/ / Language: Русский / Genre:det_classic

Патрик Батлер защищает

Джон Карр

Не менее изощренное убийство — классическое «убийство в запертой комнате» — совершается и в романе «Патрик Батлер защищает», разгадывать которое берется блестящий адвокат Патрик Батлер.

Джон Диксон Карр

Патрик Батлер защищает

Глава 1

Туман.

Это не был прославленный туман викторианских времен, напоминающий по цвету гороховый суп, с коричневатым оттенком от грязи и копоти каминных труб, а мягкий, перламутровый, призрачно-бледный душитель наших дней.

Он ощутимо сгустился над Линкольнс-Инн-Филдс[1] около половины четвертого дня в конце ноября, когда небо уже начинает темнеть, приглушил свет в окнах нижних этажей, притушил уличные фонари, поднялся клубами, затягивая и другие окна над площадью.

Преодолев четыре лестничных пролета, можно увидеть закрытую площадку с массивными двустворчатыми дверями с табличкой «Прентис, Прентис и Воган», за которыми скрывается почтенная солиситорская[2] контора, основанная в восемнадцатом веке предком мистера Чарлза Прентиса, ныне старшего партнера фирмы.

Толкнув тяжелые двери, вы будете немного удивлены.

Впереди, по обеим сторонам длинного и широкого коридора, покрытого ветхим ковром, пустые темные кабинеты. Слабый свет просачивался лишь из-под двух соседних дверей в противоположном конце коридора.

Над порогом закрытой двери слева пробивался неяркий луч. В этом кабинете молодой мистер Воган, один из двух младших партнеров, составлял чье-то завещание, проклиная тот день, когда он родился на свет. Соседнюю дверь мистер Хью Прентис, другой младший партнер, должно быть, машинально оставил слегка приоткрытой.

— Налить тебе еще чаю, милый? — спросил девичий голос.

— Э-э-э… Нет, спасибо, — с достоинством отозвался голос молодого человека. — Нет! — сурово повторил он, как будто отказывался от рыцарского звания.

— Слушай, мой дорогой, хватит дуться.

— Я? Дуюсь?

В кабинете Хью Прентиса напротив двери, под черной мраморной каминной полкой, пылал жаркий огонь. Перед камином стоял старый черный кожаный диван.

На одном краю неловко сидела Элен Дин, на другом — ее жених, столь же смущенный. Оба старательно и осторожно пили чай. Обоим, очевидно, хотелось придвинуться ближе друг к другу, чего не позволяла пыльная, сухая, замороженная атмосфера конторы «Прентис, Прентис и Воган».

Тридцатилетний, довольно суровый с виду Хью Прентис, темноволосый и темнобровый, сидел выпрямив спину, одетый в официальный черный пиджак и брюки в полоску. Элей повернула голову, и лица обоих молодых людей отразились в широком, чуть покосившемся зеркале, висевшем над каминной полкой.

Ее внешность никак нельзя было назвать суровой.

Девушка с роскошными каштановыми волосами, с сияющим чистым лицом и темными глазами в обрамлении черных ресниц выглядела не па двадцать восемь, а на восемнадцать лет. Впрочем, фигура в зеленом складчатом платье была вовсе не девичьей, а вполне зрелой, сложившейся.

— Да мне наплевать, дуешься ты или не дуешься! — отмахнулась она. — Только, честно сказать, я порой гадаю, не превращаешься ли ты в сухое бревно вроде твоего дяди Чарлза…

— Эй! Полегче!

— …или еще во что-нибудь. Скажи, почему тебя в Кембридже прозвали Сухарем?

— Никто меня не прозывал.

— Прозвали! — Элен громко поставила чашку с блюдцем на столик с чайным подносом. — Твоя собственная сестра мне рассказывала. Но если ты собираешься изображать из себя в этой жуткой конторе лорда верховного судью в мантии, то я лучше уйду. Всему есть предел.

Хью тоже громко поставил свою чашку с блюдцем, шагнул к ней, сел рядом и обнял.

На их головы не грянул гром, не обрушилась молния. Только тонкие струйки тумана кружились в убогом кабинете, затуманивая и затягивая ослепшие белые окна. Огонь вспыхивал и трещал. Прошло много времени, прежде чем Элей пробормотала:

— Милый! Неужели ты действительно должен работать?

Хью резко дернулся, как от булавочного укола, и взглянул на нее.

— Мне бы хотелось… — проговорил он, — хотелось бы, чтоб ты снизошла и составила обо мне более верное представление. Должен ли я работать?…

— Не придирайся, Хью. Я совсем не о том. Хочется только выяснить, любишь ли ты меня.

— Должен ли я работать! — вскричал мистер Прентис, выходя из себя. — Он вскочил и словно скрестил руки на груди. — Когда все сотрудники фирмы, начиная с дяди и кончая рассыльным, валяются в гриппе, тебе, может быть, интересно будет узнать, что мы с Джимом Воганом пашем как лошади… Мы…

Хью озабоченно насупился, заметив страдальчески гневную гримасу, промелькнувшую по лицу Элен. Однако он ошибся — она морщилась не от душевных страданий. Взглянув через плечо на тощую кожаную подушку у себя за спиной, она протянула руку к спинке дивана и вытащила засунутую под подушку книжку.

— Что-то все время впивалось мне в спину, — объяснила она. — Я думала, это ты, и не возражала, а оказалось, что нет. — И взмахнула книгой в яркой обложке под названием «Труп в кустах».

— Дай сюда! — с неприличной поспешностью потребовал Хью.

Выхватив у нее книжку, он направился к металлическому зеленоватому картотечному шкафу, стоявшему между двумя окнами южной стены, выдвинул большой нижний ящик, почти доверху забитый литературой подобного рода, швырнул туда «Труп в кустах» и с грохотом задвинул.

— Не надо об этом болтать, — серьезно предупредил он. — Иначе клиенты сочтут меня несерьезным.

Элен прыснула — не сумела сдержаться, расхохоталась ему в лицо. Порой самая любящая и преданная женщина в подобных случаях не способна держать себя в руках, хотя это всегда страшно бесит мужчину.

— Можно спросить, что тут такого смешного?

— Извини, милый. Дело в тебе.

— Неужели?

— Хью, ты врун. Ты просто обожаешь с головой погружаться в бурные приключения, описанные в таких книжках, вычисляя ловкого преступника. Скажешь, нет?

— Нет, конечно.

— Сейчас из тумана появится темнокожий незнакомец с иностранным акцентом, — серьезно продолжала Элен, — представится Омаром Испаханом, сообщит о трупе в запертой комнате, ты схватишь шляпу и пулей помчишься за ним. — Лицо девушки затуманилось. — Ох, милый, и я за тобой. Если храбрости хватит.

— Слушай! — с отчаянием воскликнул Хью.

— Что?

— Я не читал детективов уже две недели, — заявил он тоном завзятого наркомана или запойного алкоголика. — Никакой возможности не было! Мы с Джимом даже сами бегаем вместо курьеров. Смотри!

Элен сперва показалось, будто Хью указывает на собственный широкий аккуратный письменный стол, стоявший напротив дивана, на котором горела лампа под зеленым абажуром, бросая холодный ровный свет на стены зеленовато-желчного цвета. В этом свете взгляд ее темных глаз смягчился, прелестное лицо засияло, она подалась вперед, раскинув руки по спинке дивана.

У письменного стола стояло старое вертящееся кресло, на сиденье которого лежал потертый кейс, а на спинке аккуратно висело темное мужское пальто, шляпа-котелок и серые перчатки. Элен ненавидела котелки (особенно на своем женихе), но ей не хватало духу его растоптать или выкинуть прочь.

Хью прошагал к креслу, покопался в портфеле, вытащил большую папку из желтоватого блестящего картона, перевязанную розовой ленточкой.

— Вот подготовленное для барристера дело со всеми материалами и изложением обстоятельств.

— Знаю, милый.

— Очень хорошо. Его подготовка стоила адских трудов. И ровно в пять часов я обещал доставить папку в кабинет Патрика Батлера в Темпле[3].

— Патрику Батлеру? — переспросила Элен. — Жуткий тип!

Лицо Хью озарила дьявольски очаровательная улыбка. Он вдруг на миг предстал в своем истинном облике и сунул папку обратно в портфель.

— Патрик Батлер, моя дорогая, лучший судебный адвокат, по крайней мере по уголовным делам. Его называют «великим защитником».

— И «проклятым ирландцем».

— Согласен, завистники называют и так. Потому что он всегда выигрывает. — В голосе Хью звучало обожание, восхищение. — Знаешь, он никогда не возьмется за дело, представленное министрами, никогда не выступит от имени государственного обвинения. Патрик Батлер всегда выступает со стороны защиты.

— Да! — выпалила Элен. — Да! Потому что умеет извратить факты, подольститься к присяжным и оправдать убийцу, основываясь на ложных свидетельствах…

Она вдруг умолкла. Улыбка Хью слегка изменилась.

— Тише, детка, — мягко сказал он. — Знаешь, нельзя говорить так ни о ком из моих коллег.

Сначала Элен не чувствовала особой ненависти к известному барристеру. Однажды встречалась с ним, несколько раз слышала выразительные гладкие громкие речи в суде, испытывая к нему только легкую неприязнь. А теперь, когда выяснилось, что Хью почитает его божеством в области своей профессиональной деятельности, по-настоящему невзлюбила мистера Батлера.

— Извини, — сказала она, — но я попросту не выношу его чудовищного высокомерия…

— На самом деле он вовсе не высокомерен.

— …или его царственного утверждения: «Я никогда не ошибаюсь». Подумать только! Когда-нибудь, Хью, этот человек совершит такую ошибку, что шлепнется в глубокую яму и никогда из нее не выберется.

— Пока он подобных ошибок не совершал, правда? — улыбнулся Хью.

— Ха! — усмехнулась Элен.

— И хватит нам ребячиться.

Девушка вздохнула. Ровный яркий свет настольной лампы сверкнул на подаренном женихом в честь помолвки кольце с бриллиантом, которое она крутила на пальце.

Хью не обратил на это внимания.

— Допустим, — продолжал он, с важным видом расхаживая по кабинету, — Батлер пользуется не совсем обычными методами. Он видит в судопроизводстве интеллектуальную игру, где требуется победить соперника. Между нами говоря, он предпочитает защищать виновных. Говорит, в защите невиновного нет никакой чести для истинного спортсмена.

— И ты тоже так думаешь? — вскричала Элен.

— О, без сомнения, это очень прискорбно. Да, да. И все-таки! Ты только что упрекнула меня, будто я хочу жить как герои детективных книжек.

— Так оно и есть! И к тому же подражаешь своему драгоценному мистеру Батлеру и в данный момент выражаешься точно как он.

Хью замер на месте.

— Святой Георгий, надеюсь, я есть я! — Элен промолчала, он махнул рукой. — Суть в том, что Батлер действительно живет среди подобных проблем. После дела о колдовстве шесть-семь лет назад на него свалилась целая куча процессов, на основе которых можно было бы писать настоящие детективы — с исчерпывающими доказательствами и логическими заключениями. С другой стороны, твой Омар Испахан…

— Какой еще Омар?

Хью снова замолчал.

— Откуда мне знать, черт возьми? Ты же упомянула этого возмутителя спокойствия. Сказала, если он сюда войдет…

— Почему же он мой? — с достоинством уточнила Элен. — Он никто. Я его просто выдумала для иллюстрации.

— Элен, что это значит?

— Ничего, разумеется. Продолжай, дорогой.

— Ладно, — согласился Хью, — давай возьмем его для иллюстрации. Личность, называемая Омаром Испаханом, никак не может фигурировать в детективе. Ему место только в триллере. Я против триллеров ничего не имею, не думай, а даже их люблю! Но к реальной жизни они имеют такое же отношение, как мавританский кинжал, которым я разрезаю бумагу. Если сейчас в дверь войдет старик Омар, он не станет рассказывать об убийстве в закрытой комнате, а наболтает что-нибудь о международных поставщиках наркотиков или о белых рабах, что абсолютно неинтересно, даже если это и правда. Омара Испахана не существует, даже как мифа. Его быть не может. Ясно?

В этот самый миг далекие церковные часы за Линкольнс-Инн-Филдс начали глухо отбивать пять. Оконные стекла задрожали от боя, приглушенного туманом. И сразу же в приоткрытую створку двери кто-то тихо, но настойчиво постучал.

Элен потом рассказывала, что сердце у нее чуть не остановилось. Странно. Нет ничего зловещего в стуке в дверь под бой часов. Но последующие события убедили Хью с невестой в обратном.

От резкого толчка дверь широко распахнулась внутрь, чуть не стукнувшись о стену. В проеме стоял невероятно странный карлик.

Ростом он был не более пяти футов, костлявый, худой, но казавшийся плотным, в длинном темном, довольно поношенном пальто с каракулевым воротником, какое в последние пятьдесят лет редко можно увидеть.

Живые черные глаза на худом смуглом лице с тонкими чертами и длинным носом бегали из стороны в сторону — то ли от страха, то ли от волнения. Торчащее адамово яблоко прыгало вверх-вниз на тощей шее над чистым белым воротничком и довольно грязным галстуком-самовязом. На голове чуть набекрень сидела зеленая феска с кисточкой — почетный знак паломничества правоверного мусульманина в Мекку.

Так он и стоял на пороге, вращая глазами, обливаясь потом, а вокруг струились клубы тумана.

— Добри… дэн, — произнес визитер неожиданно низким, но тихим голосом.

— Э-э-э… — протянул Хью. — Добрый день. Маленький человечек быстро, опасливо глянул налево, потом, помедленнее, направо. И четырьмя стремительными шагами вбежал в кабинет.

— Ты… мистер… Прен-тис? — спросил он, сражаясь с английским языком. — Тот самый мистер Прен-тис?

— Да, моя фамилия Прентис, но…

— Абу Испахан, — представился незнакомец. — Можно, пожалуйста, поговорить, только мы с тобой, ты и я? А?

Глава 2

Стихал последний из пяти гулких ударов.

Хью озабоченно взглянул на свои наручные часы, покосился на кейс с материалами дела, которые обещал доставить Патрику Батлеру ровно в пять, на Элен, которая по-прежнему сидела под настольной лампой с широко раскрытыми глазами, раскинув руки по спинке дивана. Oн понял, что она не случайно почти угадала имя незнакомца. Видимо, где-то недавно слышала или читала об Омаре Испахане. Элен тоже подумала об этом, хотя лишь смущенно махнула рукой.

Тем временем Абу Испахан забился в истерике.

— Я пришел… — начал он, и тут вдруг его осенило. — Monsieur! Un moment! Vouz parlez franc,ais, peut-etre?[4]

— Un… petit… peu. Oui.[5]

— Alors, ecoutez! — крикнул Абу Испахан, схватив Хью за лацканы пиджака. — Mon frere, qui est magicien, a ete escroque.[6]

— Вашего брата-чародея обманули?

Потрясенный Хью вовсе не был уверен в точном значении французского слова «escroque». Он чувствовал, что это слово имеет еще какое-то значение — более точное, более специфическое. Однако выяснять было некогда, а мужчина в зеленой феске вроде бы утвердительно тряхнул головой.

