/ / Language: Русский / Genre:sf_horror, sf_social, thriller, sf_action, sf_postapocalyptic, sf_fantasy_city

Когда мертвые оживут

Джон Адамс

Первую антологию о зомби, «Нежить» («The Living Dead»), журнал «Publishers Weekly» назвал одной из лучших книг года, а сайт Bames & Noble.com отозвался о ней как о лучшей коллекции произведений о зомби вообще. И вот теперь прославленный издатель Джон Джозеф Адамс снова с нами, он собрал еще сорок четыре самые интересные, самые волнующие, самые жуткие истории, в том числе рассказы виртуозов жанра Макса Брукса, Роберта Киркмана, Миры Грант и Саймона Грина. На этих страницах самураи выходят на бой с адскими полчищами, по затерянному миру рыщут некродинозавры, честолюбивые мертвецы мобилизуют своих безмозглых собратьев в грозную армию, и кажется, недалек тот час, когда наша цивилизация падет под натиском мертвого врага.

КОГДА МЕРТВЫЕ ОЖИВУТ

под редакцией Джона Джозефа Адамса

ПРЕДИСЛОВИЕ

Оказывается, зомби — народ удивительно живучий.

Пару лет назад, вместе с «Найт Шейд букс» собрав антологию «Нежить», мы предчувствовали: тема зомби еще заиграет! Но, похоже, никто из нас толком не представлял, насколько крупной окажется игра.

Книга вышла в сентябре 2008 года, и нам подумалось: вот мы и попали на гребень волны, достигли апогея популярности живых мертвецов. Однако востребованность этой темы все росла, подобно чуме, распространяясь на все новые слои беззащитного населения.

За последние годы живые мертвецы заполонили средства массовой информации. Вышли новые фильмы («Карантин», «Репортаж», «Мертвячка», «Дневники зомби», «Выживание мертвецов», «Операция „Мертвый снег“», «Зомби-стриптизерши», «Добро пожаловать в Зомбилэнд»), видеоигры («Растения против зомби», «Восставшие мертвецы — 2», «Мертвый космос», «Left 4 Dead» и «Left 4 Dead — 2») и целая орда книг («Гордость и предубеждение и зомби» с продолжением, книги авторов данного сборника и даже роман из вселенной «Звездных войн» под названием «Мертвые штурмовики»). Вдобавок сейчас перерабатывается в сценарий роман «Мировая война Z» Макса Брукса, а по комиксу «Ходячие мертвецы» Роберта Киркмана снят телесериал.

Это только то, что пришло мне в голову за пару минут, а если постараться, то можно составить список в десять раз длиннее. При желании вы и сами легко отыщете множество посвященных данной теме произведений любых видов — книг, фильмов, игр. Успех первого тома у публики и критиков подтолкнул нас к идее создания второго. К тому же те двести тридцать тысяч слов, отведенные для первой книги, вместили далеко не все, что я хотел поведать. Я ведь и сам разделяю всенародную любовь к живым покойникам.

Скажу несколько слов о сути данной аналогии и ее отличиях от первого тома.

Первый том состоял почти из одних перепечаток (за исключением рассказа Джона Лэнгана). Большая же часть рассказов второго тома, а именно двадцать пять из сорока четырех, ранее не издавалась.

Пристрастие к зомби все сильнее заражает масскультуру, все больше писателей хотят поработать с этой темой, так что желающие поучаствовать в сборнике отыскались без труда. Я попросил написать для меня по рассказу и крупных специалистов этой области, например Макса Брукса (автора «Мировой войны Z»), Роберта Киркмана (нарисовавшего «Ходячих мертвецов»), Дэвида Веллингтона (ему принадлежит «Monster Island»), Брайана Кина («The Rising»), а также многих других, как авторов бестселлеров, так и восходящих звезд научной фантастики, фэнтези и ужасов. И они написали. Сами увидите…

Для первого тома я отбирал лучшее из уже имеющегося, заодно стараясь как можно шире представить все возможности данной темы. Для второго я отыскивал лучшее из нового, да и девятнадцать ранее издававшихся рассказов даже любители жанра, возможно, увидят впервые.

Чтобы на должной ноте завершить это вступление, вернемся к самому его началу и ответим на вопрос: почему же зомби так живучи? Не устаю задавать его себе с тех пор, как вышел первый том. Хотя, пожалуй, в вопросе этом содержится некая провокация — он будто бы подразумевает наличие причины, по которой зомби должны немедленно вернуться в свои могилы. Это все равно что спрашивать игрока Национальной футбольной лиги, почему же футбол так упорно сохраняет популярность.

Не скажу, что досконально разобрался в причинах всеобщей любви к живым мертвецам, но на этот счет есть несколько распространенных мнений.

Во-первых, ужасные зомби когда-то сами были людьми, а любой из нас может вдруг превратиться в одного из них.

Во-вторых, они способны выбираться из своих могил где угодно и действовать в любой обстановке.

В-третьих, зомби — это машина смерти, не стесненная никакой моралью.

В-четвертых, этого жуткого монстра трудно окружить романтическим ореолом.

Разумеется, можно подобрать еще сотню таких же причин. Не исключено, что прямо сейчас, пока вы это читаете, какой-нибудь литературовед уже строчит диссертацию. Ну и пусть себе строчит. Не мудрствуя лукаво, заверю вас: в ближайшее время зомби умирать не собираются и нам ничего другого не остается, как приспособиться к их соседству.

Джон Джозеф Адамс

Перевод Геннадия Корчагина

Роберт Киркман

ПОРОЗНЬ И ВМЕСТЕ

Роберт Киркман знаменит прежде всего как создатель расхваленных критиками и разошедшихся немалыми тиражами комиксов о зомби «Ходячие мертвецы» («The Walking Dead»), Многие, и в том числе я, считают их лучшими комиксами всех времен и народов. Также Роберт Киркман создал «Invincible», «Haunt» и «The Astounding Wolf-Man». Он приложил руку и к многим сериям комиксов компании «Марвел»: и к «Мarvel Zombies», и к «Captain America», и к «Ultimate X-Men», и к «Irredeemable Ant-Man», и к «Fantastic Four». Несмотря на столь солидный творческий багаж, рассказ «Порознь и вместе» — первый опубликованный прозаический опыт Роберта Киркмана.

В «Ходячих мертвецах» Киркман подошел к теме зомби необычным образом. Как правило, описывается небольшой промежуток времени, до предела заполненный опасностями и страхом: единственная ночь, как в «Ночи живых мертвецов», заложившей основы жанра; в крайнем случае несколько дней либо недель. Их герои обычно заняты поисками спасения: бегут от новоявленных хищников, запасают еду и оружие, ищут убежище.

Но в «Ходячих мертвецах» автор живописует отчаянные мучения, длящиеся многие месяцы, попытки выжить и при этом не сойти с ума. Перед читателем развертываются болезненно яркие картины внутренней жизни уцелевших: гнетущее чувство вины, тоска и отчаяние, черный юмор, но также добрые порывы, теплые чувства, делающие человека человеком и побуждающие жить дальше. Зомби как постоянный фактор угрозы подолгу остаются за кадром, а на первый план выходят отношения героев, их ссоры, смятение, злость, вражда, любовь, желание выжить. Последнее удается не всегда. Мир «Ходячих мертвецов» выписан во всей его жути и грязи, он никому не обещает безопасности. И люди дорого платят за понимание того, что могут быть друг для друга куда опаснее, чем зомби, и что главный враг человека таится в его собственной душе.

Первый рассказ нашего сборника тоже посвящен человеческой душе. Это история о зомби и о любви, история обычного человека в ужасной ситуации и женщины, которая, возможно, дает ему единственный шанс уцелеть.

Она вырядилась, как частный детектив из дешевого телешоу: мешковатые штаны, модные туфли на высоком каблуке и нелепейший из плащей — он даже до коленей не доставал. Я невольно рассмеялся; ее это задело, но она постаралась не подать виду, прижала палец к моим губам, призывая к молчанию, и легонько толкнула меня назад, в квартиру.

Мы встречались уже почти три месяца — скромный юбилей должен был наступить завтра, и, по идее, сегодня вечером нам полагалось как-то его отметить. Не помню, что ее отвлекло, какое-то срочное дело. У нее постоянно были срочные дела, я уже перестал обращать внимание. Но вдруг она позвонила и сказала, что хочет увидеть меня, — и вот, не прошло после разговора и пяти минут, как она стоит на пороге. Наверное, позвонила, уже будучи в пути. Она пришла с пустыми руками, без подарка, и я сразу заподозрил подвох.

Закрыв дверь, она обернулась, заговорщицки усмехнулась и распахнула плащ. Скажу без преувеличения: этот момент перевернул всю мою жизнь. Ее штаны были лишь немногим длиннее плаща: обрезанные штанины она на манер чулок прикрепила к пояску, а больше под плащом не было ничего.

Надо сказать, выглядела она смехотворно, но я в тот момент не обратил внимания. Ведь это была роскошная женщина: в нужных местах кругленькая, в нужных — тоненькая и стройная; к тому же она обладала темными волосами и ясными глазами. Любовь мгновенно охватила меня, оглушила, поработила. Я и раньше знал, что она добрая, умная, веселая, в ней бездна хорошего и чудесного, но в тот момент понял: она гениальна! Эти обрезанные штанины, призванные вдохнуть восхитительную новизну в древний эксгибиционистский трюк! Сколько работы рук и ума положено на то, чтобы создать нечто столь нелепое! Я сразу понял: эта женщина создана для меня.

И мгновенно сделал ей предложение. Конечно же, она посчитала это шуткой. Но через две недели я вновь предложил ей руку и сердце: с колечком, все как полагается, и тогда она согласилась.

Спустя шесть месяцев мы поженились и прожили вместе четыре замечательных года. А затем мир вокруг нас развалился на куски быстро и страшно, канул в Лету, лишив нас и всех остальных малейшей надежды вернуть прежнюю жизнь. Моя Диана погибла через две недели после того, как нам пришлось покинуть дом.

Меня зовут Тимоти Стиннот, и к Рождеству, если доживу, мне исполнится двадцать восемь. Да, истинная правда: сущий кошмар родиться аккурат на Рождество. В детстве на Рождество я получал на один подарок больше, чем младший брат, зато ему пару месяцев спустя доставалось еще одно такое же Рождество, но только уже для него одного. В детстве я завидовал брату. Завидую и теперь, потому что он, скорее всего, уже мертв. Впрочем, как знать? Мы теперь ничего ни о ком не знаем.

Вероятно, и отца нашего больше нет в живых. В бытность мою ребенком он любил повторять: «Если не сегодня, то когда?» — побуждая меня прибраться в комнате или сделать еще что-то столь же скучное. Советов, не относящихся к конкретному делу, он не давал. Конечно, он имел в виду древнюю мудрость: «Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня», но сказанное им звучало лучше и цепляло сильнее. Теперь я тоже так говорю, но сообразно нынешней жизни: «Если не прямо сейчас, то когда?»

Ведь «завтра» в наше время — вещь нереально далекая.

Сейчас мне полагалось бы уже спать. Но вместо этого я все сижу у окна и смотрю на бакалейную лавку напротив, прислушиваясь к дыханию спящей на полу Алисии. Я приметил эту лавку по дороге сюда, уже в сумерках, но в этом случае папашина мудрость не пригодилась: сегодня уже никак нельзя, слишком темно. Потому я и Алисии ничего не сказал. Хотел приятно удивить или, наоборот, не хотел разочаровывать, а теперь сижу и предаюсь мечтам о богатой добыче, что ждет нас в этом низеньком, обшарпанном, давно заброшенном строении.

Но это завтра.

Нужно спать. Однако я все сижу в пустой квартире среди мусора и вещей, за ненадобностью брошенных хозяевами, посматриваю то на бакалейную лавку, то на грудь Алисии, мерно вздымающуюся в спокойном сне.

Она уж точно не самая прекрасная женщина в мире. По крайней мере раньше про нее никто бы так не сказал. А сейчас уже вполне ничего. Тощая блондинка с мальчишеской фигурой, полная противоположность Диане. В прежней жизни я бы на нее и не взглянул.

Слышали когда-нибудь о синдроме Смурфетты? В мультфильме про смурфиков это единственная особа женского пола. Это синдром женщины в группе мужчин. Не важно, насколько она хороша сама по себе, но, будучи единственной, чуть раньше или чуть позже всем покажется очень привлекательной. Мужской инстинкт берет верх над мозгами и заставляет неистово желать любую женщину, если других нет.

И я очень хочу Алисию. Когда была жива Диана, я и представить не мог, что захочу кого-нибудь другого, даже если с ней и случится несчастье. Не секрет, что мужчины нередко меняют женщин, но чтобы я! В моих глазах это было чудовищным предательством. Но так я думал до смерти Дианы. Даже не представлял тогда, насколько мучительным бывает одиночество и с какой силой толкает оно на поиски человеческого тепла.

Сперва нас было шестеро: пять парней и Алисия. Эту группу я встретил полгода назад, через месяц после смерти Дианы. И вот уже два месяца, как мы с Алисией остались одни. Угадайте, что стряслось со всеми прочими?

Вот, например, Дэвид, не помню, какая у него была фамилия. Он продержался всего десять дней. Мы уходили из города, и он поспешил свернуть за угол. Шатуны схватили его и отвлеклись на какое-то время, а мы успели убраться. С тех пор я не очень-то лезу вперед. Правда, сейчас, когда остались я и Алисия, нередко приходится идти первым, но не постоянно. Алисия сильная и очень храбрая. Удивительная женщина, я такой никогда не видел. Себя я и вообразить не могу настолько же сильным и решительным. Конечно, физически я сильнее, я ее оберегаю и защищаю, но на самом-то деле мы друг друга защищаем почти в равной мере. Интересно, а по ее мнению, кто в нашей паре кого защищает?

Немногим дольше Дэвида протянули близнецы Карсоны. Чтобы заправить наш фургон, мы на стоянке подержанных авто пытались сцедить остатки бензина из баков. Тогда нас было пятеро, следовало бы найти машину полегче и поэкономнее, но мы хотели такую, чтобы можно в ней спать.

Карсон Первый, как я его называл, попался шатуну, который затаился под старым «фордом-таурусом». Уж не знаю, специально он там спрятался или просто не мог вылезти, но вцепился крепко и сразу изувечил Карсону Первому ногу — глянуть было страшно. Все знали — он уже готов. Чтобы заразиться, хватает и одного укуса, и скоро он станет одним из этих.

А Карсон Второй… Может, это был все-таки Первый, я их постоянно путал. В общем, другой Карсон тоже сломался, когда увидел, как его искалеченный брат рыдает, а его кровь разливается по асфальту. Вроде близнецы не могут иначе, потому что чувствуют боль друг друга как свою. Второй тогда тоже завыл как одержимый, стал молотить кулаками по чему ни попадя и потом разбитыми руками вцепился в шатуна, а это заражение на все сто вернее укуса. Мы с Алисией и с Джеймсом кричали, пытались его образумить, втолковать, какую беду он накличет. Но он все равно накликал, слишком уж громко кричал. Шатуны всегда идут на крик.

Пока Карсона Второго рвали в клочья, мы удрали. Мои два спутника еще не привыкли к такому зрелищу, они потом отмалчивались несколько дней.

Джеймс и Алисия были помолвлены — оба совсем молодые, как мы с Дианой, когда поженились. Сошлись они еще до того, как мир превратился в полное дерьмо.

То время мне неприятно вспоминать. Я был один, а эти двое непрерывно обжимались и даже спали, плотно сплетясь в объятиях, как единое существо. Противнейший любовный треугольник в мире. Я мучаюсь от тоски по жене, страдаю, а рядом самозабвенно воркует парочка голубков. Никогда бы не подумал, что наступивший на земле ад может сделаться еще хуже, — так вот картина любви этой парочки была одним из худших моих кошмаров.

В тот день, когда не стало Джеймса, мы с ним отправились за лекарствами для Алисии. Она болела целую неделю. Искали с самого утра, а назад, к нашему пристанищу, повернули уже под вечер. Я с тоской воображал предстоящие недели: Джеймс будет с бесконечной заботливостью хлопотать возле больной, сидеть у изголовья, пытаясь предупредить ее малейшее желание, и каждым словом, каждым жестом напоминать о моем одиночестве. Мне так не хватало Дианы!

Все произошло в течение секунды. Джеймса не стало, а я мог лишь в бессилии смотреть, как шатуны, навалившись толпой, рвут его в клочья. Я мог бы сказать, что мои молитвы услышаны, но не хочется думать о том, кто именно их услышал.

Вернувшись в убежище, я только и смог выговорить: «Его схватили шатуны». Через несколько дней Алисия оправилась от болезни и без лекарств, но плакала еще долго. Все же постепенно эти приступы слезливости почти сошли на нет, и мы начали говорить о пережитом. Я и сам поначалу не мог без слез вспоминать о Джеймсе. Все-таки он был мне близок, и вот сперва Диана погибла ужасной смертью у меня на глазах, потом другие и наконец он.

Сколько всего на меня свалилось! Мы остались вдвоем, оба разбитые горем, потерявшие самых дорогих людей.

Когда Джеймса не стало, я начал замечать в Алисии многое, на что раньше не обращал внимания. Кончик ее носа смотрел чуть-чуть в сторону, посреди нижней губы имелась ложбинка, а в минуты волнения она слегка пришепетывала. Телевидения и прочих развлечений больше не было, нам оставалось смотреть только друг на друга, и я смотрел на нее во все глаза.

Мы говорили часами, днями напролет, говорили ни о чем и обо всем. Я рассказал ей про Диану и про то огромное место, которое жена занимала в моей жизни. Алисия рассказала, как встретилась с Джеймсом в кампусе колледжа. Я повествовал ей про жуткое детство моей матери, когда-то услышанные истории, вспоминал капризы и излагал жалобы, повторял все самое смешное и нелепое. Алисия говорила о том, что у ее сестры был порок сердца, рассказывала, как она ездила в больницу, чем занимала себя в долгие часы ожидания. Никакая тема не казалась нам слишком скучной, никакая подробность слишком интимной. У нас ничего не осталось, кроме времени, и этими разговорами мы заполняли его.

Глядя на нее, спящую на полу рядом со мной, я понимаю: ни с кем и никогда я не был так близок. Даже у Дианы имелись свои тайны. Но когда мир вокруг летит в пропасть, секреты становятся излишеством, ненужной роскошью. Он них отказываешься или умираешь из-за них.

Странно это чувствовать, но кажется, я снова влюбился. Совсем потерял голову. Мое горе, моя тоска по Диане превратились в чувство к Алисии, сильное, страстное. Однако настоящее ли? В самом ли деле я люблю ее так, как любил Диану? Или попросту мне настолько нужна подруга, что я готов отдать сердце кому угодно?

Может, это и впрямь синдром Смурфетты?

Да если и так, наплевать.

В последние два месяца я каждую минуту, когда не сплю, думаю только об Алисии. Здорова ли она? Всем ли довольна? Не боится ли? Не устала?

Ее грудь мерно вздымается во сне, с губ иногда срывается легкий, едва слышный хрип. А я уже думаю не о том, что полезного могу найти в бакалейной лавке для себя, а о том, не будет ли там чего подходящего для Алисии. Что бы она хотела поесть? Что ей может понадобиться среди запасов, оставленных теми, кто посещал эту лавку до нас?

Правда, лавка может оказаться совершенно пустой. Но об этом лучше не думать. Думать следует о хорошем. И выспаться надо. Завтра мы пойдем туда и поищем, чем поживиться.

Сюда мы пришли уже на закате, и времени хватило только на то, чтобы проверить, безопасно ли здесь ночевать. Занятая этим, Алисия не заметила бакалейной лавки напротив. Она еще не знает, что завтра нас ждет либо радость, либо разочарование, поэтому спокойно спит. А я не могу.

Может, там найдутся соленые крекеры? Алисия любит их, и они особо не портятся, только сохнут. Завтра, завтра мы это выясним.

— Ты ее видел? — спрашивает Алисия.

Я просыпаюсь от ее голоса; она стоит у окна и смотрит вниз. Надо было задернуть шторы, тогда я проснулся бы от их шороха и успел бы увидеть радость и удивление на ее лице. Теперь поздно. Однако она и сейчас дышит радостным предвкушением, надеждой. Я так люблю, когда она радуется мелочам. Алисия умеет им радоваться, хотя вокруг смерть и боль.

— Хотел сделать тебе сюрприз.

— Спасибо! — растроганно восклицает она.

Но она недолго предается наивной радости и вскоре выгоняет меня из импровизированной постели. Ей не терпится. Иногда мне нравится даже ее нетерпение.

— Ну скорее, скорее! — подгоняет Алисия, выдергивая из-под меня потрепанное одеяло. — Так хочется увидеть, что там внутри!

Подходящую одежду найти просто, ведь повсюду валяется масса вещей. Никто не заботится о подборе по фигуре и размеру, да и стиркой мы не занимаемся — каждые несколько дней берем все новое, стараясь держать себя в чистоте.

Алисия все время расчесывает волосы, чтобы не превратились в колтун. У нас есть флакончик шампуня, но мы пользуемся им лишь раз в неделю. Это правило установил я: предыдущий флакон Алисия извела в мгновение ока.

Я понимаю ее желание очиститься, смыть грязь. Но все же зубной пасты она расходует слишком много. Тюбик почти опустел, а мы пользовались им всего-то месяц. Я, когда чищу зубы, выдавливаю полоску в четверть длины щетки, а Алисия — на всю длину, будто пасты вокруг завались, стоит только сходить за угол и купить новый тюбик. Когда пойдем в лавку, нужно поискать зубную пасту. И мыло. И шампунь, само собой.

Подтягиваю пояс, чтобы не свалились джинсы, — они мне велики на пару размеров. Честно говоря, я их таскаю уже почти три недели, но с виду они не так чтобы очень грязные. У меня есть другие, но они тесны, я в них совсем измучился. Перед уходом надо будет обыскать квартиру, вдруг тут есть более подходящие? Футболок-то всегда с избытком, я иные даже чистые выбрасываю, не надев ни разу, а беру новые, найденные только что. Причем нарочно выбираю самые уродливые и нелепые, чтобы рассмешить Алисию. Например, у меня есть жутчайшая футболка гламурного, розового цвета с надписью: «Не беспокойся, будь счастлив!» Она мне дорога, и я никогда ее не выброшу, сколько бы она ни пачкалась.

— Уже почти готов, осталось шнурки завязать! — обещаю я Алисии.

Та смотрит с нетерпением, притворяясь, будто злится. Она-то всегда спит, не снимая обуви, на случай если придется удирать. И меня постоянно уговаривает делать так же, но я просто не могу спать в ботинках.

— Ты ел? — Когда я принимаюсь за второй ботинок, Алисия протягивает батончик мюсли.

— Лучше посмотрим магазинчик, а потом поедим. Аппетит перебивать неохота.

— Не валяй дурака. — Алисия качает головой. — Это же глупо, сам знаешь.

Да, она права. Я много видел людей, спешивших поесть, но старших вместо этого едой. В подобных местах может оказаться все, что угодно, в том числе и целая толпа шатунов. А встречать опасность лучше на сытый желудок.

Поэтому я послушно принимаюсь за батончик мюсли с черникой. Он засох и жуется с трудом, но ничего лучше у нас нет. Глотаю, едва не давясь, и наконец мы отправляемся в бакалейную лавку.

Двери в таких местах редко остаются целыми. Да и вообще я целых дверей не видел с самого начала всей этой катавасии. Хоть одна створка обязательно окажется сорвана, в особенности на заправках и в продуктовых магазинах.

Пока людей еще было много, грабили вовсю. Иногда я думаю, что больше шансов наткнуться на склад продуктов где-нибудь в заброшенной квартире, чем в магазине, — их просто выпотрошили. Все те места, где люди привыкли находить себе еду, были вычищены, опустошены до последней крупинки. В то время, надо думать, люди и посрывали двери. Тогда их, людей, еще хватало.

И теперь почти все такие места чертовски опасны — шатуны свободно проникают в них и иногда там остаются. Возможно, им по старой памяти нравится сидеть под крышей. А может, причина здесь иная, но я об этом даже думать не хочу. Главное помнить, что в подобных местах, вроде этой лавочки, нужно соблюдать особую осторожность.

У Карсонов были пистолеты. Не знаю, носили близнецы их и раньше, до катавасии, или обзавелись оружием потом, все равно им это не помогло. Так и остались оба на той стоянке, вооруженные и мертвые. Я в жизни не пользовался никаким огнестрельным оружием. К этому делу я не пригоден: дай мне в руки пистолет, скорее собственную ногу прострелю или даже голову. Ведь оружие — не игрушка, да и на спуск нажать не так-то легко. Даже не вообразить, каково это: прицеливаешься, замираешь, стреляешь. На первый взгляд ничего сложного, может, я сам себя запугиваю понапрасну. Так ведь и непросто: пистолет надо взводить… или курок надо взводить? В любом случае оружие надо регулярно чистить, чтобы не заклинило. Видел в кино, как пистолет разбирали для чистки: в нем столько разных деталей, я никогда бы не запомнил, что к чему. А что делать, если и учить меня некому? Да разве в этом можно разобраться самостоятельно? Черта с два!

А еще пистолет производит слишком много шума. Выстрелить — все равно что позвонить в колокольчик, приглашая шатунов на обед, ведь они всегда идут на громкие звуки. Иной храбрец сказал бы: пускай идут, я с ними разберусь! Но это еще как получится. Лучше смыться. Умные люди знают: заметил шатуна — иди прочь, подальше от него, неторопливо и расслабленно. Тогда все обойдется. А выстрели — тебя окружат в мгновение ока, и ты мертвец.

Так что от пистолета в наше время больше вреда, чем пользы.

В толпе шатунов ты все равно покойник, есть у тебя пистолет или нет. Только в одном случае от него может быть прок: если успеешь застрелиться до того, как тебя разорвут на куски.

И это тоже причина, по которой я не ношу оружия. Угоди я в лапы к шатунам, искушение пустить себе пулю в висок будет слишком велико. Но в детстве мне прочно внушили, что самоубийцы попадают в ад. Не то чтобы я по-прежнему верил в Бога, но все же хочется надеяться на лучшее.

Зато я постоянно таскаю с собой нож. Не поверите, с какой легкостью я тычу им в морду шатуна. Это хорошо помогает, если он подойдет слишком близко или сам подойдешь к нему по рассеянности — со мной такое однажды случилось. Тогда мне удалось опрокинуть шатуна наземь и пробить ему череп насквозь, он и перестал шевелиться. Шатуны не очень сильные.

Глядя на то, какая Алисия маленькая и хрупкая, и не подумаешь, что ее излюбленное оружие — бейсбольная бита. Разносить череп не обязательно, достаточно сбить с ног, а уж в этом Алисия профессионал. Она бьет шатуна по башке, тот сразу падает и долго-долго возится, перекатываясь с боку на бок и соображая, как бы снова встать. А мы тем временем убегаем.

И вот мы идем на добычу, Алисия — первая. Перед тем как войти в магазин, она поворачивается ко мне, прикладывает палец к губам, будто я не знаю, что нужно двигаться по возможности тише. Окна в лавке разбиты, пол усыпан осколками стекла. Передвигаться тихо практически невозможно. Если кто-нибудь поджидает внутри, он сразу нас услышит. Но и мы услышим, попробуй он сделать хоть шаг.

Сквозь пустые рамы проникает свет, и поблизости от окон все видно хорошо, но в глубине помещения сгущается мрак. На улице ярко светит полуденное солнце, и нашим глазам нужно время, чтобы привыкнуть к полутьме. Вот никогда не мог понять, почему в таких заведениях окна всегда только со стороны входа!

Магазинчик довольно старомодный — маленький и тесный. Похоже, ремонта не видал годов с семидесятых. Я всегда терпеть не мог подобные чуланы — они напоминали мне детство и вгоняли в тоску. А вот Диана их любила. Говорила, ей приятно вспомнить прошлое.

— Доставай фонарь! — шепчет Алисия.

Похоже, идти в темноту придется мне. Ну и ладно. Я не хочу, чтобы Алисия слишком уж рисковала. Бегаю я быстрее ее, это уж наверняка.

Не самое приятное занятие — водить лучом по закуткам лавки. Стою перед сплошной стеной темноты, судорожно шарю в рюкзаке. Сейчас я достану фонарь — и начнется самое страшное: эти несколько мучительных мгновений между щелчком и появлением снопа света, который выхватит из мрака то, что ты, возможно, совсем не хочешь видеть. При одной мысли об этом меня бросает в дрожь.

Никогда не угадаешь, что таится в темноте. Возможно, это будет дюжина шатунов, засевших здесь специально, чтобы сообщить, что я нашел не добычу, а безвременную кончину.

Но в этот раз я вижу лишь пустые полки. Накатывает облегчение и одновременно горькое разочарование. Лавку вымели дочиста.

Алисия зовет меня: нашла банку с тушенкой. Тушенку люди расхватывали в первую очередь, но эта банка упала за кассу. В куче мятых упаковок я нахожу раздавленную коробку чипсов. С удовольствием съел бы их, не глядя на срок годности, но коробка дырявая, туда наверняка залезли мыши или муравьи.

Осматриваю полки в глубине магазина, невольно морща нос. Поблизости мясной отдел, и вонь стоит невыносимая. На каждом шагу думаю, но сильнее эта вонь уже не станет, однако ошибаюсь.

Точно так же нетронутое мясо валялось во всех магазинах, куда мы заглядывали. Без холодильника его не сохранишь, потому никто и не брал. А когда оно протухло, на него даже звери не польстились, только упаковки разодрали будто нарочно, чтобы люди вдоволь нанюхались.

Смрад хуже, чем от шатунов. Казалось бы, человек должен уже привыкнуть к запахам нынешнего мира: к своей собственной вони — из кранов больше не течет вода, чтобы можно было помыться, — к запаху мертвечины на каждом углу. В прежней жизни я этих запахов не знал. Теперь живу почти постоянно на открытом воздухе, что мешает привыкнуть к вони. Но в этом есть и преимущество — шатуна можно учуять издалека.

Но только не в том случае, если стоишь рядом с открытым холодильником, набитым догнивающим мясом. Тут не заметишь гада, даже если он в шаге от тебя.

Вот я и не заметил.

Шатун двинулся ко мне, шаря впереди вытянутыми руками, будто слепой, — они все так делают. Быстро отступаю, оглядываясь, чтобы не зайти в тупик, — когда-то так со мной бывало, но больше не будет.

Шатун сворачивает за угол, огибает полки, где прежде лежали сухие завтраки, приближается… Но я думаю не о нем, а об Алисии.

— Ты как? — ору я.

— Боже мой, Тимоти!

Слышу ее шаги — она бежит на помощь.

— Сам справлюсь! — поспешно кричу я. — Не подходи…

Закончить не успеваю: меня перебивает ее крик. Там еще один шатун, а она не заметила.

Отбиваюсь от своего, не даю его лязгающим челюстям впиться в меня, затем, изловчившись, втыкаю нож в шею. Целился в лицо, но времени нет прикончить. Отталкиваю монстра и бросаюсь к Алисии. Еще не вижу, где она, бегу на шум, петляю среди полок. Да где же она!

За углом шевелится темная груда тел. Где Алисия? Наверху? Внизу? Она вообще еще здесь?

До меня доносится только пыхтение. Не знаю, она ли его издает. Все-таки она. Подхожу к темной куче тел, собравшись с духом, наклоняюсь, растопыриваю руки, прыгаю и сшибаю с нее монстра, наваливаюсь на него сам. Слышно, как его кости трещат под моей тяжестью, а может, мне это кажется. Давлю тварь, не думая о том, можно ли прикончить шатуна голыми руками, не вижу в темноте, где его рот, не знаю, сумеет он дотянуться или нет.

В это время чувствую, как пальцы впиваются в мое бедро. Надо срочно удирать, но тварь мертвой хваткой держит меня за руку и ногу. Изо всех сил молочу свободными конечностями, не глядя, куда попадаю. Вдруг соображаю, что дерусь, зажмурив глаза. Поднимаю веки и вижу, как Алисия, окруженная светлым ореолом, опускает бейсбольную биту на голову шатуна.

Череп лопается с одного удара. Тварь выпускает меня, я свободен и могу подняться. Алисия стоит надо мной с битой в руке, а шатун, теперь уже мертвый окончательно, застывает бесформенной грудой.

Затем и сама Алисия без сил оседает на пол.

— Что с тобой? — кричу я.

Она не отвечает. Я не могу встать, поэтому ползу к ней на четвереньках.

— Тебя укусили?

В темноте крови не видно. Не знаю, обессилела она от ран или борьба ее слишком утомила, ведь мы давно недоедаем. В любом случае нужно поскорее вынести девушку на свет, чтобы можно было осмотреть раны. На улицу, там светло и безопасно. И я тащу ее отчаянно, изо всех сил. Поднимать Алисию на ноги нет времени, к тому же в магазине могут быть и другие шатуны.

На полпути вспоминаю про россыпь битого стекла у входа. Опускаюсь на колени, с натугой поднимаю Алисию на руки, упираюсь спиной в полку, отчего та едва не опрокидывается, и все-таки встаю. С трудом переставляя ноги, несу Алисию наружу. За спиной слышу шорох. Или мерещится? Надеюсь, что так.

На улице осторожно опускаю девушку на асфальт. Рассматриваю лицо: крови нет. На рубашке тоже, и на брюках, но сама одежда порвана во многих местах. Возможно, укус оказался неглубоким, потому и крови не видно.

Стянуть с нее туфли просто: она сутки не переобувалась, узлы шнурков разболтались. А вот с брюками проблема: она всегда выбирает самые узкие, в облипочку. Говорит, не хочет рисковать, широкими можно зацепиться, если придется удирать, протискиваясь где-нибудь в тесноте. А может, просто ей и сейчас хочется быть красивой. Когда я начинаю стягивать с нее рубашку, Алисия приходит в себя и помогает мне.

На теле ни царапины, — наверное, она потеряла сознание просто от усталости и напряжения. Моя подруга улыбается, и у меня гора падает с плеч. Здесь мы в безопасности.

— Как я выгляжу? — спрашивает.

— Отлично! — заверяю я.

Звучит фальшиво, но я не знаю, что еще сказать.

Почти голая посреди улицы, перед разбитыми окнами магазина, залитая полуденным солнцем, она садится и толкает меня, валит на спину.

Мне тоже надо провериться, и это не пустая формальность.

Я слышал про два случая, когда в горячке драки люди забывали об укусах и не вспоминали несколько часов. Сам я, правда, такого не видел, но мы не можем себе позволить ни малейшего риска.

Смеясь, она стягивает мою обувь, начинает раздевать. Торопиться некуда, и процесс явно доставляет ей удовольствие. К тому времени как она справляется с ширинкой, я снимаю рубашку. Улыбаюсь:

— Видишь — ничего!

Мы снова выжили. Вышли победителями уже из третьей схватки с врагом.

Похоже, мы приносим счастье друг другу. Смотрим глаза в глаза, улыбаясь от радости. Ничто так не возбуждает, как избавление от страшной опасности и ощущение того, что мы по-прежнему живы!

Пытаюсь встать, чтобы одеться и вернуться в магазин поискать свой нож, но Алисия притягивает меня к себе, целует… Ради нее я готов на любой риск. Даже если бы сейчас на моей ноге зияла рана, кровавое полукружие с отметинами зубов, и жить оставалось бы несколько часов, я все равно ни о чем не жалел бы. Инстинкт самосохранения вопит и беснуется, но мы продолжаем страстно целоваться, наш пыл возрастает с каждой секундой.

Я все же не могу удержаться от вопроса: что, прямо здесь?

Она велит заткнуться.

Забавно, именно это я сам себе хотел приказать.

Однако на дороге может случиться что угодно. Мы однажды наблюдали за окруженной шатунами бензоколонкой, пытаясь выяснить, как туда забраться, и тут явилась банда мародеров на большом грузовике. Хорошо помню грозную бабищу со здоровенным мечом, в одиночку валившую и разгонявшую шатунов, пока остальные потрошили магазин при заправке. А если бы они нас заметили? Даже думать об этом не хочу. Такие спутники нам уж точно не нужны. Другие выжившие сейчас опаснее шатунов. Шатуны, по крайней мере, предсказуемы, а как поведут себя люди — заранее знать невозможно.

Мало приятного будет, если кто-то пойдет по улице и застанет нас врасплох. Но я об этом не беспокоюсь. В объятиях друг друга мы забывает обо всем на свете. Не знаю, отчего она так воодушевилась: может, очнулась и обнаружила, что я ее раздеваю, может, виноват всплеск адреналина во время драки с шатунами. Да и какая разница? Мы занимаемся с ней любовью всего лишь второй раз.

Диана, пожалуйста, прости меня.

Вы, наверное, думаете, что мало радости в сексе посреди широкой улицы, рядом с бакалейной лавкой, усыпанной битым стеклом. Но на самом деле все не так страшно. Асфальт давно растрескался, сквозь него проросла трава, так что мы лежим, будто на лужайке, да еще и на своей брошенной одежде.

Но вот все закончилось. У меня кружится голова. А я ведь даже не знаю, что за чувства испытывает ко мне Алисия, — мы никогда не говорили об этом. Об этом — никогда. Да, мы все время вместе, но у нас ведь нет иного выхода. Возможно, она вела бы себя так же с любым другим, кто достался бы ей в товарищи. Но нет. Она так глядит на меня, что я верю: это настоящее чувство. Психолог из меня тот еще, но тут я не ошибусь. Может, она любит меня не так сильно, как я ее, но все-таки любит.

Алисия любит меня!

Я переполняюсь радостью, а затем приходит чувство вины. Со дня смерти Дианы миновало меньше года, а я уже люблю другую женщину.

Все-таки возвращаюсь в бакалею за ножом: не бросать же его. В голове по-прежнему сумбур.

Потеряв Диану, я понял, что больше никогда не полюблю, и смирился с этим. Научился жить один, привык нести груз вины и горя. Диана — боль моей души. Но Алисия… Ведь я для нее единственный доступный мужчина, ей со мной тепло, да и выжить вдвоем гораздо легче. Я думал, нас связывают удобство и взаимопомощь, больше ничего.

Но теперь все по-другому. Мы — настоящая пара, влюбленные. Она пережила потерю Джеймса, я пережил потерю Дианы, и теперь мы любим друг друга. Я никогда не относился к чувствам легкомысленно, а Алисия и ее чувство тем более заслуживают уважение.

И потому я обязан сказать ей правду.

В том районе домов было немного. Времени у нас хватало — полдня с хвостиком. Мы решили обследовать жилища, собрать припасы. Нашли одежду, второй флакон шампуня, мыло, зубную пасту и целую кучу продуктов: консервированные супы, крекеры и массу другого, не первый сорт, но в нашей ситуации и то хорошо.

Вокруг домов слонялось несколько шатунов, но мы вовремя их заметили и успешно обошли. Это почти чудо, ведь я брел как в полусне, ошеломленный и рассеянный, и все думал, что скажу вечером Алисии. Ведь я должен сказать?

Когда мы вернулись в квартиру напротив бакалейной лавки, уже стемнело. И я к тому времени принял окончательное решение: мой долг рассказать Алисии, как умер Джеймс.

К той поре мы уже много недель перебивались втроем: я и эта парочка. Я тосковал по Диане — время еще не приглушило боль. Хочется думать, что тогда я был не в себе. Отчаянно желал, чтобы прошлое вернулось, и бесился оттого, что это невозможно. Никогда в жизни я не испытывал такого бешенства.

Говорят, обезумевшие от горя люди способны на такое, чего в иное время ни за что бы не сделали.

Диана умерла у меня на глазах, и на душе моей осталась кровоточащая рана. Твари вцепились в Диану, рвали на куски, а я ничего не мог поделать. Она кричала, звала на помощь, я видел ужас в ее глазах — и наблюдал, как жизнь угасала в них. Смерть стала для нас обыденностью, мы привыкли к жутким зрелищам, привыкли к такому, к чему человек не должен привыкать. Потому что так жить нельзя!

Я любил Диану. Алисия любила Джеймса. Я не хотел причинять ей боль, не хотел, чтобы она мучилась так же, как и я. Я не хотел убивать Джеймса.

Но я думал весь день и все же решился рассказать.

Тогда мы с Джеймсом с утра бродили по городу Я ненавидел своего невольного товарища. Конечно, его смерть не вернула бы мне Диану, но по крайней мере избавила бы от еженощного созерцания любовных игр. Я не хотел видеть рядом то, чего жизнь лишила меня самого.

Возможностей хватало. У меня в руках был нож, а впереди беззащитная спина Джеймса. Даже не пришлось бы смотреть ему в лицо. Но я так и не решился. Не мог переступить через себя, убить своими руками.

Но к счастью, мир вокруг нас полон опасностей.

День уже заканчивался. Мы решали, стоит ли поискать лекарства еще в одном доме или лучше сразу вернуться к Алисии.

Приближающихся шатунов я заметил, а он — нет. А когда заметил, было поздно. Он кричал, глядя на меня, звал на помощь. Я еще мог бы ввязаться в драку, спасти его, но отступил. Вся моя злоба, все пережитое сложились воедино, и я остался на месте.

Почти сразу я понял, что содеял, и раскаялся, но что толку? Шатунов сбежалось слишком много.

И Джеймс погиб.

Лишь на долю секунды отчаяние и злость на чужую любовь овладели мной, и я предал товарища.

Но ведь люди умирают каждый день, каждую секунду. Почти все, кого я когда-либо знал, сейчас наверняка уже мертвы. Одним трупом больше, одним меньше…

Если она не узнает, то не испытает новой боли. И незачем ей знать.

Но теперь Алисия меня любит, и я не вправе ничего от нее скрывать.

Может, судьбой нам с ней назначено быть вместе, а Джеймсу с Дианой — умереть? Может, судьба свела нас, чтобы мы смогли вдвоем выжить?

Лунный свет заливал комнату, и мы стояли, омытые им. Я обнял Алисию и сказал: «Я люблю тебя». И услышал от нее те же слова. Я посмотрел на нее внимательно, запоминая мою подругу, еще не узнавшую правды, не ведающую о совершенном мною зле.

Затем я рассказал ей все.

Рассказал, потому что любил ее. Уважал. Рассказал, потому что надеялся на ее прощение.

Но когда я умолк, меня удивило выражение ее лица. На нем не гнев, а только печаль и жалость. Она смотрела так, будто своим поступком я убил не Джеймса, а себя. И наверное, это правда. Человек, которому она доверилась, оказался пустышкой, лживым подлецом. Она заплакала, потом забилась в истерике.

Я не ожидал, что она закричит.

— Прости, — вот единственное, что я смог сказать.

Она ударила меня в грудь, замолотила кулаками, а я стоял и только шептал: «Прости, прости».

Я все стерплю, я это заслужил. Вскоре ее гнев утих, обессиленная, она повалилась на пол. Я обнял ее, и потом мы плакали вместе.

Нам оставалось лишь опереться друг на друга, ведь поодиночке не выжить.

Лежа в темноте, я думал, что прощен. Ведь у нее не осталось никого, кроме меня. Не может же она сердиться вечно. Я чистосердечно признался, мне это зачтется. Она должна знать: я раскаиваюсь в своей подлости и буду каяться, пока жив.

Конечно, пройдет немало времени, прежде чем все наладится, зато потом связь между нами будет куда сильнее, ведь у нас не останется секретов друг от друга.

Мы нужны друг другу, чтобы выжить. Мы добьемся своего. Все будет хорошо!

Так я думаю, засыпая с плачущей Алисией в объятиях.

Будит меня утреннее солнце, бьющее в окно. Но я не ощущаю рядом привычного тепла. Протягиваю руку — Алисии на месте нет. Открываю глаза, поворачиваюсь…

Она ушла.

Ушла и унесла все наши припасы: еду, шампунь, оружие. Намеренно или нет, но она убила меня.

Один я не продержусь и недели.

Но, откровенно говоря, без нее я и дня не хочу прожить.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Стивен Барнс и Тананарив Дью

ПАРОЛЬ

Стивен Барнс и Тананарив Дью нередко работают вместе. В соавторстве ими созданы этот рассказ, несколько киносценариев и три романа о детективе Теннисоне Хардвике. У последнего из них, «From Cape Town with Love», есть еще и третий создатель — актер Блэр Андервуд. Ну и помимо всего прочего, Стивен Барнс и Тананарив Дью — муж и жена.

Барнс является автором многих бестселлеров, в том числе «Lion's Blood», «Zulu Heart», «Great Sky Woman», «The Twilight Zone». Также он участвовал в создании телесериалов «Сумеречная зона», «Внешние пределы», «Андромеда» и «Звездные врата». Дью дважды была финалистом премии Брэма Стокера. Она автор серии романов «My Soul to Кеер» и отдельных произведений, таких как «The Between», «The Good House», «Joplin’s Ghost».

Рассказы Барнса печатались в журналах «Analog» и «Asimov’s Science Fiction». Рассказы Дью — в журнале «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», в антологиях «Dark Delicacies II» и «Voices from the Other Side». Произведения обоих были включены в антологии «Dark Dreams» (где впервые появился этот рассказ), «Dark Matter» и «Mojo: Conjire Stories».

Люди всегда и везде стремились улучшить мир ради своих детей, чтобы тем жилось счастливее и благополучнее. Человеческую историю движет желание исправить окружающее. До сих пор новые знания, дороги, города и технологии делали жизнь каждого следующего поколения безопасней и удобней. Мы обитаем в мире вакцин и антибиотиков, канализации, электроники и эффективных удобрений. Но нынешним взрослым выпало наблюдать с отчаянием и страхом, как мир делается хуже, и понимать: скорее всего, на долю нынешней молодежи выпадет куда больше трудностей — ведь перед ней мир, объятый экономическим кризисом, отравленный и загрязненный, и виноваты в этом родители.

Нынешние писатели по-разному откликаются на чувство вины отцов перед детьми. Один из наиболее известных примеров — «Дорога» Кормака Маккарти, постапокалиптический роман. В нем отец ведет сына по опустошенной мертвой земле, зная: идти некуда и надежды нет. Он просто хочет спасти ребенка. Желание помочь детям, защитить их — первейшее желание человека, и едва ли не горшая из возможных бед — неспособность помочь своим детям.

Для поколения, оставляющего потомкам опустошенный мир, лишь одно страшнее неспособности защитить детей: когда, не понимая и не умея спасти, своими же руками губишь их.

Открыв глаза, Кендрик сразу увидел дедушку Джо, стоящего над кроватью, — огромная долговязая тень закрыла утреннее солнце. Борода словно снег, припорошивший лицо. Мама часто говорила, что детей во сне оберегает ангел-хранитель, а тут его роль играл дедушка Джо, всю ночь оберегавший Кендрика с дробовиком в руках. В ангелов Кендрик больше не верил, но очень был рад, что можно верить в дедушку Джо с дробовиком.

Каждое утро Кендрик, просыпаясь, видел вокруг все чужое: темные тяжелые занавеси, дощатые стены, серо-коричневое чучело совы у окна; ее стеклянные глаза даже как будто подрагивали, реагируя на яркое солнце. Кровать из сосновых досок. И запах повсюду, словно в туалете, который был в доме родителей. Дедушка Джо сказал, так пахнет кедр. Своими большими сильными руками дедушка построил этот дом целиком из кедра, понемногу — бревнышко за бревнышком, доска за доской.

Кендрик уже шесть месяцев жил в этой комнате, но так и не сумел почувствовать себя дома. Здесь не было его простынь с Человеком-пауком, солдатиков, машинок и трассы для гонок. И постеров с Блейдом и Шакилом О Нилом. Стояла кровать, где он спал, но комната оставалась чужой.

— Ну-ка, Солдатик, па-адъем!

Дедушка называл Кендрика по прозвищу, хотя маме оно не нравилось.

Как всегда, дедушка был одет в плотную рубаху и джинсы и опирался на винтовку, словно на трость. Наверное, опять болело левое колено, как обычно по утрам. Колено он повредил давным-давно, еще во Вьетнаме.

— Мне надо сгонять к Майку, дела есть, — сообщил дедушка. — Ты можешь со мной, а если не хочешь, оставайся с Собачницей. Что тебе больше нравится?

С утра дедушкин голос звучал хрипло и грубо.

— Так или иначе, пора выбираться из постели. Слезай, соня!

Собачница, ближайшая соседка, жила на холме в пятнадцати минутах ходьбы к западу. В доме у нее имелась целая стая собак, и раньше шесть бультерьеров постоянно бегали вдоль изгороди. За последний месяц их осталось три. Дедушка Джо говорил, мяса не хватает. На шесть собак не напасешься, хоть собаки и нужны. Когда Кендрик подходил к ограде, псы приветливо виляли хвостом — узнавали друзей хозяйки. А дедушка говорил, они могут руку человеку отгрызть.

Только близко к ним не суйся! — предупреждал дедушка. — Если собака выглядит доброй, это не значит, что она и правда добрая. Голодные собаки добрыми не бывают.

— Можно мне кока-колы? — Кендрик удивился собственному голосу: такой тоненький, слабый в сравнении с дедушкиным, почти девчачий.

В этот день Кендрик не собирался разговаривать, но очень уж хотелось колы, даже мерещилось, как пузырьки лопаются на языке. Вкуснотища же, как волшебная шоколадка с фабрики Вилли Вонки.

— А то! — Дедушка улыбнулся, показав щербину — дырочку для соломинки, как он ее звал. — Конечно, если у Майка она осталась. — И погладил Кендрика по макушке. — Отлично, парень! Так держать! Я же знаю, ты умеешь говорить, только прячешь слова внутри. Но их надо иногда выпускать наружу, а то позабудутся. Слышишь меня? Начинай говорить, и я тебе такой завтрак лесоруба сварганю — пальчики оближешь!

Да, здорово было бы слопать знаменитый дедушкин завтрак лесоруба это целая куча еды, почти до неба! Миска пышного омлета, стопка блинов, полная тарелка сосисок и бекона, печенье собственного изготовления, особенное. Дедушка здорово выучился готовить, пока служил в армии.

