/ / Language: Русский / Genre:det_classic

Дом, в котором живёт смерть

Джон Карр

В старинном особняке Делис-Холл — месте действия романа «Дом, в котором живет смерть» — привидения не живут, но творятся там вещи не менее странные и даже ужасные, потому что заканчиваются таинственными смертями.

Джон Диксон Карр

«Дом, в котором живёт смерть»

Майкону Фраю, который показал, как это может быть сделано

Глава 1

К часу ночи он пришел к выводу, что Морфей к нему не торопится. По крайней мере, пока.

Он перекатился на бок и, опираясь на левый локоть, правой рукой нащупал цепочку маленькой ночной лампы. Ее приглушенный свет подчеркнул сдержанную роскошь отдельной каюты номер 340, выходящей на прогулочную палубу по правому борту, ближе к корме «Байу Куин». Из открытого окна (впрочем, никогда не надо называть иллюминаторы окнами) было видно большое красное гребное колесо, чей ровный ритм навевал дремоту. Он один занимал двухместную каюту, поскольку уплатил за оба спальных места.

Это были не койки, а именно кровати, которые удовлетворили бы любого сибарита, путешествующего по реке. Часы на прикроватном столике показывали 10.50. Маленький походный календарь в кожаной обложке сообщал, что сегодня понедельник, 18 апреля 1927 года. Точнее, уже вторник, 19 апреля. «Байу Куин» на линии «Гранд Байу-лайн», которая ходила по Миссисипи до Нового Орлеана, вышла из Цинциннати в полдень понедельника. Первая стоянка должна была состояться сегодня в Луисвилле.

Джеффу Колдуэллу в середине июля должно было исполниться тридцать три года. Он вел преимущественно сидячий образ жизни, но не производил впечатления болезненного или физически слабого человека. Скорее можно было предположить, что он слишком поглощен своими занятиями и вообще анахорет, если бы не саркастический юмор, в котором ему нельзя было отказать. В данный момент Джеффа Колдуэлла мучил неразрешимый вопрос, и ему захотелось глотнуть свежего воздуха.

Свет окрашивал белые стены в бледно-золотистый цвет. Дверь маленькой ванной была распахнута. Вторая дверь вела на палубу. Джефф спустил ноги с постели, сунул их в шлепанцы, набросил поверх пижамы халат. Затем машинально закурил сигарету и вышел на открытую палубу.

Главная палуба, палуба с надстройками, палуба с офицерскими каютами и рулевой рубкой и, наконец, прогулочная палуба — ее, расположенную выше остальных, залитую лунным светом, обдувает свежий ветерок. На ней почти ничего не слышно, если не считать урчания гребного колеса и мягких шлепков волн о борт. Где-то далеко мерцают призрачные огоньки; больше никаких примет жизни.

— В этом рейсе не будет и половины загрузки, — сказали ему в конторе компании в Цинциннати. — Вы же понимаете, в чем дело. Люди с деньгами не хотят открывать для себя Америку, они предпочитают путешествовать за границей. Полные рейсы будут ходить с июня по сентябрь… ну, разве что каюты люкс. Может, вы этого не знали. Вы в первый раз направляетесь в Новый Орлеан?

— Я там родился и вырос.

— Выговор у вас не как у южанина.

— Я получил образование, если его можно так назвать, на Севере.

— И теперь живете в Новом Орлеане?

— Я вообще не живу в этой стране.

— Ну, это меня не касается.

«Да, — подумал Джефф, — это никого не касается». И больше ничего не сказал.

Теперь, поставив локоть на поручни и другой рукой прикрывая огонек сигареты, он продолжал размышлять. Джефф Колдуэлл не мог отрицать, что денег у него более чем достаточно. Поскольку «Диксиленд тобакко компани» продолжала процветать, как она процветает вот уже более сотни лет, с тех пор как его прапрадедушка основал ее в Северной Каролине, ни ему, ни дяде Джилу, брату покойной матери, не приходилось опасаться за свое будущее. Он и Джилберт Бетьюн, ныне окружной прокурор Нового Орлеана, были единственными оставшимися в живых членами семьи. А Дэйв и Серена были единственными Хобартами.

Ответов на вопросы, которые крутились у Джеффа в голове, не было и в помине; они даже не были толком сформулированы. Оставив за собой океан, Джефф поездом добрался от Нью-Йорка до Цинциннати, где его ждало неторопливое путешествие на пароходе в родной город. Почему он так поступает? Почему он думает, что это ему необходимо? Неужели судьба Дэйва и Серены Хобарт, до странности не похожих друг на друга брата и сестры, как-то сплелась с его собственной? Лишь потому, что его дедушка в свое время был близким другом старого коммодора Хобарта, их дедушки…

Или все это получилось так неожиданно из-за полусумасшедшего письма Дэйва.

Оказавшись на прогулочной палубе «Байу Куин», овеваемый клубами дыма из единственной трубы парохода, Джефф Колдуэлл поймал себя на том, что уходит мыслями не столько к последним дням или месяцам, сколько вспоминает последние десять лет. Ведь на самом деле как мало он знал о Новом Орлеане или о родственниках и друзьях его бурной юности! Как мало времени он провел здесь!

В детстве — Северная подготовительная школа, с единственными рождественскими каникулами дома. Отец его умер в 1913 году, мать скончалась год спустя. Он и дядя Джил продали дом Колдуэллов в Гарден-Дистрикт. Затем, несмотря на все неприятности с математикой, он был принят в Йейл. Он не завершил еще первого года учебы в Нью-Хейвене, когда в апреле, практически ровно десять лет назад, Соединенные Штаты вступили в войну, которая всегда будет называться Великой войной.

— Насколько я понимаю, — высказал свое мнение дядя Джил, — ты будешь делать то, что, по-твоему, обязан делать. Или, точнее, то, что, как ты думаешь, хочешь делать. Будь я помоложе, то, наверно, вел бы себя как полный идиот и делал бы то же самое.

Таким образом, Джефф, в жилах которого текла кровь креолов Бетьюнов и англосаксов Колдуэллов, вступил в армию. Сначала долгая унылая базовая подготовка, затем столь же долгая подготовка к офицерскому званию; постоянные, в силу той или иной причины, задержки. Наконец добродушный и одаренный поэтическим воображением второй лейтенант Джеффри Колдуэлл был доставлен во Францию. Но он не успел попасть на фронт и так никогда и не услышал яростной канонады, потому что тут же пришли новости о ложном перемирии — а на второй неделе ноября 1918 года были получены известия о настоящем прекращении огня.

Демобилизованный в мае следующего года, Джефф прибыл на родину и отправился в Новый Орлеан на совещание по поводу его будущего. Джилберт Бетьюн всегда решительно отказывался касаться финансовых дел семьи.

— Когда юрист пытается заниматься финансами своей семьи, — сказал дядя Джил, — то в лучшем случае это означает ссоры, а в худшем — смертельную вражду. Пусть уж лучше ими, как всегда, занимается Айра Рутледж.

Но на совещании по поводу будущей судьбы племянника дядя Джил все же присутствовал. Джефф никогда не забудет тот день 1919 года. Ему еще не исполнилось двадцати пяти лет, а дяде Джилу с его сухим, острым лицом — сорока. Айра Рутледж с грузной фигурой, которая говорила о подступающем солидном возрасте, был истинным воплощением семейного юриста, советника многих преуспевающих фамилий, навещавших мистера Рутледжа в его пыльном офисе над Кэнал-стрит.

— Теперь, когда мы можем снова обрести нормальную жизнь, Джефф, — сказал семейный юрист, — ты вернешься в Нью-Хейвен?

— Думаю, что нет. Мне не позволят начать курс сначала… а значит, я не смогу его окончить.

— Но твои академические успехи!..

— Да, их я и имею в виду.

— Ну и?..

— Моя неприязнь к математике в любом ее виде, сэр, не является простой нелюбовью. Это созревшая ненависть, которую можно назвать патологией. Какой смысл получать самые высокие оценки по английскому языку или истории, если я не смогу понять простейшие алгебраические формулы или соотношения в геометрии, не говоря уж о началах высшей математики? А ведь это необходимо для получения степени по искусствоведению! Не знаю, прав я или нет, но получение степени мне не кажется таким уж важным делом.

— В таком случае, чем ты собираешься заниматься?

— Видно будет. Что с финансами, мистер Рутледж? Как поживает «Диксиленд тобакко»?

Мистер Рутледж заверил его, что компания никогда ранее не была в столь отменном состоянии и что, какая бы сумма ему ни понадобилась (конечно, всегда с объяснением причины), она в течение месяца будет переведена в любой банк по его выбору.

— Боюсь, мальчик мой, что должен снова задать вопрос: чем ты собираешься заниматься?

— Думаю, какое-то время поживу за границей. Обоснуюсь в Париже и часто буду посещать Лондон.

— Ну конечно, — сухо сказал Айра Рутледж, — нет никакой серьезной причины для того, чтобы тебе надо было трудиться.

— О, я собираюсь работать, сэр, хотя кое-кто не назвал бы мои занятия работой.

— Как тебе будет угодно. Так что же ты предполагаешь делать?

— Я собираюсь писать исторические романы, я всегда этого хотел. С похождениями головорезов, с элементами авантюр и тому подобным, но, по крайней мере, исторически точные. Идеальная почва для них — это Франция и Англия. Есть и другой вид романов, за который я хотел бы взяться, хотя не думаю, что у меня получится.

— В самом деле? И что же это за вид?

— Детективные истории: кто убил, кого и почему. Кровь и выстрелы всегда пользуются спросом на рынке, и мне это нравится!

— Вот теперь, — мягко перебил его дядя Джил, — ты говоришь на моем языке. Наш друг Айра не будет заниматься уголовным делом, пусть даже в убийстве обвинят его сына, а вот мне это нравится. Конечно же пиши исторические романы, только не пересласти — нам этого и так хватает. Но почему бы сразу не заняться детективами?

— Не думаю, что у меня хватит выдумки, вот почему. Тут нужна первоклассная, совершенно новая идея с закрученным сюжетом. И если с историей я еще как-то смогу справиться, то в детективе у меня, скорее всего, получится полный хаос. Но думаю, что вполне прилично владею языком и могу провести все необходимые разыскания.

— Что ж, пусть будет Париж, — вздохнул мистер Рутледж, — если ты уж так все продумал. С практической точки зрения не так уж важно, выиграешь ты или потерпишь поражение. Когда ты собираешься ехать?

— Как можно скорее. До окончания Версальской мирной конференции будет еще немало шума, гама и хлопот, но к моему быту это не имеет отношения. Кроме того, пребывание здесь станет не очень приятным, если введут так называемый сухой закон и закроют Новый Орлеан почище, чем Джозеф Даниел[1] и его команда во время войны.

Джилберт Бетьюн задумался.

— Все перекрыть они не смогут, — сказал он, — как бы ни пытались. А говоря о детективных романах и выдумке, все же не забывай, что у нас на пороге…

Тут дядя Джил сделал паузу и не стал заканчивать фразу. Много времени спустя Джефф прикинул, не имел ли он в виду Хобартов, англосаксонскую семью, столь же старую и уважаемую, как Колдуэллы, а также, без сомнения, выдуманную, но все же живописную легенду о Делис-Холл.

Джефф не мог помнить старого коммодора Фитцхью Хобарта, который скончался много лет назад. Он был всего лишь бегло знаком с покойным Харальдом Хобартом, сыном коммодора и отцом Дэвида и Серены. И легкомысленного Дэвида, и на удивление собранную Серену — первый был его сверстником, а вторая на пять или шесть лет младше — он вряд ли мог назвать своими близкими друзьями. А как остальные из далекого прошлого? Что случилось с Пенни Лини (никому и в голову не могло прийти называть ее Пенелопой), из-за которой он во время рождественских каникул, когда ему было семнадцать лет, потерял покой, но потом лишь два раза случайно видел ее?

Но восемь лет назад такие воспоминания еще не донимали его. Он сел на судно, идущее во Францию, обосновался в маленькой скромной гостинице в районе Елисейских Полей и, перерыв кучу документов в Национальной библиотеке, написал свой первый роман.

Он даже не пытался прибегнуть к помощи литературных агентов, поскольку не знал никого из них. Вместо этого он просто послал «Шут кардинала» для ознакомления в старую нью-йоркскую фирму «Кин и сыновья». К его благодарному изумлению, они сразу же приняли роман, как и «Юстус» в Лондоне.

Как бы он ни вел себя, трудился или бездельничал, свою ежедневную норму он должен был выполнять. Джефф не имел отношения к богеме, разве что счесть богемной привычкой его склонность к чистой и хорошо сшитой одежде; он чурался знакомства с артистическим левым берегом Сены. Хотя множество одиночек обзаводятся целыми толпами случайных приятелей, он был разборчив в выборе друзей, тем более что ему приходилось встречать людей самого разного сорта: французскую кокетку, серьезную англичанку-скульптора, скучающую американскую наследницу. В течение этих первых лет, несмотря на трудности с пересечением Канала, он проводил в Лондоне почти столько же времени, сколько в Париже. Сегодня, когда существуют и «Эйр юнион» (Франция), и «Империал эйруэйс» (Британия), которые осуществляют регулярные рейсы Кройдон-Ле-Бурже, путешествие стало столь же легким, сколь и приятным.

На первых порах, несмотря на долгие дни, что он проводил за пишущей машинкой, успехом его труды не пользовались. Книги, при наличии благожелательных рецензий, не продавались. Поскольку в двадцатых годах появлялись роман за романом, в которых действие развертывалось то в Англии, то во Франции в разные века, он говорил себе, что не стоит так уж нервничать.

— Будь благодарен, — увещевал он себя, — что у тебя есть независимый источник дохода.

Джефф был плохо знаком с техникой производства бестселлеров, но его тянуло написать роман, который кому-то захочется прочесть. И по таинственной причине его пятая попытка, «Мой друг Фуше», действительно принесла какой-то доход. «Глаз ведьмы», последовавший за ним, пошел еще лучше. В январе этого года, не успел он закончить «Пока не пришла Великая армада», издатели предложили контракт с заманчивыми условиями на две новые книги. Они напомнили, что он вроде намекнул, будто этой весной может быть в Нью-Йорке и представить рукопись. Если с его стороны это серьезно…

Почему бы и нет?

Какое-то время он обдумывал возможность личной доставки рукописи в Нью-Йорк. Он довольно регулярно переписывался только с дядей Джилом. С 1924 года дядя Джил, именовался «мистер окружной прокурор Бетьюн». В детективных романах, которых Джефф пока еще не писал, пропагандировалось убеждение, что прокуратура всегда не права, а защита всегда справедлива. Джеффа забавляло, что Джилберт Бетьюн — юрист, так обожавший таинственные истории о преступлениях, — оказался в конторе, которую не жаловали романисты. В начале марта этого года от дяди Джила пришло письмо:

«Может, ты слышал, а может, и нет, что на прошлой неделе Харальд Хобарт умер от сердечного приступа. Да, „Харальд“ будет правильнее; жена старого коммодора была датской красавицей — отсюда и скандинавское имя. Отец оставил ему неплохое состояние, хотя им не досталось никаких тайных кладов. И, несмотря на то, что Харальд никогда не был особенно удачлив в бизнесе, Серена и Дэвид все же должны получить приличное наследство».

Десять дней спустя пришло деловое письмо от Айры Рутледжа, написанное в свойственной ему благородной и весьма сдержанной манере.

После кончины мистера Харальда Хобарта, говорилось в письме, возникла некая деликатная ситуация, к которой имеет отношение Джефф и еще одно лицо, не входящее в состав семьи. Конечно, как юридический советник Хобартов, мистер Рутледж всегда может прибегнуть к письменному сообщению. Тем не менее, поскольку ему стало известно, что Джефф собирается в конце апреля побывать в Нью-Йорке и, без сомнения, решит навестить Новый Орлеан, он бы предпочел обсудить этот вопрос лично. Веря, что полученная им информация не содержит ошибок и не повлечет за собой никаких сложностей, он остается, с искренним уважением…

Джефф почувствовал раздражение. Что за ситуация, деликатная или наоборот, к которой может иметь отношение он сам и какое-то другое непонятное лицо? Старый Айра, зарывшийся в свои юридические талмуды, очевидно, считает скрытность лучшим средством поддержания связи.

И словно этого было мало, очень скоро Джефф получил еще одно письмо, теперь уже от Дэвида Хобарта. Оно было написано на листе почтовой бумаги с геральдическим украшением семейства Делис — родственников Хобартов, но не с креольской, а с англо-норманской стороны. У Джеффа вдруг возникло впечатление, что Дэйв, пышноволосый, крепкий и напористый, очутился рядом в комнате.

«Если тебя удивляет мое письмо после всех этих лет, Джефф, то не думай, что я никогда не интересовался, как у тебя идут дела, или забыл те дни, когда мы участвовали в дебатах в Лоренсвилле. Тогда ты сказал, что будешь писателем, — и стал им. Желаю тебе удачи.

Причина, по которой я вынырнул из забвения, следующая. Я слышал, что к весне ты будешь в Америке…»

Похоже, они все это слышали?

«Ради Бога, Саббатини, ты просто должен быть в Новом Орлеане, самое позднее к 1 мая! С нашей Железной Девой, то есть с Сереной, происходит что-то не то. Я мог бы даже сказать, что и со мной происходит что-то плохое, но я человек нормальный и абсолютно здравомыслящий, едва ли кто-нибудь мог представить себе, что у меня есть нервы. Только не спрашивай, о чем я веду речь, все это так неопределенно. Просто приезжай!

Ты можешь не встретить своего дядю Джила: теперь он большой политик. Хотя он ненавидит политику или говорит, что ненавидит ее, клянусь, из него хотят сделать сенатора Бетьюна или губернатора Бетьюна. Хочешь остановиться у нас? Джефф, это жутко важно…»

Он уже решил, что поедет. Но никому ничего не сказал, кроме мистера Сьюэлла из конторы «Кин и сыновья». Айре Рутледжу он написал письмо, полное такой же неопределенности, как и послание самого пундита,[2] сообщив, что надеется прибыть, но должен воздержаться от конкретных обещаний. С Дэйвом Хобартом он был столь же уклончив. Дяде Джилу, которого он надеялся удивить, вообще ничего не написал.

Если так случится, что дядя Джил отсутствует, он не будет ни останавливаться в Делис-Холл, ни беспокоить старого Мельхиора, вторгаясь в дядины апартаменты. Он может остановиться в гостинице.

Джефф закончил «Пока не пришла Великая армада» и сделал три копии. В Шербуре он сел на свой любимый лайнер «Аквитания», который доставил его в Нью-Йорк как раз к середине апреля.

В издательстве Генри Сьюэлл пригласил его к обеду, а менеджер по продажам — в бар, где из-под полы продавалось спиртное, над сухим законом в Нью-Йорке только посмеивались. В таких подпольных кабачках пили все, что угодно. В тех, что попроще, — дешевую сивуху домашнего изготовления, смешанную с алкоголем, водой и каплями можжевельника, которые должны были отбить грубый вкус. Джефф, который любил пиво и вино, после первого же застолья понял, что должен остерегаться такого джина.

Пасхальное воскресенье пришлось на 17 апреля. Хотя Джефф Колдуэлл был уроженцем Нового Орлеана, реку он никогда толком не видел. «Гранд Байу-лайн» могла доставить его из Цинциннати в Новый Орлеан за пять дней. 16-го он сел на ночной поезд до Цинциннати, провел пасхальное воскресенье в этом королевском городе, а на ночь остановился в отеле «Плаза».

Утро выдалось прохладным, но не настолько, чтобы надевать пальто. Заказав в офисе компании билет в один конец, Джефф поднялся на борт большого колесного парохода; на фоне свинцово-грифельной воды все четыре палубы блистали белизной. Над ними возвышалась такая же белоснежная рулевая рубка, а над ней — черная труба.

Удобно устроившись в каюте, он стал распаковывать вещи. Незадолго до отхода, когда вереница пассажиров двинулась занимать свои места, он спустился в богато украшенный передний салон на смотровой палубе, по которому прохаживалась Серена Хобарт.

Весь ее вид и манера поведения говорили: «Пожалуйста, принимайте меня такой, какая я есть, или не приставайте ко мне». Хотя она обладала очарованием, которому трудно было противостоять, прежде всего в глаза бросалась ее атлетическая стать и решительное нежелание заниматься глупостями.

Гладкие пряди светлых волос цвета меда обрамляли красивое лицо, черты которого казались даже чрезмерно тонкими, несмотря на твердый рисунок скул и челюсти. На Серене была блузка из модного бутика и юбка до колен, на руке висела сумочка из крокодиловой кожи.

— При-ивет, Джефф! — вежливо, хотя и без особой сердечности встретила она его. Чувствовалось, что она взволнована. — Много времени прошло, не так ли? Только не говори, что удивился, увидев, что я путешествую таким образом!

— И не собирался этого говорить. Рад видеть тебя, Серена.

— Нет, в самом деле, почему я не могу добраться до дома на пароходе? Да и вообще любой из нас?

— Конечно, никаких возражений. Прими соболезнования по поводу твоего отца.

— Нам всем жаль. Но это закон природы, и тут уж ничего не поделаешь, так что не надо изображать пошлое ханжество. Кстати, чего ради я так спешу домой? Нет никаких причин для спешки до того, как… — Она остановилась.

— Что значит «до того как»?

— Ох, да ничего особенного! Речь может идти о любом времени по твоему выбору.

— Серена, что там происходит в Новом Орлеане?

— Ровным счетом ничего, в чем ты сам скоро убедишься.

— Ну ладно… как Дэйв?

— В общем и целом как обычно. Бедняга Дэйв! Он мой брат, и я люблю его, но он слишком мало думает и слишком много говорит. Что же до того, что я здесь делаю, — внезапно заведясь, продолжила она, — то я навещала подругу. Джефф, ты помнишь Хелен Фарнсуорт? Нет, думаю, она появилась уже после тебя. Во всяком случае, сейчас она Хелен Уэстерби; вышла замуж за человека, которого ты не знаешь. Что напоминает мне…

Рядом с Сереной возник высокий, открытый молодой человек с волосами песочного цвета, в желтовато-коричневом пиджаке, брюках гольф и носках с искрой. Серена коснулась его и подняла на Джеффа чистые голубые глаза.

— Ты многих не знаешь, Джефф, и лучше я возьму на себя процедуру знакомства. — Она взмахнула сумочкой. — Чарльз Сейлор, Джефф Колдуэлл.

— Рад знакомству, мистер Колдуэлл! — сказал молодой человек, сердечно пожимая руку. — Видите ли, мистер Колдуэлл…

— Все в порядке, — одобрила обоих Серена, — в таком случае, может быть, вам стоит обращаться друг к другу на «ты»? В данных обстоятельствах…

— Я слышал о тебе, Джефф, хотя никогда не предполагал, что мы так быстро встретимся. Понимаешь, я… — И молодой человек замолчал.

— Да, мистер Сейлор. Или Чарльз? Стоит ли отпускать такие загадочные замечания?

— Ничего загадочного, позже я тебе все расскажу. Не могу утверждать, что очень хорошо знаком с этой частью света или конкретно с Новым Орлеаном; мой округ — это Филадельфия. Впрочем, не важно! Через минуту-другую мы уже будем в пути. И затем ленч. А потом…

Жестикуляция мистера Сейлора свидетельствовала о том, что он счастлив.

Скоро они в самом деле снялись с якоря, и троица спустилась в бело-золотой салон с названием «Плантация», где их ждал великолепный ленч. Каждый столик был сервирован на четырех человек. Серена с уверенностью хозяйки приема усадила их за одни из таких столиков.

— Если кто-то еще попытается подсесть к вам, — потребовала она, — отошлите его и скажите, что тут все занято. Я знала, что Джефф на пароходе, и видела, как он поднимался на борт. К нам присоединится кое-кто еще, но не сегодня. Все в порядке. Я уже виделась со стюардом. И еще, Джефф, — предупредила Серена, показывая на негра в белом сюртуке, — не называй официантов стюардами. На судне есть только один стюард. Он офицер и командует официантами, портье, уборщиками, горничными и так далее. Ты должен знать, что на реке не пользуются морскими терминами.

— Знаю, Серена. Я ведь тоже из Нового Орлеана.

Но толком он так ничего и не узнал — ни сейчас, ни вечером за обедом. Едва только он пытался намекать на вопросы, которые не давали ему покоя, Серена меняла тему разговора или отпускала замечание, после которого он начинал себя чувствовать невоспитанным Полом Праем.[3] Чарльз Сейлор, которого ему было предписано называть Чаком, похоже, избрал ту же тактику.

После обеда, разместившись в другом салоне, они рассеянно поиграли в бридж в три руки. Грузный, краснолицый мужчина с четырьмя золотыми нашивками на рукаве мундира, проходя через салон, на ходу добродушно поздоровался с Сереной, но не остановился. Наконец Чак Сейлор, словно взяв на себя командование, требовательно сказал: «За мной!»

Он провел их в расположенную на той же палубе двухместную каюту (все каюты на судне были двухместными, сейчас сосед Чака отсутствовал). В каюте Сейлор извлек на свет пинту бесцветной жидкости, именуемой «Сухой джин Гордона», и бутылку имбирного эля, затем он позвонил, чтобы принесли лед и стаканы, которые незамедлительно появились.

Помещение густо затянуло сигаретным дымом. Серена и хозяин каюты пропустили по две порции джина. Джефф, мужественно справившись с первым стаканом, содержимое которого могло быть названо филадельфийским вариантом знакомого напитка, от второго отказался. Серена отказалась от третьего.

Джефф все так же ничего не понимал. Один раз Серена рассеянно пробормотала: «Старый Мерриман». Поскольку Дэйв в письме назвал его Саббатини, скорее всего имея в виду знаменитого писателя Рафаэля Саббатини, Джефф подумал, что, если Серена настроена столь же иронично, она имела в виду автора исторических романов, который писал под именем Генри Сетон Мерриман.

Но он не стал размышлять на эту тему. Что бы они ни говорили, о чем бы ни умалчивали, напряжение нарастало. И в половине двенадцатого Джефф покинул компанию.

Он поднялся в свою каюту, облачился в пижаму и принялся читать корректуру книги, присланную для одобрения приятелем из Англии. Корректура пришла в его нью-йоркский отель в субботу. Кроме того, у него был с собой самый последний номер «Американского Меркурия». Но в этот вечер и любимый детектив не смог успокоить его. В «Меркурий» ему не захотелось даже заглядывать.

К двенадцати он заснул. Но через час, мучимый беспокойством, проснулся и вышел на палубу.

Он стоял, овеваемый прохладным ночным ветерком, летевшим над широкой Огайо, на палубе, которую Серена почему-то запретила ему называть прогулочной. Двигатели работали совершенно бесшумно, не было даже вибрации, доносился лишь мягкий, убаюкивающий плеск воды под лопастями огромного гребного колеса. Размышляя о странном, уклончивом поведении Серены, он задавался вопросом: что же все-таки ему уже известно?

Сравнительно немного. Похоже, все связано со смертью Харальда Хобарта в конце прошедшего февраля. У покойного Харальда всегда была репутация несколько эксцентричного человека, хотя не столь необычно романтического, как старый коммодор Фитцхью, который выложил немалую сумму, чтобы полностью, вплоть до последнего кирпича, переправить за океан старый английский особняк. Коммодор Хобарт… и легенда о тайном кладе…

Джефф кинул за борт сигарету и, повернувшись, увидел какие-то тени на корме. Конечно, там никого не было, да и не могло быть. Тем не менее, он не мог отделаться от ощущения, что там кто-то стоит, не сводя глаз с его затылка…

В этот сонный, бредовый утренний час можно вообразить все, что угодно. Он вернулся к себе в каюту и прикрыл дверь. Сон все не шел. Он снова взялся за листы корректуры и вдруг явственно услышал звук чьих-то шагов на палубе, и сейчас же кто-то тихо, но настойчиво постучал в дверь.

— Да? — откликнулся Джефф. — Заходите!

Дверь открыл Дэвид Хобарт.

Дэйв, «артистический» член семьи, был в пижаме, шлепанцах и легком черном халате, украшенном серебряными галунами. Среднего роста, худой, но мускулистый и крепкий, он обладал мрачноватой внешностью, которая, как принято думать, должна принадлежать людям смуглым, а не светлокожим. Завиток густых волос лежал на лбу, и Дэйв нервно теребил подбородок.

— В общем-то… — начал он.

— Только что, — сказал Джефф, — я подумал, что слышу, как кто-то ходит вокруг. Это ты там бродил снаружи?

— Что ты имеешь в виду под словами «бродил снаружи»? Я просто поднялся со своей палубы, вот и все. Хочу тебе кое о чем рассказать.

— Вот за это большое спасибо. Мне нужны неколебимые факты, — заверил его Джефф, — а то я уже устал мучиться. Так в чем дело, Дэйв? Что происходит?

Дэйв замялся.

— Мы в затруднительном положении, — ответил он. — Боюсь, что тут сам черт ногу сломит. На самом деле Делис-Холл может и не стать Дедли-Холл. Но вулкан готов взорваться через несколько дней. Поэтому я здесь. Чтобы все рассказать тебе.

Глава 2

— Минуту, Дэйв!

— Да?

— В обеденном зале за нашим столом было место, оставленное для кого-то, кто, как предполагается, сядет на судно попозже. Это ты имелся в виду?

— Боже милостивый, нет! Кроме того, я уже на борту.

— Это я вижу. Но Серена сказала…

— Серена? — уставился на него Дэйв. — Только не говори мне, что и она здесь!

— Именно это я тебе и говорю.

— Что она-то делает в северных краях?

— Собирается навестить в Новом Орлеане подругу, которую звали Хелен Фарнсуорт. По мужу ее фамилия…

— Уэстерби? Хелен Уэстерби?

— Она и есть. Серена сказала…

— Это смешно, просто чертовски смешно. Я не имею в виду ничего особенного… но это смешно. Тем не менее Серена любит напускать тайны… просто ради удовольствия быть таинственной. Она путешествует одна, как и я?

— Не совсем. Она путешествует вместе… или, по крайней мере, в компании человека, именуемого Чарльз, или Чак, Сейлор. Сейлор. Из Филадельфии.

— Никогда не слышал о нем. Кто он такой? Чем занимается?

— Именно это я и пытался выяснить, хотя Серена сказала, что есть некая причина, по которой мы с Сейлором должны быть en rapport.[4] Кроме этого, они на пару постоянно откалывали номера, увиливая от каждого прямого вопроса, и я чувствовал себя словно на фехтовальной дорожке. Ты собираешься так же вести себя?

— Нет, ни за что. Я здесь, чтобы поделиться информацией.

— Можешь выкладывать. Если ты не знал, что Серена в числе пассажиров, знает ли она, что ты на борту?

— Не думаю. Я уж позаботился, чтобы это не случилось. Слушай, Джефф. Тебе я доверяю. И всегда доверял. Когда я увидел, как ты утром поднимаешься на борт…

— Да, чувствуется, что Хобарты не очень доверяют друг другу. Ты сказал, что доверяешь мне. Означает ли это, что своей собственной сестре ты не доверяешь?

Дэйв поднял руку, словно собираясь принести присягу:

— Конечно, я доверяю ей, старина! Серена тоже была в курсе дела… хотя наконец все кончилось. Понимаешь, я выполнял небольшую миссию для блага семьи. В данный момент ты можешь считать меня кем-то вроде безбилетного пассажира…

Джефф удивленно переспросил.

— Да, именно так! — с силой сказал Джефф. — Моя каюта номер 240 на офицерской палубе как раз под твоей, я один занимаю всю каюту, как и ты. Мне удалось проникнуть на борт ранним утром, до того, как обычно пускают пассажиров, надо было где-то прятаться. Но я обо всем договорился с капитаном Джошем.

— С кем?

— Капитан Джошуа Галуэй, которого все зовут капитан Джош. Вся эта пароходная линия «Гранд Байу-лайн» принадлежит Галуэям, которые из поколения в поколение ходят по этой реке.

— Капитан Джош — это такой крепко сбитый, краснолицый мужчина с широкой улыбкой?

— Да. Я взял с него клятву, что он сохранит мое пребывание на борту в полной тайне.

— И он согласился?

— Ну, он прочел мне целую лекцию; сказал, что если я хочу получать еду прямо в каюту, то должен буду сам платить за эту услугу. Но он замечательный малый, старый друг семьи, так что…

Джефф внимательно посмотрел на своего собеседника:

— Уж не под чужим ли именем? Дэйв, ради Бога! Проскользнуть на борт! Прятаться! В полной тайне! Питаться отдельно! Зачем тебе-то все эти чертовы секреты?

— Вот теперь я и думаю об этом. — Дэйв сделал глубокий вдох. — Причин к тому вообще нет. Завтра утром вы одарите меня своей благосклонностью. А тем временем я хочу повторить, что у меня есть сведения, которые я должен сообщить тебе. И вообще стоит выпить в честь твоего возвращения. Правда, несколько поздновато, но не суть важно. Спустимся в мое обиталище, и я раскупорю бутылку.

— Если там будет дрянной джин самодельной выгонки…

— Это вообще не джин. Это скотч,[5] импортный напиток. Может, разведенный, но, по крайней мере, пить его можно. Я уже пробовал. Так что кончай спорить. Идем!

Они вышли на палубу, придерживая полы халатов, которые полоскались на ветру, и спустились по внешнему трапу на другую сторону судна.

Отдельная каюта номер 240 была пусть и поменьше, чем та, что над ней, но столь же уютна. Горели все лампы, и в их ярком свете Дэйв Хобарт выглядел осунувшимся, едва ли не больным. На прикроватном столике стояли два бокала и чаша с растаявшим льдом.

Дэйв извлек бутылку емкостью в одну пинту,[6] щедро наполнил бокалы и слегка разбавил скотч водой. Пусть этикетка и не совсем точно отображала содержимое пинты, но она не очень далеко отклонялась от истины. Оба закурили по сигарете и устроились в креслах.

— Джефф, — с тем же напором, что и раньше, начал Дэйв, — насколько ты знаком с историей моей семьи?

— Не очень хорошо. Я слышал о ней в общем и целом, но практически без подробностей.

— Так я и думал. Кое-кто мог бы подумать, что ты, страстный поклонник истории, раскопал жуткий роман рядом со своим домом.

— Я ничего не раскапывал… и думаю, именно потому, что рядом с домом.

— Честное признание. Но очень важно, чтобы ты услышал подробности… точнее, то, что нам сейчас известно. Я хочу провести тебя по длинному пути протяженностью примерно три четверти столетия в год 1860-й. В том году родился мой отец, а бабушка умерла при родах. Мой дедушка, которого все звали коммодор Хобарт, из военно-морского флота Конфедерации…

— Ты хочешь сказать, что он не стал его командующим, потому что официально эти военно-морские силы в то время еще не существовали?

— Верно! — Дэйв сделал глоток, поставил свой бокал и взмахнул сигаретой. — Фитцхью Хобарт родился 31 октября 1827 года и умер в конце 1903-го, когда ему минуло семьдесят шесть. Я очень плохо помню его.

— Многие вспоминают его как отважного капитана «Луизианы», рейдера[7] конфедератов, или как бородатого патриарха, каким он изображен на портрете. Летом 1860 года ему было тридцать три года. Он уже десять месяцев был женат на датчанке Ингрид Де Меза и, хотя безумно обожал все, что было связано с морем, стал коммодором только яхт-клуба «Дельта». Но тем летом, ничего не зная ни о рождении сына, ни о смерти жены, один из самых больших романтиков мира отправился в путь за своей мечтой. На собственной шхуне он пустился искать сокровище, затонувшее у Багамских островов.

— Вот это самое интересное, Дэйв. Он нашел его?

— Нашел. Сомнений быть не может.

Дэйв вскочил.

— Ты меня знаешь, Джефф: я совершенно никчемная личность. Во времена своей бурной юности мне казалось, что я хочу писать. Того же хотел и ты. Ты добился своего, я же понял, что этого никогда не будет. Но что касается семейной истории, я в самом деле собрал все факты, тщательно и продуманно, словно собирался работать с ними, но на этом все и закончилось.

— В далеком семнадцатом столетии, — продолжил он, — пятнадцать испанских галеонов, груженных сокровищами, направились из Южной Америки в родной порт Кадис, но попали в шторм, потерпели крушение и затонули у Амброджианских рифов у самой оконечности Багамов, которые в то время считались территорией Британии. Груз их состоял главным образом из золотых слитков в форме брусков. Кроме того, в трюмах были пряности и драгоценные камни. Некий английский авантюрист нашел часть добычи — но очень малую часть. Моему дедушке досталось куда больше. Но основная масса этих сокровищ, стоимость которых равняется примерно девяноста миллионам долларов, вплоть до сегодняшнего дня так и не была найдена. Ты следишь за моим рассказом?

— И очень внимательно.

— Старый Фитцхью был чертовски изобретателен, это доказывает вся его карьера. Может быть, подводная экспедиция девятнадцатого века кажется нам слишком неумелой, грубой попыткой. Это ошибка. Жюль Верн написал свои «Двадцать тысяч лье под водой» в 1870 году. И если ты внимательно читал эту книгу, то обнаружил, что шестьдесят с лишним лет назад все их подводное снаряжение — костюмы из брезента и резины, металлические шлемы для подачи воздуха сверху — всего лишь упрощенные варианты того, что мы имеем сегодня.

В те времена авантюристы действовали с пиратской лихостью. Если бы мой достопочтенный дедушка сообщил о своем открытии британским властям, он получил бы лишь малую часть своей находки. Но он никому ничего не сообщал. Даже не заикнулся. Он так тихо и незаметно, так тайно ушел в море и вернулся, что власти никогда и не узнали, что он искал сокровище, тем более о том, что нашел его. Так что он и его команда с добычей триумфально вернулись домой. Мы-то знали, что ему все удалось. Пряности… это, так сказать, куча денег…

— Я понимаю, что такое пряности. Ну и дальше?

Дэйв многозначительно усмехнулся:

— Пряности и драгоценности он тайно продал, выручив, сколько за них дали. Золото спрятал, и так мастерски, что никто не смог прибрать его к рукам. Где он спрятал такое количество золота, как он мог провернуть все это и остаться незамеченным… над всем этим размышляли головы и поумнее моей. Вот то, давний мой друг, что мы доподлинно знаем.

— Ладно, но как это стало известно?

— Из записей, оставленных коммодором, — сказал Дэйв, принявшись мерить шагами каюту, — и из того, что он рассказывал моему отцу. Есть кое-какие ключи к проблеме, которые сейчас нет необходимости объяснять… Эта история имеет две части, в чем ты убедишься. И вот в некоей точке они расходятся, прежде чем снова объединиться. В те дни у семьи было довольно много деловых интересов. Они отнюдь не волновали Фитцхью, который терпеть не мог бизнес и сказал, что не будет заниматься им. Тем не менее, справлялся он неплохо. Среди деловых забот была большая плантация сахарного тростника в пятнадцати или шестнадцати милях вверх по реке. Ты, скорее всего, слышал, что мы находимся в отдаленном родстве с Норманнами, английской семьей из Делис?

— Да, доходили какие-то слухи.

— Оставь свой сарказм, старина! Фитцхью сам купил эту плантацию, тоже тайным образом, прежде чем отправиться на поиски сокровищ. Но вот растить сахарный тростник он не собирался. В конце 1850-х небогатый младший сын клана Делисов вместе с женой эмигрировал из Англии. Фитцхью поручил им стать хозяином и хозяйкой плантации и поселил их в большом доме с колоннами, в котором теперь только пыль. Хотя мой почтенный предок владел и продолжал владеть этими местами, он позволял всем думать, что настоящим владельцем был Артур Делис.

— А затем пришла Большая ссора шестьдесят первого — шестьдесят пятого годов.[8]

— Очень важно упомянуть, что в то время у Фитцхью Хобарта, который вскоре стал капитаном Хобартом, а потом коммодором Хобартом, было два лучших друга. Один так и остался таковым, а второй — нет. Тот, что остался другом, был тем самым дедушкой, в честь которого ты и назван: полковник Джеффри Колдуэлл из 4-го Луизианского. — Дэйв перестал мерить шагами каюту. — Хотя дай мне подумать, Джефф! Ты ведь и сам нес службу в пехоте во время последней Великой войны?

— Нес службу — это слишком сильно сказано: я никогда не приближался к передовой. Меня ранило, когда я был младшим лейтенантом в 18-м Коннектикутском.

Дэйв задумался на минуту.

— Оказалось, что у меня очень плохое сердце, — сообщил он, — и это не позволило мне пойти во флот! Впрочем, не важно, вернемся к старым теням. Второй друг Фитцхью, который недолго оставался таковым, финансовый гений Бернард Динсмор, был на семь или восемь лет старше его. Между ними начались трения, которые перешли в открытую вражду. Фитцхью называл его проклятым предателем, подпевалой янки и советовал ему убираться на Север к своим гребаным друзьям.

Он так никогда и не простил его. Мой отец, который тогда был ребенком, позже предпринял кое-какие шаги, чтобы разобраться в причинах этой ссоры. Отец всегда говорил, что в истории с Динсмором друзья были не правы, что надо обязательно восстановить истину. Бернард Динсмор был проницательным бизнесменом, он просто хотел, чтобы Юг забыл войну. Но из-за этого у него начались такие неприятности, что ему пришлось перебраться на Север. Здесь он сделал бы себе состояние, если бы не присоединился к янки. Единственный живой родственник Бернарда — его внук, который значительно старше всех нас: Хорас Динсмор, ханжа-священник из Бостона с кислой физиономией.

Дэйв снова зашагал по каюте.

— Скоро ты сам убедишься, Джефф, как сегодня все это действует на нас. Военные бури прокатились по этой земле, поломав жизни многих конфедератов, но Хобарты не пострадали. Горькие воспоминания ныне забыты, хотя кое-кто все еще сетует по поводу поведения юнионистов в Джорджии в шестьдесят четвертом. В Новом Орлеане они сидели у нас на шеях с шестьдесят второго до семьдесят седьмого, когда выставили последних саквояжников.

Судьба Хобарта повисла на волоске, когда Спунс Батлер,[9] командир федеральных сил, решил прибрать к рукам дом на плантации, что лежала выше по течению. Понятия не имею, почему им захотелось иметь дом, расположенный так далеко от города, но в те времена Спунс хотел иметь все, что попадалось ему на глаза, включая серебряные ложки. Знай они, что это место принадлежит Фитцхью, который причинил немало неприятностей кораблям Союза!.. Но Артур Делис поклялся, что плантация его собственная, и, может быть, в то время Артур сам верил в это.

«Я британский подданный! — искренне сказал он. — Если вы не хотите вызвать международный инцидент, сэр, вам стоит держаться подальше от моей собственности». Спунс подумал и решил, что, пожалуй, так будет лучше.

К тому времени вернулся и коммодор Хобарт. Но не на плантацию, где прежде жил с моей бабушкой: может, он предполагал, что какие-то саквояжники прибрали ее. Джефф, ну почему мы думаем, что люди с бородами бесчувственны? Он никогда больше не женился, лелеял память о жене. Его сына, которого он в честь жены назвал Харальдом, пока он не подрос для жизни в пансионе, воспитывала няня. Фитцхью снял меблированные комнаты в Гарден-Дистрикт, где в течение многих лет и был его дом.

Артур Делис и миссис Делис умерли от эпидемии лихорадки в конце восемьсот семидесятых. Когда убрался последний саквояжник, мой предок продал плантацию и нашел надежное место для вложения полученной немалой суммы. Весной 1882 года, в солидном возрасте пятидесяти четырех лет, он отправился за границу — в Англию, где когда-то провел медовый месяц. Поездка эта была частично сентиментальным паломничеством, а частично — ответом на приглашение главы семьи Делис в Линкольншир, в поместье Делис-Холл.

Оно стояло в болотистой местности: сельская усадьба шестнадцатого века, времен Тюдоров, — темно-красный кирпич, много окон и на каменном портике над парадным входом вырезанная дата «1560». Но у родственников старины Делиса, некогда преуспевающих, начались тяжелые времена, и они решили продать дом. И тут Фитцхью пришла в голову очередная романтическая идея.

Он уже купил большой участок за пределами Нового Орлеана, выше по реке, слишком близко к городу, намереваясь построить дом, где собирался провести последние годы жизни. Но теперь он сделал лучший выбор. Он решил купить Делис-Холл, разобрать его, перевезти и снова собрать рядом с Миссисипи.

Что он и сделал. Если не считать газовых светильников для современного освещения (хотя уже шли разговоры об электрическом свете, с ним еще никто не имел дела) и кое-каких усовершенствований типа новейших ванн, дом со всей своей трехсотлетней историей не претерпел никаких изменений. Он стоит себе с высокими окнами и каминными трубами, каким его тысячи раз видели в прошлом.

Джефф курил одну сигарету за другой.

— Я не хотел прерывать тебя, Дэйв… — сказал он.

— Тогда почему же прерываешь?

— Потому что я не понимаю!

— Ради бога, чего ты не понимаешь?

Джефф встал и оказался лицом к другу.

— Семейная история просто восхитительна; во всяком случае, для человека с моим складом мышления. Но какое отношение она имеет к сегодняшней ситуации?

— А?

— Дэйв, ты дергаешься, как драный кот, и вообще ведешь себя как преступник в розыске. Ты говоришь, что грядет расплата и скоро что-то случится… плохое или опасное. Что такого ты обнаружил в жизни коммодора или твоего отца, что может угрожать тебе сегодня?

— Да все, что угодно! Ты этого не видишь?

— Нет. И это не все.

— Если ты замолчишь и дашь мне перейти к сути, — жалобно сказал Дэйв, — может, ты и увидишь. Пока ты ничего не понимаешь. Хорошо! Если я пообещаю тебе доказать, что не сгущаю краски, ты дашь мне, наконец, возможность закончить рассказ?

— Конечно. Я вовсе не имел в виду…

Дэйв великодушно отмахнулся.

— Хотя это правда, что мой отец почти не имел к этому дому отношения, я лучше упомяну и его. Ему было всего лишь двадцать с небольшим, когда сюда перевезли особняк, и он видел, как рабочие под руководством коммодора вносили небольшие изменения. Мой отец учился на инженера, но так и не окончил Массачусетский технологический. На момент смерти коммодора, да и значительно позже он, главным образом, помогал вести финансовые дела. Четыре года спустя после того, как старик отдал концы, мои отец и мать испугались, что им придется ремонтировать Холл. Не забывай, что сырой климат губительно действует на старые кирпичи и дерево. Но архитектор, с которым они посоветовались, сказал, что в этом не будет необходимости: любое здание, которое выстояло на болотистых землях Англии, выдержит и климат Луизианы. Поэтому мои родители под наблюдением архитектора лишь провели электрическое освещение.

— Это тоже имеет значение?

— И самое прямое. Не забывай о спрятанном сокровище Фитцхью.

Тут Дэйв подошел к двери, ведущей на палубу, открыл ее, выглянул наружу, бесшумно прикрыл и вернулся на место.

— Это строение, — продолжил он, — никогда не выглядело странным или неуместным на новом месте, как могло бы показаться. Оно выглядело старым — оно и есть старое. Оно словно предназначено рождать легенды. Как только коммодор в 1883 году закончил работы по его переводу, поползли слухи, которые ты должен был слышать, потому что их многие слышали. Шептались, что в Делис-Холл есть тайная комната, скрытое помещение, в котором мой благородный предок и спрятал испанское золото. Рассказывают ли такие истории о каком-нибудь шотландском замке?

— Да, о Глемис-Кастл. Но он представляет собой огромное строение, в котором можно спрятать все, что угодно. Признаю, что Делис-Холл тоже велик, тем не менее…

— Не трать красноречие, Джефф. Я согласен. Другая версия говорит, что там нет такой «комнаты» в техническом смысле слова, но золото может храниться между стенами.

— Подожди-ка минуту! Как ты мне рассказал, коммодор нашел свое золото за более чем два десятилетия перед тем, как на глаза ему попался Делис-Холл. Если он решил перетащить дом в то или иное место, где же он все эти двадцать два года хранил золото?

— Не знаю, и это не важно. Наша тема — Делис-Холл, вот и давай придерживаться ее. Так вот, ни за какими стенами золото не скрывалось. Я могу это засвидетельствовать.

— Каким образом?

Возбуждение Дэйва росло одновременно с его нервозностью.

— Рабочие, — ответил он, — пробивали стены, когда тянули электрическую и телефонную проводку. И тот архитектор настолько заинтересовался легендами, что все контролировал. Тогда мне было всего двенадцать лет, а Серене и того меньше. Разумеется, и мой отец, и архитектор скрывали, о чем они там перешептываются. Но у маленьких ищеек большие глаза и уши. Я все проверил. Можешь обойтись без моих клятв. Тот архитектор еще жив и крепок. Почему бы не спросить его? Между стенами ничего не было. В то же время… — Дэйв многозначительно поднял указательный палец, — это чертово золото должно быть где-то в доме!

— Уверен?

— Абсолютно. Коммодор оставил записки в большом гроссбухе, который называл своим вахтенным журналом. Теперь мы можем его просмотреть. Кроме того, он говорил с моим отцом, который долгое время спустя поговорил и со мной.

— Значит, золотые слитки в виде брусков? Так сколько было золота?

— Все в этих записках приводится очень приблизительно. Я поинтересовался у своего приятеля из банка «Плейнтерс и Саусерн», задав ему гипотетический вопрос о запасах американского золота, о том, сколько может весить такой слиток и какова его стоимость. По его подсчетам, она могла равняться тремстам тысячам долларов.

— Так много золота?

— Именно, и я не шучу! «Оно здесь, — сказал как-то старик моему отцу, и он имел в виду, что оно в нашем доме. — Оно не захоронено, и, вероятно, в каком-то смысле оно даже не скрыто. Оно прямо на виду… когда ты знаешь, как смотреть на него».

— То есть он не сказал: «Когда ты знаешь, куда смотреть на него»? Он сказал: «Когда ты знаешь, как смотреть на него»?

— Его доподлинные слова. С ума сойти!

— Более того. Это просто неестественно! — Джефф уставился на него. — Дэйв, ты понимаешь своего собственного дедушку? Мы должны как-то разобраться в этом сочетании черствости с сентиментальностью, что, похоже, вообще было свойственно его поколению. Но ведь он оставил твоим родителям какое-то состояние, не так ли? Если он законсервировал сокровище в потайном месте, которое вовсе не является таковым, почему он не рассказал о нем?

Дэйв с важным видом сложил руки, засунув большие пальцы под мышки.

— Я склонен думать, что этому старому черту с его изобретательностью нравилось дразнить окружающих.

— А если предположить, что все это время он водил окружающих за нос?

— Нет, Джефф. Дед не мог врать. Судя по всем рассказам о нем, он никогда не врал, хотя порой, говоря в общем-то правду, делал какие-то несусветные заявления… например, с искренним видом рассказывал какую-нибудь таинственную историю. Ты же перечитал массу книг о тайнах, да?

— Я и сейчас их читаю.

— Да, моему отцу они тоже нравились. Понимаешь, похоже, старому коммодору никогда не приходило в голову, что нашей семье может понадобиться это золото. Конечно, сейчас мы, строго говоря, в нем не нуждаемся, но какое было бы торжество, разгадай кто-то эту загадку!

— Думаю, что в этой истории есть и другие загадки, Дэйв, иначе твой дедушка вел бы себя совершенно по-другому. Да и твое поведение мне кажется странным не меньше, чем его.

