал от пыли и ветра толстый стеклянный саркофаг. Дважды Кен останавливался, чтобы осмотреть трещины на нем: крупицы пыли настойчиво пытались проникнуть за стекло.

— У них ветряк сдох. Мара, им нужно помочь. Я пообещал приехать завтра.

Она тяжело вздохнула:

— Я правда не хочу.

Кен открыл перед ней первую дверь, потопал на крыльце, подождал, пока дверь закроется, и тогда Мара распахнула вторую.

Песок и земля проникали всюду, укрывали предметы тонким слоем, несмотря на меры предосторожности. Щетки не справлялись. С тех пор как Кен уверился в их бесполезности, идею о вакуумном очистителе Мара находила все более привлекательной.

— Мне нужна твоя помощь, всего лишь на пару-тройку часов. Тебя ведь замучает совесть, если ты оставишь кого-то без электричества, я же знаю.

Кен был прав. Без ветряной мельницы ее старики долго не протянут.

— Ладно, помогу.

На столе уже ждал ужин, приготовленный на двоих. И когда только Кен успевает? Волшебные руки. Немного остывшая, еда все же была великолепна.

"Зефир" задерживался вот уже на шесть дней.

Мара взобралась на крышу к Кену, разложившему там запчасти. Ей удалось незаметно прошмыгнуть мимо отца. Но мать стояла внизу, и вид у нее был страдальческий и беспомощный.

Кен нахмурился:

— С винтом все в порядке. А вот генератор сгорел.

Просто, как дважды два. Ветряная мельница — всего лишь шарнирный пропеллер, установленный на крыше, который подсоединяют к старому автомобильному генератору. Любой источник электричества, использующийся в жилищах, заряжается от ветряка. В других регионах до сих нор полагаются на солнечные батареи, но здесь песок и пыль тут же выводят их из строя.

— Зато на свалках полным-полно генераторов. Мара начала подозревать, что просьба отца помочь — это лишь предлог, чтобы вытащить ее с фермы. Черт.

— Мара, — послышался его голос из-за края пылевого желоба. — Надо поговорить.

Мара глядела мимо, далеко вперед, на многие-многие мили за бронзовый горизонт.

— Прошу, взгляни на меня. Мы были грубы. Нам очень жаль!

— Нам очень нравится Кен! — поддакнула снизу мама. — Но ты слишком молода, тебе еще рано покидать родной очаг!

— Вернись, доченька! Нам нужна твоя помощь, но тебе не придется работать так много, как у Кена!

На лице последнего читалась боль. Мара выругалась и съехала с низкого края крыши, чертыхаясь, спрыгнула на землю. Отец закопошился, стал спускать лестницу, но Мара уже вскочила в карт, выставила парус и помчалась по песчаным разливам назад, в относительную безопасность жилища Кена, оставляя мамины жалостливые причитания за стеной клубящейся земляной пыли.

Проклятие, как она могла так попасться?! Родители такие предсказуемые! А Кен? Мара кипела от злости. Он не должен был в этом участвовать!

Даже когда он наконец вернулся и уединился на кухне, чтобы приготовить к ужину очередной шедевр, Мара пыталась не забыть, что она злится.

Но злость, как обычно, незаметно сошла на нет.

На седьмые и восьмые сутки ожидания помехи значительно уменьшились, так что удалось настроить прием телепередач из северных областей. Заряда батарей хватило на целых восемь часов непрерывного вещания, и весь день Мара с Кеном провалялись в кровати.

Мара начала задумываться, а появится ли "Зефир" вообще. Со времени прошлого визита прошло уже два года. Тогда гигантский трейлер "заплыл" в городок на день. Словно гирляндами, палубы были украшены улыбками торговцев и лотками, забитыми всякой всячиной.

Из разговоров с командой Мара поняла, что "Зефир" был одним из немногих звеньев, еще связывающих провинцию с крупными городами. С момента энергетического коллапса, когда Ближний Восток поглотило постъядерное запустение, а факел Европы едва тлел, США пытались в корне перестроить экономику, сделав ее независимой от нефтяных ресурсов.

Двумя поколениями позже усилия были; вознаграждены. Мегаполисы существовали за счет атомной энергии, там имелись даже канализационные системы, но маленьким поселениям приходилось туго. Привыкшие к благам цивилизации, но оказавшиеся за ее бортом, они как будто погрузились в Средневековье. Люди довольствовались самым малым. Ветер, вода — главные ресурсы.

Мара мечтала увидеть город, залитый электрическим светом, которым пользовались расточительно, бездумно, без оглядки… Город, изгоняющий мрак и ночь с помощью созданного человеком дня.

На десятый день Кен застал ее поспешно собирающей вещи.

— "Зефир" идет с востока. — Она закинула рюкзак за плечи.

— Ты точно этого хочешь?

— Чего?

— Уйти. Ты ведь не знаешь, что там. Странные города, странные люди. Опасности.

Мара посмотрела на него:

— Точно.

Кен опустил взгляд.

— Я думал, будто что-то есть. Между нами.

— Есть, конечно. — Мара замялась. — Но я предупреждала, что однажды уеду.

— Я надеялся…

— Кен. Не могу.

— Уходи.

Посуровевший, он скрылся на кухне. Мара присела на край кровати, едва сдерживая слезы, потом схватила сумки и со злостью хлопнула дверью.

"Зефир" неспешно катился по Мейн-стрит, предоставляя желающим возможность запрыгнуть на борт. Ребятня заполонила тротуары, торговля шла бойко. Внушительные мачты "Зефира" возвышались над скромными домишками в два-три этажа, словно четыре взмывших к небу крыла, — они и работали по тому же принципу. Воздушные массы обтекали меньшую плоскость островерхой мачты, образуя вакуумную подушку, которая толкала массивный колесный корабль вперед.

Мара присоединилась к оживленной толпе, преследовавшей корабль. На ходу кивала знакомым.

Пластиковые бусы, цена которых из-за нехватки нефтяного сырья превышала цену золотых, были развешаны над лотками, выставленными на палубах. Мара поспешила к одному из них, но внезапно путь ей преградила знакомая фигура.

— Дядя Дэн?

— Привет.

Тот с силой сжал ее руку. Мара наблюдала, как скользит мимо громада "Зефира". Она попыталась освободиться от медвежьей хватки, но не тут-то было. Отец уже проталкивался сквозь толпу.

— Пана! Что вы делаете?!

— Тебе же лучше будет, Мара, — буркнул дядя Дэн. — Ты не ведаешь, что творишь.

— Нет, знаю! — завопила она и с силой пнула его по голени.

Люди вокруг, похоже, их совсем не замечали, хотя Мара отлично понимала, что к вечеру потасовка с родственниками будет обсуждаться всей округой.

Она просила, умоляла, кричала, упиралась, царапалась и дралась. Но, похоже, отец и Дэн уже давно все решили. Они заперли ее в подвале.

— Мы выпустим тебя, когда "Зефир" уйдет, — пообещала мама.

Окон тут не было. Оставалось только представлять, как корабль чинно плывет по улицам к городской окраине и дальше, за ее пределы. Мара пыталась напустить на себя беспечный вид, но потом сдалась, забилась в угол и разрыдалась. Потом колотила в дверь, но никто, разумеется, ее не выпустил.

Подвал был довольно уютный. Его строили как бомбоубежище, так что здесь стояло несколько кроватей, а пол устилал ковер. Дверь со скрипом открылась. Мара посмотрела вверх и поняла, что наступили сумерки. По ступенькам осторожно спускался Кен.

— Мара, это я.

— Полагаю, ты с ними заодно?

— Вообще-то нет. Твои надеются, что мне удастся вразумить тебя. Я не стану лгать. Я хочу, чтобы ты осталась. Но удерживать тебя силой бессмысленно.

— Чем дольше мы живем вдали от цивилизации, тем хуже. Это какое-то сумасшествие.

— Может быть. Но старики напуганы. Они не хотят тебя терять.

— Это не дает им права запирать меня, как паршивого пса!

Кен подошел ближе.

— Мой карт у дома. Там все, что тебе нужно. Ты лучше всех управляешься с парусом, обойдешь любого. На длинном галсе ты еще догонишь "Зефир". К тому же с твоим дядей я никогда не мог найти общего языка.

Мара с благодарностью крепко обняла его.

— Спасибо тебе, спасибо большое.

— Если когда-нибудь вернешься, найди меня, прошу.

— Ты тогда поедешь со мной?

— Вот и спросишь.

Кен отстранился и поднялся по лестнице.

— Иди за мной.

Энергичным шагом он направился к отцу и дяде Мары, громко окрикивая их, чтобы отвлечь. Мара побежала прочь, потеряв, правда, туфлю, миновала мать и выскочила во двор.

С легким хлопком парус надулся, и она направила карт по дюнному морю. Потом обернулась: две фигуры на крыльце смотрели ей вслед. В погоню никто не бросился. О ее исключительном мастерстве в управлении парусом знали все.

Прошло несколько часов, прежде чем на горизонте показались четыре высокие мачты. Издалека доносились крики команды, пока Мара нагоняла гигантский песчаный корабль.

— Эй, на борту!

Кто-то спустил лестницу, и она вскарабкалась наверх.

Лишившись управления, карт накренился и завалился в песчаный нанос, расколов крохотную мачту надвое.

Торговец с лестницей отступил в сторону, пропуская офицера в форме цвета хаки.

— Мы наблюдаем за вами уже пару часов, — произнес тот. — Нам понравилось, как вы управляетесь с ветром.

— В навигационных картах разбираетесь? — спросила женщина в форме, бывшая тут же. На плечах у нее красовались необычные погоны.

— Нет.

— Рассчитываете на место в команде?

— Да. — Мара почувствовала, как в животе все сжалось.

— Тогда придется научиться читать карты. — Женщина протянула руку. — Добро пожаловать на борт, детка, я капитан Шана. Если перейдешь мне дорогу или дашь повод так думать, я вышвырну тебя в песок, стервятникам на закуску. Это понятно?

— Да, мэм.

— Хорошо. Выделите ей гамак.

Мара стояла на палубе "Зефира" и наслаждалась моментом. Потом офицер тронул ее за плечо:

— Тут, конечно, не курорт, тяжелой работы навалом. Но дело того стоит. Идемте.

Она задержалась на миг, бросив взгляд на ровную линию горизонта, манившего великим соблазном — будущим. И спустилась в трюм.

Джек Макдевитт

Никогда не теряйте мужества

Джек Макдевитт — автор более десяти романов, в том числе постапокалиптического шедевра "Дорога в вечность" ("Eternity Road"), действие которого разворачивается в тех же декорациях, что и в представленном ниже произведении. Рассказы писателя публиковались в журналах "Analog", "Asimov's" и "F&SF", а также в многочисленных антологиях. Макдевитт тринадцать раз номинировался на премию "Небьюла" и в 2007 году наконец получил ее за роман "Искатель" ("Seeker"). Среди других престижных наград можно отметить премию журнала "Locus" за роман "Послание Геркулеса" ("The Hercules Text"), а также премию Джона Кэмпбелла за роман "Омега" ("Omega").

Рассказ "Никогда не теряйте мужества" повествует о женщине по имени Чака Милана, которая покидает родной город в поисках легендарного места, где можно раскрыть тайну мифических Строителей Дорог. От них остались бетонные ленты, опоясавшие всю землю, и руины городов с башнями столь высокими, что за целый день не поднимешься. На своем пути Чака встречает воплощение одного знаменитого человека, но не узнает его, однако читателю это наверняка удастся.

Едва они засыпали могилу, начался дождь.

Квейт склонил голову и скороговоркой произнес традиционные слова прощания. Чака посмотрела на доску с именем Флорджиана, датами рождения и смерти и надписью "Вдали от дома".

Флорджиан не особенно нравился ей. Этот эгоист вечно ныл, жаловался и считал себя умнее всех. Но все-таки на него можно было рассчитывать, а теперь их осталось только двое.

Квейт взглянул на нее и кивнул. Пора и ей попрощаться. Она радовалась, что все позади. Этого недоумка угораздило свалиться с развалин и разбить голову, и целых четыре дня они мало чем могли облегчить его страдания. Так нелепо и бессмысленно погибнуть.

— Флорджиан, нам будет тебя не хватать, — произнесла она, чем и ограничилась, потому что так и думала на самом деле, да к тому же дождь явно усиливался.

Они направились к лошадям. Квейт приторочил лопату позади седла и так неуклюже взгромоздился на лошадь, что Чака, как обычно, подивилась, почему Быстроног не сбросил его.

Она стояла, глядя на Квейта.

— Что-то не так? — Он утерся ладонью. Шляпа низко нахлобучена на лоб. Вода струями стекает с полей шляпы на плечи.

— Самое время бросить все, — сказала Чака. — И вернуться домой. Пока можно.

Прогремел гром. Сумерки сгущались.

— Не самое подходящее время спорить об этом.

Квейт ждал, пока она сядет на лошадь. Дождь бил струями по рыхлой земле, хлестал по веткам деревьев.

Она обернулась и бросила последний взгляд на могилу. Вот и остался Флорджиан среди развалин, холмов и лесных зарослей. Она вдруг подумала, что такая могила ему бы, пожалуй, понравилась. Ему нравилось все старинное. Она поплотнее застегнула куртку и вскочила в седло. Квейт тут же рысью тронулся с места.

Они похоронили Флорджиана на самом высоком из окрестных холмов. Теперь они пробирались по гребню холма между разрушенными бетонными каркасами, окаменевшими бревнами и проржавевшим металлом — обломками былого мира, медленно поглощаемыми землей. Время наложило на развалины благородный отпечаток: земля и растительность окружили весь этот мусор и прикрыли его, сглаживая острые края. Когда-нибудь, подумала она, от этих руин не останется ничего, и кто бы сюда ни забрел, он даже не заподозрит об их существовании.

Квейт сгорбился под дождем, натянув шляпу на самые глаза и упираясь правой рукой в круп лошади. Он выглядел таким изнуренным, усталым и сломленным, что Чака впервые поняла, что он уже сдался. Он просто ждет, чтобы кто-нибудь взял на себя ответственность и возвестил о неудаче.

Они спустились с холма и теперь продвигались по узкой тропе между бетонными блоками.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил он.

Чака чувствовала себя хорошо. Чувствовала себя напуганной. Утомленной. Чувствовала себя ответственной за то, что предстоит сообщить матерям и вдовам по возвращении домой. Когда-то они отправились в путь вшестером.

— Все хорошо, — сказала она.

Они добрались до своего убежища, темного грога, обрамленного известняком и скрытого зарослями папоротника. Уходя, они не загасили костер, и теперь там было тепло и уютно. Они спешились и завели внутрь лошадей.

Квейт подбросил в огонь пару поленьев.

— Ну и холодище, — сказал он.

В небе сверкнула молния.

Они поставили чайник на раскаленный камень, покормили и напоили лошадей, переоделись в сухое и уселись возле костра. Надолго замолчали. Чака сидела, закутавшись одеяло, наслаждаясь теплом. Квейт внес несколько записей в журнал, уточняя местоположение могилы Флорджиана, чтобы будущие путешественники, если таковые объявятся, смогли ее найти. Потом вздохнул и взглянул — не на Чаку, а в пространство.

— Ты действительно считаешь, что нам следует вернуться?

— Думаю, да. По-моему, мы хлебнули достаточно. Пора домой.

Он кивнул:

— Но мне жаль вот так все бросить.

— Мне тоже. Но все же пора.

Трудно представить, что собой представлял этот грот прежде. Не пещера — стены явно рукотворные. Краски, какими бы они ни были изначально, полностью выцвели. Теперь стены были серыми, все в пятнах и переходили в высокий сводчатый потолок. По ним разбегались какие-то косые линии, возможно, остатки былого орнамента. Это был просторный грот, побольше, чем зал заседаний на сотню человек, и уходил глубоко внутрь холма.

По возможности она избегала развалин. Но это не всегда удавалось, потому что руины были всюду. А в руинах водилась всякая гадость. И сами постройки таили опасность, что испытал на себе Флорджиан. Сплошные ловушки и засады, вот что такое развалины, как она говорила. По правде сказать, она в свое время наслушалась всяких россказней о привидениях и духах, обитающих среди развалин. Не то чтобы она испытывала суеверный страх и уж ни за что не призналась бы в этом Квейту, но береженого бог бережет.