Но как только Кенрик представил, что придется говорить, в животе словно шарик надулся. Даже затошнило. Ведь есть вещи, о которых нельзя говорить, нельзя выпускать их наружу при помощи слов, сказанных вслух и громко. Слова — они особенные, они больше, чем люди думают. Гораздо больше.

Кендрик посмотрел на забинтованную дедушкину руку: внизу, прямо под левым локтем, из рукава выглядывала марля. Дедушка сказал, что поранился вчера, когда дрова колол. Пока дедушка еще не спрятал бинт под рубашкой, Кендрик заметил кровь и перепугался. Он давно уже не видел крови. И сейчас не видел, но знал: пятно там, под рукавом, и тревожился. Мама говорила, из-за диабета у дедушки раны заживают медленней, чем у других людей. А вдруг с дедушкой произойдет что-то плохое? Это может случиться, он же старый.

— За рогача, что мы с тобой подстрелили, Майк нам неплохо заплатит. Обменяем солонину на бензин. А то кончается уже, не люблю на остатках ездить, — сказал дедушка.

Он повернулся, чтобы уйти, его нога скользнула по половичку, и Кендрик услышал, как дедушка тихонько зашипел от боли.

— И колу тебе возьмем. Рад, Солдатик?

Но Кендрик не смог выпустить слова наружу, только улыбнулся. Улыбаться ему нравилось. Им с дедушкой можно улыбаться, есть повод.

Три дня назад большой рогач пришел к ручью напиться.

Кендрик, сидевший на кухне, увидел рога за окном. Они шевелились. Кендрик показал рукой, дедушка схватил винтовку. Перед самым выстрелом олень поднял голову, и Кендрик понял: он знает, что сейчас произойдет. Глядя в черные глаза оленя, Кендрик вспомнил папу, как тот сидел в наушниках за столом, сгорбившись, и слушал новости по радио. Наверное, это были плохие новости. У папы тогда сделались точно такие глаза.

Папа удивился бы, если бы увидел, как Кендрик теперь управляется с ружьем. Может попасть в банку из-под равиоли с двадцати шагов. Правильно целиться он научился, еще когда играл в «Макса Пэйна» и «Медаль почета», а дедушка показал, как стрелять по-настоящему. Они занимались каждый день понемногу. В дедушкином сарае, всегда закрытом на замок, лежала куча ружей и патронов, стрелять было чем.

Кендрик подумал, что однажды, уже скоро, обязательно подстрелит оленя или лося. Или еще кого-нибудь. Дедушка говорил, рано или поздно настанет время, когда придется убивать, хочешь того или нет.

— Сынок, иногда приходится убивать, чтобы выжить, — предупредил дедушка. — Я знаю, тебе всего девять, но уже сейчас ты должен быть уверен, что сможешь.

Перед тем как все поменялось, дедушка спрашивал у мамы и папы, можно ли на летних каникулах поучить Кендрика охотиться. Мама с папой не разрешили. Папа дедушку не любил: дедушка всегда прямо говорил, что думает, наверное, поэтому. И еще потому, что дедушка — мамин папа, а не папин. Но и мама все время ссорилась с дедушкой: что он ни скажет, всегда отвечала «нет». Нет, на летних каникулах дольше пары недель нельзя. Нет, нельзя учить стрельбе. Нет, нельзя брать с собой на охоту.

Сейчас некому говорить «нет». Пока папа с мамой не вернутся, только дедушка может сказать «нет». А папа с мамой могут вернуться. Дедушка сказал, они знают, где искать Кендрика.

Кендрик надел красный пуховик — тот самый, что был на мальчике, когда дедушка его отыскал. Перед этим Кендрик целую вечность сидел дома один, много невыносимо долгих часов провел он в кладовке под лестницей — с прочной дверью, биотуалетом, запасом еды и воды на месяц. Мама сказала, всхлипывая: «Кендрик, закрой дверь хорошенько и не открывай, пока не услышишь, как дедушка скажет пароль. И не слушай никого больше, только дедушку и только если он скажет пароль, понял?»

Мама заставила поклясться именем Христовым, что Кендрик так и сделает. Раньше она никогда не заставляла его клясться Христовым именем. А он до того перепугался, что боялся шевелиться и дышать. Сидел и слушал шаги, страшный лязг, звон и грохот. Жуткий крик — всего один раз. Может, это мама кричала или папа? Или это был кто-то другой?

Потом настала тишина. Она продолжалась час, другой, третий. А затем случилось самое плохое.

— Кендрик, покажи мне свою домашнюю работу по математике.

Пароль — это такое особенное слово. Они с дедушкой его выбрали — дедушка настоял. Специально приехал в своем пикапе и сказал, что с ними может случиться плохое, и объяснил, почему может случиться и как. Долго объяснял. Папа не любил, когда дедушка объяснял, но терпеливо выслушал. И тогда дедушка с Кендриком придумали пароль, и его никто больше не знал, даже мама с папой.

Мама сказала, нужно ждать, пока дедушка придет и скажет пароль.

И никого больше не слушать.

Когда Кендрик оделся и вышел, дедушка уже возился у пикапа, старенького синего «шевроле», грузил мясо. Раздался глухой стук — это дедушка кинул мешок с солониной в кузов.

Дедушка Джо научил Кендрика солить мясо по секретному рецепту. Даже маму не научил, а Кендрику показал, как готовить особую смесь соевого соуса, вустерского соуса, свежего чеснока, сухого перца и лукового порошка. Дедушка тщательно проследил, чтобы Кендрик все как следует запомнил. Полоски оленины пролежали в пряной жиже два дня, а потом двенадцать часов готовились в духовке на медленном огне. Кендрику пришлось смотреть, как дед вспарывает оленю брюхо и бросает наземь серые блестящие кишки.

— Гляди, парень! Не отворачивайся. Не бойся смотреть на то, из чего вкуснятину делают.

А дедушкина солонина была почти как завтрак лесоруба, и у Кендрика раньше текли слюнки при одной мысли о ней. Но только до тех пор, пока он не увидел выпотрошенного оленя.

Погрузив солонину, дедушка прислонился к пикапу, закурил коричневую сигаретку. Кендрик подумал, что дедушке не следовало бы курить.

— Готов?

Кендрик кивнул. В пикапе у него всякий раз начинали трястись руки, и Кендрик прятал их в карманы. Там лежала одна вещь, которую он взял на память из дома в Лонгвью, из каморки под лестницей, — комок туалетной бумаги. Кендрик вцепился в него, стиснул в кулаке.

— Если все пойдет нормально, управимся за час. — Дедушка сплюнул табачную крошку, видно, сигарета раскрошилась во рту. — Даже за сорок пять минут.

Это хорошо: всего сорок пять минут, и снова дома.

Кендрик смотрел в зеркало на удаляющийся дом, пока его не заслонили деревья.

Дорога, как обычно, оказалась пустынной. Начинавшийся от дедушкиного дома грунтовый проселок через полмили выводил на шоссе. Пикап несся мимо заброшенных домов, зиявших провалами окон. Из открытой двери розового двухэтажного магазина на углу вышли три собаки. Раньше Кендрик никогда не видел эту дверь открытой. Интересно, чьи это собаки? Что они едят?

Вдруг он пожалел, что не остался у Собачницы. Она была англичанка, Кендрик не всегда понимал ее речь, но любил гулять на ее подворье, за изгородью. Ему нравились собаки — Попей, Рэйнджер и Леди Ди. Не хотелось думать, что стало с тремя пропавшими. Может, Собачница их кому-нибудь отдала?

Миновали лесопитомники — там деревья росли по линеечке, все одинаковые; если едешь на большой скорости, они выглядят как сплошная ровная лента. Приятно посмотреть, не то что на пустые дома.

— Найди-ка мне станцию, — попросил дедушка.

Обязанность управляться с радио лежала на Кендрике. Дедушка — не как папа, из радионовостей никогда не делал секрета.

По всему диапазону «FM» — шипение и треск. Кендрик переключился на «АМ». Радио в пикапе никуда не годилось, в доме приемник был намного лучше.

Из динамика вырвался пронзительный голос:

— В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее… Пожелают умереть, но смерть убежит от них!

— Выключи эту дрянь! — рявкнул дедушка.

Кендрик поспешно крутанул ручку, и голос пропал.

— Не верь ни слову, понял? Все чушь собачья. Пустая брехня. Сейчас-то плохо, но, когда разберемся окончательно, что к чему, жизнь наладится. Мы с чем угодно справимся, и в конце концов победа будет за нами. Надо только делать свое дело и не сдаваться. Мы с тобой никогда не сдадимся. Не то что эти пораженцы, которые по радио ноют.

Затем Кендрик отыскал разговор мужчины и женщины. Их голоса звучали очень спокойно — неужели еще остались места, где живут такие невозмутимые и уверенные люди?

— Мобилизация… арсенал Ванкувера… — Это было сообщение от командующего Национальной гвардией Вашингтона. — Как видите, — сообщал мужской голос, — сопротивление хорошо организовано. На севере успешно продвигается кампания по освобождению Портленда и многих других городов. Арсенал в безопасности, дважды в неделю выживших переправляют на острова Рейнир и Девилз-Уэйк.[1] Будьте осторожны, соблюдайте правила безопасности. Избегая крупных городов, вы сможете отыскать много поселений, где люди успешно сопротивляются. Там продолжается нормальная жизнь!

— О да, — подтвердила женщина. — Конечно же там продолжается жизнь.

— Правильному поведению сразу не обучишься, на все требуется время, но люди этого не понимают.

— Именно! — В голосе женщины звучала неуместная радость.

— По-прежнему поступают жалобы на положение дел в Лонгвью. — Название города мужчина произнес так спокойно и обыденно, будто Лонгвью был вполне обычным городом.

Кендрик сжался.

— Но и это дает своеобразный повод для оптимизма. Вопреки слухам Национальная гвардия не оставила город. Имеются запасы продовольствия, хотя и ограниченные. В горах, в укрепленном поселении, успешно держится группа примерно из четырехсот человек. Помните: чем вас больше, тем безопаснее. Принимайте любого, кто попросит пристанища, будь то женщина, мужчина или ребенок. Воздвигайте изгороди, стройте баррикады на дорогах. Мы берем ситуацию под контроль, и за последние пять-шесть недель она значительно улучшилась.

— Как днем, так и ночью! — дрожащим от радости голосом объявила женщина.

— Вот видишь? — Дедушка потрепал Кендрика по голове.

Мальчик кивнул, но перспектива жить в одном доме с незнакомцами не радовала. Представить только: кто-то чужой спит в его, Кендрика, кровати. А может, объявится целая семья, и с мальчиком. Или двумя.

Но скорее всего, нет. Собачница говорила, солдаты Национальной гвардии давно ушли и никто не знает куда.

— Свора бесполезных тупоголовых идиотов! — фыркнула она.

Тогда Кендрик впервые услышал, как ругается эта маленькая толстенькая добродушная женщина. С ее акцентом ругательства звучали забавно. Если она права, то и по его, Кендрика, настоящему дому, наверное, бегают собаки, ищут поживы.

— Есть мнение, что скоро заработает районная электростанция. Пока этого нельзя уверенно утверждать, и я не хочу убеждать вас в том, что чудеса случаются по мановению руки, — всякое достижение есть плод тяжелой работы. Я всего лишь хочу подчеркнуть, как делал и ранее, что наша нынешняя жизнь — еще не самая плохая. Наверное, жители Хиросимы после бомбежки позавидовали бы нам.

— Несомненно! — заверила женщина.

Судя по ее тону, она много думала о Хиросиме.

— Не хочу показаться банальным, но представьте себя на месте крестьянина в Руанде или заключенного в Освенциме. Им-то уж точно выпала незавидная доля, какие бы жуткие истории мы ни выслушивали от беглецов из Сиэтла или Портленда…

На этом месте Кендрик перестал слушать — впереди, прямо посредине дороги, шел человек.

Завидев его, Кендрик выпрямился, крепче стиснул комок бумаги в кармане, даже ногти впились в кожу. Высокий и плечистый, с красным рюкзаком за спиной, прохожий шагал неуверенно, пошатываясь, слегка наклонившись вперед, словно одолевая встречный ветер, — наверное, рюкзак был очень тяжелый.

На этой дороге Кендрик еще никогда не видел людей.

— Спокойно. — Дедушка прибавил газу, так что Кендрика сильнее прижало к спинке сиденья. — Мы останавливаться не собираемся.

Когда пикап пронесся мимо, человек отчаянно закричал, размахивая картонкой. У него была длинная густая борода, взгляд дикий. Кендрик наклонил голову, чтобы прочитать слова на картонке. «Я еще жив!» — значилось там.

— С ним все будет в порядке, — пообещал дедушка, но Кендрик не поверил.

Нельзя в одиночку ходить по дорогам. Может, у этого незнакомца есть оружие, а еще один человек с оружием не помешал бы. А может, он хотел предупредить о чем-то опасном.

Но идет он так странно…

«Не слушай больше никого!» — приказала на прощание мама, а потом пришла к дверям…

Кендрик смотрел, как фигура человека уменьшается, пропадает вдалеке. Смотрел, пока не затошнило, — он и сам не заметил, что все это время не дышал. Его пробрал озноб, на лбу выступил пот.

— Это он? Он из них? — прошептал Кендрик.

Он сам не ждал, что произнесет это вслух, — как утром, насчет кока-колы. На уме у него была та надпись: «Я еще жив!»

— Не знаю, — ответил дедушка. — Так сразу не поймешь. Потому и нельзя останавливаться.

Больше они не разговаривали, только слушали радио.

Еще недавно Джозеф Эрл Дэвис Третий никогда бы не пропустил пешехода на этой дороге, предложил бы заскочить в пикап и проехать хоть сколько-нибудь в нужную сторону. В апреле ему встретилось аж полдюжины школьников, и он подвез их до самой Централии.

Но этот человек дедушке Джо не понравился. Уж очень странно он шел. А может, просто времена теперь другие. Если бы не Кендрик, Джо точно бы переехал незнакомца. На всякий случай. Он подумал об этом сразу, как только завидел фигуру на дороге. Экстренные меры. Сразу ведь не определишь, в этом все дело.

«!виж еще Я» — гласили буквы на картонке, отраженные зеркалом. А потом уменьшились, превратились в неразличимые пятнышки, пропали.

«Да, и я тоже жив, — подумал Джо. — Вы уж простите, но лучший способ и дальше оставаться в живых — не подбирать кого попало».

Эти типы раньше кучковались в городах, но теперь разбрелись повсюду. Целыми стаями. Тысячами. Первого Джо увидел полгода назад в Лонгвью, когда приехал забирать внука. И пятого, и десятого тоже там. Джо спас мальчика, сделал все, что для этого нужно, и постарался задвинуть память об этом в самый дальний закуток. А после напился до отключки.

Неделю спустя Джо заметил одного такого неподалеку от дома, всего лишь в трех милях от съезда на дорогу, в пяти милях от своей двери. Распухшая морда твари была серо-сизой, раны заплыли бугристым темно-красным дерьмом, разраставшимся под кожей. Вокруг вились мухи. Тварь едва переставляла ноги, но почуяла человека и повернулась, словно пугало на колу.

До сих пор Джо снится эта тварь. Она его учуяла — и выбрала.

Если они не нападали, Джо их не трогал. Так безопаснее всего, особенно когда ты один. Он однажды видел, как какой-то бедняга в поле подстрелил тварь и тут же из-за холма вынеслась целая орда таких же. Кое-кто из этих ублюдков движется ходко, даже бегать может. К тому же они способны соображать.

Но Джо все-таки пристрелил того, который уже поворачивался к нему, чтобы напасть. И еще дюжину раз пристрелил бы, если бы только возможность выпала, — так гораздо лучше для них обоих. Эта ковыляющая куча гнилого мяса когда-то была чьим-то сыном, отцом, мужем. Говорили, твари не настоящие мертвецы, что вылезают из могил, как раньше в кино показывали. Но Джо считал, что они те же ходячие покойники. Красное дерьмо пожирало их изнутри, и если укусят, то дерьмо перекинется на тебя.

Насчет этого киношники были правы.

А больше никто ничего толком не знал. Те, кому случалось близко общаться с этими типами, репортажей не напишут. Не успеют. Откуда бы оно ни бралось, главное, что твари — беда уже не только городов. Теперь они повсюду.

— Папа, трубку не клади, хорошо? Соседка в окно стучит.

Так сказала Кэсс во время их последнего разговора. Потом десять жутких невыносимых минут Джо ждал, пока она не вернется к телефону. А когда он вновь услышал ее голос, тот дрожал и был полон смертного ужаса:

— Папа, папочка, милый, не говори ничего, просто слушай! Прости меня, прости за все! Объяснять некогда. Приезжай и забери Кендрика. Скажи пароль, и он откроет. Папа, ты слышишь? Возьми винтовку и стреляй во всех подозрительных, во всех без исключения, ты понял, папа, милый, понял?

«Папочка, милый…» Уже много лет дочь не звала его так.

В тот день он проснулся от страха. Тревожно было до дурноты. Потому и взялся за радиотелефон на два часа раньше обычного, и Кэссиди не скрывала раздражения, что отвлек не вовремя. Соседка в окно стучит…

Джо хотел бы ошибаться, все бы отдал, только бы оказаться неправым. Но ведь все так просто… Он понял, что может с ними случиться, еще когда увидел, как они позволяют соседям пользоваться своей рацией и пить свою воду. Тоже мне Комитет национального спасения! Они даже по именам не знали всех тех, кто околачивался в их доме. Они всегда были такими. Наивные дураки! Джо так им и сказал.

Так ведь сколько ты ни готовься к самому худшему, все равно окажешься не готов, когда оно случится на самом деле. И Джо тоже оказался не готов. Но если думать об этом, винить себя, то просто свихнешься. И кто тогда позаботится о Кендрике?

Когда Джо вспоминал тот день в разговорах с мальчиком, у того взгляд делался как у сомнамбулы — мертвый, отрешенный. Джо несколько часов проторчал у двери в каморку под лестницей, все время повторяя пароль, но Кендрик не открывал. В тот день мальчик перестал говорить.

Но сегодня вроде заметна перемена к лучшему. Так держать, парень! Тебе нужно сделаться сильным и крепким. В то время он словно из девятилетнего снова стал пятилетним, но теперь надо взрослеть как можно скорее.

За старыми питомниками пошла открытая местность: слева от шоссе поля справа — гряда холмов. Там была ферма, разводили скот. Теперь просто пустырь. Правда, в том краю и раньше почти ничего не было.

Ну, это если не считать Майка. Он единственный, кого знала вся округа и кто остался на прежнем месте.

Майк держал на сорок шестом съезде с трассы бензоколонку: развалюху-магазинчик с парой полок, забитых снедью, и рядком туалетных кабинок позади. Товар лежал нужный: мука, консервы, сухие завтраки, порошковое молоко, фонари, батарейки, аптечки, вода в бутылках. И разумеется, бензин. Где и как Майк добывал свой товар, никто не знал.

— Если тебе скажу, братан, хана моему бизнесу! — со смехом отвечал он на расспросы.

В свой последний приезд Джо спросил у Майка, почему тот остался, когда прочие давно ушли? Почему не перебрался поближе к людям? С тех пор месяц миновал, а народ в Лонгвью держится по-прежнему. Люди забаррикадировались в школе, тюрьме, больнице. Если заплатить за место там, среди многих, — будет безопасней. Да и белому всяко легче среди людей. Эти, которые по радио, другое говорят, но Джо Дэвис знал: белым легче. Как раньше, так и сейчас. В лучшие времена это не проявляется активно, но не пропадает совсем, а во времена скверные — лезет наружу и цветет пышным цветом.

Майк был моложе деда — Джо уже семьдесят с лишним, а Майку всего шестьдесят три, да еще у него полно тараканов в голове. Зачем в такие-то времена держать открытый для всех магазин? Конечно, собрал кучу хлама, нажился, но стоит ли так рисковать ради бензина и колбасы?

— Я упрямый. Не хочу удирать, и все, — так ответил Майк.

Джо знал Майка с 1983 года, когда вышедший в отставку сержант-интендант Джо Дэвис из Форт-Макартура выстроил здесь дом из кедра. Майк тоже поселился тут недавно, переехал из Альберты. Джо он пришелся по душе — они обсуждали кино, музыку, обнаружили, что оба любят Дюка Эллингтона и старые сериалы. Майк стал одним из немногих здешних друзей Джо. А теперь остался единственным.

Джо не знал, лучше будет, если Майк уедет, или нет. Конечно, хорошо, когда друг рядом. Но все-таки лучше ему уехать. Ведь ясно как божий день: рано или поздно и Джо с мальчишкой будет вынужден сняться с места. И скорее рано, чем поздно. По большому счету, давно пора драпать отсюда.

Еще с поворота был заметен блеск алюминиевого забора. Майк надежно отгородился от мира, и снаружи его владения выглядели будто какая-то «зона», однако по сути это был оазис безопасности, мирное убежище. У приземистого магазинчика стояли приземистые колонки, а вокруг — колючая проволока в полтора человеческих роста. Ночью по ней пускали ток. Джо однажды видел висящее на колючках обугленное тело. А люди ходили мимо, не обращая внимания, будто так и надо. Правда, теперь бензина маловато, Майк все больше доверяет колючкам и все реже включает генератор.

Три сына Майка, оболтусы и бездельники, раньше особо ни к чему не пригодные, теперь оказались солидным подспорьем, помогали наводить порядок. Майк говорил, пара-тройка перестрелок случилась. Незваные гости с оружием думали, им все позволено. Ну-ну.

Ворота стояли нараспашку. Странно. Обычно их кто-то охранял — чаще вся троица хозяйских сынков, с грязными волосами и выпирающими из-под тесных маек жирными белесыми животами. Теперь — никого.

Что-то здесь не так.

— Твою мать! — выругался Джо, не подумав, что может испугать ребенка. Потом опомнился, взял Кендрика за подбородок и выговорил спокойно и решительно: — Посиди-ка здесь минутку, ладно?

Кендрик ответил отрешенным и покорным взглядом — в последнее время у него постоянно был такой взгляд — и кивнул. Хороший мальчик. Послушный.

Джо остановил машину за воротами, но двигатель глушить не стал, пытаясь рассмотреть, что же происходит. Колонки на бетонных основаниях напоминали работяг с руками в карманах. В магазине горел свет, белый, люминесцентный, сияющий сквозь окно с красной надписью: «ЕДА. БЕНЗИН». Видны были и полки, но есть ли кто живой внутри? Урчал генератор, не выключенный с ночи.

Непохоже, чтобы ворота выломали или разрезали: цепь нетронута. Наверное, просто открыли и так оставили. Если тут и случилось что нехорошее, пришло оно с друзьями. Иначе трое хозяйских оболтусов не открыли бы. А может, Майк поверил в болтовню по радио, бросил хозяйство и двинул с парнями в Лонгвью? От этой мысли Джо сделалось так радостно, что и боль в колене забылась.

Но тут же он одернул себя: как же, двинули, а генератор оставили включенным?

В грязи засохли многочисленные следы шин. К Майку часто наезжали. Вот же дурак жадный!

Мальчишка заерзал на сиденье. Боится. И неудивительно. Может, развернуться да отправиться домой? Солонина подождет. И бензина еще хватает. Лучше заглянуть к Майку в другой раз, когда не так подозрительно все будет выглядеть.

Но ведь Джо обещал парню кока-колу. А обещания нельзя нарушать. Если сегодня парнишка улыбнется, это поможет прогнать целую тучу неприятных воспоминаний. Солдатик так чудесно улыбается! На щеках появляются ямочки, личико кажется круглым, задорным — точь-в-точь Кэсс в детстве.

Она позвала тогда по телефону: «Папочка, милый!»

Нельзя об этом вспоминать, нельзя, нельзя…

Джо надавил клаксон. Секунд пять держал.

Дверь в магазин открылась, на пороге показался Майк — коренастый, широкоплечий, здоровенный седой мужик с брюхом, что нависало над брючным ремнем. Как всегда, был в фартуке, словно мясной лавкой заведовал, а не бензоколонкой.

— Заезжайте! — крикнул он, помахав рукой.

— Где парни? — Джо высунулся из окна.

— Они в порядке! — проорал Майк в ответ.

Джо уже сколько лет пытался убедить Майка, что тот изрядно глуховат, но напрасно. В общем, пока не подойдешь ближе, расспрашивать бессмысленно.

Ветер взметнул сухие листья, потащил по двору, закрутил. Пару секунд Джо смотрел на их молчаливый танец, потом решился:

— Кендрик, я быстро. Раз-два — и обернусь. А ты жди в машине.

Мальчик ничего не сказал, но его лицо исказилось от ужаса.

Взгляд вновь сделался мертвый, отрешенный — как всегда, если заходила речь о доме в Лонгвью.

Джо распахнул дверь пикапа.

— Я на минутку, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

— Н-не оставляй меня, д-дедушка Джо. П-пожалуйста!

Ничего себе! А парень-то сегодня прямо оратор.

Джо вздохнул, прикидывая, как быть. Может, оно и к лучшему. Сунул руку под сиденье и вытянул девятимиллиметровый глок. До середины восьмидесятых он не любил автоматические пистолеты: пока производители не придумали, как сделать, чтобы их не заклинивало на каждом патроне. В ящике за сиденьем стоял моссберговский дробовик, но он, пожалуй, выглядит слишком уж агрессивно. Солдатику дед назначил ремингтон двадцать восьмого калибра. Отдача крепковата для парня, но он привычный. Не в потолок засадит и не в спину, не зря Джо его тренировал.

— Сколько патронов в магазине? — спросил, вручая Кендрику мелкашку.

Тот поднял четыре пальца.

— Если собрался идти со мной, говори вслух! Я должен быть уверен: в случае чего ты дашь знать. Понял? — В голосе Джо прозвучала невольная злость. — Ну, сколько патронов?

— Четыре! — почти выкрикнул Кендрик.

— Давайте сюда! — позвал Майк от дверей. — У меня хот-доги!

Ничего себе! Джо уже год хот-дога не видел, аж слюнки потекли. Он еще раз спросил, куда подевались ребята, но Майк, не слушая, зашел в магазин.

— Держись рядом! — велел старик внуку. — Ты — моя вторая пара глаз. Если заметишь неладное, тут же говори мне ясно и четко. Если кто захочет с тобой сделать неладное, сразу стреляй. Понял?

Парень кивнул.

— Стреляй в кого угодно, будь то Майк, его сыновья или Санта-Клаус. Понял?

— Мама так и сказала, — глухо выговорил Кендрик, глядя под ноги.

— Чертовски точно! Именно как мама тебе и сказала. — Джо стиснул плечо парнишки.

На мгновение защемило в груди, — кажется, и разрываясь, сердце болит не так страшно. Ведь мальчик мог видеть, что случилось с Кэсс. Может, она превратилась в одного из них прямо у него на глазах?

Джо подумал о том раздувшемся типе, который его вынюхивал и которого он пристрелил. К горлу подкатил тошнотворный ком.

— Пошли. Не забывай, что я тебе сказал.

— Да, сэр!

Солонина подождет. Сперва нужно зайти внутрь и осмотреться. Понять, что к чему.

Когда подошва ушла в мягкую грязь на обочине, в колене стрельнула боль. Вот же зараза! Джо Дэвис превращается в бесполезного неуклюжего старикашку. За то спасибо мине-лягушке в полусотне миль к югу от демилитаризованной зоны во Вьетнаме. Эх, счастливые вьетнамские деньки, когда никто и вообразить не мог настоящую войну, что разразится через сорок лет. И вот эта война на дворе, и, чтобы бежать сквозь нее, нужны здоровые ноги в количестве двух штук. И лучше бы рядом был настоящий солдат, а не маленький Солдатик.

— Ближе! — приказал Джо, и мальчик пошел в шаге за спиной, словно тень.

Джо толкнул стеклянную дверь, над головой весело забренчали металлические фигурки лососей — как в прежние времена. Майка за прилавком не оказалось. В маленьком телевизоре смеялись давно умершие люди, их смех сохранился в записи. «Э-эдит!» — прокаркал голос Арчи Банкера. На экране старина Арчи так разошелся, что аж принялся скакать. Серия была с Сэмми Дэвисом-младшим, где тот сладко целует Арчи в щечку. Джо вспомнил, как давным-давно смотрел эту серию вместе с Кэсс. Майк, по своему обыкновению, ставил старые записи.

— Майк, ты где? — позвал Джо, держа палец на спуске дробовика и заглядывая за прилавок.

Из глубины магазина послышался хохот, как раз в унисон с новым взрывом смеха из телевизора. А, ну этот смех и глухой узнает.

Майк подметал, орудуя широченной щеткой вроде тех, какими пользуются уборщики в школах. Под щеткой звякали куски стекла. Майк хохотал так, что лицо и макушка сделались пунцово-красными.

Оказалось, что разбита стеклянная дверь холодильного шкафа в глубине комнаты, теперь пустого и темного. Вышибли начисто, только снизу остался ряд острых осколков, словно зубчатая горная гряда. Прочие шкафы стояли целехонькие, красовались наклейками от «Будвайзера» и «Ред була».

— Беда какая случилась? — спросил Джо.

— Не-а, — ответил Майк, по-прежнему смеясь.

Голос звучал хрипловато и простуженно, но Майк простужался через день, постоянно хрипел и сипел.

— Кто стекло разбил?

— Том. Но ребята в порядке. — Майк расхохотался снова. — Ну уж этот Арчи Банкер! — И затряс головой.

Кендрик тоже завороженно смотрел на экран, будто наблюдал, как расступаются волны морские. Парнишка всерьез соскучился по телевизору.

— Майк, кока-кола есть? — спросил Джо.

Тот с трудом справился с собой, перестал смеяться. Присел на корточки, заметая стекло в оранжевую корзину для мусора.

— Хот-доги у нас есть. Они… — начал Майк.

Вдруг он изменился в лице, выронил метлу, так что она стукнулась об пол, и прижал руку к груди:

— Вот же дерьмо! Дерьмо на палке!

— Эй, старина, осторожней! — посоветовал Джо. — Руку порезал?

— Чертово дерьмо на палке, чертово дерьмо, дерьмо!

Неважнецки звучит. Хоть бы старый дурак и в самом деле не порезал себя в каком важном месте. Майк присел на корточки, по-прежнему прижимая руку к груди. Крови Джо не видел. Подошел, всматриваясь:

— Да что ты сидишь и причитаешь! Что такое?

— Чертово дерьмо на палке!

Жена Майка, Кими, умерла десять лет назад. Майк с трудом пережил потерю, стал набожным, и с тех пор Джо очень редко слышал от него ругательства. Да, наверняка дело серьезное.

Джо опустился на колени рядом с другом, и вдруг тот ударил его плечом под дых. Джо аж подскочил, жадно глотая воздух, и на миг растерялся — удивление оказалось сильнее даже инстинкта самосохранения. Это дурацкое свойство — цепенеть от страха и неожиданности — не раз уже ставило Джо Дэвиса на край могилы. Как так: миг назад он разговаривал с нормальным Майком, а теперь что?

Джо неуклюже вытянул глок из-за пояса и выстрелил Майку в глотку И промазал. Вот же гадство!

Вторая пуля угодила в плечо. Но Джо совсем потерял равновесие и упал спиной на выбитую дверь холодильника. Правая кисть ударилась о раму, пистолет выпал. Осколок битого стекла вспорол сзади бедро, и Джо закричал от острой боли. А Майк ухватился за ногу падающего и впился зубами в щиколотку, вгрызся, словно пес.

— Поганый сукин сын! — заорал Джо, второй ногой пытаясь ударить Майка в голову.

Непривычную, жаркую боль от укуса Джо воспринимал очень ясно, не отвлекаясь на боль в порезанном бедре, — прямо чувствовал, как зубы раздирают плоть.

Его укусили. Мать честная, укусили, взаправду! Что ж делать, вот же дерьмо?!

Сам напросился. Сам пришел, практически предложил себя на закуску. Мать честная! Говорят, что гады могут издавать звуки, но этот же по-настоящему говорил, слова во фразы складывал, вел себя как человек…

Крича от боли, Джо рванулся вперед и снова пнул Майка в голову. На этот раз гад разжал зубы. Джо замахнулся опять и тяжелым ботинком врезал Майку в лицо. Тот грохнулся спиной на стойку с фонарями.

— Кендрик! — закричал Джо.

За полками он не мог видеть внука. Боль от разорванных мышц голени волной прокатилась по телу, залила жидким огнем до самой шеи, захлестнула рассудок. У этой сволочи что, слюна ядовитая? Почему так больно?

Майк поднялся на ноги; он не шатался, как тот тип на дороге, и даже не обращал внимания на кровь, брызжущую из сломанного носа и разбитого рта.

— У меня есть хот-до-оги! — тонким голосом заныл он.

Кривясь от боли в располосованном бедре, Джо потянулся за глоком. Майк бросился вперед, разинув рот, в котором видны были окровавленные зубы. Вот он ухватился за ствол, толкнул. Пистолет отлетел. Ну, вот все и кончено. Сейчас вцепится и загрызет, а потом набросится на Солдатика…

Но вдруг рот и нос Майка будто взорвались алыми брызгами. Только потом по ушам ударила звуковая волна, особенно сильная в низкой комнатушке. Грохот был будто от взрыва. Обмякшее тело Майка рухнуло на пол. И Джо увидел бледного Кендрика с мелкашкой в трясущихся руках. Из ствола вился дымок.

Господи боже, у малыша получилось! Кендрик выстрелил и попал!

Задыхаясь, хватая ртом воздух, дедушка Джо нашарил свой глок среди старых ящиков от мыла. Ухватил покрепче, попытался встать, но голова закружилась, и Джо снова осел на пол.

— Дедушка! — закричал Кендрик, подбегая.

Хватка мальчишки оказалась на удивление сильной. Опираясь на Солдатика, Джо приподнялся, повернулся, стараясь рассмотреть ногу. Может, все не так страшно? Может, Майк по-настоящему и не укусил?

— Дай-ка посмотрю, — сказал Джо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Морщась, потянул вверх штанину — намокшая от крови ткань прилипла к коже.

Вот оно, сочащееся кровью полукружие, след зубов — глубокий след, сильно кровоточащий. Может, Майк прокусил артерию и сейчас отрава уже разлилась по всему телу? Вот же дерьмо, дерьмо, дерьмо!

От ужаса и боли темнело в глазах. «Что ты теперь будешь делать, Джо Дэвис? Тебя укусили. Где трое сыновей Майка? Может, уже бегут сюда, как та свора из-за холма?»

— Солдатик, нужно убираться, — выговорил Джо, опираясь на мальчика и выпрямляясь. Боль вертелась, пульсировала внутри. — Прямо сейчас!

Нога обильно кровоточила и болела страшно: с каждым ударом сердца следовала новая вспышка боли. Даже захотелось потерять сознание, но ужас перед этим желанием очистил рассудок, обострил разум.

Нужно довести Солдатика до пикапа. Нужно уберечь Солдатика.

Когда приходилось опираться на левую ногу, располосованную стеклом, Джо каждый раз невольно вскрикивал. Он всей тяжестью навалился на Кендрика, так что мальчик едва смог открыть дверь. Послышалось слабое звяканье над головой, и оба наконец оказались снаружи. Пикап по-прежнему стоял прямо за воротами.

Джо обшарил взглядом окрестности: никого. Ни единого движения. Где сыновья Майка?

— Пойдем быстрей! — выдохнул Джо.

Похлопал по карманам: ключи на месте.

Трижды он чуть не упал, но всякий раз мальчик вовремя поддерживал его. Стук сердца отдавался в ушах то ударами молота, то ревом прибоя.

— Запрыгивай скорее! — велел Джо, открыв дверцу водителя.

Солдатик шмыгнул внутрь, словно обезьянка. Джо забрался следом и застонал, когда задел раненым бедром о сиденье. Но вдруг стало легче. Ну вот, самое главное сделано. Осталось захлопнуть дверцу, успокоиться, чтобы рука не дрожала, вставить ключ в замок зажигания, завести машину…

Джо прогнал пикап ярдов тридцать задним ходом, потом развернулся. Правая нога онемела от места укуса до самого колена, но Джо все-таки сумел нащупать педаль, и пикап удержался на дороге, а не слетел в канаву.

Глянув в зеркало, Джо сперва ничего не мог разобрать из-за пыли, но потом увидел: вот и Майковы сыновья, все трое, несутся локоть к локтю, пыхтят, словно забег хотят выиграть. И быстро же бегут. Слишком далеко, — конечно, не догонят, но от ужаса скрутило живот.

Сыновья Майка выглядели как стая оголодавших хищников, вышедших на охоту.

Кендрик не мог вдохнуть, словно пикап вдруг оказался в космосе, стал пылинкой в необъятном безвоздушном пространстве.

— Дедушка Джо? — прошептал Кендрик.

Черное лицо дедушки блестело от пота. Джо до крови закусил губу.

Дедушкины пальцы вцепились в баранку, уголки губ приподнялись: он старался улыбнуться.

— Все будет в порядке, — пообещал он, но Кендрику показалось, что дедушка уговаривает себя, а не его. — Все будет хорошо.

Кендрик посмотрел, оценивая: кажется, дедушка и в самом деле не так уж сильно пострадал. Он вспотел, кровь идет, но если может вести машину, значит дела не совсем плохие. Тот, кто превратился в одного их них, машину вести, наверное, не сможет. Дедушка сказал, что все в порядке. Значит, так оно и есть.

С мамой и папой сделалось плохо, но они предупредили заранее. Сказали, что их клонит в сон, а кто засыпает после укуса, тот уже не просыпается. А если и проснется, то другим. Тогда они заставили Кендрика пообещать, что он не откроет дверь даже им.

И никого не слушать, пока не скажут пароль.

На сиденье под Кендриком стало горячо и мокро, и он охнул, думая, что это дедушкина кровь. Но жидкость, разлившаяся между его ногами и намочившая джинсы, была прозрачной. Фу-ты! Никакая это не кровь. Просто он описался от страха, как младенец.

— Тебе спать хочется? — спросил Кендрик.

Дедушка покачал головой, но Кендрику показалось, что не очень уверенно. Дедушка смотрел то вперед, на дорогу, то в зеркало.

— А когда маме и папе захотелось спать? Через сколько времени?

Кендрик вспомнил голос отца за дверью, как тот сказал: «Сейчас девять!» Папа тревожился, думал, что уже поздно. Мама с папой хотели позвать дедушку к Кендрику, а сами уйти. Кендрик отчетливо слышал их голоса за дверью — хоть раз они не пытались ничего скрыть от сына.

— Несколько минут, — сказал Кендрик. — Пять. Или десять.

— Что же с ними случилось? — спросил Джо и снова закусил губу до крови.

Кендрик этого не знал. Он лежал в постели, когда услышал мамины слова: мол, в окно стучит соседка, миссис Шейн. А потом папа прибежал в комнату, крича и прижимая ладонь к груди, и между пальцами сочилась кровь. Папа схватил Кендрика за руку и выдернул из кровати так грубо и с такой силой, что чуть не вывихнул сустав. В гостиной Кендрик увидел маму: она сидела на корточках у камина и плакала. Ее блузка тоже была в крови.

Сперва Кендрик подумал, что папа ударил маму и теперь злится на него. Думал, папа хочет наказать его и поэтому запихивает в каморку под лестницей.

— Кендрик, они в доме! Нас обоих укусили, и меня и маму!

Дверь за мальчиком закрыли, потом он услышал чьи-то шаги.

Чужие шаги. И страшный крик.

— Они недолго оставались у дверей. Минут десять. Потом сказали, что им надо уйти. Им захотелось спать, и они боялись оставаться рядом со мной. А потом ушли надолго. Их не было много часов. Наконец мама снова пришла и стала стучать в дверь. Спрашивала, сделал ли я домашнюю работу по математике. Сказала, нужно ее сделать.

Кендрик никогда раньше этого не говорил, и сейчас его глаза были полны слез.

— Поэтому ты все понял? — спросил дедушка Джо.

Кендрик кивнул. Из носа на куртку капнуло, но мальчик не стал вытирать. Мама велела не открывать дверь до тех пор, пока не придет дедушка Джо и не скажет пароль. Велела не слушать больше никого.

— Ты хороший мальчик, — дрожащим голосом выговорил Джо. — Хороший.

Целых полгода старик надеялся, что ему просто показалось. У крыльца дома Кэсс толпилось целое стадо тварей. Большую их часть Джо просто передавил пикапом, когда подъезжал к двери. Это оказалось просто. А как только вышел наружу, оставшиеся кинулись на него. Их было не меньше десятка: старик, пара подростков, женщины. И шустрые какие! Джо палил налево и направо во все, что шевелится.

— Папочка?

В самом ли деле он услышал ее голос за секунду до выстрела? Потом Джо все убеждал себя, что показалось. Разве могла она говорить с ним, помнить, что он ее отец? Ему почудилось от страха, когда он увидел лицо дочери с дырой во лбу, проделанной пулей из глока.

Ведь это существо уже не было его Кэсс. Ее блузка была вся в крови, кровь капала изо рта, в зубах застряли ошметки мяса, как и у других гадов. Эта тварь не имела с Кэсс ничего общего, просто не могла иметь.

Ему и раньше говорили, что твари могут издавать звуки. Они ходят как люди и выглядят как люди. У свеженьких красное дерьмо еще не проступает под кожей и пару дней моторика остается прежней. Все знают, что свеженькие могут довольно быстро бегать.

Но если они могут и говорить по-человечески, узнавать знакомых…

Тогда люди обречены.

Эта мысль тихо и спокойно всплыла в уме, вышла из той части души, которая уже сдалась, приняла неизбежное.

Солдатик сказал, у Джо есть десять минут. Или пять.

Джо надавил на газ сильнее. Нога казалась деревянной, но все же стрелка спидометра полезла вправо, застыла на девяноста. Нужно увезти Солдатика как можно дальше от сыновей Майка. Судя по их виду, они могут бежать день и ночь. Нужно увезти Солдатика…

Во рту пересохло до боли.

— Солдатик, у нас беда. — Джо очень хотел взглянуть на внука, но не мог себя заставить. — Ты ведь понимаешь, что плохи наши дела?

— Да.

— Нам нужно наметить план, как в прошлый раз, когда ты еще был дома с родителями.

— Придумать пароль?

— Теперь пароль не поможет. — Джо вздохнул.

Кендрик ничего не сказал.

— Не возвращайся в наш дом! — приказал Джо, решившись. — Там опасно.

— Но мама и папа могут вернуться.

Тогда Джо все же посмотрел на мальчика. Тот отодвинулся как можно дальше, прижался к дверце.

— Я соврал тебе, — сказал Джо, мысленно проклиная себя. — Ты же знаешь, они не придут. Ты и сам говорил, что с мамой стало плохо. Ты сам это слышал. Это значит, и папа твой сделался таким же. Они были во дворе, когда я приехал. Солдатик, мне пришлось ее застрелить. Я прострелил ей голову.

Кендрик смотрел на него неподвижными, широко раскрытыми глазами, полными страха и гнева.

Вот и хорошо, Солдатик. Разозлись посильнее.

— Раньше я не мог тебе сказать. А сейчас рассказываю не просто так…

Шоссе впереди вдруг заволоклось туманом, задергалось. Джо встряхнул головой, сообразив, что на мгновение потерял сознание.

Но ведь он пока еще прежний Джо Дэвис. Он еще не стал другим, и это важно. Пока он остается собой, он будет бороться с проклятой заразой. И даже, возможно, победит.

Главное — не дать себе заснуть.

Тогда можно прожить подольше, хоть и ненамного. Дней десять? Вроде говорят, что человек может не спать десять дней, а то и больше. Правда, неизвестно, протянет ли старина Джо хотя бы десять минут. Веки отяжелели так, что аж дрожат от напряжения. Нет уж, в могиле хватит времени отдохнуть. Так, кажется, Бенджамин Франклин говорил?

— Папочка, не закрывай глаза, — сказала Кэсс.

Джо повернул голову, пытаясь определить, откуда голос. Ну все, началось. Рядом с ним сидела Кэсс: он ясно видел ее полные губы, жесткие колечки каштановых волос. Она была совершенно реальной, он даже не различал позади нее Солдатика.

— Папа, ты всегда любил порассказать, какой ты крутой. Дананг, Ханой и еще дюжина мест с непроизносимыми названиями. И сейчас, когда в твоей жизни остается одно-единственное важное дело, ты собираешься просто так взять и заснуть? Мы доверяли тебе, а ты отправился прямиком в тот магазин и позволил себя укусить, потому что отвлекся на Арчи Банкера? Захотелось посмеяться? Папа, я считала, на тебя можно положиться.

Сонливость как рукой сняло, и Джо Дэвис почувствовал себя по-настоящему бодрым. Последний раз в жизни.

— Слушай внимательно! — сказал он Кендрику. — Пикап я оставить тебе не могу. Я знаю, ты учился водить, но можешь сделать что-нибудь не так и покалечиться. Лучше иди пешком.

С лица Кендрика исчезла злость, сменившись удивлением, страхом, — словно беспомощного младенца оставили нагишом среди метели. У него задрожали губы.

— Нет, дедушка Джо, — прошептал он. — Ты просто не засыпай.

— Достань рюкзак из-под сиденья. Там компас, вода, солонина и фонарь. Рюкзак тяжелый, но тебе все это понадобится. Возьми свой ремингтон. Под твоим сиденьем патроны к нему. Положи патроны в рюкзак. Прямо сейчас положи!

Кендрик всхлипнул, потянулся к дедушкиной руке.

— Пожалуйста, дедушка…

— Кончай хныкать! — рявкнул Джо, и напуганный Кендрик замолчал, снова отпрянул, прижался к дверце.

Бедняга, наверное, подумал, что дед уже стал одним из этих.

Джо вздохнул как мог глубоко: накатила новая волна дурноты, голова качнулась, пикап дернулся. Боль утихала, голова сделалась легкой, словно ему вкатили наркоз. А ведь отъехали совсем немного, сыновья Майка очень близко. И еще столько всего нужно сказать!

— Слушай… Были всего два человека, которые держались лучше меня. Это твои папа и мама, — продолжал Джо, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. — Но и они не смогли выдержать, даже ради тебя. Значит, и я не смогу, понимаешь?

Кендрик вдруг перестал плакать и кивнул.

«Читайте Апокалипсис!» — требовал намалеванный красной краской лозунг на рекламном щите в пятидесяти ярдах. А перед щитом дорога раздваивалась. Спасибо тебе, Господи!

— Я заглушу мотор за знаком, у развилки, — из последних сил еле слышно шептал Джо. — Когда пикап остановится, выскакивай и беги — беги со все ног. Что бы ты ни слышал позади, не оборачивайся. И не останавливайся. Беги прямо на юг, до Централии двадцать миль. Там Национальная гвардия, лагерь беженцев. Скажи им, что собрался на Девилз-Уэйк. Я туда подумывал ехать. Когда бежать будешь, держись поблизости от дороги, но прячься. Если увидишь кого до Централии, не показывайся. Если тебя заметят, скажи, что будешь стрелять. Если пойдут к тебе — стреляй. И не ложись спать, пока не дойдешь до Централии. Не позволяй никому застать тебя врасплох.

— Да, сэр, — с тоской отозвался Кендрик, но слышно было, что он рад совету и готов ему последовать.

Пикап ехал уже сам по себе, едва держась на дороге. Подскочил, съезжая на обочину, затрясся, покатился вниз по склону. Онемевшая нога Джо больше не давила на газ, и автомобиль потихоньку замедлил ход, остановился, уткнувшись бампером в пригорок, среди густой высокой травы. Рук Джо тоже почти не чувствовал.

— Дедушка Джо, я тебя люблю! — послышалось рядом.

Или опять мерещится?

— Солдатик, я тебя тоже люблю, — ответил он, осознавая, что еще жив. — А теперь беги! Быстрей беги!

Его слова прервал лязг открывшейся дверцы.

Он повернул голову, чтобы посмотреть, как Солдатик исполняет приказ. Кендрик ковылял вниз по склону, с рюкзаком на спине и ружьем в руках, прочь от дороги. Оглянулся, увидел, как Джо машет ему вслед, и скрылся в придорожных кустах.

Дрожащими пальцами Джо открыл бардачок, вытащил короткорылый револьвер тридцать восьмого калибра — любимое оружие. Сунул ствол в рот, ощутил губами холод металла. Он никак не мог надышаться, втянуть воздух поглубже: то ли яд действовал, то ли нервы. Снова посмотрел в ту сторону, куда убежал Кендрик, но мальчика не увидел.

«Давай. Не тяни!» — Казалось, собственный голос Джо шептал ему на ухо.

«Нет, я выдержу. Я смогу. Я же спас весь мой чертов взвод. Я не поддамся этой дряни…»

Поочередно накатывались волны жара и озноба. Главное, не заснуть. Не заснуть!

Он, как наяву, слышал голос миссис Риде, старушки, преподававшей английский, когда он учился в шестом классе. Голоса Малютки Боба и Эдди Кевнера, стоявших рядом с ним в тот момент, когда взорвалась мина-лягушка. Потом увидел Кэсс в подвенечном платье: она украдкой поглядывала на него, будто спрашивая, все ли хорошо и можно ли ей произнести перед алтарем заветное «да»?

Затем образы нахлынули потоком, так что Джо уже не мог их различать. Нечто красное бесформенное плыло в холодной пустоте. Одновременно живое и неживое. Разумное, но не осознающее себя. Он ощущал их — закоченелые, вялые споры, плывущие к зелено-голубой планете, к воде и почве, проникающие сквозь атмосферу… Ищущие, укореняющиеся, растущие…

Очнулся он от карканья вороны. Но проснулся не тот Джо, что заснул недавно. Весь мир стал красным. Его глаза, мысли и желания — все сделалось оттенка крови. Какой-то чудом сохранившийся остаток прежнего Джо чувствовал: нечто чужое захватило тело и мозг, оно использует его же разум против него, туманит рассудок видениями, контролирует двигательные центры.

Хотелось схватить, разорвать… Не убить, не пожрать, еще нет. Есть дело важнее, и новый, не слышанный прежде голос твердил: «Кусай! Надо кусать!»

От ужаса на грани безумия Джо приказал себе: «Жми на спуск! Стреляй!»