— Мое поведение?

— Да, твое.

— Ты сказал, что объяснишь все несуразности, которые откровенно действуют тебе на нервы, и все станет ясно. Но пока ты ничего не объяснил!

— Ну, не знаю… Ведь должна же быть какая-то причина, не так ли, почему Делис-Холл был назван Смертельным, Дедли-Холл?

Джефф вскочил со стула:

— А вот тут остановись! Можешь нести любую ахинею, которая тебе нравится, но мне это неинтересно!

— О господи, что теперь-то пришло тебе в голову?

— То, что давно было в ней. Есть книга о самых красивых усадебных домах Англии, Дэйв, и одна глава в ней посвящена Делис-Холл до того, как его перевезли. Как историк-любитель, я сам могу тебе рассказать кое-что об этом строении и о семье Делис.

— И что?

— Ваши родственники Делисы, которые построили свой дом через два года после восшествия на престол королевы Елизаветы, считались представителями почтенного старого рода. Кроме того, они были здравомыслящими и некичливыми людьми: обычные протестанты, прихожане англиканской церкви Генриха VIII. И прежде и после они избегали ссор религиозных или политических. Каким-то чудом они ухитрились оставаться нейтральными даже во время гражданской войны в Англии. Их частная жизнь была столь же скромной. Никаких убийств, дуэлей и несчастных любовных историй с самоубийствами.

— Предполагаешь, что ты сможешь это объяснить.

— Делис-Холл получил свое второе мрачное название еще в Англии. Это имя было ему дано в силу нашей естественной привычки забавляться с языком, элементарное чувство юмора заставило кого-то увидеть некоторое сходство слов «делис» и «дедли — смертельный». Эти названия не имеют никакого отношения к тому, что здесь происходило… потому что ничего подобного и не происходило. Разве когда-нибудь его называли мрачным, зловещим… или у него была дурная репутация?

— Может, в Англии и не называли. Но…

— Дальше, — продолжал настаивать Джефф. — Относится ли все ранее сказанное к его истории уже в этих местах? Где не может идти речь о древности, как ты сам заметил…

— И где нет никаких давних страхов и ужасов, что правда. Да ну ее к черту, эту историю, Джефф!..

— И все же — можешь ли ты назвать хоть один мрачный факт в его истории? Случалось ли в нем хоть какое-то насилие?

— Да, было раз! — взорвался Дэйв. — Разве ты забыл, что произошло в тот вечер осени 1910 года, когда нас с тобой отправили из дома на первый семестр подготовительной школы?

— Если ты имеешь в виду друга семьи, который свалился с лестницы в главном холле и сломал себе шею, это печальное событие не имеет отношения к насилию, о котором мы говорим. И оно почти не привлекло общего внимания. Лестница была из надежного дуба, но ступеньки со временем истерлись, и на них можно было поскользнуться. Гость, который был пьян или просто небрежен…

— Ты ошибаешься, старина!

— Что значит ошибаюсь?

Дэйв стал загибать пальцы.

— Во-первых, ты не можешь называть Тэда Питерса другом семьи. У него всего лишь были какие-то мелкие деловые сделки с моим отцом. Во-вторых, ему никогда не была свойственна небрежность и он не мог быть пьяным: он вообще не пил. Строго говоря, Тэд Питерс был известным атлетом и обладал прекрасным чувством равновесия. Так что, как видишь, Джефф…

Внезапно Дэйв застыл и уставился на двери. Но тут же рванулся к ним и распахнул настежь. Сделав длинный шаг через порог, он остановился, повернулся налево и замер, глядя в коридор, что тянулся по всей длине палубы.

— Боже милостивый! — пробормотал он.

Глава 3

Ночное бормотание, шлепанье воды за бортом… и больше никаких звуков. Джефф, мгновение помешкав, последовал за Дэйвом, тоже переступил порог и остановился рядом с ним.

Все светильники на палубе были пригашены. Дэйв задернул короткую занавеску на иллюминаторе. На чисто выдраенной палубе лежала лишь полоса света из открытой двери. Джефф и Дэйв смотрели вперед по ходу судна, примерно в шестидесяти футах от них они увидели женщину, которая стояла, опираясь о перила, и рассматривала неясные очертания берега Индианы.

Если Дэйв подумал, что слышал чьи-то шаги за дверью, то он, должно быть, ошибался. Женщина была слишком далеко, чтобы успеть покрыть это расстояние за секунду-другую.

— Кейт! — окликнул ее Дэйв.

Женщина, лицо которой все еще оставалось неразличимым, повернулась, и он подозвал ее жестом. Явно не удивившись и сделав короткий вдох, она, нимало не смущаясь, легкой походкой направилась к ним.

Из ночной темноты появилась высокая красивая брюнетка, фигуру которой не могли скрыть все ухищрения последней моды. Она была в белом. Невероятно короткую юбку прикрывала удлиненная шерстяная накидка, а волосы были скрыты под шляпкой в форме колпака. В ее походке чувствовалась какая-то нерешительность. Она все время отводила и прятала красивые карие глаза. Ей могло быть тридцать с небольшим.

— Дэйв Хобарт, чтобы мне так жить! — хрипловатым голосом сказала она и протянула руку, которой Дэйв бегло коснулся. Его отношение к ней явно не отличалось теплотой.

Кейт не обратила на это внимания. Ее взгляд, в котором проникновенность сочеталась с чувственностью, остановился на лице Дэйва. Она положила руку ему на плечо и позволила ей скользнуть по его груди.

— Знаешь, когда я сегодня проходила здесь, я заметила, как ты прячешься — ты точно прятался, бедняга, — ты явно не хотел, чтобы тебя заметили! Но…

— Прятался? Ради бога, кто тут прятался? Я, как всегда, открыт и доступен. И хочу представить моего очень давнего друга, который направляется в ту же гавань, что и мы. Мистер Колдуэлл, миссис Кит. Джефф, познакомься с Кейт.

— До чего приятно, мистер Колдуэлл! — певуче воскликнула миссис Кит. — Я, конечно, слышала о вас. Вы же… — Она снова обратила внимание на Дэйва: — Мистер Колдуэлл составил тебе компанию на время путешествия?

— Нет, мы путешествуем поодиночке. А ты с кем-то делишь каюту?

— Дэйви-бой, я тоже одна! Да и в любом случае, какая девушка захочет путешествовать с такой старой вдовой, как я? Возвращаетесь в город ваших предков, Джефф?

— Боюсь, что только на очень короткое время, — ответил за него Дэйв. — Тем не менее, думаю, что могу уговорить его остаться у нас в Холле.

— До чего будет чудесно! По крайней мере, я на это надеюсь. Надеюсь, что уж он-то не свалится с лестницы и не сломает себе шею? О, мой дорогой, — вскинулась Кейт, — меня снова понесло! Мне говорили, что я балаболка и такта у меня не больше, чем у фермера из Арканзаса. Я ничего не имела в виду, Дэйв, и клянусь, что и словом больше не обмолвлюсь!

— Кто-то обязательно вспомнит… и вот тут-то, скорее всего, ты поддержишь разговор.

— Я? Ни за что! — воскликнула Кейт. — Я никогда не встречала того беднягу, который погиб. И, кроме того, это случилось очень давно, когда я была маленькой девочкой. Но я никогда не забуду историю с блюдом и большим серебряным кувшином!

При этих ее словах Джефф посмотрел на Дэйва, который отвел взгляд и уставился в каюту за их спинами. Что бы он ни чувствовал, он помнил, как надлежит себя вести.

— Я прошу прощения за эту бесцеремонность и наши халаты, Кейт, — сказал Дэйв. — В любом случае нет смысла стоять здесь, не так ли? Не составишь ли нам компанию выпить?

На мгновение показалось, что Кейт откровенно растерялась.

— Я бы с удовольствием, милый, и ты это прекрасно знаешь! Но я всего лишь вышла пройтись перед сном, чтобы хорошо выспаться. Так что лучше воздержусь, честное слово, мне лучше воздержаться! — В последний раз покрутив пуговицу на пижаме Дэйва, она отошла назад, не отрывая взгляда от его лица. — Спать мне нужно больше, чем остальным, если не найду, чем заниматься. Спокойной ночи, спокойной ночи!

И, цокая каблучками, она двинулась по палубе. Дэйв неотрывно смотрел вслед удаляющейся спине этой стройной, гибкой вдовы, поведение которой не оставляло сомнений относительно того, какими мотивами она руководствовалась. Джефф, подавшись к дверному проему, тоже смотрел ей вслед, пока миссис Кит, дойдя до носа судна, не исчезла из виду; было лишь слышно, как она открыла какую-то невидимую дверь, за которой мерцала маленькая лампа, и скользнула внутрь.

— Дэйв, какая это может быть каюта?

— Это вообще не каюта, это вход в палубный салон. Кто-то оставил в нем свет. Ну и…

Они оба вернулись в каюту, прикрыв дверь, Дэйв, сжав кулак, махнул рукой и выругался, зло усмехнувшись.

— Кейт Кит, — пробормотал Джефф. — К. К. Должен быть и третий инициал, не так ли?

— Имеется. Ее девичья фамилия была Кеттеринг, если ты вообще способен представить ее в роли девушки.

— Она явно произвела на тебя впечатление.

— Кейт производит впечатление на всех лиц мужского пола, которые оказываются в зоне ее досягаемости. Сейчас она одна, но долго ее одиночество не продлится. Она регулярно совершает это путешествие… как во времена моего дедушки карточные игроки регулярно плавали по реке. Черт с ней, Джефф! Провались она в ад и обратно!

— Спокойней, Дэйв. Она очень привлекательная женщина.

— О, Кейт в самом деле привлекательна. Она была бы мастером искусства обольщения, если бы только умела помалкивать. К сожалению, она слишком много хочет и слишком часто проявляет жадность.

— С каких пор ты-то стал читать проповеди?

Видно было, что Дэйв старается справиться с собой.

— Я не хочу выглядеть занудой. А что касается проповедей, я не смогу их читать, просто не получится. Тем более что у меня в жизни все как полагается, есть и девчонка. Но это никого не касается, кроме меня. Когда я думаю о том, чего не должен был бы делать…

— Это тебя не останавливает, и ты продолжаешь в том же духе, но разве это мешает тебе радоваться своим поступкам?

— Мне постоянно не дает покоя это проклятое чувство вины! Да, и сейчас я думаю о девчонке. Но я не должен подражать Кейт и не хочу говорить об этом.

— Не переживай, — успокоил его Джефф. — Этот дальний знакомый семьи Тэд, как его там…

— Тэд Питерс из «Данфорт и K°», Батон-Руж.

— Тэд Питерс из Батон-Руж — это тот, кто свалился с лестницы и сломал себе шею? Тебя тянет поговорить о нем?

— Нет, с какой стати?

— Действительно, Дэйв, с какой стати? Ведь это случилось семнадцать лет назад, почему сейчас это тебя так волнует?

— Да вовсе не волнует. Я вообще годами не вспоминаю эту историю. Хотя недавно мне припомнились некоторые странные обстоятельства, которые в то время никому не были известны…

— Странные обстоятельства? Ты никогда мне о них не рассказывал.

— Еще бы! Мне было сказано держать язык за зубами, или я лишусь содержания.

— В те дни мы все о чем-нибудь помалкивали. И все же что ты там упоминал о блюде и большом серебряном кувшине?

Дэйв, который, казалось, был готов снова пуститься в пространные рассуждения, вдруг сделал красноречивый жест.

— Это был красивый, очень большой серебряный кувшин для воды с серебряным подносом. Обычно он стоял на буфете в нашей столовой, которую все называли трапезной. Помнишь этот кувшин и поднос?

— Наверно, я видел и тот и другой, но не обращал внимания. На буфете стояло множество предметов. Но проблема вот в чем, Дэйв. Есть что-то весьма странное в поведении гостя, который свалился с лестницы. Атлетический мистер Питерс стал спускаться — в середине ночи, если память мне не изменяет, — оступился…

— Нет, Джефф, ты ошибаешься. Понимаешь ли, он не спускался вниз. Он уже был внизу и стал снова подниматься, когда… Хочешь услышать, как это было?

— Я весь — внимание.

— Это случилось, — многозначительно начал Дэйв, — в ноябре 1910 года, точная дата не имеет значения. Я был в школе, а Серена гостила у тети Бетси, что жила на севере штата. Если не считать слуг, то в доме, кроме моих родителей и Тэда Питерса, больше никого не было. Ах да, и еще старый Айра Рутледж, который остался на ночь, хотя его можно не считать.

В два часа ночи всех разбудил жуткий металлический грохот. Дом был погружен в темноту. Тэда Питерса, в свитере, спортивных фланелевых брюках и теннисных туфлях, нашли лежащим у подножия главной лестницы со сломанной шеей. В кармане у него был фонарик, но, похоже, он им не воспользовался. Серебряные поднос и кувшин, оба достаточно увесистые, лежали неподалеку от того места, где он их уронил.

— Черт побери, в чем там было дело? — продолжал Дэйв. — Понятно, что он сделал и что собирался делать. Глубокой ночью оставил свою спальню. Спустился вниз. Разве я не говорил тебе, что кувшин и поднос стояли в трапезной — где же еще им было стоять. По какой-то непонятной причине, прихватив с собой массивный пустой кувшин с подносом, Тэд Питерс стал подниматься наверх — и тут с ним случилась неприятность. Вот таковы реальные факты, хотя они не попали в прессу и не выяснились на допросе.

Джефф поймал себя на том, что мучительно размышляет.

— То есть, было полицейское расследование, — сказал он, — но обстоятельства происшедшего не попали в прессу и не выявились на допросах?

— Надо учесть, что и окружной прокурор, и коронер были друзьями семьи…

— Тем не менее, пусть даже оба играли ей на руку…

Прислонившись спиной к туалетному столику, Дэйв поднял указательный палец.

— Пусть в это трудно поверить, но они никому не играли на руку и не пытались замолчать это происшествие. Расследование дела было поручено способному полицейскому детективу лейтенанту Троубриджу, имя которого позднее стало известным в связи с некоторыми делами в Байу Сент-Джон. Сейчас он в отставке. Историю с Тэдом Питерсом, которая явно была несчастным случаем, окружной прокурор посчитал не подлежащей разглашению. Но следствие попало в самый глухой тупик, который только молено себе представить.

— Вот как?

— Они установили истину, но она не имела смысла. На лестнице кто-то схватил жертву и столкнул ее вниз.

— Этого не могло быть, — возразил Джефф, — и ты знаешь, что этого не было.

— Но!..

— Ты же не можешь себе представить, что там на лестнице была какая-то злобная сила? Я в это не верю. Как и ты. На самом деле, Дэйв, это что-то иное, не так ли? За всем этим кроется что-то другое, не правда ли… что на самом деле и волнует тебя так долго?

— Может быть, и так. Я думал, что все могу выложить тебе и снять с плеч этот груз, но кое-что трудно даже понять. А рассказать тебе я могу лишь самое очевидное. Видит Бог, у меня есть на то свои причины! Кроме того, тут присутствует Серена.

— Серена! А она при чем?

— Я думаю, что у Железной Девы есть свои причины для беспокойства. Послушай, Джефф. Я под большим секретом расскажу тебе кое-что. Ты не выложишь Серене то, что тебе известно?

— Нет. Я уважаю твое доверие.

— Она отправилась навестить подругу, не так ли? — напомнил Дэйв. — Хелен привыкла жить за пределами Цинциннати; ее муж — большая шишка в правлении крупной производственной компании. Менее года назад он был переведен в Джексонвилль во Флориде. Кого бы Серена ни навещала на Севере, но только не Хелен. Кто это мог быть?

— Есть какие-то идеи?

— Отнюдь. Это часть конфиденциальной информации. — Дэйв помедлил. — И тут я ничем помочь не могу, Джефф. Она всегда пользовалась репутацией задиры… или очень смахивала на задиру. Ты, наверно, любому врежешь в глаз, если он что-то намекнет о твоей сестре? Но у меня твердое убеждение, что это правда или было правдой в прошлом. Не думаю, что это верно и сейчас. Я думаю, что она обзавелась приятелем и наконец-то врезалась в него по уши. Кто он такой, черт возьми, это другой вопрос. Может быть, тот парень Сейлор, о котором ты упоминал?..

— Возможно, Дэйв, хотя между ними, похоже, не те отношения. Если у Серены есть бойфренд, то им может быть кто угодно. Сейлор, или, может быть, принц Уэльский, или Дуглас Фербенкс, или Джой Собаколов. Есть ли какая-то весомая причина, по которой она не может иметь бойфренда?

— Нет, конечно же нет! Но что ее так волнует?

— А что тебя волнует?

После этого вопроса Дэйв потерял всю свою живость и у него резко изменилось настроение.

— Знаешь, Джефф, наша постоянная мрачность — худшее лекарство, к которому мы можем прибегнуть. Если все новости с моей стороны настолько угнетают, может, с твоей забрезжит какая-то надежда? Не покажется ли тебе Новый Орлеан после Парижа слишком унылым? Или ты хочешь вспомнить мерцание луны? Не хочешь ли ты узнать о каких-то своих приятелях из тех, что знал раньше?

Джефф ответил, почти не задумываясь:

— Откровенно говоря, Дэйв, только сегодня вечером я вспоминал малышку Пенни Линн. Она была совершенно очаровательной, хотя, должно быть, давно вышла замуж.

— В очередной раз попал пальцем в небо, знаток! Она все еще здесь и все еще не занята; не слушай никого из ее ухажеров. Серена думает, что Пенни безнадежно влюблена в тебя. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, понимаю. Но поверить не могу.

— Почему же?

— Я видел Пенни всего три раза в жизни. И два раза были просто катастрофами.

— Неужто-таки катастрофами?

— Пара чисто случайных происшествий… одно из них ни в коей мере не было моей ошибкой, но она решила, что я самым худшим образом из всех возможных хотел смутить ее. Естественно, не было ничего подобного: я был так же смущен, как и она… или даже больше. Но я не смог ее убедить в этом; я не мог даже зайти к ней домой, чтобы объясниться.

Дэйв отошел от туалетного столика и расположился на стуле.

— Может, расскажешь мне?

Джефф встретил Пенни во время рождественских каникул, когда ему было семнадцать лет, а Линны только что перебрались в Новый Орлеан из Кентукки. В доме старой мадам де Соур состоялся вечер танцев — очень церемонный, под строгим присмотром пожилых тетушек. Перед ним всплыл из прошлого облик Пенни: каштановые кудри, живые серо-голубые глаза, украшавшие хорошенькое личико — воплощение женственности.

— Она моложе меня, а выглядела и вовсе юной, но у нее была такая женственная фигура, что на Пенни невозможно было не обратить внимания. На ней было пышное лиловое вечернее платье с оборками… уж его-то я запомнил. Мы не отходили друг от друга; я думал, что потерял сердце и начал терять голову.

Когда мы закончили десятый ганец, я не обратил внимания, что носком левой ноги наступил на подол ее платья. Музыка умолкла. Пенни откинулась назад, чтобы аплодировать оркестру. Платье полностью разорвалось от шеи до талии, в одно мгновение обнажив ее тело. Конечно, на ней было нижнее белье, в то время его еще все носили. Но, так или иначе, она оказалась перед всем залом в одном белье. Пенни ничего не сказала. Секунду она, как парализованная, стояла на месте, а в следующую разрыдалась и выбежала из зала. Словом, хуже не придумаешь. А другой случай…

— Кажется, я что-то слышал о вашей второй встрече. Ты вроде снова попытался ее раздеть, да?

— Нет, конечно же нет! И это вовсе не смешно, Дэйв.

— Я знаю. Прости, что не удержался от смеха. Такие вещи смешны, только если случаются с кем-то другим. Так что же на самом деле случилось?

Их следующая встреча была совершенно безобидна. Она состоялась опять-таки во время рождественских каникул, но два года спустя. Джефф остановился у дядюшки Джила, потому что их фамильный дом был продан. Как-то днем Джефф пересекал Ли-Серкл, когда мимо проехали Пенни с отцом, сидящим за рулем своего «пирс-эрроу». Пенни, узнав его, подняла руку и одарила смущенной полуулыбкой; даже ее старик снизошел до кивка. Посчитав себя прощенным, амнистированный преступник позвонил и попросил составить ему компанию на какое-то мероприятие на будущей неделе.

— Это был большой прием в гостинице «Сент-Чарльз». В эпизоде снова участвовала лестница, хотя никто не пострадал… кроме достоинства. Я имею в виду ту широкую, длинную лестницу в холле гостиницы, которая вела на антресоли. Обычно ступеньки ее были покрыты толстой гладкой ковровой дорожкой…

— Она и сейчас на месте. Ну и?..

— Мы с Пенни были в одном из помещений на антресолях и начали спускаться по лестнице. Я ее не толкнул. Я к ней даже не прикоснулся, что бы потом ни говорили. Она спускалась очень быстро, почти бежала, поскользнулась и совершенно внезапно, прежде чем я успел подхватить ее, полетела кувырком. Может, что-то было на лестнице, а может, какая-то неполадка в ее корсаже. На этот раз ее платье из какой-то серебристой ткани разодралось от корсажа до подола. Она слишком быстро вскочила, не успев понять, что теряет не только платье. Белье тоже было порвано и сползло к талии. Пенни успела перехватить его, но она оказалась уже достаточно обнажена. В холле было не так много людей, но среди них находилась ее мать. Пенни вскричала: «Что ты сделаешь со мной в следующий раз, если он вообще будет? Полностью разденешь?» Это было все. Она снова разрыдалась и убежала. Да, беды юности всегда кажутся смешными. Но если ты засмеешься, я тебе шею сломаю!

— Я не буду смеяться, Джефф, — заверил его Дэйв. — Ты говоришь, что не смог успокоить ее?

— Ни тогда, ни потом. Она вообще не захотела видеть меня. Когда я смог дозвониться, ее старик вмешался и прервал нас. Немного позже я сделал еще одну попытку, но на этот раз вмешалась уже ее мать. Я сделал еще несколько попыток. Однажды я был совершенно уверен, что родителей нет дома, но Пенни передала через горничную, что ей не о чем со мной разговаривать. Психиатры, наши современные лекари-кудесники, могли бы сказать, что у нее посттравматический синдром. Может, она до сих пор настроена против меня.

— После того как прошло столько времени? — ухмыльнулся Дэйв. — Да не верь ты в это, сынок. Неужто, ты серьезно воспринимаешь эту чепуху?

— Что ты-то знаешь об этой истории?

— Ничего, но я знаю женщин. Пенни слишком добрая девушка, чтобы так долго помнить дурное. А если она в самом деле сохнет по тебе, как я подозреваю, то на самом деле ее не волнует, что ты сделал тогда или что можешь сделать в будущем. Объяснить тебе еще что-нибудь?

— Да. Ты можешь объяснить, что беспокоит тебя и Серену?

Низкий, хриплый рев пароходного гудка разнесся в воздухе. И в этот момент Серена Хобарт в темном вечернем платье, которое она надела к обеду, открыла дверь и вошла с палубы.

— Право же, Дэйв… — с нескрываемым неодобрением начала она.

Эмоциональная атмосфера решительно изменилась. Дэйв, мгновенно ощетинившись, вскочил:

— Все в порядке, Серена! Я не сказал ни одного лишнего слова!

— Уже полегче… если я смогу поверить тебе. Но есть, по крайней мере, одна тема, — ее взгляд скользнул между ними, — которой нельзя касаться, на которую никак нельзя намекать, как бы ни был любопытен твой приятель. Когда я узнала, что ты окажешь нам честь своим присутствием…

— Ладно, ладно! Сядь и успокойся. Как ты узнала, где найти меня?

Светловолосая Серена, невозмутимая, как героиня Мишель Арлен, позволила себе устроиться в кресле Дэйва, пока тот возмущенно метался по каюте.

— Не так давно я сидела на палубе, думая о том, о сем, когда появилась не кто иная, как Кейт Кит. Я не видела ее ни за ленчем, ни за обедом, уверена, что и она не видела меня, а вот тебя-то она не упустила из виду. Она сказала, что и ты на борту. — Серена передернула плечами. — Конечно, мне пришлось сделать вид, что я все это знаю и в курсе дела, чем ты занимаешься в этой части света. Кстати, Дэйв, куда ты в самом деле направляешься?

— Посоветоваться с экспертом, только и всего! А затем, поскольку никто из вас не собирается появиться дома раньше 1 мая, я вообразил, что это будет самый приятный способ попутешествовать.

— Самый приятный, Дэйв? До этого утра я тоже так считала. Но теперь я в этом не уверена. — По губам Серены скользнула холодная улыбка. — Нельзя не признать, что Джефф здесь считается кем-то вроде привилегированного гостя, но он не должен слишком злоупотреблять этим положением. Вы все еще испытываете ненасытное любопытство, Джефф?

— Я любознателен от природы, — ответил Джефф, — кроме того, у меня есть весомая причина проявлять любопытство.

— В самом деле? И что же это за причина?

Джефф посмотрел на нее:

— Во-первых, Айра Рутледж написал мне письмо, сообщив, что хочет видеть меня в Новом Орлеане в связи с некоей деликатной ситуацией (неназванной), которая включает меня и еще одно лицо (тоже неназванное), не входящее в семью Хобарт. Затем Дэйв написал мне письмо примерно в том же духе, но более взволнованное, настаивая, что я должен быть здесь, потому что дело очень спешное. О том, в чем оно заключается и почему имеет отношение к другим неродственникам, кроме меня самого, не было и речи. И наконец, что за мистическое значение придается дате 1 мая?

— 1 мая, Джефф?

— Айра упомянул какую-то дату — до конца апреля. Дэйв подчеркнуто сказал о 1 мая и сейчас упомянул его снова. Короче, что это все значит и при чем тут 1 мая?

Дэйв возмущенно повернулся к нему:

— Слушай, Саббатини!..

— Хобартов никогда надолго не оставляет чувство юмора, — заметил Джефф. — Если помнишь, ты называл меня Саббатини в письме. Сегодня рано вечером Серена пробормотала имя, которое звучало как Мерриман. Она не смотрела на меня, но у меня появилось чувство, что она имела в виду покойного Генри Сетона Мерримана. Если вы не кончите веселиться, то можете расширить список. Есть еще Стенли Вейман, Чарльз Мейджор…

Серена искренне рассмеялась:

— Нет, Джефф. Согласна, это не смешно. — При этом она откровенно подсмеивалась над ним. — Деликатная ситуация, не так ли? Вот уж действительно деликатная! Нам лучше все ему рассказать, Дэйв.

— Но!..

— Я считаю, лучше мы ему все расскажем, потому что если он узнает это от Айры, то сделает неправильные выводы. Это вовсе не деликатно, это вовсе не важно, это вообще ничего не значит.

— Ты имеешь в виду только ту часть? — спросил Дэйв.

— Конечно, только ту. Поскольку теперь ты считаешься официальным главой дома, лучше расскажи ему сам. И тогда все будет разрешено одним махом — и его непонимание, и моя кажущаяся невнятной речь, и эта странная дата 1 мая. Так говори же, о царь Давид Израильский! Пусти в ход свою привычную болтливость — вместе с моим благословением.

Дэйв собрался с силами:

— Ладно. Я-то шутил о Саббатини! Но если Серена упомянула некоего Мерримана, — он посмотрел на Джеффа, — то она имела в виду не писателя Сетона Мерримана, а Эрла Дж. Мерримана из Сент-Луиса, Миссури. В определенном смысле его можно считать варваром, но он сделал нам очень выгодное предложение, и мы обещали ему сообщить наше решение до 1 мая или в этот день. Видишь ли, Джефф, мы, скорее всего, продадим Делис-Холл.

Глава 4

Когда во вторник утром, сразу же после девяти, Джефф спустился к завтраку, на несколько вопросов уже были получены ответы, а кое-какие ситуации прояснились.

С Сереной и Дэйвом он расстался в два часа ночи. Те в мрачном настроении остались сидеть в каюте, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Улучшиться их настроение не могло, так как разговор все крутился и крутился вокруг одной и той же темы.

— Нет, ну в самом деле! — возбужденно вскинулась Серена. — Я могу понять, Джефф, о чем ты, должно быть, думаешь, но ты не прав. У нас нет финансовых трудностей, честное слово, нет! Отец мог сделать парочку небольших инвестиций, которые оказались не очень продуманными, но основное состояние осталось нетронутым. Мы можем вести тот образ жизни, к которому привыкли. У Дэйва нет необходимости искать работу, а мне самой стирать свое белье.

— Тем не менее, — возразил Джефф, — продавать Делис-Холл…

— Конечно, мы его продаем, мой бедный романтический дурачок! Я устала от этого места и сыта им по горло; оно мне с давних пор стоит поперек горла. Оно такое фальшивое, такое искусственное!..

Здесь вмешался Дэйв:

— У дома есть свои недостатки, и я согласен, что мы должны его продать. Но что же в нем такого фальшивого или искусственного?

— А то, что он обставлен мебелью тех времен? А то, что нам приходится делать вид, будто мы феодальные властители поместья и за нашими плечами столетия родовой истории?

Дэйв задумался.

— Да, немало шутили, — напомнил он ей, — о нашем соотечественнике, нуворише, реальном или выдуманном, который доставил на свое ранчо в Айдахо замок четырнадцатого столетия. Но я всегда испытывал симпатию к этому парню, который, должно быть, очень напоминал Эрла Джорджа Мерримана. Но в любом случае это не та ситуация.

— Не та, Дэйв?

— Нет, Серена. Как мы с Джеффом уже отмечали, Делис-Холл выглядит старым, и он в самом деле стар, но он никогда не выглядел неуместным, как феодальный замок в Айдахо или где-то еще. Эти три с половиной столетия истории (а может, и больше) — не шутка и не миф. Они совершенно реальны. И, черт возьми, не пытайся быть такой надменной, сестренка! Это именно ты, которая…

Дэйв внезапно осекся, как будто чуть не оговорился, и повернулся к Джеффу:

— Но все это пустые разговоры, старина! Какая разница, продадим мы Делис-Холл или нет?

— Этот вопрос стоит обдумать. Вы можете продавать Делис-Холл, вы можете продавать все, что угодно. Но как бы там ни было, в чем заключается деликатность ситуации?

— Ни в чем, — сказала Серена. — Ты же понимаешь, это все разговоры юриста Айры Рутледжа.

— Не забывай, что и Дэйв об этом же говорил. Не важно, будете ли вы продавать или не будете продавать, как это может касаться меня или кого-то другого не членов семьи?

— Я бы сказала, что все это — адвокатская болтовня. — Серена поднялась. — Если выяснится, что за всем этим хоть что-то кроется, ты, без сомнения, в свое время все узнаешь. Даже знай я хоть что-нибудь, то ради твоего же собственного блага ничего бы тебе не сказала: уж очень ты нетерпелив.

На этом Джефф и расстался с ними.

Спал он хорошо, хотя на сон ему досталось меньше шести часов. Утром, когда яркое солнце уже золотило водную гладь за иллюминатором, Джефф побрился, принял ванну и неторопливо оделся, он уже направлялся к завтраку, когда вспомнил, что оставил свои наручные часы на полочке в небольшой ванной. Но возвращаться за ними не стоило, он вполне может взять их и после завтрака.

Он уже был в переднем салоне, откуда предстояло спускаться в зал «Плантация», когда обратил внимание на лысого коренастого мужчину средних лет, сидящего рядом со стойкой буфетчика.

Джефф рассеянно посмотрел на него. Уже сделав шаг по широкой лестнице со ступеньками красного дерева и такими же перилами с медными балясинами, он бросил взгляд на другую сторону салона. Тот мужчина средних лет, с густыми усами, которые больше подошли бы предыдущему поколению, а не сегодняшнему, предпочитающему чисто выбритые щеки, встал и посмотрел в сторону Джеффа с глубоким интересом, столь же очевидным, сколь и необъяснимым. Увидев, что за ним наблюдают, он тут же снова сел и стал старательно раскуривать сигару. Джефф торопливо спустился вниз к «Плантации».

Большинство пассажиров кончили завтракать и ушли, часть еще оставалась, и в зале стоял легкий гул разговоров. За своим столиком Джефф обнаружил Серену Хобарт и Чарльза Сейлора, которые допивали кофе. За другим столиком на четверых по другую сторону зала о чем-то совещались Кейт Кит и Дэйв Хобарт.

Не похоже было, что Серена хорошо выспалась; под глазами у нее лежали тени, которые Джефф заметил еще в прошлый вечер. Но встретила она Джеффа со своим привычным апломбом:

— Как видишь, Дэйв нашел себе местечко. Ему это всегда удается, пусть даже место никуда не годится. Садись, Джефф. Через минуту я должна убегать, но Чак хочет поговорить с тобой. Надеюсь, будешь осторожен в разговоре с ним?

— Имея перед собой такой пример, как ты, Серена, вряд ли я смогу вести себя по-другому.

Когда Джефф уже заканчивал яичницу с ветчиной, тосты и кофе, он заметил, что Серена смотрит поверх его плеча в сторону лестницы. Он слегка повернул голову.

Пышноусый мужчина из салона, держа в левой руке так и не раскуренную сигару, стоял на ступеньках и внимательно рассматривал другую сторону обеденного зала. Еще через несколько секунд он повернулся и тяжело поднялся наверх.

— Этот тип с усами, Серена…

— Да?

— Когда, спускаясь, я проходил мимо него, он почему-то не сводил с меня взгляда.

— И не только с тебя. Во время завтрака он почти все время рассматривал меня. И не думаю, что я себе это вообразила.

— Ты имеешь хоть какое-то представление о том, кто он такой?

— Ни малейшего. Но могу легко узнать. А теперь я в самом деле должна бежать. Оревуар, почтенная публика. До встречи!

И она удалилась, подтянутая и стройная, в приталенном сером платье и с сумочкой из крокодиловой кожи под мышкой.

Крупный и добродушный мистер Сейлор не открывал рта, пока Джефф не кончил есть, хотя чувствовалось, что он нетерпеливо ждет этой минуты. Наконец он предложил своему собеседнику сигарету, другую взял сам, и оба они закурили.

— Вот так куда лучше! Серена права. Я в самом деле хотел поговорить с тобой… хотел еще вчера. Но было бы невежливо сразу завести разговор на эту тему. Да и кроме того, я обещал Серене, что не буду. Понимаешь, Джефф, дело в том… не против, что я говорю так запросто?

— Нет, отнюдь.

— Понимаешь, дело в том, что я тоже писатель. Пишу главным образом статьи для журналов и тому подобные вещи. Хотя получается неплохо, во всяком случае, мне повезло сотрудничать с глянцевыми журналами.

— Статьи для журналов, говоришь? Сейчас ты собираешь материал?

На лице Чака появилось драматическое выражение.

— Какие есть величественные постройки в нашей стране! — заявил он. — Зачем отправляться за границу в поисках исторических легенд, когда они живут здесь у нас дома? «На левом берегу Миссисипи, недалеко от живописного Нового Орлеана, есть…»

— Естественно, Делис-Холл?

— Как бы там ни было, но действительно Делис-Холл. Большинство разысканий можно провести в любой публичной библиотеке, никого особенно не затрудняя. Но я собираюсь воздать должное Делис-Холл. О нем было так много написано, не только в Новом Орлеане, что у меня была масса информации, но я решил спуститься по реке и сам окунуться в эту атмосферу. В воскресенье вечером, когда я встретил Серену в отеле «Нидерланд-Плаза» в Цинциннати и узнал, кто она такая…

— Похоже, мы все обитали в этом отеле. Как Серена восприняла твои расспросы?

Сейлор смутился:

— Признаю, она не очень охотно пошла на сотрудничество. Но ни от чего не отговаривала.

— Если ты не смог получить ответы от члена семьи, какие сведения ты надеешься получить от меня?

— Никаких! То есть ничего. Ведь и тебе не разрешили бы ничего публиковать. Да поможет мне Бог, — поклялся молодой человек, чьи добродетели не подвергались сомнению. — Если она не захочет, я даже не буду проситься внутрь этого чертова места! Послушай, Джефф, — продолжил он, гася сигарету, которую только что закурил, и тут же раскуривая новую. — Я никогда ни одного человека не обидел написанным мной словом, чем горжусь.

— Ну, это уже кое-что.

— Можешь не сомневаться! На самом деле и меня, и моих читателей интересует легенда о тайной комнате, о каком-то скрытом тайнике. В Америке есть только один человек, который действительно разбирается в таких архитектурных хитростях; в худшем случае, если мне окончательно дадут от ворот поворот, чего, я надеюсь, не случится, я всегда смогу написать ему. Кроме того, есть история о таинственной смерти, которая приключилась семнадцать лет назад. Какой-то гость по фамилии Питерс или Питерсон нес по лестнице серебряную посуду, упал и сломал себе шею. Ничего себе история, правда?

Внезапно где-то в подсознании у Джеффа прозвучал тревожный звонок.

— Откуда ты-то выкопал эту историю?

— Ну, уж не из газетных вырезок. Упоминания о серебряной посуде нигде не было. Тем не менее, мой друг — он пожилой человек, и ему довелось жить в Новом Орлеане — дал мне настоящую наводку. Он сказал, что это была одна из тех историй, о которых знают все, кто проявляет интерес к этому месту, но она никогда не упоминалась в прессе, и о ней никогда не говорили. Джефф, это какое же воображение надо иметь, чтобы представить себе убийцу на старинной лестнице…

Джефф побарабанил по столу пальцами.

— Минутку, мистер Вездесущий Исследователь! Хотя я не очень знаком с журналами и их порядками, уверен, что ты знаешь, что делаешь? Предположим, ты подготовишь свой рассказ о загадочной смерти, снабдишь его парой сочных деталей, которые откуда-то выкопаешь или придумаешь, — и неужели любой серьезный редактор опубликует эту сказку, если ты не сможешь представить доказательства самой важной ее части?

Рыжий Чак Сейлор с ужасом уставился на него:

— Но ты же не думаешь, что я собираюсь писать об этом?

— Разве не эту идею ты вынашивал?

— Нет, идея была не в этом. Господи, да никогда в жизни! Отец Серены умер всего несколько месяцев назад. Она не приняла это слишком близко к сердцу, как ты мог заметить. Но неужели я такой бесчувственный идиот, что рискну огорчить девушку упоминанием о чьей-то таинственной смерти, хотя она случилась аж в 1910 году и не имела отношения к членам семьи?

— Спасибо. Это уже лучше.

— К тому же, — продолжил мистер Сейлор, — о потайных комнатах ходят разные истории. Дедушка Серены был старый жулик, который пиратствовал на морских путях испанцев или где-то поблизости; я должен быть уверен в тех фактах, которые мне известны. Если он что-то встроил в Делис-Холл или нашел в нем какое-то потайное место, я хочу знать, что к чему. Разговоры о тайной комнате давно ведутся открыто.

— Во всяком случае, не считались такой уж глубокой тайной. Вряд ли ты обретешь широкую популярность, если опишешь коммодора Хобарта как старого жулика, но…

— Пусть тебя это не беспокоит, Джефф. Я не скажу о старом бандите ни одного оскорбительного слова. Я имею право проявлять законный интерес к секретным комнатам, потайным ходам и тому подобным вещам. Почти такую же историю, только более подробную и причесанную, веками рассказывают о замке Глемис-Кастл в Шотландии.

Джефф встал.

— Если ты не возражаешь, то не Глемис. Его название произносится как Глемс — один слог, как псалм.

Собеседник издал мучительный стон.

— Проклятое британское произношение! — вскричал он в полной растерянности. — Ни одно слово не произносится, как пишется!

— Но разве мы не делаем то же самое? Например, как самый эрудированный иностранец произносит «Коннектикут» или «Арканзас»?

— Признаю, у нас это тоже случается. Иногда. Они же, черт бы их побрал, поступают так все время и обижаются, когда ты называешь это чушью. Чолмондоли — это Чамли, Кавендиш — Кэндиш…

— И снова — если ты не возражаешь, то не Кэндиш. Название это было в ходу во времена Теккерея, и свидетельством служит его текст. В сегодняшнем Лондоне, если вы спросите дорогу на Кавендиш-сквер и назовете площадь Кэндиш, вас или поправят, или спросят, какую площадь вы имеете в виду.

— Послушай! — потребовал возбужденный исследователь. Голос он понизил, но говорил с настойчивой убедительностью. — Давай не будем спорить на эту тему, ладно? Но Глемис, который я буду называть Глемс, чтобы порадовать старого южанина, дает новое направление размышлениям. Мне вроде припоминается, что Глемс был одним из замков Макбета, хотя, может, короля Дункана он прикончил и не там. Тем не менее, старый Макбет великолепно справился с задачей: стер его с лица земли и не оставил свидетелей. И теперь, если в Делис-Холл произойдет убийство или если эта лестница-убийца снова даст о себе знать…

— Убийство? Кто хоть словом обмолвился об убийстве?

— Только не ваш покорный слуга. Я рта не открывал и не собираюсь это делать. Тем не менее, новости могут появиться. И снова — волноваться не стоит: ничего не произойдет, а если и случится, то будет не очень смешно. Но я просто подумал… — Внезапно Чак Сейлор замолчал, прислушиваясь: — Вот! Что это?

Джефф тоже прислушался:

— Если ты имеешь в виду ту музыку, которая, как нам кажется, доносится снаружи, — «Прекрасная Огайо», — то ее источник — знаменитый пароходный инструмент каллиопа: свистки, сквозь которые проходит пар.

— Паровая каллиопа? Как та, что в цирке?

— Что-то вроде. Если ты поднимешься на палубу, то не только услышишь ее звуки, но и увидишь клубы пара. На ней играют, когда пароход причаливает к пристани или отходит от нее.

Сейлор надолго задумался.

— Как-то в канун Рождества, несколько лет назад, в Западной Филадельфии некая благочестивая душа или несостоявшийся юморист нанял цирковой фургон с каллиопой и допоздна разъезжал по улицам, будя всех и вся громовыми раскатами «Тихой ночи». Где в конце декабря нашли цирковой фургон — это отдельная история. Да, — добавил он, потушив сигарету и решительно поднимаясь. — Мне кажется, это в самом деле должна была быть каллиопа… По словам Серены, следующей стоянкой будет Луисвилль. Сойдешь на берег?

— Думаю, не в этот раз. А ты?

— Да, я немного размялся бы. Итак…

Джефф осмотрелся: и Кейт, и Дэйв уже ушли.

— Ваше степенство, — продолжая запинаться, осведомился Сейлор, — на этом все? И я не получу никаких ценных намеков или инструкций?

— Только одно. Когда встретишь Серену или ее брата, придержи свою горячечную фантазию. Не рассказывай им то, что сейчас пришло в голову, особенно об убийцах и о лестнице-киллере.

Чак взъерошил волосы.

— Сколько раз, — с легким раздражением сказал он, — я должен повторять, что не стоит беспокоиться. Все в порядке. Я не собираюсь выносить на суд общественности безответственные суждения и толковать непроверенные факты. Это должно быть ясно. Никому не хочу доставлять неприятности, и меньше всего — себе. Надо просто доверить дяде Чаку разобраться со всеми этими… и все будет весело, как на свадьбе. Таким образом, — заключил он, словно обретя способность предвидения, — нас ждет осознание того, что мы проделали хорошую работу!

И он ушел, бросив взгляд из-за плеча.

Джефф заказал еще кофе. Пил он его неторопливо и продолжал сидеть за ним, когда «Байу Куин» пришвартовалась к пирсу на левом берегу, где высокие здания складов перекрывали вид из окон «Плантации». Началась обычная суматоха. Топот, треск, звон цепей говорили о том, что палубная команда приступила к делу.

Наконец Джефф покончил с кофе и кивнул официанту. Он вышел на палубу с той стороны, что была обращена к реке, и с удовольствием вдохнул свежий воздух, затем поднялся на прогулочную палубу. Здесь к нему тут же присоединились Кейт в белом платье и Дэйв Хобарт в синем блейзере и фланелевых теннисных брюках. Дэйв определенно был не в своей тарелке, его явно что-то терзало. Он остановил Джеффа, схватив его за руку:

— Спокойнее, Дэйв! В чем дело?

— За нами следят, вот в чем. Может, не в данную минуту, но если бы ты появился здесь немного раньше — убедился бы, что я прав.

— Следят?

— Длина этого корыта — двести пятьдесят футов, а если считать гребное колесо, то все двести пятьдесят пять. Мы с Кейт прикинули, что сделали десять кругов по палубе неторопливым шагом. А он все время держался за нами, футах в двадцати, и не отставал ни на шаг…

— Кто это был, Дэйв? О ком ты говоришь?

— Похоже, никто его не знает. Может, он флотский старшина или армейский сержант в штатском. А может, и старомодный бармен… с этими усами. Смахивает на всех сразу.

— А, это наш таинственный человек! Да, я его видел. Ну и?.. Что случилось?

— В общем-то, ничего особенного… если говорить о каких-то действиях.

— Если вы спросите меня… — начала Кейт.

— Если вы спросите меня, женщина, — прервал ее Дэйв, — он не сводил глаз с меня, а не с вас, и это очень странное поведение. Когда мы замедляли шаги, — продолжил Дэйв, снова поворачиваясь к Джеффу, — этот загадочный пожилой тип, не пытаясь нагнать нас, тоже сбрасывал скорость. Когда мы неожиданно поворачивались лицом к нему и двигались в противоположном направлении, он, немного помедлив, чтобы это не было так очевидно, делал то же самое.

Они прошли почти до самого конца прогулочной палубы, где в укрытии, образованном тремя переборками с иллюминаторами, стояли шезлонги. Дэйв повернулся спиной к салону.

— Может, сегодня утром я немного взвинчен. Но когда этот загадочный тип едва ли не полчаса таскался за нами по пятам, это вывело меня из себя. Я остановился. Подошел прямо к нему и очень вежливо спросил: «Чем могу быть вам полезен?» Он ответил, что всего лишь прогуливается, и тут же направился в салон.

Посмотрев сквозь ближайший иллюминатор, Джефф скользнул взглядом по продолговатой стойке красного дерева, уставленной прохладительными напитками, бутылками содовой и крепкими напитками и коктейлями, которые заказывали пассажиры. В глубине салона он разглядел и человека с густыми усами.

— Дэйв, бедный мальчик! — сочувственно вскричала Кейт. — Если бы только ты сделал то, чего я от тебя хотела!..

— Что бы я ни сделал из того, что ты хотела, малышка, я бы оказался куда в худшей форме, чем сейчас. Хотя, если серьезно, — обратился он к обоим своим собеседникам, — вы должны признать, что ситуация непростая. Сколько бы я ни возмущался, но на него-то я не могу наорать и потребовать, чтобы он убрался, этот странный субъект точно так же, как и мы, имеет право прогуливаться здесь, когда захочет. К тому же он вполне может заявить, что это мы его преследуем и шпионим за ним. И все же, если это будет продолжаться, мне придется найти капитана Джоша и предпринять кое-какие шаги. А тем временем…

— Но мы ведь не сделали десять кругов по палубе, — напомнила ему Кейт. — Продолжим прогуливаться все втроем?

— Нет, спасибо, с меня хватит. Кроме того, стоянка судна будет недолгой. То есть очень скоро… — Дэйв снова разволновался. — Да, конечно! Джефф, сколько времени?

Джефф машинально взглянул на левое запястье и тут только вспомнил.

— Часы! — сказал он. — Я оставил часы на полочке рядом с ванной; лучше я поднимусь и возьму их, пока они не исчезли. Нет, не беспокойтесь, я через минуту вернусь.

Торопясь к трапу, выходящему на корму, он втайне надеялся, что, по крайней мере, какое-то время Чак Сейлор не будет распространяться о своих умозаключениях. Но вряд ли его хватит надолго. Неугомонный мистер Сейлор не сможет сопротивляться искушению и, конечно же, вернется к образу лестницы-убийцы, который он вообразил. Лестница-киллер? Что за дикая чушь?

«В моей жизни была лишь одна лестница. И довольно с меня! — сказал про себя Джефф. — Вот только истории с летальным исходом на лестнице мне еще и не хватало».

И он снова вспомнил разгневанную и все же очаровательную Пенни Линн на лестнице отеля «Сент-Чарльз», он понимал, что давно уже должен был выкинуть эту глупую историю из памяти. Ну кто бы мог подумать, что нелепая случайность вызовет столь долгую и неоправданную размолвку! А глупая история не забывалась. Правда, теперь, после стольких лет, она стала нежным воспоминанием, окрашенным ностальгией. Когда он доберется до Нового Орлеана, он не будет избегать встречи с Пенни. И хватит уже нелепостей! На этот раз все будет по-другому.

Размышляя таким образом, Джефф поднялся в свою каюту и прикрыл за собой дверь. Маленькая кабинка, где размещались туалет и душ, была в дальнем углу левой переборки, отделявшей каюту номер 340 от каюты номер 339. Он не стал включать свет — солнце освещало каюту через иллюминатор — и решительно двинулся в это узкое пространство, нащупал полочку и часы, и в тот момент, когда он уже собирался уйти, вдруг кто-то включил душ! Он увидел желтую резиновую купальную шапочку, живые серо-голубые глаза и обнаженное женское тело! Мгновение Джефф и девушка ошарашенно смотрели друг на друга, после чего удивленное всхлипывание перешло в отчаянный крик, занавес в душе был резко задернут, а кран выключен.

Как ошпаренный выскочив из душа, Джефф прикрыл дверь. Он испытал настоящий шок, но нельзя позволять сбить себя с толку. Он наклонился к закрытой двери.

— На этот раз, Пенни, — почти спокойно сказал он, — даже твои родители не смогут обвинить меня. Теперь все выглядит несколько иначе, не правда ли?

Глава 5

Пенни долго медлила, прежде чем ответить. Когда Джефф услышал ее мягкий голос, в нем было куда меньше возмущения, чем он мог ожидать; Пенни говорила, растерянно заикаясь:

— Вы… ты не знал, что я здесь? Разве ты не заметил стул рядом с одной из кроватей?

Она имела в виду, что на спинке одного из двух стульев висел светло-коричневый полотняный жакет, юбка из той же ткани, оранжевый кашемировый свитер и белая шелковая комбинация. На сиденье были аккуратно сложены чулки цвета загара, пояс с подвязками, а под стулом стояли коричневые туфельки. На кровати лежала очень маленькая сумочка мягкой кожи; она была открыта, и из нее высыпались разные женские мелочи. Джефф снова обратился к двери душевой:

— Не было времени что-то замечать, Пенни. Хотя могу ли я сделать одно предположение? Если бы тебе пришлось принимать душ в чьей-то чужой каюте, ты должна была бы закрыть дверь ванной на задвижку или, по крайней мере, задернуть занавеску душа.

— В чьей-то чужой… — От изумления Пенни чуть не задохнулась. — Но это моя каюта! Я делю ее с Сереной!

— Это тебе Серена сказала?

— В-вообще-то я не видела ее. Я думала, она в-встретит меня… Она звонила по междугородному, когда я была в Луисвилле.

— В Луисвилле?

— Это мой родной город! Я там родилась. А ты не знал этого?

— Я знал, что твоя семья прибыла в Новый Орлеан из Кентукки, но не знал точно откуда. Так что тебе сказала Серена?

— Когда она звонила, место еще не было заказано. Но она сказала, что это большая каюта на корме прогулочной палубы, что-то вроде «заднего крыльца». Каюта д-дорогая, сказала она, в это время года ее никогда не занимают.