Они наткнулись на этот грот несколько часов спустя после падения Флорджиана и забрались сюда, радуясь хоть какому-то укрытию. Но теперь ей не терпелось убраться отсюда.

Гром сотрясал стены, и доносился мерный шум дождя. Было еще сравнительно не поздно, но сумрачно.

— Чай, наверно, готов, — сказала Чака.

Квейт покачал головой:

— Жаль все бросать. Нам всегда будет казаться, что мы могли достичь цели прямо за следующим холмом.

Едва она взяла чайник и принялась разливать, как громыхнуло прямо над укрытием.

— Близко, — сказала она, радуясь, что у них есть крыша над головой.

Квейт ухмыльнулся и поднял чашку насмешливым жестом, словно выказывая почтение неведомым силам.

— Может, ты и права, — сказал он. — Может, нам так намекают.

Молния ударила в проржавевшую крестовину на склоне холма. Большая часть энергии ушла в землю. Однако часть ее проникла в кабель, пробежала по нему до оплавленной распределительной коробки, потом дальше но сети добралась до нескольких старых печатных плат. Одна из плат подала ток в давно бездействующую вспомогательную систему; другая — на датчики антенны, которые начали записывать звуки в гроте. Третья, хотя и не сразу, подключила и активировала единственную уцелевшую программу.

Они плотно поели. В то утро Чака наткнулась на невезучую индейку, а Квейт добавил ягоды и свежеиспеченное печенье. Запас вина давно истощился, но в глубине грота, всего в нескольких метрах, оказался ручей с холодной чистой водой.

— Не похоже на то, что мы подобрались близко, — сказала Чака. — Во всяком случае, я в это не верю. Даже если это совсем близко, слишком дорогую цену мы заплатили.

Ближе к ночи гроза утихла. Дождь все еще продолжался, но уже не лил, скорее моросил.

Квейт оживленно болтал весь вечер, рассказывал о своих замыслах, о том, как важно выяснить, кто построил эти гигантские города, разбросанные по всей пустыне, что случилось с этими строителями и как освоить эти древние чудеса. Но, признал он, искоса поглядывая на Чаку и как бы давая ей возможность возразить, скорее всего она права.

— Разумеется права, — сказала Чака.

У костра пригревало, и вскоре Квейт заснул. С тех пор как они покинули Иллирию, а это случилось три месяца назад, он похудел на десяток килограммов, постарел и утратил то беспечное добродушие, которое так привлекало ее вначале. Теперь он был сосредоточен только на делах.

Она попыталась избавиться от чувства безнадежности. Они находились далеко от дома, одни в дикой глуши, среди диких зверей, призраков и заброшенных городов, где мигают огни, звучит музыка и движутся механические вещи. Она закуталась в одеяло и слушала, как вода капает с деревьев. Полено треснуло и обрушилось в огонь.

Внезапно очнувшись, она не сразу поняла, что вывело ее из дремотного состояния.

У входа в грот стоял человек, и его неясные очертания освещались с одной стороны лунным светом, а с другой — огнем костра. Он разглядывал что-то снаружи.

Рядом с ней мерно дышал во сне Квейт.

Под головой у нее вместо подушки лежала седельная сумка. Плавным незаметным движением она достала оттуда пистолет.

Человек у входа выглядел полноватым и был одет весьма примечательно. На нем был черный пиджак, такие же брюки, круглая шляпа, а в руках он держал трость. Возле губ у него то тускнел, то вспыхивал красный огонек. Она ощутила нечто вроде запаха горящей травы.

— Не двигаться, — тихо приказала она, поднимаясь навстречу привидению. — У меня пистолет.

Он повернулся, взглянул на нее с любопытством, и над головой потянулась струйка дыма. Он и в самом деле что-то курил. И запах такой противный.

— У вас пистолет, — произнес он. — Надеюсь, вы им не воспользуетесь?

Похоже, на него это не произвело впечатления.

— Я серьезно говорю, — сказала она.

— Извините. — Он улыбнулся. — Я не хотел вас будить.

На нем была белая сорочка и синий галстук-бабочка в мелкий белый горошек. Седые волосы и резкие, даже свирепые черты лица. Чем-то он напоминал бульдога. Он сделал несколько шагов внутрь грота и снял шляпу.

— Кто вы такой? — спросила она. — И что вы здесь делаете?

— Я здесь живу, юная леди.

— Где это — здесь? — Она оглядела голые стены, словно колыхавшиеся в неровном свете костра.

— Здесь. — Он повел рукой вокруг и сделал еще один шаг вперед.

Она посмотрела на пистолет и снова на него.

— Расстояние подходящее, — сказала она. — Я не промахнусь, уж будьте уверены.

— Уверен, что не промахнетесь, юная леди. — Суровое лицо смягчила дружелюбная улыбка. — Но поверьте, я не представляю никакой опасности.

— Вы один? — спросила она, быстро оглянувшись.

В глубине пещеры ничего не шелохнулось.

— Теперь да. Раньше был еще Франклин. И Авраам Линкольн. И еще один американец. По-моему, гитарист. Вообще раньше была целая толпа народу.

Чаке не понравилось, как развивается разговор. Похоже, он старается отвлечь ее.

— Надеюсь, сюрпризов не будет. Если что, первая пуля ваша, — сказала она.

— Хорошо, что здесь снова люди. Когда я заходил сюда в прошлые разы, здание пустовало.

— Вот как?

Какое еще здание?

— О да. Мы собирали огромную аудиторию. Но теперь нет ни партера, ни балкона. — Он медленно осмотрелся. — Интересно, что произошло?

— Как вас зовут? — спросила она.

Он выглядел озадаченным. Даже потрясенным.

— Вы не знаете, как меня зовут? — Он оперся на трость и вгляделся в Чаку пристальнее. — В таком случае, думаю, нет смысла с вами разговаривать.

— Откуда мне знать? Мы никогда с вами не встречались. — Она подождала ответа, но не дождалась и продолжила сама: — Я Чака из Иллирии.

Мужчина учтиво поклонился.

— Полагаю, в данных обстоятельствах вы можете называть меня Уинстон. — Он одернул пиджак. — Сквозняки здесь. Почему бы нам не подойти к костру, Чака из Иллирии?

Имей он враждебные намерения, они с Квейтом были бы уже покойниками. Могло быть и еще хуже. Она опустила пистолет и заткнула за пояс.

— Странно, что здесь вообще кто-то появился. Не хочу вас обидеть, но место выглядит давно заброшенным.

— Да, так оно и есть.

Она посмотрела на Квейта: спит без задних ног. Пользы от него как от козла молока, если бы призрак прокрался незамеченным.

— И где же вы все это время были?

Он задумался.

— Не могу сказать, — сказал он, — но вообще-то здесь. Я ведь постоянно здесь нахожусь. — Он с трудом опустился на пол и протянул руки к костру. — Приятно.

— Холодина.

— Не найдется ли у вас глоточка бренди? Нет, наверное.

Что еще за бренди такое?

— Нет, — ответила она. — У нас нет бренди.

— Жаль. Хорошо согревает старые кости. — Он пожал плечами и огляделся. — Странно, — сказал он. — Не знаете, что здесь случилось?

— Нет. — Она даже не поняла вопроса. — Понятия не имею.

Уинстон положил шляпу на колени.

— Здесь все выглядит совсем запущенным, — сказал он. Странно, но факт запустения приобрел значительность, когда он упомянул об этом. — Прошу меня простить, но я никогда не слыхивал об Иллирии. С вашего позволения, где это находится?

— Несколько недель отсюда на юго-запад. В долине Мавагонди.

— Понятно. — Судя по его тону, он ничего не понял. — А кто такой Мавагонди?

— Это река. Вы и про нее не знаете?

Он взглянул ей прямо в глаза.

— Боюсь, я мало что знаю про те места. — Он помрачнел — Вы со своим спутником направляетесь домой?

— Нет, — ответила она. — Мы ищем убежище Хейвен.

— Убежище? Вы, конечно, можете остаться здесь, — предложил Уинстон. — По сдается мне, что вам здесь будет не слишком уютно.

— Спасибо, но я же сказала, что нам нужно не вообще убежище, а убежище Хейвен. Так называется это место.

Уинстон кивнул, наморщив лоб. По его глазам видно было, что он усиленно размышлял.

— Это возле Бостона?

Чака снова взглянула на Квсйта и подумала, не стоит ли его разбудить.

— Не знаю, — сказала она. — А где этот Бостон?

Уинстон улыбнулся.

— Ну и ну, — сказал он, — похоже, кто-то из нас заблудился. Интересно только кто.

Она уловила блеск в его глазах и улыбнулась в ответ. Несмотря на его старомодную манеру изъясняться, она поняла, что он сказал: они оба заблудились.

— Так где же этот ваш Бостон? — снова спросила она.

— Сорок миль к востоку. Прямо по автостраде.

— Какой автостраде? Нет здесь никакой автострады. Но крайней мере, я ничего подобного не видела.

Огонек сигары разгорелся и снова потускнел.

О боже. Да, должно быть, прошло слишком много времени

Она обхватила руками колени.

— Уинстон, должна признаться, что я не понимаю, о чем мы говорим.

— Я тоже. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Что такое Хейвен?

Ее потрясло такое невежество.

— Вы шутите?

— Вовсе нет, я серьезно спрашиваю. Пожалуйста, просветите меня.

Ладно, все-таки он живет в такой глуши.

— Хейвен — это родина Авраама Полка, — с надеждой пояснила она.

Уинстон в недоумении потряс головой.

— А кто такой этот Полк? — спросил он.

Полк жил в конце эпохи Строителей Дорог. Он знал, что миру приходит конец, а города умирают. Он спасал все, что мог. Ценности. Знания. Историю. И он спрятал все это в убежище, куда ведет подводный вход.

— Подводный вход, — повторил Уинстон. — Как же вы надеетесь проникнуть туда?

— Боюсь, что никак, — сказала Чака. — Боюсь, что мы прямо здесь откажемся от этой затеи и повернем домой.

Уинстон кивнул.

— Костер прогорает, — сказал он.

Она подгребла угли кочергой и подкинула полено.

— Никто не знает, был ли Полк на самом деле. Может, это просто миф.

Снаружи мелькнула молния. Секундой спустя прогремел гром.

— Этот Хейвен чем-то напоминает Камелот, — сказал он.

Что еще за Камелот?

— Вы имеете в виду, — спросил он, затянувшись своей горящей травой, — что мир там, снаружи, весь в развалинах?

— Нет, снаружи все очень красиво.

— Но там руины?

— Да.

— Обширные?

— Да, повсюду. В лесах, в реках. Даже на мелководье в морских гаванях. Повсюду. Некоторые из них даже каким-то непонятным образом действуют. Например, едет поезд, которым никто не управляет.

— И что вам известно о Строителях?

Она пожала плечами:

— Очень мало. Почти ничего.

— Их тайны скрыты в Хейвене?

— Да.

— И вы собираетесь повернуть назад?

— У нас не осталось сил, Уинстон.

— У меня просто дух захватывает от любознательности, что вами движет, Чака.

Черт бы его побрал.

— Послушайте, вам легко говорить. Вы и понятия не имеете о том, что нам пришлось пережить.

Уинстон не отрывал от нее глаз.

— Согласен, не имею. Но какая награда ждет в конце пути! А море уже близко.

— Нас осталось только двое, — сказала она.

— Историей движут не толпы, — сказал он. — И не благоразумные обыватели. Курс всегда прокладывает отважный капитан.

— Нет, все кончено. Нам еще повезет, если мы доберемся до дома.

— Может, и не доберетесь. А на пути к цели риск вам обеспечен. Но вы должны решить, что для вас ценнее — риск или награда за него.

— Вот мы и решим. У меня есть спутник.

— Он подчинится вашему решению. Все зависит от вас.

Она пыталась удержать злые слезы.

— Мы такого натерпелись. Сделали все, что могли. Идти дальше неразумно.

— Ценность разума часто преувеличивают, Чака. В тысяча девятьсот сороковом году было бы разумно принять условия Гитлера.

— Принять что?

Он отмахнулся от вопроса:

— Не имеет значения. Но разум, находясь под давлением, обычно склоняется к осторожности, когда требуется отвага.

— Я не труслива, Уинстон.

— Уверен, что нет.

Он затянулся своей сигарой. Сизый дым доплыл до Чаки. Глаза защипало, и она отшатнулась.

— А вы не привидение? — спросила она.

Вопрос звучал вполне резонно.

— Боюсь, что да. Я то, что остается на песке, когда отступает прилив. — В его глазах играли отблески костра. — Интересно, если никто из живущих не помнит события, то сохраняет ли смысл само событие? Ведь оно в таком случае как бы и не происходило.

Квейт заворочался во сне, но не проснулся.

— Боюсь, что не знаю, — ответила Чака.

Они надолго замолчали.

Уинстон поднялся на ноги. Ей показалось, что он недоволен ею.

— Старому человеку жестковато сидеть на полу. Разумеется, вы правы: вам придется решать, стоит ли идти дальше. Камелот никогда не существовал в действительности. Единственный смысл его заключался в том, что он существовал как идея. Может, и ваше убежище Хейвен — тоже всего лишь идея.

— Нет, — твердо сказала она. — Хейвен существует на самом деле.

— Кто-нибудь, кроме вас, ищет его?

— Была еще одна группа, они тоже потерпели неудачу. Думаю, что больше никто не возьмется за поиски.

— В таком случае, Чака из Иллирии, вы должны хорошенько подумать, ради чего вы вообще пустились в путь. Ради чего погибли ваши товарищи. Что вы ищете на самом деле.

— Деньги. Все очень просто. Древние рукописи бесценны. Мы бы прославились на всю Лигу. Ради этого и пошли.

Он задумался.

— Тогда ступайте назад, — сказал он. — Если это чисто коммерческое предприятие, пошлите все к черту и вложите деньги в недвижимость.

— Простите, куда?

— Но, скажу я вам, вы вовсе не по этой причине отправились на поиски. И домой вы возвращаетесь, потому что забыли, ради чего взялись за это дело.

— Мы не забыли.

— Забыли, забыли. Хотите, я скажу вам, ради чего вы на это отважились? — Какое-то время он, казалось, не мог подобрать слова. — Ваш Хейвен не имеет ничего общего ни со славой, ни с деньгами. Конечно, если бы вы туда добрались, разгадали эту тайну, вы бы и прославились, и заработали неплохо — если бы еще и домой сумели вернуться. Но в действительности вы получили бы нечто неизмеримо большее, и, подозреваю, знаете об этом: вы открыли бы, кто вы такие на самом деле. Разве вы не обнаружили бы, что являетесь потомками тех, кто построил Акрополь, написал "Гамлета", долетел до спутников Нептуна.

— Нет, — сказала она. — По-моему, нет.

— Тогда мы утратили все, Чака. Но вы еще можете вернуть утраченное. Если захотите. Если и не вы, то кто-нибудь другой. Но оно того стоит, любую цену можно заплатить за это.

Он почти слился с темнотой.

— Уинстон, — окликнула она. — Я вас не вижу. Вы еще здесь?

— Я здесь. Система устарела, и зарядки хватит ненадолго.

Сквозь него просвечивало небо.

— Да вы и в самом деле привидение, — сказала она.

— Вполне возможно, вы не достигнете цели. Наверняка можно предвидеть только трудности и испытания. Но держитесь. Никогда не сдавайтесь.

Она уставилась на него во все глаза.

— Никогда не теряйте мужества.

Внезапно ее пробрала дрожь и появилось ощущение, что она бывала здесь раньше, встречала этого человека в какой-то другой жизни.

— В вас есть что-то знакомое. Может, я где-то видела ваше изображение?

— Не могу сказать.

— Может, дело в словах. Они отдаются эхом.

Он смотрел прямо на нее.

— Может быть. — Сквозь его очертания у входа в грот просвечивали звезды. — Не забывайте, что бы ни случилось, вы — одна из избранных. Член братства избранных. Вы не одиноки.