Но сделать этого не мог. Вот-вот, еще одно усилие, но это последнее усилие оказалось недоступным. Слишком большая его часть не хотела умирать. Эта часть хотела жить, расти и размножаться.

Джо еще боролся с собой, хотя уже понимал, что обречен. Солдатик. Его нужно защитить. Нужно…

Нужно…

Нужно его найти!

Кендрик бежал минут десять, спотыкаясь, дрожа. Затем проснулся рассудок, едва не подавленный ужасом, и мальчик замедлил шаг. Теперь он уже не бежал, а еле плелся, почти не видя дороги из-за слез.

Дедушка склонился над баранкой, широко раскрыв глаза — так широко, что лицо изменилось почти до неузнаваемости. Никогда и ни на чьем лице Кендрик не видел такого отчаяния и безнадежности. Хотя, наверное, так выглядели лица мамы и папы, если бы он мог увидеть их там, возле каморки под лестницей.

Глупо было думать, что дедушка Джо сможет его спасти. Он всего лишь старик, живущий в лесу.

Кендрик бежал, ноги пылали, в горле пересохло. Он двигался, не теряя из виду дорогу, но не показывался из канавы, чтобы никто не мог его заметить.

Кендрик бежал целый час, бесконечный и невыносимый. Дедушка сказал, надо бежать на юг, нельзя останавливаться, нельзя спать.

Не забыть: Централия. Национальная гвардия. Девилз-Уэйк. Там спасение.

От усталости уже подкашивались ноги. Небо заволокли темные облака, потом и вовсе стемнело. Пышные зеленые деревья выцвели, стали черно-серыми. Здесь была глухомань, без тропинок, без следов, полная неведомых опасностей. Каждый звук, каждая тень несли угрозу.

Дрожа, Кендрик прополз сквозь стену папоротников, забрался в водосток под насыпью, прижимая свой маленький ремингтон к груди.

Теперь, когда он сидел неподвижно, горечь потери накрыла его словно одеяло. Кендрик заплакал. Дрожа и не в силах даже сидеть, упал и свернулся калачиком на мягкой земле. На мокрое лицо налипли листья, мелкий мусор. Мальчик рыдал во весь голос, но вдруг смолк, осознав, что это опасно.

Дедушка Джо лгал ему, когда обещал, что мама вернется. Она давно уже умерла. Он сам прострелил ей голову. И сказал об этом так спокойно, будто это пустяк.

Вдруг послышался треск сухих ветвей. По спине Кендрика продрало морозом.

Кто-то бежал. Быстро.

Плакать сразу расхотелось, будто ничего подобного с ним отроду не бывало. Кендрик выпрямился, упер приклад в согнутую ногу, уложил палец на спусковой крючок, прицелился. По правой руке пополз черный паучок с огромным яйцом на спине, — наверное, скоро оттуда вылупится сотня паучат, как в фильме про паутинку Шарлотты. Но Кендрик и пальцем не двинул, чтобы смахнуть паучка. Сидел тихо, стараясь не сопеть заложенным носом, дыша через рот. Затаился, выжидая.

Может, это тот человек с рюкзаком, махавший картонкой?

Но не важно, кто это. Нужно прятаться. Так сказал дедушка.

Шаги замедлились. Но звучали они уже совсем близко, — наверное, пришелец всего в нескольких футах от водостока. Он словно знал, где Кендрик, знал, что нужды бежать больше нет. Неужели его-то и выслеживал?

— У меня ружье! — закричал мальчик. — Я буду стрелять!

Его голос прозвучал решительно и сильно — совсем не этот человек недавно просил у дедушки кока-колу. Теперь это был не малыш, а взрослый, осознающий свою силу.

Пришелец остановился. Стало тихо.

И тогда Джо Дэвис назвал пароль.

Палец Кендрика задрожал, сполз с крючка. Руки вдруг обессилели, пробрала дрожь. Лес поплыл перед глазами, его заслонила каморка под лестницей. Тогда Кендрик был в этой самой куртке. Тоже сидел и ждал.

Ждал дедушку Джо.

А ведь выстрела из пикапа так и не послышалось. Убегая, Кендрик с ужасом ожидал грохота. Дедушка всегда делал то, что следовало делать. Всегда. Он должен был выстрелить.

— Уходи! — закричал мальчик уже не так уверенно.

Но руки не дрожали, и Кендрик взвел курок, как учил дедушка.

Кендрик ждал. Сказал себе, что бесполезно надеяться. Пришедший не испугался ружья. И тут же мальчик отчаянно уцепился за эту мысль. А вдруг все же…

И когда надежда совсем окрепла и почти превратилась в уверенность, рядом, едва не над головой, зашелестели папоротники.

— Завтрак! — без выражения повторил пароль дедушка Джо.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Паула Р. Стайлс

ЗОМБИВИЛЛЬ

Паула Р. Стайлс — автор более двадцати рассказов, которые печатались в таких изданиях, как «Nature», «Albedo One», «Jim Baen’s Universe», «Space and Time», в антологиях «Shine» и «Writers of the Future XXIV», в сборнике рассказов на тему зомби «History Is Dead: A Zombie Anthology», в южноафриканском журнале «Something Wicked», где впервые и вышел рассказ «Зомбивилль». Также она является редактором «Иннсмут Фри Пресс». С 1991 по 1993 год Паула Стайлс работала консультантом по рыбоводству в составе Корпуса мира в Камеруне.

В 1996 году была выпущена компьютерная видеоигра под названием «Обитель зла» («Resident Evil»), где события происходят в населенном монстрами особняке. Герои там полигональны, пейзажи отрисованы, а в плане сюжета это один из первых образчиков «выживательного хоррора», построенного по модели классики жанра — игры «Один в темноте». «Обитель зла» породила ряд продолжений и три фильма по сценариям Пола Андерсона, с Милой Йовович в главной роли. Последний из трех, «Обитель зла: вымирание», явно испытал влияние картины «Безумный Макс». В заключительной игре серии, «Обитель зла — 5», действие происходит в Африке. Игра вызвала нарекания по поводу того, как там показаны внешние черты негроидной расы.

Автор нашего следующего рассказа пишет: «Я не раз слышала, что действие очередного фильма по мотивам „Обители зла“ будет происходить в Африке, и всякий раз хваталась за голову, представляя, сколько избитых клише в этот фильм попадет. А однажды подумала: отчего бы самой не поучаствовать в живописании африканского Апокалипсиса?»

Стайлс сделала героев добровольцами Корпуса мира, в котором довелось поработать и ей самой.

«К 1994 году, когда я покинула Камерун, заболеваемость СПИДом там приобрела черты эпидемии. А прожить среди эпидемии два года — это немалое испытание, — пишет она. — И когда я слышу рассуждения про зомби-апокалипсис, мне хочется рассмеяться. Так люди воображают катастрофу, но они не представляют эпидемии СПИДа. И я решила написать рассказ про эпидемию зомби, в котором иносказательно обрисовала бы эпидемию СПИДа. Этот рассказ не первый, навеянный печальной африканской реальностью. Думаю, и не последний».

Жандарм и прежде был тучен, а теперь его тело раздулось донельзя. Кожа, когда-то цвета темного шоколада — кстати, мы неплохо подзаработали на темном шоколаде на базаре в Яунде, — стала такой же зеленой, как замызганная военная форма. Судя по виду, он был из племени булу, живущего на юге, близ порта Дуала, у железной дороги, что ведет из Яунде. Он вышел на середину шоссе и стал размахивать руками — еще работала прижизненная привычка задерживать все проезжающие машины, якобы ради проверки документов, а на деле ради мелких поборов.

Водитель, мусульманин из племени хауса, всю дорогу крутил в автомагнитоле кассету «АББА». Перевалив холм, наше такси — серый «пежо» с десятью живыми пассажирами — влетело сразу всеми четырьмя колесами в обширную ямину, а через пару секунд под звуки «Dancing Queen» капот ударил жандарма под брюхо. Жандарм перелетел через крышу, грохнулся на асфальт позади машины и развалился на части. Водитель и не подумал тормозить. Ради плюющейся кобры и то разумней остановиться, чем ради зомби.

— Впечатляет, — заметила Джози, моя подруга — симпатичная блондинка, зажатая между мной и правой задней дверью.

Точнее будет сказать, что из-за тесноты она сидела почти у меня на коленях, но это далеко не так приятно, если продолжается целых три часа, в жаркий тропический день, в тесном соседстве с десятком других людей. Причем за все это время мы сделали всего одну остановку на полчаса: шестеро мусульман выбрались помолиться, а остальные — справить нужду.

— Да, впечатляет, если тебе нравятся разбросанные по дороге кишки, — заметил я. — Но лучше бы остановиться: а вдруг тот парень был мусульманин?

— Но ты же сам видел, что раньше он служил в жандармах. А значит, не мусульманин. Водитель правильно сделал, что просто переехал его.

Пока не разверзся весь этот зомби-ад, президентом Камеруна был южанин, а его предшественником — мусульманин-фулани с северных окраин. С тех пор мусульмане не ладят с правительством, причем иногда эти нелады оборачиваются настоящим кровопролитием. Камерун — страна особенная. Местный приятель-мусульманин как-то сказал мне, что его соседи-христиане — каннибалы, потому что едят кошек. Здесь добрый хозяин, поднося пиво гостю, всегда отпивает малость сам, чтобы показать: не отравлено. Удивительно еще, что водитель не развернулся и не переехал жандарма второй раз.

Мы с Джози были в такси единственными «нассара» — так здесь называют иностранцев. Я сам не белый, а американец китайского происхождения, но камерунцы особо американцев не различают, правда иногда меня просят показать кунг-фу. Увы, во мне шесть футов росту без обуви, и зовут меня Брюс. А камерунцы любят фильмы про кунг-фу. Здесь их много крутили, во всяком случае раньше.

Однако нет ничего хорошего в том, чтобы переезжать зомби-жандармов. Когда он рухнул на крышу авто, его кишки вывалились и теперь болтались у открытого окна, будто связка огромных сосисок, задевая плечо водителя. И воняли они дерьмом — в прямом смысле. Но водитель внимания не обращал — наверняка ему встречались вещи и похуже.

Миновав мост над заплывшей песком рекой, мы въехали в Маруа, столицу крайней северной провинции Камеруна. Если уж прятаться где-нибудь во время эпидемии зомби, то места лучше Маруа не найти. Город выглядит как иллюстрация к «Тысяче и одной ночи». Местные мусульмане, хауса и фулани, — зажиточный, дружелюбный народ со своей общинной организацией. Живут они в больших кварталах, обнесенных стенами, а улицы между ними обсажены деревьями. Стены из выбеленных или обмазанных цементом глиняных кирпичей, за стенами квартала — колодцы и фруктовые сады. Обычай жить раздельно спас большинство городского населения, плюс к тому очень сухой климат вокруг саванна, почти пустыня. Когда эпидемия только началась, мы просто заперлись и стали выжидать. Выходили, вооруженные до зубов, разве что за съестными и прочими припасами. Много ночей я, лежа в постели, слушал, как зомби скребутся и колотят в ворота из гофрированного железа. Поутру мы выходили, чтобы разбить им голову и сжечь трупы. Ночью с ними никто не связывается даже сейчас.

Машина прошла мимо главного таксопарка и выехала на просторную площадь, покрытую ровно утрамбованной красной глиной. На ее краю возвышался круглый холм, один из многих в здешних местах. Таксопарк окружали запыленные деревья с низкими длинными ветвями. Отсюда всего день пути на север до озера Чад, Сахара рядом.

Когда проезжали мимо парка, я заметил, как двое мужчин жгут собаку-зомби. Они пригвоздили ее копьем и жгли по частям, начав с хвоста. Оголенные ребра собаки блестели на солнце, горящий пес щелкал зубами и извивался, а мучители скакали вокруг. Я люблю животных. Мне жаль того, кем было это существо раньше, но то, во что оно превратилось, я и не подумаю спасать.

Водитель высадил нас у нашего кондоминиума в «безопасной» части города. Мы с Джози и остальные пассажиры кое-как выползли из такси. Размяв затекшие спины, мы с водителем принялись вытаскивать вещи из перегруженного багажника; он не закрывался, и его просто стянули веревками. Остальные пассажиры стояли вокруг и равнодушно смотрели на мачете, упаковки спичек и консервов — мы неплохо прибарахлились во время поездки на юг. Нассара всегда вызывают любопытство, что бы они ни делали, но в нашем багаже для камерунцев не было ровно ничего необычного.

Джози постучала в железные ворота, но, как часто бывало, никто не отозвался. Пока я подтаскивал мешки, она открыла сама. Водитель вновь упаковал разворошенный багаж, стянул кладь черными резиновыми лентами, вырезанными из автомобильных покрышек. Мы с Джози нередко шутили, что вся эта страна только и держится на резиновых тяжах, словно куча мешков. Поглядывая по сторонам, мы побросали свою поклажу за ворота и закрыли их.

Эпидемия разразилась во время прошлогоднего сезона дождей, и вирус попал в водопровод, но традиционная очистка саванны при помощи огня в декабре, в начале сухого сезона, сдержала распространение напасти. Рождественские праздники прошли почти спокойно. Но в конце ноября, когда стало теплее, там и тут снова возникли очаги болезни. Мы с Джози покинули столицу Яунде как раз вовремя.

Дворовые псы Куджо Первый и Второй бросились к нам в поисках ласки. Как и большинство камерунских собак, они были маленькими, едва доставали Джози до коленей. При виде их мне вспомнилась агония той зомби-собаки, которую жгли у парка. В кресле на крыльце лениво развалился наш рыжий кот. Кошки приспособились раньше других животных: поначалу и они заражались, но в меньших количествах, а потом приучились распознавать носителей заразы, в основном крыс, и держаться подальше. Теперь кошки предпочитали не выходить со двора. Наш дневной сторож Адамоу, дремавший в кресле по соседству с котом, наконец проснулся и сошел с крыльца, почесывая в затылке и зевая.

— Бонжур, Адамоу! — сказал я.

Тот кивнул, махнул рассеянно рукой и вернулся в кресло досыпать. Таскать тяжести он не слишком любил.

— Мы приехали! — закричала Джози в сторону дома — бетонного, одноэтажного и приземистого, похожего на ферму, с крышей из гофрированного железа, зарешеченными окнами и открытой верандой спереди.

Никакой экзотики, воспетой фильмами и книгами, — по сути, просто барак. По периметру выстроились шеренги ведер и тазиков для стекающей с крыши дождевой воды, оставшихся там с последнего сезона дождей. Во дворе был колодец, и в водопроводе вода иногда появлялась, но все реже и реже. Мы воду держали в больших канистрах и всегда ее кипятили перед использованием. Строго говоря, нужды в этом особой не было, вероятность непрямого заражения вирусом очень маленькая, да и газа на это уходило много, но никому ведь неохота стать как тот жандарм, просто окунув зубную щетку в сырую воду.

На крыльцо вышли двое наших. Насколько нам было известно, если не считать миссионеров, в здешних местах оставалось еще девять иностранцев: пятеро добровольцев из Корпуса мира, из них трое, включая нас, в городе, потом пара итальянцев, работавших с гуманитарной помощью, и молодая чета туристов, случайно оказавшихся здесь в то время, когда мир внезапно рухнул. Синди и Роджер решили остаться в своей деревне у Национального парка Ваза. Остальные, конечно, предпочитали держаться вместе. Ходили слухи, будто браконьеры заразили вирусом животных в парке Ваза. Представляете, каково повстречаться с зомби-слоном? Нет уж, увольте. Но Синди с Роджером зомби-слонов не боялись.

Как по мне, так дело все в Роджере: он социопат, псих и вообще дерьмо, а Синди просто за него держится. Она же до сих пор его девушка. Но ни я, ни остальные вмешиваться не хотели: мы и так понесли слишком много потерь, чтобы еще усложнять жизнь друг другу.

— Как Зомбивилль? — спросила итальянка Алисия, высокая тощая брюнетка, которая после начала эпидемии стала курить еще больше, чем прежде.

Зомбивиллем мы прозвали Яунде, по аналогии с конголезским городом Браззавиль.

Увы, вот уже восемь месяцев подобное прозвище заслуживал любой большой город, даже Маруа.

Мы с Джози переглянулись: в нашей поездке приятного было мало. В последний поезд из Яунде на Нгаондере мы попали просто чудом, и других в ближайшем будущем не предвиделось. Но друзья хотели услышать новости.

— Там обычная неразбериха, — ответил я. — Целые кварталы и районы уже под зомби, никто их не чистит. Все, у кого еще бьется пульс, попрятались либо сбежали, только мусульмане держат свою территорию и чистят вокруг. Центральный офис Корпуса вымели, но кое-какие лекарства мы все же сумели найти: хлорохин и мефлохин, кое-что из антибиотиков. Надеюсь, они еще не совсем просроченные.

— А как там дома дела? — спросил Сайлас, наш третий доброволец, громила лет сорока с чем-то, на вид типичный морской пехотинец.

Пару месяцев назад Сайлас попал в аварию на мотоцикле и сломал ногу, поэтому не смог поехать с нами. У него, как и у прочих, осталась дома семья, но до эпидемии он меньше всех интересовался новостями с родины. Зато теперь Сайлас, вынужденный из-за ноги сидеть дома, постоянно возился с коротковолновой радиостанцией, которую отыскал на базаре, сажал один аккумулятор за другим, пытаясь связаться со Штатами. Иногда ему удавалось установить связь с каким-нибудь далеким местом вроде Боснии, Сибири или Кейп-Кода, но большей частью он ловил только шум. Однако никто не говорил Сайласу, чтобы он бросил эти глупости, напротив, мы разделяли его надежды. С начала эпидемии я не получал известий из Сан-Франциско и ничего не знал о матери и сестре. По правде говоря, ждать было нечего, но надежда ведь умирает последней.

— В эфире тишина полнейшая. — Джози покачала головой. — Новостей свежих нет, а старые все скверные. Дела совсем плохи. Все то же самое, что тебе сообщили из Кейп-Кода. Ты ведь уже слышал, что зомби не любят соленую воду? В общем, последние новости были еще перед сезоном дождей, в конце февраля или в марте. Что там сейчас, никто не знает.

Сейчас уже январь. И если мы до сих пор ничего из США не услышали, то, скорее всего, и не услышим. Такой страны больше нет. Италии тоже нет. И остальной Европы. И обеих Америк. И Австралии. В смысле, там больше нет привычной нам человеческой цивилизации. Страны и континенты захлебнулись в потоке мертвых стервятников, разлагающихся, будто забытый на полке гамбургер, только чуть помедленнее.

А мы застряли в Западной Африке, в Камеруне, — без связи с себе подобными, с трудом и опасностями добывая средства к существованию, вынужденные пустить корни в стране, куда прибыли за приключениями на два-три года. Но теперь непохоже, чтобы нам когда-нибудь удалось отсюда выбраться, и даже прошедший год не помог преодолеть это потрясение.

Весь уклад жизни в Камеруне отличается от принятого на Западе, как небо от земли. Думаешь, что готов ко всему, со всем справишься, а потом приезжаешь сюда и… В общем, мягко говоря, справляешься не со всем. До эпидемии волонтеров-миротворцев нередко отправляли домой из-за нервных срывов. Увы, теперь срывы тоже есть, но оправлять некуда.

Остальной мир поддался зомби-чуме быстро и бесповоротно. Африка пока держалась. Она, колыбель человечества и цивилизации, во время зомби-эпидемии лишь пожала плечами и сказала новоявленным монстрам: «Что, и вам человечины захотелось? Становитесь в очередь». Когда-нибудь — может, не так уж и скоро, но через какой-то срок непременно — отсюда снова выйдут люди и заселят другие континенты, оттеснив прочие человекоподобные виды, на этот раз — гомо мортус.

Но до того времени еще далеко, а пока на дворе январь и Сахара дышит на нас желтым харматтаном, злым ветром, угоняющим дожди на юг и иссушающим все, включая зомби. Подходящее время для небольшой охоты на мертвецов.

— А у нас скверные новости, — сообщила Алисия. — Здешние, местного разлива.

Джози опустила глаза, поковыряла ногой красную землю. Выслушивать плохие новости ей не слишком хотелось. Я вопросительно посмотрел на итальянку, потом на Сайласа. Что толку увиливать, прятать голову в песок?

— С тех пор как вы уехали, от Роджера и Синди не было вестей. — Сайлас решил взять неприятное на себя.

— Извини, Брюс, — добавила Алисия. — Я знаю, вы о них тревожились.

— Но ведь нас не было целых две недели, — заметил я растерянно, чувствуя неприятное шевеление в желудке.

Мне бы сейчас не помешал хороший глоток джина «Гордон». Алисия с Сайласом больше ничего не сказали, только глядели мрачно.

— И даже с таксистами писем не передавали? — спросила наконец Джози, перестав разглядывать свои ноги. — Совсем ничего?

— Я хотел к ним поехать. — Сайлас покачал головой. — Но остальные уговорили дождаться вас. Куда мне, с моим костылем? У вас и опыт и связи здесь, а мы-то и беспокоиться начали всего несколько дней назад.

— Вот же гадство! — сказал я.

Джози промолчала. К чему слова, и так все понятно. В последние пару месяцев мы неплохо зарабатывали, зачищая очаги зомби-инфекции. Я приносил немало денег, никто не жаловался. Сайлас прав: нам проще всех будет выяснить, живы Синди с Роджером или нет. Так же как именно нас стоило отправить на разведку в Зомбивилль.

— Прямо сейчас не поедем, — заметила практичная Джози. — До заката всего пара часов, и слишком жарко. Отправимся завтра на рассвете.

Рассвет в этих местах в шесть утра. После девяти уже такое пекло, что делать ничего невозможно, в особенности здесь, на севере. А по вечерам лучше оставаться за стенами. Здешние придорожные бандиты в зомби превратились первыми, а гниющие мозги, как и у того жандарма на дороге, упорно цепляются за старые привычки. Конечно, будучи почти мертвыми, они шевелились не слишком быстро, но камерунские ночи очень темные. За шумом двигателя и не услышишь ничего, пока вонючки не подберутся вплотную.

Этой ночью мы с Джози просто спали. Сперва попытались немного подурачиться, но, уставшие до смерти, заснули почти в процессе. Перед рассветом, сразу после того, как первые крики муэдзинов воззвали с городских мечетей к правоверным, мы с Джози сели в буш-такси на Ле-Гран-Мартин. Буш-такси походили на молочные цистерны с прорезанными окошками и гораздо лучше выдерживали нападение зомби, чем обычные легковушки. По дороге видели, как из леса выбрался зомби-жираф и поковылял вдоль дороги. Теперь это была лишь жалкая пародия на живых жирафов с их величавой походкой. Похоже, тварь старалась нас догнать. Большая часть пятнистой шкуры болталась лохмотьями возле длинных ног, ободранных, иссохших и на вид хрупких, будто хворостины. Удивительно, как тварь еще могла передвигаться. С другой стороны дороги на низких ветвях разлегся прайд вполне живых львов; с безопасного расстояния они задумчиво рассматривали жирафа, но, вероятно, уже знали, что это за ходячее мясо, и предпочитали не приближаться. Пожалуй, вирус вполне способен спасти дикую природу от людей. Звери становились все смелее и все дальше выходили за пределы парка Ваза. Вот еще один повод убедить Синди и Роджера перебраться к нам… если еще не поздно.

В город мы приехали около восьми утра и сразу же получили предложение насчет работы. Прямо в таксопарке нас встретил местный субпрефект собственной персоной. Эту должность правительство ввело для мелких городков; в больших, как Маруа, имелся префект, хотя бы один мэр и вожди местных племен в придачу.

Субпрефект оказался англофоном из-за Яунде, с северо-запада, а значит, был типом еще более деловитым и пронырливым, чем даже мусульмане. Сноровистые и работящие жители двух англоговорящих областей, а с ними заодно и франкоязычный камерунский запад были не в ладах с восемью остальными франкоязычными областями. На юге в беспокойные времена, например во время президентских выборов, чиновников-англофонов нередко линчевали. Здесь, на севере, англофоны неплохо ладили с местными мусульманами: те и другие занимались своим делом, не конфликтуя с ныне вымершим федеральным правительством. Наверное, потому местные и не заменили субпрефекта здешним уроженцем. Давно ходила шутка: англофона никогда не изберут президентом, потому что он всех заставит работать, а работать никто не любит.

Завидев двух западных нассара, субпрефект просиял от счастья. Радуясь случаю поболтать по-английски, он тут же загрузил нас работой — мы даже не успели сказать, зачем приехали.

Предложенный заработок мог обеспечить нас деньгами за жилье месяца на два, а то и больше. Целых сорок тысяч камерунских франков, купюрами или товарами. Требовалось выжечь дом, наполненный зомби. Это может показаться удивительным, но люди по-прежнему использовали бумажные деньги. Припасов-то много в руках не унесешь, а в долг давать — так в аду, наверное, никто про долги и не вспомнит. Потому деньги оставались в употреблении — затрепанные, иностранные, непонятные. Разновидностью местной валюты были бутылки, которые люди еще приносили в бары, чтобы обменять на пиво и джин: до сих пор находились предприимчивые типы, производившие алкоголь. Субпрефект с жандармами мог бы выжечь дом и сам, кабы тот не находился в квартале племенного вождя. Нассара были лучшей кандидатурой для особо деликатных случаев истребления зомби: они чужие, в местную политику не суются. Поэтому нас считали людьми объективными, делающими свою работу надежно и без лишних вопросов.

Мы с Джози обсудили заказ. Конечно, хотелось прямиком отправиться к Синди с Роджером, но, строго говоря, после двух недель еще несколько часов разницы не составят. А вот деньги да и расположение субпрефекта нам пригодятся.

На рынке мы закупили керосин в старых пластиковых бутылках из-под пальмового масла, с красным осадком на дне. Любой нефтепродукт здесь процеживали через ткань, чтобы удалить пыль, но помогало слабо. Однако это важно для мотора, а для наших целей все равно. Зомби и в грязном керосине хорошо горят.

Всех подозрительных — и зараженных и живых — заблокировали в доме внутри квартала, и семь дней никто оттуда не выходил. Работа выдалась несложная: подожгли, понаблюдали, как горит, потом рубили и сжигали пытавшихся удрать зомби. Вышла одна неувязка, когда из горящего дома выскочила женщина с ребенком на руках. Мы чуть ее не зарубили, но оба вовремя закричали.

Зомби не способны разговаривать, да и вообще подавать голос. Они лишь издают особое кряхтение, когда выдыхаемый воздух шевелит голосовые связки.

Женщину и ребенка мы обтерли джином — это мой личный излюбленный способ справиться с заразой, поэтому я всегда таскаю с собой бутылочку, — после чего объявили очищенными. Местные мусульмане от такого бывали не в восторге, но, поскольку в процессе омовения пациент не пьянел, мирились с этим ради необходимости истребить вирус. После этого мать и ребенок снова получили право числиться в живых, и их увели кормить и отмывать по-настоящему.

Таким образом, свои деньги, полученные вперед, мы честно отработали. Сорок тысяч местных франков — чепуха, меньше сотни долларов США. Но поскольку здесь не прежние США, это приличные деньги. Уже поэтому мы могли бы вернуться в Маруа с чувством глубокого удовлетворения, если бы не пропавшие друзья.

Субпрефект вместе с парой жандармов лично проводил нас до места. Поскольку речь шла о нассара, он не решался сам взяться за дело, но догадывался о причине нашего приезда.

— Если там работа, плачу обычную цену, — пообещал он.

Чертовски щедрое предложение, однако в этот раз он платить вперед не стал, а поспешил убраться вместе с жандармами.

Субпрефекта можно понять, но нам, увы, придется обходиться без поддержки. Правда, если предстоит работа, без оплаты она не останется: выжженный дом стоит немало, ведь бетонные стены и железная крыша почти не пострадают.

Замок на воротах мы открыли при помощи мачете, потом осторожно двинулись внутрь, держа оружие наготове. Стояла подозрительная тишина. Убедившись, что во дворе никого, мы расставили вдоль дорожки от ворот к бетонному крыльцу бутылки с керосином, рядом положили спички. Способ действий мы давно уже отработали. Это как в компьютерной игре: заранее раскладываешь рабочие материалы на пути отступления, по которому, скорее всего, будешь пятиться, вопя и отчаянно стараясь избежать хватающих рук и клацающих зубов. Зомби медлительны и тупы, да и двигательной их активности хватает где-то на полгода. Но если уж они тебя заметили и выбрали в качестве цели, то не отстанут, пока ты не сожжешь их, не пригвоздишь к месту или хотя бы не собьешь со своего следа.

Для двоих этот дом слишком велик — им было там и неуютно и небезопасно. У начальства Корпуса вообще странные представления о безопасности, но сейчас это не важно. Да и раньше, пожалуй, никто об этом особо не волновался, и еще во время обучения я понял, что заботиться о себе надо самому. По сути, мы с Джози и сблизились на почве общих взглядов, довольно циничных, на деятельность нашего руководства.

Не поверите, но перед началом эпидемии мы числились в отделе общественного развития. Помогали местному обществу идти по тернистому пути цивилизации. А теперь вот неплохо управляемся с мачете.

В дом мы проникли, держа наготове клинки и спички и думая, что ничем нас не удивить.

Однако мы ошиблись.

Размеры здания позволяли дикой февральской жаре развернуться во всю мощь. В центре располагалась огромная гостиная, в которую выходили двери трех просторных спален, а четвертая дверь вела на заднее крыльцо, где стояли большие горшки из красной глины.

Посреди гостиной валялись обломки деревянной кушетки, а рядом — зомби, пригвожденный к полу железным прутом, проткнувшим грудь. Должно быть, в пол его вбивали кувалдой. Чтобы освободиться, зомби пришлось бы разорваться пополам, поэтому он только вяло скреб ногтями цементный пол и подергивался.

Я смотрел на него с минуту, но не мог узнать Роджера. Лицо чудовищно распухло от жары и перекосилось, кишки вылезли из лопнувшего живота. Наверняка он все две недели пребывал в этом состоянии. Узнал я его только по тенниске — наша учебная группа сама придумала украшавшую ее эмблему. Кроме тенниски, на зомби Роджере была обычная рабочая одежда Корпуса мира: джинсы и туристские ботинки. Многие миротворцы переключились на местный стиль: стали носить просторные хлопковые рубахи и сандалии, но Роджер этой моде не поддавался.

— О Санта Мария, Матерь Божья! — воскликнула Джози, опознавшая Роджера одновременно со мной.

Она переменилась в лице, будто ей стало дурно. Оно и понятно: во время учебы Джози целую неделю встречалась с Роджером, пока не выяснила, что это за тип. На учебе интрижки возникали быстро и так же быстро сходили на нет.

— Да уж точно, — согласился я, искоса на нее поглядывая.

Похоже, обойдется. Джози без лишних сантиментов способна поджечь бывшего дружка-урода, особенно если он стал зомби.

Тишина в доме вдруг показалась мне неестественной, будто кто-то прячется в засаде, затаив дыхание. Синди? Но если она тоже заразилась, то чего ждет, почему не нападает?

Среди гладких бетонных поверхностей звуки разносятся отлично. Поэтому я на цыпочках подошел к Джози и прошептал на ухо:

— Кажется, Синди где-то рядом.

— Думаешь, нужно обыскать дом? — так же спросила Джози.

Синди ее не любила — не могла забыть ту неделю на учебе. А Джози все не могла отделаться от чувства вины за эту самую неделю. Но мы оба — профи. Если Синди превратилась в зомби, Джози поступит с ней так же, как с любым другим из их компании. В этом я не сомневался.

— Конечно, — согласился я.

Всегда полагается проверять, не осталось ли этих тварей в очищаемом месте. Если пропустим — денег не видать. Да и кто-то ведь должен был пригвоздить Роджера к полу — кто-то, не желавший становиться его жертвой. Возможно, это была Синди, но это отнюдь не значит, что она еще человек.

На цыпочках мы прокрались к дверям в спальню: я впереди, Джози за мной, прикрывая спину. Привилегия мужчины — идти первым, хочешь ты того или нет. К тому времени мачете стали нашим любимым оружием: в умелых руках эти длинные тяжелые ножи весьма эффективны. Но у них есть недостаток: приходится сближаться с врагом вплотную. Если не соблюдать осторожность, можно попасть под брызги разных биологических жидкостей или заработать укус. А я не хочу подцепить инфекцию и окончить, как Роджер. Или тот жандарм на дороге из Нгаондере.

Вдруг ухо мое различает некий шум, и я замираю. Джози утыкается мне в спину.

— Что за черт? — шепчу я.

Джози почти прижимается к моей спине. Звук доносится снова. Это плач, тихий сдавленный плач, и идет он с другой стороны зала.

Прокрадываемся в комнату. Плач раздается из чулана: там кто-то прячется.

Становимся возле косяков, занеся мачете. Затем по сигналу Джози я распахиваю дверь.

Слава богу, что я не стоял в проеме. Ибо в ту же секунду кто-то вылетел из чулана, размахивая здоровенным копьем. Мы едва не зарубили его просто от неожиданности, но я вовремя узнал Синди. Я окликнул ее, она остановилась, обернулась, узнала нас и тут же принялась крыть на чем свет стоит.

— Эй! — крикнул я, пятясь, чтобы не попасть под копье. — Синди, потише! Это мы, Брюс и Джози!

Но она будто не слышала, так что нам с Джози пришлось скакать по комнате и увертываться от копья, пока я, изловчившись, не перерубил древко. Джози стукнула Синди рукояткой мачете по голове, та застыла, а мы тут же навалились и начали ее вязать. Тогда уж она поняла, что мы не зомби, — те жертву не связывают, а просто едят живьем. Синди залилась слезами, и мы перестали опутывать ее веревками. Вывели из дома, проверили задний двор и перед уходом подожгли все способное гореть. Забрали только альбом с фотографиями и связку писем, хотя не знаю, чьи они были.

В конце концов мы сожгли и Роджера. Вернее, это сделал я, а Джози в это время на крыльце возилась с Синди, пытаясь успокоить, а главное, не пустить в гостиную поглядеть, как я расправлюсь с тварью, недавно бывшей ее дружком.

— Роджер, ты уж прости, — сказал я.

Какой бы сволочью он ни был при жизни, но такого конца не заслужил. Никто из людей не заслужил. Я облил его керосином, кашляя от дыма, который уже валил из комнат. Бывший Роджер кряхтел и пытался укусить меня за палец. Поджечь его удалось лишь с пятой или шестой попытки. Даже когда его уже охватило пламя, он все так же негромко покряхтывал и бессмысленно дергался, потом наконец что-то важное лопнуло или вскипело в гниющем мозгу — и зомби застыл. Только потрескивал немного, догорая. Так Роджер умер второй раз, уже насовсем. По крайней мере, я на это надеялся. После этого я вышел на крыльцо, оставив двери открытыми, чтобы сквозняк раздул пламя поярче. Видит бог, не думал я, что моя работа в Корпусе мира приведет к подобному!

Синди мы обтерли спиртом, потом втроем вернулись к таксопарку, получили деньги от субпрефекта и взяли такси на обратный путь, только для нас троих. Ехать без попутчиков стоило дороже, но уж больно не хотелось сидеть в давке. Жара позднего утра выжимала из нас новый пот, проступавший поверх уже засохшего, а у Синди начался приступ клаустрофобии. Правда, на полпути домой она более или менее пришла в себя и не переставала нас благодарить. Лучше бы она держала свои чувства при себе, хотя бы до конца поездки, а тут принялась рассказывать, как Роджера укусила зомби-крыса, как он через пару дней изменился и как после этого две недели зомби-любовник гонялся за ней по всему дому. А уйти на улицу она боялась: вдруг снаружи другие зомби? Да уж, несладко ей пришлось. Немногим лучше, чем Роджеру.

По пути назад водитель завернул к себе домой забрать какое-то барахло, поэтому мы оказались на той же дороге, по какой недавно ехали со станции Нгаондере. Останки жандарма, сбитого такси, еще валялись, разбросанные по дороге. Даже слабо шевелились.

Внезапно мне до боли захотелось выпить, но джин мы весь извели на дезинфекцию. Придется домой добираться с пересохшим горлом.

— Аррете! — заорал я. — Останови, останови машину!

Водитель подумал, что я свихнулся, но машину остановил. Мы с ним еще не расплатились, потому вряд ли он удерет, оставив нас на шоссе.

— Что это ты придумал? — спросила Джози, выбираясь из машины следом за мной.

Синди не вышла, она сжалась в комок на заднем сиденье.

— Не оставлять же этого несчастного вонючку на дороге. — Я достал керосин и спички.

— А-а-а, — произнесла Джози, глядя на дергающиеся руки и ноги.

Собирать разбросанные части, рискуя подцепить заразу, мы не стали, просто каждую в отдельности облили керосином и подожгли. Хочется думать, теперь бедняге-жандарму легче будет упокоиться с миром. Если мне не повезет, даст бог, кто-нибудь окажет эту же услугу и мне. Только вот надеюсь, мне не придется проделывать этого с Джози.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Адам-Трой Кастро

В ПРЕДДВЕРИИ АДА

Произведения Адам-Троя Кастро номинировались на несколько премий, в том числе на «Хьюго», «Небьюлу» и премию Брэма Стокера.

Он — автор романов «Emissaries from the Dead» и «The Third Clare of the God», а также двух иллюстрированных путеводителей по миру нежити, созданных в соавторстве с художником Джонни Атомиком: «Z Is for Zombie» и «V is for Vampire». Рассказы Адам-Троя Кастро печатались в журналах «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Science Fiction Age», «Analog», «Cemetery Dance» и ряде антологий. Я включил его рассказ в сборник «Нежить» и напечатал в журнале «Lightspeed». Также им написаны сборники рассказов «A Desperate», «Decaying Darkness» и «Tangled Strings».

Как раньше, так и теперь люди разных культур по-разному рисовали себе загробную жизнь. Греки воображали залитые солнечным светом поля элизиума и бесконечный безумный мрак Аида, викинги — пир с пьяными драками и резней в чертогах Валгаллы. Данте представлял ад в виде колоссальной воронкообразной ступенчатой ямы. Наверное, страшные вулканы Средиземноморья породили образ подземного мира, наполненного огнем, а словом «геенна», которое теперь ассоциируется с преисподней, называли долину к юго-западу от древнего Иерусалима, где сжигали мусор и мертвых животных.

Но вряд ли кто-нибудь задавался вопросом о том, какое посмертие ожидает обращенных в зомби.

«Одна из главных „страшилок“ данного жанра в том, что мы, обычные люди, можем превратиться в отвратительные существа, противные нашей природе и способные на невообразимое, — говорит Адам-Трой Кастро. — Мы смеемся, когда герой лихо сносит голову неуклюже ковыляющему гнилому монстру, но склонны забывать, что этот гнилой монстр когда-то был человеком, и, быть может, не из худших. Стивен Кинг написал роман о бешеном сенбернаре Куджо, убивавшем людей. Но мы не можем ненавидеть Куджо, ведь он изо всех сил старался быть хорошим псом. Просто некая зараза изменила его, сделала опасным. Представьте, что ощутил бы Куджо, если бы к нему вернулась способность понимать, какое зло он творит? А что ощутил бы в такой ситуации человек?»

Твой убийца и спаситель, знавший тебя в настоящей жизни, плачет, исполняя свой долг. Прикосновение ствола винтовки ко лбу кажется нежным, как прощальный поцелуй. Твой убийца просит прощения, зовет тебя по имени, говорит, что ему очень жаль. Но ты не понимаешь слов, не узнаешь своего имени, не испытываешь благодарности за то, что он кладет конец твоему жалкому и страшному существованию. Он для тебя лишь преграда на пути; остатки инстинктов, которые только и руководят тобой, толкают твое гниющее тело к человеку, готовому окончательно умертвить тебя. Ты не пытаешься уклониться от пули, ибо просто не понимаешь, что это такое. Ты только страдаешь оттого, что не можешь добраться до цели, и стонешь от горя. Затем спаситель давит на спуск, мир наполняется огнем, и твоя голова разлетается осколками костей, брызгами мозга и крови. Со стены позади стекает все хорошее, чем ты был при жизни, и все гнусное и грязное, чем ты стал после первой смерти.

Твой бывший близкий друг утешает себя, говоря, что сейчас ты в лучшем мире. И здесь мы оставим его, пожелав всего доброго: если и не жить долго и счастливо, то хотя бы умереть не от этой же заразы. В его истории нет ничего необычного, таких историй тысячи. Но твоя еще не окончена.

Да и будет ли у нее конец? Ты просыпаешься в невообразимой дали под сумеречным небом, грязно-серым, будто засаленная, измызганная, давно не стиранная простыня. Ты наг, и от холода по твоей коже бегут мурашки. Ты мерзнешь, а значит, живешь. Ты голоден, но не тем тупым необоримым голодом, каким одержимы превращенные болезнью в тварей, не живых и не мертвых. Этот голод вполне человеческий, в нем есть ощущение пропущенных обедов и ужинов, от него в теле рождается дрожь. Его можно терпеть, он не доводит до отчаяния. Он неприятен, но все же намного лучше, чем голод живого мертвеца, грызущая, болезненная пустота, ужасный, могучий голод, способный поднять на ноги даже изувеченный труп.

Вокруг холодно, будто в пещере. Земля, на которой ты лежишь лицом вверх, кажется сухой и твердой, как бетон. В ней нет тепла. Такое впечатление, что ее никогда не касалось солнце, в ней не прорастала трава.

Но не жесткость этого ложа заставляет твое лицо исказиться от боли. Тебя захлестывает поток воспоминаний о том, кем ты был раньше, когда мир еще не превратился в кромешный ад, а потом сменяется воспоминаниями о каждом твоем шаге после того, как ты превратился в нежить. Ты вспоминаешь прежних знакомых, в которых потом видел лишь ходячее мясо, помнишь крики раненых. А ты при этом чувствовал лишь голод. Ты вспоминаешь, как раздирал пальцами рану на животе, истекающую горячей кровью, вспоминаешь, как твоя несчастная жертва умоляла прикончить ее, а ты все запихивал ее горячие внутренности в свой жадный нелепый рот. Ты вспоминаешь в точности, сколько кошмарных минут она прожила, а ты не видел в ней ничего, кроме мяса, даже когда она назвала тебя папой. Когда ее сердце остановилось, ты потерял к ней интерес и сидел рядом лишь потому, что не чуял поблизости другой живой добычи. Затем она встала, воскресла к не-жизни ходячего мертвеца с распотрошенными телом и душой. А ты ушел прочь. Ты видел, что она пытается следовать за тобой, однако отстает с каждым шагом, но не придавал этому значения.

Когда ты был шагающим трупом, питающимся теплой живой плотью, воспоминания тебя не мучили. Но чем бы ты ни стал сейчас, они догнали тебя, и теперь от них не спастись. Как и в прежние годы, ты уже не забудешь то время, когда у твоей жены рос живот и с ним росло обещание новой чудесной жизни. Не забудешь, как впервые взял на руки прекрасный теплый комочек, как впервые взглянул на крошечное личико дочери и ощутил, что тебя с нежданной силой захлестывает волна любви. Как изумился ее первой улыбке — она улыбнулась тебе, узнала тебя! Как счастлив ты был, когда дочь смеялась, бегая вокруг. Ее смех был лучше любой музыки. Затем мир стал адом, с небес посыпалась зола, все вокруг наполнилось чудовищной, бессмысленной жестокостью. Ты хотел спасти ее и себя. Жена умерла от обычной лихорадки, и после такой смерти ничто не тревожит покой усопшего. Измученная дочь заснула, а ты смотрел на нее и слушал, как четыре гнусные немертвые твари копошатся за хлипкой стенкой. Ты шептал тихонько, чтобы не разбудить, обещания уберечь ее от зла, не позволить ей превратиться в одного из них и самому таким не стать. А потом были долгие недели отчаянной борьбы за выживание. Твоя дочь после смерти матери все время молчала — до того дня, когда удача отвернулась и ты все-таки стал одним из них. И тогда твоя дочь сказала тебе «папа», перед тем как умереть от твоих рук и зубов.

Ты плачешь, пока усталость не лишит тебя сил даже плакать.

И лишь умолкнув, слышишь такие же рыдания, доносящиеся со всех сторон.

Стоять больно. Земля покрыта тонким слоем крупного колючего песка, прилипающего к подошвам, разъедающего кожу. Ты стряхиваешь его ладонью, но с каждым шагом он налипает снова. Ступня с противным хрустом вдавливается в злой песок. Тело не успевает возмещать тепло, высосанное колючей грязью через ноги. Кажется, в стоячем положении будет не так холодно, но воздух леденит еще сильнее земли. Он застоялый, разреженный, безвкусный, не насыщающий легкие.

Вокруг везде одно и то же — тусклая и холодная пустота. Серая голая равнина тянется до горизонта, а он кажется очень далеким, гораздо дальше, чем это возможно на земле. И не видно черты между землей и небом, ничто не ограничивает давящей пустоты. Нет ни возвышенностей, ни холмов — ничего, что помогло бы выбрать какое-то определенное направление. Хотя, если уж выбирать, кажется, будто с одной стороны виден приглушенный свет, и потому ты называешь ее восточной. Но возможно, это лишь обман зрения: взгляду отчаянно хочется уцепиться за что-нибудь.

В этом чистилище ты отнюдь не одинок. Насколько хватает взгляда, равнина заполнена многими тысячами людей: лежащих, сидящих в разных позах. Вероятно, они прибыли оттуда же, откуда и ты. Их забросили на равные расстояния друг от друга, в нескольких сотнях шагов, и каждый остается в одиночестве, не желая тратить силы на то, чтобы подняться и к кому-нибудь подойти. Многие плачут либо кричат, но большинство молчит, не решаясь подать голос среди ада, разверзшегося в голове.

К тебе приходит еще одно воспоминание — о человеке с разбитым пулей коленом. Его бесполезная нога, вывернутая под нелепым углом, была похожа на сломанную ветвь. Опираясь на винтовку, человек едва тащился по улице, усеянной трупами и мусором. Отчего-то лишь ты из всех тебе подобных еще мог идти, это сулило много приятного, и ты проворно ковылял, возвещая о себе протяжным стоном. Обреченный старался двигаться быстрее. Когда вас разделяло шагов двадцать, он оглядывался через каждый ярд, который умудрялся проползти. Когда осталось десять шагов, он стал выкрикивать непристойности и бессмысленные угрозы, обзывать тебя вонючим ублюдком. За пять шагов он начал отмахиваться сломанной винтовкой, словно дубиной, но это тебя не остановило. Приблизившись, ты получил прикладом в живот и повалился на спину. А человек закричал со свирепой радостью неандертальца, сумевшего вогнать копье в напавшего тигра.

Пока ты вставал, он прополз еще пять ярдов, но затем поник в изнеможении, тяжело дыша. Снова удар винтовкой, и ты снова падаешь, но на этот раз он успел проползти едва пару ярдов. Слишком поздно догадался сделать то, что следовало сделать с самого начала, — разбить тебе череп, чтобы разрушить мозг и тот страшный механизм, позволяющий мертвому двигаться. А теперь у него не хватает сил. Он лишь расквасил тебе нос, и твоя кровь, стекая на губы, смешалась с запекшейся на них кровью жертв. Ты снова упал и снова встал. А человек успел проползти не больше фута.

Новый взмах винтовкой, но сбить тебя наземь уже не получилось, ты лишь отступил на шаг или два. Совсем чуть-чуть.

Он уже не в силах был кричать, только шептал: «Мать твою!» Бросил винтовку, которой уже не мог размахивать. Пытался отбиваться голыми руками.

Невероятно, но ему удалось продержаться почти час. Выносливый человек, обреченный на жуткую смерть, упорно боролся за жизнь. Дрался отчаянно, и тебя, мертвеца, стало немного меньше. Но раны и увечья тебя не остановили, и усилия человека пропали напрасно. Зря он не сохранил последнюю пулю для себя.

Затем ты славно покормился. Начал с его лица. Он немного покричал, потом затих.

Вспоминая все, ты желаешь, чтобы в желудке оказалось хоть что-нибудь и тебя не тошнило бы пустотой. Теперь ты наконец понимаешь, отчего люди вокруг не торопятся приближаться друг к другу. Они терзаются воспоминаниями о тех, кого убили, чью плоть ели, воспоминаниями о любимых, доживших до страшного дня, когда близкий им человек сделался замогильной тварью, желающей утащить все живое в смердящую тьму.

С таким грузом на совести кто захочет смотреть в глаза другим?

Как и прочие, ты желаешь лишь сжаться в комок, остаться наедине с самим собой, погрузиться в ощущение собственного ничтожества и гнусности.

Но в конце концов одиночество становится нестерпимым и ты направляешься к ближайшему товарищу по серой холодной тюрьме — к бледной горе жира, сидящей в ста шагах. Она смотрит в твою сторону, видит тебя, идущего к ней, пересекающего пропасть шириной в сто шагов, но отворачивается и опять опускает взор в колючую грязь. Приблизившись, ты видишь: кожа ее столь же тускла и бесцветна, как небо, кроме тех мест, где паразитами прицепились комочки песка. Складка жира висит у нее на животе, словно она надела на талию громадный пончик. На руке старая татуировка, расплывшаяся в лиловое пятно, рисунка уже не разобрать.

Ты останавливаешься подле нее, она поднимает голову и смотрит на тебя глазами измученного существа. Ее тоской и отчаянием можно заполнить весь мир.

— Чего вы хотите?

— Что это за место?

— Ты что, новоприбывший? — Она издевательски смеется.

— Это ад? — спрашиваешь ты.

Она слегка меняет позу, и жирные складки колышутся сами по себе, словно живут отдельной от хозяйки жизнью. Наконец сила тяжести успокаивает их и они укладываются на место, словно трупы в штабель. Ты понимаешь, что она ждет твоего ухода, но какой смысл уходить: от перемены места здесь ничто не изменится.

— Я была медсестрой, — вдруг бормочет она.

— Что?