— На корме, на прогулочной палубе, есть две каюты люкс, которые открываются в разные стороны. Вот это одна из них, 340-я, которая принадлежит мне…

— Ты… тебе…

— Ты сомневаешься в том, что это моя каюта? На полочке перед душем ты увидишь мои часы, за которыми я и зашел. Возможно, Серена занимает 339-ю по другую сторону переборки, но она мне об этом не говорила.

— Мне сказали, что ее комната! Офицер в форме сказал. Я… я еще удивлялась, почему не принесли мой большой чемодан. Маленький я принесла с собой. Это, может, и т-твоя каюта, но…

— Я еще раз извиняюсь, Пенни, но тут уж ничего не поделаешь. Может, закончишь принимать душ?

— Нет. Я… я не могу! Неприятностей с меня уже хватит… и тот раз, и другой. Честно говоря, Джефф!..

— Тогда я выйду и дам тебе спокойно одеться.

Выйдя на палубу и аккуратно прикрыв за собой дверь, он оказался лицом к лицу с Сереной Хобарт, которая прогуливалась на корме у гребного колеса.

И Джефф сразу же по ее виду понял, что девушка чем-то очень довольна.

— Серена…

— Знаю, Джефф. Я поднималась наверх, иллюминаторы открыты — так что на этот раз я знаю, что случилось. И должна сказать…

— Что бы ты ни сказала, Серена, будь любезна, не говори мне, что я сорвал с нее одежду и засунул под душ. Разве в свое время мы не покончили со сказками о моей страсти раздевать Пенни при малейшей возможности?

Брови Серены полезли на лоб.

— Я и не собиралась говорить ничего подобного. Когда я сказала, будто знаю, что случилось, я имела в виду именно это — я могу рассказать тебе, что случилось и как случилось.

— Тогда выкладывай.

— Очень хорошо. Я собиралась встретить Пенни, когда она поднимется на борт. Но задержалась в конторе казначея мистера Лиройда, хотела выяснить хоть что-то о личности человека с усами, и времени это заняло больше, чем я предполагала. — Серена задумчиво покачала головой. — Нет, в самом деле! Для человека, рожденного в Луисвилле, выросшего здесь и в Новом Орлеане, Пенни знает о реке меньше тебя. Точнее, она вообще ничего не знает, ну абсолютно ничего!

— Ну и?..

— Когда наконец она поднялась на борт, то вместо того, чтобы все толком расспросить у пассажирского помощника, бедная девочка прямиком отправилась вниз, на главную палубу. Эрни Асперн, помощник мистера Лиройда, был послан вниз с каким-то поручением. Пенни встретила его в холле между «Плантацией» и салоном «Старый Юг», она спросила его: «Где мисс Серена Хобарт?» Эрни, который видел ее на пассажирской палубе пару минут назад — а уж ты-то знаешь, что Пенни привлекает мужские взгляды, — сделал какой-то неопределенный жест и ответил: «Наверху, мисс». Он имел в виду каюту эконома, где я в самом деле и была. Пенни знала, что моя каюта должна быть наверху, ближе к корме. Вот она и подумала, что он имеет в виду именно эту каюту.

— А попросить, чтобы ее проводили, она не могла? О нет! Она должна была найти ее сама.

— Эрни вернулся в офис и сказал, что меня искала какая-то молодая особа. И тут только я начала соображать, что может случиться. Спросила о ее багаже. Эрни сказал, что при ней был небольшой чемодан и маленькая сумочка, так что она, скорее всего, была гостьей. Но я давно знаю Пенни. Я знаю, что, когда она отправлялась навестить дедушку с бабушкой, при ней был огромный саквояж с буквами «П. Л.». Так что я сказала им: портье должен как можно скорее отыскать этот саквояж, где бы он ни был, и без промедления доставить его в номер 339. И вот тут меня охватило беспокойство.

— Из-за возможной ошибки?

— Естественно, из-за чего еще? Я заторопилась в 339-й номер, ибо подумала, что мне лучше оказаться там. Но я не пророчица и не ясновидящая. Пока я не услышала, о чем вы говорите, я и представления не имела, в каком она была виде, когда ты вошел и наткнулся на нее. Ради всех святых, Джефф, в чем дело? Здравый смысл окончательно покинул тебя?

Серена была искренне огорчена и утратила свою светскую неприступность, видимо, поэтому Джефф бесцеремонно схватил ее за руку и оттащил в сторону.

— Если ты слышала наши с Пенни голоса в каюте, — сказал он, — она так же хорошо может слышать и нас. И не надо сообщать ей о том, что ты все знаешь!

— Ты же не представляешь, как вы разговаривали: вы оба просто орали. Я же говорю тихим, сдержанным голосом, почти шепотом, она ничего не слышала, а рассказывать ей я не собираюсь. Мой милый дорогой идиот, развивай умение сдерживаться! На самом деле никто не думает, что ты сексуальный маньяк, который вышел на прогулку. И, кроме того… — голос Серены внезапно потеплел, — она отнюдь не была так уж жутко испугана, верно?

— Поскольку при любом ответе на этот вопрос я все равно проиграю, то лучше я пропущу мимо ушей твой намек и промолчу. Пропавший саквояж нашли?

— Да, сейчас он в моей каюте. Что же до той зловещей личности с усами…

— Удалось хоть что-то выяснить?

— Если речь идет о том таинственном человеке, — вмешался Дэйв Хобарт, который взбежал по трапу с нижней палубы и присоединился к ним, — я тоже хотел бы присутствовать. Итак, Серена?

— Я могу назвать его имя: мистер Минноч, цель поездки: Новый Орлеан. Он путешествует вместе с другим мужчиной, которого зовут Булл и который тоже направляется в Новый Орлеан. Это все, что можно сказать о них обоих. До этого рейса мистер Лиройд никогда не видел мистера Минноча и ничего не слышал о нем. Даже у капитана Джоша, который, как правило, знает всех и вся, о нем нет никакой информации.

— Но!.. — запротестовал Дэйв.

— Кроме того, на реке ты не должен предъявлять паспорт или подтверждать свою личность. Достаточно уплатить за проезд. Мистер Лиройд считает, что Минноч — бизнесмен, который занимается чужими делами. Какие бы игры он ни вел, они не должны беспокоить никого из нас. Может, он скучен и зануден, но весьма сомнительно, что он представляет хоть какую-то опасность.

— Почему же, сестренка?

— Мой бедный Дэйв, ясно видно, что он — неотесанная деревенщина. Изящества в нем не больше, чем у тарана или у метателя торта с горчицей.

— А кого ты ожидала встретить? Зловещего доктора Фу Манчу, гения зла? У него нет при себе ядовитых пауков, которых он спускает через окно… хотя до этого он потрепал мне нервы. Лучше не придумаешь, если я приведу к себе Кейт — и найду в шкафу этого таинственного человека!

— Это уже произошло, Дэйв? У тебя с Кейт было…

— Нет, и я не собираюсь!.. Я просто обмолвился, привел как пример…

В этот момент Пенни Линн обрела полное самообладание. Облаченная в элегантный костюм, который Джефф уже видел на стуле, она открыла дверь 340-й каюты и улыбнулась им:

— Привет, Серена! Привет, Дэйв! Прекрасный денек, не так ли?

Дэйв изобразил изумление:

— И тебе привет, Пенни. Наконец-то взошло солнышко. — Он посмотрел на Серену: — Это для нее ты оставила место за своим столом? Да, я это вижу. Но ты не сказала мне, что Пенни окажет нам честь своим присутствием.

— Да, Дэйв, и Джеффу тоже не сказала. Я подумала, что это будет для вас приятным сюрпризом.

— И сюрпризы не заставили себя ждать, — улыбнулась Пенни. — Но будьте любезны… прежде чем мы спустимся или чем-то займемся, могу ли я переговорить с Джеффом наедине?

Если на мгновение у Джеффа и возникло нежелание встречаться с Пенни, то она такого нежелания явно не испытывала. Она нежно улыбнулась ему и прошла в каюту. Свитер и юбка скрывали очертания ее фигуры. Он последовал за ней.

— Ты закроешь дверь, ладно, Джефф?

Он закрыл ее.

— Надеюсь, Пенни, ты не думаешь, что я буду вспоминать…

— Да? А я хочу вспомнить. Только не воображай, что я злюсь, хорошо? Как только я оправилась от удивления при виде тебя, на что потребовалось минуты две, я сразу же поняла, что совершенно не сержусь на тебя. И обрадовалась.

— Обрадовалась?

Пенни откинула назад пряди мягких золотисто-каштановых волос, которые светились в лучах солнца, падавших из иллюминатора.

— Потому что я поняла то, что мне следовало бы понять уже давно. Ведь в тех случаях, когда у меня порвалось платье или когда я чуть не потеряла его вместе с нижним бельем, это же не было с твоей стороны грубой шуткой, как кое-кто говорил. Вот это я не могла бы вынести… знать, что тебе это кажется смешным. Но ведь это все не так, правда? Ты злился на меня?

— Нет, конечно же, нет! С чего бы?

— Потому что я вела себя как глупое, злое, маленькое животное. Так я должна была выглядеть! Когда я думаю о тех ужасных вещах, которые я сказала и сделала…

— Кстати, Пенни, как поживают твои мать и отец?

— Теперь они ведут себя значительно мягче по отношению ко мне. Они больше не руководят моей жизнью, хотя в свое время отдали меня в очень строгую школу-пансион. И я рада, что теперь они даже не пытаются… Те прошлые события, которые я так болезненно восприняла, были простыми случайностями, которые преследовали нас тогда и продолжают преследовать. Если бы только я могла дать тебе понять, как много я думала о них, как часто я вспоминала…

Пенни стиснула руки. Внезапно на ее черных ресницах, которые прелестно подчеркивали сероватую голубизну глаз, блеснули слезы. Ей пришлось сделать почти нечеловеческое усилие, чтобы сдержаться.

— Прошу прощения! — сказала Пенни, подаваясь назад. — Это мой такой же глупый способ показать, как я счастлива. Но я не должна плакать тебе в жилетку, не правда ли? А то те люди, что стоят за дверью, услышат меня и неправильно поймут.

— Вы, юная леди, совершенно непредсказуемы. Впрочем, не важно. Придерживайтесь какого-то настроения или меняйте его, плачьте, смейтесь, делайте все, что вам нравится. Меня устроит возможность просто снова быть с вами.

— Ты в самом деле так думаешь?

— Ты же знаешь, что именно так я и думаю.

— Ну, я… я так надеялась. В конце концов, твоя жизнь стала успешной лишь твоими собственными усилиями. Ты выбрал тот путь, который хотел; тебя нельзя было сбить с толку или отвлечь никакими «здравыми» советами — и ты стал уважаемым автором, которым всегда хотел быть.

— Я не такой уж известный, Пенни. Но моя работа, во всяком случае, дает возможность зарабатывать на жизнь.

— Но разве работа сама по себе не приносит большого удовлетворения? Все твои книги были хороши, Джефф, а две или три из них просто очень хороши.

— Большей частью романтические глупости!

— А что плохого в романтических глупостях, если они хорошо написаны и вполне реалистичны? — Пенни подняла глаза. — Например, в «Гостинице семи мечей» я никогда не забуду тот бой на стенах у рва. А любовная сцена с леди Филидией в саду могла бы состояться в саду за Делис-Холл. Кстати, говоря о Делис-Холл…

Он не сказал ей, что образ леди Филидии Фалуорт был вдохновлен обликом Пенни Линн. Пенни подошла к иллюминатору, выходящему на палубу, и выглянула из него.

— Они ушли! — сообщила она, поворачиваясь. — И Серена, и Дэйв. Говоря о Делис-Холл, я не могу не испытывать подавленности или даже мрачности.

— Мрачности?

— Я боюсь, — призналась Пенни. — Меня беспокоит Серена, потому что она сама настолько расстроена, едва ли не до потери рассудка, что плохо понимает, где она находится и что делает.

— Что же так сильно ее расстроило?

— Пусть тебя не обманывает ее манера поведения. Она, как всегда, держится, словно на сцене. Но под ее светской сдержанностью все по-другому.

— Так все-таки что же беспокоит ее?

— Я не знаю, хотя могу предположить. Только, пожалуйста, пойми меня: она мне ни в чем не признавалась! Серена никому и ничего не расскажет из того, что в самом деле имеет к ней отношение, и, если даже она мне что-то рассказала бы, я не имела бы права даже упоминать… Но…

— Но что?

— Со мной она чуть более откровенна, чем с другими. Конечно, в делах, которые касаются ее лично, Серена настолько скрытна, что… Однако и она — и Дэйв тоже, в своей манере — не только скрытны в том, что касается их дел. Они в той же мере хранят загадочное молчание относительно того, что их вовсе не касается, а имеет отношение к некоему другому человеку.

— И кто же этот другой?

— Я.

Какое-то время Джефф прислушивался к шуму и суматохе на палубе, говорившем о близком отплытии. Издалека доносились отрывочные приказы, шипение и гул паровых двигателей, шлепанье по воде лопастей гребных колес — «Байу Куин» содрогнулась, дернулась и отошла от причала.

И когда под звуки мелодии «Мой старый дом в Кентукки», которую исполняла каллиопа, они снова двинулись вниз по течению, он рассказал Пенни о письмах Айры Рутледжа и Дэйва.

— Причина, по которой самый рассудительный из семейных адвокатов должен был связаться со мной, остается глубокой и необъяснимой тайной.

— В самом деле, странно, не правда ли? — наморщила лоб Пенни. — Ты слышал, Джефф, что они, скорее всего, возьмутся продавать Делис-Холл?

— Да, и это уже не тайна — они мне рассказывали. Самый вероятный покупатель — Эрл Джордж Мерриман из Сент-Луиса. Решение будет объявлено к 1 мая.

— Серене это не понравится; ей вообще все это не нравится. Но, по крайней мере, мы уже в пути. Сколько времени?

Джефф зашел в ванную, нашел свои часы и закрепил их на запястье.

— Начало двенадцатого, — сказал он. — Это имеет значение?

— Нет, не очень. Но мы не должны оставаться здесь, сплетничая. Разве не так? Нам стоит присоединиться к остальным, а то они станут думать, что я хочу монополизировать тебя.

— А вот я хочу монополизировать тебя, Пенни, — сказал Джефф, — и довольно скоро наступит день, когда мне придется сказать, как и насколько я хочу монополизировать тебя… Ты раньше плавала на этом пароходе?

— Никогда.

— Прежде чем мы присоединимся к остальным, не хочешь ли совершить экскурсию с гидом? По крайней мере, я смогу показать тебе то немногое, что успел узнать о своем временном плавучем жилище. Устраивает?

— Джефф, я с удовольствием. Только соберу свою сумочку, брошу ее в каюте Серены… и буду очень рада! А тебя это устроит?

— Это будет великолепно, моя маленькая Цирцея. Твое пребывание в чужой каюте было всего лишь ошибкой со стороны помощника эконома, а твой чемодан найден. Значит, двинулись, и через несколько секунд…

И вскоре вместе с Пенни, полной внимания к нему, они описали круг по прогулочной палубе («Там впереди — отсек офицеров; мы не должны там появляться»), спустились на пассажирскую палубу и заглянули в салон, ухитрившись не попасть на глаза чрезмерно любознательному мистеру Минночу. С палубы, у перил которой толпились пассажиры, Джефф завел Пенни внутрь и помог спуститься по величественной лестнице.

— Здесь я уже была, — сообщила ему Пенни. — Это зал «Плантация», где мы едим. А за этим залом, если пройти его, расположен салон «Старый Юг».

В «Старом Юге» стенные панели были окрашены в серый цвет конфедератов, над камином висел большой щит со звездами и скрещенными полосами, зал был уставлен мягкой мебелью, и по всей его длине тянулись круглые столики. В этом зале стоял сумрак, несмотря на яркое солнце за стенами салона. За одним из центральных столиков они нашли Серену, Дэйва и Чарльза Сейлора, причем двое последних были явно в возбужденном состоянии. Серена и Дэйв сидели; мистер Сейлор, оборвав речь на полуслове, стоял лицом к ним.

— Так мне продолжать? — спросил он.

— Мой дорогой друг, — подавив зевок, сказала Серена, — не могу представить, к чему еще я бы испытывала такое отсутствие интереса. Тем не менее, если это доставляет вам такое удовольствие…

— Я не сказал, что это доставляет мне удовольствие. Но ведь вас это не раздражает? Я хочу сказать, вы не считаете это смешным?

— Я не обладаю таким обостренным чувством юмора…

— Черт возьми, я не имел в виду, что вы должны покатываться со смеха. Я хотел сказать…

— Чак, растолковывать не стоит. — Серена прервалась, чтобы представить его Пенни, и снова села. — Мы полностью в курсе ваших добрых намерений; вы достаточно часто объясняли их. Он рассказывал нам о Глемисе, озабоченный тем, чтобы точное название это произносилось как Глемс.

— Конечно, он говорит «Глемс», — вскричал Дэйв, — если так глубоко исследовал этот вопрос. Валяй, Чак! Никто тебя не остановит.

— Не знаю, имеется в виду факт или всего лишь часть легенды, — продолжил Сейлор, — но это упоминается в любом рассказе о замке Глемс, который когда-либо был написан. Понимаете, они хотят найти потайную комнату, — уточнил он для двух новых слушателей. — На каждом окне замка вывесили что-то белое, которое бросалось в глаза… как полотенце или наволочка. Конечно, это большое здание…

— Большое? — переспросила Серена. — Оно, должно быть, просто огромное, и им пришлось найти массу полотнищ.

— Чтобы разобраться с сутью спора, — потребовал Дэйв, — может, мы перестанем играть словами?

— Когда они это сделали, то осталось неотмеченным одно-единственное окно, — продолжил Сейлор. — Они искали и искали; поиски продолжаются и по сей день. Но они так и не смогли найти пропавшее окно или пропавшую комнату. Вот история, а?

— Да, история та еще, — согласился Дэйв, — но в Делис-Холл такая тактика тоже не сработает.

— Почему же?

— Во-первых, у нас нет оснований предполагать, что речь можно вести о комнате в общепринятом смысле слова или о том, что в ней вообще было окно. Нам нужно обнаружить какое-то скрытое, потайное место, которое, если знаешь, куда и как смотреть, оказывается вовсе не таким уж тайным.

— В таком случае, Дэйв, — поднял Сейлор указательный палец, — должен быть способ как-то найти его, находясь в доме.

— Что ж, и где ты начнешь эти свои поиски?

— Если вы мне позволите, я бы начал искать где-то поблизости от той лестницы-убийцы.

— Лестницы-убийцы? — дрогнувшим голосом переспросила Пенни. — Я бывала в Холле не меньше любого другого… но ради Бога, что вы имеете в виду, говоря о лестнице-убийце?

— Да ничего он не имеет в виду, — фыркнул Джефф, — тем более что за его словами никогда ничего не кроется.

Сейлор сделал шаг назад, вскинув левую руку, словно хотел отразить удар.

— Ладно, ладно! Я сказал, что не хочу говорить на эту тему, и не стал бы ее упоминать, но Дэйв так настаивал, что, наконец, уговорил меня. Это правда, спросите Серену! С моей стороны это всего лишь необузданная фантазия, в которой нет ничего, чтобы взволновать или растревожить таких юных очаровательных дам.

— Меня-то это не волнует, большое спасибо, — заверила его Серена. — У меня надежная защита от потрясений, суеверий и фантазий. У вас есть хоть какое-то толковое предположение?

— Да, есть. За завтраком я говорил Джеффу, что могу кое-кому написать; может, для вас это будет лучше всего.

— Вот как?

— В Америке есть человек, который считается подлинным знатоком скрытых, потайных мест, подземных ходов и тому подобных вещей. Он повсюду изучал их — и на Британских островах, и на европейском континенте, и в этой стране тоже. За границей таких тайн куда больше, чем здесь, хотя и на нашей почве их произросло немало. Так что этот человек просто предназначен для вас.

— Кстати, не Малькольма ли Таунсенда ты имеешь в виду? — спросил Дэйв.

— Да, именно его. Он написал книгу о своих изысканиях, которая считается образцовым трудом. Вы уже слышали о нем?

— О, я-то слышал. Пару лет назад он написал отцу и попросил разрешения провести розыски в Холле. Отец, как ты помнишь, — Дэйв посмотрел на Серену, — не хотел, чтобы в то время кто-то болтался под ногами. Он послал вежливый ответ, сказав, что, мол, боится, что это будет невозможно. Но письмо мистера Таунсенда с его вашингтонским адресом у нас сохранилось. А почему, по-твоему, я специально поехал в Вашингтон, как не для того, чтобы встретиться с этим господином по тому же поводу.

— И ты в самом деле повидался с ним, Дэйв? — заинтересовалась Серена.

— Неужели я проделал весь этот путь только для того, чтобы от меня отделались? Так вот, не отделались. У него была встреча в каком-то обществе антикваров, где он должен был прочитать лекцию. Но все сложилось как нельзя лучше! Он воспользуется поездом и будет в Новом Орлеане утром в субботу, через день после нас. И затем мы приступим к делу. Я продолжаю думать, что тайна скрыта в той амбарной книге, что осталась после дедушки, если кто-то сможет понять спрятанный в ней ключ.

На входе в салон показались капитан Джошуа Галуэй и по-хозяйски повисшая на его руке Кейт Кит. Она что-то шепнула на ухо своему спутнику. Оба успели сделать лишь шаг в салон, затем мгновенно развернулись и вышли.

Наступило краткое молчание.

— Эти Галуэи носили звание янки около ста лет. Так что, естественно, они украшают этот салон таким образом, чтобы возрадовались сердца Джефферсона Дэвиса и Роберта Э. Ли. Что ты об этом думаешь, Серена? — спросил Дэйв. — Наша Кейт прибрала к рукам и капитана Джоша?

— Ей бы лучше не рисковать, — сказала Серена, — а то миссис капитанша возьмется за топор. Ты не ревнуешь, Дэйв? Ты же не…

Сонную лень Серены как рукой сняло.

— В самом деле, Пенни, — вскричала она, торопливо поднимаясь, — я должна тебе кое-что сказать! Надо было сделать это сразу, и подальше от ушей этой милой, но бестолковой публики. Ты хотела переговорить с Джеффом с глазу на глаз, а теперь доставь мне удовольствие перекинуться парой слов с тобой. Это не может ждать, просто категорически не может! И не спорь, дорогая! Просто идем со мной!

На лице Пенни читалось явное выражение растерянности и нежелания покидать компанию, но поскольку по натуре она была человеком добрым, то позволила утащить себя.

— Ну, как вам это понравится? — возмутился Дэйв. — А вроде казалось, что девочка без заскоков и фантазий. Но приглядеться, все они одинаковые: Серена, Пенни, любая дочь Евы — и так ведется с начала времен!

— Да, весьма неожиданно, — признал Сейлор, — и тут есть над чем подумать. Хотя в данный момент вряд ли что-то удастся понять.

— Оставим данный момент в покое, давай посмотрим, на каком мы свете. Грядущая суббота приходится на 23 апреля. То есть для поисков у нас есть целая неделя. Если эксперт сможет найти что-то в самом деле интересное, то нам не удастся даже…

Но Чак Сейлор не позволил Дэйву закончить фразу. Ясное дело, он уже видел себя в роли одного из исследователей.

— Дэйв, если мы найдем потайную комнату…

Глаза Чака уставились куда-то в бесконечность. Постепенно они обрели прежнее выражение.

— Я просто подумал… — решительно начал Чак Сейлор.

— Давайте послушаем его!

— Если мы найдем эту тайную комнату и она будет где-то неподалеку от той лестницы…

— Ну?

— Это может стать кульминацией… если мы найдем внутри еще одного мертвеца!

Глава 6

Когда потом уже Джефф Колдуэлл вспоминал последовательный ход событий на пароходе, пока они спускались вниз по реке, точнее, между ленчем во вторник и прибытием в Новый Орлеан поздним вечером пятницы, он не мог не признать, что ничего не видел и не чувствовал, кроме самых очевидных вещей. Если не считать одного или двух незначительных инцидентов, вроде ничего особенного не случилось — вплоть до последнего участка пути, когда слишком многое стало угрожать внезапным взрывом.

Судно в зависимости от воли и знаний капитана то сбрасывало скорость, то прибавляло ее, и его хриплый гудок приветствовал баржи с грузами. За Луисвиллем они миновали Окс-Боу-Бендс, один из притоков Огайо, и наконец широкая Огайо стала еще более широкой Миссисипи.

Джефф не покидал судно в Мемфисе, который стоял на высоком левом берегу. Он даже не посмотрел на Виксбург, мимо которого они прошли ранним утром в четверг. Вот Натчез, решил он, это будет совсем другое дело.

Время проходило в непрерывных разговорах, в которых было мало смысла. По настоянию Джеффа, поддержанного Сереной, Пенни и даже Дэйвом, им удалось отговорить Чака Сейлора от бесконечных рассуждений о потайной комнате, которая, как предполагалось, была скрыта в Делис-Холл. Но рыжеволосый мистер Сейлор просто обязан был постоянно рассуждать на какую-то тему, обычно связанную с сенсацией. Так, он обсудил каждую пикантную деталь происшествия, которое нью-йоркские газеты уже окрестили «Смертельная удавка в любовном гнездышке», и сладострастно обсосал все подробности.

Для Джеффа единственная трудность, столь же неожиданная, сколь и необъяснимая, оказалась связанной с Пенни.

Сразу же после разговора с Сереной, который состоялся во вторник перед ленчем, Пенни изменилась. Нет, она не пыталась избегать его, в ее отношении не стало меньше дружелюбия. Но в нем явно недоставало чуткости и отзывчивости, а главное — заинтересованности. Между ними словно возникла какая-то стена, и Джефф не мог дотянуться до Пенни. Чем острее он осознавал, что влюблен в Пенни, тем меньше она его поощряла. Еще со вторника вечером он стал ей задавать осторожные вопросы.

В число развлечений на судне входил оркестр из белых музыкантов — пятерых энергичных молодых людей в темно-бордовых жилетах, черных брюках и белых рубашках с черными «бабочками». После обеда и до позднего вечера они играли танцевальные мелодии в салоне и вне его.

Во вторник вечером, когда Джефф и Пенни выбрались из веселой сумятицы фокстрота «Прыгай на палубу!» на край танцпола, она сказала, что ей не хочется выходить на палубу дышать свежим воздухом.

— Что-то случилось, Пенни?

— Случилось? Силы небесные, да конечно же нет! Что может случиться?

— Вот это я и пытаюсь понять. Неужто я тебя снова обидел? Или Серена сказала тебе что-то, после чего ты так изменилась?

— Я ни капли не изменилась! Нет, правда, ты тут абсолютно ни при чем. Серена — твой друг, Джефф. Она тебя обожает и в глубине души осознает это. И я к тебе отношусь точно так же, как и всегда. Ты не часто говоришь глупости, но вот сейчас тебя понесло…

А тут еще состоялся дурацкий разговор с Дэйвом перед обедом, когда, сидя на палубе в надвигающихся сумерках, они прикончили по сигарете.

— Сегодня вечером танцы, — сообщил Дэйв, промурлыкав пару тактов. — Форма одежды свободная… разве ты захочешь переодеться для бала у капитана, который состоится попозже. Пенни, во всяком случае, не будет придерживаться строгих правил. Хочу сказать, что она не будет надевать вечернее платье, а то ты еще до окончания первого танца сдерешь его с нее.

— Ради бога, Дэйв, когда кончатся эти идиотские шутки?

— Что ж в них идиотского? Если ты никогда раньше, до того, как действительно увидел Пенни, не интересовался, как она выглядит в обнаженном виде, ты не тот человек, за которого я тебя принимал! Могу тебе сказать, что вот я довольно часто пытался себе представить!..

— Минуту! Эта оговорка относительно Пенни… как выглядит Пенни…

— В обнаженном виде, ты хочешь сказать. Насколько я понимаю, не далее как этим утром…

— Но!..

— Да, я знаю! Это была ошибка. Серена мне все рассказала. Пенни направили не в ту каюту, а тут ты и вошел.

— Но, Дэйв!..

— Это же случилось, верно? Так или иначе, но это должно было произойти. Ты не стал сносить двери с петель, и я сомневаюсь, что Пенни пригласила тебя посмотреть, как она принимает душ. Кейт Кит могла бы это сделать, могли бы и другие — но только не Пенни!

Конечно, Дэйв никогда не стал бы заводить разговор на эту тему, будь Пенни рядом. Джефф знал, что он и ни с кем другим не станет вести таких разговоров.

Но неужели эта несчастная история с душем может объяснить ее нынешнее отношение? Хотя Пенни стала все отрицать почти сразу же, как это случилось, порой она все же отпускала замечания, которые полностью противоречили ее последующему поведению. Результатом его осторожной попытки поговорить на эту тему, которую он предпринял в тот же вечер, стало полное запирательство с ее стороны.

Во время танцев в среду вечером он едва не задал ей тот же вопрос, но решил воздержаться. Странное ощущение: вот она, Пенни, он обнимает ее за талию, но душа ее находится где-то за много миль отсюда, и он не должен позволять себе быть легкомысленным и болтливым. Спокойнее, Колдуэлл! Не торопись, не опережай события!

Танцам в среду предшествовал — а также завершал их — затянувшийся инцидент, который мог бы стать поводом к спору. После обеда небольшая процессия поднялась из салона «Плантация» и через широкий холл двинулась к салону пассажирской палубы, расположенному в дальнем конце. Первыми вошли в него Кейт Кит и Дэйв, за ними последовали Пенни с Джеффом; Серена и Чак Сейлор чуть приотстали.

— Миссис Кит! — окликнул Кейт Сейлор, который с момента их знакомства относился к ней с подчеркнутой галантностью. — Миссис Кит!

Кейт, в желтом платье, которое можно было бы счесть и за вечернее, освободилась от руки Дэйва и повернулась.

— Сегодня, миссис Кит, — выразительно произнес Сейлор, — вы сходили на берег в Мемфисе. Вы держались как одиночка, отвергнув чье-либо общество. Когда вы вернулись, разнесся слух, что вы несли с собой какой-то бумажный пакет, в котором четко просматривались очертания бутылки… если я выйду за рамки, просто скажите, что я явно перебрал. Тем не менее, если вы соблаговолите пригласить нас к себе в каюту на дегустацию?..

— Неужели мы превратились в компанию пьяниц? — Дэйв смерил Сейлора неприязненным взглядом. — Так ли нам нужен алкоголь, чтобы продержаться до вечера?

— Прости, Дэйв! — торопливо принес свои извинения Сейлор. — Но ты же знаешь, как это бывает.

— Уж я-то знаю, — выдохнула Кейт.

Началась и закружилась танцевальная карусель, состоящая преимущественно из фокстротов, перемежаемых редкими вальсами; к услугам каждой девушки в их компании был далеко не один партнер. Пенни непринужденно болтала, но Джеффу казалось, что она еще больше отдалилась от него. Ближе к полуночи, когда оркестр закончил играть, они перебрались в салон и расселись за одним из продолговатых столов красного дерева.

Кейт ненадолго исчезла, но быстро вернулась с бумажным пакетом, который под столом передала Сейлору. Его содержимое представляло собой прямоугольную бутылку с этикеткой лондонского сухого джина.

— Вот и рассказывайте нам о женском характере, — пробормотал Сейлор, когда Кейт оттащила Дэйва к другому столу. — Как бы там ни было, но благородства в ней достаточно. Давайте-ка прикинем: завтра мы будем в Натчезе?

В Натчезе они пришвартовались в четверг, ближе к полудню.

Все эти дни они практически не видели — если только не считать обеденного времени — загадочного, с густыми усами, мистера Минноча. В сопровождении своего спутника, такого же мужчины средних лет — но если Минноч был широк в теле, то тот был подчеркнуто худ, — с гладко прилизанными седыми волосами, которые контрастировали с лысиной Минноча, он грузно прокладывал себе путь к столу, за которым, сияя дружелюбием, их ждала пожилая пара. Во всем остальном господа Минноч и Булл предпочитали общество друг друга, ни к кому и ни к чему не проявляя интереса.

Джефф закончил читать сборник детективных рассказов, которые были настолько хороши, что захватили его в первый же вечер. Кроме того, он с удовольствием просто смотрел на реку. Но его озабоченность отношениями с Пенни не становилась меньше. Если ему удастся уговорить Пенни вместе с ним сойти на берег в Натчезе, он сможет проверить, как она будет себя вести в другой обстановке.

Пенни охотно согласилась составить ему компанию. Серена и Дэйв предпочли остаться на борту, а Сейлор взялся сопровождать Кейт Кит. Прежде чем стать туристами, они посовещались.

— Дэйв что-то говорил о бале у капитана, — вспомнил Джефф. — Поскольку завтра мы уже прибудем в Новый Орлеан, то он должен состояться сегодня вечером?

— То ли Дэйв ввел тебя в заблуждение, — сказала Серена, — то ли ты, как обычно, ничего не понял. Понимаешь, этот рейс представляет собой круиз: большинство пассажиров вернутся обратно вверх по реке. И бал у капитана не состоится, пока корабль не вернется в Цинциннати. Так что веселимся, ребята!

Если Новый Орлеан можно было назвать смешением языков и стилей, то каждый поворот дороги, каждый дом, каждое дерево делало древний Натчез олицетворением Старого Юга — от склона холма, из-за которого Натчез получил название Натчез-под-горой, до особняков внизу в стиле ренессанс.

Под вялыми лучами солнца, которые светили, но не грели, их компанию из пары дюжин зевак отвезли на автобусе осмотреть несколько особняков, поглазеть на подстриженные газоны и на сады в цвету. В Садовом клубе, который и сам размещался в особняке, Джефф увидел на стене портрет женщины, отличавшейся яркой красотой. Она принадлежала ко двору Карла II, и Джефф мог поклясться, что портрет написан Неллером.

Джефф тосковал по той неподдельной отзывчивости, которой Пенни дарила его перед тем, как изменилась. И пусть даже он не понимал, в чем дело, он был рад и тому, что имел. Скоро они двинулись в обратный путь, и Пенни, сидевшая в автобусе рядом с ним, сама обратилась с предложением:

— У нас так мало возможностей поговорить… О нас самих, я имею в виду. Поскольку это наша последняя ночь, не можем ли мы поговорить вечером?

— На палубе?

— Да, конечно! На палубе будет просто великолепно, если ты не против. Ты не забудешь?

— Если боишься риска, тебе стоит застраховаться у «Ллойда», — усмехнулся Джефф.

Возвращаясь на судно, он был в таком возбуждении, в таком приподнятом настроении, что с трудом расслышал вопрос Сейлора; тот хотел узнать, кто принимал участие в самой кровавой дуэли на линии Мейсона-Диксона.[10]

Окутавшись дымом и брызгами, гребное колесо вспенило воду; они снова отошли от причала. Какое-то время спустя, когда небо стало затягиваться вечерним сумраком, Джефф поднялся в свою каюту, чтобы привести себя в порядок перед обедом. Все еще полный восторженного настроения, он взбежал по внешнему трапу, распахнул дверь своей каюты, переступил через высокий порог и застыл на месте, словно наступил на змею: прямо у него под ногами лежал маленький клочок фирменной бумаги судна, увенчанный красочным изображением самого парохода, — такую бумагу нетрудно было найти на письменном столе в салоне. Во время его отсутствия лист подсунули под дверь. Записка содержала всего полторы строчки, аккуратно отпечатанные на машинке опытной рукой.

«Когда Вам будет удобно, зайдите по адресу: Ройял-стрит, 701б. Ничего не бойтесь, но запомните адрес».

Все. Ни приветствия, ни подписи, всего лишь адрес, который ничего не значил для него, — и столь же загадочный совет ничего не бояться. Почему он должен бояться какого-то номера на Ройял-стрит? Что там может быть: дом, магазин?

Но в этой маленькой записке таился какой-то неприятный тайный смысл; в ней были некие скрытые, как далекий шепот, намеки, которые Джеффу категорически не понравились. Он подошел с запиской в руках к ближайшему иллюминатору и поднес ее к свету. Он все еще изучал ее, когда стук в дверь возвестил о появлении Дэйва, вслед за которым возник Чак Сейлор; оба были в темных костюмах и галстуках сдержанной расцветки.

Джефф показал им записку и рассказал, где нашел ее.

— Ройял-стрит? — сразу же обеспокоился Сейлор. — А где эта Ройял-стрит?

— Если речь идет о Новом Орлеане, — ответил Дэйв, — а скорее всего, так оно и есть, то Ройял-стрит — это известный бульвар во Французском квартале.

— Так что он собой представляет?

— Торговый центр, — ответил Дэйв, — его можно назвать нашей Пятой авеню. Но есть и разница. Вы можете приобрести самые роскошные ювелирные изделия или антикварные предметы, но рядом вы можете купить весьма недорогие конфеты, известные как пралине. Этот адрес что-то тебе говорит, Джефф?

— Нет. Я вроде смутно припоминаю, что если стоять на Ройял-стрит спиной к Кэнал-стрит, а лицом к авеню Эспланады, то четные номера улицы будут справа, а нечетные — слева. Таким образом, номер 701…

— Тут сказано 701б! — уточнил Сейлор.

— Как правило, — объяснил Дэйв, — «б» — это «бис», что говорит о двух отдельных хозяйствах, семейных или деловых, на разных этажах одного и того же строения. По крайней мере, в нашем Французском квартале номер 701б отнюдь не означает отдельного строения рядом с 701-м номером. Хотя подождите! — вскричал он, внезапно схватившись за голову. — Теперь и я начинаю вспоминать. Пока не могу сказать, что представляет собой дом номер 701б. Но совершенно определенно могу описать дом номер 700, и что представляет собой 701-й номер через дорогу.

— Ну и?.. — потребовал продолжения Джефф.

— Это верно, что четные номера идут по правой стороне. От 700-го номера на северо-восточном углу Ройял-стрит и Сент-Питер-стрит открывается один из самых знаменитых видов на город: на Лабранш-Билдинг, здание, которое порой называют кружевным. Оно украшено изысканными металлическими кружевами, в которых среди дубовых листьев кроются желуди. Ими украшена вся улица, и они придают ей неповторимый вид; проходя по ней, почти всегда встретишь фотографа, щелкающего аппаратом. Теперь ты начинаешь припоминать, Джефф?

— Да. И через дорогу?..

— А через дорогу стоит здание красного кирпича. Номер 701 — знаменитая пекарня. В начале девятнадцатого столетия ее основал младший сын Молонов. Не могу сказать, кто сейчас ею владеет, и уж точно не знаю, что там по соседству с 701-м номером. Я просто вызываю у тебя в памяти этот пейзаж на тот случай, если ты испытаешь настоятельное желание отправиться туда и лично все увидеть.

— Да, но, — Джефф поднял бумагу, — какому шутнику взбрело в голову послать мне эту записку? А если она предназначалась для кого-то другого, почему попала ко мне? Похоже, она была напечатана на портативной пишущей машинке.

— Похоже, что так, — согласился Сейлор. — Шутник отпечатал текст на вашей же машинке, не так ли?

— Я не вожу ее с собой. Не люблю портативные.

— А вот я ими пользуюсь. Но записка отпечатана не на моей «Короне»: можете зайти и сравнить текст. — Он обратился к Дэйву: — Хотя Джефф прав. Шутка это ли нет, но кто послал записку и почему? Есть какие-то идеи, Дэйв?

— Ни единой. А вот у тебя, конечно, есть предположение…

— Строго говоря, предположением это не назовешь. Но я просто подумал…

— О чем же, Соколиный Глаз?

— Есть в Новом Орлеане район, где проститутки занимаются своим делом, не опасаясь закона?

Дэйв погрузился в размышления:

— Да, припоминаю, что-то такое должно быть. На протяжении тридцати восьми кварталов эти женщины чувствовали себя совершенно свободно и делали что хотели — при условии, что они не будут буйствовать и грабить людей. Это было самым мудрым решением, принятым местной властью, и оно с большим успехом действовало в течение двадцати лет, с 1897-го по 1917-й. А затем какие-то ханжи из Вашингтона решили, что эта ситуация разлагающе влияет на наших непорочных солдатиков, которые вели войну за окончание всех войн, — и Веселый городок был закрыт навсегда.

— Ясно, ясно! Но если по этому адресу, например…

— На Ройял-стрит?! — воскликнул Дэйв. — Господи, на Ройял-стрит? Да в самые лучшие времена, можешь мне поверить, на Ройял-стрит ты скорее мог встретить хор ангелов, бряцающих на арфах в салуне Тома Андерсона, чем обыкновенную шлюху. А теперь послушай, Джордж Хорас Лоример,[11] — убедительным тоном продолжил Дэйв. — Говорю тебе, я не знаю, что Джефф найдет в номере 701б. Но могу сказать тебе, чего он там не найдет… хотя ты и сам догадываешься. Что же до записки, не думаю, что стоит рассказывать женщинам о ней. Трудно представить, как мы сможем объясниться с ними, если упомянем об этом листке. Посему, как бы велико ни было искушение, держите язык за зубами. Договорились?

— Да. Мы не хотим волновать их.

— Мы и не будем… хотя при нынешнем положении дел эта записка меня основательно обеспокоила. По сути дела, я смотрю на нее как баран на новые ворота, потому что она совершенно бессмысленна. Да и вообще во всем этом деле нет ни капли смысла!

И после очередного долгого спора, в котором ничего не удалось выяснить, мужчины, наконец, спустились к обеду.

За обеденным столом Джефф уделял Пенни так много внимания, что все остальное вылетело у него из головы. Они мало говорили друг с другом — Серена с Сейлором взяли на себя основную долю разговоров, — но постоянно обменивались взглядами, и с этого дня его уже не покидало чувство установившейся связи.

Позже вся их компания поднялась наверх и стала ждать, когда оркестр приступит к делу. Сейлор пригласил на танцпол Серену, Джефф — Пенни, а Дэйв — Кейт. Кроме современных танцев, музыканты иногда играли мелодии, которые были в моде несколько лет назад, — «Обратно на ферму», «Барни ссорится», «Никто не врал», а порой добирались даже до «Дарданелл». Молодые люди несколько раз менялись партнерами, пока не возвращались к тем, с кем начинали, и Джефф снова оказывался в паре с Пенни, совершенно неотразимой в своем платье цвета морской волны. Разговор у них не клеился.

— О чем это мы? — наконец спросил Джефф. — Предложить тебе пенни, Пенни?

— Нет, не надо! Не стоит. То есть на самом деле я не считаю… то есть я имею в виду…

— Не хочешь ли подышать свежим воздухом?

— Да, пожалуйста! Буду рада!

Когда он провожал Пенни к выходу, Кейт взглянула из-за плеча Дэйва.

— Эй, вы двое, не исчезайте надолго! Впрочем, не важно, сколько вы будете отсутствовать! Только помните, — Кейт никогда не упускала возможности сказать пошлость, — не делайте того, чего бы я не смогла сделать!

— Вот это вряд ли, моя дорогая, — напомнил ей Дэйв. — Я не буду вульгарен и не стану углубляться в эту тему, поскольку я мужчина сильный и спокойный. Я лишь просто скажу…

Уходящая пара не расслышала, что он хотел просто сказать. Они вышли на открытую палубу. Пенни не взяла с собой ни шарфа, ни платка, чтобы прикрыть волосы от ветра. Впрочем, не чувствовалось даже легких дуновений его. Они поднялись сначала на пассажирскую палубу, а потом на прогулочную, прошли вперед, и перед ними простерлось туманное загадочное пространство реки, на которое падали слабые блики восходящей луны.

Казалось, их обоих коснулось одно и то же чувство ожидания. Они были почти на носу, когда Пенни показала в сторону слева от себя.

— Вон там каллиопа, — сказала она. — А вот это, насколько я понимаю, ее клавиатура: клапаны, с помощью которых она работает, находятся на крыше, как раз над нами. На той стороне, где твоя каюта, ближе к носу, а не к корме. Надеюсь, я правильно выговариваю эти слова, а то Серена вечно поправляет меня.

— Серена всех поправляет.

— На реке, говорит она, вообще нет такого слова, как каллиопа. Помнишь, когда мы сегодня днем покидали Натчез, она играла «Встречай меня вечером в стране мечты».

— И приглашение это принято от всей души. Страна мечты — это хорошее место, Пенни, таким оно и останется.

— Ты должен был сказать мне… — Пенни подняла взгляд на Джеффа. — Хотя, во-первых… могу ли я обратиться с просьбой?

— Конечно. Все, что хочешь.

— Дэйв не хочет, чтобы, когда мы прибудем в Новый Орлеан, ты остановился у своего дяди или в отеле. Он хочет, чтобы ты остановился в Холле. Как ты поступишь? Тебя не испугали все эти сумасшедшие разговоры об опасных лестницах или об их способностях убивать? Ты остановишься в Холле?

— Если ты этого просишь, Пенни, ничто не доставит мне большего удовольствия. У тебя есть какая-то особая причина для этой просьбы?

— В общем-то да. Мы… мы перебираемся в нашу летнюю резиденцию на реке недалеко от Делис-Холл. Ты сможешь встречать меня, а я — тебя, и это будет куда легче, чем если бы ты был где-то в городе. Конечно, если это для тебя важно…

— Для меня это очень важно. Не думал, что это так важно для тебя. После того как Серена во вторник что-то рассказала тебе…

— Да, Серена в самом деле кое-что рассказала. Но я же говорила, что это не имеет никакого отношения к тебе. В самом деле. В любом случае я тогда собиралась сказать Серене, что меня это не волнует… но не сделала этого. А если ты думаешь, что встреча с тобой не важна для меня, — ее тихий голос дрогнул, — ты даже не знаешь, насколько она важна!..

Они стояли у перил в передней части судна, откуда по правому борту открывалась водная гладь. Пенни, чья близость опьяняла Джеффа, качнулась и едва удержалась на ногах. Левой рукой он обнял ее за плечи, а правой за талию. Пенни, не сопротивляясь, охотно позволила Джеффу притянуть ее ближе, как вдруг легкий шум за спиной заставил их, как ошпаренных, отпрянуть друг от друга.

Кто-то, чья фигура была почти неразличима в слабом лунном свете, стоял, глядя на них.

— Ну-ну-ну! — приглушенно сказал чей-то голос.

Пламя карманной зажигалки осветило грубоватые черты лица и густые усы человека по фамилии Минноч; на голове у него была полотняная шляпа.

— Ну-ну-ну! — повторил он. — Вот уж не собирался мешать вам или пугать вас. Чистая случайность. Но…

Пенни убежала. Почти вслепую, не произнеся ни слова, она пересекла палубу и повернула за угол, направляясь к каюте номер 339 по другому борту. Хлопнула дверь. Джефф скрипнул зубами и застыл в ожидании.

— Говорю, что не собирался мешать вам и тем более пугать, — хриплым голосом повторил человек, появившийся на палубе. — Прощу прощения, я от всей души извиняюсь. Наверно, мне лучше представиться.

— Да, без сомнения, стоит. Не помешали бы и кое-какие объяснения ваших действий.

— Вы так считаете? Конечно, определенное объяснение вы получите. Меня зовут Минноч, Гарри Минноч, лейтенант Минноч. Полиция Нового Орлеана. Я коп.

— Коп?

— Совершенно верно, к вашим услугам. А вы, как мне рассказали, племянник мистера Джилберта Бетьюна. Да, я коп, и, когда вам доведется узнать меня, вы убедитесь, что я неплохой парень.

— Большинство из нас предпочли бы отказаться от такого удовольствия. То объяснение, о котором вы упоминали?..

Лейтенант Минноч опустил зажигалку и пригляделся к чему-то, что лежало у ног, затем задул пламя и выпрямился.

— Кто бы мог подумать, — охотно сказал он, — что прекрасная трубка вишневого дерева может разлететься на куски всего лишь от падения на пол? Хотя опасности поджога не существует, с ней покончено. Вот что я и говорю…

— Если вы ждете сочувствия по поводу сломавшейся трубки, то обратились не по адресу. Но могли бы объяснить, почему вы следите за нами?

— Ну ей-богу, я бы не назвал это слежкой!

— В таком случае как бы вы это назвали?

— Ну-ну, молодой человек, не стоит сердиться! Никто вас не обидел. Неужели я позволю себе оскорбить любимого племянника окружного прокурора? Я и Фред Булл — точнее, сержант Булл — были в Цинциннати в связи с профессиональными заботами. У меня осталось еще несколько дней от отпуска. У Фреда тоже. Вот поэтому мы здесь. Нам пришлось применить кое-какую полицейскую тактику, чтобы попасть на борт этого судна, обычно закрытого для копов. Может, мы превысили наши полномочия. Да, пожалуй, так оно и есть. Если вы считаете, что я досаждал вам, вы можете обеспечить мне кучу неприятностей, просто пожаловавшись вашему дяде.

— Любые жалобы, лейтенант Минноч, будут адресованы непосредственно вам. И они не будут иметь отношения к вашей слежке за мной. Но когда вы сегодня вечером досаждали мисс Хобарт и ее брату, не говоря уж о мисс Линн…

— Ради сладчайшего Иисуса, мистер Колдуэлл, — хрипло взмолился лейтенант Минноч, — не хотите ли обуздать свои эмоции и расслабиться? Разве мы не можем рассудительно поговорить на эту тему?

— Похоже, мы вообще не можем разговаривать. Тем не менее, если вы настаиваете на перемирии…

— Вот это лучше. Гораздо лучше!

— Вы подозреваете одного из нас или всех нас в том, что мы имеем отношение к какому-то преступлению?

— Разве я сказал, что кого-то подозреваю? По крайней мере, в преступлении, из-за которого идут под суд? Ответ таков — не подозреваю, и это факт.

Лейтенант Минноч подошел к перилам, утвердил на них локти и уставился на водное пространство. Джефф сделал то же самое.

— Как бы там ни было, — продолжил Минноч, — я прикидывал, не стоит ли поговорить с вами. Я немало слышал о вас от вашего дяди, вы человек, который пишет книги, и он часто думает о вас. Мистер Бетьюн говорит, что мне не хватает тонкости ума. Значит, тонкости? Если я правильно его понимаю, тонкость ума — это последнее, что нужно любому копу. Для меня идеальным офицером полиции всегда был старый Зак Троубридж. Когда он ушел в отставку, меня поставили на его место. Как только Зак исчез из виду, он стал спокоен и уравновешен, у него все наладилось. И, кроме того, он заядлый читатель, хотя я кончил высшую школу, а он — нет. И именно пишущий парень помог Заку справиться с самым важным делом из всех, которые ему доставались. Он сам это признает. Вот я и думаю, что вы мне можете помочь; помощник вашего дяди вынужден заниматься какими-то странными делами. Вот я и прикидывал…

— Вы прикидывали, — напомнил ему Джефф, — не стоит ли поговорить со мной… о чем?

— Вот в этом-то и дело. Я не могу много распространяться на эту тему. Пусть уж это сделает мистер Бетьюн. Но кое-что я вам могу сообщить. У нас есть информация, которая может вызвать самый большой скандал и шум после того дела Эксмана в конце войны. Некто хочет от нас, чтобы мы заново открыли расследование того, что, по заверениям нашего информатора, является так и не раскрытым делом об убийстве.

Глава 7

В пятницу, 22 апреля, после шести вечера большая машина из Делис-Холл, промчавшись по Ривер-роуд, покинула пределы Нового Орлеана. За рулем сидел чернокожий водитель, а на заднем сиденье — три пассажира.