Она смотрела, как он постепенно исчезает, оставался только едва тлевший кончик сигары.

— Вы ищете самое себя.

— Вы все это себе придумали.

— Я знаю вас, Чака. — Он совсем исчез, оставался только голос. — Я знаю, кто вы на самом деле. И вы тоже вскоре выясните это.

— Это его имя или фамилия? — спросил Квейт, пока они седлали лошадей.

— Не могу сказать. — Она нахмурилась. — Я вообще не могу сказать, был ли он на самом деле или только привиделся мне. Никаких следов. Никаких отпечатков.

Квейт взглянул на восходящее солнце. Утро было ясное.

— Вот так всегда в этих местах. Не то действительность, не то иллюзия. Жаль, что ты меня не разбудила.

— Мне тоже жаль. — Она вскочила в седло и потрепала лошадь по холке. — Он сказал, что море всего в сорока милях отсюда.

Над ними струился теплый утренний воздух.

— Так ты решила ехать дальше?

— Квейт, ты когда-нибудь слышал о Нептуне?

Он покачал головой.

— Может быть, — сказала она, — в следующий раз мы отправимся туда.

Кори Доктороу

Когда сисадмины правили Землей

Доктороу — автор романов "Доходяга в волшебном королевстве" ("Down and Out in the Magic Kingdom"), "Восточное стандартное племя" ("Eastern Standard Tribe") и "Кто-то приходит в город, кто-то уходит из города" ("Someone Comes to Town, Someone Leaves Town"). Готовятся к изданию "Младший брат" ("Little Brother") и роман с рабочим названием "Темпанк" ("Themepunks"). Рассказы Доктороу, публиковавшиеся в различных журналах от "Asimov's Science Fiction" до сетевого "Salon.com", представлены в сборниках "Чужое место и восемь других историй" ("A Place So Foreign and Eight More") и "Разогнанный процессор. Рассказы о наступившем будущем" ("Overclocked: Stories of the Future Present"). Писатель трижды становился лауреатом премии журнала "Locus", получил канадскую премию "Starburst", номинировался на премии "Хьюго" и "Небьюла", а в 2000 году удостоился премии Джона Кэмпбелла в номинации "Лучший молодой автор". Доктороу также является соредактором "Boing Boing", сетевого "справочника удивительных вещей".

Повесть "Когда сисадмины правили Землей" впервые была опубликована в электронном журнале "Jim Baen's Universe" и в 2007 году завоевала премию журнала "Locus". В этом произведении сисадмины (администраторы компьютерных систем) после серии катастроф, погубивших цивилизацию, укрываются в сетевых центрах управления. Когда Интернет создавался, предполагалось, что он будет способен выдержать ядерные взрывы, и в этом произведении Доктороу, сам бывший сисадмин, задает вопрос: если Интернет переживет апокалипсис, то что после конца света станут делать спасшиеся технические специалисты?

Когда служебный телефон Феликса зазвонил в два часа ночи, Келли повернулась на бок, ткнула его в плечо и прошипела:

— Почему ты не выключил эту проклятую штуковину, когда ложился спать?

— Потому что я должен оставаться на связи.

— Ты же не долбаный врач, — продолжила она, пиная его, когда он сидел на краю кровати, натягивая брюки, которые перед сном бросил на пол, — ты чертов системный администратор.

— Это моя работа.

— На тебе пашут, как на правительственном муле. И ты знаешь, что я права. Господи, ты же теперь отец и не можешь убегать посреди ночи всякий раз, когда накрывается чей-то источник порнухи. Не бери трубку.

Он знал, что жена права. Он взял трубку.

— Главные маршрутизаторы[6] не отвечают. BGP[7] не отвечает.

Механическому голосу системного монитора было все равно, если его проклянут, и Феликс тут же это сделал. Хоть немного полегчало.

— Может быть, мне удастся все наладить из дома, — сказал он.

Феликс мог подключиться к источнику бесперебойного питания "клетки" и перезагрузить машрутизаторы. ИБП находился в другом сетевом блоке и имел собственные независимые маршрутизаторы, питающиеся от своих ИБП.

Келли уже сидела на постели, он мог различить очертания ее фигуры на фоне изголовья кровати.

— За пять лет нашего брака ты ни разу не сумел наладить что-либо из дома, — заявила она.

На сей раз жена была не права: он постоянно решал разные проблемы из дома, но делал это незаметно, не привлекая ее внимания, потому она об этом и не знала. Но Келли все же попала в точку — судя но его журналам событий, после часа ночи уже ничто и никогда нельзя было исправить и наладить, не приезжая в "клетку". Закон бесконечной вселенской извращенности, он же Закон Феликса.

Пять минут спустя Феликс уже сидел за рулем. Из дома он ничего сделать не сумел. Сетевой блок независимого маршрутизатора тоже оказался недоступен из Сети. В последний раз такое случилось, когда один строитель-идиот перерубил ковшом экскаватора оболочку главного кабеля, ведущего в информационный центр, и Феликс стал одним из полусотни разъяренных сисадминов, которые неделю торчали над образовавшейся в результате ямой и кляли на чем свет стоит несчастных придурков, сидевших в ней круглосуточно, сращивая десять тысяч проводков.

В машине телефон звонил еще дважды. Феликс перевел звук на стереосистему и выслушал через большие басовые динамики автоматические сообщения об отключении от сети новых критических элементов инфраструктуры.

Затем позвонила Келли.

— Привет, — отозвался он.

— Не подлизывайся. Я по голосу слышу, как ты подлизываешься.

Он невольно улыбнулся:

— Поверь — не подлизываюсь.

— Я тебя люблю, Феликс.

— А я от тебя без ума, Келли. Ложись поспи.

— Два-ноль проснулся, — сообщила она.

Находясь в ее лоне, ребенок получил имя Бета-Тест, а когда у нее отошли воды, Феликс, узнав об этом по телефону, выскочил из офиса с криком: "Золотой мастер-диск[8] только что отправлен!" Они начали называть малыша 2.0, как только он в первый раз закричал.

— Этот мелкий паршивец родился, чтобы меня сосать.

— Извини, что разбудил тебя.

Он уже почти добрался до инфоцентра. Никакого уличного движения в два часа ночи. Феликс притормозил перед въездом в подземный гараж: он боялся, что внизу связь оборвется.

— Дело не в том, что ты меня разбудил. Ты работаешь там уже семь лет. У тебя в подчинении трое молодых парней. Отдай телефон им. Ты свой долг выполнил.

— Мне не хочется просить своих подчиненных делать что-либо за меня.

— Все, что от тебя требовалось, ты уже сделал. Пожалуйста… Я ненавижу просыпаться одна среди ночи. По ночам мне тебя не хватает больше всего.

— Келли…

— Я уже не сержусь. Мне просто тебя не хватает, вот и все. Ты навеваешь мне сладкие сны.

— Хорошо.

— Что, так просто? Ты согласен?

— Именно так. Очень просто. Не могу допустить, чтобы тебе снились плохие сны. Я выполнил свой долг. Отныне я буду на ночных дежурствах только для того, чтобы заработать дополнительный отпуск.

Она рассмеялась:

— Сисадмины не берут отпуска.

— А этот возьмет. Обещаю.

— Ты прелесть. О, замечательно… Два-ноль только что выполнил аварийный сброс по всей моей ночнушке.

— Весь в меня.

— Кто бы сомневался.

Келли повесила трубку, и Феликс завел машину на стоянку инфоцентра, сунув в щель пропуск и приподняв усталое веко, чтобы сканер сетчатки хорошенько разглядел его все еще сонный глаз.

Феликс задержался у автомата в "чистой комнате" и взял себе энергетический батончик с гуараной и убойной крепости кофе в чашке-непроливайке. Он быстро проглотил батончик и выпил кофе, затем позволил внутренней двери прочесть геометрию его ладони и измерить параметры тела. Дверь с шипением отворилась, из шлюза за ней его обдуло потоком воздуха (внутри поддерживалось избыточное давление), и Феликс наконец-то оказался допущен во внутреннее святилище.

Там царил бедлам. "Клетки", где стояли серверы, были рассчитаны на то, чтобы внутри перемещались два-три сисадмина. Все остальное свободное пространство, до последнего кубического дюйма, предназначалось гудящим стойкам с маршрутизаторами, серверами и жесткими дисками. Сейчас туда плотно, как селедки в бочке, втиснулись не менее двадцати сисадминов. То было настоящее сборище черных футболок с непостижимыми лозунгами и животов, нависающих над поясами, увешанными мобильниками и чехольчиками с универсальными инструментами.

При обычных обстоятельствах в "клетке" царил едва ли не мороз, но теперь все эти тела перегревали небольшое замкнутое пространство. Когда Феликс вошел, пятеро или шестеро взглянули на него и скривились. Двое поздоровались с ним но имени. Феликс втиснул свой живот в узкий проход между стойками и начал пробираться в дальний конец помещения, где располагались серверы "Ардента".

— Феликс. — Это был Ван, сегодня ночью он не дежурил.

— Что ты здесь делаешь? Хочешь, чтобы завтра утром мы оба превратились в невыспавшиеся развалины?

— Что? А, ты об этом… Там стоит мой персональный сервер. Он "упал" примерно в половине второго ночи, меня разбудил монитор процессов. Надо было позвонить и сказать, что я сюда еду, — избавил бы тебя от хлопот.

Собственный сервер Феликса — корпус, который он делил с пятью друзьями, — находился в стойке этажом ниже. Интересно, не "упал" ли и этот?

— Что произошло?

— Массированная атака флэш-червя[9]. Какая-то сволочь заставила все серверы "Windows" в сети гонять проверки по методу Монте-Карло по каждому блоку интернет-протоколов, включая IPv6. А у больших маршрутизаторов "Циско" все административные протоколы работают через v6, и все они "падают", если запускается более десяти проверок одновременно, а это означает, что практически все обмены данными снизились почти до нуля. DNS[10] тоже накрылись — такое впечатление, что вечером кто-то отравил передачу данных между зонами. Да, и еще есть некий почтовый компонент, рассылающий весьма правдоподобные сообщения всем, кто находится в твоей адресной книге, выплевывая при этом "Элиза-диалог"[11], который отключает электронную почту и сообщения, чтобы заставить тебя запустить "троян"[12].

— Господи!

— Вот-вот.

Ван относился к сисадминам второго типа — выше шести футов ростом, торчащий кадык, волосы собраны в длинный конский хвост. Его грудь с выступающими ребрами прикрывала футболка с надписью "ВЫБЕРИ СВОЕ ОРУЖИЕ" на фоне многогранных игровых костей.

Феликс же был админом первого типа — семьдесят или восемьдесят фунтов лишнего веса вокруг талии и аккуратная борода, которой он прикрывал лишние подбородки. На его футболке значилось "ПРИВЕТ? КТУЛХУ" и красовалось изображение симпатичного безротого Ктулху в стиле "Привет, Китти". Они с Ваном были знакомы более пятнадцати лет, пересеклись сперва через "Usenet", потом в реале на пивных вечеринках "Freenel" в Торонто, затем на парочке сборищ фанатов "Звездного пути", а кончилось тем, что Феликс взял Вана работать в "Ардент" под своим началом. Ван был надежен и методичен. Электротехник по образованию, он имел привычку заполнять один блокнот за другим подробными записями всех своих действий с указанием даты и времени.

— На этот раз даже не ПМКИС, — мрачно заключил Ван.

"Проблема Между Клавиатурой И Стулом". Почтовые "трояны" попадали как раз в эту категорию — если бы у людей хватало ума не открывать подозрительные вложения, то "трояны" давно канули бы в прошлое. Но "черви", которые грызли сейчас маршрутизаторы "Циско", не были проблемой, связанной с людской дуростью, — они являлись просчетом некомпетентных инженеров.

— Нет, тут виноват "Майкрософт", — подтвердил Феликс. — Всякий раз, когда я оказываюсь на работе в два часа ночи, причиной тому или ПМКИС, или "Майкро-ленивец".

Кончилось все тем, что они взяли и отключили чертовы маршрутизаторы от Интернета. Не Феликс, разумеется, хотя ему до зуда в кончиках пальцев хотелось это сделать, а потом перезагрузить маршрутизаторы, предварительно отключив их интерфейсы IPv6. Это проделали два "ублюдка-оператора из ада"[13] которым пришлось повернуть два ключа одновременно, чтобы получить доступ в свою "клетку" — как охранникам в пусковой шахте ракеты "Минитмен". Через это здание проходило девяносто пять процентов внешнего трафика Канады. И система безопасности здесь была покруче, чем в большинстве пусковых шахт "Минитменов".

Феликс и Ван выводили серверные стойки "Ардента" в оперативный режим один за другим. Серверы подвергались бомбардировке вирусами, и едва очередной маршрутизатор снова выходил в онлайн, все расположенные за ним серверы оказывались открыты для атаки. Каждый сервер в Интернете или тонул в потоке "червей", или порождал вирусные атаки, или делал и то и другое одновременно. После примерно сотни тайм-аутов[14] Феликс смог пробиться на сайты "NIST" и "Bugtraq" и скачать некоторые патчи[15] для ядра, которые могли снизить нагрузку на порученные ему компьютеры. К десяти утра он так проголодался, что был готов съесть задницу дохлого медведя, но все же перекомпилировал ядра своих операционных систем и снова вывел их в оперативный режим. Длинные пальцы Вана порхали над клавиатурой системного администратора — высунув кончик языка, он выводил статистику нагрузок по каждому серверу.

— У меня на "Гридо" было двести дней аптайма,[16] — сообщил Ван.

"Гридо" был самым старым сервером в стойке, еще с тех дней, когда каждый серверный корпус называли в честь персонажей "Звездных войн". Теперь их именовали в честь смурфов,[17] но смурфы уже кончались, и админы перешли на персонажей из "Макдоналдса", начав с лэптопа Вана по имени "Майор Макчиз".

— "Гридо" восстанет вновь, — пообещал Феликс. — У меня внизу стоит четыреста восемьдесят шестой, у которого больше пяти лет аптайма. Если придется его перезажать, это разобьет мне сердце.

— Да для какой хренотени ты используешь четыреста восемьдесят шестой?

— Ни для какой. Но у кого поднимется рука выключить компьютер с пятью годами аптайма? Это все равно что подвергнуть эвтаназии собственную бабушку.

— Есть хочу, — заявил Ван.

— Я тебе вот что скажу, — решил Феликс. — Мы сейчас "поднимем" твой сервер, затем мой, потом я отвезу тебя в "Лейквью ланч" позавтракать пиццей, и до конца дня можешь взять отгул.

— Согласен, — быстро отозвался Ван. — Шеф, ты слишком добр к нам, работягам. Тебе надо бы держать нас в яме и регулярно бить, как поступают все остальные боссы. Мы все этого заслуживаем.

— Это твой телефон, — сказал Ван.

Феликс выбрался из потрохов 486-го, который упорно отказывался включаться. Он выпросил запасной блок питания у парней, занимавшихся борьбой со спамом, и теперь пытался установить его в корпус старого компьютера. Ван протянул Феликсу его телефон, выпавший из пояса, когда Феликс, согнувшись, пытался добраться до задней стенки компьютера.

— Привет, Кел, — отозвался он. В трубке слышалось какое-то фоновое сопение или шуршание. Может, статика? Или это 2.0 плещется в ванне? — Келли?

Связь оборвалась. Он попытался перезвонить, но не добился ничего — не было ни гудков, ни голосового сообщения. Вскоре время соединения закончилось, и на экранчике телефона высветилось: "ОШИБКА СЕТИ".

— Проклятие, — негромко процедил он и повесил телефон на пояс.

Келли хотела узнать, когда он вернется домой, или попросить, чтобы он купил что-нибудь на обратном пути. Она оставит голосовое сообщение.

Он тестировал блок питания, когда телефон зазвонил вновь. Феликс схватил трубку:

— Келли, что случилось?

Он постарался изгнать из голоса даже намек на раздражение. Потому что ощущал вину: говоря технически, он выполнил свои обязательства перед "Ардент файненшиал", как только серверы компании снова заработали. Последние три часа он потратил исключительно на себя — хотя и собирался выставить за них счет компании.