— Si, si, si! Et si vous ne m'aidez pas, il arrivera un meurtre.

— Говорите, что если я не помогу, произойдет убийство?

— Да.

Элен грациозно поднялась с дивана:

— Пожалуй, я пойду.

— Да мне и самому надо бежать.

Элен почти не красилась, вьющиеся на концах волосы длиной до плеч лишь слегка растрепались. Даже не взглянув в зеркало над камином, она схватила со стоявшего рядом стула меховую шубку. Хью, вырвавшись из рук визитера, шагнул к ней и помог одеться. Она ему ничего не сказала, кивнула по пути Абу Испахану, нервно улыбнувшись при этом, на что тот ответил глубоким, не менее нервным поклоном.

В дверях девушка остановилась:

— Хью, мы все-таки сегодня обедаем вместе?

— Да, конечно. А что?

— Ничего. Я просто спрашиваю.

— Ну послушай, Элен…

— Да?

Хью тяжело сглотнул и взял себя в руки.

— Я за тобой заеду. Ладно? В семь.

— О, как хочешь, — холодно ответила Элен и с достоинством удалилась.

Хью, с виду выдержанный, уравновешенный молодой человек, подавил импульсивное желание рвануть себя за волосы и продолжал стоять столбом перед Абу Испаханом, глядя сверху вниз на клиента мрачным, байроническим взором.

— Проходите, мистер Абу, — предложил он.

— Pardon?

— Проходите, пожалуйста. Снимите пальто и… нет… феску, наверно, вы в помещении не снимаете?

— Non! Jamais de la vie![7]

Хью сдернул с костлявых плеч визитера пальто с каракулевым воротником, и Абу Испахан предстал перед ним в облегающем темном костюме французского покроя с широкими лацканами. Пальто Хью бросил на каталожный шкаф рядом с забытым дневным выпуском «Ивнинг ньюс», метнулся к камину, отодвинул в сторону столик с чайным подносом. Чашка подскочила, упала и, ударившись об угол камина, разбилась. Абу Испахан вздрогнул, словно от выстрела.

— Doucement! Il faut que…[8] Ox, проклятый французский язык! Проходите сюда, сэр. Садитесь.

Абу Испахан уселся на диван.

Хозяин кабинета взял в руки щипцы, подбросил в угасавший огонь три куска угля, от которых пошел черный дым.

— Во-первых, мистер Абу, позвольте сказать, я отдал бы десять лет жизни за то, чтобы сию же минуту вас выслушать…

— Ах!

— …но, увы, не могу. У меня назначена деловая встреча, на которую я уже опоздал.

Абу Испахан, не сводя с него выжидающих, собачьих глаз, вскочил с дивана. Хью непрофессионально толкнул его обратно.

— Однако, — продолжал он, — я вернусь не позже чем через полчаса, максимум — через сорок пять минут. А тем временем мой партнер, — Хью мотнул головой в сторону соседнего кабинета справа, — запишет все факты, которые вы соблаговолите изложить. К моему приходу…

— Нет! — возразил Абу Испахан. — Не партнер. Ты. Никто, один мистер Прентис! Trois quarts d'heure, hem?[9]

— He больше, обещаю.

— Хорошо. Жду.

— Значит, вы намерены ждать, сэр? — уточнил Хью, привыкший к нетерпеливым и властным клиентам. — У вас есть время?

— Время? — повторил визитер по-французски. — Что такое время? — На смуглом лице промелькнуло скептическое выражение, он откинулся на спинку дивана, скрестил на груди руки. — В моей стране, в Персии, время всего лишь дар, который позволяет нам немного подольше поспать. Время!…

— В таком случае, — сдался Хью, — если желаете, просмотрите газету. — Он поспешно схватил с верхней полки каталожного шкафа «Ивнинг ньюс» и сунул посетителю. — Турецкие, виргинские сигареты в ящичке на каминной полке. Если понадобится что-нибудь еще, позвоните.

— Хорошо. Спасибо.

Хью напялил на себя пальто, натянул серые замшевые перчатки, надел котелок. И только тут заметил, что вспотел не меньше, чем Абу Испахан. Он закрыл кейс и защелкнул замки, по-прежнему сгорая от любопытства.

— Вы говорите, — спросил он, отважно бросаясь в пучину французского языка, — произойдет убийство?

Сигнал тревоги — посматривай по сторонам!

Абу дернул головой, сидевшей будто на сломанной шее. Он был так мал ростом, что за спинкой дивана виднелись одни глаза, сморщенный лоб и зеленая феска с пляшущей кисточкой.

— И кого же убьют? — поинтересовался Хью.

— Моего… брата.

— Из-за чего?

— Из-за денег! — страдальчески воскликнул Абу Испахан. — Деньги, деньги, деньги…

Маленький человечек оказался непревзойденным мастером пантомимы. Гибкие руки живо изобразили растущие стопки монет, пачки банкнотов, связки ценных бумаг, большой и указательный пальцы левой руки жадно пересчитали кипу бумажек.

— Кто же хочет убить вашего брата?

Абу сознательно пропустил вопрос мимо ушей, отвел взгляд, осмотрел углы кабинета, бросил взгляд па руки Хью Прентиса.

— Ваши перчатки, — отрывисто произнес он по-французски.

— Мои — что?…

— Все беды, — воскликнул Абу Испахан, по-прежнему по-французски, — свалились па мою голову из-за ваших перчаток!

Первое впечатление Хью — либо он ослышался, либо имеет дело с сумасшедшим — развеял умный, проницательный, даже лукавый горящий взгляд глаз, смотревших на него с дивана.

— Идите, не тратьте зря время, — приказал Абу, разворачивая газету.

Хью повернулся к двери.

Он автоматически окинул взглядом письменный стол, проверяя, все ли в порядке, и смутно почувствовал: нечто, что должно было там находиться, с него исчезло. Возможно, газета, а может быть, что-то другое… Но когда он подумал о газете, другая мысль промелькнула у него в голове. Однако маленький перс не дал ему времени на размышление.

Выходя и закрывая за собой дверь, Хью начал колебаться. Его состояние ума было явно далеко от нормального. Охваченный нетерпением, он страшно боялся, что этот таинственный клиент улетит от него, растворится в тумане, прежде чем он успеет до конца его выслушать.

Поэтому, оставив дверь приоткрытой на пару футов, он на цыпочках подошел к закрытой двери соседнего кабинета, отделенной от него двумя косяками и узким простенком, и тихонько постучал.

Ответа не последовало. Хью постучал погромче — с тем же результатом.

— Джим, — шепнул он и толкнул дверь. Кабинет был пуст.

Он сделал пару шагов вперед, огляделся вокруг. Кабинет Джима был почти таким же, как его собственный, только перед камином отсутствовал удобный диван. На захламленном письменном столе — не то что у аккуратного Хью — стоял точно такой же потертый открытый кейс.

— Джим!

— Чего тебе, старик? — Голос прозвучал так близко, что Хью вздрогнул и оглянулся.

За его спиной стоял крупный, неряшливо одетый, рыжеволосый Джим Воган.

— Ш-ш-ш! — зашипел Хью, оттолкнул его и опять заглянул в свой кабинет.

Абу Испахан пока не исчез. Он сердито расправлял страницы газеты, приглаживал их ладонью и делал неодобрительные замечания, предположительно на персидском или арабском языке.

Не покидая точки наблюдения, Хью повернул голову и посмотрел на своего компаньона.

— Ш-ш-ш! — повторил он.

— Да что с тобой, черт побери?

— Ш-ш-ш! Где ты был?

— Я? В туалете в конце коридора, а ты что думал? Но повторяю…

— Прошу еще раз, говори потише.

Джим подбоченился, вздернул песочные брови над ярко-голубыми глазами, отступил на шаг, пристально глядя на Хью. Они вместе выросли, служили в одном морском десантном полку, Джим был помолвлен с его сестрой Моникой.

Но, несмотря на тесную дружбу, молодые люди были совсем разные.

Джим вырос крупным, плотным, а Хью гибким и стройным. Джим был ленив, по практичен; трудолюбивый Хью любил дать волю буйной фантазии. Обычно Джим являлся на службу в черном форменном пиджаке и полосатых брюках. В данный момент он был без пиджака, с закатанными рукавами, обнажавшими веснушчатые руки, распущенным узлом серого галстука под накрахмаленным воротничком и расстегнутыми на животе пуговицами жилетки. Замечание, что у него начинает расти брюшко, считалось смертельным оскорблением.

Тем не менее он покорно понизил голос до шепота:

— Ладно, ладно. Что стряслось? Где Элей?

— Давно ушла. Кажется, я ее снова обидел, хоть и не знаю чем.

— Неужели не знаешь? — прищурился Джим. — Ну-ну!

— Ш-ш-ш!…

— Если эта девушка, по причинам абсолютно мне непонятным, не признает тебя Божьим даром для женщин, считай, ты ее уже потерял. Тебе никогда не приходило в голову сказать ей комплимент? Послать цветы? Поухаживать время от времени?

— Я все это делал! — возразил Хью, искрение, но ошибочно в этом уверенный. — Только нельзя хватать через край, иначе она сочтет меня слабовольным. Ей это не понравится.

— Всем женщинам это нравится. Слушай, а разве у тебя не назначена встреча с Патом Батлером?

— Назначена! Назначена!… В том-то и дело: мне нужна твоя помощь.

— Да? В чем же?

— У меня в кабинете сидит клиент. Поговори с ним, займи его, постарайся, чтобы он не соскучился и не ушел. Ты ведь хорошо говоришь по-французски?

— Пожалуй. А что? Он француз?

— Нет, перс по имени Абу Испахан в зеленой феске. Если я не помогу, его брата убьют. А все беды на него свалились из-за моих перчаток, хотя я не понимаю, что бы это значило. Он…

Последовала пауза.

Хью умолк, задумавшись вдруг над собственными словами и видя выражение лица компаньона.

— Ну-ну, — буркнул Джим. И снова пауза. Затем он продолжил: — Кстати, твой клиент толковал о гуриях в чадрах, о девяти бриллиантах, о северной башне в полночь? Господи помилуй, неужели старик Абу ничего не упустил?

— Черт возьми, Джим, дело серьезное! Думаешь, что я тебя разыгрываю?

— Вовсе нет. Но ставлю десять против одного, — палец Джима остановился в двух дюймах от носа собеседника, — что тебя кто-то разыгрывает. Я часто подозревал, старик, что ты идеально подходишь на роль простака для мистификации из какого-нибудь триллера. И вот пожалуйста. Так оно и есть!

Шли минуты, Хью все глубже погружался в отчаяние. Стараясь не кричать, он от нетерпения слегка приплясывал на месте.

— Говорю тебе, дело серьезное! Взгляни на этого парня! Сунь в дверь голову и просто взгляни!

— Нет, спасибо, меня на это не купишь. Возможно, он принял рвотное, чтобы создать эффект отравления, — фыркнул Джим. — Слушай, когда ты повзрослеешь?

Тут в кабинете Хью кто-то вскрикнул.

Может быть, даже в тот самый момент, когда Джим Воган высказал свое саркастическое замечание. Крик все звучал и звучал, он летел по пустой холодной конторе, пробуждая в памяти темные ночные кошмары, завораживая слушателей чисто животной болью.

Партнеры посмотрели друг на друга. Их торопливый шепот в затуманенном коридоре, освещенном лишь светом, пробивавшимся из-под двух дверей, оборвался, как лопнувшая струна.

По-прежнему цепляясь за дверной косяк, Хью повернул голову и заглянул в свой кабинет. Затем вбежал туда на дрожащих ногах и споткнулся о вертящееся кресло перед письменным столом.

Теперь Абу Испахан как-то неуклюже стоял между кожаным диваном и невысокой медной каминной решеткой. Лицо его, на которое Хью не хотелось смотреть, отражалось в покосившемся зеркале над камином. Отражалось бы там частично и тело, если б он не держал в трясущихся руках развернутую газету.

Газетные листы упали. Тощая грудь визитера раздулась, ноги ударили в каминную решетку, он сам чуть не влетел в топку, успев в последний момент оттолкнуться руками. Когда он упал, отражение в зеркале исчезло.

— Потише, — предупредил Джим, стоявший рядом с Хью. Тот бросился мимо письменного стола к дивану.

— Потише, я тебе говорю!

Абу Испахан лежал лицом вниз между диваном и решеткой. Феска с головы свалилась, обнажив сморщенную лысину; рот, открытый от боли, стал похож на рот ребенка. В костлявой груди был длинный кинжал. Он вошел в тело сверху вниз, и рукоятка из слоновой кости торчала косо, как плохо забитый гвоздь.

Спина еще выгибалась, скрюченные пальцы тянулись к ножу, пиджак и жилет пропитала кровь, у лезвия ножа набухали кровавые пузырьки. Глаза упавшего были широко открыты от напряжения.

Хью Прентис уронил кейс на кожаный диван, сорвал перчатки, сунул их в карман пальто, через спинку дивана потянулся к трубке телефона, стоявшего на письменном столе.

— Джим… Может быть, врач сможет…

— Ты же видишь, не сможет.

Хью упал на колени рядом с содрогавшимся телом, пытаясь поднять Абу. Тот со слабыми стонами воспротивился ему, и Хью осторожно опустил его на пол. Почти все газетные листы упали в огонь, остался только один, зацепившись за угол решетки.

Внезапно и этот последний лист вспыхнул, поднялся, охваченный пламенем, и рассыпался ослепительно-желтыми искрами, ярко осветив лицо Хью. Тут Абу Испахан, медленно вращая глазами, узнал того, кто стоял перед ним на коленях. Окровавленной левой рукой он поймал и притянул к себе правую руку солиситора.

— Ваши перчатки, — отчетливо проговорил он и умер.

Глава 3

Наручные часы Хью Прентиса громко тикали, отсчитывая секунду за секундой. Огонь в камине, сожрав три подброшенных куска угля, сник. Хью поднялся на ноги.

— Бедняга… бедняга…

— Да.

— И одна странная вещь.

— Какая?

— Я вот о чем думаю. — Хью прижал пальцы к глазам. — В армии нас учили убивать мгновенно и бесшумно. О, я знаю, это не настоящая жизнь, она прошла, мы о ней забыли. Но вот отчего меня затошнило, когда я увидел это: кто-то плохо сделал свое дело и заставил несчастного мучиться перед кончиной. Понятно?

— Понятно. — Джим вдруг встрепенулся. — Да ведь старик Абу сам покончил с собой…

— Нет.

— Что?

— Нет, я тебе говорю.

Тут уже практичный Джим упал в кресло, нашаривая и расстегивая пуговицы жилетки. На его побледневшем лице отчетливо выступили веснушки. Потом он приподнялся.