Сидя между Сереной и Дэйвом, Джефф поймал себя на том, что в разговорах снова и снова вспоминает то, что осталось за спиной.

— Большую часть нашего путешествия, — предавался он воспоминаниям, — мы шли так близко к левому берегу или посередине фарватера, что я не сомневался — смогу бросить взгляд на Холл, когда будем проходить мимо.

— Никому не удалось увидеть Холл с реки, — напомнила ему Серена, — пусть даже кто-то очень старался. Надо ли вдаваться в подробности? Этот дождь…

Да, действительно, дождь начался в пятницу, во время завтрака, и продолжал лить почти без перерыва — то слегка моросил, а то превращался в сплошной поток воды, из-за которого ничего не было видно. Когда до прибытия в Новый Орлеан оставалось менее получаса, капризный климат этих мест дал о себе знать — дождь прекратился. Под безмятежным синим небом, уже дышавшим вечерней прохладой, каллиопа сначала исполнила «В ожидании Роберта Э. Ли», а затем «Вечером в старом городе будет жарковато», и под эти звуки пароход торжественно пришвартовался к пирсу «Гранд Байу-лайн» на дамбе.

Дэйв Хобарт, который сидел в «паккарде» по левую руку от Джеффа, когда они ехали по Ривер-роуд, вернулся к затронутой теме.

— Скоро ты увидишь Холл, — сказал он. — И я рад, что ты согласился воспользоваться нашим гостеприимством, а не отправляться куда-то еще. Вплоть до сегодняшнего утра я никак не мог получить от тебя конкретного ответа.

— Если только я не доставлю вам излишнего беспокойства…

— Никакого беспокойства вообще не будет. Интересно, Джефф, когда мы швартовались, увидел ли ты то же, что и я?

— То есть?

— Первым человеком, который сошел на берег, едва только они накинули свои канаты… как ты их там называешь, была твоя маленькая подружка Пенни. Ты обратил на это внимание?

— Да, обратил.

— И там еще стоял почтенный «кадиллак», который, заверяю тебя, много лет принадлежит им… почти ровесник твоему не менее почтенному «пирс-эрроу». В нем сидел старый Берти Линн, — так Дэйв охарактеризовал отца Пенни, — и ждал, полный нетерпения. И еще с хозяйским видом сидел ее дядюшка Гордон. Они утащили девчонку с такой быстротой, словно кто-то хотел похитить ее.

— Может, кто-то и хотел бы.

— В общем хаосе швартовки, — Дэйв закрыл руками глаза, — все и вся смешалось и перепуталось. Где была Кейт? Я ее даже не увидел. Что случилось с Кейт?

— Кейт, — ответила Серена, — была с Чаком Сейлором. Тот уже несколько дней заигрывал с ней. То ли он предложил подбросить ее в своем такси, то ли она ему предложила; во всяком случае, что-то такое было. — Она показала на негра-водителя за стеклянной перегородкой. — Когда я увидела Айзека, ждущего на пирсе, и поняла, что, как только я ему телеграфировала из Цинциннати, он, должно быть, тут же сел за руль, то пришла к выводу, что никого не могу подбросить! Может, мы все и втиснулись бы в салон, но уж багаж разместить не смогли бы. У нас своего хватает. Что же до Чака Сейлора…

— Ох, этот Сейлор! Ты что, не можешь его забыть? Хочешь выяснить, где была Кейт или где ее не было… обращайся к капитану Джошу Галуэю.

— Нет, Дэйв, там ее, конечно, не было, — заверила его Серена. — Капитан Джош хоть и всегда был себе на уме, да и остается таким же, но он не имел никаких дел с Кейт.

— С чего ты это взяла?

— Его не было в рулевой рубке, когда мы подходили к берегу. Все мы это видели. Он не контролировал швартовку. Этим занимался один из штурманов. Капитана Джоша редко увидишь без улыбки на лице. Но сегодня он прошел мимо меня с таким видом, словно нес на плечах все беды мира. Он что-то сказал. Нет, не мне; он вообще ни к кому не обращался. Казалось, будто этого могучего человека что-то мучает. Он пробормотал: «Сколько их? Боже милостивый, сколько же их?» — и грузно прошел мимо. Я и представить себе не могу, что он имел в виду.

— Могу тебе это сказать, — предложил свои услуги Джефф. — Когда прошлым вечером я говорил с Минночем…

— О, Минноч! — восторженно вскричал Дэйв. — Добрый лейтенант Минноч! Старая Немезида Минноч, Великий Ублюдок полицейских сил! Все дороги ведут прямо в круг Минноча! Прикинь, Джефф, ты сможешь повторить слово в слово все, что он тебе сказал?

Серена возмущенно запротестовала:

— Дэйв, ну что ты, в самом деле! Утром после завтрака мы все это обговорили раз двадцать. Конечно же, — и она едва ли не кокетливо улыбнулась, — ты не хочешь, чтобы Джефф снова все это повторял?

— Именно этого, сестренка, я и хочу — и на то у меня есть очень веская причина. Если ты не видишь, насколько это важно и чем может кончиться, значит, ты далеко не так умна, как я всегда думал. Ну, Джефф?

Тот посмотрел на Серену.

— Поведение капитана Джоша, — сказал он, — вряд ли можно считать загадочным. Вспомним ход событий. Рано утром в понедельник, задолго до того, как судно покинуло Цинциннати, Дэйв пролез на борт с твердым намерением тайно проникнуть в каюту номер 240 и сидеть там, не вылезая, всю дорогу. Он наткнулся на капитана Джоша, которому эта идея не понравилась, но он все же согласился, как давний друг семьи. Затем лейтенант Минноч и сержант, его спутник, некий Фред Булл, перехватив капитана Джоша, обратились к нему примерно с такой же просьбой. Хотя они не настаивали, чтобы их присутствие сохранялось в секрете, они хотели быть уверенными — никто на борту и словом не обмолвится, что они копы. Похоже, они пустили в ход какие-то угрозы. Дэйв изменил свои намерения, они — нет. Вам не кажется, что капитану Джошу проблем более чем хватило. Их было почти столько же, сколько… сколько…

— Почти столько же, — вмешался Дэйв, — сколько у тебя было встреч с Пенни, когда она была полностью или частично раздета, не так ли? Впрочем, дело не в этом. Послушай, старина! Мне наплевать, угрожали они капитану Джошу законом, или дали взятку из полицейских фондов, или же сказали, что потопят корабль на середине фарватера, если он откажется играть по их правилам. Свое присутствие Минноч не скрывал. Он скрывал только свою работу. А почему?

— Ну…

— Каковы были его последние слова перед тем, как вы с ним расстались вчера вечером? Самые-самые последние?

— Он сказал: «Я не могу запретить вам рассказывать своим друзьям, кто я такой или о чем говорил. Но мы уже так близко к дому, что теперь большого вреда не будет».

— «Теперь большого вреда не будет». А до этого, Джефф? О чем Старая Немезида распространялась как раз перед этими словами?

Джефф задумался.

— Несколько минут назад, Дэйв, ты сказал, что вплоть до нынешнего утра не мог добиться от меня прямого ответа. Мне было не легче получить от Минноча прямой ответ, чем от тебя или от Серены. Но суть я вам уже рассказал. Некий анонимный информатор переполошил и полицию, и моего дядю в связи со старой историей, которая произошла много лет назад. Он утверждал, что это дело об убийстве.

— Кто же был предполагаемым убийцей и когда это случилось?

— Минноч сказал, что не может мне этого сказать. Первым должен взять слово дядя Джил. Он сказал лишь, что это было семнадцать лет назад, в ноябре.

— С того ноября прошло семнадцать лет! — торжествующе воскликнул Дэйв. — Слышишь, Серена? Ставлю все запасы Казначейства Соединенных Штатов против дырявого никеля, что Старая Немезида имела в виду нашу доморощенную историю о Тэде Питерсе, который сломал себе шею на той лестнице.

— Дэйв, это глупо! — возмутилась Серена. — Если тебе так хочется, я могу пропустить мимо ушей твои фантазии, но это глупо! Чистая случайность, жертвой которой мог стать любой…

— Можешь ли ты назвать другую историю, которой в ноябре минет семнадцать лет? Да, была история с Айрис Марч, но все мы знаем, что это был несчастный случай. Но если кому-то придет в голову сейчас переполошить всех… — Дэйв прервался. — Неужели ты об этом не думал, Джефф?

— О да, конечно. Я сказал: «Что бы ни случилось, лейтенант, почему вы по прошествии стольких лет решили заняться слежкой за нами? В 1910 году Дэйву Хобарту и мне было всего пятнадцать лет. Миссис Кит была не старше нас. Серене Хобарт минуло самое большее лет девять или десять, а Пенни Линн вообще можно не считать. Что же вызывает у вас столь запоздалый интерес?»

— И что же ответил старый сплетник?

— Ты это тоже слышал. «Что ж, — сказал он, — может ли кто-то из вас иметь отношение к этой истории? Вы сами, или дети Хобарта, или даже та темноволосая леди с хорошей фигурой? Я не имею в виду другую малышку, тоже с хорошей фигурой. С ней все в порядке; к ней я отношусь как к дочери, которой у меня никогда не было. И обратите внимание, я не сказал, что тут есть чем интересоваться. И, кроме того, не стал уточнять, могли бы остальные в вашей компании иметь отношение к этой истории?»

— И на этом остановился?

— На этом остановился.

— Послушай, Дэйв, — Серена приподняла одно плечо, — если ты хотел напугать нас, то в этом не преуспел, но я очень хочу, чтобы ты раз и навсегда оставил эту тему! И тебе тоже не стоит беспокоиться, Джефф.

— Не стоит беспокоиться?

— О Пенни. Когда Дэйв предположил, что Пенни могла бросить тебя, так быстро сойдя с судна…

— Чтоб тебя, Серена! — взмолился Дэйв. — Я не предполагал никаких подобных глупостей. Когда вокруг стояла такая толчея и суматоха, ни у кого не было возможности протолкаться к ней.

— Джефф, как раз перед тем, как отец Пенни и ее дядя «утащили ее», как считает Дэйв, мы с тобой знаем, что она окликнула тебя и попросила позвонить как можно скорее.

Джефф задумался.

— Есть еще один звонок, который я должен сделать. В прошлом месяце Дэйв сообщил в письме, что дядя Джил появится в Батон-Руж в связи с какими-то политическими делами. И, по словам Минноча, он в самом деле там и до понедельника возвращаться не собирается. Я хотел сделать для него сюрприз, но теперь мне не кажется, что это хорошая идея. Все обдумав, я решил, что лучше позвоню ему в апартаменты и доложусь.

— Наш телефон, старина, в твоем распоряжении. Он будет к твоим услугам в любую минуту. Мы почти на месте, — сказал Дэйв.

Наверное, в Англии шестнадцатого столетия Холл был обнесен стеной. Сейчас никаких стен не существовало. Надежно прикрытый живым щитом дубов, заботливо очищенных от испанских лишайников, Делис-Холл стоял у реки фасадом к югу. Красный кирпич и серый камень со временем потемнели, как краски на старых полотнах. Хотя здание было двухэтажным и лишь несколько окон, увенчанных портиками, давали понять о скромных размерах помещений на верхнем этаже, каждый этаж был основательно вытянут кверху, и особенно высок был нижний, который выходил на выложенную плитами террасу с каменной балюстрадой. Гравийная дорожка, которая огибала газон с каменным пьедесталом и статуей Дианы, перед пологими ступенями расходилась надвое.

Несмотря на подступающие сумерки, последние отблески заходящего солнца давали о себе знать редкими вспышками в окнах — каждое из них, разделенное каменными переплетами, содержало по четыре стекла. Нижние части открывались наружу, как маленькие дверцы. В окнах нижнего этажа было много витражей. На верхнем этаже так же, как и на нижнем, на кирпичных стенах меж оконных панелей тянулся ряд кованых декоративных светильников в форме лилий.

Что тут было еще? Да, конечно, древность. А вот как насчет упадка?

Но у Джеффа не было времени размышлять на эту тему. Айзек, юный водитель, остановил машину у ступеней на террасу. Придержав перед своими пассажирами дверь салона, он расстелил ремни, удерживавшие багаж на задней решетке, и снял с крыши остальные вещи.

Дэйв, которому Серена тщетно пыталась заткнуть рот, показал на модель Т «форда». Машина стояла на дорожке, где та поворачивала направо, огибая Холл с восточной стороны.

— Вопрос для старожилов! — торжественно провозгласил Дэйв. — Кто из преуспевающих жителей Нового Орлеана единственный пользуется моделью Т или конкретнее именно вот этой? Говоря о машинах, Джефф, — добавил он, — в гараже на задах стоят целых три штуки: этот королевский гроб — только для выездов государственной важности! — машина для экскурсий и «штутц-беаркет», которым пользуемся мы с Сереной. Можешь наряду с нами свободно пользоваться «штутцем», если тебя это устраивает.

— Вполне устраивает, спасибо.

Дэйв легко взбежал на террасу, выложенную каменными плитами. Едва лишь он коснулся колокольчика у дверей, как в арке дверного проема открылась массивная, окованная железом дубовая дверь и на пороге возник старый Катон, который, сколько Джефф помнил, исполнял обязанности мажордома.

Величественный нижний холл, с дубовыми панелями стен, затянутых холстом, с его знаменитой лестницей и с запахами отскобленных каменных плит, сейчас был освещен только последними лучами солнца, падавшими сквозь витражи над парадной дверью. Катон, нимало не удивляясь, встретил Джеффа так, словно последние годы тот бывал тут каждый день.

Дэйв, стоящий среди наваленного багажа, откашлялся с видом церемониймейстера.

— Перед тем как войдем в дом, решим один вопрос, — заявил он. — Комната как раз над дверью, — показал он наверх, — принадлежит Серене. Предполагалось, что она станет спальней для самых важных гостей, но Серена с ранней юности завладела ею и не вылезает. Вопрос вот в чем, Серена: где мы разместим нашего друга Колдуэлла?

— Думаю, в Гобеленовой. — Серена обрела спокойную деловитость. — Да, именно в Гобеленовой. Ему понравится. Будьте любезны, Катон, проводите его.

В нижнем холле, справа, была открыта еще одна массивная дубовая дверь, которая вела в гостиную. За ней располагалась столовая, которую тут называли трапезной. Из гостиной появился высокий, худой, седой и бледный всеми уважаемый семейный адвокат Айра Рутледж.

— Неужели Серена! — воскликнул он, поправляя очки и моргая в слабом свете холла. — Значит, вернулись?

— Это совершенно очевидно, мистер Рутледж. В Цинциннати мы сели на пароход.

— Так Катон и сообщил мне, когда я звонил в связи с другим делом. Точнее, он сообщил, что вы воспользовались пароходом. Я даже не знал, что Дэйв тоже отсутствовал.

Затем, не скрывая легкой озабоченности, он обратился к брату и сестре:

— Ради вашей же пользы необходимо обсудить в кабинете кое-какие документы. Надеюсь, вы не против? Поскольку вы оба отсутствовали…

— Ради Бога, — добродушно сказал Дэйв, — конечно, мы не против. И обсудим, и сделаем все, что угодно. Но, похоже, вы сейчас видите хуже, чем обычно. Нет ли здесь кого-то, с кем вы были знакомы раньше?

— Вот этот джентльмен…

— Вы хотите сказать, что не узнаете Джеффа Колдуэлла?

— В самом деле! — воскликнул адвокат, суетливо пожимая всем руки. — Как приятно видеть вас, Джефф. Добро пожаловать! По возвращению из Батон-Руж ваш дядя будет очень рад. Он ждет вас?

— По крайней мере, насколько мне известно, нет. Ваше письмо, мистер Рутледж…

— Ах да. Могу ли я попросить вас, Джефф, явиться в мой офис завтра днем? Вас устроит в два часа? Конечно, суббота не лучший день. Но юристы, как и врачи, не руководствуются собственными удобствами. Если вас и этот день не устраивает…

— Можете положиться на меня, сэр. Буду точно в два часа.

— Отлично! Итак, с вашего разрешения, я лучше отправлюсь домой к обеду. Боюсь, что «форд» уже далеко не тот, каким был когда-то, а я не должен волновать миссис Рутледж. Тем не менее, перед тем, как я откланяюсь… — Он снова обратился к Серене и Дэйву. — Совершенно не испытывая желания касаться деликатной темы, — добавил он, и в горле у него запершило, — могу ли я осведомиться, пришли ли вы к какому-то конкретному решению относительно 1 мая?

— Нет никаких оснований говорить о деликатности, — резко отпарировал Дэйв. — Мы с Сереной даже не размышляли на эту тему, но, скорее всего, ответ будет «да». Вас это устраивает?

— 1 мая, — пробормотал мистер Рутледж, — выпадает на воскресенье. Если суббота не лучший день, то воскресенье еще хуже… не знаешь, что и делать. Но поскольку вы сами выбрали эту дату, рискну предположить, что вы будете верны ей. В то же время меня удивляет…

— Да?

— Прошу прощения, мой мальчик. Но, кажется, я заметил в вас обоих более чем просто тень смущения или неуверенности. Если же тема в самом деле не деликатна… — И тут он внезапно издал вздох облегчения. — Оставим! Вопрос этот вообще не стоило поднимать! Может, я смогу разобраться и понять. Больше ни слова. Пока же с лучшими пожеланиями на будущее разрешите откланяться.

Взяв шляпу со столика времен Якова I, стоящего у входной двери, старик сделал общий поклон и прикрыл за собой дверь. В сгущающемся полумраке холла возникла краткая пауза.

— Ради бога, Дэйв, — подчеркнуто громко начала Серена, — не называй его старой перечницей. Он куда умнее, чем многие о нем думают.

— Не стоит беспокоиться, сестренка. Он, может, и старая перечница, но дураком я его никогда не считал. К тому же я люблю этого старика. Строго говоря, я об Айре вообще не думал.

Дэйв принялся изучать каменные плиты пола. Во время этой паузы Катон с помощью молодого человека, который оказался его внуком, столь старательно занялся переноской багажа, что вскоре от него не осталось и следа.

Отойдя в сторону и приняв драматическую позу, Дэйв ткнул указательным пальцем в заднюю часть холла.

— Вот она, эта проклятая штука! — воскликнул он. — Вот она, та лестница, из-за которой и возникли все эти неприятности!

Серена и Джефф тоже повернулись в ту сторону. Очень широкая и надежная, с единственным маршем, с резными перилами и истертыми ступенями, она уходила в темноту верхнего этажа.

— Логово вампиров и гоблинов! — заявил Дэйв, продолжая показывать пальцем. — А тебе, сестра моя, я хотел бы высказать одно соображение. Если я не должен недооценивать Айру Рутледжа, то и ты не переоценивай возможность этой лестницы приносить беды. Не позволяй ей так влиять на тебя, девочка. Не пугайся и не впадай в транс.

— Дэйв, сколько раз я должна повторять тебе, что не подвержена ни тому ни другому? Единственный, кто находится под гипнозом, — это ты и, может быть, Чак Сейлор. Нет, в самом деле…

— Есть прецедент, Серена. Помнится мне, кто-то говорил в поэме Вальтера Скотта «Мармион», что… — И, продолжая сохранять драматическую позу, Дэйв приготовился цитировать, но, произнеся несколько строк, остановился. — Нет, тирада Мармиона тут не подходит. Давай послушаем мою.

И после этих слов, изобразив полную отрешенность, Дэйв обратился к ступеням:

— О, духи, призраки и прочие длинноногие твари, все духи зла, что слышат меня, — вам говорю я, что не подчинюсь вам! Попробуйте схватить меня! Ну, где же вы?

И, кинувшись к лестнице, он взбежал по ней.

— Хватай меня, швыряй вниз головой, чтобы я погиб! Давай же, я вызываю тебя!

— Дэйв, — взорвалась Серена, — ради всех святых, что ты там изображаешь? Приди в себя! Там же темно, ты ничего не видишь, проще простого оступиться и…

При этих ее словах Дэйв, похоже, в самом деле потерял опору и поскользнулся. Он взмахнул руками, его развернуло, и он полетел головой вниз. Кувыркаясь и не издавая ни звука, он рухнул к подножию лестницы и распростерся там.

Серена с криком бросилась к парадным дверям, нашла рядом с ними электрические выключатели и щелкнула одним из них. Под центральными стропилами потолка загорелась вереница лампочек в массивных железных канделябрах; помещение залило мягким желтоватым светом.

Как только в холле стало светло, лежащая фигура пошевелилась. Дэйв Хобарт, целый и невредимый и даже не испуганный, с кошачьей легкостью вскочил на ноги.

— Ну, как это выглядело? — осведомился он. — Конечно, я все сделал специально. Трюк с падением я разучил в спортзале, любой клоун знает, как им пользоваться, они мне и показывали. Ты и сама могла быть классной гимнасткой, Серена, до того, как врач положил конец твоим занятиям. И я никак не мог понять, как Тэд Питерс с его замечательным чувством равновесия мог допустить, чтобы это падение стало для него роковым. Тэд Питерс… — Он прервался. — Эй, а это что такое? В чем дело?

— В чем дело? — возмутилась Серена, глядя на него. — В том, что ты идиот! Животное! Ты абсолютно безнадежен! У тебя хватает нервов откалывать такие номера и еще спрашивать, в чем дело?

— Ты что, не понимаешь, это была всего лишь демонстрация? Я должен был посмотреть — хоть что-нибудь может тебя вывести из равновесия? Если я проделал это слишком реалистично, прошу прощения, я не собирался причинить себе вреда. И, кроме того…

Несмотря на все старания Дэйва держаться, как ни в чем не бывало, он был, однако, не очень убедителен.

— Не воспринимай слишком серьезно то, что я собираюсь сейчас сказать. Я знаю, что все это я вообразил… или мне приснилось. — Он обратился к Джеффу: — Когда я был на этих ступенях, старина, ты что-нибудь слышал?

— Что-нибудь слышал?

— Чье-то присутствие…

— Нет, да и кого тут можно было услышать? Я слышал, как ты мужественно бросал вызов духам. Слышал, как Серена советовала тебе смотреть под ноги, а то оступишься. Вот и все.

— Да, вот и все. Но все же это очень странно. — Дэйв сделал движение, к которому прибегают гипнотизеры. — Когда Серена выкрикнула предупреждение и я повернулся для своего трюка с падением, могу поклясться, что тихий голосок прошептал мне в ухо: «Осторожнее». Ясно, что это можно вообразить, это может присниться. Но клянусь, что я слышал этот голос в те пару секунд, что падал, и слегка испугался.

Глава 8

Дальше почти ничего не было сказано о том, что могло или не могло случиться на лестнице. Серена и Джефф больше не задавали вопросов, а Дэйв не изъявил желания ни делиться информацией, ни теоретизировать.

Джефф припомнил, что Гобеленовую спальню в юго-западном крыле Холла ему довелось видеть и раньше. Достаточно удобная, хотя и аскетически строгая, увешанная серо-зелеными гобеленами, на которых джентльмены в жабо поднимали кубки или вели непринужденные беседы с дамами в рюшах. Ванная, в которой Джефф привел себя в порядок перед обедом, могла считаться современной где-то в начале века.

Когда он спустился вниз, Катон указал ему на единственный телефон в доме, стоявший в задней части главного вестибюля. Информационная служба дала ему номер телефона сельского дома семьи Линн, который располагался недалеко отсюда. Но линия была занята. Тогда он позвонил в апартаменты дяди и сообщил о своем местопребывании Мельхиору, его самому преданному, хотя и занудливому, слуге. Едва он положил трубку, как Катон объявил, что обед подан.

За обедом, который проходил при свете канделябров, свисавших с огромных тяжелых стропил, Серена напряженно молчала, а Дэйв болтал без умолку, хотя толком так ничего и не сказал.

— Если ты взглянешь на буфет, Джефф, — сообщил он, — то увидишь серебряный поднос и кувшин — особенно обрати внимание на то, что они больше не являются вещественными доказательствами. Пусть даже и находятся здесь для осмотра.

Втроем они распили бутылку настоящего «Сотерна». Хотя французские вина редко выносят путешествия, это оказалось превосходным, не уступающим по качеству обеду.

— Да, Вашингтон Джонс по-прежнему служит у нас поваром, — с удовольствием констатировал Дэйв. — Его репертуару не хватает разнообразия, но вот мастерства ему не занимать. Эти жаренные по-южному цыплята, которые сейчас были вам преподнесены, не могли быть лучше даже у Антуана в «Луизиане»!

Затем, после кофе с бренди «Арманьяк», они выкурили по сигарете и направились в гостиную. Оттуда, так пока и не решив, чем бы заняться, вышли в холл — и тут зазвонил телефон. Прежде чем к нему успел подойти кто-то из слуг, Серена подлетела к аппарату и схватила трубку.

— Это меня! — крикнула она. Ее голос звучал твердо и решительно, но все же чувствовалось, что в ней растет напряжение, это выдавали и порозовевшие щеки.

Дэйв и Джефф изо всех сил делали вид, что не прислушиваются к ее разговору, и принялись рассматривать развешанное на дубовых панелях стен оружие шестнадцатого и семнадцатого веков. Серена положила трубку и вернулась к ним.

— Кто из вас, — спросила она, — собирается куда-нибудь вечером?

— По крайней мере, лично я нет, — ответил Дэйв. — Не думаю. А как ты, Джефф?

— Я тоже. Разве что Пенни…

— Я спрашиваю, — уточнила Серена, — потому, что я ухожу. Ты не против, если я возьму «штутц», Дэйв?

— Нет, конечно нет. — Дэйв показал на телефон. — Кто это был, старушка? У тебя какое-то дело?

— Да ничего особенного, не важно. И не спрашивай, куда я иду. Всего лишь в город, вот и все! Но не удивляйся, если я немного запоздаю.

Потратив время лишь на то, чтобы найти свою сумочку, Серена торопливо выскочила. Через несколько минут они услышали шум двигателя — машина объехала дом с восточной стороны и через минуту исчезла в сумерках. Дэйв повернулся к другу:

— Ты догадываешься, о чем я думаю?

— Понятия не имею, Дэйв.

— А тебе стоило бы знать, старина. Нечего и спорить — стоило бы. Та девушка…

— Прошу прощения, я на минуту…

Джефф решительно подошел к телефону и спросил номер семейства Линн. Вежливый женский голос, принадлежавший, скорее всего, горничной, ответил ему, что мисс Пенни нет здесь, потому что она вышла. Дэйв подошел к столику с телефоном.

— Не везет? Ну, не переживай. Хотя я понимаю, что сегодня вечером мое общество — не самая лучшая компания для тебя, не хочешь ли взглянуть на вахтенный журнал коммодора, этакий старый гроссбух, о котором я как-то раз, а может, и чаще рассказывал тебе… Хочешь посмотреть?

— Да, конечно. Где ты его хранишь?

— Там же, где дедушка, а потом отец. В сейфе в моей комнате, которую оба использовали как кабинет.

— И ты знаешь комбинацию замка сейфа?

— Естественно, хотя она годами никому не была нужна. Он никогда не закрывался. Если ты составишь мне компанию, Джефф, мы сможем…

Раздался гул двигателя машины, которая неторопливо поднималась по дорожке, он становился все громче.

— Ну, как тебе это нравится?! — воскликнул Дэйв. — Если моя непредсказуемая сестра передумала и возвращается…

Он подошел к входным дверям и распахнул их.

— Это не Серена, — сообщил он, высунувшись. — Машина — не родстер. Думаю, седан, смахивает на «хадсон», и, скорее всего, это означает… Да, Джефф, тебе лучше подойти. Это Пенни!

Вечернее небо, несмотря на обещание ясной погоды, затягивалось облаками. Сильные порывы ветра ерошили траву на газоне, машина развернулась и остановилась у входа на террасу. Оставив входную дверь распахнутой настежь, Дэйв и Джефф спустились встретить Пенни. Она высунулась из переднего левого окна, лицо ее было встревожено.

— Прошу вас, скажите, где Серена? — начала она. — Я должна поговорить с Сереной!

— Боюсь, что не получится. — Похоже, Дэйв начал понимать настроение Пенни. — Минут десять назад ей позвонил какой-то неизвестный нам абонент, и она тут же выскочила. Это важно?

— Не знаю, но думаю, что может оказаться очень важно. Она сказала, куда отправилась?

— Просто куда-то в город. Ты же знаешь Серену, она не очень любит откровенничать. А у тебя есть хоть какая-то идея, куда она могла деться?

— Толком я тоже не знаю, но могу предположить. И скорее всего, я найду Серену, — Пенни умоляюще посмотрела на Джеффа, — если он поедет со мной.

— Я, как всегда, тоже к твоим услугам, — сказал Дэйв. — Могу я сесть впереди?

— Не стоит, Дэйв, — остановила его Пенни, когда Джефф обошел машину, а Дэйв сделал движение последовать за ним. — Это всего лишь сумасшедшее предположение, может, все не так. В данных обстоятельствах я не думаю, что тебе имеет смысл ехать с нами. И опять-таки в данных обстоятельствах я думаю, что ты все поймешь.

— О, я-то пойму! Дела Серены должны оставаться только ее делами… по крайней мере, для другого члена семьи.

— Я не имела в виду…

— Я знаю, Пенни. Если кто-то из ее подруг беспокоится по поводу того, что, черт побери, делается с Сереной, у них есть право беспокоиться, а мне остается лишь аплодировать им. Залезай внутрь, Джефф. Хочешь взять свою… нет, ты же не носишь шляпу. Никто из нашего поколения после колледжа не стал носить шляпу. Удачного поиска — вам обоим! А я пойду займусь амбарными делами.

Над газоном пролетел еще один порыв ветра. Джефф устроился на переднем сиденье и захлопнул дверцу.

— Хочешь, я поведу машину, Пенни?

— Нет, спасибо. Я куда способнее, чем выгляжу.

Они плавно развернулись по направлению к главным воротам, и тут Пенни снова заговорила. Несмотря на владевшее ею волнение, она оставалась собранной и невозмутимой.

— Ты знаешь, — сказала она, — это мое представление может оказаться еще более смешным, чем я думала! И если это так, ты сможешь вместе со мной от души посмеяться над тем, что мы сейчас делаем!

— Легко. Но все же я предпочел бы выяснить, что же мы делаем. Или пришла твоя очередь быть загадочной?

— И вовсе я не загадочная, честное слово! Дэйв думает, что в жизни Серены есть какой-то мужчина. Я почти уверена, что это так и есть — по некоторым замечаниям, которые она порой роняла. Кстати, что он имел в виду, когда упоминал об амбарных делах? Он собирается сидеть в амбаре — или что?

— Он имел в виду амбарную книгу, этакий вахтенный журнал, который вел старый коммодор. Дэйв говорит, что в ней есть какие-то намеки на спрятанное сокровище.

— Я все думаю, — продолжила Пенни, — неужели бедный Харальд Хобарт в самом деле потерял так много денег, как считает мой отец? Дэйва это не волнует, а вот Серену может обеспокоить. Но я хочу говорить не об этом. Дэйв опасается, что Серена, которая всегда так тщательно подбирала достойную ее компанию, может увлечься совершенно недостойным мужчиной.

— Значит, мы присмотрим за Сереной. Итак, где мы будем ее искать?

— На Бурбон-стрит. Там есть бары, где наливают спиртное.

— Ты знаешь такие заведения? И Серена их знает?

— Да. Почему бы и нет? — быстро ответила Пенни. — Тебе должно быть известно, что есть бары и бары. Некоторые из них, конечно, просто ужасны. Другие получше, они больше напоминают рестораны, в которых подают хорошие блюда и соответственно напитки, — словом, довольно респектабельные заведения. Место, куда мы направляемся, что-то вроде ночного клуба, достаточно приличное заведение. Оно… оно…

— Да?

— Оно называется «Туфелька Синдереллы» и считается кофейней. Что же до напитков, там можно получить только абсент, который подают в кофейных чашках. Если персонал тебя не знает, ты получишь только кофе… по заоблачным ценам. Это правда, Джефф, что абсент запрещен даже во Франции?

— Да это так, но во Франции придумали, как законным образом заменить его. Есть такая жуткая зеленая штука, именуемая перно, которая бьет по башке не хуже абсента. Большого интереса подобные напитки у меня не вызывали.

— Я и сама не люблю абсент, хотя могу немного выпить и устроить настоящее шоу, если выпью несколько больше. Но Марсель меня знает. Привели меня туда Серена и Дэйв. — Пенни поежилась. — Ты понимаешь? Какой бы свободомыслящей я себя ни считала, в такое место я не могу явиться одна.

— Вопрос вот в чем, Пенни, — что мы будем делать, когда явимся туда? Предположим, мы найдем Серену, которая сидит за рюмкой абсента в компании совершенно неподходящей личности: какого-то жуткого уголовника или даже гангстера? Должен ли я гордо подойти к нему и сказать: «Сэр, вы совершенно неподходящая личность, убирайтесь отсюда к черту»?

— Ни в коем случае! Боже милостивый, нет! Сделать мы ничего не сможем, даже если и захотим. Кроме того, мужчина, о котором идет речь, может оказаться совершенно иным. Судя по намекам, которые отпускала Серена, я не сомневаюсь, что все мы его знаем. Когда я говорю «все», то, конечно, не учитываю тебя: ты слишком долго отсутствовал… В чем дело, Джефф? У тебя есть что-то на уме?

— Только то, что все это слегка смахивает на слежку. Разве девушка не имеет права на собственную личную жизнь?

— Конечно, имеет! Но если даже тот мужчина принят в обществе, это еще не гарантия, что он не связан с какими-то сомнительными или даже опасными делами. Я надеюсь, что тут нет ничего подобного; я от всей души надеюсь! Серена такая… такая сдержанная… и невероятно разборчивая!..

— Из чего следует, — с неприкрытой иронией предположил Джефф, — что ты и не сдержанная, и не разборчивая?

— Во мне нет и капли сдержанности! И хотя признавать это ужасно, в глубине души я страшно неразборчива! Это я и должна была откровенно сказать Серене, когда она сообщила мне…

— Когда она сообщила тебе — что? Прошлым вечером, перед тем, как нас прервал тот коп, которого Дэйв называет Старой Немезидой…

— Это было очень плохо, да? — с мягкой настойчивостью спросила Пенни. — И я снова вела себя как сущая идиотка. Как обычно. — Она на мгновение опустила взгляд. — Мы должны вернуться к прошлому вечеру, Джефф, и обсудить то, на чем остановились. Но пожалуйста, только не сейчас. Не сейчас, ладно?

— Как скажешь, Пенни.

— У тебя больше ничего нет на душе?

— Абсолютно. И если на то будет твое желание, дорогая, я весело отправляюсь прямиком к черту и оборву ему бакенбарды.

Они погрузились в молчание. Каждый был занят своими мыслями. После паузы, которая показалась такой долгой для Джеффа и такой короткой для Пенни, их окружили мигающие огни. Пенни была права: поездка действительно была недолгой, и едва только минуло десять, как Джефф увидел знакомые места.

Под высокими фонарными столбами, с которых лился бледный свет, Кэнал-стрит делала широкую дугу к югу и выходила к реке. Интенсивность движения заметно уменьшилась. Стоило пробыть лишь пять минут в центре Нового Орлеана, как вы начинали чувствовать беспечную атмосферу города и царящую в нем снисходительность к человеческим слабостям.

Поскольку Пенни опасалась вести машину по узким улочкам этого района, она оставила свой «Гудзон» на университетской стоянке, которую кое-кто продолжал называть Американской. Пешком они прошлись по Кэнал-стрит до Французского квартала. Миновав Бургунди-стрит и Дофин-стрит, они повернули налево, к тому проспекту, который искали.

Когда сгущалась темнота, Бурбон-стрит и слоняющиеся по ней обитатели этих мест выглядели так, словно оставались таковыми с тех пор, как появилась эта улица. Молодые люди шли, и плечо Пенни касалось предплечья Джеффа, а он чувствовал себя ее могучим защитником и покровителем.

— О чем ты сейчас думаешь, Джефф?

— Если ты спрашиваешь, то главная мысль посвящена тому, что ждет наши отношения. А вот вторая мысль…

— Да, так о чем вторая мысль?

— О сухом законе! — взорвался Джефф. Ругательства, которым он так и не позволил сорваться, он произнес мысленно. — Здесь сухой закон сколь нереален, столь же неестествен, каким бы он ни казался в Вене или Париже.

— Не сомневаюсь, что он неестествен. И, конечно же, нереален. Столько хороших напитков регулярно доставляют на кораблях, что их нехватка никогда не ощущается. Рыбаки из залива перехватывают суда на подходе, прячут ящики с бутылками под грудами креветок или устриц, где они и лежат, пока их доставляют в город. Это то, что мне рассказали друзья; в подробности меня не посвящают. «Туфелька Синдереллы»…

— Это заведение далеко отсюда?

— Довольно близко, почти рядом. Между Дамейн-стрит и Сент-Филипп-стрит, рядом с Лавкой кузнеца Лаффита. Джефф, ну почему они придумывают такие абсурдные названия? Ну вот, например, Дом Старого Абсента, вдруг выясняется, что этот дом — кузнечная мастерская? И без того хватает интересных мест, о которых не надо выдумывать легенды.

Джефф промолчал. По крышам, посвистывая, разгуливал ветерок. Когда они миновали перекресток Сент-Питер-стрит, он понял, что поблизости, должно быть, находится номер 7016 по Ройял-стрит, чей машинописный адрес был надежно спрятан во внутреннем нагрудном кармане и куда он собирался зайти на следующий день.

Когда они все по той же стороне улицы прошли три небольших квартала, Пенни потянула его за собой ближе к стене. Между двумя ветхими домами, с фасадами, соответственно, желтой и серой штукатурки, открывался мощенный кирпичами проход, который вел к парадным дверям третьего дома — в нем не было ни проблеска света, и он был почти неразличим в сгустившемся мраке.

Когда они едва ли не ощупью миновали проход, Джеффу показалось, что он слышит слабые звуки музыки. Пенни нажала кнопку звонка справа от входной двери. Дверь открылась, и можно было бы подумать, что внутри так же темно, если бы не пробивающийся свет из-за тяжелых портьер — они преграждали путь после трех ступенек от входной двери.

Мужчина, который встретил их, первым делом плотно закрыл дверь. Откинув в сторону одну из темно-красных портьер, так, чтобы свет упал на Пенни и на Джеффа, он с поклоном пригласил их внутрь. Он был смуглым, крепко сбитым молодым человеком в вечернем костюме с фалдами и с белым галстуком-бабочкой. Хотя Пенни называла его Марселем, он смахивал скорее на итальянца, чем на креола.

— Добрый вечер, Марсель. Этот джентльмен, мистер Колдуэлл, — мой друг.

— Добрый вечер, мисс Линн. Добрый вечер, сэр. Хороший столик на двоих рядом с оркестром?

— Если вы не против, Марсель, сначала мы хотели бы осмотреться в обоих помещениях. Кстати, мисс Хобарт здесь?

— Мисс Серена Хобарт, мэм? Нет, мисс Линн. Не видел ее, во всяком случае, сегодня вечером. Вы — завсегдатай заведения, мисс Линн. Милости просим любого из ваших друзей посетить нас.

Они вошли в холл, который можно было бы назвать и вестибюлем, очень просторный, но не глубокий. Пол в нем был покрыт плотным ковром багровой, белой и золотой расцветки. За стойкой, перекрывающей нишу в левой стене, восседала молодая особа. Не в пример традиционно сдержанному, даже спортивному облику гардеробщиц в ночных клубах, на ней было платье, скроенное по средневековой моде, в пышных оборках и с низким вырезом на груди, напоминающее наряды красавиц на том балу, с которого пришлось сбежать Синдерелле.

— Они приглашают сюда играть самые разные группы, — сказала Пенни, показывая на объявление в золотистой рамке. Хотя Джефф совершенно не интересовался оркестрами, он прочел, что «Туфелька Синдереллы» теперь принадлежит Томми Какому-То и его Мальчикам. Что тут же стало совершенно очевидно. Из-за открытой арки в задней части холла с фантастической яростью грянули аккорды, в которые вплелся тенор солиста, полный возрожденческого восторга:

Когда заботы преследуют тебя, воспой «Аллилуйя!»,
И все беды пройдут!
Когда заботы преследуют тебя, воспой «Аллилуйя!»,
И ты пройдешь сквозь самый мрачный день!

Пенни снова привлекла его внимание.

— Вон там, — объяснила она, — есть две комнаты, которые открываются навстречу друг другу. Они расположены в линию, справа налево. Оркестр в дальней комнате сидит глубоко слева; поэтому в ней такой широкий вход. Бара там нет, то есть, у них нет барной стойки. Ты садишься за столик, и тебя обслужат. Словом, проходи, Джефф.

В сопровождении заботливого Марселя они осмотрелись.

В обоих помещениях, отделенных друг от друга открытой аркой, было довольно темно, если не считать мерцающего синего огонька и подсветки возвышения, на котором располагался оркестр. В каждом зале было небольшое пространство для танцев, окруженное столиками на два или четыре человека. На белых скатертях каждого из столиков стоял сифон с содовой, чашки с блюдцами, ложками и небольшое серебряное ведерко с кубиками льда. В сыром воздухе висели густые клубы дыма и запах абсента; чувствовалось, что тут собираются только завсегдатаи. В вечерних костюмах были лишь официанты. Многие пары танцевали; остальные просто сидели и с удовольствием слушали музыку.

Пробежав взглядом по каждому из столиков в первом помещении, Пенни перешла во второе. За одним из столиков у танцпола Джефф обратил внимание на рыжеволосую женщину, сидевшую к нему спиной, и на широкоплечего лысого мужчину сорока с небольшим лет. Он изо всех сил старался демонстрировать, насколько он положительный, но у него это плохо получалось. Он поднял руку, приветствуя Пенни, на что она ответила рассеянным кивком.

Серены же нигде не было. Пенни даже открыла самую дальнюю дверь, украшенную пастельным рисунком, изображающим Синдереллу, на несколько секунд скрылась за ней и, вернувшись, помотала головой.

— Что скажете, мадам, месье? — поинтересовался Марсель.

— Пожалуй, слишком громко, — сказала Пенни, и Джефф был с ней полностью согласен. — Если вы не возражаете, Марсель, может, столик в первом зале?..

Когда они расположились за столиком у танцпола, место Марселя занял официант. Задав по-французски вопрос, что мадам или месье хотели бы заказать, он услышал от Пенни ответ на том же языке, что мадам и месье хотели бы ознакомиться с фирменным блюдом заведения. Забрав чашки и блюдца, официант скоро вернул их, полные зеленоватой жидкостью, которую Джефф и ожидал увидеть. Он долил чашки содовой, такой холодной, что лед не потребовался.

— Не выпить ли нам за отсутствующую Серену, — предложила Пенни, — раз уж мы не можем сделать это в ее присутствии? Ее здесь нет, Джефф. Ее нет нигде, и я должна…

— Значит, за Серену! А затем, — сказал Джефф после того, как они оба, не поморщившись, сделали по глотку и поставили чашки обратно на стол, — почему не выпить за нас самих? Или ты предпочитаешь пойти танцевать?

— Давай просто посидим тут минуту-другую, ладно? Серены здесь нет и не было; Марсель никогда не врет о таких вещах. Кроме того, ты тоже никогда бы не стал встречаться со своей тайной возлюбленной в таком кабачке, а уж если бы такое и случилось, то не остался бы в нем надолго. Ну, за нас! — выдохнула Пенни, бросая на Джеффа взгляд, полный нежности. — Но я выпила бы охотнее, будь эта штука честным алкоголем, без полынной горечи! И… и…

— Что случилось, Пенни? В чем дело?

— Как только мы вошли сюда, Джефф, не возникло ли у тебя чувство, что кто-то не спускает с нас глаз?

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. — Джефф испытывал такое же ощущение, которое был не в силах объяснить и тем более понять его происхождение. — Сначала я было подумал, что это старый добрый Марсель, но у меня не было уверенности. У него нет никакой особой причины наблюдать за нами, верно? Но если не он, то кто же?

— Понятия не имею. Вот из-за этого я и нервничаю!

— Кто бы это ни был, Пенни, в любом случае он не тот парень в соседней комнате.

— Что за парень в соседней комнате?

— Сложен, как футболист, крупный, но несколько полноват для быстрого бега. Сидит рядом с рыжей женщиной в зеленом. Весь ее вид говорит о том, что она занята только и исключительно им; отсюда ты можешь увидеть их обоих. Он махнул тебе, а ты кивнула ему в ответ.

— Ах, этот? — с облегчением выдохнула Пенни. — Все в порядке, Джефф. Это всего лишь Билли Вобан, управляющий директор фирмы «Данфорт и K°», которая что-то производит. А эта женщина — Полина, его жена.

— «Данфорт и K°», говоришь? Я недавно слышал это название… в связи с Хобартами. Какое она может иметь к ним отношение, Пенни?

— Никогда не слышала, что оно вообще имеется. Билли обладает большой популярностью и вполне ее заслуживает. Его все любят. В нормальных условиях его можно считать самым добродушным парнем на земле… он что, пьет?

— После нашего появления он пропустил уже как минимум две порции. Когда мы проходили мимо, у него был остекленелый взгляд; похоже, ему что-то очень не по нутру. Да и в самом деле: ты же не можешь глотать эту жуткую зеленую политуру, словно это свежий виноградный сок или содовая с газом.

— Когда Билли выпьет — и это больше, чем слухи, — он может стать совершенно невыносимым. А Полина Вобан не относится к числу терпеливых Гризельд. Она внимательно следит за ним, чтобы тут же увести его, когда начнется одна из их частых ссор. Хотя, если Полина даст себе волю, ее уже не удержать. — Пенни запнулась. — Конечно, это строго между нами. Они на этот счет не распространяются. Вобаны — старая креольская фамилия. И я… я не думаю, что сегодня они устроят ссору на публике.

Но они ее устроили.

Оркестр на высокой ноте кончил играть, и музыканты облегченно расслабились, предвкушая антракт. Когда даже громкие аплодисменты не вызвали новых звуков, танцоры вернулись к своим столикам, и в обоих помещениях зажглось мягкое освещение.

До сих пор под жужжание разговоров в дымной влажной атмосфере питейного заведения Полина Вобан и ее муж говорили так тихо, что их было практически не слышно даже за соседним столиком.

Теперь все изменилось. Миссис Вобан с решительным видом наклонилась вперед. Хотя ее слов все так же было не разобрать, должно быть, она не стеснялась в выражениях. Даже отсюда Джефф мог чувствовать то потрясение, которое испытывал ее муж, когда его разносили на куски. Он поднялся и теперь, покачиваясь, высился над столиком багроволицей опасной башней. Его хриплый голос рвал в клочья клубы табачного дыма.

— Даже не пытайся наезжать на родственников моей матери! Тэд Питерс был мой дядя и лучший крайний нападающий в Тьюлане!

Женщина, которая продолжала сидеть спиной к посетителям, тоже вскочила.

— Нападающий? — завопила она. — Да все вы, все до одного нападающие! Начиная с твоего спившегося дедушки и кончая тобой, пьяницей, — все вы такие нападающие, что хуже и не придумаешь!

Гости за соседними столиками, изо всех сил стараясь делать вид, что ничего не видят и не слышат, сидели как парализованные. Билли Вобан не обращал на них никакого внимания.

— С меня хватит! — взревел он. — Захлопни свою паршивую пасть, слышишь? А то я перекину тебя через колено и надеру тебе задницу, как ты того заслуживаешь!

— Тебе этого хочется, да? — завизжала его жена. — Каждый раз, как напьешься, сходишь с ума, и иначе не бывает — то хочешь ударить меня, то наложить на меня свои грязные лапы. Но тебе это не под силу! О нет! Только не в чьем-то присутствии! Ты не осмелишься, или тебя запрут в психбольницу, откуда ты сбежал!

Ее муж не ответил. Казалось, он был не в состоянии произнести хоть слово. Слегка вытянув левую руку и отведя назад правую, он начал огибать стол, приближаясь к женщине. Несколько официантов в черных жилетах с белыми пластронами направились в их сторону.

— Я бы не спешил, сэр, — тихо посоветовал первый из них. — Честное слово, будь я на вашем месте, то не стал бы и пытаться иметь дело с этой леди. Потому что, вы же знаете, если вы решитесь, нам придется остановить вас.

Но пьяный и грузный Билли Вобан рванулся со стремительностью леопарда. Схватив за спинку стоящий за ним стул, он, крутанув, вскинул его в воздух, чем перепугал всех присутствующих.

Этот взрыв ярости потряс всех — как и то, что последовало потом.

На самом пике злобы он вдруг решительно переменился. Колесо, казалось, совершило полный оборот. Ярость отхлынула. Опустив стул, он сел на него. По обе стороны от Вобана стояло по официанту, готовых повиснуть у него на руках, но он поставил локти на стол и опустил голову на руки.

После паузы, в течение которой можно было бы сосчитать до десяти, Билли Вобан, словно приходя в себя от забытья, выпрямился.

— Итак! — сказал он совершенно иным голосом. — Никак я снова выступил? Ну, с'делал из с'бя п'лного идиота… или п'чти. — Когда он поднялся, видно было, что он испытывает глубокое раскаяние и сожаление. — Пол'лна, м' драгая, я из… я виняюсь за все! Еще я звиняюсь перед всей пуб… перед всеми этими достойными леди и джентльменами. Ну деревенщина я, обижал достойных людей. Полли, м' дор'гая, пора д'мой.

Было совершенно ясно, что женщина тут же смягчилась. Вытащив толстую пачку банкнотов, Вобан бросил на стол несколько купюр. Протянул руку жене, которая приняла ее. Не очень крепко держась на ногах, но, как ни смешно, не теряя забавного достоинства, он провел ее через другой зал к выходу.

Официанты, которые, держась чуть поодаль, провожали скандалиста до холла, разошлись по своим делам. Легкий гул разговоров по поводу этого происшествия постепенно затих.

— Джефф, — сказала Пенни, — еще не поздно: только что минуло одиннадцать. Ты в самом деле хочешь остаться здесь и дождаться фирменного блюда?

— Мне все так же запрещено то, что я так хочу получить?

— Тебе вообще ничего не запрещено. Может, я еще задумаюсь над этим так основательно, как ты этого хочешь. Но сейчас, здесь не время и не место. Затащить тебя сюда было полным идиотством!

— Это правда, мы так ничего и не узнали о предполагаемом приятеле Серены. Если хочешь уйти…

— Прошу тебя!

Джефф попросил счет и с удивлением убедился, что его сумма находится в разумных пределах. Оркестр начал готовиться к очередному номеру музыкальной программы, когда они вышли из-за стола. Марсель, сожалея о столь раннем уходе, проводил их до парадных дверей и в соответствии с традициями Юга многословно и настоятельно пригласил их вновь посетить заведение.

Закрывшаяся дверь вернула их все в тот же выложенный кирпичом проход. Ветер по-прежнему посвистывал меж коньков крыш, хотя донизу его порывы не долетали. Пенни замешкалась у дверей. Несмотря на почти полную темноту, она открыла сумочку, чтобы проверить, на месте ли ключи от машины.

— Джефф, тебе не кажется, что кто-то продолжает наблюдать за нами?