— Я была старшей медсестрой в доме престарелых, заведовала отделением, где содержались больные старческим маразмом. Там была их последняя остановка в жизни. Они уже прошли и стадию забывчивости, и стадию растерянности и неспособности справиться с простейшими делами. Прошли и не очень известную здоровым стадию агрессии, опасный период, когда неспособность понять мир и удержать под контролем хотя бы малую его часть вызывает вспышки злобы. Ко мне эти пациенты попадали уже забывшими, кем были и что потеряли. Большинство — совсем слабые, прикованные к кроватям, неспособные двигаться. Но всегда, всегда в моем отделении бывали люди шестидесяти и даже пятидесяти лет, достаточно энергичные, чтобы ходить. Иногда попадались и сорокалетние. Однажды поступил профессор, женатый на девушке лет на двадцать моложе, бывшей своей студентке. Ей пришлось наблюдать, как сильный и крепкий мужчина средних лет всего через два года после свадьбы превратился в старика. Физически он мог бы хоть каждый день бегать марафон. Мы позволили ему ходить по коридору туда и обратно, туда и обратно, туда и обратно. Всякий раз, проходя мимо, он так тепло и дружелюбно здоровался, но пока шел до конца коридора, забывал, что уже нас видел. Поймите, мы отдавали себе отчет, в каком он ужасном состоянии, и понимали, что он не заслужил такого. Но все-таки было приятно видеть его дружелюбную улыбку. Он же не был несчастлив. Он не догадывался, что находится в приюте, в отделении деменции. Считал, что это гостиница и ему нужно только отыскать дверь своего номера. Я всегда думала: если мне вдруг доведется умирать в этом отделении, пусть будет как с ним. Ведь это неплохо, когда единственная забота — найти свою дверь…

Зачем она все это рассказывает? Ведь ты спрашивал совсем о другом. Медсестра останавливается перевести дух, и ты уже хочешь заговорить, но она продолжает:

— Со временем ему стало хуже. Улыбка исчезла. Он забыл все, кроме потребности ходить по коридору из конца в конец, кожа на лице стала дряблой, обвисла, будто драпировка на кресле. Он больше ничего не искал, и в глазах не отражалось ничего, кроме желания сделать еще шаг. Потом его перевели в другое учреждение, и дальнейшая судьба этого человека мне неизвестна. А когда мертвые восстали и двинулись на нас, выражение их лиц было мне знакомо. Именно это выражение я видела у больных моего отделения. Потом мне случалось столкнуться с разными людьми. Они звали восставших «эти твари» или «ублюдки», но я всегда помнила о стариках из моего отделения, которые тоже все забыли. Они ведь не виноваты, что стали такими. Они просто искали то, чего у них больше нет и никогда не будет.

Вдруг она с трудом поднимает голову и заставляет себя взглянуть тебе в глаза.

— Может, кто-то из нас и был злобным ублюдком. Но в совершенном нами после заражения виновата зараза, а не мы. И если Бог не совсем уж псих, Он не покарает нас и не отправит в ад. И это не ад. Я в ад всегда верила и теперь верю. Я очень долго думала и пришла к выводу: это место вовсе не столь ужасно, как ад. Здесь нет и тени адских мук.

— Но тогда… Простите, я не понимаю, — бормочешь ты.

Она опускает палец в песок и одним сердитым движением очерчивает круг. Но промахивается: не может соединить начало и конец линии. Стирает борозду, чертит снова, и снова неудачно. И ты понимаешь: она уже давно пытается начертить правильный круг, что бы это «давно» ни значило в здешнем мире, но ей это не удается.

— После всего, что мы сделали… разве сможет небо принять нас? Те, кто там, вряд ли нам обрадуются.

— Но это же несправедливо! — невольно кричишь ты.

Она равнодушно кивает, затем снова принимается чертить.

— И того, что случилось раньше, мы тоже не заслужили.

Забыв поблагодарить женщину за рассказ, ты двигаешься прочь, шатаешься на ходу, ничего не видишь от ужаса и отчаяния. Все дальше и дальше, мимо объятых таким же отчаянием людей. Кто-то смотрит на тебя, кто-то нет. Некоторые выглядят полубезумными, некоторые подражают им. Безумие — логичный ответ на нелепую иррациональность этого места, на застывший здесь вечный сумрак разума и духа. Тебе хочется закричать на людей, поднять их, собрать армию и повести к свету на востоке, к раю, куда тебя никогда не пустят. Но ты понимаешь: никого ты никуда не поведешь. Ты даже никого не заставишь встать. Здесь все знают: они не чисты и не прокляты, но стоят на пороге проклятия, в преддверии ада.

Затем из ниоткуда возникает ярость: ты запрокидываешь голову и воешь в пустое небо. Ты знаешь, кому назначен этот яростный вопль, и тебе плевать. Случившееся — не твоя вина. И все собранные здесь — невиновны! Даже если человечество само сотворило эту заразу, если она была создана в каких-то тайных лабораториях, нельзя возлагать вину на всех пострадавших. Заболевшие виноваты не больше, чем собака, подцепившая бешенство, не больше, чем разумные, добрые люди, ставшие агрессивными из-за опухоли мозга. Ты не заслуживаешь этой страшной пустоты вокруг. Ведь это не наказание, это отказ назначить его. От тебя просто отмахнулись!

Ты кричишь, пока не выбиваешься из сил, затем стоишь, тяжело дыша и ожидая ответа. Но ответа нет. Совсем нет. Ты кричишь снова, вглядываясь в серое небо, пытаясь различить в едва заметной игре оттенков, настоящей либо кажущейся, лицо своего Творца — сердитое и безумное, доброе и милосердное. Ты хочешь видеть это лицо, хочешь увериться в том, что тебя слушают, что на твои слова и мысли обращают внимание. Может, Создатель изменит твою участь или попросту раздавит, разозленный твоей дерзостью и упреками Ему, Высшему Владыке. Ты кричишь долго — дни, месяцы, годы, может, дольше, чем ты существовал как мертвец, дольше, чем жил обычным человеком, но ничье лицо не появляется в небе. Ты по-прежнему одинок.

И снова ты опускаешься наземь, падаешь на колени. Как и все эти потерянные, отчаявшиеся люди, ты садишься в колючую грязь, чтобы года, столетия, эпохи вились прахом вокруг тебя.

Ты этого хочешь, и это самое страшное. Ты хочешь отчаяться.

Но небесный всемогущий ублюдок все же оставил тебе одно настоящее желание, сильное, способное поднять с колен.

Ты встаешь и шагаешь вперед, задерживаясь перед каждым попавшим под это небо, на колючий песок. Ты знаешь: их миллионы, может быть, миллиарды. Но тебе все равно, сколько их. Ведь у тебя уйма времени в запасе. У тебя нет ничего, кроме времени.

Она же была маленькой девочкой. Твоей родной дочерью.

Пока ты будешь ходить от одного потерянного к другому, могут рассыпаться в пыль горы и воздвигнуться новые. Но рано или поздно ты найдешь ее. Обязательно найдешь.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Карина Самнер-Смит

КОГДА ПОБЕДЯТ ЗОМБИ

Карина Самнер-Смит — автор нескольких рассказов, один из которых, «An End to All Things», номинировался на премию «Небьюла». Ее произведения печатались в журналах «Lady Churchill’s Rosebud Wristlet», «Flytrap», «Challenging Destiny», «Fantasy Magazine» и «Strange Horizons», в антологиях «Children of Magic», «Mythspring», «Jabberwocky-3», «Summoned to Destiny», «Ages of Wonder» и «Why I Hate Aliens». Карина Самнер-Смит, выпускница Кларионского писательского семинара, сейчас подрабатывает продавцом в «Бакка-Феникс букс», книжном магазине фантастики и фэнтези в Торонто. По ее словам, в настоящее время занята работой над романом.

Концовка фильма Джорджа Ромеро «Ночь живых мертвецов» в нелучшем свете показывает человеческую природу, но не лишает нас шансов на выживание при пандемии зомби. Настает утро, мы видим отряды вооруженных людей, которые гонят нежить и сжигают на кострах. Однако в продолжении, «Рассвете мертвецов», мы видим, что эпидемию зомби сдержать не удалось, она распространяется все быстрее, она необратима, и следующее продолжение, «День мертвецов», уже повествует о мире, полностью захваченном зомби. Выживают лишь несколько разрозненных групп людей.

В такой ситуации печальный финал кажется неизбежным. Самнер-Смит пишет: «Однажды в споре об Апокалипсисе я пошутила: дескать, кому-нибудь следует написать рассказ о происходящем после триумфа зомби. Что будут есть зомби, когда живых людей совсем не останется? Что они станут делать, если больше некого заражать? Хотя, если подумать, смешного тут ничего нет, сплошная трагедия. Люди не просто умерли: мертвые, они бессмысленно бродят по обломкам нашего мира, не способные даже понять, что случилось, даже оплакать потерю всего того, что делало человека человеком».

Когда зомби победят, они не скоро осознают, что есть больше некого. Едва ковыляющие мертвецы — нелучшие разносчики новостей.

Пройдут долгие годы, прежде чем будут истреблены люди, засевшие где-нибудь высоко в горах, глубоко в лабиринтах пещер, в бункерах среди пустыни, в чащах непроходимых лесов, на кораблях, дрейфующих в океанах.

И затем — победа! Но зомби не будут сообщать о ней друг другу, не станут радостно кричать и махать гниющими руками. Они побредут, не замечая ни телефонных проводов, ни компьютеров, ни мобильных, ни радио. Пройдут мимо дотлевающего пожара без мысли подать кому-либо сигнал дымом, будут спотыкаться о разодранные простыни, но и не подумают сделать из них сигнальные флаги.

Зомби — это всего лишь зомби. Они могут только плестись, сами не зная куда, уныло и неуклонно. Но все-таки весть о победе разнесется по континентам и островам, и вестником ее станет голод. Нарастающий голод сообщит зомби о том, что есть уже некого.

Однако выводов они не сделают — будут все так же бродить в поисках живой человеческой плоти, чтобы пожирать ее и заражать. Лишь это желание им доступно, лишь оно останется с ними. Они ведь способны воспринимать мир только как охотничьи угодья, где бегает вопящее живое мясо.

Но там, где прежде обитало мясо, теперь пустота, и у зомби постепенно зародится удивление, конечно в меру способности зомби удивляться. Желудки, когда-то распертые плотью, опустеют и сожмутся, приникнут к хребтам, и мертвые в конце концов начнут слабеть без еды. Они будут водить затуманенными глазами по сторонам, испускать стоны и свист из легких, не способных дышать; будут выдавливать из них воздух, чтобы как-то выразить застрявшие в мозгу нечленораздельные вопросы.

Но отвечать некому. Искать некого — найти они могут только друг друга.

И скоро зомби выяснят, что мертвая плоть невкусна.

С победой к зомби придет тревога. Больше делать нечего, нечем занять себя.

Прежние их повадки станут бессмысленными, и ничто не принесет им удовлетворения. Никто больше не пугается, завидев, как они бредут по улицам, протягивая руки и воя. Они станут выламывать двери, лупить по уцелевшим окнам гнилыми ладонями, прятаться в реках и озерах, брести к замеченным на шоссе автомобилям. Но те встали здесь на вечный прикол, и никто внутри не завизжит от звона бьющегося стекла, а речную гладь не возмутят движения незадачливого пловца, пытающегося спастись. Некого больше хватать, утаскивать под воду. Когда двери подадутся под ударами, за ними не окажется никого, сжавшегося от страха.

Людей нет, не на кого охотиться, нечего пожирать. Они способны только шагать бесцельно, словно в поисках вождя. Но вести их некому. Даже идущий впереди других зомби не является вождем — он всего лишь идет впереди.

Зомби всегда одиноки, даже когда все вместе. У них осталась лишь одна потребность — переставлять ноги нескончаемо и упрямо. Мир велик, бродить по нему можно долго, даже если населяют его лишь мертвецы.

Победив, зомби не задумаются о будущем. Зомби-мамы не понесут новорожденных зомби-детей в гниющих руках. Друг друга зомби утешить не смогут, не смогут открыть для себя дружбу, для них останутся недоступными приязнь к близким, доброта, сочувствие. Они не смогут мечтать и чему-либо учиться, они не в силах и вообразить того, что им недоступно.

Они не смогут строить, ремонтировать машины, писать рассказы, петь песни. Не смогут влюбиться. Для зомби не существует времени. Есть лишь вечное настоящее, и в нем умещается то немногое, что зомби еще способны ощутить и воспринять: местность вокруг, унылый неотступный голод, потребность сделать следующий шаг.

Остатки человеческих построек станут разрушаться, рассыпаться в пыль. Выпадут стекла, обвалятся стены. Города сгорят, уйдут под воду, их захватит лес, поглотит пустыня.

Прежний человеческий мир канет в Лету, обратится в ничто, заполнится пустотой, будто глазницы голого черепа.

Когда зомби победят, они не испытают страха, не засмеются и не заплачут, не пожалеют об ушедшем. Земля будет совершать оборот за оборотом, снова и снова зимний мороз сменится летним зноем, солнце множество раз совершит положенный путь по небосводу, а зомби будут все так же бесцельно брести.

Когда зомби победят, они не уймутся. Так и будут стонать, выть и шипеть, пока не разложатся и не отвалятся губы, не распадутся голосовые связки. Зомби не смогут породить ни единой мысли, не поймут смысла слов, еще вырывающихся из их ртов, но тусклые, жалкие крохи сознания подскажут им: где-то рядом, но уже за недоступной гранью лежат воспоминания о том, кем они были. И потому зомби попытаются говорить, двигая полуразрушенными челюстями, скрежеща костью о кость, сами не понимая зачем.

Один за другим зомби падут. Когда изломанные ноги уже будут не способны шагать, нежить устелет собой улицы. Мертвецы будут катиться по лестницам, падать среди залов и спален, застревать за кроватями и в чуланах, в туалетах и ванных, не зная, не видя и не понимая назначения своих бывших жилищ, превратившихся в ловушки. Зомби погрузятся на дно морей и океанов, лягут в полях, заскользят по горным склонам, развалятся на части у обочин автострад.

Один за другим они перестанут двигаться, плоть и кости разрушатся, мышцы распадутся. И в тишине и неподвижности зомби, бессильные и ничтожные, по-прежнему будут одержимы голодом, смутной жаждой движения, а еще и тоской по отнятому у них. Будут полны того, что сами так щедро дарили нам.

Их будет терзать жажда покоя, прекращения всякого существования и движения, жажда спасительной темноты.

Жажда смерти.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Мэтт Лондон

МОДЗЯ

Мэтт Лондон — писатель и кинорежиссер, живущий в Нью-Йорке. Он выпускник Кларионского писательского семинара, ведет колонку на Tor.com. Этот рассказ — его первая публикация. У Мэтта Лондона есть минимум три плана бегства на случай, если зомби захватят Манхэттен.

Самураи — воинское сословие в феодальной Японии. Они сражались в доспехах, существенно отличавшихся от европейских, и, как правило, без щитов. Пользовались двумя мечами — длинным (катана либо тачи) и коротким (вакидзаси либо танто). Наводили страх, поскольку имели право казнить по своему усмотрению любого простолюдина, блюли суровый кодекс чести «бусидо», обязывавший опозоренного самурая покончить с собой. Самоубийство называлось «сэппуку» и обставлялось как торжественная церемония.

Самураи оказали большое влияние на массовую культуру, на киноиндустрию в особенности. Там их следы можно увидеть повсеместно, от вестернов до фантастики. Например, знаменитые вестерны «Великолепная семерка» и «За пригоршню долларов» — переделки самурайских фильмов Акиро Куросавы. Его же работа «Три негодяя в скрытой крепости» в немалой степени вдохновила «Звездные войны», а шлем Дарта Бейдера — явное подражание самурайскому.

Наш следующий рассказ посвящен исследованию того, что же случится при столкновении высокопрофессиональных воинов-самураев с ордой зомби. Автор пишет: «Легенды изображают самураев почти сверхчеловеками, преданными и самоотверженными, но, конечно же, люди всегда остаются людьми. Я хотел изобразить героя, столь же порабощенного правилами и догмами, сколь зомби порабощены своей примитивной хищнической природой. В университете Нью-Йорка я изучал кинематографию и очень любил фильмы Куросавы, так же как и фильмы ужасов. Заметьте, у картины „Семь самураев“, в сущности, тот же сюжет, что и у большинства фильмов про зомби: герои укрепляются в избранном месте, решают свои внутренние проблемы и отбиваются от многочисленных врагов».

При создании рассказа главным источником Лондона была книга «Хагакурэ» — наставление о том, каким быть настоящему самураю, написанное в восемнадцатом столетии Цунэтомо Ямамото. Начинается «Хагакурэ» так: «Я постиг, что Путь Самурая — это смерть. В ситуации „или — или“ без колебаний выбирай смерть». Пожалуй, эти слова как нельзя лучше подходят для начала рассказа про зомби.

Такаси Симада наблюдал за лесом из окна хижины, где несли службу стражи. На опушке, у дальнего края рисового поля, бродили трое модзя. Такаси едва различал их силуэты сквозь туман и частый дождь: под густо падающими струями воды рисовые поля казались кипящими. Двое были мужчины в рубахах, покрытых запекшейся кровью, третий — женщина в бесстыдно распахнутом кимоно. Модзя медленно ковыляли по направлению к деревне. Для них не важно, пройти за день один ри или целую сотню. Мертвыми двигала жажда человеческой плоти, время для них значения не имело.

Зазвенела тетива, словно грубо и сильно щипнули струну сямисена. Просвистела стрела, рассекая дождевые капли, ударила мужчину-модзя точно в лоб, и его гниющий череп лопнул, словно перезрелая тыква. Модзя осел наземь, а его напарник, не заметив этого, по-прежнему ковылял к деревне.

В соседней хижине у окна неподвижно стоял Сэйдзи, зорко вглядываясь в пронизанный дождем туман. Такаси подумал: «Сэйдзи, наверное, восхищается своим прекрасным выстрелом. А может, задумался, спрашивает себя в который раз, что же заставило его отправиться в эту глухую деревушку и сражаться с монстрами». Все пришедшие в деревню самураи сомневались в смысле своей миссии, хотя никто сомнениями не делился. Самураю не подобает признаваться в слабости.

Наконец Сэйдзи опустил лук. Затем встал на колени, сосредоточился, достал стрелу из колчана, стачанного из заячьей шкурки, положил на тетиву, поднялся.

Когда модзя появились впервые, быстро выяснилось: погубить их можно, лишь поразив голову стрелой, копьем либо мечом. Такаси помнил удивление воинов, когда модзя продолжали идти, усаженные стрелами, будто еж колючками. Сэйдзи был совершенен в мастерстве лучника и не тратил зря ни единой стрелы. Когда появлялись лишь пара-тройка модзя, прочие самураи обычно позволяли Сэйдзи покончить с чудовищами.

Наблюдение за грациозными и плавными движениями Сэйдзи наполняло душу Такаси спокойной радостью. Удивительное мастерство! Сэйдзи поднял лук, древко стрелы стало продолжением взгляда. Сэйдзи вытянул руки спокойно, без напряжения. Пальцы изогнуты, слово держат пару крошечных чашечек с чаем.

Если бы на месте Сэйдзи оказался Такаси, пожалуй, и заколебался бы, не решаясь выстрелить в женщину. И понадобился бы друг, который положил бы ему руку на плечо, напоминая: это больше не женщина.

Натянувшая тетиву кисть раскрылась птичьим крылом. Изящное движение пальцев — и стрела помчалась к цели.

Идеальный выстрел! Стрела пробила женщине глаз, вышла сквозь затылок, вонзилась в глаз второму мужчине, также пробила голову насквозь и наконец завершила свой полет, воткнувшись в набрякшую влагой кору сиреневого дерева.

Такаси отвернулся, стараясь справиться с тошнотой. Интересно, чей же это дедушка, с почетом захороненный годы тому назад, встал из могилы? Чей отец замешкался, не успев убежать от модзя, и был осквернен?

В новое время старинные обычаи и честь стали призраками в сумрачных пещерах самурайских душ. Проклятие обрушилось на пять островов, никто не мог умереть без того, чтобы не восстать гнилым чудовищем, бездумно жаждущим человеческой плоти. Сейчас следовать кодексу чести — значит пригласить смерть за свой стол.

Эдо, Киото… Такаси было известно: крупные города все пали перед чудовищами. И эта деревенька оказалась бы беззащитной, но крестьяне знали, что в их сторону движется орда модзя, и успели обратиться за помощью.

Такаси они нашли в одной из лавок и взмолились, прося о защите. Что за нелепость! Чтобы выстоять против модзя, нужна армия. Но вокруг все гибло, и честь воина говорила: если уж погибать, то лучше в неравном бою, защищая слабых. Драться до конца все же почетнее, чем просиживать жизнь в трактире, упиваясь саке. Потому Такаси принял приглашение и отыскал несколько ронинов, согласившихся отправиться с ним.

— Будь начеку! — раздался голос Сэйдзи — и приветствие и просьба. — Мне нужно сходить за стрелами. Всегда лучше иметь запас побольше. Если увидишь цель — крикни!

Сэйдзи вышел из хижины и зашлепал по рисовому полю; дождь безжалостно хлестал по серому плащу. Подойдя к трупам модзя, Сэйдзи решил проверить их острием катаны. Такаси смотрел, удивляясь: никогда раньше он не видел, чтобы Сэйдзи обнажал меч. Такаси с удовольствием обменял бы двух любых защитников деревни на еще одного такого вот Сэйдзи. В его руках и нож для рыбы был опаснее, чем катана у кого-нибудь другого.

Несколько дней назад Исао, младший из самураев-защитников, с восхищением наблюдавший за бесподобной стрельбой Сэйдзи, спросил:

— Каждый ваш выстрел изумительно точен. Как у вас это получается?

— Просто, — ответил Сэйдзи. — Тебе должно быть безразлично, попадешь ты или нет.

Дождь прекратился, плеск воды на поле умолк, и Такаси вышел из хижины. У кромки леса Сэйдзи рассматривал выпущенные стрелы. Одна переломилась за два суна от оперения, и Сэйдзи сохранил лишь ее наконечник. Другая стрела, убившая двух модзя, осталась целой, следовало лишь счистить с нее кровь и грязь.

Сунув стрелу в колчан, Сэйдзи направился через рисовое поле назад, но вдруг замер, прислушиваясь, словно почуявший хищника олень у водопоя. По выражению его лица было понятно: в лесу есть некто, пришедший поохотиться на него, Сэйдзи.

Он повернулся, глядя в чащу. Такаси проследил за его взглядом и увидел среди деревьев на опушке коренастого бородатого мужчину-модзя в кожаном нагруднике, сапогах из оленьей шкуры, с коричневой повязкой на голове. Лицо мужчины было серым, глаза — цвета птичьего помета. У него не хватало зубов и левой руки, изо рта свисала тягучая струйка слюны, перемешанной с кровью.

Если бы не секира за спиной, Такаси не узнал бы в этом чудовище Минору, не поверил бы своим глазам. Бедняга Минору погиб первым, а теперь вот выбрался из-под кургана. Минору стоял, прислонившись к дереву, и мертвыми глазами глядел на Сэйдзи, разинув голодную пасть. У твари, в которую он превратился, не осталось ничего от добродушного весельчака Минору. Теперь это был только ходячий голод.

Сэйдзи занес меч, посмотрел вопросительно на Такаси: мол, ты не против? Такаси напомнил себе, что в этом модзя не больше осталось от Минору, чем в разоренном бандитами дворце от княжеского жилища. В теле Минору поселилась чужая злая душа. Такаси кивнул и отвернулся. Услышав глухой тяжелый удар — это отрубленная голова упала на землю, — закрыл глаза.

Сэйдзи подошел к хижине Такаси. В это время прибежал молодой Исао, заглянул в окно.

— Господа, скорее в деревню, скорее! — закричал он. — Эти крестьяне, они скрыли от нас, что еще есть хозяйства вдали от деревни. А теперь рассказали про дом в лесу, в двух ри. Крепкий дом за хорошей оградой. Там охотник жил, старик, он умер несколько лет назад. А еще говорят, там ружья спрятаны! Господин Тосиро хочет добыть эти ружья. Господин Такаси, господин Сэйдзи, ведь правда, ружья помогут отбиться от модзя?

Приказав двоим крестьянам занять посты в хижинах, Такаси и Сэйдзи пошли вслед за Исао к деревенской площади. На полях свободные от сторожевой службы мужчины и женщины копошились, скрючившись, погрузив руки по локоть в мутную воду. Невозмутимые, простодушные, невежественные, они привычно гнули спину, копались в грязи. Убогий народец, не умеющий толком ни веселиться, ни думать, ничего не знающий и не желающий знать. У них на уме только урожай, и уж тут они костьми готовы лечь, лишь бы запасти пропитание для своей семьи.

Дайсукэ, Тосиро и деревенский староста ожидали самураев у колодца на площади. Тосиро злился, кричал на старосту. И понятно: отчего раньше про ружья не сказал?

Зря кричал. Ясно ведь, раньше крестьяне боялись самураев больше, чем теперь модзя. Самураи приходили и брали силой что приглянется и были еще жаднее и страшнее теперешних оживших чудовищ. Банды ронинов жгли, грабили, насиловали, убивали кого хотели.

Дайсукэ собирался сходить за ружьями, но сегодня не получится: вечереет, скоро начнет темнеть. Тосиро с Исао предпочли бы пойти прямо сейчас — Тосиро из любви к авантюрам, Исао от страха. Молодой самурай не надеялся, что удастся продержаться еще ночь без надежного оружия.

Такаси согласился с Дайсукэ. К лесной усадьбе придется отправить не менее троих самураев, а так ослаблять защиту деревни ночью равносильно самоубийству.

— Глупцы! — крикнул Тосиро. — Как вы не понимаете? Из ружей можно убивать модзя на безопасном расстоянии. Мы потеряли Минори из-за того, что пришлось схватиться врукопашную. Ружья бьют дальше луков, и их следует добыть без промедления! Юноша прав: в темноте эти грязные твари — словно почуявшие мясо голодные псы. Ружья нам необходимы!

Такаси обернулся, надеясь попросить совета у Сэйдзи, — ведь он самый искусный воин из всего отряда. Но Сэйдзи уже покинул площадь. Споры о лучшей стратегии его не волновали. Он подрядился защищать деревню и теперь убивал подступающих к ней чудовищ, вот и все. Поэтому решение осталось за Такаси: он считался командиром, его голос — самый весомый. Такаси решил так: нужно ждать до утра, а на рассвете он, Дайсукэ и Исао отправятся в лесную усадьбу за ружьями.

Заходящее солнце расплескало огонь по западному хребту. Такаси прищурился. Силуэты чудовищ на вершине холма над деревней походили на пугала.

— Господин Такаси, господин Такаси! — закричал подбежавший запыхавшийся Исао. — Господин, опять беда с Тосиро! Он сказал мне, что пойдет к усадьбе один и принесет ружья!

Словно свинец в душу налили. Как же так? Потерять еще одного самурая — значит погибнуть заодно с деревней. А в одиночку Тосиро пропадет.

Такаси приказал Исао взять лук и занять место на укреплении рядом с Дайсукэ. Большинство крестьян поставил у реки. У воды модзя замешкаются, и крестьяне успеют разбить им головы копьями.

Такаси побежал к посту Сэйдзи, и вскоре оба, блестя сталью оголенных мечей, устремились к лесу.

Такаси чувствовал угрызения совести. Оставить деревню, когда столько модзя готовы напасть, под защитой одних крестьян, слабых и едва способных управляться с оружием — это почти как бежать с поля боя. И не подобающий самураю страх давил на рассудок, мешал сосредоточиться.

На пути через лес задержались лишь однажды: Сэйдзи прикончил модзя, запутавшегося в папоротниках у тропы.

— Повезло, — заметил Сэйдзи, вытирая лезвие. — Дошли почти свободно. Если удача не отвернется, возможно, найдем Тосиро живым.

В лесу была пора цветения: ветви вдоль тропы усеяны белыми, розовыми, желтыми соцветиями, роняющими капли чистой влаги. Как там, в деревне? Сумеют ли удержаться крестьяне на покинутых Такаси и Сэйдзи позициях, не сбегут ли, оставшись без командиров? Если не уйдут, понадеявшись на авось, если исполнят приказ в точности, тогда есть надежда продержаться до утра. Страх удавом сдавил глотку. Он, Такаси, допустил ошибку: следовало оставить Сэйдзи во главе обороны, а с собой взять Дайсукэ.

Но, честно говоря, Такаси страшился того, что поджидало в окутанном тьмой лесу. Когда рядом Сэйдзи, даже в такой обстановке намного спокойней. Но и оборона деревни значительно ослабела. Возможно, ружья и в самом деле удастся отыскать, и Тосиро окажется жив, и в деревню они успеют вернуться. Может, повезет и все обернется к лучшему.

Выйдя на поляну, они заметили у дальнего ее края дом высотой с обычную крестьянскую хибару, но раза в три длиннее, похожий на амбар. Сэйдзи осторожно двинулся в ту сторону.

— Я чую кровь! — предупредил Такаси, но Сэйдзи, не слушая, зашел внутрь.

Такаси задержался снаружи, осматривая деревья и принюхиваясь.

В доме на полу валялась посеревшая солома, на стенах висели дубленые шкуры. В углу виднелись запыленные соломенные матрасы. Кто-то крался вдоль дальней стены, едва различимый среди теней. Вот ухватился за крышку сундука, рванул. На пол грохнулся горшок, разлетелся на черепки. Человек вытянул из сундука длинный сверток и принялся разматывать.

— Тосиро? — позвал Такаси.

Коренастый самурай обернулся, обхватив руками приклады трех мушкетов. Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами в сумраке, и расхохотался во всю глотку. Затем сплюнул на пол.

— Видишь? С таким добром мы точно всех модзя перебьем! А ты хотел, чтоб ружья здесь лежали да собирали пыль! Ха!

Такаси собирался было отругать упрямого глупца, но Сэйдзи предупредил:

— Нужно уходить немедленно! — Он бросился к дверям, но, едва приоткрыв их, быстро задвинул и даже подпер вилами, снятыми со стены. — Мы в ловушке! Их не меньше двадцати. Заряжай мушкеты!

Снаружи раздался вой и хрип. Гниющие кулаки замолотили по стенам, окнам, даже по потолку. Такаси показалось, что стоны чудовищ полны муки. Они страшно изголодались.

Каждый самурай схватил по мушкету, но Сэйдзи вырвал оружие из рук Тосиро:

— Нет времени учить тебя обращаться с этим!

Держа в каждой руке по ружью, Сэйдзи подбежал к окну, выстрелил, перехватил заряженный мушкет в правую руку, опять выстрелил и уложил второго модзя. Такаси стрелял в противоположное окно: там столпилось множество чудовищ. Пуля пробила одному глотку; тот лишь забулькал, продолжая тянуть руки в окно. Скрипнув зубами, Такаси разбил ему голову прикладом. Чудище рухнуло, но его место тут же заняло другое.

— Заряди! — Сэйдзи швырнул оба мушкета Тосиро, а сам обнажил меч.

Первым же ударом он сразил за окном троих. Такаси выстрелил снова, модзя упал — очередная песчинка в безбрежном море. Такаси отпрыгнул от окна, принялся заряжать. За его спиной Тосиро яростно орудовал шомполом. Зарядил — и Сэйдзи выхватил мушкет из его рук, прицелился через окно, выстрелил.

— Я тоже хочу сражаться, я тебе не слуга! — гаркнул Тосиро.

Сэйдзи выхватил ружье у Такаси, швырнул наземь. Ногой вышиб мушкеты у Тосиро — те покатились по полу.

— Забудь об этом! Теперь они бесполезны. Тосиро, Такаси, обнажите клинки в последний раз. Лучше уж умереть с мечом в руках!

В словах Сэйдзи прозвучало отчаяние, но, казалось, остальным оно прибавило сил. Такаси бросился к окну, принялся колоть, целясь в голову, пронзая мозг всякому модзя, что приближался. Тосиро с Сэйдзи не отставали. Они перебили уже десятки, тела кучами громоздились перед окнами, не давая другим чудовищам подойти.

— Ха-ха! — завопил Тосиро. — Мы воздвигли стены из гнилого мяса! Гнусно выглядит, зато приносит пользу!

Вскоре куча трупов у каждого окна выросла настолько, что проемы оказались полностью закрыты. В доме стало совсем темно, и стоны чудовищ доносились приглушенными. Однако гнусная вонь угнетала и давила, она пропитала одежду и волосы. От страшного запаха смерти тошнило. Даже Сэйдзи едва держался.

Такаси прикрыл нос:

Может, запах обманет их? Если выждем до утра, они могут и оставить нас, уйти, и мы будем спасены.

В глазах Тосиро блеснула радость, но Сэйдзи улыбнулся невесело:

— Простите, друзья, но уйти отсюда мы сможем лишь бездушными голодными чудищами. Я знаю.

Послышался новый шум — странный, непохожий на стоны и мычание модзя, и доносился он с потолка. Такаси вытер лезвие меча, посмотрел вверх. Дощатая крыша скрипела, прогибалась.

— Это ветер? — спросил Тосиро.

— Это они, — ответил Сэйдзи.

Крыша провалилась: вниз рухнула куча тел и щепок. Самураи закричали, щурясь от пыли, взмахнули мечами, полосуя гнилые тела, сыпавшиеся дождем. Черная кровь брызгала на стены. Усадьба превратилась в бойню.

Точные удары мгновенно уничтожали сыпавшихся сверху чудовищ. В ловком прыжке Такаси поразил одного в голову даже раньше, чем тот успел свалиться внутрь, но падающее тело вырвало меч из рук. Такаси потянулся за ним, шаря в темноте, глянул вверх и увидел над собой модзя на обломках крыши. В это время Сэйдзи крикнул, оттолкнул командира, и модзя упал на Сэйдзи.

Такаси наконец вновь взял в руку свой меч и бросился на помощь, встал над борющимися, стараясь отыскать голову чудовища. Модзя при жизни был совсем молодым, лет девятнадцати, но сейчас возраст мертвеца уже не имел значения. Тосиро ударил его в ухо.

Сэйдзи поднялся с пола, сжимая окровавленную левую руку правой, — модзя откусил мизинец и безымянный палец. Затем воин глянул с надеждой на Такаси. Тосиро отпрянул, ожидая, пока старший не решит, что делать.

Такаси всегда казалось, что Сэйдзи неуязвим, и вид его в таком состоянии — неспособным стрелять, едва в силах поднять меч — поразил командира, как удар в самое сердце.

Сэйдзи завыл. Выпрямился, потом рухнул на пол, забился в судорогах. Кожа мгновенно потемнела, сделавшись цвета воды на глубине, глаза помутнели, стали как грязный лед. Сэйдзи застонал, забормотал, и в этом скрежещущем стоне с трудом можно было разобрать одно слово: кайсякунин.

В посмертии у Сэйдзи не осталось и следа от волшебной, удивительной грации движений. Закоченелые ноги толкали его вперед, на каждом шагу он шатался и дергался. Руки болтались, растопыренные негнущиеся пальцы торчали. Меч остался на полу. Из разинутой пасти, с изуродованной кисти текла черная кровь.

Что сказал Сэйдзи напоследок? Кайсякунин? Когда самурай совершает сэппуку, кайсякунин стоит над ним с занесенным мечом. Когда меч самурая вспарывает живот, кайсякунин обезглавливает совершающего самоубийство, спасая от чудовищной боли. Быть кайсякунином трудно и опасно: почета нет, зато велик риск опозориться. Убить Сэйдзи, стать кайсякунином для великого воина, для друга…

Зарычав, Сэйдзи напал. Такаси взмахнул мечом.

Сколь бы искусен Сэйдзи ни был при жизни, его шея оказалась не крепче обычной человеческой. Голова покатилась в угол.

Стало тихо. Пугающе тихо. Такаси отпер дверь, осторожно выглянул. Кучи тел у окон, но никакого движения. Модзя исчезли.

Тосиро завернул мушкеты в одеяло, перевязал, вскинул сверток на плечо.

— Все же они могут пригодиться, чтобы убивать на расстоянии, — пояснил смущенно.

Такаси был слишком ошеломлен и растерян, и весь путь до деревни Тосиро шел первым. Удивительно, как он отыскивал дорогу в темноте, петляя между деревьями, перешагивая торчащие корни, и ни разу не натолкнулся на самое страшное, что может встретиться в ночи, — на модзя. Такаси все думал о Сэйдзи, о его совершенном, натренированном теле. Пришлось убить такого человека! Нет, не пришлось — Такаси решил убить и убил. Ведь можно было и спасти, придумать способ. В конце концов сохранить его в состоянии модзя до тех пор, пока не отыскалось бы лекарство от ужасной болезни. Рана-то была невелика, и даже потеря двух пальцев не помешала бы Сэйдзи оставаться совершенным воином.

К горлу опять подкатил жгучий ком тошноты, мерзкий холод отторгаемой желудком гнили. Как скверно все вышло…

— Неужели в этом мире не осталось чести? — крикнул Такаси в темноту, но ответили ему лишь доносящиеся издали ворчание и стоны. — Человек, подобный Сэйдзи, заслуживал большего. Тосиро, не подобало его рубить вот так, словно никчемный труп. Это бесчестье. Бесчестье!

Но тут же подумал, что не следует бежать от жизни и долга. Нельзя кончать с собой. Он поклялся, он обязан защитить крестьян.

Тосиро не слушал и глядел на дорогу. Наконец они вышли на гребень холма над деревней. А та исполняла свой последний долг перед людьми: ее пожар служил сигналом тревоги для еще живых деревень, тех, куда орда модзя направлялась сейчас. Дома полыхали, вился удушливый черный дым, пламя освещало бесчисленных модзя, толпящихся на улицах. Сражающихся людей видно не было. Наверное, все они уже стали чудовищами, неразумными голодными тварями. Исао и Дайсукэ тоже пропали.

При этом зрелище Такаси захлестнуло отчаяние. Он встал на колени, вынул танто. Медленно и осторожно развязал пояс кимоно, спустил его с плеч, сунул рукава под колени, чтобы наверняка упасть вперед.

— Тосиро, я поклялся защитить этих людей и не смог. Я совершил ошибку и должен заплатить за нее.

— Вы не виноваты, — отозвался Тосиро.

— Я решил уйти из деревни, и вот к чему привело мое решение. Тосиро, тебе придется стать моим кайсякунином. Когда я вспорю живот, пожалуйста, руби точно и быстро. Я не желаю воскреснуть одной из этих тварей. Когда я умру, иди в другую деревню. Ты умеешь быстро передвигаться в темноте. Возможно, еще успеешь предупредить людей о нашествии чудовищ.

Тосиро фыркнул, ухватил Такаси за ворот кимоно, встряхнул:

— Нет, я вам не позволю! Лучше уж погибнуть, сражаясь! Двое самураев с мечами в руках сильнее высокой волны! Мы унесем многих с собой! Может, даже сумеем кого-нибудь спасти!

Такаси посмотрел в глаза разозленному Тосиро. Да, Сэйдзи был велик умениями, но твердостью духа, пожалуй, Тосиро превзошел всех. Такаси протянул руку, и друг крепко ухватил ее, помог подняться на ноги. Обнажив мечи, оба медленно двинулись вниз по склону, полные решимости сражаться до конца.

Войдя в деревню, пошли осторожно, переступая мертвые тела, рубя попадающихся навстречу модзя.

— Несчастные крестьяне, — прошептал Такаси. — У них не было ни капли надежды…

— Такая у них судьба — страдать, — буркнул Тосиро и сплюнул…

На деревенской площади собралась огромная толпа модзя. Их тени скакали на земле, будто демоны. Сотни мутных глаз уставились на самураев.

Модзя бросились на свежую добычу.

Тосиро и Такаси взмахнули клинками.

Багровые отсветы пламени заплясали на отточенной стали.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Марк Паолетти

ПЯТАЯ КАТЕГОРИЯ

Марк Паолетти совместно с Патрисией Розенмур написал романы «The Last Vampire» и «Vampire Agent». Также он автор романа «Scorch», на который его вдохновил опыт работы пиротехником в Голливуде. Его рассказы печатались в антологиях «Young Blood», «Book of Voices», втором томе «Horror library», «The Best Underground Fiction», втором томе «The Blackest Death», «Cold Flesh» и «Thou Shalt Not». Недавно он опубликовал рассказ в сборнике «First Thrills», собранном редактором Ли Чайлдом.

«Катрина» была ужаснейшим стихийным бедствием в истории США. В 2005 году во время урагана и последовавшего за ним наводнения погибло около двух тысяч человек. Но еще ужаснее оказалась человеческая некомпетентность, ограниченность и агрессивность. Инженеры не следили за дамбами, федеральные власти не сумели наладить спасательные работы и прекратить хаос. Беженцев, пытавшихся покинуть опустошенный ураганом Новый Орлеан, не пропускали опасавшиеся мародеров горожане, угрожая оружием. Директор Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях Майкл Браун, политический назначенец, которому до того приходилось руководить разве что на скачках, превратился в посмешище, когда президент на всю страну поздравил его с «чертовски замечательной работой».

Большинство жителей США и представить не могли, что на улицах американского города будут валяться трупы. Марк Паолетти написал об этом так: «Я смотрел в прямом эфире по Си-эн-эн, как ураган „Катрина“ опустошает Новый Орлеан. Это было страшнее любого фильма ужасов. Меня потрясли разрушения и то, что хуже всего пришлось самым бедным. Первый набросок рассказа я закончил в один присест. Забавно, как быстро работается, когда тебя распирает негодование. Да, а еще дом в Сакраменто, где я провел детство, несколько лет назад едва не затопило. Я был в то время в Лос-Анджелесе. Поверьте, это очень невесело, когда посреди ночи вас будит звонок родителей и они с неподдельным страхом рассказывают, что всего в миле от них готова развалиться дамба».

Реми сидел в спальне и слушал, как ветер хлещет по стенам, а дождь полосует стекла. После заката пропало электричество, и Реми расставил в комнатах свечи. В целом оно не так уж и плохо лежать в озаренной свечами полутьме и прислушиваться к звукам бури, если бы не новости, выданные потрескивающим на шкафу старым приемником.

Пятая категория.

Страшнейший ураган при жизни нынешнего поколения. Ничего подобного никто из ныне живущих не видел. Но мэр и ухом не ведет, ничего не предпринимает, чтобы вывезти в безопасное место простых людей вроде Реми с Мартой. А сами они не справятся: в семьдесят с лишним на своих двоих далеко не уйдешь, нанять машину денег нет. Нищие старики, к тому же черные — да кому они вообще нужны?

Дом, старая одноэтажная хибара, стоял за обветшавшей плотиной, ниже уровня моря. Соседей поблизости никого. По радио передали: дамба, что на канале Семнадцатой улицы, под угрозой, на озере Пончартрейн сильный шторм. Если ту дамбу прорвет, эта не выдержит и минуты. Тогда хибара обречена.

Марта лежала, укрытая несколькими одеялами. Реми сел рядом. Ее глаза были закрыты, дышала она тяжело. Реми коснулся ладонью морщинистого лба жены: цвета кофе, он был влажен от пота. За полвека, с тех пор как они поженились, Реми нисколько ее не разлюбил. Даже сейчас Марта оставалась в его глазах столь же прекрасной, как и тогда.

Поглаживая ее по лицу, Реми прислушивался к треску помех и обрывкам радиоголосов. Уже прорвало много небольших плотин. Взбесившейся водой уносит даже крупные грузовики, срывает дома с фундаментов, размывает могилы и склепы, выбрасывая наружу мертвые тела.

Потом новости сделались вовсе непонятными. Кажется, кто-то говорил про оживающих мертвецов. Свидетели клялись и божились: так оно и есть, покойники кувыркались и корчились в потоке, а когда их выносило к высоким местам, выползали на сушу и вставали. И шли. Надо же, шли! Реми покачал головой: тут Марта не может подняться на ноги, а у них мертвецы ходят! Что за чушь!

— Мы справимся, все обойдется, — прошептал Реми, взяв Марту за руку. — Столько уже пережили и это переживем.

Марта тихо застонала. Ее болезнь длилась уже очень долго, так долго, что Реми почти забыл, как оно все было раньше. Рак яичников. Дурацкая, бессмысленная болезнь — ведь она началась, когда Марта уже давно не могла иметь детей. У них вообще не было детей. Но почему яичники, так и не сыгравшие свою роль, теперь принялись медленно убивать ее? Скверна уже проникла в живот, добралась до позвоночника.

— Милая, все обойдется, — повторил Реми и в растерянности умолк.

Если дамбу прорвет, его нынешние слова ровно ничего не стоят. Супруги совершенно бессильны, вокруг никого, а если кто и появится, то разве что полиция и пожарные.

Сверкнула молния, ярко осветив комнату. Жутко громыхнуло совсем рядом.

Прихватив радиоприемник, Реми поспешил по сумрачному коридору на кухню, где горели свечи. Вынул из ящика новый коробок спичек, пересчитал банки. Еды хватит на неделю, и это хорошо. А плохо то, что морфин, который Реми постоянно капал из детской пипетки Марте на язык, нынче утром весь вышел. И в больницу не позвонишь: обычный телефон не работает, а сотового позволить себе они не могут — слишком дорого. Да и кому звонить, наверняка в городе уже нет ни врачей, ни медсестер, все сбежали.

А без морфина Марте некуда деваться от боли, и та уже сделалась невыносимой. Иногда Марта получала передышку, и тогда она лежала спокойно, но внезапно боль возвращалась, и Марта тоненько кричала, стискивала кулаки, жмурилась, корчилась. Реми чувствовал ее боль как свою — ужасную, нечеловеческую.

Лишь тонкий жалобный стон — вот и все, на что сейчас способна Марта.

Реми заглянул в гостиную, посмотрел на саксофон в стеклянном ящике над камином. Инструмент висел там уже год, с тех пор как Марта из-за болезни лишилась голоса. Она больше не могла петь, и Реми перестал играть.

В прежние времена он порой льстил себя надеждой, что люди приходят в клубы на Бурбон-стрит послушать его виртуозные пассажи. Но в глубине души всегда понимал: они приходят ради Марты. Изящная, с осиной талией, затянутая в голубое платье, она выходила на сцену будто к себе домой, брала микрофон, и ее хрипловатый чудесный голос плыл сквозь прокуренный клуб под раздумчивый говор саксофона. Джаз, блюзы, псалмы, рок — она бралась за все и все делала своим. Марта действительно умела петь, и ее голос пробирал до костей, выворачивал душу наизнанку, лечил раненую надежду и воскрешал умирающую.

Все это было, но больше не будет. Никогда.

Чудесный голос Марты похитила раковая опухоль. Реми что угодно сделал бы, лишь бы его вернуть. Чтобы прекратить ее страдания.

Радиоприемник затрещал. Реми положил его на кухонный стол, покрутил ручку настройки.

— …Прорвало, — сообщил комментатор. — …Канал Семнадцатой улицы прорвало. Господи помилуй…

Реми похолодел от страха. Вот это и случилось. Нужно вытащить Марту на крышу. Да разве ему теперь справиться с таким делом? Их захлестнет волнами, смоет…

Вдруг его осенило. Он кинулся в чулан, оделся, как полагается в такую погоду, — поверх старого твидового пиджака набросил полиэтиленовую накидку, надел поношенные легкие туфли и галоши. Схватил лопату.

В это время до него донесся далекий низкий рокот, словно лавина танков ворвалась на поле битвы. Реми слышал танки в молодости, когда воевал в Корее. Рокот заметно приближался, стены и пол начали трястись, потом задрожал весь дом. Стекло ящика с саксофоном задребезжало и лопнуло, с потолка посыпалась штукатурка. Теперь солировала природа, ее рев стал таким густым и плотным, что казалось, его можно пощупать. Затем затрещало, грохнуло, затрещало снова, словно помехи из чудовищного приемника.

Дом заскрипел, однако не развалился, выстоял. Надолго ли?

Сверкающие молнии высвечивали несущийся за окном поток. Прокатилась черная волна, за ней другая, третья. Темная вода проникла в щель под дверью, намочила ковер. Снаружи она уже плескала о стены, затопила порог.

А затем Реми увидел кое-что еще.

Сперва он подумал, что сталкивающиеся потоки вертят груду мусора. Потом разглядел обнаженный труп, причем совсем не свежий, частично разложившийся. Похоже, размыто кладбище. Плоть на костях сморщилась, стала белее рыбьего брюха, глаза давно выедены червями, а нижняя челюсть, уже не прикрытая кожей, все хлопала, будто мертвец пытался пожаловаться на свое отчаянное положение. Его широкий рот открывался с удивительной регулярностью. Увидишь такое — и уж точно подумаешь, что по радио про мертвецов всю правду говорили.

Реми посмеялся над собой: да неужели он поверил в этот бред? Но труп вдруг вытянул руки и вцепился в подоконник. Реми обомлел от удивления, а мертвец уже выдернул себя из ревущего потока и со всего размаху вдарил гниющим лицом по стеклу. Брызнули осколки, в комнату хлынула черная смердящая вода.

Реми заслонился от летящих осколков, а мертвая тварь ухватилась за раму, подтянулась и поставила гнилую искривленную ступню на ковер!

Старик все никак не мог поверить своим глазам. Ведь это невозможно! По радио не врали — мертвецы ожили!

Тварь перетащила через подоконник вторую ногу, встала на ковер, а потом бросилась на Реми. Старик наконец опомнился и встретил ее ударом лопаты. Лезвие с размаху вошло в грудь, будто в мокрый мешок. Тварь отшатнулась, но потом снова шагнула вперед, испуская некий звук, что-то среднее между рычанием и бульканьем. Боли она явно не почувствовала.

Реми ударил снова, на этот раз целясь в голову, и гнилой череп взорвался фонтаном розовой жижи. Безголовое тело сделало еще шаг и упало, расплескивая набежавшую в комнату воду, которая уже доставала до щиколоток. Скоро зальет гостиную и спальню.

Подумать только, живой мертвец!

Ошарашенный Реми все же заставил себя собраться, закрыл дверь спальни и заткнул одеждой щель внизу. Хотя бы на пару минут это задержит воду.

Затем вытащил тумбочку на середину комнаты, забрался на нее. Стоять в полный рост не получалось — потолок был низкий.

— Милая, сейчас, я скоро, — пообещал Реми, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Подожди немного, держись изо всех сил, хорошо?