В трубке раздалось всхлипывание.

— Келли? — Он ощутил, как от лица отхлынула кровь, а большие пальцы ног онемели.

— Феликс… — Он еле разобрал свое имя сквозь всхлипывания. — Он умер… Господи, он умер.

— Кто? Кто, Келли?

— Уилл.

Уилл? Какой еще Уилл?.. И он рухнул на колени. Имя Уильям они вписали в свидетельство о рождении малыша, хотя и продолжали называть его 2.0. Феликс хрипло застонал.

— Я больна, — услышал он. — Я даже стоять больше не могу. О Феликс. Я так тебя люблю.

— Келли! Что происходит?

— Все… все… В телевизоре работает только два канала. Господи, Феликс, за окном валяются мертвецы…

Он услышал, как ее вырвало. Телефон стал работать с паузами, возвращая издаваемые ею звуки наподобие эхоплекса.[18]

— Никуда не уходи, Келли! — крикнул он, и тут связь оборвалась.

Он набрал "911", но едва нажал кнопку соединения, как на экране снова появилось "ОШИБКА СЕТИ".

Феликс выхватил у Вана "Майора Макчиза", воткнул в него сетевой кабель от 486-го, запустил "Firefox" из командной строки и вышел через "Google" на сайт полиции города. Он стремительно начат искать на сайте бланк интерактивного заявления в полицию. Феликс никогда не терял головы. Он привык решать проблемы, а паника проблем не решает.

Отыскав бланк, он изложил подробности своего разговора с Келли, как составлял бы отчет о найденной ошибке: пальцы работают быстро, описание исчерпывающее, — и щелкнул кнопку "ПОСЛАТЬ".

Ван заглянул ему через плечо и прочитал текст.

— Феликс… — начал он.

— Боже мой… — пробормотал Феликс.

Он осознал, что все еще сидит на полу, и медленно встал. Ван взял у него лэптоп и попробовал выйти на несколько сайтов новостей, но все они оказались в тайм-ауте. Невозможно было судить о причине: или происходит нечто ужасное, или Сеть зашаталась под ударом суперчервя.

— Мне надо домой, — заявил Феликс.

— Я тебя отвезу, — сказал Ван. — А ты продолжай звонить жене.

Они подошли к лифтам. Рядом находилось одно из немногих в здании окон — маленькое и круглое, с толстым бронированным стеклом. Дожидаясь лифта, они выглянули в окно. На улицах маловато машин для среды. И больше, чем обычно, полицейских машин.

— О господи… — Ван показал Феликсу, куда смотреть.

К востоку от них находилась башня Си-Эн — гигантское здание-игла цвета слоновой кости. Теперь эта игла торчала наклонно, словно воткнутая в мокрый песок ветка. Неужели она двигается? Да. Она все больше наклонялась, медленно набирая скорость, падая на северо-восток, в сторону финансового центра. Через секунду она миновала последнюю точку наклона и рухнула. Они ощутили толчок, когда все их здание качнулось от ударной волны, потом услышали грохот. Из обломков поднялось облако пыли, затем донеслась канонада — это самая высокая в мире отдельно стоящая конструкция обрекла на гибель массу близлежащих зданий.

— Трансляционный центр падает… — сказал Ван.

И он падал — небоскреб Си-би-си.[19] Люди разбегались во все стороны, их давило падающими обломками бетона и кирпичами. Сквозь круглое окошко это зрелище походило на искусно сделанный графический ролик, скачанный с какого-нибудь сайта.

К этому моменту вокруг них уже столпились сисадмины. Пихаясь, они пытались через окошко разглядеть разрушения.

— Что случилось? — спросил один из них.

— Упала башня Си-Эн, — ответил Феликс. Собственный голос доносился до него словно издалека.

— Это был вирус?

— Червь? Ты о чем? — Феликс уставился на парня, молодого админа второго типа, пока еще с небольшим животиком.

— Я не о черве. Я получил мейл, что во всем городе объявлен карантин из-за какого-то вируса. Говорят, это биологическое оружие. — Он протянул Феликсу свой наладонник.

Феликс настолько погрузился в чтение сообщения, разосланного министерством здравоохранения Канады, что даже не заметил, как во всем здании погас свет. Потом сунул наладонник в руку владельцу и всхлипнул.

Минуту спустя врубились генераторы. Сисадмины бросились к лестнице. Феликс схватил Вана за руку и потянул обратно.

— Наверное, нам лучше переждать все это в "клетке", — сказал он.

— А как же Келли?

Феликс ощутил, как к горлу подступает тошнота.

— Нам надо вернуться в "клетку", и немедленно.

Воздух туда подавался через фильтры, удаляющие микрочастицы.

— Феликс, тебе нужно домой…

— Это биологическое оружие. Супервирус. А здесь, я думаю, нам ничто не грозит, пока держатся фильтры.

— Что не грозит?

Подключись к IRC.[20]

Они подключились. Ван воспользовался "Майоров Макчизом", а Феликс вышел в Сеть через "Смурфетту". Они пробежались по каналам чатов, пока не отыскали тот, где мелькало несколько знакомых "ников".

> Пентагона нет, белого дома тоже

> МОЙ СОСЕД В САН-ДИЕГО БЛЮЕТ КРОВЬЮ СО СВОЕГО БАЛКОНА

> Кто-то свалил Огурец.[21] Банкиры бегут из Сити как крысы.

> Я слышал, что вся Гинза[22] — сплошной пожар.

Феликс напечатал:

> Я в Торонто. Мы только что видели, как упала башня Си-Эн. Я слышал сообщение о биологическом оружии, которое убивает очень быстро.

Ван прочитал это и сказал:

— Ты ведь не знаешь, насколько быстро. Может быть, мы все заразились еще три дня назад.

Феликс закрыл глаза:

— Будь это так, мы сейчас ощутили бы какие-то симптомы. Наверное…

> Похоже, электромагнитный импульс накрыл Гонконг и, может быть, Париж — съемки со спутников в реальном времени показывают, что там полный мрак, а через все их сетевые блоки рутинг[23] не идет.

> Вы в Торонто?

Это спросил незнакомый Феликсу "ник".

> Да. На Фронт-стрит.

> у меня сестра в университете Торонто и я не могу с ней связаться — можете ей позвонить?

> Телефоны не работают — напечатал Феликс, взглянув на "ОШИБКУ СЕТИ".

— У меня в "Майоре Макчизе" есть обычный телефон, — сказал Ван, запуская программу голосовой связи через Интернет. — Только что вспомнил.

Феликс взял у него лэптоп и набрал номер домашнего телефона. Послышался один гудок, который тут же сменился кваканьем, похожим на сирену "скорой помощи" в итальянском фильме.

> Телефон не работает — снова напечатал Феликс.

Он взглянул на Вана и увидел, что его худые плечи трясутся.

— Дерьмо, — пробормотал он. — Миру приходит конец.

Час спустя Феликс с трудом заставил себя выйти из чата. Атланта горела. Манхэттен был "горячим" — настолько радиоактивным, что вышли из строя веб-камеры на небоскребе Линкольн-плаза. Все обвиняли исламистов, пока не стало ясно, что Мекка превратилась в дымящийся кратер, а членов саудовской королевской династии повесили прямо перед их дворцами.

Руки у Феликса дрожали. Ван тихонько плакал в дальнем углу "клетки". Феликс снова попытался дозвониться домой, затем в полицию. Результат оказался таким же, как и в предыдущие двадцать попыток.

Он вышел по локальной сети на свой сервер, стоящий этажом ниже, и стал смотреть почту. Спам, спам, спам. Опять снам. Автоматические сообщения. Вот — срочное сообщение от системы обнаружения вторжений на серверы "Ардента".

Феликс открыл его и быстро прочитал. Кто-то грубо и настойчиво пробивался на его маршрутизаторы. Но и сигнатуре[24] "червя" эти попытки не соответствовали. Феликс выполнил трассировку[25] и обнаружил, что атака производится из того же здания, где находится он, — из системы в "клетке" этажом ниже.

На такой случай у него имелись наготове кое-какие процедуры. Феликс просканировал порты атакующего и выяснил, что порт 1337 был открыт — на жаргоне хакеров, использующих буквенно-цифровой заместительный код, этот порт назывался "leet" или "elite". Это был порт того типа, который "червь" оставляет открытым, чтобы выскальзывать наружу или пробираться обратно. Феликс поискал в сети известные вирусы, которые оставляют "слухача" у порта 1337, сузил список подозреваемых на основе "отпечатков пальцев" операционной системы "зомбированного" сервера и в конце концов отыскал.

Это оказался древний "червь", против которого на всех серверах уже много лет назад должны были установить защиту. Не важно. У Феликса имелся для него программный клиент, и он воспользовался им, чтобы создать на том сервере корневую учетную запись для себя, затем вошел в систему и осмотрелся.

К системе был подключен еще один пользователь, scaredy. Феликс проверил монитор процессов и увидел, что этот scaredy и запустил все те сотни процессов, которые пробивались на его сервер и множество других.

Он открыл чат:

> Прекрати пробиваться на мой сервер

Он ожидал хвастовства, извинений, отрицания. По ответ его удивил.

> Ты в инфоцентре на Фронт-стрит?

> Да

> Господи я уже думал что в живых больше никого не осталось. Я на четвертом этаже. Я думаю что снаружи проведена атака биологическим оружием. И не хочу покидать чистую комнату.

Феликс громко и облегченно выдохнул.

> Так ты меня сканировал, чтобы я проследил, откуда идет атака?

> Да

> Умный ход

Сообразительный парень.

— Я на шестом этаже, со мной еще один.

— Что тебе известно?

Феликс скопировал для него журнал IRC, послал и ждал, пока собеседник переварит новости. Ван встал и принялся расхаживать по комнате. Глаза у него остекленели.

— Ван? Что с тобой, приятель?

— Мне надо отлить.

— Дверь не открывай. Вон в том мусорнике я видел пустую бутылку из-под минералки.

— Точно, есть.

Вышагивая, как зомби, он подошел к мусорнику и вытащил пустую двухлитровку. Потом отвернулся.

> Я Феликс

> Уилл

Когда Феликс подумал о 2.0, у него скрутило желудок.

Феликс, мне нужно уйти, — заявил Ван и направился к двери шлюза.

Феликс бросил клавиатуру, вскочил, подбежал к Вану и вцепился в него.

— Ван, — сказал он, заглядывая в тусклые и невидящие глаза друга. — Посмотри на меня, Ван.

— Мне нужно, — повторил Ван. — Надо попасть домой и накормить кошек.

— Там, на улице, что-то есть, быстрое и смертельное. Может быть, унесет ветер. Может, там уже все рассеялось. Но мы выйдем отсюда, только если узнаем об этом наверняка или если у нас не останется выбора. Сядь, Ван. Сядь.

— Мне холодно, Феликс.

В помещении действительно было очень холодно. Руки Феликса покрылись гусиной кожей, а ноги словно превратились в куски льда.

— Сядь напротив серверов, возле вентиляторов. Оттуда идет теплый воздух.

Ван подошел к ближайшей стойке и пристроился возле нее.

> Ты еще там?

> Пока на месте — занимаюсь кое-какой логистикой

> Как долго мы еще не сможем выйти?

> Понятия не имею

После этого никто из них долго ничего не печатал.

Феликсу пришлось дважды воспользоваться бутылкой из-под минералки. Потом Ван употребил её снова. Феликс попытался дозвониться Келли. Сайт городской полиции уже давно "упал".

В конце концов он протиснулся обратно к серверам, сел, обхватил колени руками и зарыдал, как ребенок.

Через минуту подошел Ван, сел рядом, обнял Феликса за плечи.

Они мертвы, Ван. Келли и мой сын. У меня больше нет семьи.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Я знаю вполне достаточно. Господи, неужели всему пришел конец?

— Мы посидим здесь еще несколько часов, а потом выйдем. Скоро все должно вернуться к нормальной жизни. Пожарные справятся. И еще армию мобилизуют. Все будет хорошо.

У Феликса болели ребра. Он не плакал с тех пор… с тех пор, как родился 2.0. Он еще крепче обхватил колени.

И тут дверь открылась.

Вошли два сисадмина с покрасневшими от усталости глазами — один в футболке с надписью "ГОВОРИ СО МНОЙ ЧИСТО КОНКРЕТНО", а второй в форменной рубашке "Electronic Frontiers Canada".

— Пошли, — сказал Чисто Конкретно. — Мы все собираемся на верхнем этаже. Поднимайтесь по лестнице.

Феликс поймал себя на том, что затаил дыхание.

Если в здании есть биоагент, то мы все инфицированы. — "порадовал" Чисто Конкретно. — Так что просто вставайте и идите. Встретимся наверху.

Есть еще один парень на шестом этаже, — сообщил Феликс, вставая.

Да. Уилл. Мы его нашли. Он уже наверху.

Чисто Конкретно был одним из тех "ублюдков-операторов из ада", которые обесточили большие маршрутизаторы. Феликс и Ван поднялись по лестнице медленно, их шаги гулко отражались от стен пустой лестничной шахты. После ледяного воздуха "клетки" им казалось, что на лестнице жарко, как в сауне.

На верхнем этаже располагалось кафе, где все еще работали туалеты, из кранов лилась вода и торговые автоматы продавали кофе и разную еду. Перед ними выстроились очереди встревоженных сисадминов. Никто не хотел встречаться взглядом с другим. Феликс задумался над тем, кто из них Уилл, потом встал в очередь к автомату.

Прежде чем у него кончилась мелочь, он раздобыл пару энергетических батончиков и гигантскую чашку ванильного кофе. Ван занял место за столом, и Феликс, подойдя, поставил перед ним чашку и положил батончик.

— Оставь мне немного, — сказал он, направляясь к очереди в туалет.

К тому времени, когда все они более или менее устроились, облегчились и подкрепились, в кафе вернулись Чисто Конкретно и его друг. Они сняли кассовый аппарат в конце прилавка с подогреваемыми лотками для горячих блюд, и Чисто Конкретно забрался на прилавок. Все разговоры медленно стихли.

— Я Ури Попович, а это Диего Розенбаум. Спасибо всем, что пришли. Вот что нам известно точно: энергия в здание уже три часа поступает от генераторов. Визуальное наблюдение показывает, что это единственное здание в центральной части Торонто, где имеется электричество, — и оно у нас будет еще три дня. Снаружи выпущен на волю биологический агент неизвестной природы. Он убивает быстро, в течение нескольких часов, и распространяется аэрозольным путем. Инфицирование происходит при вдыхании зараженного воздуха. Начиная с пяти утра сегодняшнего дня никто не открывал наружные двери этого здания. И никто не откроет, пока не получит от меня разрешение.

Нападения на главные города по всему миру повергли аварийные службы в хаос. Атаки были электронные, биологические, ядерные и с использованием обычных взрывчатых веществ, и их объекты расположены далеко друг от друга. Я инженер службы безопасности, и там, где меня обучали, атаки подобного рода обычно рассматриваются как оппортунистические: то есть группе Б удается взорвать мост, потому что все силы брошены на ликвидацию последствий грязного ядерного взрыва, устроенного группой А. Это умный ход. Самым ранним событием, какое мы смогли обнаружить, стала газовая атака в метро Сеула, проведенная местной ячейкой "Аум синрикё" около двух часов ночи по восточноевропейскому времени. Возможно, это событие и стало той соломинкой, которая сломала спину верблюду. Мы совершенно уверены, что "Аум синрикё" не может стоять за всемирной катастрофой подобного масштаба — у них нет опыта ведения информационной войны, и они никогда не демонстрировали той организационной хватки, которая необходима, чтобы поразить столько целей одновременно. Проще говоря, они недостаточно умны.

Мы заперлись здесь ради будущего, во всяком случае, до тех пор, пока биологический агент не будет опознан и рассеян. Мы будем обслуживать серверы и поддерживать Сеть в рабочем состоянии. Это критически важная инфраструктура, и наша работа — обеспечить ей пять девяток аптайма. Во времена национального бедствия мы несем за это двойную ответственность.