— Нет, это ощущение теперь исчезло. — Сделав пару шагов в сторону, он вдохновенно обратился к пророчице: — Разреши мне напомнить тебе, Пенни, что детективов из нас не получилось. Мы выяснили лишь, что некий Уильям Вобан из «Данфорт и K°», племянник покойного Тэда Питерса, взбеленился, но успел прийти в себя прежде, чем наломал дров. Его действия очень быстро могли бы превратиться в безобразный инцидент. Суть всего этого вечера в том, что ничего не случилось. Словом, все мирно и спокойно, настолько спокойно, что…

Он не успел закончить предложение. Какой-то тяжелый и достаточно большой предмет, со свистом прорезав воздух, рухнул между ними, расколов одну из плиток тротуара. Оба они инстинктивно отшатнулись, и Джефф услышал, что у Пенни перехватило дыхание.

Нащупав в кармане коробок спичек, он чиркнул одной и опустил ее к земле.

Большой цветочный горшок с бледно-желтыми весенними нарциссами, который сейчас лежал в осколках красноватой керамики, бурой земли и желтых цветочных лепестков, мог расколоть любой череп, который встретился бы ему внизу. Джефф выпрямился. И прежде чем спичка потухла, он увидел испуганное лицо Пенни.

— Это предназначалось для тебя или для меня? — вскричала она. — Но почему, о Господи, почему?

Глава 9

Субботнее утро было туманным, Джефф кончил завтрак и в течение ближайшего часа не ожидал никаких дополнительных неприятностей.

Он пришел к выводу — и достаточно твердому, — что инцидент с цветочным горшком у «Туфельки Синдереллы» можно считать всего лишь несчастным случаем, и любой бы согласился с этой оценкой. Почти сразу же после падения этого груза он с такой яростью нажал кнопку звонка, что Марсель тут же примчался. Но хотя он выразил сочувствие, чувствовалось, у него были более серьезные заботы. Кто-то, как сказал метрдотель, вечно неосторожно распоряжается цветочными горшками — они у него балансируют на самом краю покатой крыши. Кроме того, обратили ли они внимание на сильный ветер?

Официант, которого послали наверх все выяснить, не уточняя, какой вид садовой культуры едва не принес несчастье, по возвращении сообщил об отсутствии цветочного горшка с нарциссами, добавив, что он лично переставил остальные горшки в более надежное место.

Намекнув, что лучше бы таким событиям не повторяться, поскольку ни одному толковому хозяину не нужна подобная реклама, Джефф увел Пенни.

Ему показалось, что он успокоил ее. Но на обратном пути она, погруженная в свои мысли, ехала медленно и как-то неуверенно. За полночь, когда она высадили его у Делис-Холл, весь дом был погружен в темноту, если не считать слабого мерцания в витражном окне над парадной дверью.

Дождавшись отъезда Пенни, Джефф обошел дом с восточной стороны, направляясь к современному кирпичному гаражу на задах участка. Толкнув его двустворчатые двери, он нашел выключатель, и в центре потолка вспыхнула висячая лампочка. В гараже, предназначенном для четырех машин, в данный момент было всего две: темно-синий лимузин «паккард» и серый туристский автомобиль «мармон». «Штутц» по-прежнему отсутствовал. По сути, его все это мало интересовало; он чисто случайно коснулся капота «мармона» и неожиданно для себя обнаружил, что он еще теплый.

Джефф вернулся в дом, где его встретил сонный Катон.

— Не лучше ли вам пойти спать, Катон?

— Думаю, что так и сделаю, сэр. Мистер Дэйв уже ушел. У мисс Серены есть свой ключ. Спокойной ночи, мистер Джефф. Рад, что вы вернулись!

В эту ночь вернувшийся странник спал крепким сном. Какие бы тени ни бродили по дому, они его не беспокоили. Он проснулся, когда уже минуло десять утра, и лишь к половине одиннадцатого оделся и спустился вниз, где нашел Дэйва, сидящего над остатками завтрака в большой трапезной с почерневшими стропилами; несколько оконных фрамуг были открыты, давая доступ влажному теплому воздуху.

— Как дела, старина? Что-то мне плохо спалось, — сказал Дэйв, хотя вид его свидетельствовал об обратном. — Где-то около половины первого слышал, как Катон впустил тебя. Серена явилась лишь к половине второго.

— Насколько я понимаю, она еще не вставала?

— О, она уже на ногах. Вскочила и тут же за дело! Когда я несколько погодя спустился, она уже покончила со своим кофе и тостами. Сейчас она в саду, но сказала, что, когда я буду готов, присоединится ко мне и выпьет еще кофе. Ну, старина, что нового? Она не сообщила никакой информации, а я ни о чем не спрашивал. Ты нашел ее прошлым вечером?

— Нет. Исчезла без следа. Пенни подумала, что она могла заглянуть в ночной клуб «Туфелька Синдереллы». Но ее там не оказалось, и она вообще туда не заглядывала.

— При такой встрече, которая, как я предполагаю, у нее состоялась, ее вообще там не могло быть. Ну…

Буфет был уставлен разнообразными блюдами, и Джефф занялся самообслуживанием. Пока Дэйв смотрел в открытое окно, выходившее на южную сторону, Джефф вернулся к столу и увлеченно занялся завтраком. Об инциденте с цветочным горшком он не упомянул, поскольку не видел в этом смысла.

— А ты прошлым вечером выбирался из дому, Дэйв?

— Да, на короткое время. Помнишь ту аптеку, что выше по дороге на углу Руперт? Я остался без сигарет, так что взял «мармон» и подскочил туда прежде, чем она закрылась.

— Что ты там разглядываешь на газоне?

— Меня интересует не газон, старина, а только дорожка. Помнишь, существует такой Малькольм Таунсенд, видный знаток старых домов и архитектурных штучек?

— Он в Новом Орлеане?

— Скорее всего. Прибыл утренним поездом. Сейчас он в соборе Сент-Чарльз и звонил мне, когда я спустился. Конечно, я пригласил его остановиться у нас. Но думаю, что он предпочитает свободу отеля, что было свойственно и тебе, пока кто-то не переубедил тебя. Я предложил подъехать за ним, но он решил дождаться такси. Так что он очень скоро должен появиться.

Джефф, покончив с содержимым своей тарелки, отодвинул ее и подошел к буфету за кофе, когда Серена появилась из гостиной. На ней была белая теннисная форма, и, скорее всего, она собиралась на корт.

Дэйв сообщил, что она полна энергии, видимо имея в виду, что сестра так и лучится счастьем. Джефф прибегнул бы к другому определению. Но вид ее в самом деле был решительным, в синих глазах светилась целеустремленность, а губы были сжаты в упрямой складке.

— Могу ли и я получить кофе, Джефф? Будь любезен, не мог бы ты налить мне? Со сливками, а сахару только одну ложечку. Спасибо!

Со своими чашками они направились к столу, из-за которого поднялся Дэйв с застывшим на губах протестом.

— Послушай, Серена, ты не?.. — Он остановился.

— Что «не»? Если ты собираешься задавать вопросы о прошлой ночи, я бы предпочла, чтобы ты этого не делал!

— О, это-то мы знаем! Не собираюсь я задавать вопросы, которые дадут тебе возможность задать мне их вдвое больше. Хотя один вопрос совершенно безобиден. Как он, очень занимателен?

— Кто очень занимателен?

— Мужчина, на встречу с которым ты отправилась.

— С чего ты взял, что я отправилась на встречу именно с мужчиной?

— Потому что я, черт побери, совершенно уверен — это не мог быть никто иной! Какие бы у тебя ни были вкусы, сестренка, все мы знаем, что ты не поклонница Сафо.

— Ты что, Дэйв!..

— Все попытки изобразить шок и возмущение, Серена, получаются у тебя неважно. Но поскольку ты отказываешься отвечать даже на этот вопрос, я спрошу тебя в стиле Айры Рутледжа. Итак, хорошо ли ты провела вечер?

Серена дернула плечом.

— Понравился он мне или нет, — ответила она, — должна сказать, что он и просветил меня, и оказался выгодным.

— Выгодным?

— Ты правильно произнес это слово. Можете вы с Джеффом сказать то же самое?

— Поскольку я оставался дома, предаваясь воспоминаниям, могу назвать вечер каким угодно, но только не выгодным. За Джеффа говорить не стану: он вместе с Пенни Линн отправился в ночной клуб.

— Джефф отправился кутить в ночной клуб? И с Пенни? Скажи мне, Джефф…

Серена не закончила фразу. Через открытое окно все увидели желтое такси, которое, подъехав, остановилось у ступеней на террасу. Пробормотав извинения, Дэйв торопливо вылетел из комнаты. Джефф и Серена слышали, как он пересек гостиную и холл, а затем открыл входную дверь.

Серена и Джефф переместились к окнам, выходящим на южную сторону. Из такси вылезла фигура в кремовом костюме и панаме, с портфелем. На террасе появился Дэйв, который, пожимая гостю руку, бормотал какие-то неразборчивые слова.

— Джефф, кто это? Не думаю, что я его…

— Это Таунсенд. Малькольм Таунсенд. Дэйв ждал его.

— А, тот человек, который написал «Тайные пути»? Да, Дэйв несколько раз упоминал о нем. Но я никогда не думала, что он в самом деле появится. Ведь, как ни планируй заранее, никогда не знаешь, случится ли задуманное.

Махнув таксисту, чтобы тот подождал, приехавший гость вместе с Дэйвом поднялся по ступенькам, и они бок о бок направились в трапезную. При более близком рассмотрении Малькольм Таунсенд оказался довольно полным мужчиной среднего роста и неопределенного возраста, с узкой полоской каштановых усиков и здоровым цветом лица. Его манеры представляли собой сочетание вежливости и непринужденности; невозможно было противостоять его обаянию, которое давало о себе знать с первых же минут знакомства. После того как Дэйв представил их друг другу, мистер Таунсенд отказался от завтрака и даже кофе, объяснив, что поел два часа назад. Затем он повернулся к Серене:

— Я испытываю более чем удовольствие, мисс Хобарт, потому что мне представилась возможность посетить Делис-Холл. Ваш покойный отец не нашел возможности дать мне такое разрешение, когда я обратился с просьбой. Конечно, его можно понять, мне и самому часто приходилось сталкиваться с совершенно непростительным поведением таких… налетчиков.

Серена решила проявить снисходительность:

— Во всяком случае, вы к ним не относитесь. Вы архитектор, мистер Таунсенд?

— Не по профессии. Нет. Но, испытывая глубокий и неподдельный интерес к старым постройкам, я попутно обрел и знания по архитектуре.

— Не сомневаюсь, что они очень интересны, — сказала Серена, хотя интонации голоса дали понять, что ее это совершенно не интересует. — Как мне кажется, Дэйв говорил вам, что именно он отчаянно хочет найти. Каким образом одна из ваших профессий или увлечений может помочь в поисках?

— Прежде чем предпринимать какие-то практические шаги, стоит ознакомиться с историей здания, особенно такого старого английского дома, как этот, и выяснить, почему предыдущий владелец захотел или ему потребовалось обзавестись тайником. Без риска ошибиться можно сказать, что в нем скрывались какие-то лица — то ли во времена религиозных конфликтов между католиками и протестантами, то ли во времена политических преследований между круглоголовыми и кавалерами. Вы же понимаете, что такие укрытия не строились только ради развлечений.

— Но вот в этом и кроется сложность, не так ли? — вмешался Джефф. — Если в старину представители семейства Делис были и в самом деле конформистами, какими они старались выглядеть, то у них не было причин скрывать что-то или кого-то.

— Именно! — согласился Малькольм Таунсенд, которого это возражение скорее обрадовало, чем огорчило. — Но я узнал от молодого мистера Хобарта, что его знаменитый дедушка мог счесть это убежище чем-то вроде шутки… или наоборот. Значит, первый практический шаг — найти какое-то пространство, которое не было учтено. Здесь у меня, — он поднял свой портфель, — мерная лента и другие несложные приспособления.

— Вот это настоящий деловой подход! — воскликнул Дэйв. — Не можем ли мы приступить к поиску прямо сейчас?

— Конечно, пожалуйста… если для вас это не слишком затруднительно.

— О, вовсе нет! Мы можем начать с осмотра этих лестниц. Идем, Серена?

— Надеюсь, вы простите меня, джентльмены, я думаю, что лучше займусь своими делами. Если что-то найдете, просто позовите меня, я буду неподалеку.

Вся троица направилась к главному холлу. По пути Джефф выглянул из окна. По дорожке неторопливо подъезжал «бьюик»-седан, который остановился сбоку и чуть поодаль от такси. Из машины появилась длинная, худая фигура Джилберта Бетьюна. Дядя Джил, как всегда дорого и изысканно одетый, сделал два шага к дому, затем повернулся и остановился, глядя в другую сторону подъездной дорожки.

Джефф замедлил шаги. Есть одна маленькая вещь, которой, как и простой вежливостью, он не должен пренебрегать. Он торопливо вошел в холл. Серены не было видно. Дэйв что-то растолковывал относительно пролетов лестницы восхищенному Малькольму Таунсенду. Джефф взбежал по этой лестнице и услышал трель колокольчика, когда оказался у дверей Гобеленовой комнаты. В ней он нашел сборник детективных рассказов, который прихватил с собой.

Когда он вернулся в нижний холл, Дэйв, принимая второго гостя этого утра, представил его первому. Когда Дэйв повлек Таунсенда в заднюю часть холла, Джефф обменялся рукопожатием с дядей Джилом.

— Как поживаете, дорогой? Когда вы вернулись из Батон-Руж?

В свои без малого пятьдесят лет Джилберт Бетьюн был довольно высок и худ. Седина лишь чуть посеребрила его черные волосы; он был радушен и в то же время сдержан, умен и полон энергии.

— Вчера поздно вечером, — ответил он. — Или, точнее, сегодня рано утром. Я звонил Мельхиору узнать, нет ли у него каких-то новостей для меня, и он мне их выложил. Так что вернулся обратно — и вот он я. На здоровье не жалуюсь, молодой человек, как, вижу, и ты. Как Париж?

— В общем и целом как обычно. Ходит много разговоров о каких-то американцах, которые собираются перелететь через Атлантику и только ждут, когда улучшится погода. Но ведь Атлантику уже пересекали по воздуху, не так ли?

— Да, конечно. Два англичанина, Элкок и Браун, преодолели ее на дирижабле еще в 1919 году. Когда люди говорят, что Атлантику никогда не удастся пересечь по воздуху, они имеют в виду — в одиночку и на аппарате тяжелее воздуха. Но так как кандидаты на приз в двадцать пять тысяч долларов выстроились в очередь, думаю, долго ждать этого номера не придется.

— Похоже что так. Кроме того, дядя Джил, я привез вам небольшой подарок — ваше любимое чтение.

Он вытащил книгу, которую дядя Джил, взяв, внимательно рассмотрел:

— «Тайна отца Брауна» Г. К. Честертона. Когда она вышла в свет?

— Официально она еще не опубликована. Это пилотный выпуск английского издания. Сюжеты просто первоклассные. Я подумал, она должна вам понравиться.

— Спасибо. Я очень ценю твое внимание.

Дядя Джил засунул книгу в карман. И тут по лицу его скользнула тень.

Дэйв и Малькольм Таунсенд поднимались по лестнице, последний тщательно исследовал каждую ступеньку. В нижнем холле слева находилась еще одна дверь с аркой, которая вела в гостиную напротив, меньше размерами и не столь аскетичную, потому что ее не так уж старательно пытались обставить мебелью соответствующего периода. За ней, в юго-западном углу здания, можно было увидеть полки в большой полутемной библиотеке.

Взяв Джеффа за руку, дядя Джил повлек его к дверям гостиной поменьше. Но входить в нее не стал, а остановился в дверном проеме и понизил голос.

— Я не удивился, найдя тебя здесь, — сказал он, — но хочу, чтобы ты приехал в мои апартаменты. В нашем распоряжении потрясающая тайна… если она не взорвется, как мина-ловушка; и если это случится, то ситуация может оказаться довольно сложной. Этим утром в Сити-Холл я наткнулся на Гарри Минноча, который сообщил мне, что встретился с тобой на судне, и сказал, что намекнул на нашу проблему. Ты уже достаточно взрослый, чтобы выслушать правду, и тебе лучше узнать ее. А теперь навостри уши, молодой человек! Таунсенд, приятель Дэйва, отнюдь не посторонний человек в этих делах. Прошлой осенью я слышал его лекцию в Ричмонде. Какое-то время они с Дэйвом будут заняты. Что же до меня, то сегодня днем и большую часть вечера я связан обязательствами. Но почему бы тебе не вернуться в город и не провести ленч со мной? В таком случае я смогу тебе все рассказать.

— Ленч? — вскликнул Джефф, посмотрев на часы. — Уже хорошо после одиннадцати, а я только что покончил с завтраком! Днем я могу перехватить сандвич, но ленча я не выдержу. Кроме того…

— Что именно? Что не так?

— Айра Рутледж! Все до одного просто терзают меня таинственными намеками или упоминаниями — но никто ничего не объясняет. И Айра, учитывая, что в марте он написал мне загадочное письмо, — самый уклончивый из всех. Но наконец я смогу все выяснить и успокоиться. Я пообещал быть у него в офисе сегодня ровно в два часа. По крайней мере, я выясню, как смерть Харальда Хобарта могла сказаться на мне и на другом человеке, не имеющем отношения к семье Хобарт. Айра Рутледж временами страшно раздражает, но делает то, что обещает. Айра…

В задней части холла пронзительно зазвонил телефон. Катон, оказавшийся рядом с ним, снял трубку и ответил. Затем, с улыбкой поклонившись, он протянул трубку Джеффу.

— Да? — сказал Джефф.

— Доброе утро, — ответил незабываемый голос. — Говорит Айра Рутледж. Хотя меня это страшно расстраивает, но обстоятельства складываются так, что встретиться сегодня мы не сможем.

Джефф с трудом удержал желание громко выругаться.

— То есть мы вообще не встретимся?

— Наоборот, мой мальчик. Настоятельно необходимо, чтобы мы таки встретились — и чем скорее, тем лучше.

— Так когда? Я к вашим услугам.

— Дай-ка мне глянуть. — Голос в трубке смолк. — Учитывая мой возраст и привычку к сидячему образу жизни… боюсь, что меня ждут совершенно непредсказуемые часы. До вечера я буду занят. А что, если в десять вечера и на том же месте… это не поздно для тебя?

— Нет, отнюдь! Но надеюсь, вы меня не подведете снова?

— Если даже президент Соединенных Штатов потребует моего присутствия, я сошлюсь, что в этот вечер я уже занят. Даю тебе торжественное обещание.

— Есть и кое-что другое. Едва только я говорю, мол, что-то не может или не должно случиться, как это немедленно происходит — и получается, что я лжец. Насколько я понимаю, это дело довольно сильно действует и на меня, и на некое другое лицо. Сможете ли вы объяснить то, что не растолковали в вашем письме или вчера вечером? Короче, беретесь ли вы все объяснить?

— Я все объясню. И даю торжественное обещание. Дверь в прихожую будет оставлена открытой. Просто заходи. Значит, до десяти вечера. Прими мои извинения — и до свидания!

Джефф положил трубку. И тут же, словно вдохновленный дьявольской силой, телефон зазвонил снова. Чей-то незнакомый голос осведомился, может ли он поговорить с мистером Джилбертом Бетьюном, который сказал, что будет по этому номеру.

— Это вас, дядя Джил. Похоже, из вашего офиса.

В свою очередь взяв трубку и прижав ее близко к уху, дядя Джил выслушал какую-то громогласную тираду, на которую давал лишь односложные ответы, пока не сказал; «Да, немедленно» — и положил трубку.

— Да, это был мой офис! — выдохнул он. — Они обнаружили типа, которого мы довольно давно искали, — и убедились, что он в самом деле в наших руках. Ребята все утро работали с ним, но без большого успеха; они считают, что теперь моя очередь. И есть мнение, что это может оправдать себя… Где моя шляпа, Джефф? Я должен бежать.

— А как насчет предложения ленча, дядя Джил, и знакомства с вашей потрясающей тайной? Ленч для меня не так уж важен, да и делам бизнеса я, конечно, не имею права мешать. Но не могу ли я поехать в город вместе с вами, и по пути вы хотя бы обрисуете характер тайны?

— Нет, молодой человек, боюсь, что это не получится.

— Если даже от вас я слышу такой отказ… или отговорку!..

Джилберт Бетьюн предпочел изобразить великодушную снисходительность.

— И это меня называют нетерпеливым! — воскликнул он, словно вознося хвалу собственному непревзойденному терпению. — Нет, Джефф, нет! К таким вещам надо подходить спокойно и обдуманно, решая одну дилемму за другой, — или же измученные чиновники так никогда и не доберутся до конца. Я хочу, чтобы ты увидел оригинал некоего письма — именно оригинал, а не копию. Что же до другого… ну, это может обождать. Будь на связи. Ты знаешь, где найти меня.

Катон подал ему шляпу и проводил до дверей. Едва только закрылась высокая входная дверь, как Дэйв Хобарт и Таунсенд, погруженные в обсуждение какого-то вопроса, спустились по лестнице и оказались рядом с Джеффом. Таунсенд, уже совершенно освоившийся в новой для себя обстановке, обратился к Дэйву:

— Могу ли я задать один вопрос?

— Да хоть сотню. Спрашивайте все, что хотите!

— При таком положении дел, — сказал архитектор-любитель, проводя пальцем по тонкой полоске усиков, — вопросов будет больше чем один. Я понимаю: вы надеетесь найти большое количество золотых слитков, спрятанных, но не погребенных. Очень хорошо. Но вы только кончили рассказывать мне, что ни внутри, ни между стен ничего не спрятано. Почему вы так уверены?

— В прошлый понедельник, вечером, — вмешался Джефф, — Дэйв рассказывал мне то же самое. Я удивился, но ответа на главный вопрос так и не получил. Как ты можешь быть так уверен, Дэйв?

Молодой человек слегка развел руки.

— Воздушное пространство, — сказал он, — между внутренней поверхностью внешней стены и стенкой комнаты за ней. Вот в чем дело!

— Той, что обшита рейками? — пробормотал Таунсенд.

— Да, можно и так о ней сказать. Я убежден, что в шестнадцатом столетии такого воздушного пространства между стенами не оставляли. Просто шлепали штукатурку на внутреннюю поверхность внешней стены и лепили на нее панели; это одна из причин, почему в домах постоянно стояла сырость. Когда мой дедушка перевез Делис-Холл и в 1882 году появились встроенные воздушные мешки, это потребовало кое-какой переделки, но не столь уж большой. После того как с ними было покончено, ничто не говорило об их существовании.

Стоя лицом к Джеффу, Дэйв для выразительности поднял указательный палец.

— И более того! — добавил он. — Я же говорил тебе, не так ли, что мои родители в 1907 году провели электричество и телефон. Архитектором, который этим занимался, был старый Пит Стенли. Он и тогда был немолод, но остался таким же энергичным и готов все засвидетельствовать.

— Припоминаю, ты говорил, — порылся в памяти Джефф, — что рабочие открывали стены?

— Им пришлось. Чтобы правильно протянуть проводку, им пришлось вскрыть перегородку между отдельными комнатами внутри, где не было никакого воздушного пространства, так же как и в стенах дома. Пит Стенли с его любознательностью тщательно изучил все, что ему попадалось. Он может рассказать, и расскажет, если его спросить, что нигде нет никакой тайной полости, черт бы ее побрал!

— Да, но…

— Я забыл, — вмешался Дэйв, едва не приплясывая от возбуждения. — Подтверждение у нас почти в руках. Если золото и имеется, мы не должны прикидывать его вес. И нам не надо прикидывать размеры тайника. Все это есть в вахтенном журнале коммодора, в его амбарной книге, которую он вел годами, время от времени делая в ней записи. Я так много рассказывал об этом журнале, что мне и самому это опротивело, и, тем не менее, никто из вас его не видел! Хотите увидеть его сейчас?

— С удовольствием, — согласился Таунсенд, — хотя по прошествии всех этих лет, скорее всего, там не будет…

— Вы правы: может, и не будет. Но не исключено, что и будет. Вот сюда, следуйте за мной!

— Эта лестница, — сказал Таунсенд, — конструкция шестнадцатого века. Одно это — достаточный стимул. Пока я не видел ничего, что бы вызвало у меня изумление или подозрения. Так куда мы идем?

Возглавив процессию и из-за плеча бросая замечания, Дэйв провел их через малую гостиную в обширную библиотеку, окна которой выходили на север и на юг, а полки представляли собой дубовый мавзолей книжных сокровищ.

— Эта библиотека с давних пор интересовала тебя, Джефф. Можешь посмотреть, что хранится под этими напластованиями прежних лет. А здесь нам направо. Вон та дверь в самом конце…

Дверь в самом конце скрывала бильярдную с высоким потолком, где под клеенчатыми покрытиями стояли два стола. По обе стороны от окон, выходивших на западную сторону, размещались стойки для киев и шаров.

— Один стол для бильярда, а другой — специально для пула, — объяснил Дэйв. — Оба стояли еще в первоначальном Холле. Ближний, на котором мы играем в пул, — постучал он по столу, проходя мимо него, — предназначен для английской игры снукера. Она посложнее и потруднее, чем наш доморощенный пул, хотя любая акула, вынырнувшая из него (одной из них можно считать Билли Вобана, да и Айра Рутледж весьма неплох), может разобраться и со снукером.

— Дальше вроде бы тянутся друг за другом еще две комнаты, да? — спросил Джефф, к которому начали возвращаться воспоминания. — И первая — оружейная?

— Так ее обычно называли, — ответил Дэйв, проводя их сквозь нее, — в викторианские времена, когда в каждом сельском доме был небольшой арсенал. В 1882 году, когда наследник Делис-Холл продавал его, он имел целый набор охотничьего оружия. За стеклянными дверцами этого шкафа собрана целая коллекция, но ни отец мой, ни дед практически не прикасались к ней. Далее следует кабинет. Я открываю дверь в него — вот так. Сегодня сумрачный день — лучше включим свет.

Дэйв коснулся выключателя слева от двери и, пока его спутники смотрели из дверей, вошел в помещение.

Источником мягкого света, затопившего помещение, не были ни окна с западной стороны, ни люстра под потолком. На середине стола стояла типичная студенческая лампа под зеленым абажуром. Стены были украшены гравюрами викторианской эпохи на спортивные темы; здесь же стояли черные кожаные кресла с простеганными сиденьями и предмет обстановки, который старшее поколение называло стойкой курильщика — с пепельницей наверху и с коробками сигар в шкафчике внизу. В северо-восточном углу комнаты под висячей лампой был виден стол-бюро с откидной крышкой. Задвинутый в другой угол, стоял маленький сейф древнего вида с потускневшим наборным диском, с именем «Фитцхью Хобарт» над дверцей и римской цифрой V, позолота которой настолько стерлась, что казалась почти невидимой. Свет лампы отражался в дверце сейфа.

Дэйв в сопровождении двух своих спутников подошел к сейфу.

— Вот мы и здесь, — отрывисто бросил он. — Как я и рассказывал Джеффу, он никогда не запирается; в нем нет ничего ценного. А тот знаменитый вахтенный журнал, как вы видите, на нижней…

Ухватившись за истертую ручку, Дэйв потянул на себя дверцу, за которой открылась внутренность сейфа, разделенная металлической полкой на верхнее и нижнее отделения.

Внутри, в обоих отделениях, Джефф не увидел ничего, кроме каких-то бумаг. Бросив всего лишь один беглый взгляд внутрь сейфа, Дэйв рухнул на колени и стал шарить среди бумаг, после чего вскочил. Кинувшись к столу, он откатил его крышку, найдя лишь голую поверхность и пару листиков в отделениях. Затем, мгновенно метнувшись к столу в центре комнаты, Дэйв схватил и отбросил несколько лежащих на нем журналов. Наконец, заглянув в ящики стола, он с ужасом на лице повернулся к Джеффу и Таунсенду.

— Без сомнения, — заявил Дэйв, — кому-то это может показаться остроумной шуткой. А вот мне это не кажется шуткой, да не увидеть мне спасения! Он исчез! Слышите? Гроссбух пропал! Прошлым вечером он был здесь, потому что я чуть не ослеп, листая его. Но сейчас его нет. Кто-то взял его…

Малькольм Таунсенд отступил назад. Его самообладание, придававшее ему своеобразное обаяние, теперь сменилось комическим обликом человека, утром поднятого по тревоге.

— Я лично не брал! — сказал он. — Примите мои заверения: я не брал! Почему бы вам не заглянуть в мой портфель?

Расстегнув застежку, он открыл его так, чтобы каждый мог убедиться: в нем нет ничего, кроме мерной ленты, двух очень маленьких пинцетов и отвертки.

— Потрясающее открытие, мистер Хобарт!

— Послушайте, почему бы вам не называть меня Дэйвом? Я не могу называть вас Малькольмом, в вашем возрасте вы могли бы быть моим отцом. Но вы вполне можете называть меня Дэйвом.

— Удивительное открытие, Дэйв, подводит к мысли, что любой человек с портфелем, не исключено, мог бы использовать его для подобных гнусных целей. А я здесь всего лишь странник — и ничего больше. И могу сказать вам лишь одно — я не виновен. Я не брал его!

— О, я это знаю. Мне и в голову не приходит обвинять вас. Более того — вы, как только появились в доме, не отходили от меня ни на шаг. Хотя… если вы не брали, кто еще мог это сделать? Ни я, ни Джефф, ни Серена не могли… Здесь не было никого, кроме…

— Если ты хочешь осведомиться об алиби окружного прокурора, — сказал Джефф, когда Дэйв уставился на него, — могу сказать тебе, что, когда мой уважаемый дядюшка уезжал, он был рядом со мной.

— Так кто же его взял? Ради Бога, кто мог его взять?

Свет ламп в кабинете, казалось, подчеркивал темноту грозного неба снаружи.

— Поскольку мы исключили всех присутствующих, — сказал Джефф, — можно сделать логическое предположение, что гроссбух вообще не пропадал.

Глава 10

Итак, тем же вечером Джефф одолжил «штутц» и поехал в город. Все, что произошло затем в промежуток между временем исчезновения гроссбуха — это случилось ближе к полудню — и его отъездом в половине восьмого, казалось в равной мере бессмысленным.

После того как кабинет был скрупулезно обыскан с целью убедиться в том, что пропавший вахтенный журнал не был случайно засунут в какое-то другое место, все присутствовавшие в доме слуги были подвергнуты дотошному допросу. Дэйв, который держался как крутой детектив из бульварного чтива, тщетно старался запугать всех — никакого результата.

— И в общем-то я им верю, — подвел он итог. — Строго говоря, потеря этого гроссбуха не так уж много и значит. Я могу изложить все, что писал коммодор: вес, размеры, замечания — словом, все. Я читал все это так часто, что помню содержание практически наизусть. И больше всего меня поражает бессмысленность кражи такой реликвии!

— Как по-твоему, — спросил Джефф, — сколько золота может быть спрятано?

— Примерно пять английских центнеров.

— То есть более пятисот фунтов золота? Четверть тонны?

— При грубом подсчете. Может, чуть больше, может, чуть меньше.

Джефф безуспешно пытался найти Пенни по телефону, он узнал лишь, что мисс Пенни уехала днем и не появится до вечера. Хотя ко времени ленча ни у кого не было аппетита, они на скорую руку перекусили сандвичами с кофе.

К четырем часам на открытой террасе перед домом был подан чай. Терраса, выложенная каменными плитами, выходила в сад, который сочетал в себе строгий английский ландшафт с буйством субтропической растительности Луизианы. Серена, полная божественного величия, управлялась с полированным кофейником.

— Со сливками и сахаром, Джефф? Или ты предпочитаешь лимон?

— Спасибо, лимона не надо. Это русская привычка, и я не хочу иметь с ней ничего общего. Мне лишь немного молока или сливок, без сахара.

— Значит, ты не оправдываешь, — спросила Серена, — прекрасный новый коммунистический эксперимент России с ее пятилетними планами?

— Я испытываю отвращение ко всем коммунистическим экспериментам, как бы они ни назывались. И более того: я вообще не люблю русских. Я не могу испытывать к ним любви после того, как попытался прочитать их романы, где высоколобые интеллектуалы несут какую-то ахинею, которую я воспринимаю как бред собачий, без капли юмора, столь же напыщенный, сколь и глупый.

Серена протянула ему чашку, без слов наполнила все остальные и пустила их по кругу. Избегая любых упоминаний о тайне, она завела разговор о последних фильмах, о которых, как Дэйв предположил, будут говорить еще не меньше года.

Значительно раньше Таунсенд, которого убедили, что всегда смогут доставить его в гостиницу на одной из машин, после долгого ожидания отпустил такси, щедро вознаградив водителя.

Получив разрешение заняться самостоятельными изысканиями, он принялся измерять верхний и нижний холлы. Джефф зарылся в содержимое библиотеки, но не нашел в ней ничего особенного, кроме первого издания двух томов Гиббона, пока Дэйв, уединившись в кабинете, записывал то, что мог вспомнить из содержания пропавшего гроссбуха. День перешел в вечер. Таунсенд принял приглашение к обеду. Но Джефф, которого все больше и больше снедало беспокойство, не мог сидеть на месте.

— Если вы не против, — наконец сказал он, — я пообедаю в городе. Как вы знаете, я встречусь с Айрой Рутледжем только после десяти часов. Но я смогу найти где поесть и распорядиться временем. Кому-нибудь сегодня понадобится родстер?

На него никто не претендовал. Так что он воспользовался «штутцем» и уехал.

В пути он рассчитал свое время. Был один адрес, куда он должен был, по крайней мере, заглянуть перед тем, как выбрать ресторан. Въехав в город с южной стороны, он двинулся по Кэнал-стрит и повернул направо, на проспект, по которому они с Пенни прогуливались предыдущим вечером.

Если он поедет вверх по Бурбон-стрит, затем повернет направо, чтобы поехать параллельно Ройял-стрит в противоположном направлении, нечетные номера на Ройял-стрит окажутся справа от него.

Когда вам будет удобно, загляните в дом 701б по Ройял-стрит. Ничего не бойтесь, но запомните адрес.

Сгущались сумерки. Минуло восемь часов субботнего вечера, но улицы уже опустели. Безжизненность новоорлеанской Бонд-стрит казалась даже слегка зловещей.

Но это, конечно, была глупость, поскольку этого не могло быть! И тут он увидел адрес, который искал.

Фасад дома номер 701б был отдан под магазинчик. Рядом, на углу Сент-Питер-стрит, был точно такой же. Оба заведения были закрыты и погружены в темноту. По витрине скользнул луч фар, высветивший выкладку трубок, табаков и сигар за стеклом, через которое тянулась позолота букв «Богемский табачный диван», а вот кому магазин принадлежит, Джефф не успел прочитать, проезжая мимо. Более отчетливо он увидел лишь крупную деревянную фигуру горца в килте[12] из яркого клетчатого тартана, которая высилась у дверей.

В Англии кое-кто из старомодных торговцев табаком все еще вместо вывески ставил перед магазином деревянных горцев, а в этой стране перед табачными магазинами предпочитали держать у дверей деревянных индейцев. Но сегодня даже в Англии не называли магазин с сигарами «диваном». И если здесь, во Французском квартале, какой-то британец завел табачную лавочку, то, должно быть, это было давным-давно.

Двинувшись по Кэнал-стрит, Джефф поймал себя на том, что его снова тревожат воспоминания, которые, казалось, покинули его. Эта реклама табачного магазинчика почему-то была ему знакомой, она задела какую-то струну памяти. Он пытался вспомнить — и не мог.

Вслед пришли и другие причины для беспокойства. Сегодня вечером ему нужно было только найти место; посетит он его позже. Но откуда взялось это приглашение посетить самое безобидное заведение на безобиднейшей Ройял-стрит? Значит, безобидное? Все в этой истории казалось специально подстроенным или нарочито бессмысленным — пока внезапно не осознаешь, что оказался в ловушке.

Поняв, что нервничает, Джефф приказал себе прекратить это безобразие, перебрался через Кэнал-стрит и поставил «штутц» на Университетской площади, где предыдущим вечером Пенни оставляла свою машину. Он предполагал поесть во французском ресторане, но передумал и отправился в «Колб», потому что тот был совсем рядом, в Американском квартале.

Чтобы время бежало быстрее, он погрузился в разделку лобстера под масляным соусом, а за кофе стал читать вечернюю газету. Он должен сдерживать нетерпение. С другой стороны, если у Айры Рутледжа в самом деле есть какое-то важное сообщение…

Но он не мог заставить время бежать быстрее. В половине десятого Джефф расплатился по счету, покинул ресторан и пошел прогуляться. Оказавшись в пределах Французского квартала, он двинулся по Бурбон-стрит, лелея смутную мысль заглянуть в «Туфельку Синдереллы», но все же отверг ее. Джефф дошел до Эспланады, никого не встретив по пути, кроме нескольких бродяг и ночной бабочки, и вернулся, подойдя к Дофин-стрит с севера. За несколько минут до десяти он уже входил в небольшой вестибюль Гарт-Билдинга на западной стороне Кэнал-стрит.

Старый Энди Стоктон, который с давних пор управлял единственным лифтом здания, как всегда, был на своем месте.

— Нет, мистера Рутледжа еще нет. Я знаю вас, мистер Колдуэлл, и отца вашего знал, и дедушку. Вот так… вот так оно и идет. Поднимайтесь наверх и ждите!

На третьем этаже, где Энди выпустил его, Джефф узнал знакомую дверь, буквы на матовой панели которой гласили, что здесь размещается офис «Рутледж и Рутледж, юристы»; другим Рутледжем был сын Айры. Приемная была аккуратной, хотя и несколько пыльной; в ней царил полумрак, если не считать слабого свечения с Кэнал-стрит. Когда Джефф нашел выключатель, то увидел, что в приемной стоят четыре разных кресла, современный стол для стенографистки из зеленоватого металла, на котором располагался телефон, но не было ни следа пишущей машинки или диктофона.

На нескольких колокольнях прозвучало десять часов, но Айра Рутледж не появился. В соседней комнате, которая играла роль юридической библиотеки, Джефф нашел стеклянную пепельницу, вернулся с ней в приемную и, выкурив сигарету, тут же прикурил от нее другую. Десять пятнадцать; Айры все еще нет. В половине одиннадцатого зазвонил телефон. Неужели это звонит сверхзанятый мистер Рутледж, черт бы его побрал, чтобы извиниться!..

Но звонил не Айра. Это была Пенни Линн.

— Джефф! Я так надеялась застать тебя! Похоже, они думают!.. Похоже, они думают…

— Пенни, где ты?

— Дома. Я только что вернулась.

— Да, горничная сказала, что тебя до вечера не будет. Но не сказала, что ты появишься так поздно.

— В первый раз я вернулась еще до обеда. Когда Гетти сказала, что ты звонил, я подумала, что лучше поехать в Холл. Там садились обедать и настояли, чтобы я тоже осталась к обеду. А после него…

— Как ты пообщалась с Таунсендом, который ищет потайные ходы?

— Думаю, что очень хорошо. Сейчас его там нет.

— Нет?

— Кто мог явиться после обеда, как не Кейт Кит? Она, похоже, жутко увлеклась мистером Таунсендом и, можно сказать, никого к нему не подпускала. Она прибыла на машине и сообщила, что просто должна показать ему ночную жизнь. Дэйв сказал, что уж если она его забирает, то должна доставить к гостинице. Айзек, их водитель, попросил свободный вечер. У него была какая-то важная встреча, и Дэйв дал Айзеку попользоваться родстером. Кейт уехала со специалистом по старым домам, и было такое впечатление, что она с ним встречалась раньше. Затем…

Джефф представил себе Пенни, как она сидит у телефона.

— Серена и Дэйв! — выдохнула она. — Тут есть что-то очень странное… да, и к тому же тревожное. Они оба как-то не в себе, хотя трудно сказать почему. Все настолько непонятно, что я не стала оставаться дольше, хотя и собиралась. И поскольку они сказали, что ты отправился на какую-то важную встречу с мистером Рутледжем…

— У меня не было никакой важной встречи с мистером Рутледжем; я его даже не видел. Если эта старая перечница, так его и разэтак, заставит себя ждать еще пять минут… — Он прервался, потому что гудящий звук откуда-то снизу и из-за дверей перекрыл даже шумы улицы. — Наконец-то лифт, Пенни! Надеюсь, завтра увидимся? Ну вот, должно быть, ночной гуляка наконец возвращается.

Так оно и было. Сутулый, смертельно бледный, с котелком на голове и дождевиком через руку, Айра Рутледж открыл дверь в приемную.

— Да-да, мой мальчик, можешь не напоминать мне: это непростительно. Кроме того, эти домашние дела могут быть хуже бизнеса. Я могу лишь еще раз извиниться и предложить незамедлительно перейти к делу. Я думаю, в библиотеке нам будет удобнее. Позволю себе пропустить тебя вперед…

Все комнаты в этих апартаментах выходили на Кэнал-стрит. Справа коридор без окон вел сначала в маленький кабинет Айры-младшего, а затем — в большой офис Айры-старшего. Пока старик копошился в коридоре, Джефф перенес свою верную пепельницу в длинное, узкое помещение библиотеки.

Левая стена библиотеки была заставлена книжными шкафами, в которых за стеклом стояли внушительные тома в переплетах телячьей кожи. Джефф потянул за цепочку кабинетной лампы под зеленым абажуром. На другой стене висели в рамках карикатуры, посвященные отнюдь не юмористическим сюжетам. Джефф сел и стал рассматривать их, пока Айра, держа при себе темно-желтую картонную папку, не устроился во главе стола.

— Наша встреча, — наконец сказал он, — посвящена некоторым необычным аспектам завещания, оставленного Харальдом Хобартом.

— Да?

— Положения этого завещания исключительно просты. Все, чем владел мой бедный покойный друг, делится в равной мере между двумя его отпрысками, Дэйвом и Сереной. Других живых родственников не имеется, нет и иных оговорок по наследству; детям только вменяется в обязанность «позаботиться» о некоторых слугах. Могу ли я надеяться, — и мистер Рутледж в упор посмотрел на Джеффа из-за стекол очков, — что ты полностью выслушаешь меня до того, как выскажешь возражения или комментарии?

— Почему я должен возражать?

— По сути, я не жду реальных возражений. Но со всей серьезностью предполагаю…

— Если вы объясните мне, о чем, в сущности, идет речь…

— О, конечно, прошу прощения. То, что может быть названо естественным выводом из завещания, хотя оно столь же просто, как распоряжение об имуществе, настолько необычно, что требуется объяснение. До того сердечного приступа, который и забрал его от нас, мой друг Харальд, знавший, что это может случиться в любое время, часто вспоминал прошлое. Может, ты слышал, что много лет назад коммодор Фитцхью Хобарт имел двух близких друзей: твоего дедушку, в честь которого ты и был назван, и (тоже покойного) Бернарда Динсмора, бывшего жителя Нового Орлеана. Коммодор Хобарт поссорился с ним, и тот уехал в Новую Англию, где составил себе значительное состояние. Ты знал об этом?

— Да, несколько вечеров назад Дэйв что-то такое упоминал. Он говорил, что его отец всегда считал — с Бернардом Динсмором обошлись очень плохо. Правильно?

— И это, мой мальчик, — сказал мистер Рутледж, откашлявшись, — подводит итог делу, в котором мне надо тщательно разобраться. Теперь послушай остальное из распоряжений завещателя.

Внизу с гулом и шипением пролегали машины, издалека доносились звуки клаксонов. Не раскрывая папку целиком, Айра Рутледж бросил в нее беглый взгляд, поднялся и подошел к одному из окон, где и остановился, глядя вниз. Разговаривая, он не поворачивался.

— Если кто-то из них двоих, Дэйв или Серена, скончается, оставшийся в живых наследует все. С другой стороны, если ни Дэйва, ни Серены не будет в живых к Хеллоуину в этом году…

— К Хеллоуину? — взорвался Джефф. — Почему они не должны быть в живых к этому дню? И при чем тут Хеллоуин?

— Разве я сказал «Хеллоуин»? — пробормотал юрист. — О Господи, неужели? Это плохо. Я не должен позволять себе такие оговорки. И, тем не менее, если даже это слово и случайно вырвалось, его нельзя считать ошибочным.

Айра Рутледж отвернулся от окна.

— Знаешь ли ты или нет, что Фитцхью Хобарт был рожден 31 октября 1827 года. Доживи он до 31 октября этого года, то прожил бы целый век.

— Я слышал о датах жизни коммодора. Но я продолжаю спрашивать…

— Вот и ответ на твой вопрос. Сын и дочь Харальда, пусть даже не очень походят на него, оба унаследовали сердечное заболевание, которое и убило их отца. Насколько я понимаю, для тебя это новость?

— Не совсем. Дэйв рассказывал, что из-за сердечной слабости он во время войны не мог пойти служить во флот. Серена же…

— Ты сказал — Серена?

— Она всегда испытывала тягу к атлетическим занятиям. Вчера вечером Дэйв упомянул, что она могла быть отличной гимнасткой, если бы не запретил врач. Затем снова…

— Какие-то другие воспоминания, Джефф?

— Честно говоря, не знаю. Когда я впервые увидел Серену этим утром, она вошла в трапезную в теннисной форме. Дэйв вскочил, словно хотел против чего-то возразить, и выпалил: «Послушай, Серена, ты же не?..» — после чего остановился. Может, он ничего и не имел в виду. Но мне пришло в голову, что он собирался сказать: «Ты же не собираешься пойти играть в теннис?» — или что-то в этом роде. Но она этого не сделала.

— Вот это главное! — сказал мистер Рутледж, потирая руки. — Естественно, я имею в виду не сердечную слабость. А твой собственный процесс мышления. В силу одной из твоих профессий, которая требует бурного воображения, ты не совсем потерял способность к наблюдательности.

— Спасибо за это «не совсем». Хотите еще что-то мне разъяснить?

— Да. Причину, по которой ты оказался здесь.

Вернувшись за стол, Айра Рутледж сел, открыл желтую папку, и прежде чем закрыть ее, просмотрел некоторые бумаги.

— Харальд Хобарт, — наконец продолжил он, — не предполагал, что его детей постигнет какое-то несчастье, он просто хотел оберечься против непредвиденных случайностей. Мы можем считать бедного Харальда странной и непредсказуемой личностью, хотя он всего лишь был озабочен, как бы сделать то, что он считал самым правильным! Если к 31 октября 1927 года ни Дэйва, ни Серены не будет в живых…

— Да?

— Если это печальное и нежелательное событие все же случится, все имущество должно быть поделено поровну между тобой и единственным наследником Бернарда Динсмора: его внуком, преподобным Хорасом Динсмором из Бостона.

Сигарета, которую Джефф только что раскурил, выпала из его пальцев на стол. Он схватил ее до того, как она подожгла дерево, и раздавил среди других окурков в пепельнице.

— Нет, ни за что в жизни! Вы не можете даже упоминать об этом!

— И все же я упоминаю. Почему я не имею права?

— Потому что это невозможно! Мне не нужны деньги, я не хочу денег, во всяком случае, не этих денег! Этого не может быть!

— Значит, я был прав, предполагая встретить с твоей стороны кое-какие слабые возражения? Хотя по-настоящему ты не возражаешь. Надеюсь, ты извинишь меня? Я покину тебя на минутку.

Вернувшись в свой кабинет под предлогом, будто он там что-то оставил, и прихватив с собой папку, мистер Рутледж отсутствовал так долго, что его гость решил снять с полки один из юридических трудов. Но внушительный вид тома смутил его. По возвращении Айра застал его в растерянности.

— Мистер Рутледж, — спросил Джефф, — что вы знаете о Хорасе Динсморе? Кроме того, что он священник, которого Дэйв описывает как мрачного ханжу…

— Давай будем точны в выражениях. У меня нет оснований ставить под сомнение его благочестие. Считать этого джентльмена мрачным было бы не только несправедливо, но и давало бы основание для судебного преследования. Я его никогда не видел. Как и Дэйв. Без сомнения, Дэйв пришел к этим выводам в силу модного юношеского увлечения, считающего, что все священники из Бостона должны отвечать этому описанию.

— Но…

— И снова аккуратнее подбирай слова, если не возражаешь. Хотя он посвящен в духовный сан Конгреционалистской церкви, но после своего пастората в верхнем Массачусетсе у него больше не было прихода. Сейчас он профессор религиозного права в Мансфилдском колледже, в Бостоне. Он поднимался по общепринятой академической лестнице, но у него была такая хорошая репутация, что подъем совершался очень быстро: в 1919 году он стал полным профессором. Что тебя беспокоит, Джефф?

— Что ж!.. Относительно Дэйва и Серены… есть ли какие-то предположения по поводу того, что я, единственный из всех, хотел бы ускорить их исчезновение?

— Ускорить их исчезновение? Мой дорогой мальчик, — вскричал юрист, не скрывая своего потрясения, — такая дикая фантазия никогда не приходила мне в голову! Почему она посетила твою?

— Потому что было слишком много пустых разговоров о смертях, которые отнюдь не были результатами несчастных случаев.

— По крайней мере, Джефф, у тебя хватает здравого смысла считать эти разговоры пустыми. Подозревать тебя в таких дьявольских замыслах? Чушь! Ну, уж коль скоро мы затронули эту тему, неужели мы должны с подозрением смотреть на пастора средних лет, со скромными потребностями, тем более достаточно обеспеченного (я внимательно изучил состояние дел доктора Динсмора), чтобы испытывать потребности в таком запущенном поместье, как…

Теперь настала очередь Айры прерваться на полуслове.

— Неужели оно настолько истощено, мистер Рутледж? Прошу прощения, но неужели это поместье в упадке? Серена и Дэйв твердо утверждают обратное, но мне сдается, что они возражают слишком часто и слишком много. И Пенни Линн приводила мне мнение ее отца о потерях Харальда Хобарта. Если я не имею права знать…

— Да, такого права у тебя нет. По крайней мере, пока. Тем не менее, в данных обстоятельствах я чувствую, что могу намекнуть о…

И снова адвокат осекся, но на этот раз не потому, что чуть не оговорился. Он поднял руку, призывая к молчанию.

Гул уличного движения постепенно стихал. В здании послышался звук чьих-то шагов, кто-то поднимался по лестнице, подходил все ближе.

— Энди Стоктон, — сказал Айра, — работу закончил. Кто бы там ни был, в этот час он вряд ли заявится сюда. Я на это очень надеюсь. Дверь приемной осталась открытой!

При этих его словах в помещении офиса «Рутледж и Рутледж» послышались торопливые шаги. Дверь между юридической библиотекой и ярко освещенной приемной оставалась открытой настежь. И туда бурно ворвался полный мужчина пятидесяти с лишним лет, чьи строгие очки в черепаховой оправе представляли странный контраст с его игривой шляпой зеленого фетра, украшенной тирольским перышком.

Айра Рутледж двинулся ему навстречу, прикрыв за собой дверь библиотеки. Но Джефф все отчетливо слышал.

— Помните меня, советник? — спросил высокий тенор. У посетителя в его годы был голос злобного мальчишки. — Мое имя Мерриман. Эрл Джи Мерриман из Сент-Луиса. Сдается мне, что поймать вас нелегко. Я звонил вам домой. Мне сказали, что вы в офисе. Я увидел свет в окнах наверху, но лифт не работал!

Айра ответил с чувством собственного достоинства:

— Поскольку, уважаемый сэр, уже минуло одиннадцать вечера, чего иного вы ждали? Чем обязан чести столь неожиданного визита?

— Этим вашим клиентам — так есть у них ответ для меня? Я здесь всего лишь на пару дней и должен возвращаться домой. Будет просто потрясно, если я привезу жене ответ. Ну, так как насчет него?