— Но этот нож! — вскричал Джим, указывая на названный предмет и снова падая в кресло. — Нож-то твой… Мавританский кинжал, который старый мистер Как Его Там привез тебе из Марокко в подарок. Смотри, вон на столе ножны…

Ножны были изготовлены из прочной синей ткани с толстой картонной прокладкой внутри, семидюймовое лезвие кинжала с дымчатой рукояткой из слоновой кости сужалось к концу до одного дюйма. Хью кивнул, не оглядываясь:

— Вижу, Джим. Я всегда держал его в ножнах, чтобы никто случайно не порезался.

— Ну и дальше?

— Слушай же. Пока я был в кабинете, Абу никак не мог взять нож — я за ним очень внимательно наблюдал. И потом не мог. Выходя из кабинета, я автоматически взглянул на свой письменный стол. Там чего-то не хватало, что-то пропало. Только через несколько секунд, оглянувшись, я понял, что кинжала в ножнах нет.

— Ты точно уверен?

— Абсолютно. Рукоятка всегда видна под включенной лампой. Готов присягнуть — точно. Абу не мог взять нож, которого не было в ножнах. Значит, кто-то вошел раньше, схватил кинжал и убил его.

Джим круто развернулся.

— Стой, стой! — крикнул он. — Когда ты в последний раз видел кинжал в ножнах?

— Часа два назад.

— К тебе кто-нибудь заходил, кроме Элен и Абу?

— Никто.

— Допустим. Но кто-нибудь мог пробраться тайком, схватить кинжал и незаметно выскользнуть из кабинета.

— Не вижу такой возможности.

— Тогда о чем мы спорим, разрази меня гром?! — воскликнул Джим, предвидя для них обоих гораздо больше неприятностей, чем могло прийти в голову Хью, и стараясь загипнотизировать его взглядом. — Если ты на секундочку успокоишься, старичок, я тебе объясню кое-что. Оставив Абу одного, ты все время заглядывал в дверь и следил за ним?

— Да. Кроме того момента, когда ты заговорил у меня за спиной.

— Но я же подошел к своей собственной двери с другой стороны. Сообрази, удалось бы неведомому убийце незаметно для нас проскользнуть в кабинет?

— Разумеется, нет.

— Когда мы вбежали, был еще кто-нибудь в кабинете? Мог кто-нибудь где-нибудь спрятаться?

— Разумеется, нет. Тут негде прятаться.

Джим, считая, что выиграл спор, испустил долгий вздох.

— Вот именно, Хью. Мошенника никто не мог убить. По каким-то соображениям он покончил с собой…

Он умолк, уловив во взгляде приятеля неожиданно возникшую мысль. Красавчик Хью, внешность которого портили только жесткие складки от крыльев носа до кончиков губ, выглядел теперь по-другому. Серые глаза возбужденно сверкали, перебегая с топки камина на труп, потом на окна на южной стене.

Он быстро шагнул к окнам, осмотрел шпингалеты, вновь оглядел помещение и кивнул в подтверждение собственных мыслей.

— Кроме того, — сказал Хью, — зачем Абу Испахану кончать жизнь самоубийством, если он рвался мне что-то рассказать? Он был сильно испуган. Сказал, что опасается за своего брата, однако слово «брат» произнес неуверенно и с запинкой. Думаю, он за себя боялся. Могу поспорить…

Хью снова подошел к камину, сунул руку в узкое пространство между решеткой и топкой. Один газетный лист сгорел, свернувшись в черный ком, другие уцелели и лежали на кафельных плитках.

Помня, что па его правой руке еще не высохла кровь умиравшего человека, он схватил листы левой рукой и с содроганием перешагнул через труп Абу Испахана. Той же рукой развернул газету на диване и принялся лихорадочно листать страницы.

— И что же теперь пришло тебе в голову? — почти спокойно спросил Джим.

— Остается надеяться, что это было не на сгоревшей странице… Хочу посмотреть, что идет в кино и в театрах.

— Отлично. И главное — полезно. Именно сейчас нам требуется хорошее кино с кучей трупов, — хмыкнул Джим.

Хью не услышал его.

— Вот! — воскликнул он, водя пальцем по газетной странице. — Нашел. Ничего другого быть не может. — Затем, надев пальто и котелок, он схватил левой рукой ручку кейса. — Джим, — подвел итог Хью, — ты правильно изложил факты.

— Приятно слышать. Если бы тебе еще хватило ума признать самоубийство…

— Никто, — перебил его Хью, — не мог незаметно для нас проскользнуть в дверь, никто не мог здесь спрятаться. Дымоход слишком узок, оба окна — посмотри — крепко заперты изнутри на шпингалеты, а вдобавок в сырую холодную погоду створки так разбухают, что их не откроешь. И все-таки, приятель, кто-то незаметно вошел в кабинет и вышел. — Он повысил голос. — Ничего не поделаешь, Джим, произошло убийство в непроницаемой комнате.

Последовало молчание.

— Хью, — небрежно проговорил Джим, — а ты не мог бы сообразить, в чем тут дело?

— В чем?

Несмотря на мощную комплекцию, Джим быстро метнулся к нижнему ящику железной картотеки, выдвинул его и начал один за другим выхватывать детективные романы, восклицая:

— Вот в чем! И вот в чем! И вот в чем! — Он швырял книжки на пол, поднимая клубы пыли, красочные обложки распахивались, куча росла… Раскрасневшийся Джим схватил Хью за руку. — А теперь, — пропыхтел он, — я уведу тебя в свой кабинет и изложу реальные факты.

Они орали друг на друга, как в детстве, однако, несмотря на протесты, Джим утащил приятеля в соседнюю комнату. Там было холоднее, во всех смыслах этого слова, холоднее и мрачнее. Хью шлепнул свой кейс на стол рядом с потертым портфелем Джима. А Джим, стараясь не выдать охватившего его страха, уселся, подперев кулаками подбородок.

— По какой-то причине, — начал он, — этот тип, прибывший на ковре-самолете, покончил с собой в нашей конторе. Начнем с того, что это плохая реклама. Мы занимаемся исключительно семейными делами, не беремся ни за уголовные преступления, ни за разводы. Как ты думаешь, что обо всем этом скажет твой дядя? Разумеется, ничего хорошего. — Хью молчал. — Нам, естественно, надо набрать три девятки и вызвать полицию, — бушевал Джим. — Нас, естественно, спросят, почему мы этого раньше не сделали. И если мы расскажем сомнительную историю о невозможном убийстве, они не поверят ни единому слову!

— Знаю. — Хью глубоко вздохнул. — И поэтому ухожу.

Тяжелой рукой Джим случайно задел телефон на письменном столе, который дрогнул и звякнул.

— Уходишь?

— Да.

— Смываешься? А меня оставляешь с младенцем па руках?

— Нет, нет, нет! — крикнул Хью, ударив кулаком по столу. — Кто сказал, что я смываюсь? Дай мне пять минут, потом звони в полицию. Я вернусь к их приезду.

— Но куда, черт возьми…

— К Патрику Батлеру, я к нему все равно собирался. Можешь назвать кого-то другого, кто способен помочь в подобной ситуации?

— Но мы не можем представить ему факты, Хью! Нам просто нечего представлять!

— Ничего представлять и не надо. Я ему просто все расскажу. Он ухватится за это дело, ты же знаешь. Для Батлера это хлеб, соль, вода — сама жизнь.

Джим все-таки сомневался.

— Согласен, если ему поможет доктор Гидеон Фелл…

— В данном случае не получится. Доктор Фелл сейчас на Мадейре, или на Майорке, или где-то еще. Да какая разница…

— Какая разница? — вскричал Джим, в свою очередь ударив кулаком по столу. — Слушай! Кто на самом деле решил проблему в том странном деле об отравлении Реншо? Я могу привести тебе не один пример…

— Джим, это не имеет ни малейшего…

— Нет, имеет! Без Гидеона Фелла Батлер в десять раз тупее тебя. Слушай, серьезно, он слишком самонадеян. Ни одного совета не слушает. Хью, остановись, ради бога!

Но было уже поздно.

Хью, схватив кейс и снова велев Джиму через пять минут звонить в полицию, пробежал по коридору, с некоторым трудом открыл двустворчатую дверь и выскочил на выложенную кафелем лестничную площадку.

Очень узкий лифт в стальной клетке не работал уже месяцев пять, нахально застревая между вторым и третьим этажом, несмотря на отчаянные жалобы обитателей здания. Поэтому Хью ринулся вниз по лестнице.

На бегу кейс открылся, он поплотнее защелкнул застежку. На нижнем этаже сгустился туман, но в вестибюле кто-то включил очень яркую верхнюю лампу в круглом стеклянном колпаке. Она освещала каменные ступени лестницы, спускающейся к тротуару, даже сам тротуар и ограду, хорошо видную на расстоянии десять — двенадцать футов.

Хью распахнул застекленную дверь, сбежал по каменным ступеням и наткнулся прямо на полицейского.

Величественный констебль в черном дождевике, услышав на лестнице топот, свернул влево. Хью налетел на него лоб в лоб, инстинктивно правой рукой схватил представителя закона за левую руку, высунувшуюся из плаща, а тот столь же инстинктивно поймал его левое запястье. Оба споткнулись, пошатнулись, глядя друг на друга. У Хью чуть сердце не выскочило.

— Э-э-э… простите, офицер.

— Ну-ка, стойте, — начал полицейский и вдруг замолчал.

Хью отдернул правую руку, на пальцах и тыльной стороне которой виднелась свежая кровь. Полицейский взглянул на нее, на свой левый рукав, на кровавые пятна вокруг замка кейса.

Хотя рядом не оказалось эксперта, способного установить, что это именно пятна крови, но одного взгляда на виноватую физиономию Хью было вполне достаточно. Справа, со стороны Холборна, вывернули размытые желтоватые фары подъезжавшего автомобиля, водитель которого, безусловно, считал, что в тихом квартале, несмотря на туман, можно прибавить скорости.

Полицейский, вытаращив глаза, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хью его опередил, вежливо извинился и бросился бежать навстречу машине.

Фары подпрыгнули, автомобиль вильнул, скрипнул шинами, промчавшись в трех дюймах от него. Летящая черная ракета каким-то чудом выправилась на дороге и загородила обзор.

Хью был уверен, что полицейский пустится за ним в погоню, по крайней мере, ждал, что служитель закона вытащит свисток и свистнет. Однако констебль, разумеется, не сделал ни того пи другого. Тщательно запечатлев в памяти приметы Хью, он побежал по лестнице выяснять, что стряслось в здании.

Хью, тяжело дыша, стоял на противоположной стороне тротуара. Вдруг он почувствовал жгучий холод, перед глазами у него поплыл туман. Он мельком заметил поднимавшегося по лестнице полицейского, догадался, что у того на уме, и побежал по широкому мощеному тротуару к центру обширного сада посреди Линкольнс-Инн-Филдс.

До той самой минуты Хью был убежден, что поступает мудро и верно, но теперь его решение показалось ему ошибочным. Он мысленно представил себе дядю Чарлза, холеного толстяка, лежавшего с гриппом в своем невероятно роскошном особняке в Хампстеде. Представил и собственную темноволосую сестру Монику, помолвленную с Джимом Воганом, хотя их свадьба дважды откладывалась из-за пристрастия жениха к играм на скачках.

Впрочем, все это мелкие неприятности. А теперь…

Теперь его серьезно разыскивает полиция. Это отнюдь не забавное приключение.

Набирая три девятки или звоня дежурному в полицию, почти все считают, что вызов поступает в главное или районное отделение. Хью Прентис знал, что это не так. Звонок идет прямо в информационный центр Скотленд-Ярда, сотрудники которого без всякого шума мигом расставляют сети с очень мелкими ячейками.

«Успокойся! — сказал себе он. — Без паники!»

Посреди сада в Линкольнс-Инн-Филдс стоит павильончик, вокруг которого летом шелестят деревья зеленой листвой да стучат по твердому покрытию теннисные мячи. Хью в холодном поту нырнул туда на минутку, чтобы собраться с мыслями.

— Хуже всего в этом проклятом деле, — провозгласил он вслух, — то, что у меня есть ключ к разгадке!

Кто такой Абу Испахан? Что он собой представлял, каково его прошлое, как он жил до того, как получил смертельный удар кинжалом? Хью Прентис был уверен, что сможет найти ответы на эти вопросы, если только удастся на пару часов улизнуть из сетей Скотленд-Ярда.

Хорошо. До конторы Патрика Батлера шесть-семь минут быстрой ходьбы. По пути придется задержаться, лишь чтобы смыть с руки кровь и позвонить Элен. Она в любом случае будет его поддерживать, а при том плане, который уже складывался в его голове, он в этом страшно нуждался.

Выйдя из павильона, Хью свернул к югу и пошел влево по вымощенной дорожке, которая привела его к Серл-стрит на Грейс-Инн-Сайд. На Серл-стрит он снова повернул налево — на Кэри-стрит. Чуть дальше стояла известная пивная под названием «Семь звезд», где можно вымыть руки. Напротив, за корпусами Дворца правосудия, располагалось не менее четырех кабин таксофонов.

В закрытой пивной было темно. Видимо, сейчас не больше половины шестого, во что, правда, трудно поверить, а паб, должно быть, открывается после шести.

Он стоял в нереальном мире. Впереди слева, в нескольких футах, едва различались низкие дома, мостовая, дальше высилась белая стена, мистически мерцая в туманной тьме, освещаемой немногочисленными бликами света. Тем не менее неподалеку маячили прямоугольные телефонные будки.

Все они пустовали. Хью шмыгнул в одну, чудом нашарил в карманах три пенни, набрал номер квартиры Элен в Найтсбридже.

Пока гудели гудки, он взглянул на окровавленную правую руку, повесил трубку, вытащил из кармана пальто перчатки, которые сунул туда после убийства, и натянул обе. Крови больше не видно, это самое главное.

«Все беды свалились на мою голову из-за ваших перчаток».

Хуже того:

«Мой брат, чародей, escroque». Черт побери, что значит «escroque»?

Хью снова набрал номер, и снова бесконечные безответные гудки. Отправившись домой в подземке, Элен, несомненно, уже успела доехать. Правда, она почему-то разозлилась, но не настолько же, чтобы не отвечать на звонки. Вряд ли…

Неожиданно его бросило в жар. Наконец-то!

— Да? — произнес знакомый голос, добавив что-то неразборчивое.

Он нажал кнопку, и пенни провалились в щелку автомата.

— Элен!

Последовала пауза.

— А… — холодно протянула она. — Это ты? — Снова пауза. — Знаешь, ты вытащил меня из ванны. Я вся мокрая и завернута в полотенце. Слушай, Хью, даже если ты меня считаешь маленькой девчонкой…

Вот в чем дело! Вот что ее мучит. Он никогда в жизни не называл ее девчонкой, но, видимо, обращался с ней именно так, а она этого не забывает.

— Слушай, дело серьезное. Я звоню из автомата на Кэри-стрит, по пути к мистеру Батлеру. Меня ищет полиция, мне нужна помощь…

Снова пауза.

Много миль отделяло его от Элен, но он видел выражение ее лица столь же четко, как если бы она стояла с ним рядом: мгновенно забыла, что он считает ее девчонкой или того хуже, взгляд карих глаз смягчился, губы сочувственно дрогнули.