Марта жалобно застонала, вцепилась в одеяло. Действие морфина почти закончилось, и Реми сам чувствовал, как накатывает на нее боль — сжимает сердце, теснит грудь.

Конечно, с возрастом силы уже не те, но и дом от старости совсем обветшал, потолок растрескался. Под ударами лопаты тонкий слой штукатурки отваливался кусками, рвалась старая розовая изоляция на крыше, ломались источенные червями балки. Вскоре лопата пробила хрупкую черепицу, и в проломе показалось небо. Реми выполз на крышу, встал у каминной трубы. Дождь больно хлестал по лицу, ветер трепал накидку.

В лунном свете было видно, что вода уже заполнила все вокруг. Дом окружало бурное море, несущее массу разного мусора: вывернутые деревья, опрокинутые автомобили, разные вещи из разрушенных жилищ. При таких делах спасатели нескоро сюда доберутся, если доберутся вообще.

А потом сверкнула молния, и Реми увидел кое-что еще. В волнах бурного потока здесь и там виднелись дергающиеся силуэты. Среди мусора барахтались целые десятки оживших мертвецов вроде того, что ломился в окно. Тела выглядели жутко — гниющие, частично лишенные плоти, иные без конечностей. Некоторые пытались плыть, другие, у кого имелись ноги, шли сквозь воду, достающую до плеч, и все норовили выбраться на сушу. Сквозь шум воды доносился монотонный, бессмысленный стон. Реми понял: это стонут мертвецы.

Он опустил веки, стараясь сосредоточиться и найти выход.

С Божьей помощью можно собраться с силами и вытащить Марту наверх через дыру. Закутать в плащ от дождя, и мертвецы здесь, наверное, не достанут… Но дальше-то что? Если вода еще поднимется, с крыши уже деваться некуда. Да и морфин весь вышел.

Снизу, из комнаты, донесся крик. Марта кричала от боли. Реми вздрогнул. «Что делать, что? Что ты можешь еще сделать, старая развалина?»

Реми осторожно прошел по крыше, пытаясь осмотреться, но вода была везде: никаких путей к отступлению, кругом черный могучий поток, брызжущий пеной, равнодушный и безжалостный. Может, вода принесет поближе к дому что-нибудь большое и плавучее, способное выдержать двух человек? Но вокруг была только вода, в которой барахтались, будто лягушки, гниющие мертвецы.

Марта снова вскрикнула, и в ее голосе звучала такая боль, что Реми застонал от отчаяния. Сердце захлестнуло холодом и страхом — и родилась злость. В ярости он ударил по трубе, рассадив костяшки пальцев в кровь, закричал, и его вопль слился с криками Марты, со стонами, доносившимися из темной воды вокруг.

И вдруг Реми окутало чувство покоя и уверенности. Выход есть! Никогда бы не подумал. Уж не сошел ли он с ума, если замышляет такое? Но очередной крик Марты прогнал последние сомнения: лучше это, чем просто сидеть и ждать.

Мертвецам гораздо легче: они вон какие шустрые, да и боли не чувствуют. Хватило на того поглядеть, что ломился в окно. Дико представить самого себя таким же, но это, похоже, теперь единственный выход.

Сквозь дыру в крыше Реми пробрался назад в спальню, поставил ноги на тумбочку. Интересно, вернется ли к Марте ее голос, когда уйдет боль? Хор мертвецов доносился из-за стен, словно из оркестровой ямы. А может, мертвые способны не только стонать? Раз уж они сумели ожить, мало ли что они еще могут? Все может быть. Ну а вдруг они стонут лишь от смертной тоски и обиды на живых, что забыли их и больше не оплакивают?

Да пусть даже так — им с Мартой нечего стонать. Они всегда были и всегда будут вместе, при жизни и после.

Реми слез с тумбочки, подошел к Марте, наклонился, поцеловал в лоб. Она открыла глаза, полные боли.

— Ты мне веришь? — прошептал Реми.

Она медленно опустила веки. Да. Как всегда.

Реми кивнул и открыл дверь спальни.

Вода захлестнула щиколотки, обожгла холодом голени, затем колени. Она поднималась все выше, выше. Реми вернулся к постели, сел рядом с Мартой, погладил ее по лбу.

Должно быть, во всем виновата вода. В ней есть что-то такое, отчего ожили мертвецы. Как еще это можно объяснить?

— Закрой глаза, родная, — попросил он.

Но Марта не послушалась. Реми знал, что она тоже чувствует его страх и сомнения. Через полвека совместной жизни он ничего не мог от нее скрыть.

Она поняла, что сейчас произойдет. Протянула руку, тихонько прикоснулась, словно просила держаться поближе. Он склонился над ней, почти касаясь ухом ее губ, — и она запела. Так долго она могла лишь стонать, а сейчас запела.

От ее прежнего голоса — волшебного, виртуозного — осталась лишь тень. Но и такой голос, хриплый, искаженный болью, как и раньше, лечил раненую надежду и воскрешал умирающую, убаюкивал, погружал душу в забытье, полное веры в то, что смертоносная поднимающаяся вода подарит им двоим новую жизнь.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Молли Браун

ЖИТЬ С МЕРТВЫМИ

Молли Браун — лауреат премии Британской ассоциации научной фантастики, автор романов «Invitation to a Funeral» и «Virus». Многие ее рассказы были опубликованы в журнале «Interzone», а также в антологиях «The Mammoth Books»: «Jules Verne Adventures», «New Comic Fantasy», «Новая антология юмористического фэнтези», «Future Cops», «Steampunk», «Time Machines», «Celebration», «Villains!» и ежегодниках «The Year’s Best Fantasy and Horror». Многие из них вошли в ее сборник «Bad Timing and other Stories». Молли Браун не только прозаик, но и сценарист, создающий фильмы про зомби. Она даже снималась в них. Несколько ее рассказов сейчас рассматриваются в качестве основы для сценария теле- и кинофильмов.

Одна из проблем составителя антологии на тему зомби — определить, где именно проходит граница жанра. Понятие «зомби» пришло к нам с островов Карибского моря. Тамошние зомби — это недавно умершие люди, воскрешенные колдовством и превращенные в рабов. Слово «зомби» активно использовалось в рекламной кампании выпущенного в 1978 году фильма Джорджа Ромеро «Рассвет мертвецов» и с тех пор ассоциируется главным образом с толпой безмозглой голодной нежити, убивающей живых и обращающей их в себе подобных. В последние годы, например, в фильме «Двадцать восемь дней спустя» или в видеоигре «Left for Dead», зомби уже не мертвецы, но агрессивно ведущие себя зараженные люди. Однако во всем остальном они мало отличаются от мертвецов Ромеро, и потому вполне справедливо именно так их и называть.

Но где же черта, отделяющая зомби от не-зомби? В этой серии антологий мы решили не стеснять авторов узкими рамками и представить читателям максимально широкий спектр оттенков жанра. Следующий наш рассказ немало этому способствует. Интересно наблюдать, как термин «зомби» проникает в повседневный обиход. Мы нередко называем так людей, упорно совершающих бессмысленные действия, или просиживающих жизнь у телевизора, или эмоционально заторможенных, исполняющих чужую волю, находящихся под чужим влиянием, пусть их и не заставляют убивать. То есть в нашем понимании зомби — это люди, способные двигаться, но, по большому счету, не хозяева самим себе. Следующий наш рассказ, повествующий о жизни тихого городка, рассматривает именно эту сторону феномена зомби.

Когда я сегодня гуляла в парке, Элис впервые за пять лет взглянула на меня с узнаванием. Прежде она была моей лучшей подругой. Мы учились в одном классе, расчесывали друг дружке волосы, обменивались одеждой, пока нам не исполнилось шестнадцать и не настала та ночь, которая все изменила.

Я плохо помню подробности, да и бог с ними. Суть в том, что была какая-то тайная вечеринка в подвале и там мы с Элис нанюхались белого порошка, думая, что это кокаин. Но это был вовсе не кокаин.

Дальше ничего не помню, а очнулась я в больнице. Все вокруг ахали, дескать, это просто чудо, что я выжила, ведь другая девочка умерла.

За пару месяцев до того в местной газете появилась странная заметка о парне, потерявшем сознание в нашем парке. Парня доставили в больницу, врачи констатировали смерть, тело перевезли в морг — а парень через несколько часов взял да и очнулся.

Тогда никто не придал этому случаю особого значения. Подумали, что врачи просто ошиблись, приняли за смерть состояние комы. Бывает ведь, хоть и не часто.

Но нельзя сказать, чтобы после мнимой смерти парень полностью пришел в себя. С тех пор он не сказал ни слова, а только таращился пустыми глазами, ничего вокруг не воспринимая. Обращались к какому-то из тех высоколобых экспертов, что знают множество заумных длинных слов. Он сказал, что после комы такое бывает.

Примерно то же самое случилось с Элис: сутки спустя она открыла глаза, но с тех пор не сказала ни слова, ни на что и ни на кого не реагировала, только смотрела вдаль на что-то видимое ей одной.

Через пару недель ее выписали домой: сказали, больше ничего поделать не могут.

Я еще болела в то время, но все же мне очень повезло, я ведь выжила, как все вокруг не уставали мне напоминать. Тем не менее я каждый день навещала Элис, сидела в ее комнате, говорила что-то, а она смотрела прямо перед собой, совсем меня не замечая. И всякий раз, когда я уходила, ее мать просила меня завтра снова прийти. «Ты же ее лучшая подруга! — говорила она. — Может быть, хоть у тебя получится до нее достучаться».

А уж когда Сэм Дженкинс, сорока девяти лет, сначала умер от сердечного приступа, а наутро очнулся, люди наконец заподозрили неладное. Доктора настаивали, что в этот раз никакой врачебной ошибки не было, он умер на самом деле! После тех двух случаев доктора с особой тщательностью подходили к вопросу о констатации смерти, чтобы ни малейшего сомнения не оставалось. Сэма Дженкинса проверили на этот счет всеми возможными способами и переправили в морг, только когда тело уже остыло.

А он все-таки взял и очнулся. Как и те двое, больше не говорил и никого не узнавал. Однако было и отличие: Дженкинс самостоятельно поднялся и пошел восвояси, как был, голый. Это случилось в четыре часа ночи, поэтому его бегства из морга никто не заметил, а он явился спокойненько к себе домой и улегся в постель рядом с женой.

Врачи было подумали, в морге что-то нечисто. Поэтому, когда умерла от рака Розмари Харольд, ее тело оставили в палате. Морг оказался ни при чем — наутро Розмари очнулась.

Затем люди подумали, что, наверное, в больнице завелось нечто этакое, и стали до последней возможности держать своих больных дома. Но и это не помогло: умершие у себя дома точно так же сутки спустя вновь открывали глаза.

В конце концов люди решили: дело в самом городе. Похоже, больше нигде такого не случалось, только здесь. И потому следующего умершего немедленно увезли в другой штат. Но мертвый ожил и там. Остаться ему не позволили: дескать, нельзя тратить деньги налогоплательщиков на живых мертвецов из другого штата, поэтому воскресшего привезли назад.

Таким образом, у нас собралась целая компания оживших мертвецов. Вскоре они повадились проводить время в городском парке: собирались к часу дня, иногда сидели на скамейках, повернув лицо к солнцу, иногда стояли неподалеку друг от друга. Когда смеркалось, расходились по домам.

О некоторых, например об Элис, живые заботились: мама всегда следила за чистотой ее одежды, расчесывала ей волосы.

Но остальные не всегда уживались с дорогими усопшими. Найдя покойного мужа в постели рядом с собой, вдова Дженкинса перебралась в другую комнату. Однако со временем ее стало раздражать присутствие в доме мертвеца, и она сменила замок. В результате незабвенный муж целыми ночами торчал на газоне перед домом. Тогда я впервые услышала, как люди назвали воскресших «зомби».

Всех этих кошмаров, которые показывают в кино, у нас, слава богу, не было: никто никого не кусал, ничего не ломал. Но когда вам не выплачивают страховку, это тоже достаточно скверно. Дженкинс застраховал свою жизнь, и вдова получила бы деньги, если бы он не вздумал воскреснуть. А так компания отказалась платить: Сэм Дженкинс не соответствовал ее определению умершего.

Мама Элис получила огромный счет из больницы: ведь дочь официально признали покойницей и ее долгое пребывание в больнице страховка не покрывала.

Потом случилась неприятность номер два: обвал цен на недвижимость. Вдова Сэма Дженкинса не могла платить за дом, купленный в рассрочку, и попыталась его продать. Но никто не желал покупать дом, на газоне которого прописался мертвец. Вдова пыталась представить дело так, будто это очень выгодно: стоит, дескать, день и ночь, воров отпугивает. Номер не прошел, покупать все равно никто не хотел.

Неприятность номер три: все сделались ужасно набожными и устремились в церковь. Но — и это неприятность номер четыре — довольно быстро поняли, что нет смысла молиться о допущении к райским кущам, если вместо этого все равно будешь болтаться в городском парке, и церкви вновь опустели.

Неприятность номер пять: не стало работы. Бизнес успешнее развивается в тех местах, где покойники мирно лежат в земле.

И тогда умирать начал сам город. Все кто мог поспешили уехать подальше. В конце концов здесь остались только мертвые и те, кто отказался их бросить.

Иногда я забредаю в парк и наблюдаю за ними. Это люди разного возраста, происхождения и привычек, однако, мне кажется, они неплохо себя чувствуют вместе.

В присутствии безмолвствующих покойников становится не по себе, но, когда видишь их всех сразу, это молчание странным образом успокаивает, пустые невыразительные лица кажутся серьезными и строгими.

Однажды я видела, как в парк пришел новенький — только что умерший и воскресший. Клянусь, в глазах остальных мелькнуло понимание и узнавание!

Пять лет назад в нашем городе жило больше трех тысяч человек. Сейчас не наберется и трех сотен. Живые продолжают уезжать, оставляя мертвых на произвол судьбы.

Когда некому одевать и причесывать покойника, он быстро становится ужасно неопрятным. Некоторые превратились в настоящие пугала, и тут появилась Хилари Френтцен. Прежде всего она построила навес, чтобы им было где прятаться от дождя. Затем учредила благотворительный фонд, чтобы собирать для них еду и одежду.

Да, мертвые тоже едят, только очень мало. Каждый день Хилари раздает им по ломтю очерствевшего хлеба, пожертвованного супермаркетом, смотрит, как подопечные откусывают раз или два, а затем крошит недоеденное и разбрасывает по земле для голубей. Птицам хватает — они ведь тоже мертвые, пару лет назад городской совет решил их отравить. Насекомые едят самую малость — парк еще и опрыскали инсектицидом. Потому перед уходом Хилари аккуратно собирает крошки.

Она пыталась кормить покойных овощами, из сил выбивалась, стараясь впихнуть в них полезную брокколи, но это они есть не стали. Зато когда она однажды, эксперимента ради, купила дюжину шоколадных кексов и принесла в парк, мертвые смели все до крошки. Хилари сказала мне, что кормить усопших шоколадными кексами каждый день для нее слишком дорого, но раз в месяц или около того она устраивает им праздник. Даже мертвые осы оживляются от запаха шоколада; кстати, еще и поэтому с шоколадными кексами не стоит слишком усердствовать.

Хилари очень злилась, когда заявлялись туристы, крутили на полную громкость «Триллер» либо орали что-нибудь вроде: «Они хотят не хлеба, они хотят наш мозг!» Но такое случалось все реже и реже, особенно благодаря тому, что власти штата перекрыли дорогу и расставили знаки карантина.

Преступность у нас совсем исчезла. В последний раз один воришка пытался украсть свинец с крыши мертвецкого дома, поскользнулся, упал и свернул шею. Так теперь и гуляет по парку скособочившись, уложив головушку на плечо.

Думаю, мертвые боли не испытывают. Навещая Элис, я всегда спрашивала: «Тебе бывает больно? Ты хоть что-нибудь чувствуешь?»

Но Элис никогда не отвечала.

Однажды я схватила булавку и вогнала глубоко в ее руку.

Элис чуть двинула головой, оторвалась от созерцания пустоты и взглянула на булавку.

— Ты ведь почувствовала? — спросила я. — Тебе больно?

Но Элис опять уставилась в пространство. Когда она поднялась, чтобы идти в парк, булавка по-прежнему торчала из руки. Я выдернула булавку, Элис ничего не заметила.

Кажется, мертвые не стареют. Питаясь кусочком хлеба раз в день и шоколадным кексом раз в месяц, они заметно похудели, но в остальном не изменились.

Я ожидала, что у них будут расти волосы и ногти, — они ведь еще некоторое время растут даже у нормальных, неходячих покойников. Но у этих ничего больше не растет. Оно и к лучшему: ведь сами они о своей внешности не заботятся, а где на них на всех набрать парикмахеров?

Кому в этом смысле повезло, так это Розмари Харольд: из-за химиотерапии она умерла без единого волоска на теле, даже ресниц нет.

Элис — одна из немногих в парке, кто носит нормальную одежду, а не лохмотья. Мать еще покупает ей обновки.

Первые пару лет мать водила Элис в магазин, но дело не обходилось без накладок. Продавцы не любят обслуживать мертвых и не разрешают им примерки. А один охранник — должно быть, насмотрелся «Рассвета мертвецов» — постоянно ходил по пятам и скалился. Но мать упорно водила Элис в магазин. Говорила, только там в дочери просыпается капелька рассудка: она понимает, где находится и зачем пришла. Как и при жизни, Элис сразу направлялась к самой дорогой вещи в магазине!

Но сейчас с этим покончено — магазин закрылся.

Когда-то в городе работали пять церквей, четыре кафе, шесть баров, два автосалона, три банка, две начальные школы и одна средняя, мотель, похоронное бюро и небольшой мясоперерабатывающий завод. Этот последний закрылся после того, как на полке в холодильнике открыла глаза и заморгала отрубленная голова теленка. Сейчас ничего этого нет, большинство домов заброшены.

На улицах полно бродячих котов и собак. За живыми среди них надо присматривать, они, бывает, нервничают.

Моя соседка взяла к себе мертвого пса. Когда я спросила зачем, соседка ответила: «Почему бы и нет? Проблем с ним никаких, он даже не лает».

Пять лет назад мне сказали, что я чудом осталась в живых. А три недели назад добавили, что действие чуда заканчивается. Мои органы отказывают один за другим, и все из-за единственной глупости, совершенной в шестнадцать лет.

Мне говорили, что нужно срочно уезжать из города, пока я еще жива. Зомби появляются только здесь, и если я умру в другом месте, то, по крайней мере, мне обеспечен вечный покой, а не эти дурацкие прогулки в парке.

Я знаю, что все так и есть. Но я знаю и еще кое-что.

С самого детства я лечусь у одного и того же доктора. Сейчас, кстати, он остался единственным в городе. И когда я навещала его в последний раз, он открыл мне маленький секрет.

Помните, я рассказывала: когда все только начиналось, одного умершего вывезли в другой штат, но он и там восстал?

Оказалось, мой доктор сопровождал тело. Он видел, как мертвый открыл глаза, и спросил: «Как оно, быть мертвым? Вы помните хоть что-нибудь?»

И к изумлению доктора, воскресший ответил.

— Он заговорил? — в изумлении спросила я.

— Единственный раз, потом замолчал. Оно и к лучшему. Я сам предпочитаю молчать о том, что от него услышал.

— Почему? Что такого он рассказал?

— Тебе следует знать одно, — ответил мой старый доктор. — После смерти можно попасть в места гораздо хуже, чем наш городской парк.

Сегодня я тоже была в парке. Один из мертвецов сидел на скамейке, Хилари Френтцен расчесывала ему волосы.

И почему мертвые не хотят причесываться сами? Целых пять лет я убеждала себя, что стану исключением: буду разговаривать, одеваться самостоятельно, есть овощи, делать простые вещи вроде элементарного ухода за собой. Но отчего-то со временем эти простые вещи кажутся мне все менее и менее важными.

Подняв глаза, я вдруг обнаружила, что стою лицом к лицу с Элис. И впервые за пять лет она посмотрела на меня так, будто узнала.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Сет Линдберг

ДВАДЦАТЬ ТРИ СНИМКА ИЗ САН-ФРАНЦИСКО

Рассказы Сета Линдберга печатались в антологиях «Phantom», «Senying Death», «The Dark Side», «Brainbox», «Brainbox II», «Jack Haringa Must Die!», «Jigsaw Nation» и в журналах «Not One of Us», «Twilight Showcase», Gothic.net и «Chiaroscuro». Бывший редактор Gothik.net, он теперь работает системным администратором в Сан-Франциско, где, как указывает название рассказа, и происходит действие.

На фотографиях девятнадцатого века никто не улыбается. Люди сидят строгие, настороженные, смотрят в объектив сурово и холодно. Можно подумать, в те времена еще не научились смеяться, но дело в том, что тогда процесс съемки происходил очень долго. Держать улыбку такое длительное время было непросто. Двигаться тоже не следовало, и если человека можно попросить не шевелиться, то с животными сложнее. Один из пионеров зарождающейся фотографии решил, что лучший способ сфотографировать пару бродячих собак — пристрелить их и расположить трупы должным образом перед камерой. И действительно, на фото они вышли совершенно как живые.

Этот курьезный случай вплотную подводит нас к теме следующего рассказа. Он о снимках того, что кажется живым, но таковым не является. Фотографии соединяют нас с прошлым, которое в них остается неизменным, в то время как в нашей памяти оно постепенно расплывается и становится плохо различимым. С тех пор как была изобретена фотография, люди с маниакальным упорством собирают снимки, составляют альбомы и прячут их в надежном месте как предметы особой важности. А с распространением цифровой фотографии люди стали собирать архивы из сотен и тысяч изображений.

Но задайтесь вопросом: а что, если все это богатство исчезнет? Что, если на память о былом мире останутся лишь считаные снимки?

Следующий рассказ о такой коллекции. Как и на фотографиях девятнадцатого века, на этих снимках никто не улыбается.

Моя бывшая подружка часто меня упрекала: мол, всякую историю либо анекдот я начинаю рассказывать с середины, и бедняжке Мэй нужно задавать чертовски много вопросов, чтобы разобраться в сути дела. Я болтаю безудержно, меня несет черт знает куда, а ей приходилось направлять и подталкивать, чтобы я не слишком отклонялся от темы. Ну, тут уж ничего не поделаешь, я такой. Не получается у меня начинать сначала. Я вообще не верю в начало, ведь человеческая жизнь — штука протяженная во времени. Трудно сказать, было ли у нее вообще начало.

Я не имею в виду наше тело, которое честь по чести рождается в определенный момент времени. Речь идет о человеческом «я». Память не возникает в одночасье, так чтобы вчера никаких воспоминаний еще не было, а сегодня сколько угодно. Память о первых осознанных моментах жизни: лица родителей, запах во дворе. Потом эти картины тускнеют, уходят на задний план. Таких моментов мало, между ними никакой связи, и мы заполняем пустые места при помощи воображения. Это как фотографии: на лицах людей застыли выражения, каких в жизни не увидишь, ведь камера поймала и запечатлела их в движении, и приходится додумывать, куда эти люди шли и что делали.

Так и с этими фото, я про них уже говорил. У меня и в самом деле была эта пленка. Двадцать три кадра из Сан-Франциско, последняя пленка, которую я отщелкал и которую удалось проявить. Вершина моей карьеры фотографа-любителя и ее конец.

Кажется, в пленке должно быть двадцать четыре кадра, и почему у меня только двадцать три фотографии, я не знаю. Может, один передержал или недодержал, или с проявкой не получилось. Уже не разберешься. Пленку я потерял, остались только карточки.

1

Первый снимок: я вместе с Мэй и ее японской приятельницей по переписке, Киоко. Я выгляжу неуклюжим: наклонился вперед, словно хочу в объектив залезть. У Мэй выражение почти хмурое, Киоко чуть улыбается, отчего-то показывая пальцами «V». У меня вид совсем дурацкий: причесаться забыл, руки в карманах. Перед тем я положил руку на плечо Мэй, но отчего-то в присутствии Киоко ей это ужасно не понравилось. Поэтому я просто стою столбом.

Если присмотреться, за нами вдали Алькатрас — остров посреди залива Сан-Франциско. А за ним, в туманной дымке, берег округа Марин.

Да, этот снимок сделан еще до тех событий. Может, вы так подумаете из-за наших улыбок: мол, раз улыбаются, значит, все нормально, но не в этом дело. При виде направленного на них объектива люди улыбаются чисто машинально.

2

Это снимок знаменитых «Раскрашенных леди», викторианских домиков в старом Сан-Франциско, в парке посреди Вестерн-Аддишн. Слева, перед «Раскрашенными леди», народ валяется на травке, греется на солнце. Я в таких красивых домиках никогда не жил. Наверное, там здорово. В жизни «Раскрашенные леди» не такие красивые, как на картинке, но все равно приятно посмотреть.

За ними высится шеренга небоскребов и пирамида «Трансамерика». А справа виден столб дыма, поднимающийся из южной части города.

3

На этом снимке улыбающиеся Мэй и Киоко стоят в обнимку. Крупный план, так что даже видны следы от прыщей на лице Киоко. На Мэй надета старая серая тенниска с изображением группы «Севен секондз». Тенниска эта моя.

Позади видны прохожие. Наверное, фото сделано в Джапантауне, на Пис-Плаза, но я толком не помню.

4

Это портрет моего соседа, мистера Самтера. На нем старая синтетическая рубашка с пуговицами сверху донизу. Он стоит среди коридора, скособочившись, опираясь лишь на одну ногу. Голову наклонил, глаза открыты, одна рука сжата в кулак.

Когда я фотографировал, у мистера Самтера глаза были вовсе не красными. Я потом подумал, что «эффект красных глаз» — обычное следствие вспышки. Тогда я еще не знал того, что знаю сейчас.

Мистер Самтер заключен в стенах коридора, словно в рамке. Не видно, куда он смотрит, но я знаю, что перед глазами у него просто пустая стена. Я шел по коридору и увидел, как он стоит, глядя в никуда. Я его окликнул, он не ответил, тогда я и сделал это фото.

5

На этом снимке мой товарищ Брэдли, мы тогда жили в одной квартире. Он усмехается. Цвета приглушенные из-за вспышки. И у Брэдли тоже красные глаза, а еще куцая светлая бороденка. Смазанное пятно в руке — это бутылка пива «Миллер дженьюин драфт». Из всех алкогольных напитков Брэдли потреблял исключительно «Миллер дженьюин драфт». Скажем, «Миллер лайт» либо «Миллер хай лайф» и в рот не брал, только «МДД».

Брэдли всегда был со странностями. Мы устроили в нашей квартире вечеринку, там я его и сфотографировал. Вскоре после того вечеринку пришлось заканчивать: соседи пожаловались на шум.

6

На этом фото Мэй, она почти смеется. Мэй эту карточку ненавидела больше всего, а по мне, так очень мило она здесь выглядит.

Штука в ее руке, скорее всего, тоже бутылка пива. Не помню, какой сорт Мэй пила. За ней видно окно нашей с Брэдли квартиры. Из нее открывался хороший обзор на западную часть города, но на фото этого не заметно.

Да, пятно и трещина сбоку — от моих пальцев. Слишком часто они брали и вертели это фото.

7

А вот групповой снимок. Многих я уже и не помню. Парочка сбоку — друзья Мэй. Двое парней в вылинявших теннисках с компьютерными логотипами — мои друзья. Конечно, Мэй, Киоко и Брэдли заметить нетрудно. Меня на снимке нет, я держал фотоаппарат. Не могу точно сказать, где снято, но, кажется, на вечеринке в моей квартире.

8

Смазанное фото Киоко. Она стоит в гостиной, рука поднята, пальто висит на одном плече. Голова чуть запрокинута, рот приоткрыт, но это не слишком заметно. Я подстерег Киоко, когда она надевала пальто. Черная пухлая штука на заднем плане — это диван. Мы с Брэдли купили его, когда налоговая нам деньги вернула. На снимке диван выглядит не очень, но он был по-настоящему удобным.

Думаю, фото получилось таким расплывчатым потому, что Мэй проходила мимо и нечаянно толкнула меня. Это фото я сделал как раз перед тем, как мы отвезли Киоко в больницу.

9

Эти большие кирпичные здания — главная больница Сан-Франциско. Видно, что парковка забита машинами, у входа толпа. Я снимал с другой стороны улицы, с Потреро-авеню.

10

А это приемный покой в больнице. Видно, что помещение забито до отказа. В углу стоит парень в синем, охранник. Он потом на меня разозлился. А сбоку на снимке видна Мэй, она склонилась над чем-то непонятным. На самом деле это спящая Киоко, в кадр попало только ее плечо и кусок ноги. Она заснула прямо посреди зала.

В углу сверху виден телевизор. В его сторону смотрят четверо, но один просто уставился в никуда, в пустоту. Его голова чуть иначе повернута, чем у остальных. Но заметить это сложно, нужно держать фото близко у глаз.

Если память меня не подводит, это последний раз, когда я видел Киоко. Хорошая девочка со странным чувством юмора. Я даже и описать толком не могу, в чем странность. Наверное, это обычное дело для людей, которым английский не родной, — понравится какое-то слово, его и употребляют к месту и не к месту. У Киоко таким было слово «шепоток». Вставляла его везде, кажется не вникая особо, что оно значит. Просто нравилось, как звучит.

11

На этом фото мы втроем с Брэдли и Мэй в забегаловке «Джек ин зе бокс», на Бернал-Хайтс, — это к югу от центра, но официально еще не в пределах Южного Сан-Франциско. В том районе много складов и прочего такого. Мэй глядит в окно, но на снимке не видно, на что именно. Наверное, просто на улицу. Там, на противоположной стороне, то ли «Макдоналдс», то ли другое заведение в том роде. И по улице движение оживленное.

Позади Брэдли стоит человек в странной, скособоченной позе, почти как мистер Самтер. Но в то время я ничего странного в нем не заметил, — наверное, он случайно получился в такой нелепой позе, на полушаге.

12

А на этом снимке запечатлена автокатастрофа, случившаяся прямо под окнами моей квартиры. Четыре машины налетели друг на друга. Видывал я аварии, но такую жуткую впервые. Обычно при аварии на дороге торчит пара мятых машин, а вокруг стоит куча народу и ругается. В этом случае все не так. Здание слева — дом, где я жил. Разбитое окно в кафе, где я любил заказывать двойной моккачино со взбитыми сливками — идеальная смесь шоколада и кофе. Я и сейчас по нему очень скучаю. Пожалуй, чуть ли не больше, чем по всему остальному.

На снимке видны только три машины: две из них горят и дым заслоняет четвертую. Сбоку стоит Брэдли с глупой улыбкой, рядом с ним пара копов. Если присмотреться, у одного в руке заметен пистолет. Не припомню, чтобы в то время пистолеты у копов бросались мне в глаза, но раз на фото он виден, значит был.

Одна из машин, которую выбросило на тротуар прямо под разбитое окно кафе, — «понтиак-бонневиль». Модель и цвет почти такие же, как у моего старого «бонневиля». Я на таком ездил, когда жил на Среднем Западе.

13

Фото соседской двери. Обратите внимание на царапины. Думаю, дверь металлическая. Тот, кто молотил по ней голыми руками, наверное, был здорово не в себе, и даром ему это не прошло.

На двери рождественские украшения, но это не значит, что снимок был сделан накануне Рождества, а лишь то, что наши соседи были те еще чудаки. Я их видел всего пару раз, даже по имени не знаю. Вроде неплохие были люди. Не считая той странности, что в декабре они вешали на дверь рождественские украшения, но даже к маю не думали снимать.

14

На этом фото Брэдли и мистер Самтер. К счастью, почти вся кровь на снимке принадлежит последнему. Этот подонок чуть не погубил нас с Брэдли! Прятался за мусорным баком, а потом выскочил и попытался впиться ногтями мне в лицо. К счастью, мы были настороже. Запах от них жуткий, заметен издалека, да и к тому времени уже второй день как отключили электричество и в городе творилась всякая чертовщина, так что нервы у нас были натянуты как струны. А может, нам просто повезло.

Так или иначе, Брэдли уложил бедного мистера Самтера и присел рядом на корточки. Вид у него здесь возбужденный и радостный. На самом деле мы не так уж и радовались, камера просто поймала его ошалелую улыбку. Кажется, что у мистера Самтера все мускулы напряжены, у этих тварей всегда так. Вы только гляньте на его шею — ужас как перекосило.

15

Солдаты Национальной гвардии курят на Филморском мосту, что над Геари-стрит. С другой стороны улицы и за мостом видны разрисованные граффити дома, и тот маленький, но знаменитый блюз-клуб. Думаю, гвардейцы следили, чтобы мы не слишком уж мародерствовали. Да, теперь кажется, сходить на добычу было бы неплохо, даже очень. Но в то время никто из нас про такое и не думал.

На стойке лежат газеты, можно различить заголовок «ХАОС!». Отчего все это происходит, газеты и радиостанции объясняли по-разному. Кто-то говорил про вирусы, про неудачные биологические эксперименты, кто-то ссылался на Божий гнев, кометы и пришельцев. В общем, я не знаю. Наслушался всякого и все равно ничего не понял. Когда кругом неразбериха, люди горазды выдумывать ерунду.

В тот раз мы вместе с Мэй направлялись к перекрестку, хотели зайти в тамошний магазин, кстати очень неплохой, и проверить, работают ли телефоны. Связь была, но очень нестабильная, появлялась и тут же пропадала. Мы думали заглянуть еще в супермаркет в квартале отсюда, но гвардейцы засели на парковке. В нескольких кварталах, на Эдди-стрит, был другой супермаркет, но я там никогда не бывал. Говорили, что там неладно, и я предпочитал не соваться в незнакомые места.

16

А это мы с Брэдли держим наше грозное оружие собственного изготовления. В то время я очень жалел, что не принадлежу к подвинутым на оружии чудикам, как мой кузен из Огайо. Хотя, скорее всего, он уже превратился в монстра и свою ненаглядную самозарядную винтовку АР-15, которую «правительству никогда не отнять», использует просто как дубину.

Видите, изделие Брэдли ярко раскрашено. Он вбил себе в голову, что монстров привлекают яркие цвета, как быков, что-то типа того. Идея такая: раз они уже не люди и вместо человеческого рассудка у них только звериная хитрость, инстинкты и проворство, значит в них должно сильно проявляться животное начало. Мысль хорошая, но на практике работала не очень. Хотя однажды монстр все-таки растерялся при виде этой штуки, и мне как раз хватило времени, чтобы размозжить ему башку.

Я орудовал своей битой «Луисвилл слаггер». Знаете, когда я приехал в Сан-Франциско, думал: встречу здесь парней, которые тоже этим увлекаются, по субботам мы будем собираться в парке, покидаем мячи под ласковым калифорнийским солнышком. Увы! И с ласковым солнышком туго, туман да туман, да и парней особо не видать, всех работа заела.

Так что бита моя пошла в ход, только когда началось все это безобразие. Но зато теперь уж она отдыха не знала.

17

Что на этом снимке происходит, сказать трудно. Я на бегу щелкнул. Видите яркие желтые пятна сбоку? Думаю, это вспышки выстрелов. А размытое пятно слева — кто-то еще удирает вроде меня.

Гвардейцы выкинули нас из квартир, посреди улицы толпа. Тогда эти твари и напали, да так быстро — прыгали, словно гепарды в стадо антилоп. Я видел, как двое прямо разорвали женщину пополам, прежде чем гвардейцы начали стрелять.

Палили они в толпу. На нас им было плевать.

18

Это фото совсем размытое, желто-коричневое, в центре — что-то большое и темное.

Не знаю, что это и почему там оказалось. Наверное, я случайно нажал кнопку. Но все равно фото сохранил.

19

На снимке — толпа беженцев в кузове грузовика. Среди них сидит Мэй, хмуро смотрит прямо в камеру. Она злится, потому что я с ней не еду. Но в кузове и так места не хватало. Видите, на ней опять моя любимая тенниска — она ее стащила перед этой поездкой. Не знаю, сделала она это в надежде все-таки заставить меня поехать или просто из вредности: ведь наверняка знала, что я останусь.

Прошел слух, что лагеря в Президио временные и что правительство уже оборудовало большие, пригодные для долгой жизни старые концлагеря, куда во время Второй мировой загоняли японцев. Потом возникли слухи, что в тех лагерях произошла настоящая бойня. Но я иногда представляю Мэй работающей в поле на фоне горы Шаста или вроде того. А может, она где-нибудь одежду чужую стирает. Теперь все может быть.

20

Здесь опять Брэдли. Как и на первом снимке, цвета из-за вспышки блеклые. Взгляните на его бородку! Иногда я кладу это фото и пятое рядом: трудно поверить, что между снимками прошло всего несколько недель. На втором он выглядит гораздо старше. Намертво впечатавшийся страх быстро его состарил.

Да, и мышцы шеи уже напряжены, голова набок. Усмешка безжизненная, пустая, лицевые мышцы сведены судорогой. Это я однажды проснулся, увидел на его лице мертвую, неподвижную усмешку и сфотографировал.

А пару минут спустя я перерезал Брэдли горло. Пилил целую вечность. Горло располосовал — и ничего, но потом наконец хлынула темная кровь, и я отскочил, перепугался даже, будто в первый раз. Потом он дико завизжал, и я совсем потерял голову от страха, точно кирпичом меня шарахнули. Зажмурился и все тыкал ножом, пока Брэдли не перестал визжать.

Мне и раньше приходилось убивать. Обычно мы вместе с Брэдли это делали, а куда было деваться? Когда на тебя кидаются монстры — а они ужас какие быстрые, в глазах ярость, — привыкаешь поживее поворачиваться, чтобы им не уступить. До Брэдли я четырех этих тварей упокоил, но после него сам себя чувствовал распоследней тварью. Брэдли был первым, в ком я при этом видел человека, хотя бы и бывшего.

Никому не пожелаю такое пережить.

21

А это фото моего, так сказать, семейства. Несколько месяцев я с ними водился на юге, близ Кастро. После смерти Брэдли я сам себя чувствовал готовым трупом, думал, не выживу. Как я, без Брэдли, в одиночку встану лицом к лицу с такой тварью, пусть даже имея биту в руках? Но мне повезло, на подходе к району Хейт я наткнулся на мародеров. А потом мы попали в засаду, половина тех ребят погибла, и я ушел на юг, в Кастро.

Старика с винтовкой звали Джамал. Парочка в центре — Петер и его бойфренд Грэм. А вот Теренс руку поднял приветственно, рядом смеется его жена Алисия, держит бутылку шампанского. Перед всей этой бучей они оба работали по компьютерам или вроде того. Вот эту крошку звали Карин, я к ней тогда дышал неровно.

22

Вид города, заснятый с холмов Южного Сан-Франциско. Небоскреб «Трансамерика» и не узнать. Рядом и другие высотки, но я названий не помню. В центре куча балок и прочих обломков — тоже небоскребы стояли. Мне говорили, военные их разбомбили, но я уверен, это газ взорвался или вроде того.

На горах слева от города видна красивая башня Сатро. А туман катится волнистыми складками, укрывает город. По слухам, дальше на полуострове армию какую-то организовывают. Мне казалось, это хорошая идея, и мы туда пошли. После смерти Карин я просто… ну, я понял, что надо уходить. Хватит с меня.

Говорили, за городом тварей меньше, зато они опаснее. Милю за милей идут за тобой по следу, а ты и не знаешь. Идет и идет мертвяк, словно в целом мире ему другого занятия нету, выжидает, пока ты не устанешь, не испугаешься и не растеряешься, или патроны все не израсходуешь, или припасы не кончатся. Но мне было наплевать. Я предпочитал рискнуть.

По правде говоря, с некоторых пор мне снова вспоминалась Мэй. Все больше по мелочи: как ее волосы пахли или как она переживала, когда смотрела эти дурацкие семейные сериалы. Ничего важного на ум не идет, так, ерунда всякая.

Интересно, что вышло бы, попади я на тот грузовик? Сам теперь не знаю, отчего не поехал. Думаю, я тогда еще мыслил по-старому, как до заварухи. Не сумел вовремя понять, к чему все идет. Ведь оно все постепенно разваливалось, мало-помалу. А когда твари стали на людей бросаться, когда нашу цивилизацию поставили на колени, правила поменялись раз и навсегда. И наши мелкие размолвки стали не важны. А мы еще не поняли, что теперь все по-другому. Я тогда не соображал, что теперь мне надо за нее держаться изо всех сил. Думал, как раньше, что таких еще много будет.

А теперь у меня есть только ее фото.

23

Нет, это не настоящая тварь на меня бросается, хотя похоже вышло. На самом деле это парень, который взялся проявить мою пленку. Я ему за это камеру отдал — а зачем она мне, ведь новой пленки все равно негде взять. Мы эту сценку сыграли, думали, забавно получится. Тот парень здорово мог тварей передразнивать: так вот надуется, напружинится, скособочится, глаза выпучит ошалелые.

Умный парень. До него я не встречал людей, кто бы умел пленки проявлять. У него и реактивы все были. Правда, не все фото хорошо получились, но что уж поделаешь? Главное, они останутся, что бы теперь ни случилось. Даже если меня скрутит и я стану одним из них, моя память останется на этих снимках.

И не важно, что здесь какие-то обрывки, разрозненные сцены. Я из своей биографии романа не сделаю, никогда не умел связно рассказывать. Свою жизнь так и помню: по кусочкам, как россыпь ярких камешков, а воображение уже само дорисовывает, что было в промежутках. Может, я потому так и разозлился прошлой ночью. Это нечестно, как люди обычно рассказывают про свою жизнь. Они эти кусочки растягивают и прилаживают друг к дружке, чтобы склеить в одно целое — из отдельных кадров слепить кино, и говорят, будто жизнь такая и была, как тут показано.

Сейчас эти фото — моя жизнь. Куски прошлого, как и моя память, самые яркие впечатления.

И такие же неполные. В пленке должно быть двадцать четыре кадра, а фотографий всего двадцать три. И вышли они странными, нелепыми, как и моя жизнь.

Иногда по вечерам, когда задувает с океана свежий бриз, я гляжу на небо, на тысячи звезд, чьих названий никогда не знал и не узнаю, и думаю: как же сохранить память? Эти багряные закаты над морем, заросшие секвойей долины, величественные, словно храм. Пригороды с молодыми деревцами. Людей, которых я встречал, плохих и хороших, шрамы на их лицах, мозоли на руках. Неужели все это нельзя как-нибудь законсервировать, неужели люди разучатся сохранять уходящее?

Сказать по правде, с концовками у меня тоже не ахти. Я все время путаюсь, переставляю части. Мэй бы подтвердила, я такой. Она говорила, мои рассказы как оборванные анекдоты: ждешь чего-нибудь этакого, чтобы на хохот пробило, а его и нет. Я так и не понял, что она этим хотела сказать. И Киоко говорила, что у меня с концовками туго. И Брэдли с Карин тоже, по-своему.

В общем, ты можешь мне помочь. Помоги, а?

Вдохни-выдохни. Закрой глаза, потом открой снова. Хорошенько посмотри вокруг, затем опять на меня. Постарайся запомнить каждую мелочь, даже совсем неважную. Заморозь это мгновение в памяти, вбей накрепко.

Ведь оно — важное. Глупое, обыкновенное мгновение, но очень важное. И всякая его деталь бесценна. Ведь эта наша с тобой жизнь, наше с тобой желание помнить, что мы живые.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Уолтер Грейтшелл

МЕКСИКАНСКИЙ АВТОБУС

Уолтером Грейтшеллом написаны романы «Xombies: Apocalypse Blues» и «Xombies: Apocalypticon». Вскоре появится книга не о зомби под названием «Mad Skillz». На своем сайте http://waltergreatshell.com/ Уолтер Грейтшелл сообщает, что сменил несколько работ, из которых последняя серьезная — ночной механик на атомной подлодке. Предпоследняя — менеджер в кинотеатре «Эйвон», достопримечательности города Провиденс в штате Род-Айленд. Он не только пишет, но и рисует, выкладывая плоды своих талантов у себя на сайте.

В 1957 году Джек Керуак опубликовал роман «В дороге» («Оп the Road») — слегка беллетризованное описание своих блужданий по Мексике и США. Роман был написан без интервалов и абзацев на стодвадцатифутовом рулоне бумаги для самописца. Керуак дал своему произведению название простое и весомое: «Свиток». В первом варианте романа друзья и знакомые Керуака выступали под своими настоящими именами, включая буйного и вольного духом бывшего зэка Нила Кэссиди и поэта Алана Гинзберга, но в опубликованной версии их зовут Дин Мориарти и Карло Маркс. Книга стала очень популярной, оказала большое влияние на многих деятелей искусства, от Боба Дилана с Джимом Моррисоном до Хантера С. Томпсона. Отчетливо оно заметно и в романе Томпсона «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» («Fear and Loathing in Las Vegas»).

Изрядно повлиял Керуак и на автора нашего следующего рассказа. Уолтер Грейтшелл пишет: «Этот рассказ вырос из моих романов про ксомби. Главный герой — студент-неудачник, изгнанный из колледжа и скитающийся по Мексике. Ему жутко не повезло: он оказался посреди апокалиптической зомби-эпидемии, этакого Судного дня Сэди Хокинс.[2]

Все женщины вокруг него вдруг синеют и делаются машинами убийства». Затем Грейтшелл добавляет: «Я и сам недоучился в колледже: моя учеба разом закончилась, когда я открыл для себя путешествия автостопом. У меня хранится куча блокнотов с заметками, которые я делал в пути, сотни страниц маниакально-битниковских рассусоливаний. Я хранил все это, думая, что рано или поздно пригодится. И не подозревал, что на основании своих заметок напишу рассказ про зомби».

На борту автобуса сияли три золотые звезды на зеленом поле и красовалась соответствующая надпись: «Tres Estrellas de Oro». Может, это символизирует Святую Троицу, а может, вообще ничего. Бывший студент особо не задумывался, что означает картинка и надпись, но с радостью отметил, что не напрасно два года изучал испанский. Вылетев из колледжа, он считал себя не просто нищим бродягой, чьи промокшие пожитки умещались в заплечном мешке, а фигурой романтической и загадочной: избранным, человеком богемы, скитальцем духа. Что ему пустая академическая заумь!

«Трес эстрелас де оро» — прекрасно звучит, так что еще надо?

Свой путь он начал не на этом автобусе. Первый был бело-красный со словами «Norte de Sonora» на боку. Но сильные дожди размыли дорогу, и автобус повернул обратно. Столько часов пилили на юг, и вот тебе — опять на границе, и все заново. Впрочем, ладно: времени хоть отбавляй, а где можно лучше встретить Новый год, как не в мексиканском автобусе, едущем на юг, в неизвестность? Бывший студент уже выяснил, какие возможности дает человеку карта, много времени и немножко денег. Просто следуй по намеченной линии, и никаких проблем.

Близ полуночи остановился и второй автобус.

Парень проснулся и понял, что прекрасный сон продолжается. Он заснул, прислонившись к оконному стеклу, теперь шея и плечо затекли и болели, но он не смел пошевелиться, ибо сидевшая рядом прекрасная канадка сладко дремала, уложив голову ему на плечо. Старик по другую сторону прохода заговорщицки подмигнул. За окном была кромешная тьма, будто стекло закрасили черной краской. Внутри автобуса царил уютный сумрак, над головой тускло мерцали красные лампы, вился сигаретный дым. Звучала приглушенная испанская речь. Не надо знать язык, чтобы уловить суть разговора: все обеспокоены, спрашивают, как же дальше поедем?

Скрежетнула передача, и автобус двинулся вперед, петляя между машинами. А-а-а, обычная авария, каких уже немало встречалось по пути. Автобус повернул еще раз, огибая препятствие, качнулся, набрал скорость. Фу, пронесло. Едем нормально.

Но вскоре автобус затормозил опять — взвизгнул шинами и остановился.

Пассажиры терпеливо ожидали, надеясь, что и эта задержка будет недолгой. Сорок человек так и ерзали на сиденьях. Но водитель заглушил мотор, и надежда угасла. Не говоря ни слова, водитель открыл дверь и ушел в ночь.

Покинутые пассажиры не стали роптать. Даже почувствовали облегчение: теперь можно и расслабиться, все уже ясно — стоим, и ладно. Никто особо не разозлился. За такое добродушие и смирение перед судьбой бывший студент и любил Мексику.

Канадка зашевелилась. Ах, как чудесно пахли ее волосы!

— Что такое? — пробормотала она спросонья.

— Да ничего. Просто остановились. Авария на дороге или что-то в этом роде.

— А где мы?

— Не знаю. У черта на куличках.

Мексиканцы тут же принялись развлекаться, целую вечеринку устроили прямо в автобусе: закурили, вытащили съестное, заговорили во весь голос. По радио звучал новогодний бой часов из Мехико-сити. Кто-то встал размять ноги, и парень тоже решил прогуляться, разведать ситуацию, а потом рассказать девушке, что к чему. Показать, что у него все под контролем, ободрить — конечно, если шестнадцатилетняя девушка, в одиночку путешествующая по глухой мексиканской провинции, нуждается в его ободрениях.

Ситуация оказалась аховая: автобус стоял среди длинной вереницы застрявших машин. Ночь, пустыня, цепочка огней праздничной гирляндой тянется в темноту. Многие вышли из своих автомобилей, пытаясь разобраться, что происходит. Впереди был виден освещенный фарами знак: близко автозаправка, но ее самой не видать, наверное, спряталась в ложбине, небольшой складке почвы посреди огромной равнины.

Парню хотелось пройтись, но он опасался уходить далеко от автобуса. А если пробка вдруг придет в движение или автобус повернет назад? Не хватало только остаться одному в этой пустыне. Впрочем, если не терять из виду водителя, то все будет нормально. Когда этот пожилой деловитый мексиканец в компании еще нескольких таких же направился вниз по склону, парень увязался за ними.