— Мои клиенты обещали представить вам решение к определенной дате, на которую вы согласились. Она еще не наступила. И, кроме того, поскольку в данный момент я очень занят с другим клиентом…

— Я хочу получить это место, моя жена хочет получить его; я уже предложил за него больше, чем оно того стоит. В этой сделке много чего наворочено, советник, и вам не удастся замести это, как пыль, под ковер. Не думайте, что вам удастся обвести меня вокруг пальца! Сомневаюсь, что мы не сможем договориться!

— Предмет разговора должен быть совершенно ясен. Вы сделали предложение купить Делис-Холл…

— Разве я не сказал, что мы говорим об одном и том же? Я сделал предложение и стою на нем. Но так или иначе, до меня дошли слухи, что вроде кто-то хочет перебить мне эту сделку. Я слышал, что это какой-то парень с французской фамилией. Может, ее так произносят, но пишется она «Вобан». А имя его Билл, что и я могу произнести. Ну, советник? Так выложился перед ними этот Билл Вобан и легли они под него?

— Я уже снабдил вас, сэр, той информацией, которую мне было поручено передать. Я не получал указаний сообщать что-то сверх нее. А теперь, если вы извините меня…

Но Эрл Джи Мерриман не собирался извинять его. Примерно в течение получаса он буйствовал, повторяя на разные лады, что после всех этих хлопот с честной, благородной сделкой это будет самым грязным и подлым фокусом, проделанным с честным бизнесменом, если какой-то французский сукин сын получит преимущество.

Рутледж-старший выслушал это с образцовым терпением, хотя звуки, доносившиеся из приемной, говорили, что он потихоньку подталкивает посетителя к входной двери.

После финальных слов Айры «Спокойной вам ночи, сэр» и звука плотно затворенной двери Джефф открыл дверь библиотеки как раз вовремя, чтобы услышать, как мистер Мерриман топает по лестнице, спускаясь в нижний вестибюль. Он продолжал так гневаться, что Джефф предположил: гость простится с этим домом яростным пинком по перилам лестницы.

Айра повернулся к нему.

— Если мистер Вобан действительно сделал такое предложение, — сказал он, — мне о нем ничего не известно. Может, это всего лишь слухи, потому что… впрочем, не важно.

Все так же неторопливо он обошел приемную, словно приводя в порядок то, что нуждалось во внимании, потом потушил верхний свет и присоединился к Джеффу в библиотеке, в приемной осталась гореть на столе только лампа под зеленым абажуром.

— Итак, о чем мы говорили? Ах да, о финансовых делах Хобартов!

Минуты текли неторопливо. Айра сел.

— Как заинтересованная сторона, мой мальчик, ты наконец можешь узнать, что ни Дэйву, ни Серене бедность не угрожает. Делис-Холл принадлежит им, и они могут распоряжаться им, как сочтут нужным. Мой недавний диалог с мистером Мерриманом достаточно убедительно свидетельствует об этом.

— Значит, я полностью ошибался?

— Если и не полностью, то поторопился с выводами. Любопытная вещь, — задумчиво добавил адвокат, — что твой собственный дядя только что высказался по поводу финансового положения Хобартов. Сам будучи юристом, он не позволил себе ни одного неэтичного или неправомерного вопроса. Его не волнуют, сказал он, размеры семейного состояния в настоящее время. Но в прошлом, пусть даже в далеком прошлом, имели ли они какие-то интересы в промышленности штата или местного округа?

— А что, они у них были? Можете ответить?

— Да, и без всяких сложностей. Им принадлежали акции в предприятии твоей семьи «Диксиленд тобакко», которое, хотя располагалось в Северной Каролине, управлялось отсюда. Они владели едва ли не контрольным пакетом «Вулкана» из Шривпорта, когда-то самого большого металлургического предприятия на Юге после «Тредегара» в Ричмонде. Бедняга Харальд сам пытался получить контрольный пакет акций фирмы «Данфорт и K°» в Батон-Руж, и какое-то время я верил, что ему удастся этого добиться.

— Этот «Данфорт и K°»… что они производят?

Айра нарисовал в воздухе какую-то фигуру.

— Прекрасные работы по дереву всех видов: панели, отличные книжные шкафы, искусные копии старой мебели. Хотя должен сказать, что в Делис-Холл таких имитаций нет! Даже «Данфорт и K°» не могли создать подлинной копии того изысканного клавесина шестнадцатого века, который стоит в гостиной. Пусть я и не музыкант, но на старинные изделия глаз у меня наметан.

— Чего на самом деле хотел дядя Джил?

— Вот уж не могу сказать. — Мистер Рутледж, который, упомянув о клавесине, почему-то погрузился в раздумья, снова воспрянул. — Но все это не имеет никакого отношения к нашей задаче, не так ли? Эти твои подозрения, Джефф! Как я предполагаю, Дэйв и Серена дали тебе понять, что финансово они независимы, как всегда были и раньше. И наверно, они не говорили тебе, что, доведись им стать жертвами несчастья, ты будешь их сонаследником.

— Нет, не говорили.

— Когда я вчера вечером встретил вашу троицу, вас окружала такая атмосфера напряжения и беспокойства, что я был более чем уверен — они все рассказали. Непонятно почему, но я смутно чувствовал, что так оно и было.

— Они знали, не так ли?

— Да, конечно, знали. И мы оба можем понять их нежелание говорить на эту тему. Но они также знали, что это будет моей обязанностью — полностью проинформировать тебя. Они возложили эту обязанность на меня; я с ней справился, хотя, может, с запозданием. Когда я думаю о них двоих, оставшихся в одиночестве в этом большом доме, откуда ушел и Харальд и где никто не может им дать дельный совет, кроме такой старой развалины, как я, то порой мне приходит в голову…

И снова ночной покой неожиданно нарушил звонок телефона в другой комнате.

Айра Рутледж воспользовался отводом, который стоял на столе рядом с его локтем, и взял трубку.

Джефф поднялся и подошел поближе. Было бы неправильным утверждать, что его охватило какое-то зловещее предчувствие, едва только он услышал телефонный звонок. Но он почувствовал нечто подобное, когда Айра ответил, и голос Дэйва прорезался так четко, словно Джефф держал трубку у своего уха.

— Айра? Я… я…

— Да, это Айра Рутледж. В чем дело, Дэйв? Почему ты звонишь в такое позднее время?

— Я позвонил вам, — кричал Дэйв, — после того, как вызвал семейного врача! Не по той же причине, но я хочу знать, что делать! Тут все вверх ногами, тут полиция, тут черт-те что делается!..

— Дэйв, возьми себя в руки. Я прошу тебя, ради всех святых, соберись! Ты не должен волновать свою сестру таким диким поведением и такими дикими словами. Серена! Подумай о Серене! Где Серена?

— Так это и есть основная причина моего звонка, — ответил Дэйв. И прежде чем его голос поднялся до вопля и сломался, он выкрикнул: — Серена мертва!

Глава 11

Джефф поставил «штутц» в гараж за Делис-Холл и медленно пошел к дому. Над ним нависало сумрачное ночное небо, и ветер тихо шелестел листвой. На подъездной дорожке стояло несколько машин. Хотя в большинстве комнат нижнего этажа горел свет, наверху было освещено только одно окно — в спальне над центральным входом. Входную дверь открыл самолично дядя Джил.

Даже в этот час его одежда была в безукоризненном порядке, но в настороженном взгляде застыла тревога. Он озабоченно осмотрел племянника:

— Как ты себя чувствуешь, Джефф?

— Слегка отупел… и голова кружится. Не могу поверить, что нахожусь в реальности. Простите, но ничего не могу поделать…

— Тут нечему удивляться. Ты испытал потрясение. Твоя реакция совершенно естественна. Но если и ты в шоке, можешь представить, как это сказалось на Дэйве. Для него, бедняги, весь мир перевернулся, и я не могу осуждать его.

— Что случилось, дядя Джил?

— Ты не знаешь?

— Я знаю о Серене — и это все. Я был в офисе Айры Рутледжа, когда позвонил Дэйв, как вы, должно быть, слышали. Я знал, что уже поздно, но как-то не осознавал, что миновала полночь. Дэйв выпалил несколько слов, в том числе и о присутствии полиции. И, сказав, что Серена мертва, он, кажется, отключился.

— Да, он в самом деле потерял сознание.

— Понятно, и к телефону подошел лейтенант Минноч? Лейтенант спросил, на месте ли Айра, и затем сказал, что вы попросили меня прибыть как можно скорее. Что случилось с Сереной?

Дядя Джил кивком показал на потолок.

— Она упала, выпрыгнула или была выброшена из окна ее спальни. И рухнула на каменные плиты перед домом.

— Да, это немалая высота. И… — Джефф, представив себе эту картину, содрогнулся. — Она… она сильно изуродована?

— Она не столько разбилась, сколько у нее не выдержало сердце, как сказал доктор Куэйл. Когда знаешь человека почти всю жизнь, как Серену, очень трудно думать о ней только как о «теле». Но тело уже увезли. Не осталось никаких следов трагедии. А теперь скажи мне вот что. Ты хочешь лечь спать и постараться все забыть? Или предпочтешь услышать то, что нам удалось узнать?

— Лечь спать? Да я не смогу заснуть, пусть даже от этого зависела бы моя жизнь! И если есть что слушать, я предпочитаю услышать все.

— Тогда иди за мной.

Дядя Джил прошел сквозь освещенные малую гостиную и библиотеку, сквозь темную бильярдную и неосвещенную оружейную до дверей кабинета в дальней части, где горел свет. Там он остановился спиной к бюро с опущенной крышкой.

— Упала, выпрыгнула или была выброшена, — с горечью повторил Джефф. — Неужели мы опять во власти предрассудков и суеверий? Если какая-то сила может скинуть жертву с лестницы и сломать ей шею, неужели в ее власти находится весь дом? Неужели кто-то считает, что та же сила может выкинуть из верхнего окна другую жертву?

— Нет, — возразил дядя Джил, — и никому не придет в голову предполагать это, пока я здесь. Это человеческий фактор. Но как он действует? Факты, что имеются в нашем распоряжении, таковы. Похоже, что рано вечером тут собралась компания. Когда всех опросим, завтра выясним окончательно, то есть уже сегодня. Последней из гостей уходила Пенни Линн, которая незадолго до половины одиннадцатого пожелала всем спокойной ночи.

— Я знаю, она позвонила мне из дому.

— Очень хорошо, — расправил плечи дядя Джил. — Кроме того, сдается, что предыдущей ночью Серена где-то пропадала допоздна. Еще не было одиннадцати, когда она сказала, что им лучше собраться днем. Дэйв согласился. Он тоже явно не выспался в пятницу ночью. И они разошлись: Серена в свою комнату, что выходит на фасад, а Дэйв — в свою, в противоположной стороне дома. Эту комнату он занимал, еще когда был ребенком. Трагедия еще долго оставалась бы неизвестной, может, до самого утра, если бы не один из слуг. Шофером тут служит сравнительно молодой парень Айзек. Он, не в пример многим, всегда готов помочь. И этот шофер…

— Пенни тоже упоминала о нем, — дополнил Джефф. — Шофер попросил разрешения отлучиться по своим делам; Дэйв позволил ему взять родстер. И значит, этот шофер?..

— Айзек должен был вернуться к одиннадцати часам, а то ему влетело бы от Катона, большого аккуратиста. Но к одиннадцати его не было; он появился в одиннадцать двадцать.

В комнате Серены горел свет, но в этом не было ничего особенного. Фары машины высветили чье-то тело, лежащее на террасе. Там он и нашел Серену. Ее тело было еще теплым. Она лежала чуть правее крайнего правого окна верхнего этажа, но если смотреть из комнаты, то окно крайнее слева. На Серене была только пижама, хотя ясно было — что-то она накидывала поверх нее; об этом потом и шли споры… Айзек отвел машину. Катон встретил его у задних дверей. Вдвоем они внесли Серену в дом и доставили наверх. Конечно, ее не стоило перемещать, но, учитывая то состояние, в котором они находились, осуждать их не стоит. Дверь в комнату Серены была заперта изнутри. Они отнесли ее в спальню, и Катон побежал будить Дэйва. Вот тут все и началось… Ты следишь за моим рассказом?

— И очень внимательно.

Джилберт Бетьюн вынул сигару из верхнего левого кармана жилета, но раскуривать ее не стал.

— Дэйв позвонил доктору Куэйлу, — продолжил он. — Мы с Кеннетом Куэйлом были давними друзьями семьи. Прежде чем доктор отправился на визит, он позвонил мне и сказал, что при данных обстоятельствах он не может выдать свидетельство о смерти. Я связался с Сити-Холл и попросил найти Гарри Минноча. И вместе с остальными участниками расследования нас незамедлительно доставила полицейская машина. К тому времени во всем доме царил хаос. Удалось вскрыть дверь в комнату Серены, и ее перенесли туда. Мы опросили слуг и отправили их спать. После того как я добился от Дэйва каких-то членораздельных ответов — это произошло в библиотеке, — он кинулся к телефону и позвонил Айре Рутледжу. После чего буквально рухнул. Не подхвати Минноч телефона, он бы уронил его. Доктор Куэйл уложил его в постель и сделал ему укол успокоительного. Дэйв явно нуждался в нем. Мне всегда нравился этот молодой человек, хотя он, похоже, не отвечал мне взаимностью.

А теперь, чтобы ты лично увидел противоречивые свидетельства в комнате Серены, — сказал дядя Джил, направляясь к дверям кабинета, — снова идем со мной. Присмотрись к Гарри Минночу. Гарри — очень хороший коп, он честный коп. Но я как-то сказал, что ему не хватает тонкости, и он не может забыть этого. Гарри решил, что пусть он подавится, но тонкостью обзаведется. Как ты-то себя чувствуешь, Джефф?

— Как совершенно бесполезный, незваный гость. Я не могу принести никакой пользы, что бы тут ни случилось, хотя думаю, что ускорил приход беды, приняв приглашение Дэйва.

— Ты же знаешь, что можешь тут пригодиться. Прежде чем успокоительное начало действовать, последними словами Дэйва были: «Джефф во всем разберется, ничего не упустит. Ведь он не бросит корабль, пусть даже тот начнет тонуть?»

— Конечно, я никуда не денусь, если во мне есть нужда. Но…

Джефф последовал за дядей Джилом. В нижнем холле при мягком свете электрических светильников они встретили седовласого джентльмена, который спускался по лестнице, держа при себе черный саквояж. У него был обеспокоенный вид.

— Я только что сказал вашему лейтенанту, — сообщил доктор Куэйл окружному прокурору, — что не могу дать показаний по поводу того, что бедная Серена накинула поверх пижамы и какие на ней были комнатные туфли. Я занимался жертвой, а не ее костюмом. Я отчетливо помню, что, когда я увидел ее лежащей на постели, на ней была только пижама, а на ногах ничего не было. Поскольку ее увезли и мои услуги больше не нужны…

— Причина смерти, Кеннет?

— Не вдаваясь в подробности, Джил, скажу лишь, что у нее не выдержало сердце. Вот почему нет никаких внешних повреждений. Спокойной ночи.

Верхний холл был освещен; сквозь открытую дверь спальни Серены падала полоса света. Джефф помедлил, прежде чем войти в нее вслед за дядей.

Видно было, что дверь решительно вышибли ломиком: задвижка была вырвана из гнезда и теперь безвольно болталась вдоль косяка. И на запоре, и на обеих дверных ручках был налет серого порошка.

В каждой комнате, выходящей в холл, откуда вниз спускалась лестница, были большие окна с зеркальными стеклами; каменные средники разделяли их на четыре части. Фрамуги наверху были неподвижны, но нижние части окон крепились на петлях и открывались наружу как двери. Три створки окна оставались закрытыми, но крайняя слева была широко открыта, и предназначение ее не вызывало сомнений. Серым порошком были припорошены щеколды окна и стекло.

Несмотря на присутствие торжественных дубовых панелей, кровати под балдахином и туалетного столика семнадцатого столетия, Серене удалось оживить обстановку с помощью мягких кресел, пары торшеров, столика с журналами и огромной пепельницей, а также уменьшенными копиями картин Ренуара и Моне.

Джефф посмотрел на постель, шелковое покрывало которой оставалось нетронутым, если не считать вмятины в том месте, где лежало тело. В углу комнаты с таким видом, словно он погружен в мрачные размышления, стоял пожилой сержант Булл. Навстречу им, кивнув Джеффу, как старому знакомому, двинулся усатый лейтенант Минноч.

— Мистер Бетьюн, сэр, — с уставной вежливостью начал он. — Это очень тонкое дело, и посему…

— Давайте не будем вводить друг друга в заблуждение, если вы не против, — сказал дядя Джил. — Это ваше дело, Гарри, ведите его, как считаете нужным. Я всего лишь доброжелательный наблюдатель и в данный момент ничего иного собой не представляю. Как вы оцениваете ситуацию?

Лейтенант Минноч провел рукой по лысой голове.

— Что ж, сэр… мы оба слышали показания. Прежде всего, должен сказать вам о том, чего тут не было. Каким бы образом молодая леди ни выпала из окна, это не было ни самоубийством, ни несчастным случаем.

— Похоже что так. И, тем не менее, какие у вас основания для такого вывода?

— Она пришла сюда примерно в десять минут одиннадцатого. Закрыла дверь на задвижку. Ее отпечатки пальцев остались на запоре и на обеих ручках. Офицер Ричардс опылил каждую поверхность, где могли остаться отпечатки. Она разделась, надела пижаму и накинула на нее что-то еще. Но окно ее не интересовало. Сомневаюсь даже, что она подходила к нему.

— Как вы пришли к такому выводу?

— Потому что она его даже не касалась! Не открывала ни эту створку, ни остальные три!

Лейтенант Минноч подошел к окну и внимательно вгляделся в него, после чего повернулся.

— Здесь слишком высоко, — добавил он, — и портьеры не нужны, не в пример окнам нижнего этажа. С фасада нигде нет портьер. И около окна нигде нет отпечатков пальцев мисс Хобарт, хотя в комнате они встречаются повсюду. И не спрашивайте меня, сэр, кто открывал окно; вы слышали те же показания, что и я.

— О, конечно, — сказал дядя Джил. — Горничная?

— В точку, мистер Бетьюн. Горничную (зовут ее, помнится, Джози) мы, как и остальных, подняли с постели. Вроде у нее был роман с шофером. Джози была при молодой леди. Каждый вечер она открывала окно, всегда одно и то же, что и сделала прошлым вечером. Для появления комаров еще рановато, так что она не стала ставить на окно экран или вешать у постели противомоскитную сетку. Я не хотел пугать горничную больше, чем она была перепугана, но Ричардс нашел ее отпечатки на окне, на щеколде и раме, хотя не особенно четкие. И сдается мне, сэр, что события могли развиваться только одним-единственным образом…

— Да?

— Как я говорил, молодая леди вошла сюда в десять минут одиннадцатого. Она закрыла дверь на задвижку…

— Зачем она это сделала? В Делис-Холл никогда не запирали и не закрывали двери на задвижку. Для этого не было никаких причин.

— А вот на этот раз, сэр, весомые причины имелись… Может, Серена Хобарт знала их и подумала, что кто-то ее преследует.

Дядя Джил выпрямился:

— Как вы только что заботливо напомнили, я тоже слышал все показания. Серена никогда не испытывала никаких опасений. Ей была свойственна решительность, хотя она бывала рассеянной или задумчивой. Об этом рассказал ее брат, и остальные подтвердили.

— На вашем месте, сэр, — снисходительно сказал лейтенант, — я бы не так уж полагался на то, что молодой мистер Хобарт рассказал нам. Сдается мне, у этого молодого джентльмена ветер в голове. Да и челядь все путает: не только эта горничная, но и шофер, да и старый дворецкий.

Дядя Джил, который переложил сигару в жилетный карман, с нерешительным видом теребил нижнюю губу.

— Значит, насколько я понимаю, Гарри, вы не сомневаетесь, что тут было убийство?

— Совершенно не сомневаюсь, мистер Бетьюн. А у вас есть какие-то сомнения по поводу убийства?

— Нет, серьезных не имеется. Но, все же, что тут на самом деле произошло?

— Я подхожу к этому, сэр. Убийца проник сюда вечером, чтобы сделать то, что собирался сделать. Вот уж он-то не оставлял отпечатков пальцев; в наши дни все преступники носят перчатки. Он просто схватил ее и выкинул в окно. Может, он знал, что у нее было плохое сердце, и догадывался, что она умрет, еще не коснувшись земли. Или, может быть…

— Если Серена закрыла дверь, чтобы ее нельзя было застать врасплох, как же убийца проник в комнату?

— Так ведь, сэр, окно было широко открыто.

— Совершенно верно, окно было широко открыто.

Джилберт Бетьюн подошел к окну, высунул голову и внимательно осмотрел фасад по обе стороны от окна.

— Я уже смотрел из окна, — сообщил он. — Если вы сами потрудитесь выглянуть, то сможете убедиться в правоте моих слов.

Послушавшись его, Джефф тоже выглянул из окна и в самом деле убедился.

— Очень узкий каменный выступ, — продолжил дядя Джил, — тянется вдоль стены фасада, примерно в трех футах ниже уровня пола этой комнаты. Профессиональный верхолаз может пройти по такой полочке, вплотную прижимаясь к стене и очень осторожно переставляя ноги. Но вот добраться снизу до этого выступа, похоже, никакой верхолаз не сможет. Посмотрите сами!

— Я смотрел, сэр, — заверил его лейтенант Минноч.

Они снова погрузились во внимательное изучение.

— Стена сложена из гладких кирпичей, да еще заглажена, — сказал окружной прокурор. — Ни трещинки, ни расщелины для пальцев. Нет и водосточной трубы, по которой можно было бы вскарабкаться. Стены тут очищают от плюща и других лоз так же, как очищают дубовую кору от лишайников. Даже примись за дело опытная команда с профессиональным оборудованием, с канатами, крюками и полиспастами,[13] да еще и с помощниками… при свете дня это было бы физически невозможно.

Дядя Джил втянул голову обратно, оказавшись лицом к лицу с двумя своими собеседниками.

— Нет, Гарри, не получится. Что еще здесь можно сказать? Опасаясь нападения, Серена Хобарт закрыла дверь на задвижку. Но она немедля разделась и накинула пижаму. Поведение ее предполагаемого врага выглядит еще более странным. Каким-то образом, вскарабкавшись по стене, подобно Дракуле, он достиг своей цели: по вашим словам, он схватил ее и выкинул в окно. И обратите внимание — со стороны жертвы не последовало ни криков протеста, ни сопротивления. И если обитатели дома оспаривали те или иные подробности, то тут все были единодушны: никто не слышал никаких криков. Мы и сами убедились, что тут не осталось абсолютно никаких следов борьбы.

— Но…

— Когда удалось вскрыть комнату, то свидетели тоже согласились, что в ней не найдено ничего подозрительного. Так что сделал наш убийца? То ли он, подобно Дракуле, спустился по стене, то ли стал невидимкой. Так как?

Лицо лейтенанта Минноча просияло.

— Да благословит вас Бог, сэр! — вскричал он. — Вы высказали идей не меньше, чем сам молодой мистер Хобарт. И я первый готов признать, что порой ваши идеи приносят плоды, как в том деле об отравлении в ирландском городке, когда мы поймали поддельную медсестру, которая и занималась этими делами. Но могу ли и я сделать предположение?

— Которого мы ждем.

— У нас нет полной уверенности, что мисс Хобарт боялась того парня, который убил ее. Может, в этом и кроется ответ ко всей этой ситуации. Я не могу хоть словом осудить характер молодой дамы. Но в той же мере любой коп знает, что может скрываться за тихой внешностью, обладатели которой делают то, что делать не должны. Предположим, она впустила убийцу в дверь и закрыла ее на запор, чтобы никто не мог им помещать. Ей и в голову не могло прийти, что он явился с целью убить ее. Вот поэтому он и смог вплотную подойти к ней и сделать то, что собирался. Прежде чем она успела понять, что происходит, он схватил ее и…

— В таком случае как же он выбрался из окна? — последовал логичный вопрос дяди Джила. — Поскольку наш разговор носит непринужденный характер, должен сказать, что, пусть и под пытками я ни словом не обмолвлюсь о вашем интеллекте, порой ваши высказывания носят совершенно идиотский характер.

— Спокойнее, мистер Бетьюн! Спокойнее, повторяю! Не выходите из себя. Вам больше, чем всем прочим, нужно самообладание — или вам придется из кожи вон вылезти, доказывая, что этого не могло произойти, и жертва не погибла!

— Как бы я ни выкручивался, мы должны сделать, по крайней мере, хоть минимум усилий в поисках доказательств. Это достаточно честный подход?

— Если вы так считаете, сэр.

— Да, я так считаю. И уже установил те пункты, относительно которых все свидетели согласны. Достигнуто соглашение и по…

Задумавшись, Джилберт Бетьюн подошел к туалетному столику с венецианским зеркалом семнадцатого столетия, не поблекшим от времени. На высокой спинке стула висело светло-голубое платье с белым воротничком. Другие детали женского туалета лежали на сиденье вместе со сложенными чулками телесного цвета, а рядом на полу стояли туфельки из крокодиловой кожи.

— В этом она была за обедом, — сказал окружной прокурор, имея в виду не только платье, но и чулки, и туфли. — Я знал Серену Хобарт как исключительно аккуратную девушку. И она отнюдь не разбросала вещи, что предположительно должна была сделать.

— Почему предположительно? — спросил Дэйв.

— Ну, давайте посмотрим. Когда Катон и Айзек взялись отнести ее наверх, она лежала на спине на плитах террасы. На ней было что-то поверх пижамы и какие-то домашние туфли на ногах. Сначала они отнесли ее в другую спальню, потому что ее дверь была на запоре. Когда дверь вышибли, те же двое перенесли Серену в другую спальню, и, когда положили на постель, Дэйв, плохо понимая, что делает, снял с нее накидку и повесил в гардероб. Кроме того, он снял и туфли.

— Вот отсюда и пошла неразбериха! — упрямо сказал Гарри Минноч. — Хотя, предполагаю, большой разницы не было, но…

— Дэйв говорит, что на ней был пеньюар, и шофер с ним согласен. С другой стороны, Катон считает, на ней было то, что женщины называют домашним халатом. Давайте посмотрим, удастся ли нам разобраться.

В стене ванной комнаты, которая на деле была юго-западной стеной дома, находился массивный гардероб. Когда Джилберт Бетьюн открыл его дверцу, внутри вспыхнули несколько лампочек, ярко осветивших содержимое.

И налево, и направо тянулся длинный ряд вешалок с большим набором платьев, халатов, костюмов и другой одежды. Справа высился ряд закрытых ящиков. Слева на дне шкафа тянулась вереница самых разнообразных туфель и другой обуви.

На первой вешалке, что слева была доступна взгляду, висел пеньюар из синего шелка. На первой вешалке справа — черный шелковый домашний халат с изящной золотой вышивкой по подолу.

Сняв левую вешалку, дядя Джил поднял ее повыше, чтобы все смогли получше рассмотреть пеньюар. От плеча по правому рукаву тянулась полоса грязи или пыли. Повернув одежду спиной, он показал, что и задняя ее сторона испачкана точно таким же образом.

— Мы смело можем предположить, — сказал дядя Джил, — что девушка падала не вниз головой. Она приземлилась на ноги, упала на правый бок и перекатилась на спину.

— Она была именно в этом?.. — спросил лейтенант Минноч.

— Не обязательно. — Подняв домашний халат, дядя Джил показал, что на его правом рукаве и спине такие же следы, после чего повесил оба предмета одежды обратно в шкаф. — Это мог быть и пеньюар, и домашний халат. Или же… впрочем, не важно. Что же до обуви… она в наличии, хотя и имеется небольшое расхождение во мнениях.

Он показал на обилие обуви в шкафу.

— Дэйв и шофер говорят, что на ней были туфли без задников. Катон думает, что это были мокасины, индейские или имитация индейских. Есть и те и другие.

— Значит, пока говорить больше не о чем, не так ли? — сказал лейтенант Минноч. — И если вы спросите меня, сэр, я скажу, что сегодня вечером и делать больше нечего.

— Гардероб, хоть мы его полностью не осмотрели, содержит в себе один или два повода для предположений. Вы думаете, что нам стоит прерваться? Очень хорошо, Гарри, вы можете идти. Но, тем не менее, прежде, чем уйдете…

В сопровождении сержанта Булла, который все это время не произнес ни слова, лейтенант Минноч, миновав искореженные двери, вышел в верхний холл. Перехватив его, Джилберт Бетьюн тихим голосом дал ему какие-то указания.

— Надеюсь, вы сделаете это?

— О'кей, все будет сделано, сэр, если вы считаете это необходимым.

— Не только необходимым… это может быть жизненно важным. Идем, Джефф?

Тот был только рад покинуть эту комнату. Они вместе миновали холл и стали спускаться по главной лестнице.

— Прежде чем я сам уйду отсюда, — на ходу сказал дядя Джил, — я хочу провести еще одно маленькое расследование. Вы простите меня, Гарри, если некоторые из моих замечаний показались вам слишком загадочными?

— Это вы простите меня, мистер Бетьюн, — с трудом сдерживаясь, сказал лейтенант, — но они были слишком загадочными! Вы приводили сомнительные аспекты этого дела, один за другим, но не уточняли ни один из них!

Дядя Джил остановился на лестнице, рассматривая холл внизу.

— На краткое мгновение забудьте, что случилось с Сереной. До того как я сегодня вечером прибыл сюда, прежде чем узнал о происшедшем, я думал, что нашел ключ к одной небольшой тайне. Два поколения Хобартов, начиная с Харальда, были заняты поисками золота, спрятанного старым коммодором. Где необходимо искать его?

— Да, где мы должны искать его?

— Я могу намекнуть вам на весьма широкое поле поисков. В какой отрасли промышленности, местной или штата, Хобарты были финансово заинтересованы с давних пор?

Дядя Джил сделал паузу, в свою очередь внимательно рассматривая своих собеседников.

— А теперь забудем о золоте. Мы неизбежно должны вернуться к той зловещей истории, что случилась тут наверху. Я кое-что упустил из виду в том гардеробе, но я всегда могу освежить свою память. Я не хочу, чтобы вы думали, будто в этой ситуации я оберегаю какие-то тайны или пускаюсь в авантюры. Тем не менее, даже сам рискуя стать объектом интереса полиции, я не могу не задать еще один вопрос. Почему гибель Серены Хобарт так напоминает смерть Тадеуса Питерса семнадцать лет назад?

Глава 12

Много часов спустя, в этот мрачный воскресный день, когда порывы ветра с дождем то налетали, то снова стихали, Дэйв понял, что снова заблудился в лабиринте, откуда, казалось, не было выхода.

Когда стало ясно, что ни лейтенант Минноч, ни кто-либо другой не в состоянии ответить на вопрос, который на лестнице задал дядя Джил, лейтенант шепотом посоветовался с сержантом Буллом и офицером в штатском, который появился из одной из полицейских машин, стоящих перед домом.

Подозвав Джеффа, Джилберт Бетьюн провел племянника сначала в библиотеку и дальше — в кабинет. Жестом он усадил Джеффа в мягкое кресло и сам занял другое, потом отрезал кончик сигары и раскурил ее.

— А теперь, с твоего разрешения…

— Дядя Джил, — настойчиво сказал Джефф, — не имеет смысла спрашивать меня, каким образом смерть Серены напоминает гибель покойного Тэда Питерса. Если не считать, что оба они погибли при падении, в обстоятельствах их смерти нет ровно ничего похожего. Они произошли в разных местах и при разных обстоятельствах. И наконец…

— Тем не менее, по размышлении одно сходство между ними найти можно. Но я не занимаюсь теориями, меня интересует только информация.

— Какого рода?

— Я полагаюсь, — сказал окружной прокурор, — на твою феноменальную память. В прошлых историях ты поразил всех тем, что смог полностью вспомнить все до мелочей.

— Ну и?..

— Насколько я понимаю, ты плыл вниз по реке в обществе Серены, Дэйва, Пенни Линн, миссис Кейт Кит и безобидного, хотя и чрезмерно любопытного журналиста Сейлора. Будь любезен, расскажи мне все, что ты видел или слышал в период между утром понедельника и вечером субботы.

— Все?

— По крайней мере, все, что относится к каждой из этих пяти личностей. Может, обнаружатся и другие, но это выяснится в свое время. Если ты не слишком устал…

Джефф сделал все, что было в его силах, несмотря на этот тяжелый утренний час. Он лишь бегло коснулся своих разговоров с Пенни, не упоминая о смущении, которое оба они испытывали. Все остальное он описал и процитировал в таком объеме, что стал опасаться, а не слишком ли много он говорит. Но Джилберт Бетьюн, не выказывая ни малейшего признака усталости, время от времени издавал одобрительные возгласы.

— Как видите, дядя Джил, на самом деле почти ничего не происходило…

— И, тем не менее, было много такого, что не открывалось поверхностному взгляду. Например, если внимательно присмотреться к занятиям капитана Джошуа Галуэя… впрочем, не важно. Продолжай!

Джефф подчинился. Рассказ тянулся бесконечно; дядя Джил выкурил не одну сигару, Джефф — более половины пачки сигарет, и, когда кончил повествование, стрелки часов показывали четыре пополудни.

— Шок от смерти Серены, — подвел он итог, — последовал почти сразу же после другого потрясения, пусть и иного характера, но столь же ошеломительного. Я имею в виду новости, которые сообщил Айра Рутледж: если обоих Хобартов к 31 октября не будет в живых, то предполагается, что их имущество будет поделено между мной и каким-то пастором из Новой Англии, у которого и так денег больше, чем ему надо. Черт бы все побрал!..

— Могу ли я напомнить тебе, — дядя Джил окутался облаком табачного дыма, — что в живых остался только один Хобарт? Мы должны как следует позаботиться, оберегая Дэйва, и я отдам соответствующие указания. У дверей Дэйва будут дежурить полицейские в штатском, получившие указания не бросаться в глаза и не привлекать к себе внимание. Таким образом, ты будешь избавлен от всех неудобств, связанных с наследством, которое тебе не нужно.

Раздавив сигару в пепельнице, он поднялся.

— Я не имею представления, — добавил окружной прокурор, — кто хотел нанести вред Серене и, вероятно, хочет напасть на Дэйва. Я согласен с Рутледжем, что вряд ли это ты или уважаемый священнослужитель из Бостона. Но сейчас у меня на руках есть кое-какие факты, и я могу сделать определенные выводы.

— И какие же именно?

Взгляд Джилберта Бетьюна упал на сейф, стоящий в северо-западном углу комнаты.

— После того как ты выяснил, что гроссбух коммодора Хобарта исчез отсюда, ты сказал, что Дэйв записал все, что смог припомнить из содержания этого вахтенного журнала. Где сейчас эти заметки?

— На столе в противоположном углу… если они там остались.

Дядя Джил подошел к столу и откинул крышку бюро.

— Заметки здесь, — сказал он, поднимая два листка, исписанные торопливым почерком Дэйва. — Хотя я очень сомневаюсь, что они мне понадобятся, лучше я их возьму. Полиция, кроме офицера О'Банниона, давно отбыла, но если они исполнили указания, то оставили машину для меня. А теперь ложись поспать, Джефф. Завтра, правда, не слишком рано, я тебя подниму и утащу в город. Кстати, спасибо, ты очень помог.

Джефф отправился спать: после беспокойной дремоты он то проваливался в глубокий сон, то внезапно, рывком просыпался. Наконец он встал и под звуки дождя, который снова зарядил с полудня в воскресенье, оделся.

Катон встретил его, когда он с рассеянным видом спускался по лестнице, и настоял, что принесет ему в трапезную яйца всмятку. Несмотря на отсутствие аппетита, он все же перекусил. Катон, было исчезнувший, возник снова, когда Джефф допивал вторую чашку кофе.

— Мистер Дэйв хочет увидеть вас, мистер Джефф. Сказал, что, мол, должен увидеть вас… несмотря ни на что! Вы встретитесь с ним, мистер Джефф?

— Да, конечно! Как он себя чувствует, Катон?

— По мне, так еще крепко не в себе. Поковырял завтрак, поел даже меньше, чем вы. Доктор был и ушел. Полиция тоже уехала. Мистер Дэйв не говорит, как он себя чувствует. Думает, будто Катон не знает.

Дождь вдруг прекратился. Выглянув в открытое окно, Джефф увидел, как подъезжает «бьюик» его дяди, и привел себя в порядок. Джилберт Бетьюн, в плаще и мягкой шляпе, держа при себе портфель, вылез из машины. Джефф, стоя у окна, поднял руку в знак приветствия, а дядя Джил махнул ему портфелем в ответ.

— Катон, скажите, пожалуйста, моему дяде, что я поднялся наверх взглянуть на моего друга и через минуту спущусь.

Пока Катон с этим поручением шел к входной двери, Джефф торопливо взбежал по лестнице. В задней части верхнего холла, прорезая по ширине весь дом, тянулся поперечный коридор, такой же, как и в передней части. В конце его, в западной стороне и справа, располагалась закрытая дверь спальни Дэйва. Слева была задняя лестница, которая вела в такой же коридор с боковой лестницей на нижнем этаже.

В ответ на стук Джеффа слабый голос пригласил его войти.

Все окна в задней части дома были меньше и не так искусны, как на фасаде, но на всех были портьеры. Сейчас они были раздвинуты, и в комнату пробивался свет сумрачного дня, который падал на удобную мебель, на картины, на беспорядочно забитые книгами полки и на серебряный кубок, врученный Дэйву в школе за победу в конкурсе ораторов.

Облаченный в пижаму Дэйв распростерся на кровати, которая тоже была под балдахином. Рядом на прикроватном столике стоял поднос с завтраком и пепельница, полная окурков. Он отмахивался в ответ на все расспросы.

— Меня накачали этим чертовым снадобьем, — сказал он. — Я в полном порядке, старина, разве что не перестаю думать о том, что же случилось. Слушай, Джефф. Прости за прошлый вечер, прости, что вел себя как старая дура.

— Успокойся. Вовсе ты не вел себя как старая дура.

— И не могу понять, почему они так заняты мной. О Серене они должны думать, а не обо мне!

— Успокойся, я сказал!

— Но ты же не бросишь меня, да? Ты останешься, хоть на несколько дней?

— Я здесь, Дэйв.

— Ты знаешь, что они поставили полицейского, который всю ночь дежурит снаружи?

— Да.

— Прежде чем заступить на пост, он заглянул сюда. Я попросил его кое-что сделать для меня и надеюсь, что он не подведет. И еще одно, Джефф. — Потянувшись за сигаретами, Дэйв нашел одну и закурил ее. — Я могу представить большую часть из того, что Айра Рутледж должен был сказать тебе. После Серены и меня все, что останется от поместья, переходит тебе и этому старому… как там его имя? Мы тебе об этом не говорили. Просто не могли себя заставить выдавить хоть слово.

— Это понятно, Дэйв.

— Серена делала вид, что жутко озабочена проблемой, как бы избавиться от этого дома и выехать из него; я ее поддерживал. Но это неправда и никогда не было правдой. Она обожала эту старую развалину так же, как и я. Или даже больше. Ты о чем-то таком догадывался, не так ли?

— Догадывался я или нет, а вот Пенни Линн была уверена в этом.

— Пенни? Но ты же не рассказывал ей…

— В то время, в начале недели, я сам ничего не знал, так что рассказать ей не мог. Когда я сказал ей, что вы, наверно, продадите Делис-Холл какому-то Эрлу Джорджу Мерриману, Пенни с уверенностью возразила: «Серене не понравится; она вообще этого не хочет…»

— Прошлым вечером, до того, как появились все эти домовые, Пенни была здесь. Была и Кейт Кит, которая буквально сграбастала Малькольма Таунсенда. Это мне кое-что напомнило, Джефф. Этот парень, Таунсенд, мне нравится, у него все в порядке. Но можешь ли ты сказать, что он относится к тем мужчинам, из-за которых женщины теряют голову?

— В общем-то нет. А что?

— А то, что ты будешь не прав. Это та чертовщина, которая свойственна любой женщине! Она скажет, что какой-то мужчина привлекателен, но, — Дэйв сделал гримасу, — начнет со слов «ужасно», «страшно» и с вызовом попросит тебя назвать кого-то, кем, по твоему мнению, она увлечена. Затем, когда ты кого-то назовешь, она посмотрит на тебя с таким видом, будто ты предложил ей завязать роман с горбуном собора Парижской Богоматери. Кейт Кит… — И тут Дэйв отклонился от темы. — Я и сам, честно говоря, был не совсем откровенен, когда разговаривал с копами или с твоим дядей. Может, я должен был…

— Попытайся быть откровенным хотя бы с дядей Джилом. Он хочет помочь, он все время на твоей стороне. Он только что явился, чтобы забрать меня в связи с каким-то делом в городе, так что я должен уехать. Почему бы откровенно не поговорить с ним?

Дэйв задумался, а потом сказал:

— Вдруг, непонятно откуда, у меня зародилось подозрение к тому, с чем я жил, сколько себя помню. Это испугало меня, испугало до мозга костей. Так что я не упоминаю об этом, хотя уж ты-то должен был догадаться, о чем речь. Я готов принять твой совет. Если ты скажешь, что можно спокойно доверять дяде Джилу, я ему доверюсь. Можешь передать ему все, что я тебе сказал. Я скоро встану и остальное расскажу ему попозже. Кстати, на кресле у торшера лежит экземпляр Палгрейва. Кинь его мне и иди по своим делам.

Джефф прикрыл за собой дверь. В нижнем холле Катон поклонился ему и показал на библиотеку.

На длинном столе, в середине помещения под витражными окнами и рядами старинных книг, горела лампа под желтым шелковым абажуром. У дальнего конца стола, с мефистофельским выражением лица вскинув брови, стоял Джилберт Бетьюн, открывая свой портфель. Он оседлал стул, украшенный резьбой в стиле короля Якова I, и показал Джеффу на такой же стул напротив.

— Я лично, — начал дядя Джил, — на ногах с восьми утра. С удовлетворением могу сказать, что уже сделал и получил несколько телефонных звонков. Гарри Минноч столь же старательно собирает информацию. Кроме того, он выставил репортеров, Катон сделал то же самое, когда они звонили сюда. Наш милый лейтенант сейчас старательно размышляет над сложной проблемой, которая не дает ему покоя (может, тонкость восприятия?) и о которой он еще не может говорить. Прежде чем мы отправимся в город…

— Да, дядя Джил?

— Ты можешь вспомнить, что вчера я упоминал нашу собственную тайну. И сейчас, вне всяких сомнений, ясно, что она связана с загадкой того, что случилось в этой спальне прошлой ночью. Я сказал, что хочу показать тебе оригинал некоего письма. И прежде чем мы двинемся в город, озаботься взглянуть на него. Оно было послано из Нового Орлеана в конце марта, адресовано мне в муниципалитет с пометкой «лично». Если не обращать внимание на два слова в конце, его можно считать неподписанным, а информацию оно несет только в одном плане…

— Вы имеете в виду то дело, о котором лейтенант Минноч говорил на пароходе? Вы позволили себе заинтересоваться каким-то анонимным письмом?

— Оно само по себе содержит некоторые ответы. Вот оно. — Дядя Джил извлек из портфеля сложенный лист бумаги и протянул его через стол Джеффу. Развернув лист и увидев уже многократно изученные машинописные строчки, Джефф разложил бумагу под лампой и сел читать.

«Дорогой сэр,

это сообщение должно привлечь Ваше внимание к убийству Тадеуса Дж. Питерса, которое произошло в Делис-Холл в ночь на 6 ноября 1910 года. Прежде чем Вы бросите мое письмо в корзину для бумажного мусора, нетерпеливо воскликнув, что не собираетесь обращать внимание на анонимных корреспондентов и что в любом случае смерть жертвы стала результатом несчастного случая, проявите элементарную снисходительность и прочтите его до конца».

Взгляд Джеффа мгновенно остановился. Из внутреннего нагрудного кармана он извлек и развернул гораздо меньший по размеру листик бумаги с машинописными строчками, который был подсунут под дверь его каюты во время путешествия вниз по реке.

— Это не тот же самый шрифт! — сообщил он. — В письме, адресованном мне, буквы были поменьше и, скорее всего, текст был отпечатан на портативной машинке.

— А, та самая таинственная записка, призывавшая тебя обратить внимание на дом 701б на Ройял-стрит? Судя по твоему описанию, сомнительно, чтобы его писала та же рука или, по крайней мере, печатали на той же машинке. Письмо ко мне отпечатано на стандартном «Ремингтоне» человеком, который не оставил никаких отпечатков пальцев. Но ты забыл о своей обязанности — читай дальше!

Что Джефф и сделал.

«Число тех, кто получил серьезные травмы, падая с лестницы, даже такой старинной, исключительно невелико. И то, что жертва таким образом сломала себе шею, является столь редким случаем, что о подобном практически не доводилось слышать. Подтверждение моей точки зрения можно найти в статистических данных любой страховой компании».

И снова взгляд Джеффа замер. Последнее предложение он прочел вслух. Несмотря на теплый день, показалось, что в библиотеке похолодало.

— Но ведь он в самом деле сломал себе шею. Разве есть какие-то сомнения в этом?

— Нет, сомнения отсутствуют, — сказал дядя Джил. — С другой стороны, мы имеем на редкость удивительный несчастный случай. Не важно, аноним или нет, больной или нет, но мой корреспондент прав. Как и цифры страховых компаний.

— Но этот идиотский несчастный случай…

— После слов о страховой компании, Джефф, остался всего один абзац. О чем в нем говорится?

«В любом случае, если какой-нибудь гость Вашего дома погибает, упав с лестницы, неужели это не вызовет у Вас любопытства? Несомненно, что этот гость счел необходимым подняться наверх с серебряным кувшином на подносе. Почему им оказался мистер Питерс? Чем он занимался? Когда Вы исследуете все обстоятельства, сэр, я предполагаю, что Вы примете точку зрения, представленную искренне Вашим

Amor Justitae».

Джефф сложил письмо и вернул его.

— Похоже, вы серьезно воспринимаете этого любителя справедливости?

— По крайней мере, достаточно серьезно, чтобы прислушаться к его словам. Пусть и в результате «идиотского несчастного случая», как ты выразился, но странная судьба постигла известного атлета, который находился в прекрасной физической форме, и у него не было ровно никаких причин вести себя как лунатик.

— По словам Дэйва, эти подробности о серебряном сервизе, который нес Питерс, когда он упал, не возникали во время допроса и не попали в прессу. Кто мог все это знать?

— Да кто угодно, сколько бы ему ни было лет, а были бы лишь уши, чтобы слушать. В 1910 году я был молодым юристом, который изо всех сил старался обрести свою практику. Но я не забыл, как весь город гудел слухами как истинными, так и ложными.

— Что-то стоящее запомнилось?

Повернувшись к книжным полкам, Джилберт Бетьюн отщипнул кончик сигары и закурил ее. И снова вернулся к столу в облике не столько дяди, сколько Мефистофеля с сардоническим взглядом.

— Стоит мне встретить тебя, Джефф, как я начинаю курить куда больше, чем мне позволительно. Но и ты так же поступаешь, и никто из нас не выказывает хотя бы намерения бросить это занятие.

В его тоне появились деловые нотки.

— Технически, — объяснил он, — в 1910 году Тэд Питерс был управляющим директором фирмы «Данфорт и K°, великолепные изделия из дерева». Фактически же он обладал куда большей властью. Его старшая сестра была замужем за Раулем Вобаном. Пользуясь поддержкой богатого и могущественного клана, Тэд попытался обрести полный контроль над «Данфорт и K°». Это же старался сделать и Харальд Хобарт, который, в конечном счете, и получил его. Какое-то время они соперничали. Но это был на редкость дружелюбный вид соперничества. Харальд признавался в большой симпатии к Тэду и всегда утверждал, что на заднем плане есть кто-то еще, о личности которого он не хочет даже намекать, чтобы не навлечь неприятности на них обоих. Ты хорошо знал Харальда Хобарта?

— Конечно, я встречал его. Вот, пожалуй, и все.

Дядя Джил задумался.

— Странный, непонятный характер: сочетание полной молчаливости с чрезмерной болтливостью, добродушия с непредсказуемостью! Мало кто знал, что Хобарт, случалось, крепко напивался. Хотя никогда не позволял себе распускаться на людях. Но мог в баре рассказать совершенно незнакомому человеку то, что никогда не доверил бы и близкому другу, — а на следующее утро начисто забыть, что он вообще с кем-то разговаривал. Одним из его близких друзей был доктор Рэмси, блестящий хирург, который жил, да и сейчас живет в Бетесде, Мэриленд. Я не думаю, что Хобарт крепко выпивал с ним. Доктор был одним из тех умных, энергичных шотландцев, которые не любят пьянствовать. Серена, любимица Хобарта, подружилась с Лорел, дочерью доктора, и бывала у нее в гостях.

— Эти последние замечания, конечно, должны относиться ко временам уже после 1910 года?

— Так и есть, Джефф, так и есть. Я говорил об этом. Тем не менее, что касается обвинения, выдвинутого любителем справедливости, — и дядя Джил вернулся к портфелю, — могу рассказать тебе, что нами сделано.

— По словам лейтенанта Минноча, — с трудом припоминая, сказал Джефф, — он опросил отставного детектива Троубриджа, который, сам, будучи лейтенантом, занимался делом Питерса. Но Минноч так ничего у него и не узнал.

Джилберт Бетьюн выдохнул кольцо дыма и пронаблюдал, как оно тает.

— Да и я так ничего толком не узнал, — ответил он. — Годы сказались на Заке Троубридже, и хотя он держит форму, большой помощи оказать не мог. Он смог сделать только одно дополнение, которое окажется или не окажется важным.

— Да?

— Семнадцать лет назад существовало всеобщее убеждение, что Тэд Питерс не вскрикнул, когда падал; был только громкий звон серебра. С этим все были согласны — кроме одной горничной. Сейчас она скончалась, и с ней уже не поговорить. Спала она на верхнем этаже дома. Горничная подумала, что слышала какой-то слабый вскрик. Она не была уверена, она просто подумала, что услышала его как раз перед звоном упавшего серебра, и решила, что звук донесся откуда-то из-за пределов дома.

— Но это не похоже…

— Истолковывай, как тебе нравится, — сказал дядя Джил. — Но разве ты не видишь, что мы возвращаемся к бедной Серене, которая погибла прошлой ночью при столь же мрачных и бессмысленных обстоятельствах? Нравится нам это или нет, но с этими фактами придется иметь дело. И нам лучше продумать методику опроса свидетелей.

— Кстати, о свидетелях, дядя Джил. Кто еще из тех, кто имеет отношение к этому бизнесу, слышал о смерти Серены?

— Слышали, должно быть, все. Сообщение появилось утром в воскресных газетах. Когда репортеров выставили отсюда, они довольствовались сведениями из полиции в городе.

— Спасибо за предупреждение. Я собрался звонить Пенни Линн, но пока воздержусь. Пенни будет так шокирована и потрясена, что…

— Да, лучше подождать. — И окружной прокурор углубился в свои мысли. — Как я уже упоминал, прошлой ночью я отказался поискать кое-что в комнате Серены… а это явно должно было быть там. Оплошность была исправлена сегодня — с удовлетворительными результатами. Было сделано интересное открытие. Появилась еще одна линия расследования, но из-за воскресного дня ей придется подождать до начала рабочей недели. Я могу ручаться…

Он не окончил фразу, потому что его прервала звучная трель дверного звонка. Через открытые двери библиотеки и малой гостиной они видели, как Катон пошел к входным дверям.