— Ох, Хью, рассказывай! Наверно, какой-нибудь бред из твоих детективных романов? Что случилось?

— Некогда сейчас рассказывать. Только тот самый перс… мертв. Возникла проблема.

— Ничего, дорогой, ничего. Что ты от меня хочешь?

— Во-первых, собери два чемодана без инициалов и опознавательных знаков. Потом…

На этот раз Хью сделал паузу, чтобы хорошенько подумать.

— Опять детективная белиберда? — совершенно справедливо уточнила Элен.

Разрабатывая замечательный план поисков убийцы, он действовал слепо, не думая о последствиях. Кровь была настоящей. Констебль, который поднимался по лестнице дома номер 13 на Линкольнс-Инн-Филдс, уже поднял тревогу в Скотленд-Ярде.

Хью прокашлялся.

— Извини, — буркнул он. — Я свалял дурака. Не надо тебя впутывать.

— Хью!

— Я потом позвоню, дорогая. Пока.

— Постой! Не вешай трубку!

Он помедлил в мучительной нерешительности. Казалось, будто Элен протягивает к нему руки, умоляет бесконечно любимым тихим, нежным голосом.

— Я не знаю, в чем дело, — сказала она, — и знать не желаю. Но какой во мне прок, если я не сумею помочь? Если ты вообще меня любишь…

— Ты знаешь, что люблю. И поэтому не могу тебя впутывать. До свидания.

Телефонная трубка решительно щелкнула. Близость исчезла, призывы и уговоры смолкли.

Хью подхватил кейс, толкнул плечом дверцу, выскочил на холод, свернул направо на Белл-Ярд к Флит-стрит. Его преследовал образ Элен, что ранило еще больнее. Джим, без сомнения, справедливо упрекал его в том, что он плохо за ней ухаживает. Дело поправимое, но пока о ней надо забыть.

Однако забыть оказалось не так-то просто. Элен шла вместе с ним по затянутой пеленой тумана Флит-стрит, сквозь плотные потоки ползущих мимо домов машин. Неожиданно выплывали автобусы, громоздкие, словно красные освещенные дома, потом останавливались, все вокруг замирало под визгливые требовательные автомобильные гудки. Ничто не двигалось с места, кроме торопливых пешеходов с бледными лицами, которые норовили смести Хью с тротуара.

— Мистер Прентис, мистер Прентис! — укоризненно вскричал тонкий старческий голос, когда Хью распахнул переднюю дверь кабинета Патрика Батлера.

Маленькие часики на каминной полке в передней показывали почти без четверти шесть. Хью взглянул мимо них на дверь Батлера. Она была закрыта.

За аккуратным письменным столом сидел старый маленький мистер Пилки, давний помощник Батлера, качая никогда не седеющей головой с волосами табачного цвета.

— Мистер Прентис, мистер Прентис… — повторял он.

— Наверно… он ушел?

— Да, сэр.

Пилки мог бы напомнить, что Хью опоздал на сорок пять минут. Но старичок настолько же отличался от прочих помощников адвокатов, насколько сам Великий Защитник отличался от своих коллег.

— К сожалению, сэр, мистер Батлер ушел в четыре.

— В четыре?…

— Да, мистер Прентис. Просил передать вам свои извинения. Понимаете, некая юная леди…

— А, клиентка… Тем не менее…

— Нет, сэр. — Пилки сложил вместе кончики пальцев. — Не клиентка. Юная леди, к которой, осмелюсь сказать, мистер Батлер проявляет особый личный интерес.

Хью от изумления забыл о приличиях.

— Разве он не женат? Разве лет семь назад он не женился на вдове, миссис Люсии Реншо?

— Нет, мистер Прентис. Это новая юная леди, — пояснил Пилки, тщательно подчеркнув определение.

— Слушайте, — отчаянно взмолился Хью, — я должен его найти. Вопрос жизни и смерти. Вы, случайно, не знаете, где он?

— Знаю, сэр.

— Отлично! Если можно до него дозвониться…

Пилки сочувственно посмотрел на него. Ему всегда нравился младший Прентис за несгибаемую честность, тогда как его дядюшку он всегда считал жирным старым мошенником.

— В данных обстоятельствах, сэр, трудно будет до него дозвониться. С другой стороны, он находится неподалеку. Вы легко найдете его, если постараетесь.

Хью облегченно вздохнул:

— О! Превосходно! Где же он?

— Мистер Батлер, сэр, в Скотленд-Ярде.

Глава 4

Поднимаясь по лестнице Нового Скотленд-Ярда, Хью пришел к заключению, что его действия не так глупы, как кажется.

На подобную мысль навело его одно слово, случайно прозвучавшее в разговоре с Пилки.

— Понимаете, сэр, — доверительно объяснил Пилки, — сложились необычные обстоятельства. В полиции мистер Батлер не пользуется популярностью. Но ему захотелось показать той самой юной леди Музей столичной полиции.[10]

— Неужели тот самый, где выставлены чудовищные экспонаты? Тот самый, который называют «черным музеем»?…

Пилки кивнул головой с волосами табачного цвета.

— И она охотно приняла предложение?

— Леди Памела, сэр, потомственная аристократка. Пресыщенная, иначе не скажешь. Можно сказать, скучающая. Вряд ли в нашем огромном городе можно найти другую такую же юную даму, настолько уставшую от привычных…

— Спасибо, — тихо поблагодарил Хью и вышел из кабинета с уверенностью в душе и с блистательным планом в уме.

Сити! Лондонский Сити…

Он совсем забыл, что квартал Линкольнс-Инн-Филдс располагается в центре города, в лондонском Сити, который фактически вовсе не принадлежит столице. В лондонском Сити имеется своя полиция, которая занимается всеми преступлениями, совершаемыми в его пределах, и ревностно оберегает свои права. Сообщение об убийстве и убежавшем мужчине с окровавленной правой рукой должно поступить в полицейское управление Сити, где бы оно ни находилось. По крайней мере, на данный момент известие еще не дошло до Скотленд-Ярда.

Пока он в безопасности даже в самом логове врага.

До Скотленд-Ярда Хью добрался за несколько минут через Темпл-Гарденз и Эмбанкмент — набережную Виктории. Высокая железная решетка, некогда золоченая, скалила зубы вокруг открытой арки, увенчанной королевским гербом. Дальше поблескивал булыжник вымощенного переднего двора, по сторонам которого стояли массивные здания из красно-белого кирпича, теперь зловеще темнеющие в тумане.

Справа светился в туманной дымке сводчатый проем с каменными ступенями, которые вели к широкой застекленной двери с табличкой «Комиссар столичной полиции». Хью без всяких колебаний поднялся по лестнице и распахнул застекленную дверь.

В просторном вестибюле со стенами кремового цвета неподвижно стоял одинокий полицейский и смотрел на него.

И все. Широченный коридор, перекрытый стеклянным сводом, шел налево, другой, точно такой же, тянулся прямо, мимо могучего полицейского. Кроме него, в помещении вроде бы никого не было.

Хью направился к нему, слыша громкое эхо собственных шагов.

— Добрый день, — поздоровался он с притворной сердечностью.

Констебль молча кивнул.

— Моя фамилия Прентис, — с излишней громкостью объявил Хью.

Констебль снова молча кивнул.

— Я солиситор. Ищу здесь барристера по имени Батлер… Его помощник сказал, что он повел кого-то осматривать музей. Нельзя ли мне увидеть его?

— Без проблем, сэр, — наконец оживился могучий констебль и даже улыбнулся. — Только вы должны получить разрешение.

Хью, хорошо помня о своей окровавленной правой руке, натужно улыбнулся в ответ:

— Разрешение? У кого?

— У мистера Ли, мистера Хезертона или мистера Верта.

— Кто они такие?

— Мистер Ли — заместитель комиссара. Мистер Хезертон — начальник уголовной полиции. Мистер Верт — из отдела по связям с общественностью. О… вот и он.

Констебль кивнул куда-то за спину Хью. Дверь какого-то кабинета рядом с парадным входом распахнулась настежь. Из нее вылетел тощий, державшийся прямо мужчина с абсолютно белыми волосами, в очках в роговой оправе, с цветочным бутоном в петлице твидового пиджака. Полицейский неторопливо подошел к нему, чтобы провести тихое совещание.

Проклятое здание нервировало Хью. Слишком похоже на школу или па церковь.

Однако название отдела по связям с общественностью подействовало успокаивающе. Еще больше облегчила душу сердечная, хотя и вымученная улыбка мистера Верта.

— Мистер Прентис? — уточнил он. — Желаете осмотреть музей? Да-да, я очень рад. Инспектор Василиск как раз сейчас там.

— Спасибо. Гм… мне нужен пропуск или еще что-нибудь?

— Пропуск? Нет-нет, проходите, под мою ответственность. Без всяких проблем! — Мистер Верт гостеприимно махнул рукой в сторону своего кабинета. — Не желаете ли снять пальто? Шляпу? Перчатки…

— Нет, спасибо!

— Как угодно. Извините, что не могу уделить вам больше времени, — добавил мистер Верт, взглянув на наручные часы. — Пойдемте со мной. Сюда, пожалуйста.

Хью очутился в большом коридоре за спиной полицейского. Перед ним открылась и закрылась стеклянная дверь, после чего он попал в нишу перед дверью с железным номерком 31. Она была чуть приоткрыта, придерживаемая язычком английского замка.

— Ах, — сказал мистер Верт, — я не захватил ключ. Спускайтесь вниз.

Они спустились по деревянной лестнице в глубокую и гораздо более теплую тишину. В длинном высоком зале стояли плоские стеклянные витрины и разделявшие помещение на отсеки шкафы с застекленными дверцами, увенчанные сверху какими-то бесцветными бюстами. Сначала атмосферу школьного класса нарушало лишь шарканье ног по бетонному полу, когда невидимый инспектор Василиск вел посетителей в дальний зал.

А потом прозвучал другой, неожиданный звук.

Он раздался совсем рядом, там, где двое визитеров решили задержаться перед выставленными в витринах и шкафах воровскими орудиями. Хью Прентис услышал его, стоя у подножия лестницы возле вешалки, нагруженной пальто, замер на месте и круто обернулся. Даже мистер Верт вытаращил глаза.

Это был громкий и звонкий шлепок, отвешенный, без всякого сомнения, мужской рукой. Послышалось восклицание:

— Ой!

Разгневанная девушка, высокая, статная, с переброшенной через руку норковой шубкой, отскочила от своего спутника, наткнулась на столик с жуткой посмертной маской Генриха Гиммлера — то ли гипсовой, то ли каучуковой, остановилась и высокомерно вскинула аристократическую голову.

— Вы меня шле-епнули! — протянула она.

Ее спутник тоже выпрямился и скрестил на груди руки.

— Да, мадам, — подтвердил он.

Мистер Патрик Батлер успешно преобразился в галантного кавалера восемнадцатого века. Недоброжелатели давно утверждали, будто с годами он превратится в краснолицего толстяка, однако в сорок семь лет знаменитый адвокат выглядел не старше Хью Прентиса.

Светлые волосы блестели под мягким светом над орудиями грабителей, высокомерно вздернутый нос компенсировали широкие добродушные губы, интеллектуальное превосходство над окружающими — искрящиеся голубые глаза. Если бы он не обладал искренним добросердечием и почти с идиотским легкомыслием не швырялся деньгами, у него было бы очень много врагов.

Впрочем, в данный момент голубые глаза не искрились. Красивый раскатистый голос заполнял весь музей, как обычно заполнял он судебные залы.

— Как это для меня ни прискорбно, мадам…

— Вы меня шле-епнули!

— Признаю, мадам. Я могу простить вашу непроходящую апатию. Могу, хоть и с трудом, стерпеть ваши дурные манеры. Но не надругательство над английским языком. Когда я услышал, что музей «жутко клевый», я просто не выдержал, разрази меня гром.

Высокая девушка повернулась к нему лицом.

— Вы меня шле-епнули! — трагически повторила она, разразившись слезами.

— Ох ты, черт побери! — воскликнул ирландец, мгновенно преисполнившись искреннего раскаяния.

Хью бросил быстрый взгляд на мистера Верта, который молча демонстрировал всего лишь умеренный интерес к этой сцене, будто нечто подобное ежедневно происходит в Новом Скотленд-Ярде.

Однако раскаяние Патрика Батлера длилось недолго.

— Прошу прощения, дорогая Пэм, — величественно произнес он, — но скажите, в конце концов, разве вы человек?

— Да! Да! Да!

— А откуда этот ваш эфирный облик, будто вы вот-вот улетучитесь?

— Вы меня пуга-аете, — жалобно заныла Пэм. — До кошма-ариков пуга-аете.

Поведение Батлера вновь изменилось. Он — выходец из Вестминстерской школы и оксфордского колледжа Крайст-Черч — частенько и абсолютно сознательно пользовался дублинским акцентом, который англичане называют «провинциальным», хотя страшно любят.

— Слушайте, милочка, ничего не мог с собой поделать. Вы уж зла на меня не держите. Подойдите поближе.

— Не-е-ет, — рыдала Пэм, высоко держа голову. — Вы меня опять шле-епнете.

— Чтоб мне провалиться! Идите сюда.

— Н-ну-у…

Тут мистер Верт вмешался. Таща за руку Хью, который в тот момент снимал шляпу, он поспешил к парочке. Патрик Батлер в прекрасном костюме с Савил-роу[11] сразу почтительно выпрямился.

— А, коммандер![12] — воскликнул он.

— Простите, что помешал, мистер Батлер, — извинился мистер Верт, торопливо взглянув на часы. — Этот джентльмен, как я понял, ваш друг, хочет вас видеть. Теперь, прошу прощения, я должен предупредить инспектора Василиска о его визите.

И мистер Верт исчез.

— Дорогой друг! — вскричал адвокат, просияв и пожимая руку Хью. Он искрение любил молодого человека, зная, что тот, со своей стороны, обожает его и готов для него па все. — Что вы здесь делаете среди кандалов и восковых масок убийц? О, вы, наверно, незнакомы с Пэм. Позвольте представить: мистер Хью Прентис — леди Памела де Сакс.

Хью никак не мог попять, каким образом — разве что по волшебству — слезы исчезли с накрашенного лица Пэм. Вблизи она выглядела совсем уж эфирной, даже призрачной. Зачесанные назад белокурые волосы оставляли полностью открытыми щеки и шею, серые глаза были широко расставлены, одежда очень стильная, хоть и не по сезону. Девушка была высокая, стройная, но вполне полногрудая и с широкими бедрами.

— Мистер Хью Прентис, — грохотал раздраженный Батлер, пока Пэм оглядывала нового знакомого. — Леди Памела де Сакс!

Пэм пробормотала, что ей очень и очень приятно.

Патрик Батлер закрыл глаза, задумчиво помахивая ладонью правой руки.

Неожиданно девушка бросилась к Хью, обняла за шею, поцеловала в губы, причем не небрежно, а, можно сказать, вполне полноценно. Потом отпустила его, отступила, по-прежнему с норковой шубкой в руках.