Все-таки хорошо на свежем воздухе! А то сидишь часами напролет в душной коробке, шевельнуться боишься. И ради чего мучиться, ведь с девушкой же явно ничего не выгорит. Честно сказать, парень побаивался девушек. До сих пор все попытки завязать отношения оканчивались плачевно. Он и колледж бросил после очередной неудачи, а потом ему стукнуло в голову податься в Мексику. Он всегда был такой: делал первое, что придет в голову. А безответная любовь — такая гнусная штука…

Ну а вдруг? Тут ведь все по-иному. Это Мексика, совсем другая страна. Он и эта прекрасная канадка — единственные гринго во всем автобусе. Билеты им дали на разные места, но веселые мексиканки — вот уж сводни! — настояли, чтобы гринго уселись рядом. Тут всегда готовы позаботиться о зеленой молодежи. Смущенный студент пытался отказываться: мучас грасиас, но, но. Однако, к его удивлению, канадка подошла и села рядом. И в тот же миг парень влюбился по уши.

Все-таки нельзя предоставлять девушке выбор и инициативу, чтобы все зависело только от нее. По крайней мере не здесь и не сейчас. Ведь это так удивительно и странно: он идет по шоссе посреди красивой пустыни, огромного «нигде», под ногами хрустит щебень, горизонт словно тяжелый черный занавес, по которому ползут едва различимыми светлыми пятнышками облака, ветер несет капельки влаги. И это замечательно, это здорово!

Под насыпью смутно вырисовывалась целая толпа высоких блеклых фигур с поднятыми руками — кактусы сагуаро. Вдруг захотелось бросить все и бежать к ним — хорошо было бы прогуляться по пустыне! Такое по-настоящему расставит все по местам, прочистит мысли. Но нет уж, как-нибудь в другой раз.

Впереди показалась автозаправка. В ореоле болезненного, неживого люминесцентного света она казалась заброшенной и потерянной, будто станция на Луне. А вот и причина затора: длинный белый круизный автобус развернуло поперек шоссе, перегорожены обе полосы. Выглядит он целым, но дело все же плохо: множество людей лежит на земле, над ними суетятся медсестры, делают искусственное дыхание. Нет, это не медсестры, а монахини. Полный автобус монахинь. Вокруг мечутся люди, кричат, просят о помощи.

Но что это? Ему мерещится? Уж не сошел ли он вдруг с ума, или в самом деле монахини гоняются за людьми?

Водитель и его приятели побежали на помощь, по пути к ним присоединились другие, и образовалась толпа из нескольких десятков человек. Примерно такая же толпа неслась им навстречу, люди отчаянно выкрикивали: «Монхас локас!» — то есть «сумасшедшие монахини». Но водитель и его товарищи не остановились. С юга подъезжали полицейские авто, затем военные неслись на полной скорости под завывание сирены.

Держась за водителем, парень уже наполовину спустился в ложбину и вдруг понял: впереди что-то шокирующее. К заправке приблизился военный грузовик оливковой раскраски, но солдаты не успели выскочить, как к машине кинулись люди, в том числе монахини, полезли внутрь. Закрывавший кузов брезент задергался, как в мультфильме, когда внутри чего-то происходит потасовка. Лихо подкатил полицейский джип, оттуда выскочили четверо офицеров в красивой униформе, выкрикивая приказы. Монахини бросились на офицеров, и те скрылись из виду. Может, это шутки люминесцентного света или у монахинь и вправду синие лица?

Толпа, в которой был водитель, подбежала к освещенному пространству возле заправки. Фигуры мужчин отбрасывали длинные тени, а те колебались в нерешительности, будто не желали следовать за хозяевами. Но люди упрямо двигались вперед, похоже не замечая, что происходит с солдатами и полицейскими. Навстречу им неслась толпа растрепанных женщин нелепого вида, и вот две толпы столкнулись.

А потом произошла бойня. Мужчин, даже не успевших ничего понять, окружили и безжалостно, бессмысленно уничтожили. Прыгающие фурии опрокидывали их наземь и впивались губами в рот. Недавние жертвы, кому только что делали искусственное дыхание, сами вскакивали и кидались в побоище.

Парень смотрел, оцепенев от ужаса, не веря своим глазам. Звуки выстрелов сказали ясно: спасайся, уноси ноги! Надо думать, водителю пришла в голову та же мысль. Когда его приятели ввязались в драку, он вовремя успел броситься наутек. Немолодой человек и заядлый курильщик — не лучший бегун, однако опасность придала ему резвости.

— Давай скорее! — закричал американец, сообразивший, что без водителя автобус никуда не уедет.

Однако тот быстро устал, начал хрипеть и задыхаться. Он ведь и до того успел побегать, и теперь его едва держали ноги. В отчаянии парень рванул навстречу, подхватил мужчину, уложил вялую руку себе на шею и чуть ли не понес мексиканца на горку, к машинам. От водителя пахло потом и дешевым одеколоном «Олд спайс», что напомнило парню его дедушку.

По дороге вдоль колонны на глаза им попалось еще немало странного. Казалось, что в некоторых машинах пары яростно занимаются любовью, колотя и царапая друг друга, причем агрессивной стороной выступали явно не мужчины. Женщины впивались в отчаянно дергающихся любовников, будто высасывая жизнь. При виде этого парню пришли на ум паучихи, поедающие своих самцов, — «черные вдовы».

Судорожно дергающаяся нога мужчины выбила боковое стекло, осыпав парня и водителя осколками. Какая-то машина вырвалась из шеренги, покатилась по склону насыпи, уткнулась в кювет.

Завывали басовитые клаксоны грузовиков, сквозь их хор слышались пронзительные детские крики. И все перекрывал визгливый, безумный хохот, словно где-то рядом бушевала стая взбесившихся гиен.

На парня вдруг навалилась усталость. Держаться! Еще немного! Наконец они выбрались из ложбины на дорогу и увидели свой автобус с надписью «Tres Estrellas de Ого». Разгул всеобщего безумия с каждой минутой набирал обороты. Из всех машин выскакивали люди и со всех ног бросались наутек, за ними гнались синелицые монстры. Количество монстров стремительно увеличивалось: каждый из тех, кого они опрокинули и загрызли, вскоре поднимался, уже сам будучи точно таким! Скоро здесь не останется ни одного нормального человека! Со стороны заправки несся многоголосый вой, предупреждая о приближении целой орды чудовищ. Бежать некуда!

Каждую секунду парень ждал, что вот сейчас кто-то из этих тварей заметит их с водителем, и тогда конец! Но почему-то никто их не заметил. Может, монстры не обращали внимания на тех, кто тихонько брел среди паники и хаоса к своей цели? Так или иначе, но им удалось добраться до автобуса, вскарабкаться по ступенькам и закрыть за собой дверь. И тут оказалось, что автобус пуст.

— Лупе! Лупита! — позвал водитель, окидывая салон тревожным взглядом.

Но в автобусе никого не было. В салоне царил разгром: валялись женские туфли, распотрошенные сумки и чемоданы, выбитые зубы, клоки выдранных волос. И повсюду кровь: лужи, потеки, пятна, брызги. Кровь была размазана по стенам и креслам, словно здесь творил обезумевший художник-импрессионист. К счастью, часть жутких деталей скрывала полутьма. Из радиоприемника раздавался протяжный тоненький писк.

Понятно: здесь произошел тот же кошмар, что и во всех других машинах. Зато теперь в автобусе темно и почти безопасно, есть надежда на спасение. Весь ужас остался снаружи, отсюда его почти не слышно. Двое обессиленных мужчин падают в кресла, судорожно хватают воздух, пытаясь отдышаться, и плачут.

— Se viene abajo… viene abajo,[3] — всхлипывает водитель.

— Эй, что это было за дерьмо? — возмущается парень. — Что тут творится? Мать честная! Да что с народом делается?

— La ley ya no está en vigor…[4]

— Это, наверное, оружие какое-то химическое! Газовая атака… или что-то влияющее на мозг, позволяющее контролировать людей… Но почему тогда мы не сошли с ума, не отравились? Бред какой-то!

— ¡Sea lo que sea, no lo puedo creer![5]

Еще несколько минут они обменивались подобными фразами, потом немного успокоились. Отдышавшийся водитель потянулся к радио под потолком и выключил его. Взял с полки две пластиковые бутыли с мутной жидкостью, одну протянул американцу:

— Пульке!

Вторую откупорил сам и одним глотком вытянул чуть ли не половину.

— Вы что, не понимаете? Да у меня крыша едет — натурально, крыша едет!

— A otro perro con ese hueso.[6]

— Да я ни слова не понимаю! Вообще ничего не понимаю! Но энтьендо — понимаете меня?

Тряся в негодовании головой, парень хлебнул из бутыли и чуть не подавился: напиток отдавал мылом и медицинским спиртом. Он-то думал, это что-то вроде лимонада. Однако «лимонад» оказался крепким и помог прийти в себя: руки перестали трястись. Парень заставил себя отхлебнуть еще раз.

Водитель, кажется, решился на что-то. Вздохнул, встал.

— Me he hartado de esto,[7] — с суровым видом объявил он.

— Не надо, что вы собрались делать? — Встревоженный американец схватил его за руку. — Да сидите, они же нас увидят!

— Hombre de muchos oficios, pobre seguro.[8] — Водитель похлопал его по плечу.

Затем пошел к своему месту, уселся за руль, пристегнулся, пригладил волосы и завел мотор.

— Да вы с ума сошли! — завопил бывший студент. — Мы никуда не можем уехать, мы же зажаты здесь, как в ловушке! Нужно просто дождаться помощи!

— No siempre es fácil salir de un apuro.[9] — Водитель усмехнулся.

— Я не говорю по-испански!

— Тогда заткнись и сиди молча! — по-английски рявкнул мексиканец.

Рокот дизеля разбудил приутихшее вроде бы безумие. Нагие, бессмысленно мечущиеся существа замерли, обратив к автобусу черные глаза и раскрытые пасти. Сотни монстров — женщин, детей, мужчин — разом кинулись к автобусу: тела ударили в корпус, руки заскребли по железу, пытаясь отыскать зацепку. Кто-то бился в лобовое стекло, чьи-то пальцы дергали снаружи ручку двери. По стеклу заколотили чем-то твердым, тяжелым и мгновенно пробили несколько дыр, сквозь которые полезли, будто змеи, гибкие синие руки. Парень не мог заставить себя приподняться, взглянуть на них. Но, и не видя их, он едва не сходил с ума от жутких воплей.

— ¡No hay suida-a-ado! — кричали снаружи. — ¡No hay suida-a-ado![10]

Автобус дернулся с места, раздавил о кузов грузовика впереди десяток тварей, остальных стряхнул, словно блох. От удара лобовое стекло высыпалось окончательно, но грузовик продвинулся на пару метров и сам врезался в переднюю машину. Потом водитель переключил передачу и резко сдал назад, ударил и отпихнул машину сзади, освобождая пространство для маневра. Наконец-то американец понял, чего водитель хочет: поехать обратно! В самом деле, ведь встречная полоса свободна. Но шоссе слишком узкое, громоздкий автобус не мог развернуться быстро, а эти маньяки сейчас залезут! Без ветрового стекла и закрытая дверь не спасет. Однако водитель наверняка знает, что делает, он же профессионал. Парень вцепился в кресло, дергаясь от каждого удара. Он решил надеяться на лучшее.

Наверху громко топали. Жуткие синие лица совались в окна — твари свешивались с крыши, пытаясь заглянуть в салон. Сейчас или никогда! Водитель вывернул баранку до предела, выехал за асфальт, задние колеса глубоко погрузились в мягкую землю на обочине. Затем крутанул руль до упора влево, врезался в толпу синих монстров. Дернувшись, автобус въехал целиком на асфальт, описал дугу, повернувшись чуть ли не на месте, и почти сумел выехать. Почти. Передние колеса едва не зависли над кюветом, и пришлось опять податься назад и сделать еще одну попытку развернуться, уже последнюю.

Но было поздно.

Как только автобус остановился, кошмарные синие твари полезли внутрь, будто саранча, не обращая внимания на торчащие в рамах осколки. Выхватив из-под сиденья старое мачете, водитель принялся яростно рубить, но не смог задержать чудовищ даже на секунду. Множество рук схватили мексиканца, прижали, жуткая безумная фурия оседлала его и впилась в беспомощно раскрытый рот. Успел ли водитель узнать ее? Успел ли понять, что чужеродная тварь, крадущая человеческое дыхание из его легких, была когда-то самым любимым и близким ему человеком — его доброй старшей дочерью Лупе, что так часто скрашивала ему скуку дальней дороги. Нечто чужое, уже завладевшее ее телом, устремилось оттуда потоком, словно угри из мешка, и вошло в несчастного дона Диего. Тот затрясся, словно на электрическом стуле, затем обмяк.

Глядя на синих бестий, штурмующих автобус, парень вдруг понял: да ведь он уже видел женщин, которыми твари были прежде, со многими даже познакомился. Это же пассажирки автобуса! Но теперь это были не женщины, а дьяволицы, чертовки, фурии, баньши. Синекожая нежить лезла в автобус, словно к себе домой. А почему бы и нет — ведь они заплатили за проезд. Они все лезли и лезли, извиваясь, словно гнусные распухшие личинки, дерзко нагие или в изодранных лохмотьях; их черные глаза уставились на парня с неумолимой холодной похотью. Все они вожделели его, старые и молодые!

Он попятился, стал отступать по проходу, чувствуя себя вещью, куском мяса. Какое новое ощущение — сколько женщин разом хотели его! Но далеко не столь приятное, как раньше представлялось. Возглавляла стаю та милая канадка. Белая кожа, прежде делавшая девушку такой красивой, теперь превратила ее в бледную уродину, морское чудище, выброшенное на берег. Зубы оскалены, спутанные волосы, похожие на водоросли, занавесили глаза, так что казалось, те и вовсе вытекли и на парня смотрят пустые дыры, сочащиеся черными слезами.

Она была уже совсем рядом. Отступать некуда, за спиной лишь туалет. Не раздумывая, парень метнулся туда, захлопнул дверь, повернул защелку. Хлипкая дверь мгновенно затряслась от ударов, и он подпер ее собственной спиной, уперев ноги в противоположную стену.

Но ведь твари просто так не уйдут. Нечего и надеяться: будут колотить в дверь, пока не добьются своего. Глядя на отражение в зеркале, американец подумал: «Вот, можно сказать, изошла твоя жизнь на дерьмо. Весь остаток своей жизни — очень недолгий — придется провести в мексиканском туалете, а за дверью толпа баб, рвущихся залюбить тебя до смерти. Дело дрянь, короче!» Из груди невольно вырвался не то истерический смех, не то стон. Парень зажал себе рот ладонью, чтобы сдержать истерику. Господи, вот бы все это оказалось только кошмарным сном!

Удары стали сильнее, яростнее, они больно отдавались в спине. От них сотрясался весь автобус. Вот дверь прогнулась, в щель просунулись синие пальцы, ухватили, потянули с нечеловеческой силой — еще секунда, и сорвут с петель. Парень закрыл глаза, тоненько постанывая сквозь стиснутые зубы… и вдруг дверь оставили в покое. Никто в нее больше не колотил.

Монстры испарились как по волшебству.

Потом стала ясна причина: автобус пришел в движение.

Заглушив двигатель, светлой памяти водитель не поставил машину на тормоз. Автобус стоял на склоне и теперь покатился назад. Отпихнул какое-то авто, качнулся нерешительно на краю и полетел с высокой обрывистой насыпи. Круто завернув вправо, автобус завалился набок и упал, словно труп.

Когда автобус перестал двигаться, из него выбрался бывший студент. Он рухнул на песок, и тут его прямо-таки вывернуло наизнанку С ног до головы в синей крови, забрызганный содержимым разбитого биотуалета, беззащитный, почти ничего не видящий, он ожидал, что вот-вот на него накинутся, схватят… Но никто на него не кидался. Возможно, фурии нашли себе наверху, на дороге, новую добычу. Да, сверху доносились крики. Затор на шоссе стал ловушкой для всех подъезжающих автомобилей, и постоянно прибывали новые жертвы. Бывший студент остался один внизу, в темноте, на его счастье позабытый исчадиями ада.

Обхватив себя за бока, чтобы хоть как-то уберечь побитые ребра, парень заковылял прочь, подальше от дороги. Пройдя примерно милю, заполз под куст среди высоких кактусов. Раньше он побоялся бы змей и скорпионов, но теперь ему было все равно. Больше не осталось сил: пропади оно все пропадом, надо только продержаться до утра, до прибытия помощи. Студент и сам не заметил, как отключился, будто кто-то кнопку нажал.

А проснувшись, он обнаружил себя посреди моря белой мглы. Кое-где в ней угадывались кактусы, будто часовые. Утренний туман был холодным, студент страшно замерз, хоть и лежал, свернувшись калачиком и натянув куртку на голову. Все тело болело. Довольно быстро удалось вспомнить, где он находится и как сюда попал, но вот поверить собственным воспоминаниям смог далеко не сразу. Как давно это началось? Часов пять-шесть назад? Может, кошмар уже прошел?

С трудом студент поднялся и зашагал, кое-как переставляя закоченевшие ноги. Он намеревался выйти к дороге и посмотреть, что там теперь. Беглец не очень представлял, где находится, но надеялся, что с направлением не ошибся. Если выбраться к дороге, дальше все будет хорошо. И еще непременно надо найти воду!

Идти пришлось на удивление долго, он сам не верил, что ночью сумел забраться так далеко. Местность тянулась скалистая, неровная. Студент старательно гнал от себя мысль о том, что заблудился, и надеялся, что сориентируется, как только рассеется туман. Но и когда белая мгла отступила, вокруг обнаружились только скалы и выжженные бурые холмы. В очередной раз карабкаясь к вершине, он мечтал: вот сейчас покажется что-нибудь хорошее, чудесное вроде рынка с ларьками прохладительных напитков, с холодильниками, полными газировки… Но за холмом следовал другой такой же холм. Накатывало отчаяние, давило все сильнее. Он уже был готов сдаться, упасть и издохнуть среди мертвой пустыни, как вдруг увидел дорогу.

Дорога! Настоящая дорога!

— Хвала тебе, Господи! — хрипло прошептал бывший студент.

Это было какое-то другое шоссе, не то, по которому он приехал, — полотно ровнее и насыпь ниже. Никаких пробок и заправок, обе полосы свободны до самого горизонта. Выбравшись на шоссе, парень упал на асфальт; он чувствовал себя моряком, спасшимся после кораблекрушения. Но куда идти? Где остался тот затор — к северу или к югу? Чем шагать навстречу беде, лучше выждать: рано или поздно помощь объявится. Только ждать, другого выхода не было. Идти куда-то не оставалось сил: ноги безжалостно стерты, безумно хочется пить. Если вскоре не появится хоть кто-нибудь… Ведь должен появиться хоть кто-то!

Усевшись поудобнее, парень приготовился ждать. Прилетели три большие птицы, опустились на дорогу неподалеку. Он глядел на них с минуту, пока не понял: это же стервятники. Да уж, милая картина: сидишь под раскаленным добела небом и смотришь, как по другой стороне дороги ковыляют три жирных грифа, словно раскормленные ленивые гробовщики. Настоящие грифы! Ничего круче в жизни не видел! Расхаживают туда-сюда, туда-сюда, словно прогуливаются. Бред какой-то!

Прошел час, потом другой. Бывший студент дремал, укрыв голову курткой, и потому услышал приближающуюся машину раньше, чем увидел. Это был большой грузовик, что-то вроде карьерного самосвала. Рыча мотором, он перевалил через гребень холма, и сердце американца подпрыгнуло в груди от радости: огромный красный самосвал был полон вооруженных людей. Парень едва сумел встать — так затекло все тело от долгого сидения. К тому времени грузовик уже приблизился, но скорости не снижал. Его колеса были выше человеческого роста, вокруг кабины — дорожка и поручни, возле которых стояли несколько человек. Заметив парня у обочины, они стали указывать на него и что-то кричать водителю.

— Рог favor! Рог favor![11] — Американец замахал руками, чуть не плача от радости.

Грузовик притормозил, пассажиры приставляли ладони к глазам, чтобы лучше видеть против солнца. Он-то видел совершенно ясно грубых мужчин в грязных комбинезонах, с мотыгами и лопатами в руках. Больше всего они напоминали команду заключенных, совершившую побег с дорожных работ. Но американцу было наплевать — в его глазах это были истинные ангелы милосердия.

В самый последний момент самосвал вдруг повернул, объехал человека у дороги и прибавил скорость.

— Не-ет! — в отчаянии закричал парень, кидаясь наперерез, надеясь заставить грузовик остановиться. — Я не сумасшедший! No estoy loco!

Грузовик навис над ним, закрыл небо, стал огромным, расширяясь, будто вселенная после Большого взрыва. Переднее правое колесо нависло над головой, словно черное небо из резины, утыканное сверкающими камешками.

А потом небо рухнуло, и лишь звезды пронеслись перед глазами.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Джейми Лэки

ДРУГАЯ СТОРОНА

Рассказы Джейми Лэки печатались в журналах «Atomjack», «Bards and Sages Quarterly», «Drabblecast» и антологии «It was a Dark and Stormy Halloween». Джейми Лэки — редактор самотека журнала «Clarkesworld» и младший редактор серии ежегодных антологий «Triangulation».

Она живет в Питтсбурге, где Джонни Ромеро снял «Ночь живых мертвецов».

Большую часть своей истории человечество строило стены. Стены защищали его от враждебной окружающей среды, помогали управлять, держать людей там, где им положено быть. Но насколько надежную защиту они дают — вопрос спорный. Великая Китайская стена так и не смогла сдержать диких кочевников, и Адрианов вал против варваров-кельтов мало помог. Берлинская стена, призванная разделять две части Германии, тоже пала, и отчаянные попытки израильтян отгородиться от палестинцев не слишком успешны.

А если речь зайдет о зомби, то смогут ли стены защитить нас от них? Как и с любой стеной, тут встает вопрос: что именно она огораживает, кого должна не впускать, а кого не выпускать? Наш следующий рассказ — о границах, о стенах, о том, что значит оказаться на неправильной стороне. И конечно, о зомби. Автор пишет: «Эта история с героями-старшеклассниками происходит два десятилетия спустя после зомби-апокалипсиса. Она о неразделенной любви. Я задумалась о том, каково будет в мире, где в прошлом имела место эпидемия зомби. Живых мертвецов давно победили и прогнали, но они еще остаются фактором угрозы. Возможно, затаились и ждут своего часа, а может, все давно сгнили, но никто не знает этого наверняка. Мне близки чувства героев: желание нравиться другим, найти свое место среди людей, страх, а потом горечь и сожаление как финал всего».

На моей памяти зомби уже никто не видел. От земли мертвых нашу территорию отделяет ограда из проволочной сетки под высоким напряжением, двенадцати футов высотой, и проходит она прямо за моим домом. Однажды я углядела на той стороне енота: он высунулся из разбитого окна полусгоревшего здания. Может, этот енот был живым мертвецом, а может, просто живым.

Когда я была маленькой, по грунтовой дороге вдоль изгороди ходили армейские патрули, но со временем перестали: рабочие руки понадобились в другом месте. Федеральные войска еще приезжают раз в год на вездеходе и выжигают напалмом всю растительность в буферной зоне у изгороди.

Между изгородью и лесом лежат футов пятьдесят выжженной земли, так что, если зомби покажутся, мы их сразу заметим. Деревьев нету, залезть им некуда. Но, как я уже говорила, больше десяти лет их вообще никто не видел. Была компания парней-старшеклассников, которые хотели эту изгородь повалить и посмотреть, что за ней. Может, в Канаде еще есть люди? Но все, кто пережил апокалипсис, ни за что не соглашались убрать изгородь. Говорят, пусть будет на всякий случай. Пусть отгораживает землю мертвых.

Эти парни учились в нашей старшей школе. Дураки, конечно, но ребята крутые, бесшабашные. И я так отчаянно хотела им понравиться, мечтала, чтобы они меня заметили. Они-то и выкинули Кэти за ограду. Этим они хотели доказать, что никаких зомби давно нет.

Кэти была моей лучшей подругой, вне школы конечно. Она всегда была чудачкой, ботаничкой, а после прошлогоднего Четвертого июля вообще перестала пить и ходить на вечеринки. Я в то время была с родителями на пикнике, поэтому не знала, что случилось, и мне никто ничего не стал рассказывать. Да и вообще, с Кэти появляться на публике мне было не с руки, я же хотела казаться крутой.

Я с ней вела себя как настоящая скотина. Но она терпела, и я до последнего не могла понять отчего, а потом стало уже поздно. Она была самой обыкновенной девочкой: очки с толстыми стеклами, кудряшки, лицо и фигура так себе, средненькие. Только слишком умная. Ничего этого не случилось бы, если бы она не была такой умной или хотя бы помалкивала. Оттого парни и перекинули ее через ограду. Они были полные придурки, но не убийцы, и я не верила до самого последнего момента — до тех пор, пока она не шлепнулась по ту сторону.

Парни взяли машину добровольной пожарной бригады. Выдвинули лестницу, по которой пожарные лезут, спасая людей и котят из всяких высоких мест, и сбросили мою лучшую подругу на землю мертвых. Кэти упала в свежий пепел. Секунду все молчали.

Затем я начала орать и похоронила все свои надежды на популярность у парней нашей школы. Те засмеялись, достали пиво и уселись смотреть, выйдут ли зомби из лесу. Я все визжала, требовала, чтобы они немедленно ее вытащили, и меня поколотили. Тогда я схватила мобильный и вызвала полицию.

Ребята тут же уехали.

Все это время Кэти сидела на земле и смотрела на ограду. Ни разу не глянула в сторону леса. И на меня тоже.

Полиция не помогла. Ее не стали вытаскивать. Если она снаружи, значит все равно что зараженная. И не важно, что я все время за ней наблюдала и ни царапины на ней не было. Она могла оказаться зомби, и ее не впустили назад.

Полицейские затащили меня к нам домой, сняли показания. Парней, выкинувших Кэти, я больше не видела. Слышала, что ночью их увели и убили.

На следующий день Кэти была на том же месте, так же сидела и смотрела.

— Кэти, — позвала я, — ты как?

Она повернула ко мне заплаканное лицо:

— Мне ведь отсюда уже не выбраться?

— Я… я придумаю что-нибудь.

Кэти покачала головой и снова уставилась на ограду. На ее припорошенных пеплом щеках остались две дорожки от слез. Раньше я никогда не прикасалась к изгороди. Я знала людей, которые это делали, но сама не пробовала. Я посмотрела на слезы Кэти, потом протянула к ней руки и вцепилась в проволоку.

Когда я очнулась, чувство было такое, будто внутри головы произошел взрыв. Своих рук я не ощущала. Кэти, стоя с другой стороны, просунула палец сквозь ячею:

— Тебе плохо?

Дальше опять не помню, но, когда я очнулась снова, Кэти по-прежнему стояла рядом.

— Круто она бьет, — промямлила я.

— Так устроено, чтобы сдерживать зомби подольше, а тем временем стрелки успеют прицелиться и разбить им головы.

Она больше не плакала. Было уже поздно, стемнело. Я поднялась, пошевелила пальцами, — кажется, все цело.

— Мне нужно идти домой.

— Конечно.

Я коснулась кончика пальца Кэти, осторожно, чтобы ненароком больше не притронуться к ограде. Кожа Кэти была холодной и сухой. Мне захотелось обнять ее, и я пообещала:

— Я тебя вытащу!

Еще я перекинула ей туда бутылку воды и сэндвич с арахисовым маслом и джемом.

Этим вечером я позвонила всем начальникам, чьи номера смогла найти. И все говорили одно и то же: она за оградой, она может быть инфицирована. Никто не хотел рисковать, все ужасно боялись новой вспышки эпидемии. Я позвонила и начальнику добровольной пожарной бригады и услышала то же самое.

Даже родители Кэти говорили так.

Я слышала «может быть заражена» столько раз, что почти и сама поверила. В конце концов, я же не все время за ней наблюдала. Ее могли и укусить, откуда мне знать?

Назавтра я не пошла в школу, а оправилась прямо к ней.

— Ты заражена? — спросила я.

На вид она ничуть не изменилась, но ведь и зомби не всегда сразу менялись. Они даже могли разговаривать.

— Конечно нет, — ответила она.

Я хотела, чтобы она и в самом деле оказалась заражена. Тогда я могла бы оплакать Кэти, покончить с этим делом и запрятать память о ней подальше.

— Ты ведь сказала бы мне, если бы заразилась?

— А ты хотела, чтобы я заразилась? — Кэти начала злиться. — Чтобы я превратилась в чудовище и ты могла с чистой совестью забыть обо мне? Думаешь, я хочу стать причиной новой эпидемии?

Она содрала футболку, брюки, расстегнула лифчик, а я молчала, не находя слов для ответа.

— Смотри! Никаких укусов!

Но трусики она оставила. Лифчик сбросила, а их оставила.

— А как насчет бедер? — спросила я.

Кэти покраснела, словно поняла вдруг, что стоит передо мной почти нагая.

— На белье остались бы следы зубов, если бы зомби укусил через него.

— А может, это случилось, когда ты в туалет ходила, — предположила я, высматривая признаки перемены.

— Там меня точно не кусали! — Она уже почти плакала.

— Докажи!

Но она не шевельнулась.

Я отступила на шаг. Все, Кэти больше нет. Она мертва. Нет, хуже, стала чудовищем. Я повернулась, чтобы уйти.

— Стой! — закричала она. — Клянусь, меня не укусили!

— Тогда докажи!

— Я пьяная была… — забормотала она дрожащим голосом. — Не понимала, что делаю. Но я деньги копила, чтобы это убрать…

— Ты о чем?

Очень медленно она стянула трусики, затем повернулась боком.

Укусов на ней не было, зато была татуировка на бедре, на гребне подвздошной кости.

Мое имя.

Она заплакала, точнее, зарыдала навзрыд, икая и задыхаясь.

— Я не заражена!

Ее плачущий голос звучал так странно… Я никогда его таким не слышала.

— Я не заражена! — твердила Кэти.

А я не знала, что и сказать. Выходит, она любила меня, и об этом знал тот, кто делал татуировку. Наверное, и полшколы знало, а я нет. А ведь она была моей лучшей подругой.

— Так это вот и случилось на Четвертое июля? — спросила я.

Она кивнула, утерла глаза ладонью, но на меня не взглянула.

— Ты могла бы сказать мне, — кое-как выговорила я наконец.

— И что толку?

Я не смогла ответить. Ведь я ее не любила, и мы обе это знали.

— Я найду способ вытащить тебя отсюда. Все время ищу, честное слово!

— Я тебя люблю, — все тем же странным голосом сказала она.

Мне захотелось расплакаться, и я убежала домой.

На следующий день Кэти у ограды не оказалось.

У кромки леса, под деревьями, виднелось темное пятно. Может, это была кровь, а может, и нет.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Дэвид Дж. Шоу

ТАМ, ГДЕ СЕРДЦЕ

Самые свежие романы Дэвида Дж. Шоу — «Gun Work» и «Internecine». Также он является автором произведений «The Kill Riff», «Shaft», «Bullets of Rain» и «Rock Breaks Scissors Cut», а еще знаменитого рассказа «Jerry’s Kids Meets Wormboy» (изданного в сборнике «Zombie Jam»), благодаря чему его можно назвать одним из отцов-зачинателей литературы о зомби. Шоу много работал для телевидения и кино, в соавторстве с Джоном Ширли написал сценарий для «Ворона», сочинял сценарии для телесериала «Мастера ужасов», транслировавшегося по каналу «Шоу-тайм». Именно этого человека считают автором термина «сплаттерпанк».

В нашей жизни немало того, от чего бы мы с радостью избавились: тревог, страхов, сомнений. А также счетов, рекламы и врагов. И уж само собой, разлагающихся трупов. От них мы хотим избавиться прежде всего. Увы, если приключается зомби-апокалипсис, как раз они-то и возвращаются. Но хотя они бесчинствуют на улицах, увечат нашу с вами цивилизацию, кусают и превращают в зомби соседей и друзей, можно всегда утешать себя мыслью: если вышибить мозги покойникам, они наконец упокоятся и больше не оживут.

Однако становится совсем уж не по себе, когда тот, от кого всеми силами пытаешься избавиться, возвращается вопреки здравому смыслу и всем законам природы. И куда хуже, когда возвращение это происходит снова и снова. В детстве многим из нас снились кошмары после мультика студии «Уорнер бразерс», в котором семья всеми силами и средствами пытается избавиться от ужасно надоедливого пса, но неизменно находит его у своей парадной двери. Если создатели мультфильма искренне считали подобное смешным, они жестоко ошиблись. Стивен Кинг прекрасно это понимал, когда писал рассказ «Обезьяна» о проклятой игрушке, от которой невозможно избавиться. Наш следующий рассказ соединяет обе эти идеи — и зомби, и вечное возвращение. И так скверно, если гниющий труп приползает домой. Но если это превращается в привычку…

В четверг Виктор Джекс навсегда испортил им жизнь.

Он приковылял домой и зашел через заднюю дверь. И это было скверно, потому что мертвым его признали еще в субботу.

— Упрямый сукин сын, — сказал Ренни, шаря под кроватью в поисках бейсбольной биты.

Пришлось встать на четвереньки, чтобы до нее дотянуться, но вот наконец бита была извлечена — вся в пыли и пучках волос. У Ренни была аллергия на перхоть, и он чихнул так, что в ушах зазвенело. Оттого он разозлился втрое против прежнего.

Эта восставшая из мертвых тварь вознамерилась развалить его, Ренни, жизнь! И жизнь Барб вдобавок. Та забилась в угол, вереща, словно красотка в фильме ужасов полувековой давности. Правда, в отличие от героинь военного времени она была совсем голая. Ренни почти тоже, но на нем все же оставались носки да и часы «Таймекс» на запястье. Еще имелась бейсбольная бита, и она в данной ситуации могла гораздо лучше поспособствовать восстановлению порядка и приличий, чем трусы.

Виктор выглядел не ахти, ведь уже четыре рабочих дня числился мертвецом. Лопатки, задница и ноги до пяток были покрыты синюшно-черными трупными пятнами: кровь у мертвеца приливает вниз. На глазах засохла корка слизи, один вовсе не открывается. Влажные спутанные волосы были единственным, что в нем почти не изменилось. Вне пятен кожа была примерно такого цвета, как вареная свиная шкура.

По причине трупного окоченения на ходу он слегка похрустывал.

Очевидно, двигаться Виктор начал уже давно: у суставов мясо полопалось, плоть внутри разрывов была похожа на мокрую резину, остальная собралась складками, повисла лоскутами. Чтобы попасть в спальню Барб, от морга ему пришлось прошагать аж двенадцать миль.

Похоже, он твердо вознамерился испортить жизнь Ренни и Барб, коли решился на такой подвиг. И чего этой скотине не лежалось в морге на столе, где ему по всем законам полагается быть! От этой мысли Ренни взъярился еще сильней.

Он размахнулся, но вдруг снова чихнул и оттого промазал. Вытер нос о предплечье. Барб по-прежнему визжала, что с нее взять? Ренни подумал, что лучше бы она в обморок грохнулась или вовсе сдохла.

Достала уже.

Главное, как у тебя получится не замах, а удар. Оконечность биты глубоко вмяла мертвое ухо Виктора в мертвое левое полушарие его мертвого мозга. Виктор закачался, протянул руки, пытаясь схватить, но промахнулся, зомби чертов. Куда ему!

Ренни плевался, исходил слюной, замахивался и бил как заведенный, пока не превратил Виктора в кучу сильно протухшего фарша. Он уже давно об этом мечтал. Еще неделю назад, когда сукин сын был жив, представлял картинку во всех красочных подробностях. Яростные вопли Ренни заглушили крики Барб — та забилась в угол, сжалась в комок и визжала, выкатив глаза.

А Ренни все молотил своей битой — глаза налились кровью, изо рта пена. Иногда он делал небольшие паузы, чтобы прочихаться и вытереть нос. Виктор же отбивался как мертвец, то бишь почти никак.

Не переставая молотить, Ренни усмехнулся про себя. Какая же херня эти кино про зомби! Киношные мертвяки оживают с такими силами и способностями, которые живым и не снились, а на самом деле у них мышцы как переваренные макароны. Даже киношных можно завалить пулей в голову, а уж с этим разбираться — одно удовольствие. И чего тут бояться?

У Барб от телика случился заворот мозгов, а Ренни с самого начала знал, что ничего тут сложного нет. Когда он впервые предложил завалить Виктора — в шутку, конечно, — она так всполошилась! Дескать, и алиби надо обеспечить надежное, чтобы никто их не заподозрил, и всякие там версии разрабатывать, договариваться. Глупости какие! Люди мрут как мухи каждый день, никто и глазом не моргнет. Просто свернуть придурку шею, сунуть в первый же канализационный люк — и делу конец. Дерьмо все прикроет.

А Барб все хотела до последнего изображать верную и любящую женушку. Что любящую, это да, только не того она любила. И с верностью у нее проблемы начались с тех пор, как она встретила Ренни.

В конце концов обошлось без убийства, но свою порцию драмы Барб получила.

Ренни неплохо повеселился, аж вспотел весь. Барб совсем охрипла, надрывая глотку, пока наконец Ренни не приказал ей заткнуться. К тому времени останки Виктора превратились в бесформенную кучу тухлятины, но еще дергались на полу, да и бита здорово измочалилась.

— Он умер? — боязливо спросила Барб.

— Да уж теперь не побегает. — Ренни по привычке хотел вытереть руки о штаны, но штанов на нем не было еще со времени ужина. — Д-дерь-мо! — с чувством выговорил он, в растерянности оглядываясь, но помогло не очень.

— Но как он… как? Он же… мы же… Я не хотела… Он… — беспомощно бормотала Барб, сама не понимая, что говорит.

— Малышка, ведь Виктор всегда был чертовски упорным сукиным сыном.

Барб встала и рискнула чуть придвинуться к останкам.

— А может, он тогда не по-настоящему умер? В кому впал или вроде того.

— Детка, он сдох. Еще на прошлой неделе был мертв по полной программе и к нам приперся уже мертвецом. Мертвее не бывает.

— Ты ж ему голову совсем расплющил, — сказала она растерянно.

— Только это его и остановило.

— Но что нам теперь делать? Он же весь… брр…

— Ха! Да просто позвоним в морг и скажем, что какой-то извращенец украл тело, изуродовал и нам подкинул. Пошутил так, значит. Скажешь: наверное, это твой бывший. Придумай чего-нибудь. Да никто к нам приставать особо не станет.

— И отчего ты у нас такой умный?

Ренни замолчал, обдумывая ответ.

— Считаешь, они на это купятся?

Ну вот, опять начинается. Барб живет, будто спит. Не может расстаться с детской верой, что полиция вытащит ее из любых неприятностей. А сейчас боится, что Власть — именно так, с большой буквы, — всевидящая Власть вот-вот нагрянет и поймает их с поличным.

— Барб, просто придумай себе подходящего «бывшего». Скажи, что это был мексиканец в зеленом свитере.

— Но, дорогой, я же никогда с мексиканцами не связывалась, как же я скажу, что у меня был «бывший» мексиканец? Я имею в виду, как…

Ренни стоически вздохнул, взял ее за плечи, заглянул в глаза.

— Делай, как я говорю, и ни о чем не беспокойся. И все будет хорошо.

Он даже выдавил из себя улыбочку. Это было как пальцы в глотку засунуть, чтобы проблеваться. Надо ее отвлечь, чтобы выкинула из головы полицию и дознание.

— Э-э-э, у тебя полотенец не найдется?

Ренни подтер, где набрызгало; Барб принесла большую сумку. Потом он засунул биту под кровать. Снова взять ее в руки было приятно, сразу живо вспомнилось, до чего здорово было заколачивать старину Виктора назад в могилу, и оттого произошла крепкая и быстрая эрекция.

Барб живо смекнула, что к чему, и они управились до того, как явилась полиция. Барб в который раз повторила, что с Виктором у нее такого никогда не было, а Ренни улыбался, гладил ее волосы и думал, что она может, наверное, и мяч футбольный через соломину всосать. Виктор Джекс никогда бы не связался со слабосильной бабенкой. Да и Ренни такая бы не прельстила.

Затем явилась Власть, и Ренни с Барб принялись рассказывать сказки.

Похороны редко бывают веселыми. В свои двадцать с небольшим лет ни Ренни, ни Барб особого опыта в этом деле не имели, но справились неплохо. Вырядились в черное, как положено, держались за руки, проливали крокодиловы слезы, пока останки Виктора Джекса, по мере сил приведенные в приличный вид и уложенные в гроб, переправлялись на шесть футов ближе к аду.

Через полчаса после церемонии они уже явно не выглядели расстроенными, да и черных одежд на них больше не было. По правде сказать, вообще никаких не было.

Однако у Ренни имелся повод злиться. Его жутко раздражала привычка Барб мчаться в туалет сразу после… ну, после этого самого. Даже пошутил как-то: «Малышка, я так стараюсь тебе кое-что передать, а ты мгновенно все сливаешь в унитаз». Барб сморщила носик: фу как грубо. На ее лице было прямо написано возмущение от столь вульгарного и плоского юмора. И тут же она помчалась опорожняться.

Ну ладно. Ренни философски вздохнул и повернулся на правый бок, намереваясь сладко вздремнуть. Отлично все получилось!

А Барб, засевшая в ванной, долго таращилась в зеркало, сама не зная зачем. Виктор ударил ее именно здесь. И сделал с ней это самое прямо в ванной, а здесь так тесно и неудобно заниматься любовью. Было у Виктора жуткое свойство: выходить из себя за считаные секунды, прямо взрываться. С ним рядом — точно с питбулем на хлипком коротеньком поводке. И не угадаешь заранее, когда он превратится в машину убийства. Это от многого зависит: голоден ли, давно ли злится, нравишься ли ему, раздражает ли твой запах. Такой он был, Виктор Джекс. Точно как питбуль.

Но когда Виктор касался ее большими крепкими теплыми руками, лапал всю, расстегивал, стягивал, раздевал, говорил, как она желанна, как он ее хочет, касался в самых тайных местах: внутренней стороны бедер, округлости ягодиц, грудей снизу, чисто выбритых подмышек… О боже… Она вся делалась влажной, текла, он всю ее наполнял, у нее чуть ли не галлюцинации случались от наслаждения, и как она потом замечательно спала! Сам секс никогда не был насильственным, но тем не менее Виктор все-таки ее бил.

Барб знала, до чего отвратительны извинения мужчины после того, как он тебя поколотит. Привыкнуть к этому нельзя, и ситуация никогда не станет лучше.

Виктора Джекса она повстречала вскоре после того, как сменила профессию с официантки на танцовщицу. Грудь у нее была небольшая, зато бедра и ноги если и не очень красивые, то вполне симпатичные. А зарабатывать на жизнь танцами гораздо приятнее, чем допоздна бегать с подносами и надеяться на чаевые. Еще хотелось разнообразия, чего-то необычного. И вот появился Виктор — для пущего эффекта ему только клубов дыма не хватало.

К моменту встречи с Барб Виктор давно и прочно сидел на аптечном декседрине и уже начал переходить на порошковый метедрин. Виктор собирал старые «харлеи» для жирных белых богатеев, которые хотели казаться рокерами, а еще крутые мощные тачки для дятлов с пухлыми кошельками. Виктор платил Барб, чтобы она танцевала на столе, а еще за то, чтобы она просто сидела, а он на нее смотрел. Менеджер такого не одобрял. Виктор не стал устраивать сцен, просто улыбнулся и показал пачку денег. Для Барб, чьи представления о любви сводились к приказу «кончай трындеть и ложись», это была Любовь с большой буквы. Неделя прошла в таких вот странных ухаживаниях, а потом Барб согласилась жить с Виктором.

А впоследствии она встретила Ренни Буна, настолько далекого от радостей химического происхождения, что только нимб над головой не сиял. Для Барб, вконец ошалевшей от двух лет байкерских гонок и амфетаминовой бессонницы, Ренни, с его здоровым крепким телом и нелюбовью к дури, был как принц из волшебной сказки, готовый на белом коне увезти ее в светлое будущее.

— Детка, тебе не мешало бы отдохнуть, — сказал ей Ренни и немедленно утащил в постель.

Пять дней спустя оба еще пытались выдумать вескую причину, которая, к примеру, могла бы убедить суд, что Барб и Ренни самой судьбой назначены друг другу. Но Барб все не могла вот так просто взять и уйти от своего взбалмошного и романтичного Виктора.

По правде говоря, Ренни предпочитал пользоваться ею лишь время от времени. А Виктор был не так уж плох. Он даже починил хронически барахливший карбюратор принадлежавшего Ренни «шевроле-импалы» шестьдесят шестого года.

Да и в целом жить с Виктором, при всех его выкрутасах, Барб нравилось гораздо больше, чем танцевать в «Шальных козырях» перед толпой свинорылых утупков, налитых пивом по самые уши.

Так оно и шло: Виктор ничего не знал и для Барб оставался опасным, жутким и желанным. С Ренни Барб могла обделывать кое-что, в чем никогда бы Виктору не созналась. Для самого же Ренни Барб была чем-то вроде плевательницы: харкнуть по-ковбойски на ходу и идти своей дорогой. Ну вот, жили они долго и счастливо, целых две недели, и тут однажды Виктор неожиданно явился домой за набором гаечных ключей.

Что дальше было, представить нетрудно.

На самом деле гаечные ключи были только поводом. Ренни с Барб не знали, что в тот день Виктор снова влюбился, на этот раз в курительный амфетамин под названием «айс». Его Виктор добавил к утренней дозе химической радости, и без того немалой, и, когда увидел, чем занимаются Ренни с Барб, среагировал мгновенно. Крышу сорвало и унесло в никуда.

Он аж побагровел, глаза налились кровью, клыки оскалились — и с рычанием бросился на любовников. Но, сделав лишь два шага, застыл, вытянулся, ухватил себя за левое плечо и свалился замертво. Сердечный приступ. Щедрое и бесшабашное, романтическое и безумное сердце Виктора заглохло, будто служба «секс по телефону» без клиентов, и коронеру осталось лишь накорябать в соответствующей графе, что смерть наступила от злоупотребления химикалиями. Останки увезли, чтобы пустить по другой графе, ящично-подземной. Впечатляющая кончина, нечего сказать.

И это возвращает нас к Барб, которая все еще сидит в ванной.

Она спустила воду в унитазе и покраснела, вспомнив идиотскую шутку Ренни про манеру ходить в туалет после секса. Такое не забыть. Ренни иногда бывает ужасно грубым. А может, он совсем тупой и никогда не слышал про «цистит новобрачных»? Мочевой пузырь запросто может воспалиться, когда в тело поступает слишком много чужой биологической жидкости. Чутким его не назовешь: ему, с его мужским эгоизмом, наплевать, что даже здоровой девушке после сорока минут секса в миссионерской позиции захочется в туалет.

В свете тусклой лампочки Барб заметила у себя на шее пятно от засоса. Фу как вульгарно!

Но Ренни так умел присасываться, теребить, покусывать, пощипывать зубами все нужные места, будто мучим отчаянным голодом и хочет съесть ее целиком. Оттого она всегда кончала раньше, даже когда пыталась удержаться, подождать, пока не достигнет оргазма он, и сама хотела любви, с радостью принимала ее отметины. Чудесные маленькие свидетельства страсти, на которые так приятно взглянуть утром, когда тело еще сладостно ноет и на память приходит, как они появились.

Барб любила подразнить Ренни напоминанием о женщинах, при помощи которых он собрал свою коллекцию сладких приемчиков. И если у нее болела голова или настроение было скверное, Ренни мог запросто ее вылечить хорошим трахом. Когда приходили месячные, Виктор к ней и не прикасался, а вот у Ренни комплексов не было. С ним Барб чувствовала себя желанной и в самые скверные дни, а чувствуя себя всегда желанной, Барб делалась по-настоящему женственной. Ренни даже был не против ее возвращения в «Шальные козыри», ведь с кончиной Виктора кончились и деньги. По сути, Ренни-то и предложил ей снова влиться в трудящийся класс. Что за парень!

Грубый, тупой, безмозглый авантюрист, хватающий все, что плохо лежит. Да уж, подарочек на все сто. Лучший засранец города.

Но с ним было хорошо. Вот только сегодня Виктор выкроил времечко из своего плотного расписания и явился их навестить с того света. Не сказать, чтобы это так сильно их потрясло. Наверное, когда все время смотришь кино про разных монстров, привыкаешь к ним и перестаешь удивляться. Да и Виктор за тридцать с чем-то лет жизни на этой планете сверх меры насытил свой организм разной гадостью. И сейчас, должно быть, в своей могиле вертится под сотню оборотов в секунду.

Под жестким, безжалостным светом лампочки в ванной Барб чувствовала себя паршиво. Но она понимала, что это приступы чувства одиночества, а с ними нужно бороться. Есть способ: ощутить Ренни на себе, внутри себя, — быстро и просто, лучше не бывает. По крайней мере, Барб ничего лучше не знала.

Вернувшись, она застала Ренни полусонным и почти готовым. Он лучше всего функционировал, если ему удавалось между «сеансами» минут пять подремать. Барб разбудила его окончательно при помощи рта, ни слова при этом не сказав. Следующие полчаса оба изрядно шумели. После того как Ренни, по его словам, «промывал насос», его хватало надолго.

Потом оба улеглись на спины, отбросив простыни, чтобы испаряющийся пот остудил тела.

— Ты слышал? — настороженно спросила Барб.

— Что слышал?

— Царапается так тихонько, будто мышь.

— Это котяра твой бестолковый.

— Он так не скребется.

— Значит, мышь. В этом доме полно мышей!

— Слушай!

Ренни прислушался. Если это и в самом деле мышь, то она может бульдога в подворотню утащить себе на завтрак.

Барб толкнула его в плечо:

— Это же под кроватью!

— Господи боже! — Ренни свесился и заглянул под кровать.

Оттуда выскочила бейсбольная бита и так ударила Ренни в подбородок, что из глаз искры посыпались. На бите осталась засохшая кровь Виктора. Затем нечто плотное, гибкое, словно удав, обвилось вокруг горла Ренни и потащило вниз, в темноту.

Ренни забулькал и захрипел, теряя сознание. Была мысль, что на него напал жуткий огромный червяк в сопровождении множества червей поменьше. Ренни застучал пятками по ковру, задергался, силясь вдохнуть. Барб уже завелась, издавая жуткие вопли с перерывами на вздохи. У-у-у, как это бесило Ренни!