Один из сисадминов поднял руку. Он смотрелся очень дерзко в зеленой футболке "НЕВЕРОЯТНАЯ ГРОМАДИНА" и был одним из самых молодых.

— Кто сделал тебя королем?

— У меня под контролем главная система безопасности, ключи от каждой "клетки" и пароли для наружных дверей — кстати, все они сейчас заперты. Я тот, кто привел вас всех сюда и объявил собрание. Я не желал этой работы, потому что она дерьмовая. Но кому-то нужно ее делать.

— Ты прав, — согласился парень. — И я могу делать ее не хуже тебя. Меня зовут Уилл Сарио.

Попович взглянул на него сверху вниз:

— Что ж, если позволишь мне договорить, то я потом, может быть, вручу тебе бразды правления.

— Бога ради, заканчивай.

Сарио повернулся к нему спиной и подошел к окну. Он внимательно смотрел наружу. Взгляд Феликса тоже переместился туда, и он увидел, что в городе поднимается несколько маслянистых столбов дыма.

После того как Поповича прервали, он утратил прежний напор.

— Короче, этим мы и займемся, — только и сказал он.

После затянувшейся паузы парень обернулся:

— О, теперь моя очередь?

Послышались добродушные смешки.

— А вот что думаю я: весь мир скоро окажется по уши в дерьме. Произошли скоординированные атаки на все критические узлы инфраструктуры. И есть только один способ так все скоординировать: через Интернет. Даже если мы согласимся с предположением, что атаки были оппортунистическими, нам надо задать вопрос о том, как нападение может быть организовано за несколько минут. Ответ один — Интернет.

— Значит, по-твоему, нам нужно выключить Интернет? — рассмеялся Попович, но смолк, когда Сарио не ответил.

— Этой ночью мы увидели атаку, которая едва не убила Интернет. Немного DoS-атак[26] на важнейшие серверы, немного манипуляций с DNS,[27] и он падает, как дочка проповедника. Копы и военные — просто банда технофобных лузеров, они вообще практически не полагаются на сеть. Если мы вырубим Интернет, то создадим непропорционально большую преграду нападающим и лишь небольшую помеху для защитников. А когда придет время, мы сможем его восстановить.

— Да ты гонишь, — пробормотал Попович, у которого буквально отвисла челюсть.

— Это логичное решение. Многие не любят смотреть в лицо логике, когда она диктует тяжелые решения. Но это проблема людей, а не ее.

Начавшиеся после этих слов разговоры быстро перешли в гвалт.

— Заткнитесь! — взревел Попович. Шум стал тише примерно на один децибел. Попович рявкнул снова и топнул по прилавку. Наконец какое-то подобие порядка восстановилось. — Говорить по одному, — сказал Попович. Лицо его раскраснелось, руки он держал в карманах.

Один админ был за то, чтобы остаться. Другой — чтобы уйти. Им нужно отсидеться в "клетках". Провести учет имеющихся запасов и назначить главного по снабжению. Выйти и отыскать полицию или пойти добровольцами в госпитали. Надо назначить охранников, чтобы обеспечить неприступность входной двери.

Феликс вдруг с удивлением обнаружил, что стоит с поднятой рукой. Попович дал ему слово.

— Меня зовут Феликс Тремонт, — сказал он, забравшись на один из столов и достав из кармана наладонник. — Хочу вам кое-что прочитать.

"Правительства промышленного мира, изнуренные гиганты из плоти и стали, я прибыл из киберпространства, нового дома Разума. В интересах будущего я предлагаю вам, чье место уже в прошлом, оставить нас в покое. Вам нечего делать среди нас. У вас нет власти там, где собираемся мы.

У нас нет выбранного правительства и вряд ли будет, поэтому я обращаюсь к вам, обладая лишь теми полномочиями, с какими всегда говорит сама свобода. Я объявляю глобальное общественное пространство, создаваемое нами, независимым от тирании, которую вы стремитесь навязать. У вас нет морального права властвовать над нами, равно как нет методов принуждения, которые вы могли бы использовать.

Правительства черпают свою юридическую силу из согласия тех, кем они управляют. Вы не просили нашего согласия и не получали его. Мы не приглашаем нас. Вы не знаете нас, как не знаете и наш мир. Киберпространство вне пределов ваших границ. Не думайте, что вы можете построить его, словно это общественный строительный проект. Не сможете. Это естественный процесс, и мы растем за счет наших коллективных действий".

Это цитата из "Декларации независимости киберпространства". Она была написана двенадцать лет назад. Я думал, что никогда не читал ничего прекраснее. Я хотел, чтобы мой сын вырос в мире, где киберпространство свободно и где эта свобода влияет на реальный мир, тоже делая его свободнее.

Феликс сглотнул и потер глаза. Ван неуклюже похлопал его по ботинку.

— Мой чудесный сын и моя чудесная жена сегодня умерли. И миллионы других тоже. Город буквально пылает. Многие города вообще исчезли.

Он всхлипнул и снова сглотнул.

— Но но всему миру люди вроде нас собрались в подобных зданиях. Они пытались справиться с ночной атакой "червя", когда разразилась катастрофа. У нас есть независимый источник питания. Еда. Вода.

У нас есть Сеть, которую плохие парни использовали таким образом, как хорошие парни не могли и предположить.

Нас объединяет любовь к свободе, которая рождена нашим неравнодушием и заботой о Сети. Мы отвечаем за самый важный инструмент организации и управления в истории человечества. В данный момент мы самое близкое подобие правительства, которое осталось в мире. На месте Женевы сейчас кратер. Вашингтон в огне, а здание ООН эвакуировано.

Распределенная республика киберпространства пережила эту бурю практически без последствий. И теперь мы — хранители бессмертной, огромной и чудесной машины, потенциально способной возродить мир. Лучший мир.

Мне незачем больше жить — только ради этого.

В глазах Вана блестели слезы. И не только у него. Феликсу не стали аплодировать. Долгие секунды все хранили полное и уважительное молчание.

— И как мы это сделаем? — без тени сарказма поинтересовался Попович.

Группы новостей заполнялись быстро. Они объявили их в news.admin.net-abuse.email, где собирались все борцы со спамом и где существовала устойчивая культура товарищества при отражении полновесных атак.

Новой группой стала alt.november5-disaster.recovery, с подгруппами recovery.goverance, recovery.finance, recovery.logistics и recovery.defence. Да будет благословенна "мохнатая" иерархия alt. и все те, кто по ней плавает.

Сисадмины появлялись в ней один за другим. Остался в онлайне гигант "Google", где доблестная Queen Kong руководила командой помощников, которые раскатывали на роликах по огромному инфоцентру, заменяя в стойках умершие жесткие диски и нажимая клавиши перезагрузки. Сайт "Интернет-архив" в Пресидио выпал из Сети, но его зеркало в Амстердаме оказалось живо, и они переадресовали DNS так, что разницы практически никто и не заметил. "Amazon" упал. "PayPal" работал. "Blogger", "TypePad" и "Livejournal" работали и заполнялись миллионами сообщений от уцелевших и перепуганных людей со всего мира, сбивавшихся вместе ради толики электронного тепла.

Ленты фотографий на сайте "Flickr" оказались ужасны. Феликсу пришлось отписаться от них, когда он увидел фото женщины и младенца, лежащих в кухне и переплетенных мучительной смертью в жуткий иероглиф. Они не были похожи на Келли и 2.0, но этого и не требовалось. Феликса затрясло, и он не мог успокоиться.

"Википедия" работала, но шаталась от нагрузки. Спам лился потоком, словно ничего не случилось. По Сети бродили вирусы.

Основные события происходили в recovery.logistics.

> Для проведения региональных выборов мы можем воспользоваться механизмом голосования групп новостей

Феликс знал, что это должно сработать. Голосования в группах новостей "Usenet" проводились уже более двадцати лет и без серьезных проблем.

> Мы выберем региональных представителей, а они выберут премьер-министра

Американцы настаивали на президенте, что Феликсу не понравилось. Его будущее не будет американским будущим. Американское будущее ушло навсегда вместе с Белым домом. А он строил дом побольше этого.

На связь вышли французские сисадмины из "Франс телеком". Инфоцентр "Европейского союза радиовещания" уцелел после атак, разрушивших Женеву, и оказался полон настороженных немцев, чей английский был лучше, чем у Феликса. Удалось установить хорошие отношения и с остатками команды Би-би-си на Канарских островах.

В.recovery.logistics общались на смеси диалектов английского, и Феликс чувствовал преимущество на своей стороне. Некоторые админы остужали слишком горячие головы, затевавшие неизбежные и дурацкие перебранки; они пускали в ход опыт, накопленный за долгие годы. Другие слали полезные предложения.

И удивительно: лишь немногие сочли, что Феликс слегка рехнулся.

> Думаю, нам надо провести выборы как можно скорее. Самое позднее — завтра. Мы не можем управлять законно без согласия тех, кем управляем.

Через несколько секунд пришел ответ:

> Ты что, серьезно? Согласие управляемых? Если я все поняла правильно, то большинство людей, которыми ты предполагаешь управлять, сейчас или мучаются перед смертью, или прячутся под столами, или потрясенно бродят по улицам городов. И когда ОНИ смогут проголосовать?

Феликсу пришлось признать ее правоту. Queen Kong была умна. Женщин-админов оказалось немного, и это стало настоящей трагедией. Такими женщинами, как Queen Kong, просто нельзя разбрасываться. Надо будет пробить решение о том, чтобы сбалансировать число женщин в его новом правительстве. Потребовать, чтобы каждый регион выбрал но одному мужчине и по одной женщине?

Он охотно подбросил ей эту идею. Выборы состоятся завтра, уж он за этим проследит.

— Премьер-министр киберпространства? Почему бы не назваться Великим Пуба[28] глобальной информационной Сети? Это более почетно, звучит круче и даст тебе примерно столько же полномочий.

Уилл лег спать в кафе рядом с Феликсом, а Ван примостился с другого бока. В помещении изрядно попахивало: в него набилось двадцать пять сисадминов, которые уже давно не мылись.

— Заткнись, Уилл, — сказал Ван. — Ты хотел вырубить Интернет.

— Поправка: я хочу вырубить Интернет. Настоящее время.

Феликс приоткрыл один глаз. Он так устал, что даже это показалось тяжелой атлетикой.

— Послушай, Сарио, если тебе не нравится моя предвыборная платформа, то предложи свою. Есть множество людей, которые считают меня полным кретином, и я их за это уважаю, потому что они или выставили свои кандидатуры против меня, или поддерживают тех, кто выставил. Это твой выбор. Но хныканье и жалобы в меню не включены. Так что либо спи, либо встань и опубликуй свою платформу.

Сарио медленно сел, развернул куртку, которой пользовался вместо подушки, и надел ее.

— Ну и хрен с вами. Я ухожу.

— Я думал, он никогда не исчезнет, — буркнул Феликс и отвернулся. Не в силах заснуть, он еще долго лежал и думал о выборах.

Кроме него, имелись и другие кандидаты. Некоторые из них даже не были сисадминами. Один американский сенатор оказался в тот день в своем уединенном летнем доме в Вайоминге, с автономным генератором и спутниковым телефоном. Каким-то образом он отыскал нужную группу новостей и заявил, что выставляет свою кандидатуру. Какие-то хакеры-анархисты из Италии яростно атаковали группу всю ночь, публикуя написанные на корявом английском пространные статьи о политическом банкротстве "управления" в новом мире. Феликс взглянул на их сетевой адрес и определил, что они, вероятно, сидят в небольшом институте интерактивного дизайна возле Турина. Италия пострадала очень серьезно, но в небольшом городе эта ячейка анархистов сумела отыскать убежище.

Удивительно много кандидатов выступали за отключение Интернета. Феликс сомневался, возможно ли такое вообще, но решил, что понимает их стремление покончить разом и с работой, и с миром. Почему бы и нет? Судя по всему, работа админов до сих пор сводилась к каскаду технических проблем, нападениям и оппортунизму, и все они совокупности завершились Большим Обломом. Атака террористов здесь, жесткая контратака правительства там… Не успеешь опомниться, как они добьют то, что еще уцелело.

Феликс заснул, думая о логистике отключения Интернета, и ему снились кошмары, в которых он был единственным защитником Сети.

Проснулся он от какого-то шуршания. Повернувшись на бок, Феликс увидел сидящего Вана. Бросив скомканную куртку на колени, тот энергично чесал свои худые руки. Кожа на них стала цвета солонины и чешуйчатой. В лучах света, льющихся сквозь окна кафе, летали и клубились облачка кожных чешуек.

— Что ты делаешь?

Феликс сел. Он вида того, как ногти Вана раздирают кожу, его тело тоже зачесалось. Он уже три дня не мыл голову, и иногда у него возникало ощущение, что голову буравят маленькие насекомые, откладывающие в волосах яйца. Вечером, поправляя очки, он провел за ушами, и на пальце осталась блестящая пленка сала. Если Феликс пару дней не принимал душ, за ушами у него появлялись угри, а иногда и огромные фурункулы, которые Келли в конце концов выдавливала с каким-то извращенным удовольствием.

— Чешусь, — ответил Ван и принялся за голову, подняв облако перхоти, которое соединилось с клубами чешуек. — Господи, у меня все тело чешется.

Феликс достал "Майора Макчиза" из рюкзачка Вана и подключил к нему один из кабелей локальной сети, которые змеились тут по всему полу. Затем принялся искать через "Google" все, что могло быть с этим связано. На слово "чешется" выпало 40 600 000 ссылок. Тогда Феликс попробовал составные запросы и получил более конкретные ссылки.

Думаю, это экзема на нервной почве, — заявил он.

— Нет у меня никакой экземы.

Феликс продемонстрировал ему несколько впечатляющих фотографий красной раздраженной кожи, покрытой белыми чешуйками.

— Экзема, — констатировал он, указывая на подпись под снимком.

Вам осмотрел свои руки.

— Похоже, — согласился он.

— Тут написано, что надо увлажнять кожу и смазывать ее кортизоновой мазью. Загляни в аптечку на втором этаже в туалете. Кажется, я видел эту мазь.

Подобно всем остальным сисадминам, Феликс обыскал кабинеты, офисы, туалеты, кухню и кладовые, после чего его рюкзачок пополнился рулоном туалетной бумаги и четырьмя энергетическими батончиками. По негласной договоренности еда в кафе считалась общей, при этом каждый сисадмин приглядывался к другим — не страдает ли кто из них обжорством и не прихватывает ли что-нибудь про запас. Все были убеждены, что втихаря происходит и то и другое.

Ван встал, и, когда на его лицо упал свет, Феликс увидел, как набухли его веки.

— Я напишу в рассылку, спрошу про другие антигистамины, — пообещал Феликс.

Через несколько часов после первого собрания они организовали четыре почтовые рассылки и три форума на "Википедии" для тех, кто уцелел в здании, но за последующие дни решили, что хватит и одной. Еще Феликс был подписан на небольшую рассылку вместе с пятью своими наиболее верными друзьями, двое из которых оказались заперты в таких же "клетках", но в других странах. Он подозревал, что остальные админы поступают так же.

Ван, волоча ноги, направился к двери.

— Удачи тебе на выборах, — сказал он, похлопав Феликса по плечу.

Феликс встал и принялся расхаживать но кафе, время от времени останавливаясь, чтобы выглянуть в грязные окна. В Торонто все еще бушевали пожары, их стало даже больше. Феликс пытался отыскать почтовые рассылки или сетевые дневники горожан, но нашел лишь те, которые вели другие админы в других инфоцентрах. Возможно — и даже вероятно, — что у тех, кто выжил в городе, имелись более важные дела, чем посылать сообщения через Интернет. Домашний телефон Феликса по-прежнему отвечал время от времени, но он перестал туда звонить уже на второй день, когда, в пятидесятый раз услышав голос Келли, читающий автоматическое сообщение, заплакал прямо на совещании. И не только он.

День выборов. Пора держать ответ.

> Ты нервничаешь?

> Нет — напечатал Феликс и добавил:

> если честно, то меня мало волнует, одержу ли я победу. Я просто рад, что мы это делаем. Альтернатива торчать здесь и сходить с ума, ожидая, пока кто-нибудь не выломает нашу дверь.