— Вот так, — объявила она с победоносным взглядом невинных глаз. — Да он ведь жутко мивый! И симпати-и-ич-ный… — пояснила Пэм, глядя на Батлера.

Батлер снова закрыл глаза.

— Это правда, — любезно согласился он. — Страшно подумать, моя кошечка, что вы с первого взгляда можете в него влюбиться. Слушайте, старина, Верт сказал, вы зачем-то хотели меня видеть…

Хью поспешно вытащил носовой платок и стер с губ помаду.

— Минуточку! — попросил он. — Как вы назвали того беловолосого типа, который носится повсюду вроде курьера? Кстати, кто он такой?

— А? — переспросил Батлер. — А вы как думаете?

— Я его принял за старшего клерка. Слышал, что он служит в отделе по связям с общественностью…

— Совершенно верно. Кроме того, это коммандер Джон Верт, кавалер креста Виктории[13], начальник особого отдела.

— О, черт побери!

— Вот именно, — согласился Батлер. — Ради бога, будьте поосторожнее в данном обновленном учреждении. Тут никак не поймешь, кто есть кто.

— Стало быть, слово «мистер» означает высокопоставленную персону… — простонал Хью. — Если бы им всем присваивали высокие звания, как в романах, можно было бы догадаться, с кем разговариваешь: с заместителем комиссара или с простым уборщиком… Почему коммандер Верт постоянно поглядывал на часы?

— Потому что к шести часам посетителей отсюда выставляют. А шесть давно уже минуло. Музей обычно открывается в четыре, показывают картографический зал и информационный центр. Но повторяю, зачем я вам понадобился?

Хью оглянулся и понизил голос:

— Во-первых, затем, что меня ищет полиция.

— Что?

— Ш-ш-ш… Мистер Батлер, я не могу вам представить материалы дела…

— Да и не надо, — вставил Великий Защитник, презрительно отметая подобный вопрос.

— …но могу рассказать о загадочном убийстве. Мне точно известно, что мужчину насмерть закололи кинжалом в комнате, куда никто не мог проникнуть. Причем убийство, видимо, связано с парой перчаток.

Хью взглянул на собеседника, ожидая увидеть на его лице недоверие. Но Великий Защитник не проявил ни сомнения, ни скептицизма. Напротив, пришел в экстаз.

— Ничего себе, — прошептал он. — Рассказывайте.

— Здесь?

— Почему бы и нет? — переспросил адвокат. — Можете выдумать более поэтичное место для разработки заговора против невежд и бездельников, чем их собственная контора?

— Н-ну, — пробормотал консерватор Хью, — вы понимаете, речь идет о полиции?

— Разумеется.

— Значит, вы поможете мне?

Батлер величественно выпрямился:

— Не просто помогу, сэр. Я вместо вас разгадаю загадку.

— А… вдруг ошибетесь?

— Я никогда не ошибаюсь, — провозгласил Патрик Батлер.

Надо добавить, что говорил он без всякого высокомерия. Будучи ростом шесть футов два дюйма и обладая пропорциональным телосложением, барристер с приятной улыбкой па красивом, хотя несколько красноватом лице просто констатировал очевидный, по его мнению, факт.

И был по меньшей мере один солиситор, который этому факту верил.

— Теперь попрошу выложить все детали, — добавил Батлер.

— Но сюда в любую минуту может вернуться инспектор Василиск со своей компанией! А где коммандер Верт? Неужели требуется так много времени, чтобы доложить инспектору о моем приходе?

— Попрошу изложить детали.

— Ну ладно!

Хью тихо, быстро, толково начал рассказывать о своем споре с Элен и приходе Абу Испахана. Пэм немедленно перебила, спросив, кто такая Элей. Хью поспешил ответить, дабы адвокат не успел заткнуть ей рот.

В бетонной пещере со светлым деревянным полом и посмертными масками повешенных в витринах едва слышался монотонный голос инспектора Василиска, объяснявшего устройство мошеннической ярмарочной рулетки.

Хью тихо продолжал излагать деталь за деталью — открывающуюся внутрь кабинета дверь, которая была под постоянным наблюдением, закрытые и крепко запертые окна, отсутствие других выходов, корчившийся на ковре умирающий мужчина, — чувствуя, как в обоих его компаньонах нарастает волнение. Закончил он тем, как сбежал по лестнице дома номер 13 на Линкольнс-Инн-Филдс, столкнувшись с полицейским из Сити.

Сверкающие глаза Батлера, погрузившегося в раздумья, бегали по сторонам.

— По-моему, — невнятно промямлила Пэм, — ты просто молото-ок! — И снова поплыла к Хью, но адвокат не глядя схватил ее сильной рукой за шею и потянул назад.

— Мистер Прентис, предлагаю посовещаться у меня дома. Это недалеко, у меня тут машина. Но продолжайте! Что было дальше?

— По пути в ваш в офис я позвонил Элен, попросил собрать два чемодана…

— Зачем?

— Понимаете, мистер Батлер, я не был уверен, что вы возьметесь за подобное дело…

— Вы так думали? Хо!

— Тут требуется слежка, возможно, погоня, охота… Я даже точно не знаю, кто такой Абу, где искать его родственников и знакомых, хотя, наверно, из его рассказа можно вывести методом дедукции какие-то заключения. Вот какой у меня план. — Готовый изложить упомянутый план, Хью вдруг остановился. — Кстати, что означает французское слово «escroque»?

— Обман, конечно.

— Обман?…

— Угу-у, — вставила Пэм, кипя радостным возбуждением. — Слушайте, Па-атрик! Последние слова бедня-жечки…

— Пролейте бальзам на мое сердце, заткнитесь.

— Н-ну, Па-атрик…

— Мадам, мы рассматриваем уголовное дело, вмешательство женщины в которое не только не поощряется, но и запрещается с помощью оплеухи. О, боги Вавилона! Если начнется охота, то пусть о ней знает весь город! Мы с Прентисом об этом позаботимся.

— И я с ва-ами пойду, — простодушно заявила Пэм. Батлер оглянулся, бросив на нее долгий, медленный взгляд, как говорится в романах. Она вытащила откуда-то сумочку, причесала белокурые волосы, внимательно рассмотрела и накрасила губы, придав им для пущего эффекта круглую форму.

— Да, пойду-у, — повторила она, прерывая процесс. — Или скажу папуле. А он скажет министру внутренних дел, комиссару полиции и… ох, кому хо-очешь, кто делает самые жуткие ве-ещи. Вот так вот.

— Избави меня, Боже, от всех женщин! — вскричал Батлер, который оказался бы в тяжелом положении, поймай его Господь Бог на слове.

— Да, я иду с мистером Пре-ентисом, — утверждаясь в своем решении, добавила Пэм и бросила на Хью соблазняющий взгляд.

— Мадам, вы испорченная девчонка с единственным девическим достоянием — интеллектом. Будьте любезны, позвольте расспросить клиента, пока мы все преждевременно не очутились на виселице. — Он повернулся к Хью: — Слушайте! Вы, разумеется, вымыли окровавленную руку?

— Э-э-э… нет. Не успел.

— И после всего, что мне рассказали, отправились прямиком в Скотленд-Ярд?

— Что я еще мог сделать? Ваш клерк сказал, что вы здесь. В конце концов, опасность мне не грозит.

— Да? Почему вы так думаете?

— Я же вам говорю, — объяснил Хью, — преступления, совершенные в Сити, расследует своя полиция. А тот констебль оттуда.

— Я сильно опасаюсь, — покачал головой барристер, — что у вас в мозгах все перепуталось. Возможно, вы в гораздо большей опасности, чем думаете.

— Почему?

— Преступления в своем районе действительно расследует полиция Сити, — подтвердил Батлер. — Но когда надо выслать полицейский автомобиль на поиски беглеца, столичная полиция действует даже в Сити. Вы же знаете, машины у них общие. Было бы просто чудом, если бы сведения о вас уже не поступили в здешний информационный отдел.

Вдали послышался веселый добродушный голос инспектора Василиска:

— Ну, джентльмены, по-моему, все. Прошу сюда, пожалуйста.

Послышалось шарканье ног, восторженное бормотание, толпа посетителей двинулась мимо выстроившихся в ряд шкафов к деревянной лестнице, ведущей наверх.

В тот же самый момент на ее нижних ступенях материализовался коммандер Верт. Хью так и не понял, как он мог подняться и спуститься незамеченным. Тем не менее высокий чин стоял, сверкая большими очками, повернув голову к трем заговорщикам в первом зале и пристально глядя на них.

Глава 5

Хью, который уже чувствовал предупредительный приступ опасности, когда заметил, как смотрит на него Пэм, теперь осознал гораздо более страшную угрозу.

Но Патрик Батлер, как всегда, когда сталкивался с неприятной проблемой, стал еще спокойнее и любезнее.

— Не бойтесь, дорогой сэр. Мои скромные таланты полностью к вашим услугам.

— Наверняка мистеру Верту уже все известно! — отчаянно прошептал Хью.

— Не думаю.

— Почему?

— Это не его отдел. Правда, он отвел нас с Пэм в информационный центр в полуподвале…

— В информационный центр! — простонал Хью.

— Но после этого там не остался. Вдобавок тот самый отдел был самым тихим в Ярде.

— Неужели вы думаете, будто это меня утешает?

Оба говорили не шевеля губами, как чревовещатели. Батлер, по-прежнему улыбаясь, сурово посмотрел на Хью:

— Я вам говорю, молодой человек, что никто туда-сюда не бегал, не орал по телефону. Когда высылают машину с разыскной бригадой, сотрудник в наушниках бежит к карте города, помечает объект красным кружком. Вот и все.

— Слушайте! Что мне делать, черт побери?

Адвокат поднял брови:

— Что делать? Вообще ничего. Поменьше говорите, ничего не делайте, а когда все будут выходить, смешайтесь с толпой. Возьмите себя в руки!

Толпа состояла из трех шотландских майоров, почетного отставного полицейского деятеля из Малайи и автора детективов, досаждавшего инспектору Василиску тем, что он знал о знаменитых преступлениях существенно больше его. Инспектор Василиск подпрыгивал впереди — плотный, хорошо одетый мужчина, похожий на школьного учителя в воскресный день.

Теперь семь пар глаз, включая коммандера Верта, с любопытством смотрели на Батлера и его компаньонов.

Барристер это заметил и верно оценил ситуацию. Он взял у Пэм норковую шубку и с заботливой нежностью накинул ей на плечи.

— Ничего не бойтесь, леди Памела, — громко и официально провозгласил он. — Не расстраивайтесь, не забивайте ненужными мыслями прелестную головку. Здесь все специально устроено так, чтобы как следует напугать посетителей. Ничего не вышло. Все уже копчено.

Пэм круто обернулась, рассерженно сверкая серыми глазами.

— А я испуга-алась! — вскричала она с полной искренностью. — Вы меня шле-епнули! По по-опке, — страстно добавила девушка. — А я не хочу, чтобы меня считали ребе-енком! Не хочу-у, не хочу-у!

Батлер проигнорировал ее вопли.

— Неудивительно, джентльмены, — продолжал он звучным ораторским голосом, — что юная девушка, хрупкая и чувствительная, с тонкой нервной системой, испугалась выставленных здесь, как на параде, кошмаров. Поистине меня изумляет, что наши так называемые стражи порядка демонстрируют молодым дамам подобные вещи.

Экскурсанты, прятавшие до той минуты ухмылку, преобразились, сочувственно забормотали, кто-то даже рассерженно заворчал.

— Ну-ну, леди Памела, — утешительно проворковал инспектор Василиск, бросая на Батлера не поддающийся никакой расшифровке взгляд и даже не заметив исчезновения Хью. — Мистер Батлер сам вас сюда привел. Все не так уж и плохо, правда? Фотографий дамам мы никогда не показываем. Позвольте мне вас проводить…

— О-ох, спаси-ибо!

В результате Хью влился в общую массу, толпившуюся у вешалки и занятую своими пальто и шляпами, а потом, вообще никем не замеченный, поднялся наверх. Как он ни боялся макиавеллиевых козней коммандера Верта, выяснилось, что у того только одно желание — как можно скорее выставить докучных посетителей.

Абсолютно невидимый среди трех шотландских майоров, Хью прошел по коридору и миновал вестибюль. Посетители бормотали без умолку, подобно всем людям после осмотра Музея столичной полиции. Громче всех тараторила Пэм с величественной осанкой, воображая себя приговоренной к казни героиней, которая поднимается на эшафот, неимоверно любуясь собой. Все покрывал мощный голос Патрика Батлера, критиковавшего полицейские беззакония.

Хью был уже в двух шагах от парадных дверей и свободно вздохнул, как вдруг разразилась беда.

Заботливый коммандер Верт решил убедиться, что до конца исполнил свой долг.

— Вам лучше, леди Памела? Отлично, отлично. До свидания, мистер Прентис!

Фамилия Прентис громом грянула в тихом вестибюле.

Необычайно высокий мясистый мужчина в нарукавниках, шедший по левому коридору с папкой в руках, замер на месте, оглянулся, продемонстрировав густые черные брови, и подал какой-то почти незаметный знак. Коммандер Верт, способный проследить даже за сверкнувшей молнией, бросился к нему.

Батлер, не шевеля губами, обратился к Хью.

— Тот верзила, — вымолвил он, — коммандер Хезертон из отдела уголовного розыска. Исчезайте немедленно. Только не бегите!

— Но…

— Пэм, проводите его к машине. Сидите там, пока я не улажу дело. Через пару минут приду.

Какой-то экскурсант толкнул застекленную дверь. Пэм и Хью выскочили вместе с ним. В крытой арочной галерее над сходившей во двор каменной лестницей на них налетел пронзительный ледяной ветер. Хью споткнулся на верхней ступеньке. Норковые рукава обвились вокруг его левого локтя, норковая шубка прильнула к левому боку, прямо в ухе послышался шепот:

— Ми-ивый…

У подножия лестницы посетители остановились, болтая, как всегда бывает с незнакомыми людьми, которые не знают, как друг с другом расстаться. Пэм закинула руки на шею Хью, придвинулась ближе, запечатлев на губах еще более головокружительный поцелуй.

(Ну, с отчаянием подумал Хью, опять двадцать пять…) Восхищенные зрители онемели. Девушка слегка отвела губы, но лицо свое не отстранила.

— Зачем ты просил эту самую твою неве-есту, — проворковала она, — Элен… собрать два чемода-ана?

— Слушайте, я…

— Хочешь смы-ыться с ней? Жить в грехе? А-а?

— Нет, боже упаси! О грехе, — запнулся Хью, — я даже никогда не думал…

— Ох, мивый… А на-адо бы. Я без конца думаю.

Губы вновь приблизились, объятие стало крепче.

Полностью преданный своей невесте, Хью не интересовался грешницами. Но бывают обстоятельства, при которых ни один джентльмен не может или не хочет устоять.

Ладно, решил он и стиснул Пэм так, что у той подкосились ноги.

— Хью! — крикнул другой девичий голос.

Не зря он задолго до этого чувствовал предупредительный страх. Без преувеличения можно сказать: Хью знал, чей это голос, еще до того, как услышал его. Стряхнув руки Пэм со своей шеи, он оглянулся.