— Хочу сказать, — резюмировал дядя Джил, выразительно взмахивая сигарой, — что готов держать пари — я знаю, кто там. Это Айра Рутледж — или быть мне голландцем! Он звонил утром и сказал, что, как он думает, долг зовет его сюда.

За дверью в самом деле оказался Айра Рутледж. Вручив шляпу и зонтик Катону, который пробормотал несколько слов, адвокат миновал маленькую гостиную и вошел в библиотеку.

— После потрясения от ужасных новостей этой ночи, — сказал он, — я даже не пошел в церковь. Организация похорон, без сомнения, будет возложена на меня. Как и должно!

— До похорон, Айра, — напомнил ему дядя Джил, — необходимо совершить некоторые неприятные, но необходимые формальности. Конечно, печальные, и тем не менее…

— Несомненно, несомненно, не надо извиняться. А тем временем… венок у парадных дверей будет и своевременным, и пристойным, не так ли? И — Дэйв! Бедный Дэйв! Где он, Джефф, и как себя чувствует?

— По мнению Катона, не очень хорошо. Но большую часть времени он крепится. Он в своей комнате и говорит, что скоро встанет.

— В таком случае, если вы простите меня, я хочу выразить ему свое соболезнование. Значит, он в своей комнате? Думаю, я помню…

— Прежде чем вы уйдете, Айра, — вмешался Джилберт Бетьюн, — один вопрос относительно комнат. Хотя я часто бывал в этом доме, никогда не оставался в нем на ночь. Жена Харальда Хобарта, если память мне не изменяет, умерла в 1911-м или 1912-м. Какую из верхних спален они занимали при ее жизни?

— Бедная Эмми? Если это имеет значение, вскоре после женитьбы они обзавелись отдельными спальнями. Эмми принадлежала так называемая комната королевы Бесс в юго-восточном углу здания, а Харальду — Гобеленовая в юго-западном углу.

— Припоминаю, что Харальд по профессии был инженером, хотя никогда не работал по специальности.

— Он изучал электротехнику, но так и не кончил курса. Был слишком занят, ммм… другими делами. Простите, простите меня!

Мистер Рутледж торопливо вылетел из комнаты. Дядя Джил, прищурившись, продолжал всматриваться в дверной проем.

— Джефф, кроме забот, лежащих на нем, как на семейном юристе, наш друг, кажется, чем-то и лично обеспокоен. Это достаточно ясно прозвучало в телефонном разговоре. Предполагаю, что у Айры нет особых поводов для волнения. Но тот факт, что нет никаких причин волноваться, ни в коей мере не освобождает человека от волнения. Особенно такого, как Айра. Решится ли он мне рассказать — это совсем другое дело.

— В этом смысле, дядя Джил, у Дэйва есть, что рассказать вам. Он принял решение говорить, и он может многое прояснить. Вы хотите сейчас с ним увидеться?

— Думаю, что встречусь с Дэйвом после того, как увижусь с некоторыми другими людьми. Что касается нашей поездки в город, Джефф, можешь не беспокоиться насчет машины. Я отвезу тебя туда и обратно. Что же касается выяснения кое-каких вещей…

Уже собравшись открыть портфель, Джилберт Бетьюн помедлил. Держа сигару в правой руке, он запустил левую во внутренний нагрудный карман своего пиджака и извлек оттуда конверт, на оборотной стороне которого набросал карандашом несколько строк.

— Я уже был вынужден, — сказал он, — пересмотреть одно заявление, которое сделал прошлым вечером. Дэйв записал то, что смог припомнить из гроссбуха коммодора Хобарта. Когда я нашел эти записи и унес с собой, то сделал замечание, что, скорее всего, они мне не помогут. Но они оказали неоценимую помощь. Старый коммодор оставил выразительный ключ к разгадке, громогласный ключ, который я должен открыть и продемонстрировать.

— Ключ? — встрепенулся Джефф. — Громогласный? Что за ключ?

— Послушай! После того как был оценен вес пропавшего золота, коммодор Хобарт написал то, что мы видели: «Не доверяй поверхности; поверхность может быть очень обманчива, особенно если над ней поработать. Смотри Евангелие от Матфея, 7:7: „Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам“».

— Матфей? Мастерская? — уставился на дядю Джефф. — Вы хотите сказать, что у вас была идея, но вы пересмотрели ее, потому что идея оказалась неверной?

— Нет, ради всех чудес света! — воскликнул дядя Джил, засовывая конверт обратно в карман и застегивая портфель. — Я хочу сказать, что идея была совершенно верной. Ссылка коммодора Хобарта на святое благовествование от Матфея была не столько любопытна, сколько предельно убедительна — так что была практически неизбежна. Подлинный ключ будет найден в предшествующем предложении: «Не доверяй поверхности; поверхность может быть очень обманчива, особенно если над ней поработать». — Дядя Джил поднялся. — Вот ты и получил ключ. Правильно истолкуй эти слова, Джефф, и ты решишь половину загадки данного дела.

Глава 13

Они ехали в «бьюике» дяди Джила по Ривер-роуд.

— Ладно! — сказал Джефф. — Поскольку на каждый вопрос поступает еще более загадочный комментарий и он отбрасывается — вы хуже, чем патер Браун! — совершенно ясно, что любые вопросы бессмысленны.

— Не заставляй меня перефразировать доктора Джонсона, — попросил его дядя, — и говорить, что я должен поставлять информацию, но не понимать, что с ней делать. Ты достаточно умный человек, Джефф, доказательства у тебя перед глазами. Именно так!..

— Очень хорошо. Итак, информация. Куда мы едем?

— К миссис Кит. Хотя я не очень хорошо знаком с этой леди, а знаю, главным образом, ее репутацию, я, по крайней мере, встречал ее.

— Почему к ней?

— Увидишь. В такой дождливый воскресный день она должна сидеть дома, где мы ее и найдем. Гарри Минноч уже убедился в этом. Еще информация, племянник! Среди тех звонков, которые я сделал в это утро, один был в округ Вестчестер, что в Нью-Йорке. Я хотел получить информацию о Малькольме Таунсенде и, если получится, о Чарльзе Сейлоре тоже.

— О Таунсенде? Вы думаете?..

— Нет, Джефф. Я отнюдь не предполагаю, что такой человек со стороны, как Таунсенд, испытывает интерес к семейству Хобарт. Но я искал информацию и нашел ее.

— Каким образом?

— Книга Таунсенда, как и предыдущая работа такого же сорта, печаталась в маленькой, но солидной фирме «Фурнесс и Харт», что на Четвертой авеню. А Джерри Фурнесс, которого я застал дома, когда он мучился воскресным похмельем, — мой старый приятель.

— Ну и?..

— Таунсенд, которого Джерри весьма высоко оценивает, читает лекции под эгидой «Мейджор Понд, инк.», одной из крупнейших фирм на Мэдисон-авеню. Он начал лекционную работу только прошлой осенью, и довольно неохотно: она мешает ему проводить время за границей, изучая живописные дома. У Таунсенда есть независимый источник дохода, с чем ему повезло. Его книги широко известны — но их не раскупают.

— Что насчет Сейлора?

— Мой информатор, — ответил дядя Джил, — никогда не слышал имени Сейлора. Но он обещал заняться им и, если узнает что-то стоящее, тут же перезвонит мне.

Долгое молчание Джилберта Бетьюна, внимание которого было устремлено лишь на дорогу, действовало на любопытство Джеффа как наждачная бумага.

— Вы размышляете над чем-то еще, сэр Оракул?

— В общем-то да. Когда мы ищем подозреваемого в деле об убийстве, мы на каждом повороте дела оказываемся в тупике, сами себя загоняем в угол. Оценивая факты, тщательно собранные лейтенантом Минночем, видишь, что у тебя на руках великолепная коллекция алиби.

— Алиби?

— Начать с тебя и Айры Рутледжа. Ни ты, ни Айра не входите в число подозреваемых. Во всяком случае, вы были вместе с половины одиннадцатого до полуночи и позже. У Таунсенда и миссис Кит алиби совершенно неоспоримое.

— Когда Пенни позвонила мне в офис Айры, — вспомнил Джефф, — она сказала, что Кейт утащила Таунсенда из Холла вскоре после обеда.

— Правильно. И утащила его в ночной клуб.

— В «Туфельку Синдереллы»?

— Нет, не туда. В то место, которое поэтически называют «Мельница Монмартра» и где предоставляют еду, выпивку и позволяют танцевать. Многие свидетели заверяют, что он был там с миссис Кит примерно с десяти и до часу ночи. Что же до Пенни, с которой я тоже сегодня разговаривал…

— Ты звонил Пенни?

— Пенни звонила мне. Она видела утренние газеты и была просто потрясена.

— Дядя Джил, ты никогда не упоминал…

— Я предупреждал тебя, не так ли; на какое-то время оставь девушку в покое! Ей не хватает смелости, сказала она, звонить в Делис-Холл или кого-то послать туда. Вот поэтому она и избрала меня. В самом ли деле правда — новости о Серене? Ведь этого не может быть! Я утешал ее как мог, но безрезультатно. Прошлым вечером, позвонив в офис Айры и поговорив с тобой, она села играть в бридж со своими родителями и играла до полуночи.

— Ты же не считаешь, что и Пенни нужно алиби?

— Ни в коем случае. Я просто оцениваю столь выразительную коллекцию алиби. Если бы мы могли включить в нее и Сейлора, список был бы почти полон.

Дядя Джил снова погрузился в молчание. Повторив суть того, что ему рассказал Дэйв, Джефф далее проронил лишь несколько слов. Вскоре дядя подъехал к дому на северной стороне Сент-Чарльз-авеню, перед пересечением с Джексон-авеню.

Из-за живой изгороди виднелся кирпичный фасад, покрытый белой штукатуркой. На нижнем этаже здания были четыре белые колонны, и еще четыре стояли наверху, на галерее с металлической решеткой. Дождливая погода предоставила очередной перерыв, и Джефф, который не прихватил плаща, мог не спешить.

В широком центральном вестибюле их встретила горничная и, приняв у Джилберта Бетьюна пальто и шляпу, проводила их в гостиную с правой стороны холла.

Там среди роскоши в стиле Людовика XVI и обилия цветов в вазах их встретила Кейт Кит. Кейт была подавлена и держалась как-то неуверенно, словно последние события внесли диссонанс в ее упорядоченное, благополучное существование. Малькольм Таунсенд, тоже растерянный, поднялся им навстречу.

— Да, мистер Бетьюн? — начала Кейт. Она представила Таунсенда дяде Джилу и уже была готова познакомить его с Джеффом, когда оба пробормотали, что уже виделись.

— Я представляю, что вы появились здесь, — с места в карьер взяла Кейт, — чтобы допросить нас — говорят, это называется «поджарить», не так ли? — о том ужасном событии прошлой ночи. Итак…

— Разрешите вас заверить, миссис Кит, — сообщил ей дядя Джил, — что никто не собирается вас поджаривать или даже подносить близко к огню. Но ведь вы слышали о смерти Серены, не так ли?

— О, конечно, слышала! Это было в газетах. И лейтенант… как его там… этот ужасный человек с парохода, уже был здесь!

— А вы, сэр, — и дядя Джил повернулся к Таунсенду, — тоже слышали об этом?

Таунсенд, как всегда обходительный, смущенно переминался с ноги на ногу.

— Фактически я услышал о трагедии, — ответил он, — еще до того, как увидел газеты или встретил лейтенанта Минноча. Могу я объяснить?

— Если желаете.

Кейт было прервала их, изображая заботливую хозяйку дома. Усадив Таунсенда рядом с собой на обтянутую парчой кушетку, она настояла, чтобы гости расположились в креслах, и предложила выпить, от чего они отказались.

— Видите ли, — покусывая нижнюю губу, продолжил Таунсенд, — вместе с этой леди, которую я сейчас имею право называть Кейт…

— Честно говоря, Малькольм, — пробормотала Кейт, — тебе понадобилось немалое время, чтобы прийти к этому.

— Значит, мы с Кейт уехали посмотреть кое-какие виды в городе. Чтобы быть точным, скажу, что мы осмотрели только один городской объект. Я не совсем уверен, имею ли я право рассказывать это каким бы то ни было представителям закона…

— Имеете полное право, сэр, — сказал дядя Джил, — все рассказать обыкновенному представителю закона, который сейчас перед вами. Вы поехали в ночной клуб «Мельница Монмартра», где обнаружили, что напитки в нем куда лучшего качества, чем вы ожидали. После того как вы вернулись сюда, полиция удовлетворилась рассказом о ваших перемещениях и местах пребывания в то время, которое они считали важным. Но что вы можете рассказать мне о более ранних событиях вечера? О событиях, которые, скажем так, имели место непосредственно перед обедом и сразу после него в Делис-Холл?

Кейт стиснула руки.

— Ну, знаете, мистер инквизитор! — вспыхнула она. — Я не хочу ни отказываться от сотрудничества, ни казаться несговорчивой! Но я в жизни не слышала такой ерунды! А что скажете вы? — потребовала она ответа от Джеффа и резко повернулась к инквизитору. — Какая, к черту, разница, чем Малькольм, или я, или кто-то другой занимались в начале вечера?

— Тем не менее, мадам, этот вопрос представляет для нас интерес.

— Когда я там оказалась, — резко ответила Кейт, — с ними была Пенни Линн. Они только что кончили обедать и собирались заняться фотографированием в помещении.

— Пенни Линн, — сказал дядя Джил, — уже рассказывала мне об этом. Может, там было что-то еще. Мистер Таунсенд?

Архитектор испустил вздох облегчения.

— Процесс фотографирования, — ответил он, — начался перед обедом. Мисс Хобарт принесла большой складывающийся «Кодак», а ее брат — отражатель со специальной, новой лампой-вспышкой, которая, если включить ее в обыкновенную розетку, дает устойчивое яркое свечение. Мисс Хобарт доказала, что может великолепно выбирать фон и ставить мизансцены. Дэйв делал снимки, и почти каждый раз она говорила одно и то же — у него все неправильно. Дэйв стоял на своем и сделал очень много фотографий мисс Линн — мисс Линн в дверях, мисс Линн у клавесина… против которых и мисс Линн, и мисс Хобарт решительно протестовали.

— Что-нибудь еще?

— Больше ничего не могу припомнить. Ближе к концу обеда пошли разговоры, что надо возобновить фотографирование. Но это так и не было сделано. Явилась Кейт, и, как вы уже знаете, мы с ней поехали в «Мельницу Монмартра». Когда я думаю об этом… в то время как мы пили бренди за нашим столиком или я танцевал с Кейт, Серена Хобарт…

Голос у него поднялся и замер. Дядя Джил кивнул:

— Да, я хорошо понимаю вас. Вы покинули ночной клуб… когда?

— Специально я не обращал внимания; где-то после часа ночи. Какое-то время спустя Кейт на своей машине подвезла меня к гостинице и высадила. А теперь, — сказал Таунсенд, — мы подходим к той части моей истории, которая может представлять некий интерес.

— Да?

— Мы подъехали к гостинице, и Кейт очень любезно пригласила меня сегодня к ленчу. Я спал непростительно долго, почти до девяти часов, и решил пропустить завтрак, после чего спустился вниз. У стойки спросил, не было ли почты для меня, и уже выходил, чтобы поймать такси, когда…

— Малькольм, — прервала его Кейт, — ты не должен искать такси в городе! Здесь в гараже стоят две машины; можешь пользоваться любой из них. Кроме того…

— Спасибо, Кейт, но… Строго говоря, сэр, — продолжил Таунсенд, обращаясь к дяде Джилу, — я уже стал искать такси, когда встретил вежливого молодого человека с хорошей речью, который сказал, что, входя в гостиницу, слышал, как я спрашивал почту. Представившись как детектив Теренс О'Баннион из полиции, он рассказал мне о трагической смерти мисс Хобарт. Он не стал вдаваться в подробности. Если в первый момент новость казалась настолько невероятной, что можно было предположить чей-то розыгрыш или мистификацию, то молодой О'Баннион тут же рассеял сомнения, передав послание от Дэйва Хобарта. Дэйв, который испытал потрясение прошлой ночью, просил, чтобы я не бросал его в такое время и остался в Новом Орлеане, пока он не оправится. Моим первым желанием было позвонить Дэйву или поехать в Холл повидаться с ним.

Но мистер О'Баннион отговорил меня, сказав, что Дэйву куда лучше побыть в одиночестве весь остаток дня.

— Так что Малькольм все же нашел такси, — стремительно перехватила нить разговора Кейт, — и уехал. В газете был подробный отчет, в котором один или два раза упоминался прошедший вечер, и все; скорее всего, они не могли сказать ничего больше, или им не позволили. Затем перед самым ленчем явился другой детектив, этот ужасный тип с большими усами и лысой головой. Именно он и заговорил об убийстве. Ради всех святых, какое убийство? Да это же бред, вот что это такое — и не говорите мне больше ничего!

Таунсенд развел руки.

— Я ценю предложение брать твою машину, Кейт, пусть даже и не смогу им воспользоваться. И мне доставляет радость думать, что, по мнению Дэйва, я могу оказаться полезен ему. Но я не могу и дальше тут оставаться; об этом даже не стоит и говорить.

— Почему же не стоит, Малькольм?

— Во-первых, потому, что на следующей неделе я отплываю из Нью-Йорка на «Иль де Франс»…

— Нам говорили, мистер Таунсенд, — вмешался дядя Джил, — что большую часть своего времени вы проводите за границей.

— Летом — да, всегда летом. В это время года можно терпеть даже английский климат. И приходит соответствующее настроение для осмотра исторических зданий, будь то на Британских островах или где-то еще. Но моя заграничная поездка, сэр, — это мелочь, сущая мелочь! Настоящая причина, по которой я не могу и не должен оставаться в Новом Орлеане, имеет более глубокие корни…

— Неужто, сэр?..

— Я уже убедился, — возразил Таунсенд, на правильном лице которого появилось смущенное выражение, — что являюсь самым худшим и бесполезным занудой. И если я возьмусь помогать Дэйву, чем на самом деле я смогу ему помочь? Вы же не хуже меня знаете, что у меня ничего не получится.

Таунсенд встал с дивана. Подойдя к двум окнам, которые смотрели на Сент-Чарльз-авеню, он остановился в простенке — живое воплощение мучительной нерешительности.

— То, что казалось важным вчера, джентльмены, — сказал он, — совершенно не важно сегодня. Вчера вся жизнь Дэйва была посвящена одной-единственной вещи: поиску золота, спрятанного его дедушкой. Он просил совета, любого совета…

— И вы смогли его дать?

— Поскольку Дэйв был совершенно уверен, что в стенах не было и не могло быть что-то спрятано, я посоветовал ему поинтересоваться перекрытиями.

— И что Дэйв сказал на это?

— Он тут же отбросил эту мысль. Полы, заверил он меня, когда-то вскрывали, чтобы протянуть проводку. И они не содержат никаких тайн.

— Помнится, вы присутствовали, — дядя Джил откашлялся, — когда выяснилось, что знаменитый вахтенный журнал коммодора Хобарта исчез из кабинета. А затем, о чем вы, скорее всего, осведомлены, Дэйв записал то, что запомнил из содержания журнала.

— Все мы знали, что он делает эти заметки. Но он их никому не показывал, по крайней мере, в моем присутствии.

— Вот здесь, — продолжил дядя Джил, вынимая конверт из кармана, — прямая цитата, еще одна часть сложной задачи, которую поставил коммодор. «Не доверяй поверхности; поверхность может быть очень обманчива, особенно если над ней поработали. Смотри Евангелие от Матфея, 7:7: „Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам“». Как вы можете объяснить это?

Таунсенд смотрел куда-то в пространство.

— «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам». Что за странные завалы памяти хранятся в мозгу каждого человека! Я согласен, призыв этот пришел к нам из древности. Но какой поверхности мы не должны доверять? Нет никаких намеков. Кирпичной поверхности, каменной или деревянной?

— А что, если ни одной из них?

— Ни одной?

— Я высказал всего лишь догадку, и не более того; пока подтвердить ее невозможно. Если выяснится, что поверхность деревянная…

— Деревянная, кирпичная, каменная, пусть даже картонная или из брюссельских кружев — это не меняет ситуации, которая сейчас стала просто нетерпимой. Мисс Хобарт мертва, Дэйв вышел из строя. Любые поиски спрятанного сокровища становятся столь же бессмысленным, сколь и нездоровым делом. Как насчет клада Жана Лафита? Или капитана Флинта? Если я тут останусь еще какое-то время, то начну сходить с ума.

— Но как же, Малькольм!.. — запротестовала Кейт.

— В Европу я отплываю только к следующей субботе. Если вы настаиваете, если настаивает Дэйв, я останусь до вечера вторника или утра среды. Я гордился своим поведением только один раз в жизни, но и тогда потерпел неудачу. Пусть это послужит мне предупреждением на будущее.

— Может, вы и не потерпите неудачу, — предположил дядя Джил, вставая и кладя конверт обратно в карман, — поскольку, скорее всего, даже не сможете осознать, чем вам стоит больше всего гордиться. Сэр и мадам, моя благодарность вам обоим. Поскольку у меня нет больше вопросов, которые могли бы вас обеспокоить в такое время…

Несколько минут спустя, когда дядя Джил и Джефф сели в машину, Джефф огорченно спросил:

— Вы почти ничего не узнали, верно?

— Наоборот, я выяснил много ценного. У этого человека нет представления, где искать золото коммодора, у него вообще нет идей!

— А вы думали, что он их имел?

— Существовала возможность для предположения. Я должен был провести кое-какую проверку, что я и сделал. Как только я услышал звон истины в его голосе, я понял, в каком направлении нам искать.

— Потерянный клад?

— Ответ на вопрос, о котором все забыли.

— И куда же мы теперь едем?

— Думаю, что заглянем в мой клуб. Мы оба пропустили ленч, и уже слишком поздно, чтобы надеяться на него. Но в клубе даже в воскресенье нас снабдят сандвичами.

Клуб дяди Джила «Блекстоун» для публики, имеющей отношение к праву, так долго носил прозвище «Ранглер», что все считали, будто это имя было дано ему при крещении. Расположенный в самом центре города, на углу Гравьер-стрит и Сент-Чарльз-авеню, он имел три этажа с выступами высоких двойных окон.

Не успел Джилберт Бетьюн поставить машину на парковку к северу от здания, как налетел и умчался очередной порыв ветра с дождем. Когда Джефф вместе с дядей вошел в полутемный холл, в который спускалась лестница из задней части клуба, ему показалось, что за ними в парадную дверь вошла какая-то смутно знакомая фигура.

В верхней гостиной, большой уютной комнате с глубокими кожаными креслами и диванами, высокие окна которой выходили на Гравьер-стрит, дядя Джил предложил племяннику занять одно из кресел. Они еще сами не успели расположиться, как в комнате возникла та самая знакомая фигура: плотный, дородный мужчина с заметным излишком веса, с багровым лицом, говорящим об экспансивности натуры; в пятницу вечером Пенни сказала, что его зовут Билли Вобан.

— О, мистер окружной прокурор! — воскликнул Вобан.

Дядя Джил познакомил его с Джеффом, которому тут же представилась возможность испытать на себе обаяние нового гостя.

— Очень приятно! — сообщил Билли Вобан, от всей души сжимая руку Джеффа. — И если вы удивляетесь, что простой сельский бизнесмен делает в юридическом клубе, то сообщаю вам, что я тоже юрист. Экзамен на вступление в гильдию сдал давным-давно, да и то лишь потому, что семья толкала меня к работе, которой когда-то занимался мой дядя. Так что хорошего или плохого хотите сообщить, мистер окружной прокурор?

— Я хочу заказать сандвичи и что-нибудь выпить, если это возможно тут получить. Присоединишься к нам, Билли?

— Спасибо, но не могу. Должен заехать за женой в «Уэнтуорт», что за Ривер-роуд… Да, вот что! Что это за ужасная история с Сереной Хобарт? Это правда, что она выпала из окна спальни?

— По крайней мере, это пока так выглядит. — Дядя Джил потянулся за сигарой. — Но у тебя же никогда не было конфликтов с Хобартами?

— С чего бы мне конфликтовать с ними? Семья ни в чем не виновата, если дядя Тэд оступился и сломал себе шею. Правда, не могу сказать, что был близко знаком с кем-то из них, но сыграл не одну партию в пул с Харальдом, случалось и выпивать с ним. И еще одна смешная вещь, Джил. Кто-то упорно распространяет слухи, что это я хотел купить Делис-Холл.

— Значит, это всего лишь слухи?

— Хуже, чем слухи, это несусветная ложь, — от всего сердца выпалил дородный мужчина. — У нас самих есть сельское поместье, да и городской дом рядом с Эспланадой. Что нам было бы делать с этим привезенным английским музеем, да еще в таком виде, словно туда в любую минуту может заглянуть королева Елизавета или сэр Фрэнсис Дрейк?..

— А возможный покупатель по фамилии Мерриман…

— Вот уж не знаю, кто распространяет это сообщение. Меня это не волнует! Но я должен бежать, чтобы встретить Паулину… Два вечера подряд, сначала в пятницу, а потом в субботу, дома мне устроили такую головомойку, что я еле жив остался. В первый раз из-за ночного клуба, хотя признаю, что я там несколько разбушевался. А потом мы были на светском обеде в «Уэнтуорте». Проблема возникла тихо и незаметно; по-настоящему она давала о себе знать, лишь когда мы возвращались домой, и я был уже совершенно трезв. Но…

— Сколько было времени, когда вы возвращались домой? Случайно, не помните?

— Где-то около полуночи. Да, точно! — Вобан с силой выдохнул, словно избавляясь от всех проблем. — Вы никогда не были женаты? Считайте, что родились под счастливой звездой! А пока я прощаюсь. Было приятно познакомиться с вами, Джефф! И держитесь подальше от брачных уз!

Когда этот несостоявшийся юрист исчез, как всегда полный самоуверенности, Джилберт Бетьюн позвонил в колокольчик, вызывая официанта.

— Этот небольшой разговор, — отметил он, — по крайней мере, снабдил нас дополнительной информацией и позволил сделать еще одно предположение. Что ты думаешь об этом Честном Билли?

— Могу сказать, что я извлек из информации и предположений.

— Да?

— Вроде бы нет никаких оснований, — ответил Джефф, — связывать Вобана или его жену с тем, что случилось с Сереной. Но если они до полуночи оставались в доме своих приятелей, что нетрудно установить, это дает нам очередное полное и неопровержимое алиби на двоих.

— Скорее всего, мы о нем даже не думали, — сказал дядя Джил.

По его просьбе им принесли сандвичи с курятиной, картофельный салат и холодный лагер, у которого был вкус настоящего пльзенского. Затем, насытившись, они оба закурили. В гостиной начали сгущаться вечерние тени. Джилберт Бетьюн, словно подобие Шерлока Холмса от юстиции, внимательно изучал кончик своей сигары.

— Может, немного поговорим об этом деле? — предложил он. — Имеет смысл повторить, что большинство фактов доступны обозрению. Один из них, может, и не столь уж важный сам по себе, упоминался куда чаще, чем остальные. И, тем не менее, похоже, никто не обратил внимания, что он может значить.

— Какой-то ключ к тайне пропавшего золота?

— Этот факт, Джефф, не имеет никакого отношения к пропавшему золоту.

— Никакого отношения?..

— Вот подумай! — понизив голос, потребовал дядя Джил. — Общепризнано, что золото коммодора — факт несомненной важности. Но для раскрытия всей тайны это лишь частично важно. Если я сейчас выдам местонахождение золота, что, как мне кажется, я могу сделать, мы не подойдем к выяснению того, кто убил Серену Хобарт и как убийца приблизился к ней.

— Вы хотите сказать, что я не вижу какие-то совершенно очевидные факты?

— Оставь в покое парадоксы; они нас только в тупик заведут. Нет, Джефф! Есть нечто столь обыденное, столь повседневное, что само по себе оно ни у кого не вызовет подозрений или даже интереса. И, тем не менее, как бы ни был безобиден факт сам по себе, сопутствующие обстоятельства напоминают звук трещотки на хвосте гремучей змеи, предупреждающий неосторожного путника. Мы получили предупреждение и должны соблюдать осторожность. Мы должны…

Появление официанта заставило его прерваться. Убирая посуду, официант сообщил, что сэра Бетьюна просят к телефону.

— Можно ли переключить сюда? — спросил дядя Джил.

Он показал на аппарат на стене гостиной, рядом с большим мраморным камином. Когда официант дал согласие, дядя Джил торопливо поднялся, не скрывая озабоченности, и подошел к телефону.

— Да, Гарри? — услышал Джефф. — Что? Когда? Но ведь он…

Сгустился сумрак, из-за которого выражение лица дяди стало трудно различимым, но Джефф уловил тревогу в его голосе. В воздухе осязаемо повисло какое-то предчувствие. После односложных вопросов и таких же ответов встревоженный окружной прокурор повесил трубку.

— Состоялась еще одна попытка, — возвращаясь на свое место, сказал он. — Нет, она не удалась: Дэйв остался жив. Но она может увенчаться успехом; можно считать, что убийца показал свое лицо. Мы должны ехать в Холл — и поскорее!

Глава 14

Парадную дверь открыл лейтенант Минноч. Нижний этаж Делис-Холл снова был залит светом — и главный холл, и помещения по обеим сторонам. Рядом с лейтенантом, терпеливо ожидая возможности принять пальто и шляпу дяди Джила, стоял Катон.

У самого лейтенанта на лбу рдели красные пятна гнева, но у него было выражение охотника, сидящего в засаде и готового в нужное время пустить в ход оружие. Он кивнул окружному прокурору и Джеффу.

— Вот сюда, — сказал он. — Меня здесь не было, когда все это случилось. Весь день, — с силой обратился он к окружному прокурору, — весь день, сэр, я носился по городу, чтобы установить кое-какие факты, и считаю, что установил их. Но тут был О'Баннион; он и расскажет вам.

Затем Минноч провел их через малую гостиную, библиотеку и еще две комнаты в освещенный кабинет в самой глубине дома.

У стола с лампой стоял широкоплечий, аккуратно одетый молодой человек, чьи черные волосы подчеркивали свежий цвет лица и кельтские голубые глаза. Лейтенант Минноч одобряюще кивнул ему:

— Все в порядке, О'Баннион. Валяйте!

— Понимаете, лейтенант…

— Обращайтесь не ко мне, молодой человек, я-то знаю, что вы скажете. Разговаривайте с мистером Бетьюном и другим джентльменом, который является племянником мистера Бетьюна. То есть, сэр, если ваш племянник хочет выслушать…

— Да, он хочет, — согласился дядя Джил. — Так что же нам предстоит услышать?

Теренс О'Баннион подчинился указаниям:

— Итак, джентльмены, вот как все было. Прошлым вечером лейтенант поставил меня на пост у дверей молодого мистера Хобарта. После того как я кончил дежурство, приехал домой и поспал, я вернулся сюда, чтобы понаблюдать за ходом событий. Никаких особых приказов я не получал, просто мне было сказано: «Держи все под наблюдением». Когда я собирался утром сдавать свою вахту, мистер Хобарт попросил меня взять послание для своего друга в отеле «Сент-Чарльз»…

— Вы не должны были делать этого, Терри! — упрекнул его Минноч. — Коп — не мальчик на посылках передавать письма; по крайней мере, он должен получить разрешение от старшего офицера. Тем не менее! Я считаю, что ничего страшного не случилось, так что на этот раз можно обо всем забыть. Продолжайте с того места, где остановились.

— Когда я вернулся, — продолжил О'Баннион, кося одним глазом на старшего офицера, — было уже довольно поздно, день пошел на вторую половину. Лейтенант сказал, что мне можно не спешить, так что я не торопился. Но я рассчитывал по возвращении найти его здесь. Но его не было. В доме не было видно и другого офицера.

— Я же не мог быть одновременно во всех местах, не так ли? — резонно возразил лейтенант Минноч. — Я и без того носился больше, чем двое молодых, вместе взятых, но я же не жаловался, а делал свою работу!

— В этой связи один вопрос, — сказал дядя Джил, ставя на стол свой портфель. — Кто был здесь, офицер О'Баннион, когда вы вернулись? То есть, кроме слуг и самого Дэйва Хобарта, кто здесь был?

— Только их семейный адвокат, сэр. Мистер Рутледж. Он сказал мне то, что я уже слышал от дворецкого. Мистер Хобарт оделся и на короткое время спустился вниз. Но после вчерашней ночи он все еще чувствовал себя не лучшим образом. Так что он сказал, что поднимется к себе и отдохнет, может, и поспит.

— Да? И что потом?

— Я подумал, что толком не знаю, что же мне теперь делать. Лейтенант ничего не сказал об охране днем, но я подумал, это неплохая идея.

— И ваши подозрения, — сказал ему дядя Джил, — похоже, оправдались. Так что же вы сделали?

— Я поднялся наверх и очень тихо постучал к мистеру Хобарту. Когда он не ответил, я приоткрыл дверь. Он лежал, вытянувшись на постели. Полностью одетый, он крепко спал и спокойно дышал. Я вышел и прикрыл дверь. Подтащил к дверям молодого джентльмена большое кресло из верхнего холла и сел ждать. Прошло не более десяти или пятнадцати минут…

Четко понимая, что подходит кульминация повествования, офицер О'Баннион старался говорить спокойно, не позволяя нервному возбуждению отразиться на его ирландском лице.

— Прошло не более десяти или пятнадцати минут, — продолжил он, — как зазвенел звонок у дверей. Я подумал, что, может, это лейтенант Минноч и мне лучше спуститься вниз. Когда я шел по лестнице, дворецкий открыл дверь. Но за ними был не лейтенант, а молодая леди. Она была очень симпатичной и к тому же очень нервничала. Ее звали мисс Линн.

Она спросила мистера Хобарта, но внутрь входить не стала. Когда я объяснил ей, что мистер Хобарт спит, она сказала, что не хочет и не может оставаться. Она сказала это с таким видом, будто ей это не под силу. Ах да! — О'Баннион повернулся к Джеффу: — Если вы мистер Колдуэлл, сэр, молодая леди спрашивала и о вас. Я сказал ей, что сейчас здесь нет никого с таким именем, и она вернулась к своей машине и уехала. А больше ничего не было, джентльмены. Припоминаю, что прежде, чем подняться наверх, я взглянул сквозь все комнаты нижнего этажа; сам не знаю, почему я это сделал. Главная гостиная была справа от парадных дверей, когда вы входите в дом. В ней находился мистер Рутледж. По какой-то причине эта комната привлекала его: находясь в доме, он всегда заходил в нее. Он сказал, что и ему надо уходить.

После того как я осмотрел комнаты по этой стороне от главного холла, пришло время возвращаться на мой пост наверху. Странная вещь, мистер Бетьюн. Я не хочу утверждать, будто мне свойственно…

— Что вы имеете в виду, офицер О'Баннион? — вопросил дядя Джил. — Пророчество? Прорицание? Второе зрение?

Молодой ирландец издал какое-то подобие смешка.

— Если вы извините меня, сэр, я не очень понимаю, что значит второе зрение, или родиться в рубашке, или другие вещи, о которых я слышал в своей семье. Могу сообщить вам только вот что. Поднимаясь наверх, я прибавил шагу. Вы понимаете, что я не бежал. Просто пошел немного быстрее. И я сделал это, да поможет мне Бог, сделал или подумал, что надо это сделать, как раз перед тем, как услышал сдавленный крик со стороны спальни мистера Хобарта, вслед за которым последовал треск, словно что-то свалилось.

И тут я побежал. Больше я не слышал никаких звуков, и мне никто не попался на глаза.

Дверь в спальне мистера Хобарта была распахнута настежь. Я уже раньше видел, что рядом с кроватью стоит стол, а на нем — поднос с остатками пищи. Стол был опрокинут, и в комнате был сплошной хаос: разбитые тарелки, лужи холодного кофе… словом, кавардак. Мистер Хобарт лежал на полу рядом с кроватью, и у него был здоровенный фингал… прошу прощения, сэр!..

— Мы заметили этот здоровенный фингал, — сказал дядя Джил. — Не извиняйтесь, продолжайте!

— …здоровенный фингал, сэр, на левой стороне лба, сразу же под линией волос. На ковре справа от него валялась подушка, а с другой стороны — дубинка, типичная дубинка хулиганов, обтянутая кожей, которые мы находим у них при обыске.

В комнате не было больше никого. У мистера Хобарта слабое сердце, как у его сестры. Можно было подумать, что удар дубинкой лишил его сознания, не говоря уж о другом, что могло случиться. Но, слава Богу, он был жив, хотя мне не понравилось, как он дышит. Но в это время старый дворецкий, Катон или Сенека… или что-то римское, вбежал в комнату и присоединился ко мне. Вместе мы подняли его и положили на кровать. Катон дал мне номер телефона семейного врача. Когда я спускался вниз, чтобы позвонить, мне пришло в голову… но, наверно, вас не интересует, о чем я подумал, так ведь?

— Отнюдь, — поправил его дядя Джил, — меня очень интересуют ваши мысли. Каковы они?

— Итак, сэр, — ответил О'Баннион, откашлявшись, — кто-то нанес удар мистеру Хобарту и выскользнул из комнаты. Убийца или возможный убийца не мог пробежать по боковому коридору к верхнему холлу, ибо я увидел бы его. Он мог сделать только одно.

— Да?

— В коридоре, недалеко от дверей спальни, располагается черная лестница. Убийца спустился по ней и выскочил из дома через боковую дверь, которую закрывают только по ночам.

— Или еще… — торжественно начал лейтенант Минноч, но спохватился. — Чтобы преподать тебе, мальчик мой, основы полицейской работы, я лучше помолчу. А теперь, когда мистер Бетьюн услышал твои глубокие мысли, можешь перейти к рассказу о своих действиях.

— Я спустился вниз позвонить доктору Куэйлу. Старый мистер Рутледж уже ушел, о чем он меня предупредил. Я как раз звонил доктору, когда появились лейтенант и сержант. И лейтенант взял руководство на себя. И это, мистер Бетьюн, все, что мне известно.

— Спасибо, это был исчерпывающий рассказ. — Дядя Джил развернул плечи. — И, кроме того, лейтенант, — вежливо добавил он, — тихий голосок нашептывает мне, что и вам есть чем поделиться.

— Есть, сэр, святая правда, что есть. А сейчас, если вы не против, я попросил бы вас подняться наверх…

— Зачем? Чтобы допросить Дэйва Хобарта?

— Пока еще мы не можем этого сделать, во всяком случае, не сегодня вечером. Доктор еще при нем. Я все думал, что, может, они вызовут скорую помощь и отправят молодого человека в больницу. Но доктор Куэйл сказал, что в этом нет необходимости, он и сам справится. Я хочу, чтобы вы кое-что посмотрели наверху, вот и все. А тем временем, — вынимая блокнот, сказал лейтенант Минноч, — мы уточним кое-какие странные детали и подробности, которые смогут нам пригодиться.

— Как, например?

— Алиби на прошлый вечер, что является ключом ко всей этой истории. Мы не должны забывать об убийстве прошлого вечера лишь потому, что сегодня состоялась попытка нового убийства.

— Я и не собирался его забывать.

— Очень хорошо с вашей стороны, сэр! Как вы помните, сегодня, в самом начале дня, я говорил, что мы смело можем исключить миссис Кит и мистера Таунсенда. Слишком много свидетелей могут поклясться, что между десятью вчера и часом ночи они не покидали ночного клуба. Миссис Кит доставила мистера Таунсенда в его гостиницу лишь около трех часов ночи. Хотя я и слова не могу сказать относительно характера этой дамы, но должен заметить, что с того времени, как они покинули ночной клуб и пока она не доставила его к гостинице, они были у нее дома. Однако все темные дела свершились задолго до этого. Кроме того, сегодня я говорил с ними обоими…

— Мы тоже.

— И я удовлетворен, мистер Бетьюн. Как и, надеюсь, вы. Могу сказать вам, что никакая женщина не имеет отношения к этому убийству.

— То есть женщина вообще не может иметь к нему отношения?

— Не может иметь отношения как виновная сторона. Далее, у нас имеются мистер Рутледж и мистер Колдуэлл.

— Надеюсь, вы не сомневаетесь в их непричастности?

— Хочу увидеть копа, который в этом усомнился бы! Это настолько очевидно, что нет необходимости ни доказывать, ни спорить. И наконец, если припоминаете, вы просили меня дать характеристику тому парню Сейлору.

— И вы это сделали?

— Да, сэр. Он тоже ни при чем. — Лейтенант Минноч открыл свой блокнот и пролистал несколько страниц. — Первые записи сделаны для вас — о Таунсенде и миссис Кит. Как вы сказали, рано утром вам звонила мисс Пенни Линн и сообщила, что эта пара покинула дом прошлым вечером сразу же после обеда. Миссис Кит дала понять, что они, скорее всего, отправятся в «Мельницу Монмартра». Так что, как бы посетители ночного клуба ни морщились, видя утром в воскресенье перед собой копа, я смог вытащить их из постелей еще до того, как взялся за Таунсенда и миссис Кит.

— Да, об этом вы уже говорили. Так что насчет Сейлора?

— Что-то узнать о Сейлоре оказалось потруднее. Никто толком ничего не знал о нем. Но я выяснил, что он остановился в гостинице «Джанг». Похоже, он тут абсолютный чужак. Прошлым вечером, побежав к гостинице, он спросил у портье, какой самый короткий путь до пирса «Гранд Байу-лайн».

Дядя Джил щелкнул пальцами.

— Сейлор, как Джефф описал его, и любопытен, и умен. Он хотел найти капитана Джошуа Галуэя, не так ли?

— Силы небесные, сэр, именно это ему и было нужно! Как вы узнали, что он искал капитана Джоша?

— Это вытекало из некоторых свидетельств. Так он увиделся с капитаном?

— Не сразу. — Снова сверившись с блокнотом, лейтенант Минноч сунул его обратно в карман. — Сейлор взял такси до пристани. Капитан Джош ушел куда-то в город, так что Сейлор поговорил с казначеем. По словам казначея, у него вроде ничего не было на уме, но я в это не верю. Я вам расскажу. В этой команде все держатся друг за друга, дай им волю, и они такую лапшу тебе на уши навешают… Казначей поставил бутылку, и до половины двенадцатого, когда капитан Джош вернулся на борт, они выпивали и закусывали ветчиной.

— Серена Хобарт, — сказал дядя Джил, — была найдена мертвой в одиннадцать двадцать. Известно ли местопребывание Сейлора до одиннадцати тридцати?

— И даже значительно позже, сэр! Видите ли, едва только капитан вернулся, как Сейлор тут же отвел его в сторону для какой-то таинственной беседы с глазу на глаз, которая затянулась за полночь. Сегодня я переговорил с капитаном Джошем, а потом отправился в отель «Джанг» и увиделся с Сейлором. Оба они в один голос утверждают, что не говорили ни о чем важном, но этот журнальный писака из Филадельфии был жутко серьезен.

Джилберт Бетьюн начал расхаживать между столом и дверью.

— Лейтенант, — заявил он, — это чистый бред! Двое других, которых вы, скорее всего, исключите, — это племянник покойного Тэда Питерса и жена племянника. Давайте для полноты рассуждений предположим, что их алиби выдерживает проверку. Исключив Сейлора и добавив на всякий случай капитана Галуэя, вы, кажется, исключили практически всех, кто имеет хоть какое-то отношение к этому делу. Нет, я не забыл мистера Эрла Мерримана. В соответствии с рассказом Джеффа, наш уважаемый бизнесмен из Сент-Луиса должен был явиться в офис Айры Рутледжа почти точно в одиннадцать тридцать. И из этого можно предположить…

— Но всех ли мы исключили? Подумайте, сэр. В самом ли деле все исключены?

Лейтенант Минноч, который, говоря о Сейлоре, сказал, что тот был жутко серьезен, на этот раз сам был предельно серьезен.

— Лейтенант, я сказал, что вы, «кажется, исключили всех», но не настаиваю на своем определении… — попытался успокоить Минноча дядя Джил. — Так что расследуйте дело, как вы считаете нужным! Конечно, есть предположение, что какой-то незнакомец прошлой ночью убил Серену и сегодня днем покушался на Дэйва. В то же время!..

— Тем не менее, сэр, я спрашиваю, в самом ли деле вы считаете, что исключили всех? Не будете ли вы с мистером Колдуэллом так любезны пройти со мной? Вы можете тоже присоединиться, О'Баннион.

Воинственно неся свои усы, как боевой стяг, и удовлетворенно хмыкая про себя, лейтенант вывел их в главный холл и поднялся наверх.

Здесь горело много настенных канделябров, освещая холл мягким светом, который падал и в поперечный коридор, тянувшийся по всей ширине дома. Прошествовав к закрытым дверям спальни Дэйва, рядом с которыми стояло большое кресло резного дуба, Минноч почему-то решительно изменил направление движения и, оказавшись перед черной лестницей, повернулся лицом к своим спутникам:

— Может, я был не очень проницателен, мистер Бетьюн. И хотелось бы еще раз…

— Вы снова о проницательности, человече? Я сказал, что это ваше дело, вам его и вести. Вы это уже слышали, не так ли?

— Я знаю, вы сказали, что это мое дело. — В голосе лейтенанта послышалась нотка обиды. — С прошлого вечера вы не один раз повторили это. Но когда вы сами занялись расследованием, ни у кого, кроме вас самих, не осталось ни малейшего шанса. А когда я закончу, мистер Бетьюн, может, на этот раз вы скажете, что я проявил удивительную проницательность. А я утверждаю, что всего лишь проявил здравый смысл, который необходим всем копам. Так что пока показывать слишком много не буду. Подожду, когда буду полностью уверен. Просто я хочу привлечь ваше внимание к паре вещей, о которых имеет смысл подумать. Когда сегодня я направился сюда, то не ожидал никаких неприятностей и не взял с собой нашего специалиста по дактилоскопии. Но как только увидел ту дубинку, что нашли на полу в спальне, тут же схватил ее.

— Вы?..

— О нет, я не схватил ее в обычном смысле слова! Я с предельной осторожностью уложил ее в коробку, так, чтобы никто другой не мог ни взять, ни даже коснуться ее, и приказал Фреду Буллу доставить ее для снятия отпечатков пальцев.

— Что вы предполагали найти, какого рассказа ждали от дубинки?

— Такая дубинка, сэр, может многое рассказать, не говоря ни слова.

— При той сообразительности, которой вы обладаете, лейтенант, — вежливо сказал дядя Джил, — вам совершенно не надо подниматься или снисходить к парадоксам в стиле Честертона. Это мой департамент, и я первым хотел бы воспользоваться своими правами.

— Вы всегда можете выдвигать такие требования, сэр, не так ли? Ад и пламя, будет ли разрешено мне сказать то, что я хочу сказать, пусть даже речь пойдет всего лишь о здравом смысле?

— Да, конечно, прошу прощения.

— Вы окружной прокурор, сэр, и у вас нет необходимости извиняться. Итак, присутствующий здесь О'Баннион, — продолжил лейтенант Минноч, — настойчиво утверждает, что предполагаемый убийца проник через незапертую дверь черного хода к подножию этой лестницы, бесшумно поднялся на второй этаж, нанес сильный удар молодому мистеру Хобарту и выскользнул тем же путем.

— Вы сомневаетесь в этом?

— Я просто хотел вам кое-что показать, вот и все. Сегодня весь день идет дождь, то стихает, то снова льет, вся земля отсырела. Не последуете ли за мной, сэр?

Вытащив из кармана зажигалку, которая вспыхнула широким языком пламени, лейтенант начал медленно спускаться по лестнице. За ним шел Джилберт Бетьюн, далее Джефф, а на самом верху держался О'Баннион. Эта лестница, длинная и крутая, днем была хорошо освещена светом, падавшим из небольших окон над боковой дверью, что располагалась в конце нижнего поперечного коридора.

Минноч открыл эту дверь и поднял свой маленький факел. Снаружи, под каменной аркой, подобно капюшону прикрывавшей вход от непогоды, каменные ступени вели вниз, к западному ответвлению подъездной дорожки, бегущей мимо Делис-Холл. Снова налетел и прошел дождь, оставив после себя сумрак, мокрую листву и порывы ветра. Лейтенант Минноч осветил участок за дверью.

— У подножия лестницы, — заметил он, — непросыхающая лужа. Снова поднимемся по ступенькам, джентльмены. Не спускайте с них глаз. И уж коль скоро я получил сигнал на старт, мистер Бетьюн, — добавил он, когда они добрались до верхней ступеньки лестницы, — попробую как-то подвести итоги. Я прошел всю лестницу, и спускался и поднимался по ней, осмотрел каждую ступеньку. Облазил весь пол у бокового входа здесь и пол на верхнем этаже. И не только — пол в спальне тоже. Нигде нет ни следа слякоти, воды, да и просто грязи — ни на ступеньках, ни на полу.

— Неужто?

— В такой день, как сегодня, сэр, — уверенно заявил лейтенант, — ни один нормальный человек не мог бы войти и выйти, не оставив хоть каких-то следов своего пребывания. Понимаете, что я имею в виду?

— То есть вы хотите сказать, — у дяди Джила дрогнул голос, — что, кто бы ни напал на Дэйва Хобарта, он должен был появиться изнутри дома?

— Похоже, что так, верно? И это еще не все! С вашего разрешения, сэр, я составил небольшой план. Просто чтобы показать, как я всегда прибегаю к предосторожностям, мы отныне будем держать охрану при молодом джентльмене.

Видя, что взгляд лейтенанта упал на О'Банниона, Джилберт Бетьюн откашлялся, призывая к вниманию.

— Я тоже, — сказал окружной прокурор, — начал составлять некий план. Чтобы провести в жизнь все аспекты этого плана, мне понадобится профессиональная помощь разного рода и по разным направлениям. Например! Вы готовы поставить офицера О'Банниона на постоянный пост, верно? Если это так, есть у вас кто-то еще, кому вы можете поручить эту обязанность?

— Да, сэр, конечно, найдется! А почему вы спрашиваете?

— Потому что я хочу одолжить О'Банниона для небольшого поручения, которое необходимо выполнить. Скажите, молодой человек, вам когда-нибудь доводилось летать?

— Летать, сэр? — удивился О'Баннион.

Джеффу показалось, что дядя Джил с трудом удерживается, чтобы не рассмеяться.

— В последнее время было так много разговоров о трансатлантических перелетах, — ответил он, — что, естественно, эта мысль пришла мне в голову. Но я имею в виду не столь амбициозный замысел, как дальний перелет. Вот как звучит правильный вопрос: вы когда-нибудь сидели в самолете?

— Один или два раза, сэр. Поддался на призывы ярмарочных зазывал, которые за пять долларов позволяли сделать небольшой круг.

— По воздуху, — сказал дядя Джил, — уже начали доставлять почту. Предполагается, что лет через двадцать или меньше будут регулярные пассажирские полеты из города в город. А тем временем такую же услугу, только в гораздо более скромных и ограниченных размерах, предлагает наш Тэд Паттерсон здесь в Новом Орлеане. Вы-то не против, лейтенант, если я позаимствую вашего подчиненного?