Курсор долго не перемещался. Queen Kong отвечала с большой задержкой, потому что управляла своей командой гуглоидов и делала все, что могла, лишь бы её инфоцентр оставался в онлайне. Три оффшорные "клетки" "Google" отключились, а два из шести их резервных сетевых каналов были уничтожены. К счастью для нее, число запросов в секунду постепенно сокращалось.

> Есть еще Китай — напечатала она.

У Queen Kong имелась большая доска с картой мира, раскрашенной в цвета, обозначающие число запросов к Google в секунду, и она творила с ней чудеса, показывая на цветных диаграммах динамику падения числа запросов во времени. Она загрузила на сайт много видеоклипов, показывающих, как чума и бомбы вымели планету: первоначальный шквал запросов от людей, желающих понять, что происходит, а затем мрачное и резкое падение, когда болезнь начинала косить свои жертвы.

> Китай до сих пор выдает девяносто процентов от номинала

Феликс покачал головой.

> Ты ведь не думаешь, что это они во всем виноваты?

> Нет — напечатала она, потом стала набирать еще что-то и остановилась.

> Конечно нет. Я верю в гипотезу Поповича. Каждая сволочь в мире использует других сволочей для прикрытия. Но в Китае их прижали к ногтю быстрее и решительнее, чем в других странах. Может быть, мы наконец-то выяснили, какая может быть польза от тоталитарного государства.

Феликс не смог удержаться от искушения и напечатал:

> Тебе повезло, что твой босс не может это прочесть. Ведь вы являлись весьма активными участниками строительства Великого Китайского Брандмауэра.

> Это была не моя идея — ответила она.

> И мой босс мертв. Наверное, они все мертвы. По всему району Залива нанесли серьезный удар, а потом произошло землетрясение.

Они видели автоматический поток данных Службы геологического наблюдения США, поведавший о землетрясении в 6,9 балла, которое превратило в развалины Северную Калифорнию от Гилроя до Севастополя. Некоторые веб-камеры показали масштаб разрушений — взрывы газопроводов, сейсмоустойчивые здания, падающие, словно конструкции из детских кубиков после хорошего пинка. Здание "Googleplex", установленное на гигантские стальные пружины, тряслось, как тарелка с желе, но серверные стойки остались на месте, а худшим ранением у них оказался сильно поврежденный глаз одного из админов, которому в лицо угодили щипцы для обжима кабеля.

> Извини. Я забыл.

> Ничего. Мы ведь все потерянные люди, верно?

> Да. В любом случае выборы меня не волнуют. Кто бы ни победил, мы делаем хотя бы ЧТО-ТО

> Нет — если они проголосуют за одного из слизняков

Слизняками некоторые из админов называли тех, кто хотел отключить Интернет. А ввела термин в обращение Queen Kong — очевидно, он обозначал невежественных IT-менеджеров, сквозь строй которых она пробивалась на протяжении всей своей карьеры.

> Не проголосуют. Они просто устали и огорчены, вот и все. Те, кто тебя одобряет, одержат победу

Среди уцелевших гуглоиды были одной из самых многочисленных и влиятельных группировок, наряду с командами спутниковой связи и оставшимися трансокеанскими командами. Поддержка Queen Kong стала для Феликса сюрпризом, и он послал ей письмо, на которое она коротко ответила: "Не могу допустить, чтобы командовали слизняки".

> мне надо идти — напечатала она, и тут связь с ней прервалась.

Феликс запустил браузер и набрал google.com. Браузер выдал тайм-аут. Он повторил запрос на соединение, потом снова и снова, пока на экране не появилась главная страница сайта. Какой бы ни была причина обрыва связи — отказ литания, вирусы, еще одно землетрясение, — Queen Kong ее восстановила. Феликс фыркнул, увидев, что они заменили буквы "о" в логотипе "Google" маленькими изображениями глобуса Земли с торчащими из него грибовидными облачками.

— Есть что-нибудь пожевать? — спросил Ван.

Была вторая половина дня, но на время в инфоцентре особого внимания не обращали. Феликс похлопал по карманам. Сисадмины все-таки назначили интенданта, но к тому времени все уже успели запастись кое-какой едой из автоматов. Феликс раздобыл дюжину энергетических батончиков и несколько яблок. Он взял еще и парочку бутербродов, но мудро съел их в первую очередь, пока они окончательно не зачерствели.

— Остался один батончик, — сообщил Феликс.

Этим утром он заметил, что брюки на нем болтаются, и даже сначала порадовался этому. Потом вспомнил, как Келли дразнила его за лишний вес, и расплакался. Затем съел два батончика, и у него остался всего один.

— О-о… — протянул Ван. Его и без того ввалившиеся щеки запали еще больше, а плечи над цыплячьей грудью поникли.

— Держи. И голосуй за Феликса.

Ван взял у него батончик и положил на стол перед собой.

— Знаешь, я хотел бы вернуть его со словами: "Нет, не могу", но я зверски голодный, поэтому просто возьму его и съем, хорошо?

— Не возражаю. Валяй.

— Как продвигаются выборы? — спросил Ван, срывая с батончика обертку.

— Не знаю. Давно уже не проверял.

Пару часов назад он выигрывал с небольшим преимуществом. В подобной ситуации отсутствие лэптопа серьезно ограничивало возможности Феликса отслеживать информацию. В разных "клетках" находился десяток таких же бедняг, как и он сам, — тех, кто рванул из дома по срочному вызову, не прихватив с собой что-либо со встроенным WiFi.

— Тебя прокатят, — заявил Сарио, усаживаясь рядом с ними. Он стал печально знаменит в инфоцентре тем, что никогда не спал, подслушивал разговоры и затевал в реальной жизни стычки того же накала страстей, что и мгновенно вспыхивающие в "Usenet" перебранки. — Победителем станет тот, кто понимает несколько очевидных фактов. — Он поднял кулак и принялся отсчитывать пункты, распрямляя палец за пальцем. — Первый: террористы используют Интернет, чтобы уничтожить мир, и мы должны опередить их, уничтожив Интернет. Второй: даже если я не нрав, вся эта затея яйца выеденного не стоит, потому что у нас скоро кончится горючее для генераторов. Третий: если оно не кончится сейчас, то кончится потом, потому что старый мир скоро вернется, а ему наплевать на ваш новый мир. Четвертый: жратву мы израсходуем быстрее, чем силы на споры о причинах, почему нам не следует выходить наружу. У нас есть шанс сделать хоть что-то, что поможет миру восстановиться: мы можем убить Сеть и ликвидировать ее как инструмент в руках плохих парней. Или же мы можем переставить несколько кресел на мостике твоего личного "Титаника", на котором ты плывешь к прекрасной мечте под названием "независимое киберпространство".

Проблема заключалась в том, что Сарио был прав. Горючее у них закончится через два дня — время от времени в городской сети появлялся ток, и это сэкономило им часть горючего. И если согласиться с его гипотезой о том, что Интернет в первую очередь использовался как инструмент для организации нового хаоса, то его отключение станет верным решением.

Но жена и сын Феликса были мертвы. Он не хотел возрождать старый мир. Он хотел построить новый. В старом мире для него больше не было места.

Baн почесал свою воспаленную, шелушащуюся кожу. Облачка чешуек закружились в душном, наполненном испарениями воздухе. Сарио брезгливо выпятил губу:

Отвратительно. Мы дышим рециркулированным воздухом, если ты этого не знаешь. И какая бы проказа тебя ни пожирала, забивать своей дрянью фильтры весьма антисоциально.

— Ты сам главный авторитет по антисоциальному, Сарио, — ответил Ван. — Катись отсюда, или я тебя забью плоскогубцами.

Он перестал чесаться и похлопал по чехольчику с универсальным инструментом, совсем как стрелок но кобуре с револьвером.

Да, я антисоциальный! У меня синдром Аспергера, и я не принимал лекарства уже четыре дня. А у тебя какая гребаная причина?

Ван еще немного почесался.

— Извини, — сказал он. — Я не знал.

Сарио расхохотался:

— О, вы все бесценны! Готов поспорить, что три четверти собравшихся здесь пребывают на грани аутизма. А я просто-напросто задница. Зато я не боюсь говорить правду, и это делает меня лучше тебя, недоносок.

— Пошел на хрен, слизняк, — отрезал Феликс.

У них оставалось топлива меньше чем на день, когда Феликса избрали первым в истории премьер-министром киберпространства. Но сначала подсчет голосов запорол чей-то сетевой робот, посылавший письма с ложными бюллетенями голосования, и они потеряли целый драгоценный день, пересчитывая голоса заново.

К тому времени идея начала все больше походить на шутку. Половина инфоцентров замолкла. Карты запросов в "Google", составляемые Queen Kong, выглядели все мрачнее по мере того, как все больше мест в мире уходило в оффлайн, а статистика по многочисленным новым запросам гласила, что людей в основном интересует здоровье, жилье, санитария и самооборона.

Вирусная нагрузка на сеть падала. Многие пользователи домашних компьютеров остались без электричества, поэтому их "зомбированные" компьютеры, прежде рассылавшие вирусы, выпали из Сети. Магистрали[29] на схемах по-прежнему светились и мерцали, но послания из этих инфоцентров становились все более отчаянными. Феликс не ел целый день, и персонал на одной наземной станции трансокеанской спутниковой связи — тоже.

Вода тоже заканчивалась.

Попович и Розенбаум пришли к Феликсу сразу, едва он успел ответить на несколько поздравительных писем и разослать но группам новостей уже заготовленную "тронную" речь.

— Мы собираемся открыть двери, — сообщил Попович.

Как и все, он похудел, а кожа лоснилась от жира и грязи. Воняло от него примерно как от мусорных баков за рыбным рынком в жаркий день. Феликс не сомневался, что от него запашок не лучше.

Хотите сходить на разведку? Поискать горючее? Мы можем создать рабочую группу. Отличная идея.

Розенбаум грустно покачал головой:

— Мы собираемся отыскать наши семьи. Что бы там ни было снаружи, оно уже рассеялось. Или не успело. В любом случае здесь нет будущего.

— А как же обслуживание Сети? — спросил Феликс, хотя уже знал ответ. — Кто не даст маршрутизаторам "упасть"?

— Мы оставим тебе главные пароли ко всем, — сказал Попович.

Руки у него дрожали, глаза потускнели. Как и многие курильщики, застрявшие в инфоцентре, он всю неделю страдал без сигарет. Все, что содержало кофеин, тоже закончилось два дня назад. Но курильщикам пришлось тяжелее всего.

— И я просто останусь здесь и буду поддерживать систему в онлайне?

— Ты и все те, кого это еще волнует.

Феликс знал, что упустил свой шанс. Выборы представлялись поступком благородным и отважным, но, если подумать, они стали всего лишь предлогом для соперничества в то время, когда следовало решать, что делать дальше. Проблемой оказалось то, что дальше делать было нечего.

— Я не могу заставить вас остаться.

— Да, не можешь.

Попович повернулся и вышел.

Розенбаум посмотрел ему вслед, потом схватил Феликса за плечо:

— Спасибо, Феликс. Это была прекрасная мечта. А может, все еще есть. Может быть, мы раздобудем еду, горючее и еще вернемся.

У Розенбаума была сестра, с которой он поддерживал контакт по Сети в первые дни кризиса. Потом она перестала отвечать. Админы разделились на тех, у кто был шанс попрощаться с родными, и на тех, у кого его не было. Каждый считал, что другому повезло больше.

Попович и Розенбаум написали сообщение для внутренней группы новостей — в конце концов, они все еще оставались админами, — и вскоре на первом этаже собрался небольшой почетный караул из сисадминов, решивших посмотреть, как два их товарища будут выходить через двойные двери. Уходящие набрали код — поднялись стальные заслонки, затем открылись внутренние двери. Админы шагнули в вестибюль и закрыли за собой двери. Открылись наружные двери. На улице было очень ярко и солнечно, и, если не считать непривычной пустоты вокруг, все выглядело нормально. Душераздирающе нормально.

Двое сделали робкий шаг в новый мир. Затем еще один. Повернулись, помахали оставшимся. И внезапно схватились за горло, рухнули и начали корчиться и дергаться.

— Господи-и-и!.. — только и успел выдохнуть Феликс, как парочка шутников отряхнулась и встала, хохоча так, что вскоре оба ухватилась за бока. Затем они помахали снова, повернулись и ушли.

— Господи, вот придурки-то, — сказал Ван и почесал руки, на которых виднелись длинные кровоточащие царапины. Его одежда была до такой степени усыпана чешуйками кожи, что казалась посыпанной сахарной пудрой.

— А по-моему, было очень смешно, — возразил Феликс.

— Боже, как я хочу есть.

— К счастью для тебя, в нашем распоряжении все, что только можно съесть.

— Вы слишком добры к нам, простым работягам, мистер президент.

— Премьер-министр, — поправил Феликс. — И ты не работяга, а заместитель премьер-министра. Ты мой официальный разрезатель ленточек и вручатель чеков на огромные суммы за инновации.

От шуток им обоим полегчало. А зрелище того, как уходят Попович и Розенбаум, подбодрило всех. К тому времени Феликс уже знал, что вскоре уйдут и остальные.

Исход был предопределен запасом горючего, но кто захочет ждать, пока оно закончится?

> половина моей команды утром ушла — напечатала Queen Kong.

Разумеется, "Google" держался очень хорошо. Нагрузка на серверы стала гораздо меньше, чем была с тех пор, когда весь "Google" умещался в нескольких самодельных персоналках, стоящих под конторским столом в Стэнфорде.

> а нас осталось четверть — ответил Феликс.

Прошел всего лишь день после ухода Поповича и Розенбаума, но трафик групп новостей упал почти до нуля. У Феликса и Вана тоже не хватало времени, чтобы играть в Республику киберпространства. Они были слишком заняты, изучая системы, которые передал им Попович, — большие машрутизаторы, продолжавшие работать как главный пункт обмена данными для всех сетевых магистралей Канады.

Но все же время от времени кто-то посылал сообщения в группы новостей, обычно желая попрощаться. Старые сетевые войны из-за того, кто станет премьер-министром, нужно ли отключать Сеть или кто берет слишком много еды, отошли в прошлое.

Феликс перезагрузил группу новостей и увидел типичное сообщение.

> Свихнувшиеся процессы на Solaris

> Привет. Я всего лишь мелкая компьютерная сошка, но я остался тут один, а четыре наших DSL-сервера только что упали. Похоже, на них работает какая-то клиентская учетная программа, которая пытается вычислить, какие счета надо выставить нашим корпоративным клиентам, и она порождает тысячи запросов и жрет весь обмен данными. Я хочу ее прихлопнуть, но у меня не получается. Какой магический ритуал мне надо совершить, чтобы заставить этот проклятый думатель грохнуть подобное дерьмо? Один черт, ведь вряд ли кто из наших клиентов когда-нибудь оплатит счета. Я запросил парня, который написал эту программу, но он уже давно покойник, и все, кто мог помочь, тоже.

Феликс перезагрузил группу снова и увидел ответ. Он был коротким, авторитетным и по существу — такой, каких почти никогда не увидишь в группах новостей крупного калибра, когда новичок задает глупый вопрос. Апокалипсис разбудил во всемирном сообществе системных администраторов дух терпеливой взаимопомощи.

Ван заглянул ему через плечо.

— Черт, кто бы подумал, что он на такое способен?

Феликс взглянул на имя отправившего ответ. Он пришел от Уилла Сарио. Феликс перешел в окошко чата.

> сарио я думал что ты хотел отключить сеть почему же ты помогаешь салагам налаживать их сервера?

> мистер ПМ, а вдруг у меня просто сил нет смотреть как компьютер страдает в руках любителя?

Феликс перешел на канал, где он общался с Queen Kong.

> Когда?

> Когда я в последний раз спала? Два дня назад. Когда кончится горючее? Через три дня. Когда у нас кончилась еда? Два дня назад.

> Господи. Я прошлую ночь тоже не спал. У нас здесь не хватает рук.