Справа в тумане, футах в четырех от него, стояла Элен с большими нагруженными чемоданами в обеих руках.

Она молчала — дурной знак. Лицо — пожалуй, миловиднее, чем у Пэм, живей, симпатичней — сначала слегка покраснело, а потом слегка побелело. Элен поставила чемоданы, взглянула на Хью и инстинктивно отвела глаза.

— Э-э-э… я… — начал Хью.

Воздушная Пэм порхнула назад, уткнулась головой ему в грудь и хихикнула, чем испортила общий эффект. Элен еще чуть побледнела, но не вымолвила ни слова.

— Ну, я… — опять начал Хью чуть поживее, хотя не имел ни малейшего представления, что сказать.

К счастью, ничего говорить не понадобилось.

На верхней площадке каменной лестницы у него за спиной открылась и закрылась стеклянная дверь. Вниз прыжками, раскачиваясь, бежал Патрик Батлер — неясный силуэт в желтом туманном свете. Он остановился на нижней ступеньке и закричал всей компании, грозно и страшно:

— Бегите! Не то плохо будет! Скорей!

Сама атмосфера Нового Скотленд-Ярда настолько пропитана коварством и могуществом полиции, что действует даже на самые крепкие нервы.

С прискорбием следует признать, что три шотландских майора, невинный джентльмен из Малайи и относительно невинный автор детективных романов развернулись и рассыпались во все стороны, как петухи на куриных бегах. Энергичней всех несся писатель.

Батлер постоял секунду в позе Генриха V, наслаждаясь собственной значимостью. Потом, видимо опознав Элен по какому-то смутному воспоминанию, схватил обеих девушек за руки и вместе с ними ринулся в туман. Не имея другого выбора, Хью подхватил чемоданы и побежал за ними.

Бум! Грохнула стеклянная дверь, вновь открывшись и закрывшись. Дежуривший в вестибюле констебль, получивший приказ задержать мистера Хью Прентиса, чтобы задать ему несколько вопросов, скатился по ступенькам и изумленно замер.

Опознать мистера Прентиса, а тем более задержать его не было ни малейшей возможности. По всему двору тяжело топали ноги — казалось, будто человек пятьдесят летят на восток и на запад. Выругавшись про себя, констебль бросился наверх за дальнейшими указаниями.

Батлер бежал не к Эмбанкмент. В клубившемся в свете автомобильных фар тумане было видно, что он тащит своих подопечных в другую сторону: между темневшими зданиями, через западные ворота, которые ведут к Дерби-Ярду и Уайтхоллу. Держась всего в трех шагах за ними, Хью свернул за воротами влево, в крошечный переулочек.

Там стоял длинный, сверкающий лаком черный лимузин. Из него выскочил шофер в униформе и распахнул заднюю дверцу.

— Джонсон!

— Слушаю, сэр.

— Поставьте чемоданы этого джентльмена на переднее сиденье. И гоните домой со всей возможной в такую погоду скоростью.

— Слушаю, сэр.

Батлер принес девушкам краткие, хоть и цветистые извинения и грубо толкнул в машину Пэм, которая с визгом плюхнулась на дальний край заднего сиденья. С Элен он обошелся более церемонно, дернув ее за руки и указав пальцем место. Потом сам адвокат, в роскошном модном пальто и мягкой серой шляпе, нырнул в салон и уселся между ними.

Влезшему последним Хью досталось откидное сиденье, так что он сидел к ним лицом. Дверцы хлопнули, как помповые ружья, и машина развернулась по направлению к Дерби-Ярду.

— Ну вот! — тяжело выдохнул Патрик Батлер с видом героя, ожидающего поздравлений.

— Слушайте, — возмутился Хью, тоже запыхавшийся, — что это еще за игры?

Несколько обиженный барристер возмущенно взглянул на него.

— Игры? — прогремел он. — Разве вы не поняли, что Хезертон хотел вас задержать?

— Понял, но…

— Поэтому я с ним вежливо попрощался, выскользнул и произвел диверсию, которая обеспечила ваше бегство. Боже правый! Неужели чувство благодарности вам вовсе не свойственно?

— Нет-нет, я очень вам благодарен… Только хочу спросить, за нами не будет погони?

— Нет. Они придут к заключению, что столь уважаемых, благоразумных людей вроде вас и, конечно, меня в случае необходимости всегда можно найти.

— А вдруг вы ошибаетесь?

— Я никогда не ошибаюсь.

Хью обеими руками вцепился в поля своего котелка.

— Разумеется, — добавил Батлер, — если желаете остановиться, выйти из машины и изложить дело первому попавшемуся полицейскому…

— Нет-нет… ни за что!

— Очень хорошо. Тогда, мой мальчик, хорошенько подумайте и проявите должную благодарность. — Батлер помолчал. — Может быть, вас успокоит известие, что полиция больше, чем вас, жаждет найти кого-то другого?

— Да? Кого же?

— Вашего партнера, мистера Вогана.

На сей раз Хью не поверил собственным ушам. Все равно, как если бы лимузин неожиданно поднялся в воздух и полетел, словно в фантастическом романе.

— Джима Вогана?

— А кого же еще?

— Да ведь Джим причастен к убийству не больше, чем я!

— Так я и понял из вашего рассказа. Полная нелепица. Однако сейчас за ним гоняются по всему Лондону, проводя крупнейшую после розыска Кристи операцию.

— Но почему? Что случилось после того, как я убежал из конторы?

— Напомню с вашего любезного позволения, — с высокомерной ноткой проворчал Батлер, — что я разговаривал с коммандером Хезертоном меньше двух минут. Он сказал только то, что хотел сказать, ни словом больше. Могу, тем не менее, предположить…

— Да-да, продолжайте!

— Ну, наверно, вы помните, как при своем драматическом бегстве столкнулись с полицейским из Сити. Ох-ох! Какое неуважение…

— Дальше!

— Видно, бобби потратил какое-то время на осмотр трех этажей, прежде чем на четвертом обнаружил труп. Тем временем ваш друг мистер Воган набрал три девятки. На служащих информационного отдела Скотленд-Ярда сообщение не произвело надлежащего впечатления. В конце концов, в день они принимают в среднем двенадцать сотен звонков, в большинстве своем ложных, включая двадцать — тридцать сообщений о внезапной смерти.

— Вы серьезно утверждаете, будто в день совершается двадцать — тридцать убийств?

Батлер недовольно поднял брови:

— Объясните, пожалуйста, кто говорит об убийствах?

— Вы же сами…

— Я говорю о внезапной смерти. Это может означать что угодно, начиная с автомобильной аварии и кончая смертью в собственной постели престарелой старушки или старичка. Сколько бы я ни выступал против зловредных, назойливых полицейских, в них есть все-таки кое-что замечательное, о чем никто не знает и не упоминает.

Все его ирландские симпатии и антипатии вдруг перевернулись.

— Клянусь святым Патриком! — вскричал барристер, хлопнув себя по колену. — Они терпеливо всех выслушивают и разбираются с каждым звонком. Ласково уговаривают поспать лунатика, который трезвонит чуть ли не каждую ночь, успокаивают какого-то беднягу с петлей на шее… Бог знает сколько они предотвратили самоубийств, вовремя прислав патрульную машину.

Пока лимузин вилял и маневрировал в плотном потоке автомобилей, ползущих в тумане, Хью Прентис погружался во все большее отчаяние.

— Мистер Батлер! Я против полиции ничего не имею. Расскажите, что было с Джимом Воганом после того, как он набрал три девятки…

— Ах да, — слегка смутившись, спохватился адвокат. — Итак, повторяю, сообщение надлежащего впечатления не произвело, однако полиция выслала старенький «найн-эй»…

— Кто это?

— Патрульный автомобиль полиции Сити. Пожалуйста, перестаньте перебивать меня. Машина с сержантом и двоими полицейскими прибыла как раз в тот момент, когда констебль из Сити вошел в контору «Прентис, Прентис и Воган».

— Дальше!

— Ваш друг объяснил, что вы запачкались кровью, когда умирающий схватил вас за руку. Сказал, что вы выбежали только затем, чтоб привести полицию…

— Это не показалось им несколько странным? Ведь я прямо наткнулся на полицейского и ни словом не упомянул об убийстве…

Батлер задумчиво кивнул:

— Да, они обратили на это внимание. Мистер Воган слегка позеленел и заявил с большой искренностью, что вы довольно пугливы…

— Да знаю я. Джим действительно так считает.

— Потом изложил подлинную историю убийства точно так же, как вы мне ее рассказали.

— И ему не поверили?

— Правильно. Ни единому слову. Затем сержант из Сити откопал совершенно новое свидетельство…

— Какое?

— Откуда мне знать? Неужели вы думаете, что коммандер Хезертоп мне все рассказал? Упомянутое свидетельство неким образом подтверждает возможную виновность мистера Вогана.

— О боже!

— Успокойтесь, — велел Батлер, небрежно махнув рукой. — Я докажу его невиновность. Тем не менее к тому моменту ваш друг, естественно, сильно затрясся. И выскочил из конторы.

Хью застонал, обхватив руками голову.

— И все же, — продолжал Батлер, — не могу не восхищаться мистером Воганом. Он вырвался из рук четверых полицейских из Сити, скатился по лестнице без пальто, потеряв один рукав пиджака, и растаял в тумане.

— Его нашли?

— Нет. Но вся столичная полиция и полиция Сити пытаются это сделать. Простая порядочность требует, чтобы мы отыскали его…

Батлер прервался, как будто припомнив какой-то свой собственный, чертовски непорядочный поступок, взглянул на Элен, источая любезность, даже нежность, и промурлыкал необычайно ласковым тоном:

— Надеюсь, мадам, вы простите меня, что я столь бесцеремонно утащил вас после довольно щекотливой сцепы, не дождавшись официального знакомства. Хотя уверен, что раньше мы где-то встречались, по крайней мере виделись.

— Д-да, — выдавила Элен первое за все это время слово.

— А! — сказал Батлер. — Вы — мисс Элен Дин? И помолвлены, — он ткнул пальцем в Хью, как в четырнадцатилетнего мальчишку, — с моим юным другом, который сидит перед нами?

— Была помолвлена, — подтвердила она.

При этом последнем адском ударе поверх предыдущих Хью просто взбесился. Только взгляд Батлера заставил его промолчать. Адвокат быстро оглядел обеих девушек.

— Выслушайте меня, мадам, — попросил он, дотронулся до подбородка Элен, повернув ее голову так, что ей пришлось посмотреть на него. — Мы глубоко увязли в безнадежном уголовном деле. У нас сейчас нет времени на женские обиды.

— Пожалуйста, отпустите меня!

— Нет, мадам, не отпущу. Посмотрим, сумею ли я дедуктивным способом выявить причину данной конкретной обиды.

Недостойная попытка Элен пнуть его в голень была заранее разгадана и пресечена.

— Как нам известно, он попросил вас собрать два чемодана, потом совесть ему не позволила втянуть вас в дело об убийстве, он предложил вам забыть о своей просьбе, безусловно успев сообщить, что идет ко мне.

Вы, мадам, — продолжал Патрик Батлер, — не согласились, послушно и героически уложили вещи, помчались к моей конторе в Миддл-Темпл, чтобы продемонстрировать верность и преданность, хотя вас умоляли этого не делать.

— Будьте добры, пожалуйста…

— Нет, мадам. Вы, безусловно, помчались к моей конторе. Мистер Пилки уведомил вас, что ваш жених отправился в Скотленд-Ярд. Отбросив всякие опасения, вы бросились туда же. И как я заключаю, увидели его в объятиях юной персоны, которая сильно смахивает на размалеванную куклу. «Вот, — трагически подумали вы, — награда за мою верность!» И взбесились. Верно, мадам, или нет?

Все верно. Собственно говоря, слишком верно. Если бы точно знать, что у женщины на душе, оказалось бы, что она способна взбеситься в десять раз больше. Но неутомимый барристер не дал Элен времени крикнуть, что это не правда.

— Мадам, — строго сказал он, — вы обошлись с молодым человеком крайне несправедливо. Разве он виноват, что нравится другим женщинам? Если бы вокруг его шеи обвились нужные ему ручки, разве он торчал бы в объятиях, словно пугало на шесте в грязной луже, даже не прикасаясь к самому пугалу и делая вид, будто ничего особенного не происходит? В душе вам известно, что нет. Наконец, позвольте напомнить, что ему грозит серьезная опасность.

Элен попыталась вырваться, но Батлер по-прежнему держал ее за подбородок.

— Опасность?

— Если его найдут — серьезнейшая.

— Ч-что за глупости! Не верю! Вы шутите…

Теперь тон барристера испугал бы любых слушателей историй с привидениями.

— Его повесят за шею, — пояснил Батлер, глядя прямо в глаза Элен, — и он будет висеть, пока не умрет.

Тут даже Пэм встревожилась. За все это время она, то ли из скромности, то ли просто от недомыслия, не произнесла ни слова, поправляя макияж и любуясь собой в маленькое зеркальце.

Патрик Батлер выпустил подбородок Элен, отряхнул руки, откинулся на спинку сиденья и объявил:

— Я закончил, мадам.

Элен, по крайней мере с виду, не смягчилась. Однако карие глаза взглянули на Хью, намекая, что она его охотно простит, если он признает себя единственно виноватым. Хью, с другой стороны, был так зол и обижен столь несправедливым к нему отношением, что сидел, словно трость проглотил, скрестив на груди руки.

— Хью, — тихо окликнула его Элен.

Пылкий мистер Батлер, который несся по жизни как смерч, не дал им ни секунды на передышку.

— Слушайте! — наставил он в лицо Хью указательный палец. — Чемоданы! Я вспомнил. Вы упомянули о своей теории, которая якобы может целиком и полностью раскрыть тайну или хотя бы позволит отыскать решение. Скорее всего, это значения не имеет…

— Да? — возопил Хью.

— Да. Так что вы можете нам рассказать?

— Могу рассказать, — закричал Хью, — кто такой на самом деле Абу Испахан! Могу рассказать…

Лимузин резко остановился. Батлер умолк, покачнулся, автоматически ухватившись за колено Элен.

— Продолжим через минуту, — предложил он. — У растопленного камина в моем кабинете. Выходите все!

Джонсон открыл заднюю дверцу. Они стояли перед уединенным домом Батлера на Кливленд-роу, неподалеку от Сент-Джеймс-стрит. Пока выбирались из автомобиля, в дверях появилась маленькая сморщенная старушка. В тумане казалось, будто она слепо щурится, пытаясь прочитать что-то в блокноте для записи телефонов.

— Миссис Пастернак! — крикнул Батлер. — Вы насмерть простудитесь в такую погоду! Немедленно вернитесь в дом.

— Очень хорошо, сэр, — покорно ответила старушка, оставаясь на месте. — Сэр, вы знакомы с мистером Джеймсом Воганом?

Хью, стиснув ручку кейса, рванулся вперед. Адвокат его опередил:

— Я никогда не встречал этого джентльмена, но имя и фамилия мне хорошо известны. В чем дело?