Чьи-то пальцы вцепились ему в глотку, но Ренни их отодрал. Однако тут же другой извивающийся отросток ухватил его за руку.

Оттолкнувшись от кровати, Ренни потащил неведомого агрессора на свет. В роли любимого подкроватного барабашки из детских страхов на этот раз выступал все тот же старина Виктор. Аккурат в том состоянии, в каком его похоронили: с переломанными костями и без головы.

Цепкое, будто колючая проволока, сплетение ссохшихся мышц и мертвой резиновой плоти мгновенно обездвижило Ренни. Бороться с этим было так же немыслимо, как с водным потоком. То, что прежде было руками и ногами Виктора, более не стесненное твердостью костей, извивалось и сгибалось, будто щупальца, и двигалось куда быстрее кулака Ренни. Они обвили его глотку, грудь, живот, и он чувствовал: вот и настало время большого чиха, который вытряхнет разом всю жизнь из парня по имени Ренни Бун.

Он визжал и стонал, судорожно полосуя ногтями и попадая большей частью по своему же лицу. И тут Барб, наконец умолкшая, примчалась из кухни, потрясая самым большим секачом, какой Ренни видел в своей жизни.

Виктор однажды угрожал ей этим секачом, поэтому она знала, где искать.

Она уж точно пересмотрела ужастиков, особенно про психов и кухонную утварь. Сейчас по кабельному все это дерьмо показывают, смотри сколько влезет. Она рубила и рубила, точно сумасшедший дровосек, но Ренни задела всего разок, случайно.

Неотвязный резиновый Виктор развалился под ее ударами, как глиняный горшок под дисковой пилой. Отодрав удушающее кожаное щупальце от рта, Ренни приподнялся, сел и втянул воздух.

— Барб, мать твою, ты ж меня располосовала!

— Милый, прости, я промазала, эта тварь по всему тебе расползлась!

Барб помогла ему встать на ноги. Ренни покачивался, чувствуя растерянность, — как-то не привык, чтобы его спасали, да еще и били перед этим. Оба стояли по щиколотку в рубленом мясе, Ренни дрожал. Потом в искреннем порыве прижал к себе Барб:

— Знаю, малышка, знаю. Узнаешь нашего старинного друга?

— Нет, не может быть. — Она уткнулась лицом в шею Ренни, не желая смотреть.

Он поднял кусок теперь уже неподвижной мертвой плоти, повернул, чтобы Барб могла рассмотреть его в слабом свете ночника. На коже виднелся рисунок: смешной младенчик-дьяволенок выглядывает из вьющихся языков пламени.

— Ренни, это же… Вот дерьмо!

— А то как же! — отозвался он.

И подумал, что чертовы комиксы проникли во все головы, сколько их есть.

Виктор Джекс наколол дьяволенка на Сансет-бульваре, в тату-студии «Скин Ильос». Подбила его на это прежняя подружка Никки. Барб слышала, что татуировки можно вывести лазером, но так и не собралась с духом предложить Виктору это сделать. Не успела.

— Ренни, милый… не хочу тебя злить, ну, в общем, надо…

— Чего надо?

— Если Виктор, ну, понимаешь, будет являться всякий раз, когда мы, ну, в общем, вместе…

— Виктор больше не вернется!

— И что ты с ним сделаешь?

— Что с самого начала хотел: в канализацию сброшу все его гребаные останки. Пусть крысы повеселятся.

— Чувствую, нам сумка новая скоро понадобится. — Барб поморщилась, глядя на разбросанные по полу искромсанные обрубки.

Они уже не шевелились, лежали тихо, слегка поблескивая. Тяжело дышащий Ренни тоже смотрел на них дикими глазами. С его подбородка капал пот.

— Детка, сперва дай-ка мне этот секач!

Крышка канализационного люка весила девяносто пять фунтов, ни больше ни меньше, но на стороне Ренни были фомка и хорошо накачанный торс. В итоге расчлененные, выпотрошенные, раздробленные, рассеченные и размозженные останки Виктора Джекса отправились в обширную систему сбора отходов округа Лос-Анджелес.

Как же приятно было превращать Виктора в кучу обрубков, каждый не более кулака размером. Почти так же здорово, как делать из него фарш при помощи биты.

Заслужил же, гад, на все сто заслужил. Но надо отдать должное: поразительно упорный сукин сын.

«Если явится в третий раз, опять повеселимся», — подумал Ренни. Ему уже начало все это нравиться.

Он также прикинул, что можно сделать с Барб, если у нее опять крышу сорвет и она примется верещать во всю глотку.

«He-а. Что за дурацкая мысль проскочила! Лезет в голову всякое…»

Ренни выдернул пальцы, и крышка с лязгом легла на место. Тут осторожно надо. Один старый приятель не успел руку убрать и трех пальцев лишился. Фрисби ему достать из канализации захотелось. Неприятное воспоминание снова привело к мысли о Барб. «Может, уже пора от нее сваливать? Конечно, она здорово помогла и вообще нынче ночью показала себя молодцом, но что, если Виктор — это вроде ее проклятия и все завязано на нее?»

Тут как с крышкой: не убрал пальцы вовремя — и хрясь! А в Барб он запускал вовсе не пальцы…

Но сейчас ее хотелось, тело так и ныло. Домой, скорей домой! Она сейчас после ванной свеженькая, пахучая, вкусненькая. Так здорово ее оседлать и скакать, пока не заорет по-настоящему…

— Ты не слышал? Вроде шуршит что-то, — неуверенно произнесла Барб.

— Господи, детка, ну ты и…

— Я серьезно. Прекрати!

Чувствуя себя последним придурком, Ренни отпрянул. Сердце бешено стучало — ну, еще бы минуточку ей подождать! Барб замерла, вся внимание, будто старшеклассница, отчаянно пытающаяся собраться с мыслями на экзамене. Вся в ожидании скребущихся, подползающих монстров. А стояла-то раком, попой кверху. Сама игриво так попросила оприходовать ее рачком. В матрас вцепилась, точно великую страшную правду оттуда выдрать захотела.

— Малышка, я ничего не слышу. Может, это паранойя твоя от стен отскакивает?

В раздражении Ренни схватил с тумбочки сигареты. Что за черт! Час назад оживший мертвец давил ему глотку, теперь Барб со своими идиотскими глюками!

— Кажется, я слышала, как в ванной упала крышка унитаза.

— Я виноват, забыл опустить круг.

Если Ренни хотел произвести впечатление, то делался самым вежливым и рассудительным человеком на свете. Но стоило ему добиться своего, вежливость слетала, точно шелуха. Как нынче ночью: круг на сиденье он нарочно оставил поднятым в качестве декларации мужской власти. Барб заметит, но промолчит, он это знал. Коронным трюком Ренни была способность показываться людям с лучшей стороны и надежно прятать вторую сторону, на редкость сволочную. И трюк удавался: повсюду говорили, какой он честный, мудрый и достойный доверия. Конечно, он девушку у друга не отобьет, и не убьет никого, и даже никакой гнусной мысли у него возникнуть не может. Ну-ну.

А мертвого даже пальцем не тронет.

Ренни умел принять на себя вину, а затем мощно отфутболить обратно, — так опытный теннисист отшибает подачу наглого выскочки. С этим туалетным сиденьем круто вышло.

— Ну, извини уже. Каюсь, оставил, хотя не следовало. Здесь твой дом и твои правила. Но от этого мохнатого покрывальца на бачке круг сам падает и…

— Тихо!

Ренни удовлетворенно затянулся. Плюс один в его пользу. Барб вытащила сигарету из его рта, пару раз быстренько затянулась и торопливо вставила на место, будто это улика и нужно ее вернуть, пока копы не заметили.

Ренни сдался и пошел в ванную. А сделав свое дело, снова оставил круг поднятым.

— Барб, тут вода по всему полу! — крикнул он. — Похоже, из трубы поперло.

— О нет! Что, там очень… грязно?

— Да нет, просто вода наружу выплеснулась. И на стены попало.

— Ренни! — завопила Барб из спальни.

Он тут же поспешил на помощь — прямо герой!

Пришлепав мокрыми ногами, Ренни увидел, что Барб, сжавшись в комок, показывает пальцем на стену. Там что-то ползло по стыку между стеной и потолком, прямо над столиком с косметикой. Ренни прищурился: нечто похожее на ящерицу пробиралось, плотно прижавшись к потолку. Вот замерло, нагло глядя с семифутовой высоты.

— Что это за херня? — осведомился Ренни. — Крыса, что ли?

— Ты когда-нибудь видел белую крысу без шерсти и с такими здоровенными глазищами? Господи, Ренни!

Оказывается, она умеет видеть в темноте.

— Где твоя бита?!

— Сейчас я чертову тварь достану, — пообещал Ренни, едва не рассмеявшись. — И мне плевать, что это такое.

Но Барб его остановила.

— Нет, Ренни, не надо, — сказала она, положив ладонь ему на грудь. — Ты отличный парень, сильный мужчина, настоящий защитник и всякое такое, но я подумала, это все же мой дом и мои правила, как ты сам сказал. Короче, дай я сама этим займусь. Ты уже пробовал, теперь моя очередь поразвлечься.

Выслушав эту тираду, Ренни застыл точно громом пораженный. И как только ему пришло в голову, что можно бросить такую классную бабу?

Она смотрела, как у двери в ванную мерцает вишневый огонек его сигареты.

— Ты просто стой там, а когда я скажу, включи свет, хорошо?

— Да, мэм!

— Включай!

Стоваттная лампа под потолком спальни на секунду ослепила их. Тварь на стене сорвалась и упала за зеркало. Слышно было, как она стукнулась об пол и заскреблась, уползая в тень.

— Видишь ее?

— Вижу, — солгала Барб, затем прикрыла глаза и шарила под кроватью, пока не отыскала биту.

— Я не вижу! — сказал Ренни.

Видел он только хвост кота Барб, торчащий из-под шкафа. Жалкая трехцветная скотина! С тех пор как Ренни связался с его хозяйкой, от него не отставала аллергия и жуткий чих, все из-за этой твари. Кошак или бродил по кухне, пытаясь утащить и сожрать что ни попадя, или целенаправленно сбрасывал фунты шерсти, или пытался разодрать мебель в клочья. Барб его звала идиотским сюсюкающим имечком, которое Ренни и не пытался запомнить. Впрочем, скотина тоже, кажется, своего имечка знать не желала и никогда запретов не слушала.

Кошак, наверное, и круг откинул, мелкая юркая сволочь.

Хвост хаотически дергался — скотина готовилась к любимой кошачьей игре «закогти-выпотроши». Барб громко приказала коту уняться, тот, как всегда, и ухом не повел.

Барб пыталась перекрыть дорогу ногой, но кот ловко увернулся и шмыгнул под шкаф. Судя по звукам, там немедленно произошла короткая и страшная драка.

Потом кошачий хвост вылетел из-под шкафа и приземлился Барб на грудь. Сам кот к нему присоединен больше не был.

Следом полетели клочья трехцветной шерсти, по большей частью склеенные кровью.

Барб зарычала, как питекантроп, и ринулась в зону боевых действий, нанося битой короткие и резкие удары наугад. Шкаф задрожал, задвигался, собирая ковер в гармошку.

Погубитель кота выскочил из-под дальнего края — это был бледнокожий монстр, похожий на руку.

— Барб, это же рука! — завопил Ренни.

— Что? — Барб обернулась: вид дикий, глаза горят яростью. — Рука? Да мне плевать! Она кота моего покалечила!

— Она под кровать побежала, — сообщил Ренни, предусмотрительно отступив, чтобы не попасть под горячую биту.

— Она покалечила Румпельскетскина! — заорала Барб, и в глазах ее пылала жажда убийства.

Свисающий край покрывала был отдернут, и под ним обнаружилась пара выпученных глаз.

Но не успела Барб даже замахнуться, как рука прыгнула и намертво вцепилась ей в горло.

Ну точно, это рука Виктора. Он так часто держал за глотку Барб, что она узнала эту хватку в мгновение ока. Что бы ни случилось с прочими его останками после смерти, правая рука была по-прежнему сильной и умелой. Передавила гортань мгновенно, и в глазах у Барб заплясали лиловые звезды.

Она тяжело шлепнулась на попу, растопырила ноги, а Ренни сиганул через кровать. Правда, помедлил миг уж очень не хотелось прикасаться к мертвецкой руке. Завершалась она бело-красным куском мяса, похожим на жирный хвост ядозуба. Ренни решительно ухватился за куцый обрубок и дернул.

Мать вашу, да тут беды не расхлебать. Никакая баба такого не стоит.

Лицо Барб сделалось темно-лиловым. Ренни подполз ближе, отогнул вцепившийся указательный палец и услышал хруст: палец сломался в нижнем суставе.

«А может, так и оставить? Пускай придушит Барб, все и закончится».

— Ну нет уж, — сказал себе Ренни, отдирая средний палец.

Лохануться перед кусками рубленого мяса — черта с два! На этот раз треск ломающейся кости даже вызвал у него улыбку.

На кисти сидела пара глаз: они развернулись буквально на сто восемьдесят и уставились на Ренни. Зрачки были во всю радужку. Барб, красная, как перезрелый помидор, храпела, будто загнанная лошадь, пытаясь втянуть воздух.

Ренни вспомнил, как впервые пожал эту руку. При-иветик! Ага, здорово живешь. Виктор Джекс давил на мозги, всем своим видом будто говорил: «Ну, детка, попробуй меня обойди. Попробуешь — в лужу сядешь».

Без помощи остальных большой и безымянный пальцы удержаться не могли. Наверное, Барб повезло ударом биты раздробить мизинец: он торчал криво и в удушении не участвовал. Наконец Ренни отодрал руку и швырнул через комнату. Барб шлепнулась на пол, рука Виктора ударилась о стену, оставив на ней красное пятно, шлепнулась на пол и неуклюже попыталась уползти.

Барб так же неуклюже встала и принялась топтать руку Виктора. Измазала все пятки слизью, поскользнулась и едва не грохнулась снова. Оттого она разъярилась до крайности и лупила руку битой до тех пор, пока та не перестала шевелиться.

Затем Барб с Ренни присели на корточки на безопасном расстоянии и наконец-то внимательно рассмотрели чудовище.

Это была кисть и дюйма четыре предплечья правой руки Виктора, а на ней глаза. У него были глаза цвета голубой матовой эмали, мутные, бесчувственные, с серебристыми искорками, глубоко засевшими в радужке, будто отсвет скрытого безумия. Теперь эти глаза находились на тыльной стороне кисти, прикрепленные полосами мышц, оплетенные нервами. Один глаз расплющен ударом биты — Барб отвела душу как следует.

Наконец-то Ренни понял, что за бугристый мешочек висел на этой руке.

— Да это же его сердце!

Вполне в духе Виктора — в своей мастерской он каких только механических монстров не собирал! Он слыл чудотворцем, способным вылечить дряхлое авто при помощи гнутой вешалки, плевка и паяльника.

— Его сердце, — выговорила Барб. Такие новости она не слишком желала слышать. — Его сердце, господи боже… Но это как могло быть? Они же там вынули сердце, а ты его в фарш смолотил, и разве ты не сломал ему руку тогда, в прошлый раз?

Ренни вспомнить не смог. Честное слово.

— Я имею в виду… Ренни, у него же головы не было! А как глаза-то сами по себе прикатились?

Сердце вздрогнуло, стенка втянулась, оно содрогнулось, как в последний раз, и выбросило струю крови. На полированном паркете образовалась большая липкая лужа.

— Эй, Барб, теперь ты разбила ему сердце в прямом смысле!

Барб принялась осыпать Ренни неловкими и бессильными ударами открытой ладонью:

— Мать твою, Ренни, это не смешно! Это его гребаная рука! Он черт-те знает сколько раз хватал меня за глотку, и минуту назад я прям видела его, будто он снова явился меня излупить, и это совсем не смешно!

Барб точно была в полушаге от психушки. Накричалась и умолкла, только всхлипывала. Но Ренни сообразил, что делать, и крепко обнял ее. Она не возражала. А если бы вместо этого он дал бумажную салфетку, могла бы и челюсть сломать.

— Ну прости, прости, я такой засранец!

Иногда нутряное чутье, усиленное развитым эгоизмом, заставляло Ренни чувствовать вину или что-то вроде того. Но что самое важное: обнимая Барб и настороженно поглядывая на застывшую руку, он пришел к простому умозаключению. В морге Виктора распотрошили, а он преспокойно приковылял назад. Потом сам Ренни скинул Виктора в канализацию, причем по кусочкам, но тот вернулся и оттуда, прямо через унитаз, как в тех городских сказках про ныряющих крыс, змей и крокодилов. Чертова глазастая рука приводила на ум и тех, и других, и третьих.

— Детка, я знаю, что для этой твари надо. Я уж сделаю так, чтобы больше нечему было возвращаться.

— И что ты придумал? — Барб успокоилась настолько, что взглянула в зеркало проверить, не слишком ли растрепалась.

Ренни приподнял тварь за расплющенный мизинец, с усилием подавляя желание выдать очередную пошлую остроту.

— У тебя же есть жаровня?

Ох, ну и воняло же оно! Помимо жуткого смрада, и само зрелище вышло премерзкое, но Барб заставила себя глядеть. Оба они смотрели, как догорают останки, а Ренни щипцами для барбекю разбивал обугленное, пока от костей и мяса не остался только пепел да черная слизь.

Тогда Барб потащилась в ванную, третий раз за день принять душ. Все никак не могла смыть со своей жизни остатки Виктора.

А Ренни все наблюдал, как черная слизь коптит и пузырится на углях. Запах шел как от пережаренной свинины.

Вытерев покрасневшие глаза, Ренни загасил жаровню. Все, готово. В дом идти не хотелось, кувыркаться с Барб тоже. Поспать бы. Просто поспать.

Вернувшись из ванной, Барб обнаружила на кровати безмятежно дрыхнущего Ренни. Фу. Сама вымылась, и простыни надо поменять. Но это завтра. Барб уселась на своей половине кровати, стараясь не разбудить сожителя.

Пора взглянуть правде в глаза: Ренни больше не будет прежним. Цветы увяли, гости разошлись. Победа над мертвым Виктором нехорошо пахла. Интрижка стала тягомотной и унылой. Сперва их возбуждала восхитительная тайна, но теперь цветущий луг превратился в топкое болото, где оба барахтаются, не в силах расцепиться, прервать любовную связь, словно пара несчастных перепуганных собак.

Она чувствовала, как будто внутри ее самой что-то умерло. Опустошенная, выжженная, опаленная, растраченная, Барб не хотела больше никаких страстей и наслаждений. Ей нужен только покой. Мертвый покой внутри и снаружи.

Как обычно, Ренни спал с открытым ртом и уже начинал похрапывать. Сейчас он далеко, ему на все плевать. И на нее, Барб, трижды плевать. Она осторожно ухватила его за нос и отвернула голову в другую сторону. Зарождающийся храп сменился бормотанием и сопением, потом затих.

Восприятие Барб так обострилось, что сейчас ее беспокоила даже пыль на простынях и одеяле. Пыль била в глаза — так и казалось, она ложится на душу слой за слоем, словно мокрый снег.

А вдруг это не пыль, а пепел от сожженных костей Виктора? От этой мысли Барб заплакала и никак не могла остановиться.

Охваченная горем, она не заметила, как маленький, самый упорный комок обгорелой плоти пролез меж расслабленных губ Ренни и легко скользнул по пищеводу, устремляясь прямым ходом в самую глубину тела. Туда, где сердце…

Перевод Дмитрия Могилевцева

Дэвид Веллингтон

ДОБРЫЕ ЛЮДИ

Дэвидом Веллингтоном немало написано о зомби: романы «Monster Island», «Monster Nation» u «Monster planet», а также о вампирах, романы «Тринадцать пуль» («13 Bullets»), «Девяносто девять гробов» («99 Coffins»), «Vampire Zero» и «23 Hours». В прошлом октябре вышла книга про волков-оборотней под названием «Frostbite». Еще один роман о зомби «Plague Zone» представлен на писательском сайте, www.davidwellington.net, но не опубликован. Рассказы Веллингтона печатались в антологиях «The Undead», «The Undead — 2: Skin and Bones», «The New Dead» и в сборнике на тему вампиров «By Blood We Live». Недавно он дебютировал в жанре комикса, выпустив книгу «Marvel Zombies Return».

Фильмом «Ночь живых мертвецов» Джон Ромеро в 1968 году создал канон, породил устоявшийся сегодня образ зомби — бездумных оживших трупов с бледной кожей, спутанными волосами, ввалившимися глазами, неуклюже ковылявших и жаждущих плоти живых. С тех пор зомби стали героями великого множества книг и фильмов. И чем дальше, тем разнообразнее их облики. Мы видели зомби, которые, вообще говоря, не мертвые («Двадцать восемь дней спустя»), зомби, несущихся за жертвами со всех ног («Рассвет мертвецов» Зака Снайдера), зомби-собак из «Обители зла», зомби-наци из «Операции „Мертвый снег“», зомби-супергероев из «Marvel Zombies» и даже зомби-стриптизерш из «Зомби-стриптизерши». Мы видели и комедийные фильмы о них («Зомби по имени Шон», «Добро пожаловать в Зомбиленд»). Теперь есть даже любовный роман о зомби («The Loving Dead» Амелии Бимер). Зомби вторглись и в классику девятнадцатого века («Гордость и предубеждение и зомби»). И конечно, у нас на виду монументальная трилогия Дэвида Веллингтона, где фигурируют разумные зомби, мумии и происходит эпохальная битва за будущее человечества.

Но иногда так хочется старых добрых канонических зомби, стонущих и ковыляющих неуклюже. Следующий рассказ предоставляет их нам в достаточном количестве, даже слишком. Дэвид Веллингтон возвращается к истокам. Он описывает компанию обычных людей, старающихся выжить, изучающих, что для этого надо делать и чего не надо, обрисованы жуткие дела, какими приходится заниматься после апокалипсиса. В общем, несмотря на все попытки модификации, пародии и перепевы, еще живы классические зомби в стиле Ромеро; столько лет спустя они активно брыкаются и готовы ухватить вас своими цепкими руками.

Над пустыней садилось солнце, окрашивая рыжие скалы в сотни оттенков пурпура и охры, превращая немногочисленные кусты, сумевшие выжить на обожженной земле, в страшных шипастых чудищ. Я понаблюдала, как несутся над головой жарко-алые облака, затем снова уставилась на изгородь.

И сердце мое замерло в груди.

Всего в паре футов от Кэнди появился мертвец. Он находился с внешней стороны изгороди, но изо всех сил налегал на сетку, и та уже поддалась. Лохмотья покойника выцвели от солнца, кожа была серой, губы, как и большая часть лица, отгнили, обнажая огромные желтые зубы — обломанные, неровные и на вид очень острые.

Трехлетняя Кэнди на мертвеца даже и не смотрела. Привыкла: они ведь постоянно слонялись неподалеку, щелкали оскаленными зубами. Всю недолгую жизнь она видела их где-то поблизости и знала, что мама всегда придет на выручку.

И я собиралась оправдать ее надежды — до тех пор, пока она сама не вырастет и не научится держать оружие.

Поэтому я не стала на нее кричать, пугать, отгонять подальше, а просто подняла лук и уложила стрелу на тетиву. Натянула ровно и спокойно, неторопливо прицелилась. Тетива зазвенела, стрела не издала ни звука, пролетев сквозь изгородь и череп мертвеца, так что острие вышло с другой стороны.

Мертвец рухнул мешком. Беззвучно.

«Спасибо вам за выучку, герлскауты Америки!» — подумала я.

Затем подошла к Кэнди, чтобы увести ее подальше. Мертвецы не так уж сильно пахнут, когда солнце их высушит, но тем не менее распространяют заразу. Да и порой они вовсе не такие мертвые, какими кажутся.

Кэнди присела на корточки у насоса, при помощи которого раньше наполнялся плавательный бассейн, и принялась играть с разноцветными кредитными картами: раскладывала на пожелтевшей траве, сортировала по цветам. Затертый пластик по краям побелел, серебрение сошло с выпуклых цифр, но голограммы по-прежнему волшебно сверкали, переливались на солнце.

Я наклонилась, чтобы взять мою девочку на руки.

— Посмотри на птичку. — Кэнди указала пальчиком на карту. — Если закрыть один глаз, а потом другой, птичка перелетает.

— Конечно, воробышек ты мой. — Я поцеловала ее в голову.

В последний раз я видела живую птицу года полтора назад. Даже не представляю, откуда Кэнди вообще знает, что птицы летают. Да, они могут улететь, а вот люди прикованы к земле, к своему месту.

Из тени мотеля вышли Брюс и Финстер с перчатками на руках и банданами на голове. Я прикрывала мужчин, держа стрелу на тетиве, пока они оттаскивали тело в пустой бассейн и сжигали. Когда-то дно бассейна было выкрашено в синий цвет, но краска давно облезла, теперь дно зияло голым бетоном, по которому были разбросаны черные пятна гари, будто плоские кратеры.

Парни не унесли тело подальше в пустыню, где оно могло бы сгнить потихоньку, если бы не служило приманкой для еще живых мертвецов. Они не едят своих, пока те бегают, но туши с вышибленными мозгами пожирают только так. Чтобы не приманивать их, мы сбрасывали убитых в бассейн и там сжигали. Оставались только кучки пепла и обугленных костей.

Я смотреть не стала и повела Кэнди назад в нашу комнату. Пусть поиграет взаперти. Хотя и душно, зато не убредет куда не надо. Потом ушла в сумрачную ванную и посмотрела на себя в зеркало.

Я всякий раз так делаю после того, как приходится убить. Ищу следы слабости либо страха. Если губы дрожат, я заставлю их замереть. Если глаза широко раскрыты от ужаса, я прищурюсь. Если побледнела как полотно, буду дышать ровно и спокойно, пока краска не вернется на щеки.

Знаете, я могла бы стать актрисой. Ну, до того как все случилось. Я была танцовщицей в Вегасе, знаете, известного сорта танцовщицей, но копила деньги, чтобы перебраться в Лос-Анджелес. Затем пришла беда, и в Лос-Анджелесе все умерли. Хорошо, что моя мечта не успела сбыться.

Глядя в зеркало, я не увидела ничего тревожащего. Лицо как лицо, — может, щеки ввалились чуть больше, морщинки у глаз стали чуть глубже. Светлые волосы еще сильнее выцвели под солнцем, а так все как обычно. Абсолютно безучастное, спокойное лицо.

Может, это как раз и скверно? Может, это хуже, чем найти признаки слабости?

Да ну, чепуха. Плюнуть и забыть. В нынешние времена быстро учишься определять, что важно, а что пустяк.

По нашим правилам, если заметил мертвеца, надо рассказать Вэнсу. Убедившись, что с Кэнди все хорошо, я пошла по коридорам к холлу. Скорее всего, Вэнс там. Войдя через стеклянные двери в холл, я застала там половину выживших. Это было самое душное помещение в мотеле: занавесок нет, пустынное солнце жарит сквозь окна, но здесь всегда полно народу. Вообще с тех пор, как мертвые стали возвращаться, живые полюбили места, где можно собраться вместе, оттого в холле всегда полно народу. Старики ковыряются в банках с едой, добытых во время последней вылазки; вокруг стоит молодежь, увешанная оружием, — караулит и развлекается заодно. Все хорошие, добрые люди. Я знавала и скверных, но все они остались там, за изгородью.

И Саймон, как всегда, убивал здесь свое время. Он у нас единственный инвалид: не может передвигаться, у него нет ног. Никто не знал, как он их лишился, до того или после, но рассказывать он не хочет, а если слишком донимают расспросами, принимается орать.

Говорит, у него синдром Аспергера. Поначалу мы считали, что он просто чокнутый. Многие до сих пор думают, что мы вообще напрасно тратим на него съестные припасы, чего обычно не допускается. Но Вэнс настоял, чтобы мы взяли Саймона с собой, когда уходили из Скоттсдейла на юг. Сказал, рано или поздно калека обязательно пригодится.

Вэнс часто оказывается прав, поэтому мы и выбрали его старшим. Выяснилось, что Саймон хорошо разбирается в технике, способен возвращать к жизни, казалось бы, безнадежно поломанное. А все потому, что соображает, как эти штуковины работают. Он-то и собрал из запчастей грузовик, на котором мы выбрались из Скоттсдейла, иначе бы так и остались в том аду. Мы ехали, пока хватало горючки, то есть до этих вот мест, и больше бензина так пока и не сумели раздобыть. Зато Вэнс нашел мотель и за ним речушку, а Саймон придумал, как накачать из нее воду, чтобы можно было жить в пустыне.

А ведь по виду Саймона никогда не скажешь, что он такой способный. Ему лет пятнадцать, вряд ли больше, непослушные черные волосы свисают на глаза. В эти полтора года он ел не больше меня, однако все равно разжирел. Пальцы у него короткие и толстые, а ногти он обрезает прямо до мяса, даже кровь порой идет.

Однако именно он сумел устроить водопровод, использовав для этого пару десятков ярдов пластиковой трубы и детали от насоса, который когда-то качал воду в бассейн мотеля. Теперь у нас была вода для кухни, для стирки и мытья. А главное, у нас была питьевая вода — в тех местах, где без воды человек не проживет и дня.

Когда я вошла в зал, Саймон возился со старыми радиочасами, найденными в одном из здешних номеров.

Передатчик хочу сделать, транспондер, чтобы военные могли нас отыскать, — пояснил Саймон, тыча в плату пальцами с обрезанными до мяса ногтями. — Хотелось бы компьютер сделать, чтобы в Интернет зайти.

Саймон во многом еще жил понятиями прошлого, а может, будущего. Во всяком случае в его представлении цивилизация не погибла, а просто взяла тайм-аут, и он был уверен, что раньше или позже все опять будет как всегда.

— Хочу глянуть свой сайт, какой там трафик, график, светофоры-огоньки, ла-ла-ла.

Из бывшего кабинета управляющего вышел Вэнс, протянул руку, будто хотел взъерошить Саймону волосы, но вовремя сдержался. Саймон не любил, когда к нему прикасались.

— Не вешай носа, приятель! — сказал Вэнс. — Мы еще весь мир отстроим заново.

Саймон повернулся к нему, сияя идиотской улыбкой:

— Я люблю штуки всякие делать!

Вэнс улыбнулся в ответ, а потом обратился ко мне:

— Дарси, ты хочешь что-то рассказать?

Наверное, Финстер и Брюс уже доложили, что случилось у изгороди, но он хотел услышать и от меня. Вэнс парень не то чтобы крупный, но глаза у него умные, и он сначала думает, а потом делает. Всегда на два шага впереди событий, поэтому мы и живы до сих пор. Никто его не выдвигал в командиры, ни с кем он за это место не спорил и не дрался. Он просто встал во главе, потому что у него все под контролем, а остальные всего лишь пытаются выжить как могут.

— Мертвец подошел к изгороди, на юго-западе. Я прикончила его стрелой.

— Стрелу вернула?

— Да.

Он кивнул, протянул ко мне руку. Большинство моих знакомых парней, если хотят как-то выразить свои чувства, пытаются за талию приобнять, в крайнем случае этак по-товарищески по плечу похлопают. Вэнс пожал мне бицепс:

— Я слышал, он потянулся за Кэнди.

— Больше не потянется. — Я пожала плечами.

Он еще раз пожал то место, где сосредоточена моя главная сила, будто знал, что творится у меня в душе, и всецело одобрял.

Раньше я на такого парня и не глянула бы, зато теперь по первому намеку переберусь в его комнату.

— В этом месяце уже третий, — выговорил Саймон с таким видом, будто находится на грани истерики. — Три! Раз, два, три!

— Да, что-то многовато, — нахмурился Вэнс.

Иногда их месяцами не бывает. — Я еще раз пожала плечами. — А иногда забредают сразу несколько. Ничего, справимся.

Вэнс кивнул, но он хмурился по-прежнему, значит задумался о чем-то не слишком приятном. Подошел к вентилю с педалью, нашему единственному источнику воды. Из коробки торчала дюймовая труба, а педаль сбоку приводила в действие механизм, качавший из ручья воду. Вэнс принялся крутить штурвал, по-прежнему хмурясь:

— Саймон, а можно как-то укрепить изгородь?

Парень так и запрыгал в кресле:

— Да, да! Можно, еще как! Опоры залить бетоном, сетку сделать двойную, ну да, и электричество пустить, если только батареи солнечные найдутся, и колючую проволоку поставить… — И внезапно умолк.

Это была его обычная манера: резко обрывать разговор. Теперь промолчит, надо думать, до самой ночи. Нередко это означало, что в голове у него вовсю зреет новая идея.

Но на этот раз он закричал.

Вэнс все крутил штурвал. Приходилось стараться, чтобы извлечь воду из крохотного ручья, а иногда в трубу попадали камешки, и крутить становилось еще труднее. Вэнс старался как мог, рука так и мелькала. Он был слишком этим занят и даже не подумал, отчего вода так туго идет. Ясно ведь, в трубу что-то попало, причем гораздо крупнее, чем обычный камень.

И вот тогда Саймон вдруг заорал. Вэнс остановился, и все мы увидели, в чем дело. Из трубы высунулся человеческий палец — серый, страшный, с обломанным желтым ногтем.

— Не блюй, не надо! — предупредила я, растирая Финстеру спину.

Когда запасы пищи приходится таскать на себе из дешевых заброшенных лавчонок, при этом еще рискуя жизнью, ни одна крошка не должна пропасть даром. Финстер позеленел, согнулся, но сумел-таки подавить рвотный позыв и выпрямился, глубоко дыша.

А Саймон все кричал. Иногда на него накатывало, и он мог так орать часами. В прежней жизни он бился в истерике, если отец не мог отыскать нужный сорт куриных котлеток на обед. В новом мире находилось много такого, от чего хотелось плакать, но вот утешать было некому.

Вэнс быстро выдернул палец из трубы и сунул в карман — незачем людям глядеть.

— Майк, Джо, разберите системы и прокипятите все детали.

Надо их стерилизовать.

Оба названных кинулись к вентилю и принялись за работу. Добрые, хорошие люди. Не стали ждать, пока не уляжется суматоха.

— С тобой все нормально? — спросила я у Финстера.

Выглядел он уже получше, щеки порозовели.

— Да, но…

— Что?

— Эта… штука. Палец. Это же значит…

— Ничего это не значит, — возразил Брюс. — Ручей течет от самого Тусона. Мертвец потерял палец по эту сторону моста.

— А что, если вверх по течению их целая орда плещется, а мы потом эту воду пьем?

Все посмотрели на Вэнса. Даже Саймон перестал кричать, любопытствуя, что дальше будет. Что скажет наш мудрый командир?

Тот обвел взглядом комнату, каждому заглянул в глаза, потом пожал плечами:

— Чтобы не жить в сомнениях, стоит пойти и проверить.

По нашим правилам, которые сам же Вэнс и установил, никто не должен выходить за изгородь в одиночку. Поэтому на разведку в верховья ручья он взял с собой почти всех. Предстояло пройти десятки миль по каньонам и ущельям, где могла бы легко спрятаться и сотня мертвецов. Нас с Финстером он оставил охранять мотель и координировать поиски по рации. Естественно, остался и Саймон с его инвалидным креслом, и Кэнди, как обычно, при мне.

Утром, перед выходом, мы сначала проверили связь. В скитаниях мы нашли в разоренном полицейском участке несколько портативных раций, а Саймон соорудил для них подзарядку на солнечных батареях. Рации нас здорово выручали, и мы полагались на них, но с оглядкой: теперь нельзя доверять всем этим вещам из прошлого, работающим на электричестве.

Вэнс забрался на холм в четверти мили от мотеля, а я зашла за прачечную — она в стороне от остальных построек.

— Есть контакт? — спросил он по рации, и я подтвердила, что есть. — Хорошо, — отозвался Вэнс. — Значит, мы вернемся через три дня. Если понадобится больше, я сообщу.

— Буду на связи.

— Не думаю, что мы на самом деле кого-то из них встретим. По большей части наша вылазка — просто хороший повод пошарить по окрестностям, найти еще банку-другую консервов. Кстати, у тебя встревоженный вид.

— В самом деле? — удивилась я. Я-то изо всех сил старалась казаться спокойной и равнодушной. — Как же не тревожиться, когда почти все уходят.

Первое, что я накрепко усвоила: важно держаться вместе. Пусть другие присматривают за твоей спиной, у тебя и впереди дел хватает. Выживают добрые люди, способные работать сообща и заботиться друг о друге. А кто не может ужиться с другими и предпочитает действовать в одиночку, тот гибнет. Такие отсеиваются первыми, и очень быстро.

— Не волнуйся, нас много, и мы вооружены. С чем угодно справимся. Ты же знаешь, без нужды я никого рисковать не заставлю.

— Знаю.

— И я, кстати, рад, что ты остаешься здесь, в безопасности. Хотя имей в виду: когда тебя нет поблизости, Финстер по твоему адресу высказывается не слишком лестно. Правда, такое многие парни говорят. Раз уж вы остались почти наедине, он может попытать счастья. Ну, ты понимаешь.

— Не желаю я ничего такого понимать.

— Я не сомневаюсь, что ты способна постоять за себя. В общем, он может предложить свои мужские услуги, как-то так.

Я рассмеялась. Даже не помню, когда смеялась в последний раз.

— Ну, раз лучших предложений нет, может, я его услугами и воспользуюсь.

Тогда и Вэнс расхохотался:

— Ну ладно. Только смотрите, изгородь не выпускайте из виду.

На этом разговор и закончился — мы не хотели попусту разряжать батареи.

Спустя час разведчики ушли через главные ворота. Мы с Финстером махали им с крыши главного корпуса, заодно прикрывая выход. Вэнс и его люди забрали все пистолеты, но у меня остался лук. Я еще долго наблюдала, как они удаляются, гуськом шагая вдоль ручья. Неутомимый Вэнс, как всегда, впереди.

— Мамочка, а когда они вернутся? — спросила Кэнди, которую я держала в импровизированном кенгурушнике на спине.

— Скоро. Очень скоро.

— Сегодня, поднимаясь по ручью, нашли двоих, — сообщил Вэнс по рации. — Жрут кактусы и траву — все, что могут ухватить.

Голос Вэнса звучал устало. За день разведчики прочесали десять квадратных километров, Вэнс загонял себя и людей, и оттого я нервничала.

— Дарси, честно говоря, я и одного не рассчитывал найти. Но боюсь, эти двое могли отбиться от большей группы.

— Почему ты так думаешь? — спросила я, держа рацию зажатой между плечом и ухом и одновременно выковыривая ложкой из банки холодные бобы в тарелку Кэнди.

— На одном был деловой костюм. Рукав оторван, но на шее галстук, как положено. Это не турист и не ковбой с ранчо, по виду явно горожанин. Боюсь, они пришли из Тусона.

Я замерла, осторожно опустила ложку, чтобы не уронить ни единого боба мимо тарелки.

— Плохо дело…

Когда все это случилось, большинство населения страны жило в крупных городах. Миллионы людей теснились на крохотных клочках земли. И когда настал конец света, мертвым не приходилось долго искать себе пропитание. В пустыню они выходили редко, оттого мы здесь и поселились. Но всегда имели в виду: рано или поздно запас пищи в городе иссякнет, и гонимые голодом покойнички разбредутся по окрестностям. Мертвые постоянно голодны и никогда не спят.

— Паниковать еще рано, — утешил меня Вэнс. — Как дела на домашнем фронте?

— Неплохо, — ответила я, стараясь успокоиться.

В самом деле, пока не было ни единого повода для тревоги.

— Финстер ведет себя как образцовый джентльмен. Саймон разобрал кассовый аппарат, весь твой офис завален деталями. Говорит, собирается электронагреватель сделать, чтобы у нас был горячий душ.

— Было бы здорово! — Вэнс вздохнул. — Ладно. Следующий сеанс в двадцать ноль-ноль.

— Буду на связи.

Кэнди подцепляла бобы пальчиком и отправляла в рот. Вид такой деловой, сосредоточенный. Она еще учится простейшим вещам — самостоятельно есть, например. Я улыбнулась ей, она улыбнулась в ответ и снова запустила палец в миску.

Следующее дежурство было моим, я прилежно несла службу, ничего не произошло. Кэнди спокойно играла, а я описывала круги по крыше мотеля, внимательно глядя по сторонам. Среди красных камней за изгородью ничего не двигалось, все было спокойно. Временами дул приятный легкий ветерок.

Сдав пост, я уселась в складное кресло, выпила воды из бутылки. Финстер вскарабкался на крышу, встал позади меня. Молчал, смотрел вдаль — может, как и я, надеялся увидеть Вэнса.

Потом положил руки мне на плечи и стал массировать:

— Ты напряжена. Беспокоишься о них?

— Угу, — буркнула я и хотела сбросить его руки, но передумала.

Что в этом плохого? Даже если он и домогается — это хорошее средство убить время. В прежнюю пору, при моей-то профессии, мужского внимания мне доставалось даже слишком много, но теперь все иначе, и уже очень давно меня не касался ни один мужчина. В смысле, с определенными намерениями.

Да и Вэнс не спешит откликаться на мои прозрачные намеки.

Я закрыла глаза, запрокинула голову. Будь что будет. Имею же я право расслабиться хоть один раз за полтора года?

Как известно, именно в такие моменты и случаются гадости, причем внезапно. Вдруг заверещало радио, я выпрямилась, схватила передатчик.

— Мы спешно возвращаемся, — сообщил Вэнс.

В эфире шипело и трещало, Вэнс почти шептал, но сказанное я разобрала, и сердце бешено заколотилось.

— Собирайте рюкзаки, пакуйте все, что сможете! Нам придется уходить.

— Нашли? — спросила я шепотом.

Финстер позади меня присел на корточки, чтобы лучше слышать.

— Полсотни, и все в одном каньоне. Но разбрелись далеко, — думаю, я видел не всех, наверняка их намного больше. Это Тусон. Давай, подготовь все. Когда мы вернемся, времени на сборы уже не будет.

— Поняла, — ответила я и отключилась.

Повернулась к Финстеру. Его лицо было белым, как у трупа.

— Пошли! — сказала я.

Мы вскрыли комнату мотеля, отведенную под склад. Десяток рюкзаков стояли на смятой постели, так и неразобранные. У нас все руки не доходили вытащить барахло: бутылки с водой, солонину, коробки сухого печенья. Консервы — штука тяжелая: если взять с собой много еды, передвигаться можно будет только медленно.

В каждый рюкзак мы засунули все нужное для выживания: переносные плитки, теплые одеяла, аптечки, ножи и другое простое оружие, а главное, емкости с водой. Если придется идти по пустыне в поисках безопасного места, воды понадобится много, по галлону на человека в сутки. Конечно, на всю жизнь не запасешься, но взять следует как можно больше.

Занятые делом, мы с Финстером не разговаривали. Кэнди крепко спала в кенгурушнике у меня за спиной. Она давно приучилась спать, когда мама сильно занята. Отличная тактика выживания: и сама сил набирается, и не мешает никому. Умничка моя!

О расставании с мотелем я не жалела. Конечно, это было надежное убежище в нынешнем мире, полном опасностей, и неизвестно, найдем ли мы что-то подобное, но правила просты: когда надо, снимаешься с места и уходишь, не оглядываясь.

Все огнестрельное оружие забрали наши разведчики. Да его и была самая малость: пара револьверов и пистолет двадцать второго калибра, патронов на одну перезарядку. А у меня лук с колчаном стрел, у Финстера праща — полезная игрушка, способная с двадцати ярдов рассадить мертвецу череп. Мы собрались сами, затем перетащили рюкзаки во двор, чтобы вернувшиеся разведчики могли сразу взвалить их на спину и отправиться в путь.

И только покончив с приготовлениями, я вспомнила, что Саймон остался без присмотра. Помочь нам в сборах он не мог, мы и не вспоминали о нем, пока не пришло время готовить нашего юного гения к походу. У нас имелись носилки, чтобы двое самых сильных мужчин, Вэнс и Джо, могли его перетаскивать. Даже навес от солнца приделали сверху. Но Саймон эту штуку терпеть не мог, от одного ее вида впадал в истерику, и мы использовали ее лишь в крайнем случае.

— Наверное, он в холле, с телевизором и кабельной муфтой ковыряется, хочет настроить на мультяшный канал, — предположил Финстер.

— Ты посмотри в холле, а я в его комнату зайду.

Но в комнате Саймона не оказалось, а Финстер прокричал из холла, что и там его нет. Я пробежалась по паркингу. Звала-звала, но парень не ответил. Куда это чудо могло подеваться?

А потом я увидела куда — и чуть не завопила от ужаса.

Саймон был снаружи!

Бог знает как выбрался — ведь он, инвалид безногий, мог только ползти, опираясь на руки. Ворота он, разумеется, за собой не закрыл, а сам сейчас сидел на другой стороне широкого двухполосного шоссе. Там торчал светофор, сломанный, надо думать, еще до того, как все случилось, внизу у него была здоровенная распределительная коробка. Она-то и привлекла нашего безмозглого гения: вскрыв коробку, он деловито вытаскивал проводки, аккуратно сортируя по цвету. Я позвала, но он даже головы не повернул.

Я чертыхнулась. Из-за Саймона мы не в первый раз попадали в передрягу — и, боюсь, не в последний. Я кинулась к нему; мертвецов поблизости не было видно, но сердце замерло от страха, когда я шагнула за ворота. Схватив за плечо, я попыталась поднять мальчишку, но он расслабился и выскользнул из моих рук.

Саймон, пошли, надо возвращаться!

— Но я же работаю! Вэнс сказал, чтоб вы меня не трогали, когда я занят.

— Конечно, — не отступала я, — но сейчас нужно кое-что срочно сделать в лагере.

— Этим я займусь позже.

На том и кончилось. У меня сил не хватит поднять его и затащить домой, а он ведь еще будет отбиваться. Без Финстера не справиться. Я побежала назад, к воротам, призывая Финстера на помощь.

Не знаю, услышал он меня или нет. Он был занят. Очень.

К нам явился Тусон.

Сотни. Тысячи.

Я с Лас-Вегаса столько народу не видела.

Наверное, еда в Тусоне кончилась уже давно, в пустыню их выгнал отчаянный голод. Одежда изодралась в лохмотья, плоть усохла на костях. Глаза помутнели от солнца, кожу покрыли язвы. У многих не хватало рук или хотя бы пальцев, однако ноги у всех были целы. Увидев их, я поняла: в каньоне Вэнс повстречал полсотни отставших, не сумевших угнаться за остальными.

Эта толпа еще могла двигаться с приличной скоростью — самые здоровые, если так можно сказать о мертвых, обогнали прочих.

Можно подумать, что подобные твари не смогут мирно ужиться в толпе себе подобных, будут рычать и драться за еду. Но на самом деле они друг друга почти не замечают: каждый идет к общей цели сам по себе. Они знают, что за изгородью находимся мы с Финстером, и двигаются беззвучно, в едином порыве. Мертвым легко застать живых врасплох, ведь они немы и тихи, как могила.

Изгородь они захлестнули, будто цунами. С того края она была крепче всего: мы усилили старую, когда-то поставленную для защиты от койотов. Этим она оказалась нипочем: просто повалили своей массой, не заметив, и прошли по ней.

Финстер яростно орудовал пращой, без остановки выуживая все новые голыши из сумки на поясе. Он был хороший пращник, отдавал кучу времени тренировкам, зато теперь разил без промаху, каждым новым камнем разбивая очередную мертвецкую голову.

Я могла бы поддержать его, осыпать толпу стрелами. Времени у нас хватало, ведь даже мертвецы, имеющие ноги в целости, двигаются медленно. Но было очевидно, что это напрасная трата сил: нашего боезапаса не хватит и на десятую часть этой орды!

— Финстер, — закричала я, — прекрати, всех не перебьешь!

— У тебя есть идея получше? — прокричал он в ответ.

Глаза у него были совсем шальные, дышал он судорожно, будто задыхался.

— Да! Пойдем со мной! — Я схватила его за руку. — Скорей! В зале самые толстые стены, между ними и нами будет пара дверей.

Я кинулась бегом вдоль бассейна. Мертвецы устремились за нами, но их обогнать не проблема. Взбираясь на помост, я изготовила лук, уложила стрелу на тетиву. И не зря: там меня уже поджидала мертвая баба в деловом костюме. Побрела навстречу, растопырив руки, будто хотела обнять на радостях. Я вогнала стрелу в ее правый глаз и перепрыгнула через упавшее тело.

— И что потом? Будем ждать, пока не уйдут?

— Нет! Будем ждать, когда вернется Вэнс и спасет нас!

Ну как он не понимает, что нужно делать?

Через обваленную ограду перебирался мертвец в полицейской форме; я всадила ему стрелу в лоб.

— Финстер, держись со мной, — и все будет в порядке! Мы…

Но он вдруг заорал: оказывается, подстреленная баба еще могла шевелиться. Ухватила за штаны, когда он через нее перешагивал.

Он отбивался, угощая ее пинками, но теткины зубы щелкали все ближе. Один укус — и все будет кончено. Я положила стрелу на тетиву, но пускать не спешила: Финстер прыгал и дергался, не хватало еще его подстрелить. Но наконец он отцепился, радостно крича, что гадина его не достала. Баба все ползла за ним, но я вогнала стрелу ей в ухо, и она наконец замерла.

— Я вырвался! — восклицал он, задыхаясь.

От радости, что избежал участи хуже смерти, бедняга не смотрел, куда мчится, и грохнулся в бассейн.

Я бросилась к краю, глянула вниз. Его угораздило свалиться на самой глубокой стороне, и теперь он лежал и выл от боли. Нога была неестественно вывернута.

— Финстер, быстрей поднимайся!

Он замахал рукой: мол, минуточку, все в порядке, сейчас поднатужусь и…

Но этой минуточки у нас не было. Мертвые уже ковыляли по обе стороны от насосной, спешили к нам. Кэнди зашевелилась у меня на спине, просыпаясь. Ну почему бы ей не поспать еще немного?

Конечно, мне следовало бросить Финстера в бассейне. Так оно и должно быть: кто не может ходить, тот умирает. Но ведь и Саймон не может ходить, однако мы не бросили его. Вэнс изменил правила, изменил нас. Он снова сделал нас добрыми людьми и придал нашей жизни смысл.