> есть тут кто? я моника, живу в пасадене и мне до смерти надоело делать уроки. ХОчешь ска-Чать мою фотку?

"Троянские" роботы теперь трудились во всех IRC, перепрыгивая на любой канал, где имелся хоть какой-то трафик. Иногда пять-шесть ботов начинали флиртовать друг с другом. Когда Феликс наблюдал за тем, как одна вирусная программа пытается уговорить другую свою версию загрузить "трояна", ему становилось немного не по себе.

Они одновременно вышибли бота из канала. У него теперь для этого имелся скрипт. Количество же спама практически не уменьшилось.

> Как получается, что спама не становится меньше? Ведь половина чертовых инфоцентров уже не работает

Queen Kong долго не отвечала. Как и всегда, если ожидание ответа затягивалось, он уже привычно перезагрузил главную страницу "Google". И точно, сайт завис.

> Сарио, у тебя хоть какая-то еда есть?

> Вам не помешает парочка лишних обедов, ваше превосходительство?

Ван снова перешел на "Майора Макчиза" и находился на том же канале.

— Вот ведь скотина… А ты сегодня неплохо выглядишь, чувак.

Ван смотрелся далеко не так хорошо. Вид у него был такой, словно его может повалить хороший порыв ветра, а речь стала флегматичной и вялой.

> привет Kong все в порядке?

> все хорошо пришлось отойти и дать кое-кому пинка под зад

— Как трафик, Ван?

— С утра упал на двадцать пять процентов.

Имелось определенное количество сетевых узлов, соединение с которыми осуществлялось через их маршрутизаторы. Предположительно большую их часть составляли домашние или коммерческие пользователи из тех мест, где еще было электричество, а центральные АТС телефонных компаний пока работали.

Время от времени Феликс подключался к каналам связи и прослушивал их, надеясь отыскать кого-нибудь с новостями из большого мира. Но почти весь трафик оказался автоматическим: пересылались резервные копии данных или обновления. И спам. Много спама.

> Количество спама растет потому, что службы по борьбе с ним отключаются быстрее серверов и компьютеров, на которых спам генерируется. Все службы по борьбе с сетевыми "червями" централизованы и собраны в нескольких местах. А генерируется спам на миллионах зомбированных компьютеров. Жаль, что у лузеров не хватило здравого смысла выключить свои домашние компьютеры перед тем, как откинуть копыта или смыться.

> если так пойдет и дальше то к обеду мы уже не будем пересылать ничего кроме спама

Ван хрипловато и с натугой кашлянул.

— Как раз хотел об этом поговорить, — сказал он. — Я думал, что этот момент наступит раньше. Феликс, по-моему, если мы просто возьмем и уйдем отсюда, этого никто и не заметит.

Феликс посмотрел на его изможденное лицо, кожу цвета говядины, длинные незаживающие расчесы. Пальцы у Вана дрожали.

— Ты пьешь достаточно воды?

— Весь день, каждые десять секунд. Что угодно, лишь бы брюхо не было пустым. — Он показал на стоящую рядом с ним полную воды двухлитровку из-под "Пепси".

— Надо устроить совещание, — решил Феликс.

В первый день их было сорок три. Теперь осталось пятнадцать. Шестеро отреагировали на сообщение о сборе своеобразно — просто ушли. Все и так знали тему совещания.

— И ты допустишь, чтобы все попросту развалилось?

Только у Сарио еще хватало энергии, чтобы разозлиться по-настоящему. Он будет злиться до самой могилы. На горле и лбу у него даже выступили вены. Он потрясал кулаками. Завидев его, остальные сразу встрепенулись и не сводили с него глаз, забыв о необходимости поглядывать в окошки чатов или журналы трафика.

— Сарио, ты что, издеваешься? — воскликнул Феликс. — Ведь это ты хотел прикончить Сеть.

— Я хотел сделать это чисто! — рявкнул Сарио. — И не хотел, чтобы она истекла кровью и померла навсегда, дергаясь и задыхаясь. Это должно было стать общим решением глобального сообщества тех, кто её поддерживал и обслуживал. Конструктивным действием, совершенным людьми. А не победой энтропии, хакерских программ и вирусов. Черт побери, ведь именно это сейчас и происходит в Сети.

В кафе на верхнем этаже по всему периметру имелись окна из закаленного стекла, отклоняющие свет. Обычно жалюзи на них были опущены. Теперь Сарио промчался вдоль окон, поднимая жалюзи. Феликса изумило, что у Сарио еще осталась энергия, чтобы бегать. У него едва хватило сил подняться по лестнице в кафе.

Помещение залил резкий дневной свет. За окном был ясный солнечный день, но куда бы ни падал взгляд из этой высокой точки, везде над Торонто поднимались столбы дыма. Башня в центре города, гигантский модернистский кирпич из черного стекла, извергала в небо пламя.

— Сеть разваливается, как и все вокруг. Слушайте, слушайте. Если мы бросим Сеть умирать медленно, какие-то ее части останутся живы еще несколько месяцев. А может, и лет. И что будет по ней гулять? "Трояны". "Черви". Спам. Системные процессы. Зональные пакеты данных. То, чем мы пользуемся, разваливается и требует постоянного обслуживания. То, что мы отвергаем, не используется и может жить бесконечно. Мы собираемся оставить после себя Сеть, похожую на мусорную яму, набитую промышленными отходами. Это и станет нашим наследием — памятью каждого удара но клавиатуре, которые делали вы, я и кто угодно и когда угодно. Дошло? Мы собираемся бросить ее подыхать медленной смертью, как раненую собаку, вместо того чтобы прервать ее мучения одним выстрелом в голову.

Ван почесал щеки, и Феликс увидел, что он вытирает слезы.

— Сарио, ты и прав, и не прав, — сказал он. — Оставить Сеть ковылять понемногу дальше — правильно. Мы все еще долго будем понемногу ковылять, и, может быть, она кому-нибудь пригодится. Если где угодно в мире хотя бы один пакет данных будет передан от одного пользователя другому, то Сеть сделает свое дело.

— Если хочешь убить её чисто, то можешь это сделать, — заявил Феликс. — Я премьер-министр, и я так решил. Я сообщу тебе корневые пароли. И всем вам тоже. — Он повернулся к белой доске, на которой работники кафетерия обычно писали название текущего фирменного блюда. Теперь доску покрывали остатки жарких технических дебатов, которые вспыхивали между админами с первого дня.

Он рукавом расчистил на доске место и стал писать длинные и сложные буквенно-цифровые пароли, сдобренные знаками препинания. У Феликса был дар запоминать пароли такого рода. Он сомневался, что это ему когда-нибудь еще пригодится.

> Мы уходим, Kong. Горючее все равно почти кончилось

> да что ж тогда правильно. Для меня было честью работать с вами, господин премьер-министр

> какие у тебя перспективы?

> я поручила молодому админу позаботиться о моих женских нуждах и мы нашли еще одну кладовочку с едой которой нам хватит на пару недель ведь нас теперь осталось всего пятнадцать

> ты потрясающая, Queen Kong, серьезно. Но не изображай из себя героя. Когда надо будет уйти — уходи. Там снаружи обязательно что-нибудь найдется

> береги себя Феликс, серьезно кстати я тебе писала что количество запросов из Румынии увеличилось? Может быть они там постепенно становятся на ноги

> в самом деле?

> да, в самом деле. Мы ведь как чертовы тараканы, нас трудно убить

Связь прервалась. Феликс вышел в "Firefox" и перезагрузил "Google". Сайт не отзывался. Он еще несколько раз щелкал кнопку перезагрузки, но безрезультатно. Феликс закрыл глаза и услышал, как Ван чешет ноги, потом набирает на клавиатуре что-то короткое.

— Они снова на связи, — сообщил он.

Феликс облегченно выдохнул. Затем послал в группу новостей сообщение — то самое, которое он переписывал пять раз, пока текст его не удовлетворил.

Ты тут береги все, ладно? Мы еще вернемся. Когда-нибудь.

Уходили все, кроме Сарио. Он отказался. Но все же спустился их проводить.

Админы собрались в вестибюле, Феликс поднял бронированную дверь, и внутрь ворвался свет.

Сарио протянул руку.

— Удачи, — пожелал он.

— Тебе тоже, — отозвался Феликс. Рукопожатие у Сарио оказалось твердым. — Может, ты был прав.

— Может быть.

— Все еще собираешься выдернуть пробку?

Сарио взглянул на подвесной потолок, словно пытаясь сквозь усиленные потолочные перекрытия рассмотреть гудящие серверные стойки на верхних этажах.

— Кто знает? — произнес он наконец.

Ван почесался, и облачко белых чешуек заплясало в солнечных лучах.

Пошли найдем тебе аптеку, — сказал Феликс и двинулся к двери.

Остальные админы последовали за ним.

Они подождали, пока за ними закроются внутренние двери, затем Феликс открыл наружные. В воздухе пахло скошенной травой, первыми каплями дождя, озером и небом, а мир казался старым другом, от которого целую вечность не было весточки.

— Пока, Феликс, — говорили другие админы.

Они постепенно расходились, пока он стоял наверху короткой бетонной лестницы. От яркого света у него слезились глаза.

— Кажется, на Кинг-стрит была аптека, — сказал он Вану. — Разобьем окно кирпичом и добудем тебе кортизон, хорошо?

— Ты у нас премьер-министр. Вот и действуй.

За пятнадцать минут они не встретили ни единого человека. И не услышали ни единого звука, если не считать птичьего чирикания и гудения ветра в электрических проводах над головой. Все это очень напоминало прогулку по Луне.

— Готов поспорить, что у них там есть шоколадные батончики, — заявил Ван.

Желудок Феликса непроизвольно сжался. Еда.

— Угу, — буркнул он, давясь слюной.

Они прошли мимо небольшого трехдверного автомобиля. На переднем сиденье они увидели высохшее тело женщины с высохшим младенцем на руках, и рот Феликса наполнился горькой желчью, хотя сквозь закрытые окна запах едва пробивался.

Он уже несколько дней не думал о Келли и 2.0. Феликс упал на колени, и его вырвало. Здесь, в реальном мире, его семья мертва. Все, кого он знал, мертвы. И ему захотелось лечь на тротуар и лежать, пока он тоже не умрет.

Худые руки Вана скользнули ему под мышки и слабо потянули вверх.

— Не сейчас, — сказал он. — Когда мы окажемся под надежной крышей и что-нибудь поедим, вот тогда и сможешь это сделать, но не сейчас. Ты меня понял, Феликс? Не сейчас, черт побери!

Ругань Вана привела его в чувство. Он встал. Колени дрожали.

— Еще один квартал, и все. — Ван положил руку Феликса себе на плечо и повел его дальше.

— Спасибо, Вам. Извини.

— Не за что. Кстати, тебе очень нужно под душ. Только не обижайся.

— Я не обижаюсь.

Витрину аптеки защищала металлическая решетка, но ее уже давно сорвали, а стекло выбили. Феликс и Ван пролезли в дыру и оказались в полутемном помещении. Несколько стендов было опрокинуто, но в целом все выглядело нормально. Возле кассы Феликс одновременно с Ваном увидел стойки с батончиками, и они бросились туда, схватили по горсти и сразу набили полные рты.

— Вы едите как свиньи.

Они резко обернулись на голос. Перед ними стояла женщина, облаченная в лабораторный халат и удобные туфли, и держала пожарный топор, который был чуть ли не больше ее самой.

— Берите, что вам надо, и уходите, договорились? Никому из нас проблемы не нужны. — У нее был острый подбородок и проницательный взгляд. На вид — лет сорок или чуть старше. Она совершенно не походила на Келли, и это было хорошо, потому что Феликсу хотелось подбежать к ней и обнять. Еще один живой человек!

— Вы врач? — спросил Феликс.

— Так вы уйдете или нет? — Она угрожающе взмахнула топором.

Феликс поднял руки:

— Серьезно, вы врач? Фармацевт?

— Я была медсестрой лет десять назад. А теперь веб-дизайнер.

— Вы шутите? — изумился Феликс.

— Никогда не встречали девушку, которая разбирается в компьютерах?

— Вообще-то моя подруга руководит инфоцентром "Google"…

— Вы шутите? — теперь уже изумилась она. — Инфоцентром "Google" руководила женщина?

— Руководит, — поправил Феликс. — Он все еще в он-лайне.

— Быть такого не может. — Она немного опустила топор.

— У вас есть кортизоновая мазь?.. Могу рассказать вам эту историю. Меня зовут Феликс, а это Ван, которому нужны все антигистамины, которыми вы сможете поделиться.

— Поделиться? Феликс, старина, да у меня здесь столько лекарств, что хватит на сто лет. И срок годности у них закончится гораздо раньше, чем они сами. Но ты говорил, что Сеть все еще работает?

— Работает. Более или менее. Именно этим мы и занимались все неделю. Поддерживали ее работу. Но все же долго она не протянет.

— Да, я тоже так думаю. — Она опустила топор. — У вас есть что-нибудь на обмен? Я мало в чем нуждаюсь, но пытаюсь не закиснуть и поэтому обмениваюсь с соседями. Это как играть в цивилизацию.

— У вас есть соседи?

— Не менее десятка. Люди из ресторана через дорогу варят очень хороший суп, хотя овощи у них консервированные. Но они выменяли у меня почти все бумажные полотенца.

— У вас есть соседи и вы с ними торгуете?

— Ну да. Без них мне стало бы совсем одиноко. Лечу им насморк и разные болячки, какие могу. Наложила шину на сломанное запястье… Слушайте, хотите диетический хлеб с арахисовым маслом? У меня его целая тонна. А то у твоего дружка вид такой, будто он сейчас умрет на месте.

— Да, пожалуйста, — сказал Ван. — У нас нет ничего на обмен, но мы трудоголики в поисках нового ремесла. Вам помощники не нужны?

— Не очень-то. Но от компании не откажусь.

Они съели бутерброды, затем суп. Люди из ресторана принесли его и обслужили их по всем правилам, хотя Феликс и заметил, как они морщатся. Он удостоверился, что водопровод в задней комнате работает. Ван пошел туда и обтерся мокрой губкой, Феликс поступил так же.

— Никто из нас не знает, что делать, — сказала женщина. Ее звали Роза. Она отыскала бутылку вина и несколько одноразовых пластиковых чашек. — Я думала, что в городе появятся вертолеты, или танки, или хотя бы мародеры, но у нас все тихо и спокойно.

— Но и вы вели себя очень тихо, — заметил Феликс.

— Не хотела привлекать к себе лишнее внимание.

— А вы никогда не думали, что многие здесь поступают так же? Может быть, собравшись, мы придумаем, что делать дальше?

— Или же нам перережут глотки, — возразила Роза.

— Она права, — кивнул Ван.

Феликс возбужденно вскочил:

— Нет, нам нельзя так думать. Послушайте, мы сейчас на распутье. Мы можем или опуститься на дно, махнув на все рукой, или хотя бы попробовать создать нечто получше.

— Лучше? — Роза презрительно фыркнула.

— Ладно, пускай не лучше. Но что-то. Создавать что-то вое — все больше пользы, чем дать всему зачахнуть и погибнуть. Господи, ну что вы собираетесь делать, когда прочитаете здесь все журналы и съедите все чипсы?

Роза покачала головой:

— Красивые слова. Но что же нам все-таки делать, черт побери?

— Что-нибудь, — ответил Феликс. — Мы будем делать что-нибудь. Что-нибудь — это лучше, чем ничего. Мы возьмем этот кусочек мира, где люди разговаривают друг с другом, и станем его расширять. Найдем всех, кого сможем, позаботимся о них, и они позаботятся о нас. Наверное, мы сломаемся. Возможно, у нас ничего не получится. Но я лучше проиграю, чем сдамся.

Ван рассмеялся:

— Знаешь, Феликс, ты еще более чокнутый, чем Сарио.

— А мы завтра с утра пойдем и вытащим его. Он тоже станет частью нового. Все станут. В гробу я видал конец света. Никакой конец не наступил. Человечество не такая неженка.

Роза снова покачала головой, но теперь она слегка улыбалась:

— А ты кем станешь? Папой-императором мира?