— На протяжении последнего часа, сэр, он звонит сюда каждые пятнадцать минут и, похоже, довольно взволнован.

— Где он?

— В том-то и дело, сэр. Он не говорит. Твердит, что ему хочется одного, — тут миссис Пастернак вновь вгляделась в блокнот, — убить мистера Хью Прентиса.

Глава 6

В маленькой библиотеке, расположенной в дальней части дома, все стены, кроме одной, были до потолка заставлены белыми книжными полками. Батлер и Элен стояли, грея руки над жарко горевшим в топке бревном под каминной полкой работы Адама.[14]

Мягкие светло-каштановые волосы девушки поблескивали в отблесках пламени и рассеянном электрическом свете. Великолепную фигуру подчеркивало облегающее выходное платье, на которое Пэм, развалившаяся перед камином в глубоком кожаном кресле, лениво щурила глаза.

А Элен смотрела на рисунок в рамке, висевший над каминной полкой. Это был черно-белый набросок женской головки, неким странным образом оживлявший всю комнату. Лицо в общем-то нельзя было назвать красивым, однако неотразимое очарование крылось во взгляде, в загадочной легкой улыбке.

— Прелестный портрет, — выдохнула она. — Можно полюбопытствовать, кто это?

Патрик Батлер не отрывал глаз от огня, протягивая к нему растопыренные пальцы.

— Ее звали Джойс, — скупо ответил он. — Единственная женщина, которую я искренне любил.

— Звали? — с живым состраданием переспросила она. — Мне очень жаль… Значит, она мертва?

— Нет. Жюри присяжных признало ее виновной, но невменяемой. Она отбывает пожизненный срок в Бродмуре.[15]

Воцарилось молчание. Никто не нашелся что сказать.

Огонь горел манящими колеблющимися золотистыми язычками. Книги тоже вносили свой вклад, создавая особую атмосферу. Для книголюбов вроде Хью столь богатое собрание криминальной литературы источало зловещий, даже дьявольский дух. Войдя в библиотеку, вся компания словно переступила невидимый порог.

Батлер отошел от камина и взглянул на диктофон, стоявший за одним из кожаных кресел.

— Клянусь святым Патриком! — воскликнул он, на мгновение погрузившись в черное уныние, — тогда он, по обыкновению, проклинал весь белый свет. — Какая разница? Это было много лет назад. Я всегда говорю, что это этюд к портрету викторианской актрисы, игравшей Розалинду с короткой стрижкой. Зачем я вам признался, черт побери? — Помедлив, он потер руки. — Ну ладно. Перейдем к делу. Прентис!

— Слушаю…

— Рассказывайте об убийстве Абу.

— Еще раз?

— Да, еще раз. В музейной суете некогда было осмыслить все как следует.

— А я вообще ничего не слышала, — добавила Элен, повернувшись и посмотрев в глаза Хью. Руки она почему-то держала за спиной.

— Охотно, — согласился Хью, — если вы мне сначала покажете, где можно было бы…

Сняв пальто и шляпу, он по-прежнему оставался в перчатках. Поднял правую руку, принялся стягивать перчатку, но она не снималась — прилипла.

— Кровь засохла, — задумчиво пробормотал он, произведя немалое впечатление на Элен и даже на Пэм. — А еще, — поспешно продолжал он, — разрешите позвонить по вашему телефону, связаться с Джимом Воганом…

— С Воганом?! — воскликнул Батлер, стряхивая с себя мрачность. — Слушайте, старина, вся полиция не имеет понятия, где он находится. Откуда же вам это знать?

— Я не знаю, только догадываюсь. Джиму хватит ума не ходить домой. Он помолвлен с моей сестрой. Ставлю пять против одного, что он прячется у нее. Кроме того, пока мы не узнаем о том самом «новом свидетельстве», ничего сделать не сможем.

Батлер кивнул на дверь между книжными полками.

— В конце коридора, — указал он, — в чулане под лестницей умывальник. Телефон в столовой — первая комната слева. Поторопитесь!

Хью поторопился. Нелегко было содрать перчатку, но он справился, опустив руку чуть ли не в кипяток и обильно намылив, после чего сунул перчатки в боковой карман.

Поспешно возвращаясь назад по узкому коридору восемнадцатого века с черно-белыми мраморными дверями, он никак не мог понять, почему дом кажется таким зловещим. Наверно, потому, что именно здесь разыгралась последняя сцена знаменитого убийства наряду с предпоследними сценами нескольких прочих.

В столовой было темно. Откликаясь на его шаги, звякали призматические стеклянные подвески на люстре. Щелкнув у дверей выключателем, Хью нашел на угловом столике телефон. Позолоченные часы на камине показывали почти половину восьмого.

Моника жила в Хампстеде неподалеку от дяди. Трясущимся пальцем он набрал номер: Хам-5975.

Снова, как у Элен, бесконечно долго гудел гудок. Наконец, послышался ответ.

— Да? — бросил холодный знакомый голос его младшей сестры Моники.

— Это Хью. Мне надо поговорить с Джимом, если он у тебя. У тебя?

— Куда вы звоните?

Он мысленно видел Монику, темноволосую, симпатичную, несколько высокомерную. Была бы, по его убеждению, милой, добросердечной, отзывчивой девушкой, если бы не служила личным секретарем у какого-то важного деятеля из Уайтхолла, которого Хью всей душой ненавидел.

— Моника, это я! Твой брат! Полиция не знает, где Джим, а я могу только догадываться. Но по-моему…

— Вы, наверно, ошиблись номером.

Представив ее растерянной, нерешительной, готовой бросить трубку, он понял, что эта минута — рубеж между успехом и провалом, может быть, между жизнью и смертью.

— Если ты воображаешь, будто какой-нибудь искусный детектив говорит моим голосом, я скажу тебе то, чего не знает никто, кроме твоего родного брата. Когда тебе было лет одиннадцать, у тебя была жутко глупая кукла по имени Кэролайн-Джейн. Ты вечно цепляла ей на нос, а заодно и себе, проволочные лорнеты. Однажды ты собрала гостей на чай, и каждый должен был носить лорнет и выбрать себе фамилию из «Дебретта»[16], а я шлепнул на стол мяч для крикета…

— Не мели чепухи, — пробормотала Моника изменившимся тоном, сдавленным, испуганным, чуть не паническим. — Обожди секундочку.

В трубке послышался шепот, оживленные споры, тяжелое мужское дыхание.

— Дружище, — выдавил Джим неописуемым тоном.

— Джим, прости! У меня не было выбора, но тебе не следовало убегать…

Хью совершил ошибку. В результате возникла пауза, потому что его собеседник, видимо, разинул рот. Хью поспешил загладить промашку:

— Слушай, я вовсе не то имел в виду! Знаю, я сам виноват, удрав первым. — Дальше Хью заговорил спокойно: — Слушай, если дело к завтрашнему утру не раскроется, я сдамся, пусть меня обвиняют в убийстве.

Вновь запыхтело тяжелое дыхание, а потом прозвучал слабый голос:

— Серьезно?

— Конечно! — ответил Хью, продумывая каждое слово. — Дам даже письменное признание. Но что произошло в конторе?

— Я ведь предупреждал тебя, что будет, если рассказать полиции правду!

— Предупреждал. А я все-таки спрашиваю: почему ты удрал?

— Ты в кейс давно заглядывал?

Хью ничего не понял из этой белиберды.

Во время молчания он мысленно представлял себе веснушчатого Джима, сидевшего на роскошном синем неудобном диване в гостиной у Моники, со сбившимся набок галстуком и оторванным рукавом пиджака, и любые разумные мысли улетучивались из головы.

— В какой кейс?

— Не в свой, где все аккуратно разложено по отделениям, а в мой! Понял? В мой! Не помнишь?

— Стой! Кажется…

— После смерти старика, обкуренного гашишем, ты пришел в мой кабинет со своим кейсом, закрытым на замки, и поставил па письменный стол рядом с моим, пустым и открытым. Признаюсь, в волнении я не заметил, что ты выскочил, схватив мой портфель. Если он при тебе, загляни.

— Обожди секундочку, не клади трубку!

— Слушай…

Хью отчетливо услышал на фоне восклицание Моники «Боже мой!», подытожившее ее точку зрения. Выскочив в коридор, он все вспомнил.

Старые потертые кейсы были очень похожи. Кейс, схваченный с письменного стола в кабинете Джима, был открыт. Он вспомнил, как его закрывал, оставив вокруг защелки размытые красные пятна с отпечатками своих пальцев, когда сбегал по лестнице дома номер 13 на Линкольнc-Инн-Филдс.

Кейс лежал на одном из двух чемоданов в слабо освещенном коридоре дома Патрика Батлера. Присмотревшись поближе, Хью признал, что это не его кейс, а Джима; открыл — пусто. Содрогнулся при мысли, что шел в Скотленд-Ярд с запятнанными кровью никелированными защелками, хотя засохшие пятна можно принять за ржавчину или грязь.

Он понесся назад к телефону, и Джим рассказал ему о приходе полиции и о расспросах, в ходе которых его сочли Князем лжи.

— Слушай, — тараторил Джим, — я не мог понять, чего они так суетятся. На рукоятке кинжала не обнаружилось ничьих отпечатков. Поволокли меня в мой кабинет для дальнейших допросов. Признаюсь, я занервничал.

— А при чем же тут кейс?…

— Если послушаешь дальше, бесстыжий предатель, поймешь.

— Выбирай выражения, Джим!

— Это ты мне велишь выбирать выражения? Ладно. Все было бы не так плохо, если бы не наглость полиции. Красномордый сержант из полиции Сити рыскал повсюду. Впрочем, в мой письменный стол он не полез, просто остановился возле него.

— И что?

— Спрашивает: «Ваш портфель, сэр?» — так небрежно, словно дамскую ручку целует. Я, конечно, подтвердил. «Не возражаете, если я его открою, сэр?» Говорю, открывайте, пожалуйста.

Рука Хью, державшая телефонную трубку, вспотела.

— Джим, там ровно ничего не было, кроме материалов дела Мэтсона, которые я должен был передать Батлеру!

— Да, там лежала папка с материалами, а в придачу пара белых хлопчатобумажных перчаток, одна из которых была вся в крови.

Снова перчатки.

Хью опять услышал, как Моника что-то сказала Джиму, на сей раз с холодным спокойствием.

Ну, решил он, ничего не поделаешь, естественно, она валит всю вину на брата. Хочет, чтобы Джим устроился, подыскал после свадьбы «приличный», по ее мнению, дом, скажем в Саннингдейле, стал бы членом «приличного» клуба, вступил бы в «приличный» гольф-клуб, где можно завести «полезные знакомства».

Ясное дело — женщина!

Перетрудившиеся мозги Хью заключали в кавычки слова, обозначавшие то, что он ненавидел и презирал не меньше, чем адвокат Патрик Батлер.

— Полезные знакомства, разрази меня гром! — выкрикнул однажды барристер в зале для членов клуба «Гаррик». — Если мужчина не может добиться успеха с помощью одних своих способностей, он его вообще не заслуживает!

С тех пор это высказывание стало девизом Хью Прентиса.

Впрочем, сейчас не время думать об этом. Надо думать только о кошмаре с перчатками и о трещавшей телефонной трубке.

— Джим, я ничего не знаю о тех самых белых хлопчатобумажных перчатках. Неужели ты мне не веришь? Даже не представляю, как они очутились у меня в портфеле!

Холодным тоном, которого Хью никогда раньше не слышал, Джим проговорил:

— Ну хватит. Этого я тебе не прощу. Я удрал из конторы, пока полиция не успела опомниться от изумления. Тебе превосходно известно, что убить Абу мог только ты.

— Да, — согласился Хью после паузы. — Похоже на то.

— Только ты оставался с ним наедине. Ты утверждал, будто, когда вышел из кабинета, он, живой, сидел на диване. Кто еще подтвердит этот факт? Кинжал твой. Ты завел разговор насчет комнаты, куда никто не мог проникнуть…

Хью отвел телефонную трубку от уха. Каждое тихо произнесенное слово пронзительно звенело в холодной столовой.

— Ты удрал. Ты подменил кейс. Ты…

— Бесполезно продолжать этот разговор. Мое предложение остается в силе.

— Ты согласен явиться с повинной и все рассказать?

— Согласен.

— Когда?

— Тут проблема. Я сейчас в доме Патрика Батлера, не знаю, где буду ночевать. Прошу об одном: дай мне двадцать четыре часа.

— Нет! — воскликнула Моника, видимо вырывая трубку у Джима.

— Даю! — крикнул Джим, борясь с ней. — Сутки я продержусь. — Голос дрогнул. — Слушай, старик, наверняка есть объяснение…

— Договорились, — оборвал его Хью, грохнув трубкой.

Он немного посидел, ни о чем не думая, глядя на телефонный аппарат и слушая тиканье часов на каминной полке. И вскочил на ноги из-за некоего реального физического ощущения. В дверях стояла Элен в выходном темно-синем платье, как бы раздумывая, надо ли ему знать, что именно она успела услышать. Ее розовые губы были приоткрыты, лицо бледное.

— Элен! — крикнул он, вскочив со стула у столика с телефоном, спеша высказаться раньше ее. — Тебе хочется, чтобы я заводил полезные знакомства, подыгрывал в гольф и умасливал перспективных клиентов? Или хочешь, чтобы я с диким воплем вырвался, как будто из клетки, и без всякой причины совершил какой-нибудь идиотский поступок?

Она широко открыла глаза, невнятно пробормотала:

— Да… Нет… Да! — и протянула руки. — То есть я как раз нынче вечером говорила, что не вынесу, если ты превратишься в набитое мертвое чучело. — Почему-то ее била сильная дрожь. — Я имею в виду гольф, бизнес и никаких сумасбродств…

— Я когда-нибудь говорил, что без памяти тебя люблю?

— Не говорил, но можешь попробовать, — предложила Элен, бросившись к нему в объятия. — Интересно послушать.

Высившаяся за ее спиной величественная фигура со светло-рыжими волосами похлопала девушку по плечу.

— Ну а что касается меня, — протянул Патрик Батлер, — я испытываю глубочайшую эстетическую неприязнь к любовным излияниям. Хотя следует оговариваться, что подобное возражение не относится к излияниям в мой адрес. — Затем выражение его лица полностью изменилось. — Вам предъявлен ультиматум? — мрачно спросил барристер.

— Слышали?

— Весь дом слышал, сэр. Итак, вам предъявлен ультиматум?

Взглянув в лицо Батлера, Хью вдруг понял, что ни при каких обстоятельствах не пожелал бы себе такого противника, как этот самый ирландец.

— Ну… да.

Мягкое, податливое тело Элен окостенело в его объятиях.

— Если ты думаешь, будто кто-нибудь позволит тебе взять на себя преступление, которого ты не совершал, — проговорила она, прижавшись к его шее губами, — то лучше забудь об этом. Ненавижу ее, — добавила Элен. — Она ж твоя родная сестра…

— Моника ничего подобного не имела в виду! Я слишком хорошо ее знаю. В данный момент она просто взволнована и напугана, вот и все. В душе Джим хочет стать респектабельным нисколько не меньше, чем она.