— Держи! Хватайся! — закричала я, опуская руку в бассейн. — Да хватайся же, черт тебя дери!

Он смахнул слезы, попробовал встать. Двинул сломанной ногой и завопил от боли.

Мертвые были уже совсем близко. Но Финстер все же сумел приподняться, вцепился в мою руку, и я потянула его наверх. Думала, у меня рука оторвется под этой тяжестью, но потом он уцепился за край бассейна, подтянулся, перевалился через край.

— Вставай, опирайся на меня! — приказала я. — Помнишь, как в детстве в трехногого коня играли?

Он не ответил, но обхватил меня за плечи и, с перекошенным от боли лицом, запрыгал на здоровой ноге. Даже так мы двигались быстрее, чем мертвые.

В холле я закрыла все окна, опустила жалюзи. Стало темно и прохладно. Мертвые колотили по стальной наружной двери, ломали ее фанерную облицовку. Пока дверь держалась неплохо. Я закрыла ее на ключ, хотя вряд ли кто из мертвецов сообразит просто повернуть ручку. Потом направилась в заднюю комнату, где оставила Финстера и Кэнди, и как сумела забаррикадировала вторую дверь. Придвинула всю мебель, какая здесь была, авось на пару минут их это задержит. Кэнди к тому времени уже совсем проснулась и захотела знать, что происходит.

— Да ничего, маленькая моя, мы в безопасности, — сказала я, и она поверила.

Малыши так доверчивы!

Финстера я устроила на столе, подложив под его сломанную ногу стопку папок. На джинсах виднелась кровь. Одно из двух: либо у него открытый перелом, что совсем скверно, либо он солгал и мертвая баба все-таки его укусила. А это еще хуже.

Единственный способ выяснить правду — стянуть с Финстера штаны. А на это нет ни времени, ни сил. Да и не отважусь я штаны с него стягивать. Я прислонилась к стене подальше от двери, сползла на пол. Нужно успокоиться. Подышать глубоко, ровно и успокоиться. Это еще не конец. Мы сможем выжить. Сможем.

А хотелось мне плакать и лупить по стенам кулаками, рвать на себе волосы, орать на мертвых, чтобы шли к чертовой матери. Хотелось упасть на пол и свернуться калачиком. От нестерпимого ужаса меня прямо тошнило. Но под внимательным взглядом Кэнди ничего такого я делать не стала.

А ведь из меня получилась бы хорошая актриса. Я могла бы и «Оскар» выиграть.

— Дарси, — хрипло выговорил Финстер, тяжело дыша, — я хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты напоследок поняла, как я к тебе, ну, как я… Другого случая уже не будет, и я…

— Заткнись, — посоветовала я.

Это было жестоко и грубо, но я не могла себе позволить выслушать то, что он собирался сказать.

Вытащив рацию из кармана, я проверила батарею: оставалось еще минут на двадцать работы.

— Вэнс, — позвала я, — как слышно? Вэнс, как слышно?

Ответа не было. Я подождала с минуту и вызвала снова. Затем подождала пять минут и послала вызов в третий раз.

Мертвецы уже возились за стеной. Как-то они сумели проломить входную дверь и теперь бродили по прихожей, задевая мебель и стукаясь о стены. Сколько же у меня времени осталось? Мало. Совсем мало.

— Вэнс, пожалуйста, отзовись!

— Дарси, что такое?

Я закрыла глаза и подумала, что люблю этого человека. Он спасет Кэнди. Он спасет меня. И Финстера.

— Вэнс, здесь их сотни две. Мы заперты в холле и не можем выбраться. Помоги нам, пожалуйста. Вытащи нас отсюда!

— Вижу их, — сообщил Вэнс. — Я в миле от вас.

— Боже правый, ура! — выдохнула я в рацию. — Спасибо, спасибо!

— Оставайся на связи! С вами все в порядке?

— Со мной и Кэнди, а Финстер сломал ногу, кровь течет.

О своих подозрениях я не стала говорить. Хотя, возможно, Финстер уже умирает от укуса.

— Понял. Как Саймон? Держится?

— Саймон? — растерянно переспросила я, словно не понимая, о ком речь.

— Если он слишком раскричался, дай ему поиграть с его электроникой, — посоветовал Вэнс и, помолчав несколько секунд, спросил: — А почему я его не слышу?

— Его с нами нет, — призналась я. — Когда я в последний раз его видела, он был за оградой, на другой стороне дороги, напротив ворот.

Вэнс замолчал надолго.

— Вэнс, что с тобой? — заорала я.

— Я на связи. Дух перевел — мы быстро идем. Говоришь, Саймон за изгородью? Это хорошо. Очень хорошо.

— Правда?

— Все мертвые внутри, в пределах изгороди. — Голос Вэнса звучал угрюмо и решительно. — Может, его и не заметят. Или выбрали закуску побогаче, то есть вас троих.

Было слышно, как он раздает приказы уже не в микрофон: «Джо, Брюс, Фил, бегите и закройте ворота, это даст нам секунду-другую. Арнольд, видишь Саймона? Возьми Мэри, и тащите его сюда. Будет драться — держите крепче и тащите. Да, черт возьми! Именно это я и говорю. Нет, мы его не оставим! Если мы собираемся хоть что-то восстанавливать, он нам нужен. Если, конечно, мы вообще собираемся жить дальше».

— Вэнс! — позвала я. — Вэнс, а что нам делать? Без вашей помощи мы отсюда не выберемся. Скажи, что ты придумал.

— Дарси, подожди, — велел он и продолжил раздавать указания.

Мертвые начали колотить в двери офиса. От каждого удара баррикада из мебели вздрагивала, в маленькой комнате грохот просто оглушал. Стало душно.

— Вэнс, пожалуйста, скажи, как ты собираешься вытаскивать нас? — взмолилась я.

Рация молчала.

— Вэнс, пожалуйста! Вэнс, ты слышишь, сукин сын!

— Дарси, мы не собираемся.

Я вытаращила глаза. Финстер впился в меня взглядом. Баррикада начала разваливаться.

— Мы не можем. Нас слишком мало, — объяснил Вэнс. — Если попытаемся вас вытащить — все погибнем. Прости. Быть может, тебя утешит то, что мы сумели забрать Саймона. Он теперь в безопасности. Он нам очень пригодится, научит делать разные устройства.

— И этим ты хочешь меня утешить? Слушай, ты, козел тупой, здесь моя дочь, понимаешь! Моя маленькая девочка! Она перепугана, она…

— Дарси, у меня нет выбора. Мы должны бежать. Надеюсь, мертвые отвлекутся на вас и не погонятся за нами. Спасибо тебе. Твоя жертва позволит выжить другим.

— Вэнс, моя малышка здесь. Моя девочка!

— Обзывай меня. Зови придурком и засранцем. Может, тебе будет легче, — сказал Вэнс. — Обещаю, я не отключу рацию, пока все не закончится. Это все, что я могу для тебя сделать. Прости.

— Мама? — испуганно спросила Кэнди.

И у доверия трехлетних есть свои пределы.

Я визжала и кричала. Я обрушила на Вэнса все непристойности, все ругательства, какие смогла вспомнить. Назвала мудаком и импотентом, предателем и детоубийцей. И даже выдумала новые оскорбления специально для него.

Но даже когда баррикада рухнула и мертвые полезли в комнату, я не сомневалась: он добрый человек.

Просто времена сейчас очень недобрые.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Брайан Кин

ЗАТЕРЯННЫЙ МИР И МЕРТВЕЦЫ

Дважды лауреат премии Брэма Стокера писатель Брайан Кин — автор более десяти романов, включая книги о зомби «The Rising», «City of the Dead», «Dead Sea». Этот последний имеет немало общего с рассказом, который вам сейчас предстоит прочесть. Также им написаны романы «Conqueror Worms», «Castaways», «Ghost Walk», «Ghoul», «Terminal», «Dark Hollow», «Urban Gothic», «Darkness on the Edge of Town» и «А Gathering of Crows». Среди последних его работ серия комиксов «The Last Zombie», выпускаемая издательством «Атлантик-пресс». Рассказы Брайана Кина, вышедшие в сборниках «Unhappy Ending» и «Fear of Gravity», появлялись во многих журналах и антологиях, включая сборники на тему зомби «The New Dead» и «The Dead that Walk».

В наши дни от динозавров остались только окаменевшие кости. Собранные и скрепленные в огромные жуткие скелеты, их с удовольствием демонстрируют музеи по всему миру. В детстве многие из нас глазели на эти хребты, ребра и черепа, воображая, как чудовища внезапно оживают и бросаются, стараясь нас пожрать.

Наверное, Брайан Кин в детстве фантазировал о том же. О «Затерянном мире и мертвецах» он говорил так: «Это рассказ про динозавров, ковбоев и зомби. А маленькие дети обожают и тех, и других, и третьих! Я написал его после окончания большого романа; после серьезной работы я всегда пишу что-нибудь забавное, чтобы очистить голову».

Когда-то динозавров считали громоздкими увальнями, которые не сумели приспособиться к изменениям климата. Теперь наука шагнула вперед. Мы знаем, что динозавры были теплокровными и проворными, что их почти истребил столкнувшийся с Землей астероид и что выжившие в процессе эволюции стали предками современных птиц, о чем свидетельствуют сохранившиеся в окаменелостях удивительные переходные формы вроде археоптерикса.

Остается загадкой, какого же цвета были динозавры? Ученые привычно полагали, что они были зеленоватыми, наподобие ящериц, либо серыми, как слоны. Но в последние годы многие пришли к выводу, что шкура динозавра могла быть в разнообразных, довольно пестрых узорах, как шкуры некоторых нынешних змей. Среди окаменелостей найдены меланосомы — клеточные структуры, способствующие изменению цвета, как у хамелеона.

Однако в нашем следующем рассказе шкуры динозавров все-таки зеленые… и не совсем целые… честно сказать, слегка подгнившие.

Пустыня смердела мертвечиной.

Солнце висело над головой, распухшее, жирное, как та польская шлюха в Ред-Крике. Потел я под жаркими лучами ничуть не слабее, чем в обществе той шлюхи. Душно было так, будто вместо воздуха — горячий суп, и от жары вонь делалась совсем невыносимой. Наши грязные платки, покрытые кровавыми пятнами и усыпанные песком, не помогали, да и воняли они еще хуже прочего. Собственно говоря, воняла не сама пустыня, а мертвые твари, гнавшиеся за нами.

Мы удирали уже несколько дней. Никто и понятия не имел, куда нас занесло. Поначалу с нами ехал проводник по имени Леипо, но уже на второй день он умер от сердечного приступа, и мы всадили ему пулю в голову, пока не воскрес. Мы не знали, действует ли зараза на умерших от естественных причин, но решили не рисковать. С тех пор мы двигались за солнцем, вглядываясь в пустынный горизонт и мечтая увидеть хоть что-нибудь, кроме вечного песка и мертвых тварей. Наши фляги опустели, желудки тоже. Днем нас жарило солнце, ночью мы замерзали.

Здраво рассуждая, мне бы следовало отправиться в Санта-Фе. Я тамошний народ знаю, там мои друзья и девушка. По слухам, дотуда болезнь добраться не успела.

Хорхе, ехавший за мной и Диком, что-то бормотал себе под нос по-испански. Дурацкий язык, никак не могу в нем разобраться. Я почти не понимал, что он там говорит, вроде о каких-то козлах в бассейне.

Покачиваясь в седле, я мало-помалу клонился вперед. Язык точно наждак, губы потрескались и опухли. Попробовал облизнуть, но во рту ни капли слюны.

— За нами еще идут? — спросил я, ленясь оглянуться и посмотреть.

— А куда ж денутся? — проворчал Дик. — Им-то отдыхать не нужно. Воды тоже не требуется. И чем мы медленней движемся, тем они ближе.

Я вытер пот со лба.

— Если погнать лошадей быстрее, околеют сразу же. Тогда мы очутимся по уши в дерьме.

Жанель охнула: что за грубости при леди?! А мне плевать. Коли верить святому отцу, настал конец света, значит мелочи вроде сквернословия уже не в счет. Есть беда куда ближе и страшней.

— Господь спасет нас всех! — сообщил преподобный. — Даже вас, мистер Хоган.

— Очень Ему благодарен, святой отец. Пожалуйста, передайте это Всевышнему при первой же встрече.

Дик закатил глаза. Я ухмыльнулся, стараясь не морщиться от боли в губах.

Да, компания у нас подобралась странная. Мы с Диком прибыли в Ред-Крик всего месяц назад: купили участок леса и собрались его вырубить. Хорхе работал в конюшне. Преподобный наш тоже был птицей невысокого полета: поставил палатку на окраине города и служил по воскресеньям. Терри был обычным подростком, лет четырнадцати, ус еще не пробился, но стрелял мальчишка не хуже любого мужчины. Похоже, крепко запал на Жанель. Понятно почему: женщины вроде нее на западе почти не встречаются. Родом она из Филадельфии, попала в Ред-Крик, выйдя замуж за типа вдвое старше. Не знаю, по любви вышла или как, но, когда мертвецы разорвали ее старикана прямо перед аптекой, точно свора взбесившихся от голода койотов, держалась она хорошо.

Ред-Крик не слишком большой город, но там, пока не пришло время сбиваться в кучу и удирать, мы, из нашей нынешней компании, между собой не встречались. Кроме Дика, я никого раньше не знал. Да и сейчас не слишком рад знакомству.

Впервые о заразе в городе узнали, когда ночью явился один мужчина, стонущий и трясущийся от лихорадки. На руке глубокий след от укуса, из бедра вырван кусок мяса. Доктор сделал что мог, но бедняга все равно умер. А перед смертью рассказал доку и помощникам про «гамельнскую месть» — так эту дрянь называл народ на востоке, намекая на старую сказку про крысолова с дудочкой. Зараза с крыс и началась. Они заполонили индейскую резервацию на востоке, правда удивляться тут нечему. Я видел, как живут люди в резервациях, — в выгребной яме и то приятнее. Жуть, одним словом. Но крысы там были не обычные, а мертвые: с кишками наружу, все в трупных червях. И притом они еще бегали и норовили цапнуть, а укушенные принимались хворать и скоро помирали. Кусали почти сплошь индейцев, и правительству, как обычно, было наплевать — до тех пор, пока индейцы не начали восставать из мертвых и нападать на белых, а тогда уже принимать меры было поздно.

«Гамельнская месть» разлетелась быстро, от человека к человеку. И животных не обошла. Пока мы в Ред-Крике спохватились, мертвые лошади, койоты и собаки стали бросаться на нас прямо на улицах. И с ними толпы мертвых людей, так что скоро трупов в городе стало больше, чем живых. К счастью, они не слишком проворны, поэтому нам удалось удрать. Мы оказались в салуне. Снаружи его осаждали мертвецы, пришлось пробиваться. Больше половины города тогда сгорело.

Как прикончить существо, которое и без того мертво? Самое главное, надо разбить башку: можно пулей, можно молотком, даже полено подойдет. А в грудь засадишь шесть пуль — мертвец знай себе топает. Отруби ему руки и ноги, будет извиваться, точно червяк на крючке, а все равно не сдохнет. Но шарахни в голову, и затихнет как миленький.

Прищурившись, я глянул на небо. Солнце не двигалось. Оттого казалось, что и мы топчемся на месте. Наши лошади еле ковыляли по песку. Жанель закашлялась, я обернулся посмотреть, что с ней такое. Она махала рукой перед носом, а заметив мой взгляд, нахмурилась:

— Мистер Хоган, судя по запаху, они нагоняют.

— Я знаю.

— И что собираетесь делать?

Я посмотрел ей за спину. У горизонта виднелись сотни черных точек. Это были мертвецы — почти все население Ред-Крика и с ними еще кое-кто. Каждое зараженное животное присоединялось к погоне. Надо отдать мертвым должное: они чертовски упорны.

— Собираюсь двигаться вперед, чтобы они не догнали. Всех перебить у нас патронов не хватит, а если бы и хватило, то расстояние слишком велико для выстрела. А близко подпускать нельзя. Хороших стрелков среди нас нет, разве что ваш приятель. — Я кивком указал на Терри, и парень покраснел. — Да тут он вряд ли справится.

Жанель поморщилась и вздернула носик. Я отвернулся, стараясь скрыть ухмылку.

— А она к тебе неравнодушна, — хихикнув, шепнул мне Дик.

Я пожал плечами, но даже этот простой жест показался довольно утомительным. Только я хотел сосредоточиться и выдумать подходящий ответ нахалу, как вдруг обратил внимание на россыпь низких холмов впереди. Странное дело: будто сам Господь накидал их посреди совершенно плоской пустыни. Хорхе их тоже заметил — заволновался, забормотал, показывая пальцем.

— У меня есть предложение! — Дик похлопал лошадь по боку. — Засядем на вершине горы, укрепимся и будем их валить сверху, когда полезут.

— Патронов у нас не вагон, — напомнил я. — Кончатся, и деваться нам будет некуда, окружат ведь.

— Можем камни в них кидать.

— Ну, не знаю. По-моему, лучше просто держать путь к холмам. Может, мертвецы отстанут, если потеряют нас из виду. А может, там за холмами есть что-нибудь хорошее.

— Вода? — с надеждой спросил Терри.

Я не успел ему ответить, как вдруг небо потемнело, и мы разом подняли глаза. Жанель завизжала, Хорхе вскрикнул, Терри и Дик открыли рот от удивления, преподобный забормотал молитву. Я же просто смотрел, пораженный.

Небо заполонили мертвые птицы. Подобно живым, они летели плотной стаей, кружились, пикировали, но медленно, неровно. Некоторые падали. От птиц смердело. И эта черная грозовая туча направлялась прямо к нам.

— Скачите!

Я пришпорил лошадь, надеясь, что у нее больше сил, чем у меня. Она понеслась молнией, взбивая копытами пыль. Кобыла Дика пустилась вскачь, не отставая, остальные тоже попытались набрать скорость, но отдалялись с каждым шагом. Я оглянулся, выискивая хоть какое укрытие, однако поблизости ничего не было.

— Держите на холмы! — закричал я. — Может, там деревья есть или пещера!

Я посмотрел на Хорхе: он понял или нет? И тут у меня мурашки побежали по коже: Жанель сидела неподвижно, уставившись на мертвых птиц. Лошадь под ней беспокойно гарцевала. Терри остановился рядом, ухватил поводья. Он уговаривал Жанель ехать, но та, похоже, не слышала.

Я повернул к ним. Терри дрожащими руками взялся за дробовик, но все никак не мог с ним сладить. Я схватил мальчишку за руку. Его глаза были полны ужаса, впрочем и в моих не сияла безмятежность.

— Не стоит, — посоветовал я. — Только патроны зря растратишь.

— Но мисс Перкинс… — выговорил он, глядя на Жанель.

— Я разберусь. А ты скачи быстрей!

Он посмотрел на меня с сомнением, явно не желая оставлять девушку. Наверное, мечтал предстать перед ней рыцарем-спасителем и рисовал в воображении, как она в благодарность делит с ним постель, а я влез и безжалостно растоптал воздушный замок. Но у нас не было времени на глупости.

— Пошел! — заорал я и хлопнул его лошадь по крупу. — Давай!

Терри поскакал за остальными, а я повернулся к Жанель, ухватил ее лошадь за поводья и дернул. Кобыла фыркнула, оскалилась. Я дико заорал на них обеих — птицы уже были рядом. Но за их гомоном и хлопаньем крыльев Жанель вряд ли меня расслышала.

В отчаянии я развернул свою лошадь, не выпуская вторых поводьев, а другой рукой ухватился за кольт. Против птиц он бесполезен, однако придает смелости. Я стиснул коленями бока своей лошади, пришпорил, надеясь, что кобыла Жанель последует за мной.

Она и последовала, но прошла едва пару сотен ярдов, а потом усталость, жара и жажда взяли свое. Кобыла захрапела, покачнулась и осела. К счастью, не упала сразу, иначе нам обоим, мне и Жанель, пришел бы конец. У кобылы медленно подогнулись ноги, и я успел выдернуть женщину из седла, усадил за своей спиной. Не сказать, чтобы удалось обойтись с леди деликатно, а тут еще Жанель принялась бить меня по плечам, дергать за волосы и требовать, чтобы мы спасли кобылу. Но я внимания не обращал: стиснул зубы и снова пришпорил коня.

Оглянулся я лишь однажды. И то, что я увидел, меня одновременно обрадовало и ужаснуло. Визжа и курлыкая, птицы обрушились на кобылу, покрыли с головы до копыт, расклевывая глаза и плоть. Найдя легкую добычу, за нами они больше не гнались.

Дик и остальные ждали, но я закричал, чтобы скакали не мешкая. Нет смысла упускать чудом доставшуюся фору. Птицы скоро расклюют лошадиный труп и устремятся за новой добычей. И останки кобылы поковыляют за ними следом, торопясь сожрать в свою очередь кого-нибудь живого, в компании с прочим мертвым зверьем.

Догнав остальных, мы снова поскакали впереди. По бокам от меня были Дик и Хорхе, позади Терри с преподобным. Я почти не отрывал глаз от холмов, но все же заметил, с какой обидой смотрит Терри на нас с Жанель.

Стало жарче. Хоть бы дождь пошел!

Однако еще прежде, чем мы добрались до холмов, Хорхе остался без лошади. Прочие наши скакуны едва плелись, совершенно выбившись из сил. Занося топор над несчастным животным, Хорхе плакал. А я удивлялся тому, что у него откуда-то взялись слезы: я сам так иссох, что не мог бы и плюнуть, не то что заплакать. Мы все спешились, повели лошадей в поводу. Пешком идти мне не слишком нравилось, но иначе лошади издохнут прямо под нами. Жанель жаловалась, как трудно шагать, но никто внимания не обратил, только Терри тут же предложил ее понести. Та метнула в него презрительный взгляд, он покраснел и стушевался. Прочие хихикали, представляя, как он тащит девицу на закорках по пустыне.

Местность стала каменистой, мы приблизились к подножию гряды холмов. Дик остановил нас, приложил руку к глазам:

— Эй, вы тоже это видите?

Мы посмотрели, куда он показывал, я присвистнул:

— А ничего себе!

Между двумя тесно сдвинутыми холмами открывался вход в узкое ущелье. Казалось, горы нависали над ним, почти смыкались, точно арка над воротами. Я смахнул пот со лба, потер глаза, посмотрел снова. Нет, не ворота, просто крутые стены каньона, глубокая тень. Наверное, там желанная прохлада, свежий воздух.

— Туда! — решил я. — Хоть от солнца спрячемся на время, а может, там и вода есть.

Остальные воодушевились, ускорили шаг. Даже лошади, кажется, ощутили, что удача повернулась к нам лицом. Я оглянулся: позади кружили в небе несколько птиц. Издалека было не разобрать, мертвые или нет, но нами они не интересовались. Зато три небольшие твари ковыляли за нами по пустыне, — судя по всему, дохлые собаки либо койоты. Пока они далеко, можно не бояться, но ближе подпускать не стоит.

Мы подошли к входу в каньон, и при этом меня снова поразило его сходство с воротами. Двигались гуськом: Дик и я впереди, Хорхе и Терри замыкающие. Прохладный ветер высушил пот на моем лбу. Я улыбнулся, впервые за много дней чувствуя себя прекрасно вопреки всему пережитому. Мы укроемся среди этих крутых склонов, где нас не достанет солнце, а если повезет, то и мертвецы.

Проход сузился и наклонно повел вниз. Мы шли так довольно долго, пока стены не придвинулись почти вплотную. Я уже засомневался, что лошади протиснутся, как вдруг каньон повернул — и стены разошлись в стороны.

Я аж рот разинул от изумления. И не двигался, почти уверенный, что передо мной мираж, пока Дик не прокашлялся за моей спиной.

— Хоган, двигай. Что там такое?

— Сам посмотри!

Я отстранился, открывая дорогу остальным. Один за другим они выходили из узкой расселины и замирали, пораженные, как и я.

— На карте такого не было, — прошептал Дик.

— Не было, — согласился я.

Перед нами до горизонта расстилалась долина — в жизни такой огромной не видывал. Вся она была покрыта деревьями и прочей зеленью. Среди пустыни вдруг диво дивное — просто уму непостижимо! Привыкнув видеть только выжженную бурую землю и песок, я смотрел на эту роскошную растительность и не верил глазам. Посреди долины бежал прозрачный чистый поток — побольше ручья, но еще не река. А воздух какой! Пахнет будто после грозы, чем-то свежим и влажным, и жара не такая сильная, как в пустыне. Зверей и птиц не было видно, но из зарослей доносился зычный басовитый рык и пронзительное верещание. Ничего подобного я раньше не слышал. Эта долина не просто затерянный в песках оазис — это целая страна, огражденная горами, совсем не похожая на пустыню вокруг. Как такое возможно?

Преподобного, должно быть, одолевали те же сомнения.

— Если бы я не знал, где мы, решил бы, что вдруг очутился дома, — сказал он.

— Почему? — спросил Терри.

— Похоже на леса моей Виргинии.

— Это оазис, — поделился мыслью Дик.

— Слишком оно большое для оазиса, — возразил я. — Такая огромная долина!

Жанель завороженно смотрела, как ветер качает верхушки деревьев:

— Как же это возможно? Почему никто в Ред-Крике не знал про это место?

— Какая теперь разница? — Дик пожал плечами. — Знал или не знал, главное, мы сейчас тут. Думаю, преподобному стоит поблагодарить Бога от имени всех нас. Насколько я понимаю, Он услышал наши молитвы и послал нам убежище, тень, пищу и воду. Деревья укроют нас от мертвых птиц.

Мы повели лошадей к потоку. Густой подлесок цеплялся за ноги, ветви касались лиц. Над головой вились тучи мошек и москитов, но мы не обращали внимания. В отличие от мертвых эти твари кусают понемножку.

Лошади пили жадно, люди тоже. Мы смеялись и плескались. Вода оказалась очень холодной, что странно, — на окрестных горах нет никаких снегов. Ручей в пустыне не может быть настолько холодным, чтобы аж зубы ломило. Но этого я не замечал: пил, пока не скрутило желудок, прямо вывернуло наизнанку. Отдышавшись, я выпил еще, умылся.

Дик с лихим криком прыгнул в поток, зашел по пояс. Мы с Терри и Хорхе сбросили пояса с кобурой и пошлепали следом. Жанель и преподобный наблюдали за нами с берега.

— Давайте к нам! — обернулся я, стараясь унять дрожь. — Вода отличная!

— Сомневаюсь, — улыбнулась Жанель. — Вы уже посинели от холода.

— О черт! — Дик расхохотался. — У меня яйца в горошины сжались!

Все захихикали, даже Жанель. Терри с Хорхе принялись брызгать друг на друга. Дик нырнул, выскочил на поверхность, отплевываясь. Я махнул рукой преподобному и Жанель:

— Серьезно, идите к нам, освежитесь!

— Мне и здесь хорошо, — ответила Жанель. — Леди не купаются таким образом.

Преподобный покачал головой:

— Я, мистер Хоган, к сожалению, не умею плавать.

— Да здесь неглубоко! — заорал Дик.

Преподобный хотел что-то ответить, но Хорхе вдруг предостерегающе крикнул.

— Что такое? — Дик обернулся.

Хорхе приложил палец к губам, приставил ладонь к уху, прислушиваясь.

— Я не слышу ничего, — пожаловался Терри.

У берега зашелестели камыши. Лошади заржали, захрапели, переминаясь с ноги на ногу. Я потянулся за револьвером и запоздало понял, что оставил его на берегу вместе с прочим снаряжением. Затем камыши раздвинулись — и Жанель с преподобным завизжали.

Я ожидал увидеть мертвую тварь, лошадь или человека, но из лесу вышло нечто иное — жуткая здоровущая ящерица, я таких в жизни не видел. Футов пятнадцать от морды до кончика хвоста, ростом выше лошади, весом с тонну, она ходила на задних лапах, причем весьма проворно для своего размера. Вытянув передние лапы, она устремилась к преподобному и Жанель. Я успел заметить, что на каждой передней конечности у нее по три пальца, на среднем коготь величиной с хороший серп. Голова здоровенная, пасть утыкана зубами размером с наконечник стрелы. Змеиный язык так и мельтешил в воздухе. При этом тварь хрипло и мощно ревела.

Жанель с визгом бросилась в поток, преподобный за ней, описавшись со страху. У самого ручья святой отец замер, глядя то на воду, то на ящера, словно пытаясь решить, что же страшней.

А ящер тем временем разорвал глотку лошади Терри. Бедное животное шагнуло два раза и шлепнулось замертво. Прочие лошади кинулись прочь, но из лесу выскочили еще три гигантских ящера и бросились вдогонку. Мало чего услышишь более неприятного, чем ржание умирающей лошади.

Мы устремились к другому берегу. Ящеры тем временем занялись добычей. Они грызли и терзали, совали окровавленные морды в распоротые конские животы, что-то там отдирали и заглатывали. Я оглянулся: преподобный зашел в воду по колено и там застрял, глядя на трапезу ящеров и трясясь от ужаса.

— Скорее! — закричал я. — Скорее, пока они отвлеклись!

Он в ответ только замотал головой.

— Помогите пастору! — крикнула Жанель. — Кто-нибудь, идите к нему!

— Да черт с ним! — заявил Дик, выбираясь на берег. — Я даже за своим барахлом назад не полезу. А ради попа рисковать с какой стати?

— Он же Господу служит! — ахнула Жанель.

— Тогда пусть Господь его и спасает! Или они вот-вот встретятся, третьего не вижу.

— Я его спасу! — оповестил нас Терри и устремился к тому берегу.

Чертыхаясь, я снова прыгнул в ледяную воду.

— Хоган, ты сдурел? — заорал Дик. — Назад, черт тебя дери, назад!

— Там наши пушки! Их надо забрать!

На самом-то деле оружие было всего лишь поводом, — наверное, мне захотелось понравиться Жанель, вот я и последовал за Терри. Ящеры, занятые едой, на преподобного пока внимания не обращали. Он же стоял как вкопанный, глядя то на нас, то на них. Подбородок его трясся, ноги дрожали.

Я ему махнул и позвал вполголоса:

— Преподобный, пойдемте!

Но движение привлекло ящера. Он поднял окровавленную морду, фыркнул, повернулся, рассматривая Терри и меня. Однажды, когда я шел по пастбищу, на меня напал бык — так выражение глаз у ящера было точь-в-точь как у быка перед тем, как тот бросился.

— Терри, не двигайся! — прошептал я. — Стой столбом.

Он кивнул, вмиг побледнев.

— Преподобный, слушайте меня, — позвал я тихим уверенным голосом. — Вам нужно зайти в ручей. Идите прямо сейчас. Не важно, что вы не умеете плавать. Мы с Терри вам поможем. Черт возьми, зайдите в ручей!

Он кивнул и медленно двинулся вперед. Вот он по колено зашел в бурлящую воду; губы двигаются в беззвучной молитве, глаза закрыты.

— Так, правильно, — прошептал я. — Медленно, без резких движений. Отлично.

Я глянул на ящеров: теперь на нас смотрели все четверо. Один был кривой: вся левая сторона морды — сплошной заросший шрам, последствие давней драки.

— Были на земле исполины, — бормотал преподобный, но за шумом воды сложно было что-то разобрать. — Левиафан…

— Что? — спросил я.

— Это из Библии, мистер Хоган. На земле в давние дни обитали исполины.

— Я из Библии знаю только «Господи помилуй». Так что я вам верю. Но вы идите, не стойте!

Когда вода достигла паха, преподобный остановился и поморщился. А ящер подвинулся к воде.

— Холодно, — пробормотал священник. — Т-так х-холодно…

— Все хорошо, — заверил я. — Мы вас ждем. Терри, подай ему руку.

— Хоган! — позвал Дик.

— Я сейчас немного занят.

Ящер на берегу опустил морду и принюхался к месту, где преподобный только что стоял. Остальные повернулись к лесу. Я тоже посмотрел на лес и понял, что отвлекло ящеров: замеченные мною в пустыне койоты пошли за нами в каньон. Теперь стояли у кромки леса, глядя на нас блеклыми мертвыми глазами. У одного не хватало уха, у другого торчали сквозь шкуру сломанные ребра. Койоты не дышали и не рычали. Просто стояли и смотрели. Над ними вилось облако мух.

— Ох ты черт! — выдохнул Терри.

— Что еще такое? Новая напасть? — в испуге спросил преподобный и хотел обернуться, но я не позволил.

— Не важно. Просто подайте Терри руку, и давайте выбираться отсюда, пока ящеры не скушали нас на десерт.

Терри потянулся к дрожащей руке преподобного, и в этот миг ящер прыгнул в поток. Мертвые койоты уже вышли на открытое место, и прочие ящеры бросились на них. Одноглазый страшными челюстями схватил койота поперек туловища, затряс, ломая кости.

Преподобный и Терри не устояли на ногах и вместе ушли под воду, потом вынырнули, отплевываясь и барахтаясь. Преподобный уцепился за плечи Терри, повис, будто камень. Ящер с ревом устремился к ним. Я стал плескать на него водой, но оттого тварь поплыла еще быстрее.

— Отпусти-и! — прохрипел Терри. — Ты меня задушишь…

Но преподобный, повизгивая, только вцепился в него еще сильнее, и оба снова ушли под воду. И тут ящер их настиг. Он был так близко, что я чувствовал, как у него из пасти воняет гнилым мясом. Мощные челюсти сомкнулись на голове Терри и выдернули парня из воды. Тот дрыгал руками и ногами, вопил, но ящер своим серповидным когтем мигом распорол его от шеи до бедер, притом наступив на преподобного задней лапой и не давая вынырнуть.

Жанель, Дик и Хорхе на другом берегу вопили в один голос. Я попятился, не в силах оторвать взгляд от жуткой сцены. Ящер, занявшись Терри и преподобным, меня пока не замечал. Трое его сородичей на берегу тоже, они пожирали лошадей и койотов.

Я вскарабкался на берег и заорал: «Бегите!» Мы без оглядки кинулись в лес, перепуганные насмерть, и вскоре зеленые дебри поглотили нас.

На отдых устроились на дереве. Я такого огромного никогда раньше не видел, хоть и слышал, что в Калифорнии подобные встречаются: в его дупле мы вчетвером поместились свободно. Верхушка обломилась, но ствол остался, и мы соорудили что-то вроде крыши из ветвей и листьев. Внутри была тьма всяких ползучих тварей: гусениц, жуков, муравьев, тоже куда здоровее обычных, но безвредных, они не кусались. Жанель их боялась, но тварей снаружи боялась еще больше.

Вся наша поклажа осталась при лошадях, и теперь мы располагали только содержимым своих карманов: клочок бумаги и карандаш, компас Дика, кисет с жевательным табаком, кружевной платочек Жанель, немного денег и подобные же мелочи.

Солнце зашло, стало холодно, но огонь развести было нечем, и мы сбились в кучу, чтобы греться друг об друга. Жанель заснула, уложив голову мне на плечо. С каждым вдохом ее мягкие теплые груди терлись о мою руку. Было хорошо. Я даже подумал, что за такое не жаль было и пройти через ужасы вчерашнего дня. Ну почти не жаль.

Поблизости протопали несколько ящеров, нам удалось их неплохо разглядеть. Они были не такими, как те кошмарные монстры возле потока. Один размером с корову, шея длинная, хвост еще длинней. Этот потоптался у нашего дерева, но интересовался он, слава богу, листьями, а не нами. У другого, детеныша, судя по размерам, был утиный клюв. Еще одна тварь была такая здоровенная, что от ее поступи тряслась земля, ломались и валились деревья, — мы увидели только ее ноги и хвост. У некоторых ящеров росли перья, хотя большинство ходило с голой кожей. Перед закатом в лесу потемнело — что-то большущее закрыло солнце. Я высунул голову наружу и сквозь просвет в кронах заметил летающего монстра с крыльями футов в пятнадцать. Он больше походил на летучую мышь, чем на птицу.

В дупле мы просидели всю ночь. Почти все время молчали, иногда перешептывались, стараясь не шуметь. Жанель и Дик спали, Хорхе лежал с закрытыми глазами, но открывал их всякий раз, когда из лесу доносился какой-нибудь звук. Дик плакал во сне, но я ему об этом не сказал. Ведь я тоже плакал, причем с открытыми глазами.

— Что это за чудовища? — спросила Жанель на следующее утро.

— Ящерицы, — ответил Дик. — Только чертовски здоровые.

— Это я сама видела. Но откуда они взялись?

— Есть у меня одна идейка, — заметил я. — Вы ж знаете про громадные кости, что иногда из земли выкапывают?

— Ну да. — Дик кивнул. — Толстосумы за них неплохие денежки отваливали.

— Они называются «окаменелости», — добавила Жанель. — Это останки динозавров.

— Ага, оно самое, — подтвердил я. — Кажется, мы встретились с живыми родственниками тех окаменелостей. Это и есть динозавры.

— Ну, преподобный бы с тобой не согласился, — возразил Дик. — Он-то считал, что это чудища из Библии. Чего-то я не припомню, чтобы в Священном Писании упоминалось о динозаврах.

— Увы, преподобного уже съели, и вряд ли ему теперь стало яснее, кто его сожрал и откуда взялся.

— Вам, мистер Хоган, следовало бы уважительней отзываться о мертвом, — попеняла мне Жанель.

— Я всегда относился к смерти с уважением, но в последнее время с покойниками сладу нет. С чего я стану их уважать, если они пытаются мною закусить?

— Но наш преподобный не как те мертвецы!

— Да уж. Ему повезло…

— Ты упускаешь одну мелочь, — напомнил мне Дик. — Динозавры-то вроде как давно вымерли.

— Этим, наверное, забыли сообщить.

Хорхе смотрел на нас, отчаянно пытаясь вникнуть в разговор. Я улыбнулся, чтобы его подбодрить, он улыбнулся в ответ и указал наружу.

— Я с ним пойду, — согласился Дик. — Нужно отсюда выбираться.

— Да, нужно отыскать путь назад, в пустыню, — подтвердил я.

— Но там же мертвые! — возразила Жанель.

— Они теперь и здесь, в долине, — напомнил я. Но в пустыне, по крайней мере, нет динозавров. Если уж выбирать, так я бы предпочел удирать от одних покойников, а не от покойников и ящеров в придачу.

Дик поскреб щетину на подбородке.

— А ты помнишь, как вернуться к выходу в каньон?

— Нет. — Я покачал головой. — Мы здесь слишком много петляли. Я надеялся, кто-нибудь из вас запомнил дорогу.

Но ни Дик, ни Жанель дороги не помнили. Пробовали расспросить Хорхе, но он только смотрел на нас растерянно и показывал пальцем наружу.

— Попробуй компас, — предложил я Дику. — Посмотрим, где у нас север, и прикинем, в какую сторону идти.

Он вытащил компас, стер влагу со стекла и уставился на него в недоумении.

— Что не так? — спросила Жанель.

— Не работает, дрянь такая, — пробормотал Дик. — Все крутится и крутится, словно север отыскать не может.

— Дай-ка мне, — попросил я.

И в самом деле, стрелка описывала круг за кругом. Я отдал компас назад:

— Сколько ты за него заплатил?

— Пять центов.

— Это на пять центов больше, чем он стоил.

— В пустыне работал.

— А здесь не работает.

Хорхе снова указал наружу.

— Мы не можем ломиться наобум через долину, — сказал Дик. — Сожрут с потрохами.

— Может быть, — согласился я. — Но и здесь оставаться нельзя.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю держать вверх по склону. Долину окружают горы. Выберемся наверх, посмотрим и оттуда найдем дорогу в пустыню. Без лошадей легко пролезем.

— Допустим, мы выберемся, но нас быстро догонят мертвецы, — напомнил Дик.

— Мертвецы идут медленнее, чем живые люди. — Я пожал плечами. — Судя по состоянию вчерашних койотов, в пустыне им приходится еще хуже, чем нам. Они вообще скоро развалятся.

— А если не развалятся? — спросила Жанель.

Я не ответил. Что тут можно сказать?

Когда рассвело, мы со всяческими предосторожностями выбрались наружу Из кустов никто не выскочил, и мы вздохнули с облегчением. Я вскарабкался на дерево, огляделся по сторонам. На горизонте виднелись холмы, окружавшие долину, над ними плыли бледные облака, почти касавшиеся вершин. Несколько динозавров, длинношеих чудищ с тупыми, коровьими глазами и квадратными плоскими зубами, обдирали верхушки деревьев. Ну вылитые коровы! Однако я содрогнулся, настороженно наблюдая за ними. Такие здоровущие — меня бы достали в мгновение ока. Хорошо, что люди им не по вкусу.

Мы двинулись через долину: я впереди, остальные за мной, Хорхе замыкающим. Шли неспешно, переговариваясь жестами. Лес наполняли голоса зверей, мне незнакомых: карканье, хриплое ворчанье, протяжное шипение, верещание, лишь отдаленно напоминавшее птичьи трели.

Первый звук, который мы распознали, был треском ломающегося дерева — словно линейка школьного учителя раскололась, шлепнув по заднице нерадивого ученика. Мы сразу не поняли, откуда звук прилетел, но затем дерево рухнуло, да так, что земля содрогнулась. Треснуло еще одно дерево, и мы мельком увидели тварь, которая все это делала: один хвост длиной с дилижанс, а задние лапы так и вовсе с амбар. К счастью, она удалялась, и мы поспешили своей дорогой, вовсе не желая привлекать ее внимание. Мы почти бежали, не глядя по сторонам, и не замечали мертвого динозавра, пока тот не вывалился из кустов прямо перед нами.

Над долиной разнесся истошный визг Жанель. Мы с Диком бросились в сторону, а Хорхе замер, оцепенев со страху. Тварь нависла над ним, тараща единственный здоровый глаз. Я этого монстра узнал сразу — виделись вчера. Шрамы на морде, глаза нет — не спутаешь. Но вчера он был еще жив. Похоже, мертвый койот не пошел чудищу впрок: оно заразилось «гамельнской местью», умерло и восстало мертвым! Что ящер неживой, было ясно по мерзкому запаху тухлятины, вокруг вился рой мух. Движения его стали медленными, неуклюжими, однако поймать оцепеневшего Хорхе гад все же сумел. Парень запоздало кинулся наутек, но ящер вонзил когти ему в спину и оторвал от земли. Бедняга задергался, затрясся, словно пьянчуга, танцующий на городской площади. Открыл рот, хотел закричать, но изо рта вырвался поток крови. Когти ящера пробили ему спину и вышли из груди, а затем ящер разорвал его пополам.

Я схватил Жанель за руку и потащил прочь. Дик несся рядом, сопя на бегу; он был красный как рак. Я хотел спросить, что с ним такое, но не мог и слова вымолвить. Мы ломились сквозь подлесок, не разбирая дороги, не глядя по сторонам. Одноглазый топал за нами. Мы его не видели, но хорошо слышали, как его лапы бухают по земле.

Местность пошла вверх, деревья стали тоньше и реже, затем вовсе кончились. Жанель споткнулась и покатилась было по склону, но я вовремя подхватил ее на руки, понес. Дик уже стал краснее свеклы, одежда промокла от пота.

— Немного осталось! — выдохнул я. — Лезьте, лезьте!

Жанель похлопала меня по плечу — захотела идти сама. Встав на ноги, пошатнулась. Она ступала сперва неуверенно, но быстро опомнилась. Мы уже не шли, а карабкались по каменистой почве среди низкого кустарника, пробирались между торчавшими тут и там огромными камнями. Я оглянулся: деревья в лесу раскачивались, обозначая путь одноглазого. Вот он выбрался на открытое место и затопал вверх по склону, даже не остановившись передохнуть.

— Бесполезно! — пропыхтел Дик, вытирая лоб полой рубашки. — Это ж труп. Он не устает. Будет топать, пока мы не выбьемся из сил, а потом сожрет.

— Не сожрет. Я не дам, — ответил я.

— И как ты собираешься ему помешать? Дик посмотрел на динозавра, который был еще далеко, но упорно карабкался вслед за нами. — У нас же оружия нет.

— у нас есть вот это! — Я улыбнулся, похлопывая по ближайшему камню.

— Хоган, ты вовсе ума лишился? — Дик вскочил, пошатываясь. — Что ты собрался делать? Плевать ему в морду?

— Нет. Когда ящер подберется ближе, я сброшу этот камень ему на голову. Ты сам предлагал вчера камни кидать сверху, не помнишь уже?

— А будет ли толк? — усомнилась Жанель.

— Зависит от того, попаду я или нет.

Мы подождали, пока ящер не подберется ближе. Жанель нервничала, но я успокаивал ее, уверяя, что план непременно сработает. И он сработал. Когда динозавр оказался прямо под нами, так близко, что мы снова уловили запах мертвечины и жужжание вьющихся близ него мух, мы с Диком перекатили камень за край уступа и уронили прямо на голову монстру. Раздался громкий треск, будто дерево рухнуло. Одноглазый осел наземь, булыжник покатился вниз по склону, а спустя секунду и дважды убитый динозавр полетел следом.

Жанель и Дик с радостными криками кинулись меня обнимать. А потом… я и понять не успел, что происходит. Жанель меня поцеловала. Ее губы обветрились и потрескались от солнца, но я не возражал. Прижал ее к себе и поцеловал уже по собственному почину. Мы целовались, пока Дик не принялся вежливо покашливать.

— Идти нужно, — напомнил он. — Думаю, скоро нагрянут другие вроде него.

— Пожалуй, ты прав. — Я вздохнул. — Пойдем, сейчас загоню вас обоих на вершину.

Мы полезли наверх, смеясь и болтая о том, как же нам повезло. Сейчас бы полагалось скорбеть о Хорхе и прочих погибших, и мне вправду было грустно о них вспоминать, но я чувствовал себя просто счастливым оттого, что остался в живых, и еще от поцелуев Жанель. Давно мне не было так хорошо!

У меня вновь появилась надежда.

Но когда мы добрались до вершины, она рассыпалась в прах. Мы застыли, не в силах вымолвить ни слова. Жанель заплакала. Вместо пустыни перед нами расстилался лес — бесконечное море зеленых вершин. И эти вершины покачивались, потому что под ними бродили десятки огромных тварей.

Нет, прошептал Дик. Этого не может быть. Этого нет ни на одной карте!

Я обнял Жанель.

— Дик, я думаю, самих карт тоже больше нет.

В долине внизу раздался рев. Я оглянулся: из леса вышел динозавр — голова размером со взрослого бизона, зубы как шесты для палатки. Несомненно, этот монстр тоже был мертв. Он каким-то чудом избежал вымирания, но его достала «гамельнская месть». Любопытная штука смерть, так или иначе догонит любого.

На бегу я подумал: когда-нибудь люди выкопают из земли и наши кости, как сейчас выкапывают кости динозавров. Интересно, как мы будем выглядеть в окаменелом состоянии?

Перевод Дмитрия Могилевцева

Амелия Бимер

ПИРАТЫ ПРОТИВ ЗОМБИ

Амелия Бимер работает рецензентом и редактором в журнале «Locus». Она лауреат нескольких литературных премий. Публиковала поэзию и прозу в журналах «Lady Churchill’s Rosebud Wristlet», «Interfictions-2», «Red Cedar Review» и других. Как независимый исследователь издавала статьи в журналах «Foundation» и «Journal of the Fantastic in the Arts». Она получила степень бакалавра литературы в Мичиганском университете и в 2004 году посещала Кларионский писательский семинар. Ее первый роман о зомби называется «The Loving Dead». По словам писательницы, это «полная черного юмора история о сексе, любви и мертвецах». Роман был опубликован минувшим летом.

Наш следующий рассказ тоже в духе этого произведения.

Многие мечтают иметь яхту. Ведь что может быть лучше, безграничная свобода, бескрайние моря и одновременно все удобства цивилизации. Правда, яхты — дорогое удовольствие. Самая большая из них, носящая название «Проект „Платинум“», длиной 525 футов, принадлежит кронпринцу Дубая и стоит 300 000 000 долларов. В 2004 году Скайлар Делеон, когда-то снимавшийся в «Могучих рейнджерах», вывел чужую яхту в пробное плавание, привязал владельцев к якорю и бросил за борт. Согласитесь, эффективный способ стать судовладельцем, правда чреватый судебным преследованием и смертным приговором.

Если люди и сейчас ради яхты способны пойти на такое, представьте, на что они смогут решиться, когда корабли останутся единственным средством удрать от рыщущих по земле зомби. Конечно, и корабли не всегда помогают. Вспомните финал сделанного Заком Снайдером в 2004 году ремейка «Рассвет мертвецов», где выжившие меняют безопасность супермаркета на свободу открытых морей, что приводит к весьма печальному результату.

Как видно из названия, этот рассказ о пиратах и зомби, об открытых морях и о том, как в беде первой жертвой часто становится человечность. Рассказ напоминает, что, даже если чума зомбирования уничтожит привычный вам мир, сами вы и ваши навязчивые проблемы, увы, останутся прежними.

Когда зомби кого-нибудь жрет, звук такой, будто пьяные занимаются сексом: неуклюже, слюняво, с влажными шлепками, чавканьем и стонами.

Внизу на баркасе Келли жрал людей. Мы и не знали, что он превратился в зомби. И что прикажете делать? Когда друг пре вращается, надо хоть что-то предпринять, не оставлять же его так. Мы его схватили за руки и ноги, раскачали и швырнули за борт. Он упал не с обычным плеском, а с каким-то глухим звуком. Мы посмотрели вниз и выматерились. Он угодил на палубу баркаса, причем на человека, и так его расплющил, что теперь и не понять, был тот при жизни мужчиной или женщиной. Второй человек на баркасе сомлел от ужаса.

— Простите! — закричали мы.

На баркасе вопили, и мы вопили, а потом блевали через борт до тех пор, пока желудки не вывернулись наизнанку. Из глаз и носа текло ручьем.

— Вода есть? — наперебой взывали мы друг к другу. — Где вода? У кого салфетки?

— И когда мне было запастись водой? До того, как клиенты взбунтовались, или после? Когда мы бежали к машине или когда мчались к пирсу?