Он предпочитает должность премьер-министра, — сообщил Ван театральным шепотом. Антигистамины сотворили чудо с его кожей, ставшей из ярко-красной нежно-розовой. — Хотите быть министром здравоохранения, Роза?

— Мальчишки, — протянула она. Играете в свои игрушки. А как насчет такого предложения: я стану помогать всем, кому смогу, но при условии, что вы никогда не попросите меня называть его премьер-министром, а меня никогда не назовете министром здравоохранения?

— Договорились, — согласился Феликс.

Ван наполнил всем чашки и перевернул бутылку, чтобы вытекли последние капли. Они подняли чашки.

— За мир, — сказал Феликс. — За человечество. — Он задумался. — За возрождение.

— За что угодно, — вставил Ван.

— За что угодно, — согласился Феликс. — За все.

— За все, — поддержала его Роза.

Они выпили. Феликс хотел пойти домой, посмотреть на Келли и 2.0, хотя его желудок сжимался от одной мысли о том, что он там может увидеть. Но на следующий день они начали Возрождение. А через несколько месяцев начали все сначала, когда противоречия разорвали на части небольшую и хрупкую группу, которую им удалось собрать. А год спустя они вновь начали все сначала. И пять лет спустя — еще раз.

Миновало почти шесть месяцев, прежде чем Феликс побывал дома. Они ехали на велосипедах: Феликс впереди, Ван, прикрывавший его, сзади. Чем дальше на север они продвигались, тем сильнее становился запах горелой древесины. Они видели много сгоревших домов. Иногда мародеры сжигали ограбленные дома, но чаще виновником была природа: пожары начинались спонтанно, как в лесах и в горах. Прежде чем админы доехали, им попалось шесть кварталов, где все дома сгорели дотла.

Но жилой район, где стоял дом Феликса, все еще был оазисом зловеще нетронутых зданий, выглядевших так, словно их немного обленившиеся владельцы ненадолго вышли, чтобы купить краски и новые лезвия для газонокосилок и привести дома в порядок.

В каком-то смысле видеть такое оказалось даже хуже, чем пепелища. Феликс и Ван слезли с велосипедов около микрорайона и молча зашагали дальше, катя рядом велосипеды и прислушиваясь к шелесту ветра в листве. Зима в этом году запаздывала, но все же приближалась, и Феликс начал дрожать от холода.

У него не было ключей. Они остались в инфоцентре, несколько месяцев и миров назад. Ручка на двери не поворачивалась. Тогда он ударил дверь плечом, и она с громким треском выломилась из сырой, прогнившей коробки. Дом гнил изнутри.

Дверь упала в воду. В доме было полно стоячей воды, в гостиной набралась вонючая лужа глубиной четыре дюйма. Феликс осторожно пересек ее, ощущая, как на каждом шагу под ногами проседают прогнившие до губчатого состояния доски.

На втором этаже его ноздри заполнил запах отвратительной зеленой плесени. Он вошел в спальню, где мебель была знакома, как друг детства.

Келли лежала на кровати вместе с 2.0. По тому, как они лежали, становилось ясно, что умирали они в мучениях — скрюченные тела, Келли свернулась калачиком над младенцем. Тела вздулись, сделавшись почти неузнаваемыми. А запах… боже, какой там стоял запах…

У Феликса закружилась голова. Он подумал, что сейчас упадет, и ухватился за шкаф. Эмоция, которую он не мог определить, — ярость, гнев, скорбь? — заставила его жадно глотать воздух, словно он тонул.

А потом все прошло. Мир остался в прошлом. Келли и 2.0 — тоже. Было дело, которое надо сделать. Феликс завернул их в одеяло, ему помог угрюмый Ван. Они вышли на лужайку перед домом и стали по очереди копать могилу лопатой, которую Келли держала в гараже. К тому времени они стали уже опытными могильщиками. И набрались опыта в обращении с покойниками. Они копали, а настороженные собаки наблюдали за ними из высокой травы на соседних лужайках, но и собак они хорошо научились отгонять метко брошенными камнями.

Выкопав могилу, они положили в нее жену и сына Феликса. Он поискал слова, чтобы произнести их над свежим холмиком, но в голову ничего не пришло. Он выкопал так много могил для жен стольких мужчин и для мужей стольких женщин… Слов просто не осталось.

Феликс копал канавы, искал консервы, хоронил мертвых. Он возделывал землю и собирал урожай. Починил несколько машин и научился делать дизельное биотопливо. В конце концов он оказался в инфоцентре маленького правительства — маленькие правительства возникали и распадались, но у этого хватило ума понять, что нужно вести учет, и ему понадобился человек, чтобы его вести и поддерживать все в рабочем состоянии. Феликс взял с собой Вана.

Они проводили много времени в чатах и иногда встречали там старых друзей из того странного времени, когда они правили Распределенной республикой киберпространства. Встречали тех, кто упорно называл его премьер-министром, хотя в реальном мире его никто больше так не называл.

По большей части жизнь была не очень-то хороша. Раны Феликса не заживали, как и у многих других. Были болезни, затяжные и внезапные. Трагедия сменяла трагедию.

Но Феликс любил свой инфоцентр. Здесь, среди гудящих серверных стоек, он никогда не испытывал ощущения, что живет в первые дни лучшего мира. Но что живет в последние дни мира — тоже.

> иди спать, Феликс

> скоро, Kong, скоро. Резервное копирование почти закончилось

> да ты трудоголик, приятель

> кто бы говорил

Феликс перезагрузил главную страницу "Google". Queen Kong держала его в онлайне уже два года. Буквы "о" в слове "Google" постоянно менялись, когда ей это взбредало в голову. Сегодня они были мультяшными планетками — одна улыбалась, другая хмурилась.

Феликс долго смотрел на них, потом вернулся в режим терминала — проверить, как идет резервное копирование. По крайней мере сегодня оно шло как но маслу. Архивы маленького правительства были в безопасности.

> ладно спокойной ночи

> береги себя

Ван помахал ему вслед, когда он направился к двери, потягиваясь и хрустя позвонками.

— Спокойных снов, босс.

— Только не сиди здесь опять всю ночь, — сказал Феликс. — Тебе ведь тоже надо спать.

Ты слишком добр к нам, работягам, — отозвался Ван и забарабанил по клавиатуре.

Феликс закрыл за собой дверь и вышел в ночь. За домом тарахтел генератор на биотопливе, выплевывая едкий дым. Луна стояла высоко, и он ею полюбовался. Завтра он вернется, наладит еще один компьютер и опять станет бороться с энтропией. А почему бы и нет?

Этим он занимался всю свою жизнь. Ведь он был сисадмином.

Джеймс Ван Пелт

Последние О-формы

Перу Джеймса Ван Пелта принадлежит роман "Лето апокалипсиса" ("Summer of Apocalypse") и около девяноста рассказов, публиковавшихся в "Analog", "Asimov's "Realm of Fantasy" и "Talebones". Кроме того, были выпущены два сборника писателя: "Бродяги и попрошайки— ("Strangers and Beggars"), а также "Последние О-формы и другие рассказы" ("The Last О-Forms and other Stories").

Ван Пелт создавал серию произведений о движущихся медленнее света кораблях-ковчегах, уносящих беженцев с Земли, и во всех историях подразумевается, что люди спасаются от "генной чумы". Неожиданно автору пришло в голову, что не менее интересно будет описать происходящее на Земле.

Так появился рассказ "Последние О-формы", ставший финалистом премии "Небьюла". Действие в нем происходит в мире, где больше не рождаются нормальные дети. Все до одного мутанты, что и хорошо, и плохо для бродячего экзотического зверинца доктора Тревина…

Вокруг простиралась темная долина Миссисипи. Окна болот на горизонте поблескивали под луной как серебряные монетки, сверкавшие сквозь заросли черных деревьев или запутавшиеся в изгороди из рельсов, тянувшейся на много миль. В воздухе пахло сырым мхом и тухлой рыбой. Запах был тяжелым, как мокрое полотенце, но уж лучше такой, чем тот, что распространяется от клеток с животными к полудню, когда солнце бьет в брезентовую крышу фургонов, притулившихся в редкой тени. Ночные переезды удобнее. Тревин до минуты рассчитал расстояния. Скоро они проедут Рокси, затем почти подряд Гамбург, Макнейр и Гарристон. В Файетте есть симпатичная забегаловка, где можно позавтракать, но для этого пришлось бы свернуть с трассы, а стоит чуть задержаться, и они попадут в самую гущу утренних пробок под Виксбургом. Нет уж, надо ехать, ехать до следующего городка, который, может быть, спасет их шоу.

Он потянулся через сиденье к мешку с продуктами, лежавшему между ним и Каприс. Она спала, приткнувшись младенческой светлой головкой к двери. Крошечные ручки сжимали открытую на коленях "Одиссею" на древнегреческом. Если бы не спала, глянула бы на карту и с точностью до минуты сказала, сколько осталось ехать до Майерсвиля на той же скорости и сколько — с точностью до унции — дизеля осталось у них в баке. И взглядом пришпилила бы его к стене. "Почему бы тебе самому не сообразить?" — так и спрашивают глаза маленькой девочки. Он подумал, не припрятать ли телефонный справочник, который она подкладывает под себя, чтобы смотреть в окно. Будет тогда знать. Может, она и выглядит как двухлетняя, но на самом-то деле ей двенадцать, а душа у нее — сорокалетнего налогового инспектора.

На дне мешка, под пустой коробкой из-под пончиков, нашлась вяленая говядина. Перец почти забивал вкус, а о слабом металлическом привкусе, пробивавшемся сквозь него, лучше не думать. Кто знает, что это за мясо. Маловероятно, что где-то еще остались на забой коровы оригинального типа, или О-коровы.

За длинным изгибом дороги из мрака выплыл знак ограничения скорости в пределах города. Тревин притормозил и поехал медленнее. Полиция Рокси пользовалась недоброй славой за искусные ловушки для нарушителей, а денег, чтобы откупиться, у него не хватит. В зеркале заднего вида показались подтянувшиеся ближе машины — второй фургон и легковушка с командой подсобных рабочих мастера Харди.

На пустом перекрестке Рокси мигал желтым светофор, а под редкими фонарями виднелись ряды запертых наглухо магазинов. Четыре квартала по центру города, еще миля мимо обветшалых домов и выстроившихся вдоль дороги трейлеров, мимо дворов, где в лунном свете мелькали сломанные стиральные машины и кипы угольных брикетов. Из-за решетчатой изгороди машину Тревина облаяли. Он притормозил, чтобы поглядеть, кто это. Профессиональное любопытство. В свете фонаря над крыльцом животное напоминало О-пса, оригинальную форму, причем старую, судя по неуклюжим движениям. Таких уже немного осталось. После появления мутагена… Тревин задумался, как хозяин, который держит О-собаку во дворе, ладит с соседями — не завидуют ли ему.

Младенческий голосок возгласил:

— Если в Майерсвиле мы не наберем двух тысяч шестисот долларов, придется продавать фургон, папа.

— Никогда не называй меня папой, слышишь! — Он молча проехал длинный изгиб. На двухполосных шоссе часто нет обочины, так что отвлекаться на повороте небезопасно. — Я думал, ты спишь. И между прочим, хватит и тысячи.

Каприс закрыла книгу. В темноте кабины Тревин не видел ее глаз, но знал, что они холодны, как голубой арктический лед. Она сказала:

— На дизельное топливо тысячи, конечно, хватит, но мы уже сколько недель не платили по счетам. Подсобники не потерпят новой задержки жалованья, после того, что ты им наобещал в Галфпорте. Квартальный налог просрочен, а федералов, в отличие от прочих кредиторов, не уговоришь потерпеть пару месяцев. Корма для животных хватит дней на десять, но тигрозели и крокомыши нужно свежее мясо, они без него подохнут. В две шестьсот мы уложимся, но только-только.

Тревин ощерился. Он уже много лет не умилялся младенческому голоску и детской картавости, а смысл ее слов почти всегда состоял в критике или сарказме. Жить рядом с ней — все равно что постоянно держать при полной неуверенности в себе адвоката ростом с бутылку.

— Стало быть, нам надо налопатить… — он наморщил лоб, — две тысячи шестьсот разделить на четыре с половиной…

— Пятьсот семьдесят восемь. И у тебя еще останется лишний доллар на чашку кофе, — подсказала Каприс. — Столько мы не набирали с прошлой осенней ярмарки, но и тогда заработали только на том, что в Натчезе раньше времени закрылся праздник пивоваров. Хвала Всевышнему за Луизиану с ее антиалкогольным законодательством! Нам пора признать, что шоу прогорело, избавиться от инвентаря, продать оборудование и расплатиться с работниками.

Она повернула к себе лампочку, укрепленную на гибком штативе на приборной доске, и снова открыла книгу.

— Если мы продержимся до Роздэйла… — Он помнил визит в Роздэйл семилетней давности. Городок тогда зазывал их. Присылал письма и е-мэйлы. Выслали в Новый Орлеан комитет встречающих, включив в него красавицу брюнетку, которая за обедом ущипнула его под столом.

— Не продержимся, — отрезала Каприс.

Тревин вспомнил, как приятно было ощутить на бедре ее горячую руку. Он тогда чуть не подскочил на стуле, покраснев до ушей.

— Народ соберется на соевый фестиваль. Все из сои. Соевый пирог, соевое пиво, соевое мороженое… — Он хихикнул. — Надо почиститься. Я еще проедусь по главной улице с соевой королевой Роздэйла!

— Мы покойники. Пощупай свой пульс, — посоветовала она, не отрываясь от книги.

И соевая королева в Роздэйле тоже была приветлива и полна благодарности за то, что они привезли в город зверинец. Он задумался, не уехала ли она из города. Надо будет ее поискать.

— Да, если доживем до соевого фестиваля, то отменно заработаем. Я перекрашу фургоны. Одно хорошее представление, и мы снова на плаву. Народ любит, когда мы въезжаем в город с музыкой. Лучшее в мире шоу невиданных зверей! Помнишь, как о нас написали в "Ньюсуик"? Господи, вот это был день!

Он снова выглянул в окно. Луна уже коснулась горизонта и мчалась за ними, огромная, как надувной мяч, как начищенный до блеска поднос, катившийся вместе с ними сквозь ночь вниз по Миссисипи. Река лежала в двадцати милях западнее. Но и здесь ощущался запах речной дельты. Она еще сомневается, что они сделают большой сбор! "Я ей покажу, — думал он. — Сотру с младенческого личика эту презрительную усмешку. Я ей покажу — в Майерсвиле, а потом в Роздэйле. Деньги на столе не поместятся. Мешками будем грести. Она еще увидит". Он с ухмылкой вытянул еще один кусок говядины и сжевал, уже не замечая вкуса.

Тревин привел свой караван в Майерсвиль к половине одиннадцатого. Въезжая в город, он искал глазами афиши и плакаты. Коробку с ними он выслал заранее, за две недели, и если парень, которого он нанял, сделал свою работу, они должны висеть на каждом углу, но он увидел всего одну афишу, да и то разорванную чуть ли не пополам. Было несколько баннеров, приветствующих софтбольные команды, прибывшие на региональный весенний турнир, и отели украсились вывесками: "Мест нет". Значит, толпа собралась. Он включил музыку, и она хлынула из колонки на крыше фургона. "Зоопарк в городе! Приходите посмотреть на зверей!" Но, кроме пары бездельников, сидевших перед парикмахерской и проводивших их холодными взглядами, никто, похоже, и не заметил их прибытия.

— Не могут же они играть в мяч сутки напролет, а, Каприс? Нужно же им чем-то заняться в перерывах между матчами.

Она хмыкнула. Рядом с ней на сиденье стоял открытый лэптоп, и она загоняла в гроссбух счета и расписки.

Ярмарочная площадь располагалась на северном краю городка, рядом со стадионом. Смотритель стоянки встретил их в воротах и взобрался на приступку, чтобы дотянуться до окна кабины.

Плата за место — сто долларов, — донеслось из-под широких полей соломенной шляпы, которая, если судить но ее виду, совершила немало кругосветных путешествий.

Тревин побарабанил пальцами по баранке, но сохранил спокойствие.