— Если вы так считаете, мистер Бетьюн, берите его — и в добрый путь! Но…

После многозначительной паузы, словно готовясь метнуть молнию с оглушительным раскатом грома, лейтенант Минноч позволил себе продолжить:

— Я спросил у вас, сэр, что еще доказывают свидетельства. И был несколько удивлен, что даже такой проницательный человек, как вы, не наткнулись на них. Я имею в виду звуки.

— Звуки?

— Точнее, их отсутствие. Вот именно! Что бы ни происходило в этой спальне наверху, в любом случае кто-то должен был войти в нее, а потом выйти, О'Баннион, как он вам рассказывал, слышал какой-то вскрик. Он слышал, как с треском летел стол и посуда. Эти звуки он слышал — но ничего не видел. Он и сам производил достаточно шума, когда бежал наверх по главной лестнице, да и в коридоре нет ковра. Каким образом нападавший, появился ли он извне, или изнутри дома, или из любого другого места, ухитрился не произвести никаких звуков?

Джилберт Бетьюн внимательно смотрел на лейтенанта: — Лейтенант, я очень опасаюсь…

Дядя Джил не кончил фразу. Он буквально зажал себе рот рукой, потому что в этот момент тяжелая дверь спальни Дэйва открылась и закрылась — вошел седоголовый доктор Куэйл, который, присоединившись к ним, тихо сказал:

— Сейчас подействует. Надеюсь, сегодня вечером я больше не понадоблюсь. Есть вопросы?

— Один или два, — столь же тихо сказал дядя Джил, — но главный таков — как сердце у Дэйва?

— При таком заболевании нельзя делать никаких предположений. Я думаю, он справится. Дэйв в куда лучшем состоянии, чем был его отец, а тот, то ли сидя на сердечных, то ли нет, дожил до прекрасного зрелого возраста в шестьдесят семь лет.

— Дэйв что-то рассказывал?

— О да. Он пытался говорить, пока снотворное не оказало воздействие. Я без большой охоты дал ему такую дозу, но у меня не было выбора.

— У него получалось… то есть он мог связно разговаривать?

— Да, в какой-то мере. — Доктор поставил на пол свою черную сумку. — Парень, конечно, испытал сильный шок. Но если не считать физических травм, одной из его основных эмоций был гнев. Прежде чем нанести ему удар этим оружием, убийца, которого вы ищете, попытался задушить его подушкой.

— Задушить? Тогда понятно, почему…

— …подушка оказалась на полу? Да, можно не сомневаться. На кровати были две подушки. Голова Дэйва покоилась на одной из них. Сам он неподвижно лежал с закрытыми глазами, но не спал, когда другая подушка вдруг оказалась на его лице, кто-то всем весом навалился на него, удерживая руками за плечи. Если можно так выразиться, ему это не понравилось. Дэйв — очень сильный молодой человек. Он вскочил, отбросил подушку и оказался лицом к лицу с противником.

— Он увидел, кто это?

— Лица его он не увидел, хотя был так близко к нему, как я к вам сейчас. Нападавший отбросил подушку, вскинул руку — на нем было что-то вроде расстегнутого плаща, говорит Дэйв, — и прикрыл лицо. Вот в чем дело! Стоял сумрачный день, Дэйв был испуган, так что не стоит удивляться… Он увидел только, как взметнулась рука мужчины. Последовал удар. Дэйв понял, что падает на стол, но это было последнее, что он осознал перед тем, как потерял сознание.

— Больше он ничего не может рассказать?

— Боюсь, что нет. — Доктор Куэйл сделал глубокий вдох. — Я попросил его сохранять спокойствие, но вы же знаете Дэйва. Я задал ему только один вопрос. Во второй половине спокойного воскресного дня в дом, где стоит тишина, проникает неизвестный преступник и неожиданно нападает на свою жертву. «Вы хотите сказать, — спросил его я, — что не слышали ни звука, который мог бы предупредить вас?»

— И Дэйв ответил?

— Да, если вы можете хоть что-то понять из его ответа. Мальчик сказал: «Я не мог ничего услышать, доктор. На нем даже не было обуви. Он был в носках».

Глава 15

Джефф притер «штутп» к обочине и выключил зажигание.

— В третий раз за четыре дня, Пенни, — сказал он сидящей рядом девушке, — я ставлю машину здесь, на Университетской площади. В первый раз, в пятницу вечером, мы были вместе в твоем «хадсоне». В субботу вечером я был один, приехал в офис Айры Рутледжа. Вчера, в воскресенье, мы с дядей Джилом нанесли несколько визитов, но сюда не заезжали. А вот сегодня….

— По пути сюда, — подхватила Пенни, — ты мне рассказывал о вчерашнем дне. А как насчет прошлой ночи? Я понимаю, что не должна проявлять столь неприличное любопытство, но ничего не могу поделать. Какой-то неизвестный человек напал на бедного Дэйва и убежал. И что случилось потом?

— Почти ничего, как я уже пытался рассказать тебе. Лейтенант Минноч загорелся какой-то идеей, которую не стал объяснять, но сказал, что сможет рассказать о ней сегодня, когда будет совершенно уверен. Он был не единственным. Дядя Джил, с его великими идеями — они, по его словам, направлены в разные стороны, — тоже ничего не пожелал объяснить, пока не будет совершенно уверен. Собираясь сегодня увидеть тебя, Пенни…

— Только не говори, пожалуйста, что ты тоже не уверен!

— Прости, я и не собирался…

— Конечно, не собирался! — заверила его Пенни. — Я… я заехала в Холл вчера днем, как раз перед нападением на Дэйва. Но заходить не стала. Должно быть, я испугалась, хотя была привязана к Серене, да и Дэйва люблю. Но я не могла!

— Нет никакой причины, по которой ты была обязана это делать. Тем более что есть и сегодняшний день.

— Да, я решила не вести себя больше как испуганная кошка! В тот день, когда я не вышла из машины, ты настаивал, что я должна оставить ее здесь и ехать в город вместе с тобой. Ты же знаешь, что мог и не проявлять такую властность. Я сделаю все, что ты попросишь — и когда бы ни попросил. Но вот теперь мы здесь, и что мы будем делать?

— Сначала, Пенни, надо подробно вспомнить события последнего вечера. Доктор Куэйл ушел. Продолжая что-то бормотать про себя, ушел и лейтенант Минноч. Катон уговорил дядю Джила и меня что-нибудь перекусить. Когда мы покончили с едой…

Сейчас, когда над ними было чистое синее небо понедельника, 25 апреля, Джефф четко вспомнил предыдущий вечер и дядю Джила в трапезной.

— Доктор Куэйл, — сказал дядя Джил, — высоко оценил смелость и присутствие духа Дэйва Хобарта, сказав, что Дэйв очень напоминает своего отца. Это точное определение. Мой покойный друг всегда обладал присутствием духа и безупречной смелостью. И насколько я знаю, всю жизнь он боялся только одной вещи.

— Какой же?

— Он боялся высоты, — сообщил дядя Джил. — Харальд мог летать на самолетах, потому что в них привязывали к креслу. Но он не мог заставить себя пройти по краю провала, даже самого неглубокого.

— Это важно?

— Если ты напряжешь зрение и память, Джефф, я думаю, ты сочтешь это очень важным. Завтра, отложив в сторону все другие занятия, кроме дела Хобарта, я собираюсь заняться двумя своими линиями расследования. Какая у тебя программа?

— По приглашению анонимного автора письма нанести визит в дом номер 701б по Ройял-стрит. Удастся ли мне найти там что-то интересное?

— Возможно. По крайней мере, не исключено. Кажется, припоминаю этот дом, — ответил дядя Джил, — и довольно любопытную личность, которая обитает в нем.

— Любопытная или нет, но есть ли в ней что-то опасное? Если я покупаю там табак, надо ли мне держаться настороже?

— Опасное, Джефф? Да нет, совсем наоборот! Этот старый… э-э-э… джентльмен не будет прятать дубинку в рукаве. С физической точки зрения с ним совершенно безопасно иметь дело.

И теперь, сидя за рулем «штутца», который в этот теплый день понедельника оказался на Университетской площади, Джефф смотрел на Пенни Линн.

— Итак, мы здесь. И теперь я не вижу причины, по которой не мог бы рассказать тебе об анонимной записке, полученной мной на пароходе. Так что слушай. В субботу вечером я проезжал мимо дома номер 701б. Естественно, заведение было закрыто. Зная, что тебе нравится, а что нет, я решил оставить машину здесь. И если ты не против вместе со мной зайти по этому адресу…

В белом летнем платье Пенни была само очарование. Она поспешно выбралась из машины и оказалась на тротуаре рядом с Джеффом.

— Конечно, с удовольствием, Джефф! Кажется, ты говорил о табачном магазине?

— Владелец называет его табачным диваном, и для меня это название связано лишь с… — Джефф помедлил. — Если бы только я мог понять хоть малую часть того, что происходит, и доказать, что я не так туп, как, должно быть, выгляжу!..

— Что бы ты ни сказал, ты вовсе не выглядишь тупым. — Пенни состроила гримасу огорчения. — Просто слишком много тайн, правда?

Пока они пересекали Кэнал-стрит и шли к югу вдоль границы Старой площади, Джефф молчал.

— Все это становится все более бессмысленным, — сообщил он, — каждый раз, как мой драгоценный дядюшка выносит какое-то суждение, которое, по его мнению, должно просветить меня. Прошлым вечером, когда дядя Джил покидал Холл, это был едва ли не окончательный приговор.

— Какой именно?

— «Кое-какие даты, Джефф, имеют очень большое значение в этом деле. Одной из самых важных может оказаться 1919 год, когда рассматриваешь его в связи с настоящим временем». — «Какое отношение 1919 год, — сказал я, — может иметь к сегодняшним событиям? В 1919 году я уехал за границу, чтобы писать, но ты же имеешь в виду не ту важную роль, которую этот год сыграл для меня?» А дядя Джил, уже полностью войдя в роль пророка, сказал: «Это было важным решением для тебя и, может, окажется еще более важным для кого-то, чьи планы были далеко не столь невинными. Я хочу сказать, что сегодня они принесут конечный результат».

— Это все, что он сказал?

— Не совсем. Он включил фары и осветил фасад дома. «Смотри и помни, Джефф! Не забывай о своем зрении и памяти!» И он отъехал на своей машине с таким видом, словно все должно быть ясно и понятно.

Толпы шопоголиков прогуливались или просто слонялись по Ройял-стрит, неторопливо проехала карета, полная зевак. Тут, казалось, никто не спешил, кроме Джеффа, и Пенни изо всех сил старалась успевать за его длинными ногами.

Они прошли мимо ювелирных и меховых магазинчиков, мимо пыльных витрин с антиквариатом. На южной стороне улицы высился зеленый забор, за которым некогда стоял отель «Сент-Луис», а теперь рядом располагалась автомобильная стоянка.

Пройдя мимо нее по северной стороне бульвара, Джефф стал считать возрастающие номера домов — от пятисотого до шестисотого. Затем вдали замаячила желтая штукатурка и изящная кованая железная ограда строения Ла Бранч…

Они оставили за собой пересечение с Сент-Питер-стрит, где витрина на углу с Ройял-стрит была отдана кожаным изделиям. Ни Джефф, ни Пенни не уделили им внимания. Сразу же за ней в ярком клетчатом килте и пледе стоял высокий деревянный горец — рядом с окном, позолоченные буквы на котором гласили: «Богемский табачный диван Т. Бовсе».

Не обращая внимания на трубки, сигары и табаки, Джефф уставился на эту надпись.

— В субботу вечером, — сказал он, — я не обратил внимания на фамилию владельца. Мне нет прощения, Пенни! А ведь «Богемский табачный диван» должен был подсказать мне…

Пенни, которая до сих пор проявляла неподдельный интерес, сейчас откровенно растерялась.

— Когда ты говорил о тупости, Джефф… боюсь, это относится ко мне. Что эта вывеска должна была подсказать тебе?

— Богемия в свое время была независимым королевством, входившим в Австро-Венгерскую империю. В 1919 году она стала провинцией Чехословацкой республики, которая…

— Я все еще не понимаю, — запинаясь, произнесла Пенни, — но у нас снова всплыл 1919 год! Если твой дядя именно это имел в виду…

— Что бы, Пенни, он ни имел в виду, но уж явно не это. Слово «Богемия» на вывеске не имеет никакого отношения к какой бы то ни было реальной Богемии, которая существовала или будет существовать. Подумай, Пенни! Ты же читала романы!

— Я очень смутно представляю себе, что это должно означать… но все же ничего не понимаю! Или ты тоже пытаешься быть оракулом, как твой дядя?

— Нет, моя дорогая, и ты скоро убедишься. Давай зайдем.

Когда Джефф открыл дверь, звякнул колокольчик.

— Помещение небольшое, но тут уютно и красиво, — оценил Джефф торговый салон, куда он ввел Пенни. — Да, это именно «диван» в том значении, которое предлагает Оксфордский словарь: курительная комната или табачный магазин. Тут еще должна быть софа — и она есть! — обтянутая плюшем мышиного цвета. На самом деле эта комната должна была быть обставлена несколько лет спустя после того, как старый коммодор Хобарт переправил Делис-Холл из Англии, — с тех пор она и сохраняет свой первоначальный вид.

Хотя Джефф говорил очень тихим голосом, он все же предпочел остановиться. Тяжелое полотнище портьеры, прикрывавшей дверной проем в задней части помещения, дрогнуло и сдвинулось в сторону. В зал магазина вошла миниатюрная, хорошо сложенная девушка с каштановыми волосами, которая остановилась за стойкой. Ей было лет восемнадцать-девятнадцать. Скромно, но аккуратно одетая, она принадлежала сегодняшнему дню точно так же, как эта табачная лавка отвечала представлению о торговой элегантности викторианских времен. Несмотря на яркий солнечный свет снаружи, в магазинчике стоял неизменный сумрак.

— Господа, чем могу служить?

Девушка одарила улыбкой Джеффа, который улыбнулся ей в ответ.

— Вы же не англичанка, верно? — спросил он.

— Нет, но я родилась здесь. Я… Ой! Вы же, наверно, хотите увидеться с моим дедушкой, да? Подождите, пожалуйста.

Снова улыбнувшись, девушка приподняла портьеру, которая упала за ее спиной. Откуда-то донесся ее голос, и наконец послышались тяжелые шаги.

В помещение неторопливо вошел стройный симпатичный пожилой мужчина с короткой бородкой и с усами; волосы его были посеребрены сединой. У него была свободная манера держаться, а интонация речи и строй фраз говорили, что он получил хорошее британское образование. Заняв место за стойкой, он с подчеркнутой вежливостью обратился к Джеффу:

— Если вы всего лишь хотите что-то приобрести, сэр, моя внучка поможет вам. Но поскольку Энн решила, что тут желательно мое присутствие…

— Мне в самом деле нужны сигареты, если они у вас, конечно, имеются. — Джефф назвал марку и тут же получил ее. — Но, — продолжил Джефф с той же изысканной вежливостью, которую продемонстрировал этот странный торговец табачными изделиями, — ваша вывеска вызвала у меня такое любопытство, что я решил доставить себе удовольствие поговорить с владельцем. Насколько я понимаю, сэр, на самом деле вас зовут не Теофиллиус Бовсе, да и ваше заведение находится не на Руперт-стрит в Сохо, хотя среди ваших покупателей числятся такие уважаемые личности, как Шаллонье и Сомерсет?

— Ваше предположение совершенно верно, — с довольным видом сказал пожилой джентльмен. — Я именуюсь Эверард, Джон Эверард, так же, как и мой отец. Это название на витрине, — показал он жестом, — мой покойный отец оставил как торговую марку, когда в 85-м году начинал этот бизнес. Может, вы не доверяете таким причудам; похоже, недоверие вообще свойственно всему вашему поколению. Но я воспринимаю его как безобидный обман, который никого не унижает, и с удовольствием продолжаю и лелею эту традицию. Могу я поблагодарить вас, что вы заметили этот намек?

— На литературу, не так ли? — вскинулась Пенни. — Глупо считать, что я уже настолько близко подошла к пониманию происходящего, что достаточно маленького намека, который все мне скажет! Конечно, это ссылка на какую-то книгу?

— Я дам тебе самый широкий набор намеков, — ответил Джефф, — сказав, что тут присутствует ссылка на две книги одного и того же автора. Обе опубликованы в начале восемьсот восьмидесятых годов, и в обеих был один и тот же главный герой. Этот главный герой…

— Можем ли мы назвать его, — предложил мистер Эверард, — не столько главным героем, сколько кем-то вроде божества, который все приводит в порядок?

— Благодарю. Пожалуй, это более точное определение, — согласился Джефф. — Это божество, принц Флоризель из Богемии, был изображен как насмешливая и ироничная, едва ли не клеветническая пародия на принца Уэльского, впоследствии короля Эдуарда VII. Вначале переодетый принц Флоризель бродит по Лондону в сопровождении своего помощника полковника Жеральдина. Мы встречаем его в устричном баре близ Лейчестер-сквер. Он заводит знакомство с молодым человеком, поедающим кремовый пирог, и узнает о существовании такой организации, как Клуб самоубийц. Автор этих историй…

У Пенни сияли глаза.

— Роберт Луис Стивенсон! — воскликнула она. — И первая книга называется «Новые арабские ночи»! В конце ее принц Флоризель в силу причин, которые никогда так и не объяснялись, вынужден отречься от престола и покинуть Богемию. Он возвращается в Лондон, да?

— Он возвращается в Лондон, — подтвердил Джефф, — и устраивается как Теофиллиус Бовсе в заведение под названием «Богемский табачный диван». «Бовсе» — это сокращение от «Боже Всемогущий». Здесь экс-принц занимается самыми разными делами, которые легли в основу другого собрания историй. Например, «Динамитчик», который Стивенсон написал вместе с женой. — Джефф прервался, чтобы подвести итоги. — Мистер Эверард, мисс Линн, — вопросил он, — ведь нет сомнений, что вы-то — уроженцы Британии, не так ли?

— Теперь я гражданин Америки, — возразил аристократичный владелец табачной лавки. — Но был рожден и вырос в Англии, где получил удовольствие окончить Кембридж прежде, чем в 1891 году присоединился к отцу. Размышляя об этом, сэр, — и он в упор посмотрел на Джеффа, — могу сказать, что вы с удивительным постоянством проявляете себя как автор, который не нравится тем, кто предпочитает запахи мусорного ведра. Несколько раз, хотя не в последнее время, я видел ваши фотографии в прессе. Вы, мистер Колдуэлл, завоевали репутацию романиста, продолжателя великой традиции. Вы ведь и вправду мистер Колдуэлл?

— Да, это я.

— И каждый из ваших исторических романов содержит элемент какой-то тайны, которая проясняется только в самом конце?

— Именно так.

— Что же касается тайн, — продолжил торговец табаком, — то у нас рядом с городом находится некий дом, Делис-Холл, который имеет в себе больше, чем легкий аромат тайны. Насколько я понял из явно растерянного отчета во вчерашней прессе, в нем произошла еще одна подозрительная смерть.

— За сорок пять лет между 1882 и 1927 годами, мистер Эверард, в Делис-Холл случилось больше, чем две смерти. Что справедливо по отношению к любому дому, который вы назовете.

— Да, — согласился собеседник, — но много ли среди них подозрительных смертей? Вот, например, в той печальной истории двадцать лет назад… почему незадолго до смерти, случившейся там, какой-то вскрик был слышен вне здания. Вы знакомы с этим домом, сэр?

— Более чем хорошо. Я в нем остановился. Но боюсь, что не могу обсуждать…

— Конечно, не можете. В то же время…

Издалека, откуда-то из глубин помещения, послышалась телефонная трель. Звонки оборвались, и из-за портьеры послышались легкие шаги. Девушка Энн откинула занавес дверного проема.

— Если вас зовут Колдуэлл, мистер Джеффри Колдуэлл, — сказала она, — то вас просят к телефону. Все в порядке, дедушка?

— В полном, моя дорогая. Разве что я должен посетовать, что прерван интересный разговор. Следуйте за моей внучкой, сэр, она вам все покажет.

Джефф прошел по коридору в тесную гостиную. Одна ее стена была занята полкой с книгами, а два окна выходили на двор, заросший травой. Он подтянул к себе телефон со стола, заваленного книгами; рядом стояла этажерка с кучей корреспонденции, а под ней — прикрытая чехлом пишущая машинка.

— Ты сказал, что будешь здесь, — напомнил ему голос Джилберта Бетьюна, который он безошибочно узнал. — Я могу только надеяться, что старый Эверард — или Флоризель, или принц Уэльский, как бы он себя ни называл, — вступит с тобой в разговор. Он уже посетовал на падение искусства курить сигары, так что посетители больше не засиживаются у него на диване, попыхивая королевской регалией?

— Чем попыхивая?

— Регалией, Джефф. Это такое условное название для больших сигар высокого качества.

— Он не упоминал ни о каких сигарах. Он хочет говорить о смертях в Делис-Холл.

— Да, они тоже его интересуют. Я сейчас в Делис-Холл. Мне нужен свидетель для помощи и поддержки. Лучше возвращайся — и как можно скорее.

— Дядя Джил, неужели еще одна жуткая история?

— Нет, больше не было ни смертей, ни тяжелых несчастных случаев. Это все Гарри Минноч. Когда он считает, что прав, его уж не удержать; он упрям, как все его шотландские предки, вместе взятые.

— А что, его нельзя контролировать?

— Официально я имею право это сделать. Но в основном нам приходится гонять отсюда репортеров. Все мои планы рухнут, если он брякнет хоть одно неосторожное слово до того, как я буду готов. Если Пенни все еще с тобой — Катон сказал, что она уехала в твоем обществе, — привези ее, но только не впускай в дом. То, что ты обнаружишь, не доставит тебе удовольствия.

Положив трубку и вернувшись в магазинчик, Джефф собрался уходить, но убедился, что это не так просто. Полный вежливого многословия, старый мистер Эверард, начав повествовательный гамбит, опутывал собеседника словами, как осьминог свою жертву щупальцами.

— Я едва не забыл, — сообщил он, — что окружной прокурор Бетьюн ваш дядя. Что ж, ладно! Если я не могу задержать вас для разговора, значит, не могу. Я пошлю Энн к аптекарю за порошком от головной боли и продолжу размышлять о том, что меня интересует. Приятного дня вам обоим! Как говорят на Юге, возвращайтесь скорее!

Оказавшись на улице с Пенни под руку, Джефф с удивлением увидел пустое такси, которое и доставило их обратно на Университетскую площадь.

— Ты притащил меня к мистеру Эверарду, — по пути заметила Пенни, — а потом утащил от него. Ладно, я не против, чтобы меня таскали и вытаскивали. Но у тебя появилось жутко странное выражение, словно ты сделал там кучу открытий!

— Может, и сделал. На пароходе состоялись дебаты с Сейлором о разнице британского и американского произношения одного и того же слова. Разве ты не замечаешь, как разнятся английские и американские названия одной и той же вещи? Наш хозяин, поклонник Стивенсона, сказал «мусорное ведро», когда мы с тобой назвали бы его «ящиком для мусора». Он сказал «аптека», а мы с тобой назвали бы ее «аптечным киоском».

— Ты намекаешь, что старый мистер Эверард сказал нечто странное или подозрительное?

— Нет, Пенни. Он не проронил ни одного странного или подозрительного слова, в этом-то и дело. Думается, я знаю, что он мог бы сказать, представься ему такая возможность.

— Так не возьмешься ли объяснить это?

— Во всяком случае, не сейчас. Поскольку тебе не довелось увидеть откровенный намек, который вчера попался мне на глаза, то, если даже я тебе объясню, поймешь ты немного.

— Куда мы двинемся, когда ты найдешь «штутц»?

— Я отвезу тебя обратно в Холл. Но в соответствии со строгими указаниями дяди Джила, внутрь ты не войдешь. Он не объяснил мне, в чем дело, но сказал, что там что-то не так.

Пенни воздержалась от дальнейших замечаний и вообще мало говорила на обратном пути в Делис-Холл. Хотя она, казалось, глубоко погрузилась в какие-то свои мысли, взгляд ее серо-голубых глаз не раз обращался к Джеффу, от чего тот терял способность к здравому размышлению.

Поздним днем, который уже переходил в ранний вечер, он остановил машину в самом удобном для Пенни месте подъездной дорожки. Пенни вылезла из салона, захлопнула дверцу и сказала:

— Пожалуйста, исполни мою просьбу! Если дела будут так уж плохи, ты позвонишь мне?

— Ты будешь первой, которая услышит меня.

— Спасибо. Просто я думаю…

Больше всего на свете Джеффу хотелось бы услышать то, о чем Пенни не решилась сказать. Но в ее взгляде лишь блеснул намек. Затем она нашла свою машину и уехала.

Поставив «штутц» в гараж, Джефф снова обошел дом. «Не такие уж сумерки, — подумал он, — но чувствуется, что они скоро сгустятся. Стоит им только прийти, мы каждый раз получаем новое тяжелое известие. Значит, лейтенант Минноч полон возбуждения? Не ввел ли он в это состояние кого-то еще?»

Этого явно не случилось. Катон, который открыл двери, был неподдельно удивлен, но не встревожен, разве что по поводу своего здоровья.

— Тут была такая беготня, мистер Джефф. Не могу слишком много рассказывать, просто не должен, сэр!

Как худо-бедно дал понять Катон, мистер Бетьюн спустит с него шкуру, если он будет слишком много болтать. Опасливо сделав несколько странных намеков на фургон с мебелью — по крайней мере, речь шла о нем, — он добавил, что мистер Бетьюн в библиотеке.

И снова лампа под желтым шелковым абажуром горела на длинном библиотечном столе. И снова рядом с ней лежал портфель дяди Джила. А сам дядя Джил с извечным мефистофельским изломом бровей, держа сигару в руке, поднялся с резного стула у дальнего конца стола.

— Вы можете мне объяснить, что тут вообще делается? — приветствовал его Джефф. — И почему Катон что-то нес о мебельном фургоне?

— Он рассказал, что в нем было?

— Нет, он слишком боялся вас, чтобы хоть словом обмолвиться.

Дядя Джил тут же утратил свой облик в общем-то дружелюбного безбородого Мефистофеля и превратился в Великого инквизитора, готового отдать приказ о пытках.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Но сейчас не Катон больше всего волнует меня.

— Лейтенант Минноч?

— Да. Наш добрый лейтенант в любую минуту присоединится к нам. И я заставлю его выложить все, что у него на уме…

— Было бы неплохо, если бы вы сделали то же самое…

— Большая часть того, что я пока держу при себе, — объяснил окружной прокурор, — будет изложена, как только я получу телефонный звонок, которого дожидаюсь. Гарри изложит все в полном виде. И если я не ошибаюсь, это наш клиент.

Послышались тяжелые звуки шагов по главной лестнице холла. Лейтенант Минноч, который изо всех сил старался спрятать самодовольное выражение лица, через малую гостиную прошел в библиотеку. Джилберт Бетьюн вынул сигару изо рта, и теперь она балансировала на краю пепельницы.

— Ну, Гарри?

— Прежде чем я что-либо скажу, сэр… вы уверены, что ваш племянник должен все это выслушать?

— Да. Джефф может остаться.

— Но вы же не знаете, что я собираюсь сказать.

— Рискну предположить. Вы нашли убийцу, не так ли? Скрутили его, и он готов предстать перед законом?

— Да, я вычислил убийцу! Хватит ли доказательств для немедленного ареста — этого я не знаю. Может, и нет, это вам судить. Но я-то знаю виновного. Я был уверен в этом еще со вчерашнего вечера, а сегодня моя уверенность стала неколебимой.

Хотя для опасений, что Катон или кто-то другой из обитателей дома может их подслушать, не было никаких оснований, дядя Джил встал, прикрыл тяжелую дверь, ведущую в малую гостиную, и вернулся на свое место.

В голосе лейтенанта Минноча появились нотки обиды.

— Стоит ли провести арест, можем ли мы это сделать, — судить вам, сэр. Если есть на свете хоть какая-то справедливость, нам его не избежать. Честное слово, сэр, неужели вы считаете, что меня надо подвергать перекрестному допросу, как несговорчивого свидетеля?

— Я вас расспрашиваю, лейтенант. Попытайтесь понять смысл понятия «перекрестный допрос» прежде, чем пускать его в ход.

— Ну, вы знаете, что я имею в виду!

— Я искренне пытаюсь вас понять. Так что же вас так волнует, лейтенант Минноч?

Лейтенант вздохнул.

— Этот молодой человек. Дэйв Хобарт, сэр. Я знаю, он вам нравится, но с самого начала я ни на йоту не доверял ему. Он убил свою сестру; он врал на каждом шагу; он организовал это ложное нападение на себя. И сейчас я опасаюсь, что он может ускользнуть. Он виновен до мозга костей, мистер Бетьюн! И если вы хотите, чтобы я представил вам реальные доказательства — пусть жюри присяжных они и не убедят, — я готов!

Глава 16

Прервавшись, лейтенант Минноч строго посмотрел на окружного прокурора:

— Хотите что-то сказать, сэр?

— Не прежде, чем услышу то, что вы называете реальными доказательствами, — сказал дядя Джил, откидываясь на спинку кресла. — Вам слово, друг мой. Почему бы вам не присесть, чтобы вы себя удобнее чувствовали?

— Если вы не против, мистер Бетьюн, я предпочту постоять. И как вы обычно делаете, изложу все пункт за пунктом. — Лейтенант кивнул в сторону Джеффа. — В прошлый четверг вечером, во время путешествия вниз по реке, ваш племянник обратился ко мне с вопросом: почему я проявляю такой интерес к их компании, особенно к Дэйву Хобарту и его сестре? Неужели я подозреваю, спросил ваш племянник, что кто-то замешан в преступлении?

— И что вы ответили?

— Я ответил, сэр, что никого ни в чем не подозреваю; во всяком случае, не вижу причин кого-то привлекать к суду. И в то время, мистер Бетьюн, мои слова были святой правдой.

— Но по сути дела, вы что-то подозревали?

— Да, сэр, именно так. Наше внимание уже было привлечено к этому дому и к семье Хобарт, чему поспособствовало то анонимное письмо о сломанной в 1910 году шее Тадеуса Питерса. И понимаете, так получилось, что Фред Булл и я оказались на борту того же судна, что и парочка Хобартов. Так что они, да и их друзья постоянно были у меня перед глазами.

— Но вы же не считаете?..

— Нет, сэр. Может, мне и не хватает изворотливости, но я не круглый дурак. Я никогда не считал, да мне это в голову не приходило, что Дэйв Хобарт и его сестра могли иметь какое-то отношение к смерти, которая случилась семнадцать лет назад, когда они были детьми. Но вот что касается ситуации на пароходе, в ней было нечто очень смешное… но и подозрительное. Вспомним Дэйва Хобарта, вспомним, что он говорил, — и я приглашаю в свидетели вашего племянника. Справедливо, мистер Колдуэлл?

— Можно считать, что достаточно справедливо, — признал Джефф.

Теперь лейтенант Минноч снова обращался к дяде Джилу:

— Дэйв проник на борт судна в Цинциннати и уговорил капитана Джоша Галуэя хранить молчание. Но вскоре он передумал прятаться или сделал вид, что передумал, после того как в понедельник вечером у него состоялся краткий разговор с вашим племянником. Дэйв притворился, будто не знает о пребывании на пароходе своей сестры, а она тоже сделала вид, что не знает о его местонахождении. Но давайте припомним, что он сказал мистеру Колдуэллу — можно сказать, в чем он признался, — в первый же вечер на реке. Он пригласил вашего племянника в свою каюту, где раскупорил бутылку шотландского виски. Мистер Колдуэлл спросил его, в чем дело, почему он носится как вздрюченный кот или преступник в розыске. Дэйв признал, что в его жизни была женщина, и несколько раз повторил это признание. Кроме того, он сказал, что, поскольку занимался тем, чего не должен был делать, его больная совесть не дает ему покоя. И вы можете видеть…

— Да, лейтенант, — вырвалось у Джеффа, — теперь мы все видим. Что именно вы были той зловещей фигурой, которая шныряла вокруг и подслушивала!

Минноч с трудом удержался от вспышки возмущения.

— Может, у меня масса грехов, — вскинув кулак для выразительности, заявил он, — но даже мой злейший враг не назовет меня зловещей фигурой. Мне хотелось бы напомнить вам, молодой человек, что случилось в середине вечера. Вошла мисс Серена Хобарт. Помните?

— Помню.

— И тут же Дэйв, словно обороняясь, закричал, что не проронил ни слова из того, о чем непозволительно говорить. Они обменялись какими-то странными взглядами, и она сказала ему, что есть только одно дело, о котором нельзя ни говорить, ни даже намекать на него. Что это могло значить? Что это была за женщина в его жизни? Закон использует довольно неприятное слово для обозначения такого рода неприглядных дел.

— Если вы имеете в виду инцест… — начал дядя Джил.

— Да, именно инцест я и имею в виду! — воскликнул лейтенант Минноч. — Давайте правильно назовем то, с чем лично сталкивался каждый опытный коп. Обычно это случается в среде опустившихся ничтожеств из трущоб — но это совершенно не причина, почему такие вещи не могут случаться среди богатых представителей светского общества. — Он повернулся к Джеффу: — Когда в понедельник ночью, точнее, уже во вторник утром вы вернулись к себе в каюту, вы оставили эту пару в обществе друг друга. Кто возьмется рассказать, чем они занимались в оставшиеся часы? Черт побери, сэр, — обратился лейтенант к дяде Джилу, — неужели вы не признаете хотя бы возможность?

— Да, возможность я признаю. Строго говоря, это было первое, что пришло и мне в голову.

— Вот как, мистер Бетьюн? И почему же?

— Потому что я большой любитель детективов. Другой причины я не вижу. И даже признавая такую возможность, как убежденный последователь Шерлока Холмса, отца Брауна и Эркюля Пуаро, не могу не сказать, что не верю ни единому слову из этого предположения.

— Как и я, — поспешно согласился Джефф. — Эту версию можно было бы подкрепить, указав, что как-то Дэйв сравнил Серену с Айрис Марч, чрезмерно раскованной героиней «Зеленой шляпы», которая пользовалась дурной известностью, — хотя лейтенанта не было на месте и он не мог слышать, как Дэйв это сказал. И опять-таки есть весомые причины, не имеющие никакого отношения к детективным романам, почему эта версия кажется весьма сомнительной.

— Можем ли мы выслушать эти причины?

— Если у Дэйва были какие-то кровосмесительные отношения с Сереной, я не верю, что он бы постарался оставить меня в Холле. Затем случился ее торопливый побег отсюда в пятницу вечером после какого-то загадочного телефонного звонка: не подлежит сомнению, что она спешила в город на встречу с неизвестным нам любовником. А Дэйв остался в Холле, не так ли?

— В самом ли деле он остался, мистер Колдуэлл? — спросил лейтенант Минноч. — Он много чего вам наговорил, буквально загипнотизировал вас, чтобы вы ему поверили; он очень настойчивый молодой джентльмен. Он уже пустил вам пыль в глаза предположением о неизвестном любовнике. Далее. В пятницу вечером в гараже стояли несколько машин. Договорившись с ни о чем не подозревающим сообщником о телефонном звонке, он мог последовать за мисс Сереной, куда бы она ни поехала. Неужели вы не заметили, что ни о ком из них не было ни слуху ни духу, пока вы снова не встретились с ними в субботу утром? Можете вы ручаться, что в пятницу вечером Дэйв не покидал дома?

— В пятницу вечером он выходил из дому. Но только чтобы купить сигареты на углу Руперт-Корнер.

— Это он вам рассказал, да?

На кончике сигары дяди Джила вырос длинный столбик пепла. Дядя Джил стряхнул его, сделал две глубокие затяжки и растер сигару в пепельнице.

— Вы обещали, лейтенант, — сухо напомнил он, — что представите доказательства в пользу своей точки зрения. Пока же, правы вы или нет, мы слышали лишь теории и ничего больше. Так имеются ли доказательства?

— Можете не сомневаться, что получите их, сэр! Через минуту я их вам выложу! Хотя перед этим, — вскинулся коренастый полицейский, — я бы хотел задать вопрос вашему племяннику. Вы, молодой человек, категорически не принимаете идею — хотя я назвал бы ее непреложным фактом, — что Дэйв Хобарт поддерживал неприемлемые отношения со своей сестрой?

— Да, я не могу этого принять.

— Но ведь он говорил о какой-то женщине в его жизни, разве не так? Вы же, надеюсь, не будете этого отрицать? Очень хорошо! И если этой женщиной была не Серена Хобарт, кто же, во имя здравого смысла, она такая?

— Боюсь, что на это нелегко ответить. Не секрет, что ею могла быть Кейт Кит. Но Дэйв никогда не воспринимал ее слишком серьезно; вот уж о ком не скажешь, что она воды не замутит. Я думаю, что Дэйв имел в виду другое: есть девушка, которую Дэйв хотел бы видеть женщиной своей жизни, но он глубоко расстроен, потому что она не хочет считать его мужчиной ее жизни.

— Да? И что же это за девушка?

— Пенни Линн.

— Значит, мисс Линн? Обаятельное маленькое создание, настоящая леди?

— Да, лейтенант. Дэйв сделал не одно замечание, дающее понять, что Пенни у него настолько не выходит из головы, что, дай она ему какой-то знак благоволения, он бы ради нее прыгнул за борт. Но она никаких знаков ему не подавала. Скорее всего, Пенни интересовал… кто-то другой. И Дэйв знал это. В пятницу вечером он сказал, что никто не будет у нее пользоваться успехом, пока рядом этот другой.

— Кстати, не себя ли вы имеете в виду?

— Я отвечаю на ваши вопросы, мистер Минноч, а вот истолковывать мои ответы можете как пожелаете. Если вы спросите, что с моей точки зрения представляет собой Дэйв, я вам отвечу. Женщина его жизни не может стать таковой, что и расстраивает его.

— Хо! — вскричал лейтенант Минноч, придя в возбуждение и привстав на цыпочки с вскинутым кулаком. — Согласен, Дэйв Хобарт расстроен, но в силу совершенно другой причины. Эти Хобарты всегда были довольно забавной публикой, что ни для кого не являлось секретом. Только не требуйте у такого нормального человека, как Гарри Минноч, чтобы он сочувствовал греху, о какой бы религии ни шла речь. По крайней мере, такой простой человек, как Гарри Минноч, все видит насквозь.

— И что из этого? — вопросил дядя Джил, полуприкрытыми глазами рассматривая офицера полиции.

— Так это ясно как Божий день! Дэйв Хобарт расстроен потому, что женщина, к которой он вот уже столько времени привязан, — это его собственная сестра. Но этот ветреный и остроумный молодой джентльмен не может выносить те адские муки вины, на которые его обрекла больная совесть. Так что он убил свою сообщницу по пороку, надеясь таким образом избавиться от тяжелой ноши — как до него делали другие преступники в случаях, которые я могу привести. Он убил ее так ловко и, можно сказать, продуманно, что, остановись он на этом, мы бы никогда не смогли выдвинуть против него обвинения. Могли бы подозревать, да, и в самом деле подозревали, а вот доказать не смогли бы. Но мог бы он ограничиться только этим? О нет! Такие умные типы никогда не торопятся ставить точку. Он должен был внести и дополнительные штрихи, он должен был довести картину до совершенства — но он перехитрил сам себя, и мы его вычислили.

Хотя лейтенант Минноч старался хранить бесстрастие, его слова, обращенные к дяде Джилу, буквально сотрясали все вокруг.

— Гарри, — спросил окружной прокурор, — никак я уловил нотку триумфа?

— Может, и уловили, сэр. Не хочу говорить, что сообщал вам об этом, не хочу напоминать, что он уговорил вас. Я знал, что ему-то не угрожала никакая опасность; я знал, что он был убийцей. Но когда в субботу вечером вы попросили меня приставить к нему охрану, я подчинился начальству и поставил у его дверей О'Банниона.

— Вы уже выдвигали теорию, не так ли, что нападение в воскресенье днем было инсценировкой?

— Это больше чем теория, сэр. Он инсценировал все подробности нападения; он выдал кучу вранья, которое не могло бы обмануть и сущего младенца, не говоря уж о вас. Вчера днем я было начал приводить вам и мистеру Колдуэллу свои доказательства, а сегодня покончу с ними. Мои старания, без сомнения, повлекут за собой с вашей стороны попытку доказать, что никто чужой не мог войти в дом через боковую дверь, напасть на Дэйва и уйти из дома тем же путем.

— Частично так и есть.

— Ну и?..

Преисполнившись теперь уверенности, Гарри Минноч позволил себе быть снисходительным.

— Никто не входил и не выходил, мистер Бетьюн. Перед домом, как я показывал вам, сплошь лужи и грязь. И можете мне поверить, ни одна живая душа не могла бы подняться по этим ступеням, пересечь коридор, где нет ковра, в спальне нанести удар своей жертве и снова выйти — и все это без малейшего следа воды или грязи на полу. О'Баннион, который стоял неподалеку от двери, не слышал ни единого звука. И как мистер Дэйв объяснил все это? Человек с дубинкой был без обуви — это единственное, что он мог сказать. В Японии, может быть, и снимают обувь перед домом. Но в нашей стране не принято так поступать, сэр, и я сказал мистеру Дэвиду, что его история — откровенная ложь. Если мои доводы вас еще не убедили, я готов подкрепить их доказательствами на дубинке.

— Доказательствами на дубинке?

— Тут у меня имеются, — торжествуя, сказал полицейский, извлекая свой блокнот, — открытия, сделанные нашим дактилоскопистом, который исследовал дубинку, найденную на полу рядом с Дэйвом Хобартом.

— Да?

— На дубинке не было отпечатков пальцев, вообще не имелось никаких отпечатков. Только какие-то грязноватые пятна, словно дубинку держали в перчатках или потом вытерли. — Лейтенант Минноч потряс в воздухе своим блокнотом. — Вы были весьма саркастичны, когда я сказал, что дубинка может нам рассказать многое без слов. Вы назвали это каким-то парадоксом. Но это оказалось святой истиной!

Джилберт Бетьюн выпрямился на стуле.

— Один момент, Гарри. Значит, вы убеждены, что Дэйв, надев перчатки, для пущего правдоподобия ударил себя по голове? В таком случае, какая судьба постигла перчатки? Вы же знаете, что он потерял сознание. И если он пустил в ход дубинку…

— Он не пускал в ход дубинку, сэр. Никто ею не пользовался! Она была только частью мошенничества, чтобы ввести нас в заблуждение. Он держал ее наготове под пижамой или халатом и прикасался к ней только через ткань.

— И затем?

— В соответствующее время, — уверенно сообщил Минноч, — он крикнул, перевернул стол с посудой, отшвырнул дубинку и с размаху врезался головой в пол, чтобы обзавестись травмой. Нам никуда не деться от доказательств. Я утверждаю, что вот так он это сделал, и говорю, что мы разоблачили его!

В доме стояла тишина, поэтому, несмотря на закрытые двери между библиотекой и малой гостиной, они услышали, как издалека доносится телефонный звонок. Короткое время спустя стук в дверь библиотеки возвестил о появлении Катона, который сказал, что мистера Бетьюна просят к телефону.

Дядя Джил, откровенно ждавший этого звонка, торопливо вышел. Отсутствовал он недолго. После паузы в две или три минуты, в течение которых Джефф и лейтенант Минноч молча смотрели друг на друга, окружной прокурор вернулся. Дав Катону указание включить свет в кабинете, после чего покинуть его, он снова занял свое место за библиотечным столом.

— У вас довольный вид, мистер Бетьюн, — голосом обвинителя сказал лейтенант Минноч.

— Я в самом деле доволен, — признал дядя Джил. — Туман понемногу начинает рассеиваться.

— Если вы спросите меня, сэр, я скажу, что он полностью рассеялся! Я выстроил обвинение против Дэйва Хобарта! У вас есть к нему какие-то замечания?

— Конечно, у меня имеются замечания! — с энтузиазмом заверил его дядя Джил. — Вы более чем просто усердный офицер полиции, Гарри. Кроме того, вы еще и непризнанный поэт.

— Поэт?! — воскликнул лейтенант Минноч с таким видом, словно его обозвали погремушкой или слонопотамом.

— Именно это я и имел в виду. Та романтическая история, которую вы тут перед нами выложили…

— Романтическая? Ради святого Петра и всех угодников…

— Неподдельно романтическая. Одно из определений романа гласит, что это повествование в прозе или иногда в стихах со сценами, инцидентами и любовными историями, далекими от повседневной жизни. Что вы и создали, друг мой; ваша реконструкция отвечает всем этим определениям. Более того: если бы вы столь часто не уверяли меня в обратном, я бы заподозрил, что вы тайком почитываете детективные романы.

— Сэр…

— В историях с убийствами почти всегда встречается один и тот же ход: тот, на кого напали, но не убили, сам становится обвиняемым в убийстве, и выясняется, что рану он нанес себе сам, ибо она часть преступного замысла. Воображением вас Бог не обидел, вы и это тоже учли…

Лейтенант Минноч расправил плечи:

— Послушайте, сэр, я попросил бы вас! Можете говорить все, что хотите, но не заставляйте меня выслушивать ваши разглагольствования. Пусть вы думаете, что я не прав — но в чем же? Есть ли хоть один вопрос, на который я не могу ответить?

— Да, есть. Если Дэйв Хобарт убил свою сестру, то каким образом он это сделал?

— Ну…

— Думаю, и у вас есть сомнения по этому поводу. У этой романтической фантазии о странных любовных отношениях, пронизанных не менее странным чувством вины, не хватает точки опоры. Поскольку дверь заперта изнутри, а окна были фактически недоступны, каким образом убийца попал в спальню и покинул ее? Пока вы не ответите на этот вопрос, лейтенант, вы не можете привлечь Дэйва Хобарта к суду. Вы не сможете обвинить его. У вас вообще нет дела.

— Что ж, сэр, а можете ли вы объяснить действия убийцы?

— Думаю, что могу. Я считаю, что могу назвать имя убийцы, который действовал один и не имел сообщников, сознательных или невиновных. Составив мнение о личности убийцы, я сначала и сам не поверил в него, потому что оно было еще более бредовым, чем ваше, но выяснилось, что в его пользу говорят убедительные соображения. Если повезет, то завтра у меня будут неопровержимые доказательства. — Дядя Джил вскинул брови. — А тем временем…

— Что тем временем? — быстро спросил Джефф.

Джилберт Бетьюн извлек очередную сигару из жилетного кармана, откусил кончик и раскурил ее.

— Пришло время, — сказал он, — озвучить половину загадки. Ее можно назвать безобидной половиной, хотя, если не знать, о чем идет речь, она может вызвать потрясение. Последний телефонный звонок, который так обрадовал меня, поступил не из моего офиса. Его источником была некая алжирская фирма, находящаяся в пригороде Нового Орлеана, что за рекой; мне была нужна помощь специалистов определенного рода, а завтра понадобится помощь других экспертов. Приступая к объяснению этой первой, безобидной, половины загадки, лейтенант, я приглашу моего племянника в качестве свидетеля. Во время путешествия вниз по реке ты, Джефф, видел, что оба, и Дэйв, и Серена, испытывали серьезное нервное напряжение. Оно тяжело давило на них; оба они испытывали душевный дискомфорт. Что было тому причиной?

— Не спрашивайте меня, дядя Джил! Я так старался найти ответ, что почти убедился — его нет.

— И, тем не менее, он имеется. Не стоит выносить на передний план кровосмесительную связь между братом и сестрой. Чего оба они боялись?

— Да, так чего же оба они боялись?

— Они боялись, что могут потерять Делис-Холл, — ответил дядя Джил, — так как не хотели расставаться с ним. Серена очень часто и очень горячо убеждала тебя, что хотела бы расстаться с домом. Пенни Линн сомневалась в этом, и Дэйв позже признал, что Серена была так же привязана к этому дому, как и он. Но казалось почти неизбежным, что им придется потерять Холл. Эту информацию в своем офисе без большой охоты выложил тебе Айра Рутледж, после чего стало ясно, что Харальд Хобарт растратил большую часть семейного состояния. Единственным, на что еще можно было рассчитывать, оставался Холл. И чтобы окончательно не пойти ко дну, они должны были продать его мистеру Мерриману из Сент-Луиса. Разве что…

— Прошу прощения, сэр, — перехватил нить разговора лейтенант Минноч. — Должен признать, ваши слова имеют смысл. Но пока я не ухватываю его. Я не вижу, куда вы клоните. Чтобы не пойти ко дну, им пришлось бы продать свое имущество, разве что… так что именно?

— Разве что, — воскликнул Джефф, которого осенило, — они бы нашли спрятанное золото коммодора Хобарта! Груз золотых слитков стоимостью триста тысяч долларов избавил бы их от всех хлопот в будущем, а также позволил сохранить Холл.

— Но ведь они не нашли золото? — вопросил лейтенант Минноч. — Так ведь?

— Да, они не нашли золото, — признал дядя Джил. — И при таких трагических обстоятельствах, друзья мои, я вряд ли могу испытывать удовольствие, сообщая вам, что его нашел я.

— Где? — в голос вскричали оба слушателя.

Джилберт Бетьюн неторопливо выпустил кольцо дыма и, храня молчание, смотрел, как оно рассеивается в воздухе.

— Давайте посмотрим, — наконец продолжил он, — что мы могли извлечь из некоторых загадочных намеков, оставленных изобретательным пожилым джентльменом, который продолжал бы хранить верность детективным сочинениям, пусть даже они были бы так же сложны, какими стали сегодня. Он нашел это золото летом I860 года, ровно за двадцать два года до того, как доставил сюда этот дом. Где же, не вызывая никаких подозрений, он мог хранить его в течение этого времени, а также и после? При всем уважении к золоту, вспомните его собственные слова. «Оно здесь, — сказал он своему сыну. — Оно не захоронено, в определенном смысле оно даже не скрыто. Когда ты поймешь, как его искать, ты убедишься, что оно на виду». И снова — аккуратно выписанные слова: «Не доверяй поверхности; поверхность может быть очень обманчива, особенно если над ней поработать. Смотри Евангелие от Матфея, 7:7». Что значит «поработать». И библейская цитата. Кто, кроме… впрочем, не важно. Вчера, в ходе размышлений, какой поверхности не стоит доверять, кто-то спросил, о какой поверхности идет речь — кирпичной, каменной или деревянной. Когда я ответил, что, может, ни об одной из них, похоже, даже мой племянник усомнился, в здравом ли я уме. Но я совершенно здоров и совершенно серьезен. Что за поверхность и как над ней поработали?

Минноч уставился на него:

— В этом кроется какой-то смысл, сэр?

— Кроется. Идемте со мной, вы оба, и я покажу вам.

— Куда, мистер Бетьюн?

— В кабинет, будьте любезны.

Джефф развернулся. Двери в бильярдную, в оружейную и в кабинет были распахнуты настежь. В первых двух помещениях было темно, но, поскольку некоторое время назад Катон включил в кабинете свет, сейчас оттуда падала широкая желтая полоса.

Возглавил процессию дядя Джил, а остальные двое следовали за ним по пятам. Джилберт Бетьюн шел подчеркнуто неторопливо, бросая из-за плеча замечания, пока они пересекали бильярдную и оружейную.

— Как Джефф может засвидетельствовать, не так давно я задал Айре Рутледжу кое-какие вопросы, на которые это светило юридической