— Я ее ненавижу!

— Кроме того, какие у меня еще варианты? Сегодня я навсегда погубил будущее конторы, замужество Моники, вычеркнул дядю Чарлза из очередного наградного списка — он надеялся получить рыцарский титул…

— Учитывая и то, что в тяжелый момент вы обратились за помощью ко мне? — не без торжественности уточнил Батлер. — Хорошо. Давайте вернемся в библиотеку и перестанем, наконец, молоть чепуху, — отчеканил он. — Пошли!

В библиотеке спиной к камину стояла высокая стройная Пэм, не столько скучающая и томная, сколько глубоко задумавшаяся над какой-то неразрешимой проблемой.

— Я хочу есть, — объявила она.

На какое-то мгновение Хью всерьез подумал, что Батлер вот-вот схватит Краткий оксфордский словарь и швырнет в нее.

— Она хочет есть, — передернулся он, словно при мысли о смертельном яде. — Есть! В такую минуту!

— Гнусный жмот, — заныла Пэм, — жу-уткий, жуткий жмот! Обещал сводить меня в «Капри-ис»!

Батлер указал на самое дальнее кресло и сказал низким дрожащим голосом:

— Ну-ка, сядь вот там и закрой варежку. Иначе, помилуй бог…

Пэм поспешно прикрыла ладонями зад и исполнила приказание.

— Ну, — рявкнул Батлер, обращаясь к Хью, — рассказывайте все сначала, не упуская ни одной подробности.

Хью послушно принялся повторять рассказ. Золотистый трещавший, мерцавший огонь освещал загадочное женское лицо, глядевшее на них с этюда.

Батлер прохаживался вдоль стен с книжными полками, Элен пристроилась на краешке кожаного кресла и до самого конца рассказа, от которого Хью уже тошнило, не сводила с него глаз. По окончании изложения барристер остановился и посмотрел на Хью:

— Будьте любезны ответить на пару вопросов. Вы уверены, что оставили в кабинете живого Абу?

— Да! Когда я уходил, он был жив.

— В тот момент точно никто не мог прятаться в кабинете?

— Точно. Там просто негде спрятаться.

Батлер открыл рот, чтобы что-то сказать, но, взглянув в потолок, передумал.

— В дверях вы оглянулись, боясь, чтобы клиент неожиданно не ушел, не исчез?

— Я упоминал об этом как минимум дважды.

— Он сидел к вам спиной на диване и был настолько мал ростом, что лицо его не отражалось в зеркале над камином. Вы по-прежнему убеждены, что оружия у него не было?

— Да-да-да! Он листал страницы той самой газеты и что-то бормотал про себя. И никто не успел бы к нему подойти, это точно!

— В ту минуту, когда вы стучали в дверь мистера Вогана, мог убийца войти в ваш кабинет, заколоть Абу и выйти?

— Нет, не мог.

— Хорошо. Когда вы прислушивались, стоя у соседней двери, не мог ли наш гипотетический убийца проскользнуть за спиной?

— Определенно не мог.

— Так-так-так.

Волосы на голове у Хью встали дыбом, видя, как Патрик Батлер улыбается, щурясь в угол потолка, — в этой библиотеке, пропитанной запахом табака и убийства.

— Действительно, похоже на классическую запертую комнату, — подтвердил барристер, сделав месмерический пасс. — И последний вопрос: каким образом ваша достославная теория поможет нам разобраться с Абу Испаханом?

— А таким, что он вовсе не Абу Испахан. Мне милостиво отпущено всего двадцать четыре часа. Если выяснить, кто он такой на самом деле и зачем явился ко мне в кабинет, разве это не поможет изобличить убийцу?

Глава 7

Элен соскочила с ручки дивана, Батлер жестом усадил ее обратно.

— Продолжайте, — приказал он.

— Дело в том, — повиновался ему Хью, — что, как я уже объяснял, он вошел в тот момент, когда мы с Элен спорили по поводу детективных романов. Она привела в пример вымышленного — или, с ее точки зрения, вымышленного — Омара Испахана. Когда мнимый Абу представился, мне подумалось мельком, что столь близкое к настоящему имя не выдумаешь, скорее всего, она его сравнительно недавно слышала или где-нибудь видела.

— Не помню ничего подобного и не знаю… — в недоумении возразила Элен.

— Не важно. Я знаю. Коротышка Абу (для ясности будем по-прежнему так его называть) был до смерти испуган. Почти сразу заговорил о своем так называемом брате: «У моего брата, чародея, обманом выманили деньги». Я в тот момент не знал, что слово «escroque» означает обман, иначе многое сразу же прояснилось бы.

— Что именно? — уточнил Батлер, вытаскивая портсигар.

— Разрешите еще кое-что процитировать, — настаивал Хью. — «Если вы мне не поможете, произойдет убийство». — «Кто же будет убит?» Абу, поколебавшись, ответил: «Мой… брат». Даже говоря по-французски, он все время запинался на этом слове.

— Значит, иными словами…

— Никто не стал бы так бояться за брата или за кого другого. Либо у Абу вообще нет брата, либо брат тут совсем ни при чем. Он имел в виду себя.

— Такая мысль уже приходила мне в голову, — сухо заметил Батлер, щелкнув портсигаром. — Больше вы нам ничего не можете сказать?

— Да ведь я только начал! Называя «брата» чародеем, Абу имел в виду не сказочного волшебника, которого вызывают, потерев старую лампу, а фокусника, выступающего в каком-нибудь красочном шоу, которые нынче даются ежедневно, кроме Рождества. Поэтому можно предположить, что он сам фокусник.

Батлер вытащил из портсигара сигарету, прикурил, защелкнул изысканную серебряную коробочку, выпустил из уголка рта ровную струйку дыма, поплывшую вверх, и вновь принял высокомерно-презрительное выражение.

— У вас есть подтверждения? — спросил он.

— Да. Не стану упоминать о пальто с каракулевым воротником из театрального гардероба, о костюме из мюзик-холла с белым галстуком, даже о его манерах и речи, но… — Хью начал постукивать указательным пальцем по своей левой ладони, — поверьте, это гениальный мастер пантомимы.

— Какой пантомимы? — переспросила Элен.

— Бессловесных жестов. — Хью бросил взгляд на Батлера. — Клянусь святым Георгием, когда он принялся дрожащими руками показывать, сколько у него вытянули денег, я буквально видел нараставшие до потолка груды монет, банкнотов, ценных бумаг…

Подобное мастерство, — быстро добавил он, — абсолютно необходимо выступающему на сцене фокуснику, плохо говорящему по-английски. Помните старых китайских циркачей — или тех, что выдавал себя за китайцев, — которые никогда не произносили ни слова? Эффект достигается исключительно за счет жестов и музыки, которые безотказно действуют на воображение. Бьют литавры, мерцает свет, женщина исчезает…

Пэм порывисто вскочила, словно сама участвовала в иллюзионе, и выдохнула:

— Как ми-иво! О-ой, как ми-иво!

— Сейчас же сядьте, — приказал адвокат.

— Наконец, — захлебывался Хью, — у вас есть газета? Любая, утренняя или вечерняя, за прошлую неделю…

Патрик Батлер направился к деревянной этажерке, стоявшей за одним из кожаных кресел, битком набитой книгами и старыми журналами, и вытащил выпуск «Ньюс кроникл» двухдневной давности.

Хью схватил его, развернул, зашелестел страницами, нашел искомое и показал присутствующим.

— Вот, — ткнул он пальцем в колонку, протягивая газету Элен. — Объявления о представлениях в театрах Уэст-Энда. Читай.

Она бросила взгляд на страницу и вскочила, воскликнув:

— Конечно! Ох, как глупо с моей стороны! Я же видела…

— Вслух читай! — потребовал Хью.

— «Оксфорд», — покорно прочитала Элен в своем собственном драматическом стиле, — телефон: Темпл-0006, начало в 19.30…

— К чертям телефон! Читай, что идет в театре «Оксфорд».

— «Омар Испахан. Всевозможные чудеса и магия. Дневные представления по средам, субботам…»

Леди Памела де Сакс снова пришла в экстаз.

— Па-атрик! — выдохнула она, стиснув руку Батлера. — Папуля водил меня смотреть фо-окусника. Как было ми-иво! Сводите меня на э-этого, а?

— Нет. Он мертв.

— Кто мертв?

— Киска моя, — Батлер опустил голову, словно желая ее остудить, — некогда сейчас втолковывать в ваши и без того перегревшиеся мозги весьма сложные объяснения. Пожалуйста, хоть на минуту перестаньте дергать меня за волосы.

И, дымя зажатой в углу рта сигаретой, он величественно поднялся. Хью уже знал, что барристер всегда принимает такую позу, когда собеседник прав, проявляя любезность и милость, когда тот ошибается.

В данном случае адвокат направился к камину и дернул веревочный шнурок звонка восемнадцатого века.

— Допустим, — проворчал он, — допустим ради продолжения дискуссии, будто к вам действительно пришел Омар Испахан, выступающий в театре «Оксфорд», что можно немедленно опровергнуть или подтвердить. Но объясняет ли это цель его визита?

— Конечно! И не только.

Батлер милостивым жестом велел продолжать.

— Начнем с того, — проговорил Хью, — что я таких людей знаю. Они любят рискованные спекуляции, особенно на несуществующем золоте или нефти, и представляют собой очень легкую добычу для мошенников. Кто-то его обобрал, выманив, видимо, очень крупную сумму. Что же сделал Абу? Пошел прямо к адвокату, чтоб разузнать о возможных законных действиях. — Он нерешительно замолчал, тяжело сглотнул и признался: — Тут-то и возникла проблема. Поэтому мне не хотелось впутывать Элен. Нам грозит опасность, возможно ужасная.

— Опасность? — быстро переспросил Батлер, в глазах которого сверкнуло ожидание чего-то особо интересного. — Почему?

— Ну, вы когда-нибудь слышали, чтобы мошенники выкидывали подобные фокусы? Они не убийцы, не душители. Выдоив жертву, обычно спешат удрать от полиции. А тут что-то новенькое.

— Что именно?

— Наш суетливый и жадный до денег маленький фокусник заключил сделку с каким-то опасным, сильным человеком, который без колебаний навсегда заткнул бы ему рот, посмей Абу подать жалобу. Так и случилось — четыре глухих стены кабинета и находившаяся под наблюдением дверь не спасли персиянина от удара кинжалом, прежде чем он успел что-то сказать. Понимаете, с кем нам, возможно, придется иметь дело?

— Господи боже мой! — пробормотал Батлер и удовлетворенно присвистнул.

Дверь библиотеки открылась. В ответ на звонок явилась терпеливая миссис Пастернак.

— Будьте добры, — обратился к ней Батлер, швыряя свою сигарету в камин, — позвоните, пожалуйста, в театр «Оксфорд».

— Пожалуйста, сэр.

— Где чертова газета? А!… Телефон: Темпл-Бар-0006. Представление начинается в семь тридцать, сейчас десять минут восьмого. Ну все равно, спросите, можно ли заказать на сегодня четыре места в первом ряду.

— Как ми-иво! — воскликнула Пэм. — О-ох, как ми-иво!

— Мы не пойдем на спектакль, моя маленькая Гризельда, — отрезал Батлер, бросив на Пэм странный взгляд, который Хью не смог истолковать. — Миссис Пастернак, если услышите, что представление отменили, кладите трубку. Если услышите, что оно состоится, то поинтересуйтесь, когда выступает Омар Испахан и не заменяет ли его нынче кто-то другой. Поняли?

— Да, сэр, — кивнула миссис Пастернак, не поняв решительно ничего.

Как только за домоправительницей закрылась дверь, Батлер стремительно повернулся к Хью:

— Итак, ваши дедуктивные выводы имеют какое-то отношение к оригинальному плану поисков убийцы?

— Разумеется, черт побери!

— И какое же именно?

— Ну, Абу едва говорил по-английски. Вряд ли в Лондоне у него много знакомых. Он обязательно должен быть связан с неким англичанином или с кем-то, свободно владеющим языком, кто близко и хорошо его знает. Дальше, где надо начинать расследование убийства? Уверенно заявляю: за кулисами театра «Оксфорд». Кстати, где он находится?

— По-моему, в Севен-Дайалс, — подсказал Батлер. — Да, точно, в Севен-Дайалс.

В напряженной паузе огонь с треском выстрелил в присутствующих.

— В Севен-Дайалс?! — воскликнула Элен. — Знаете, я столько лет слышу об этом квартале, но, убейте, понятия не имею, где он находится.

В воображении Хью из мягкой тьмы выплывали картины и образы, почти нестерпимо живые. Высоко над семиэтажным бетонным фасадом светилась красная электрическая вывеска отеля, театральное фойе было залито приглушенным светом, двигались человеческие тени, в витрине антикварной лавки мерцало синее сияние…

Ну ладно.

— Севен-Дайалс, — объяснил он, — крошечный квартальчик между началом Шафтсбери-авеню и началом Сент-Мартинс-Лейн. Семь улочек сходятся, как спицы колеса, к крошечной площади. На одном углу стоит театр «Оксфорд», на другом — Букингемский отель. На третьем антикварная лавка… гм. Больше ничего не помню. Но мой план связан именно с этим отелем, хорошим, современным…

— Почему именно с этим отелем? Милый друг, перестаньте кусать губы и постоянно вертеться! Почему?

Хью нетерпеливо махнул рукой:

— Один мой друг и давний клиент, Джордж Дарвин, живет в Темз-Диттоне. Приезжая в Лондон, они с женой часто там останавливаются, но, по словам Джорджа, руководство отеля и даже регистраторы в лицо их не знают, только по фамилии. Вот я и подумал явиться туда с Элен под видом мистера и миссис Дарвин… — Захлебываясь словами, он не осмеливался взглянуть на невесту. — Понимаете? Повторяю: разгадка тайны кроется за кулисами театра «Оксфорд». Пусть даже меня ищет полиция, я вправе вести любое расследование. В театре два входа — центральный и служебный. Если верить газетам, туман простоит еще несколько дней. Если меня вдруг заметит какой-нибудь полицейский или детектив, я за одну секунду исчезну… — Батлер легонько хлопнул в ладоши, чего, кроме Хью, никто не заметил. — А кому придет в голову искать меня в отеле, откуда можно камень до Скотленд-Ярда добросить? Даже если кто-нибудь вдруг заподозрит или дознается, все равно не поверит, что я там торчу. В регистрационной книге найдут только фамилии ни в чем не повинных супругов из Темз-Диттона. Вот и все.

В мертвой тишине миссис Пастернак снова открыла дверь:

— Прошу прощения, сэр. На сегодня свободных мест нет. Сам мистер Омар Испахан приболел…

Батлер с Хью переглянулись.

— Правильно, лучше не скажешь, — кивнул Батлер, — именно приболел. Лежит на столе в морге.

— Ох, не надо! — простонала Элен.

— Во всяком случае, — заключил Хью, немного уставший и павший духом, — план был такой. Теперь он смысла не имеет. Валяйте, рвите его на клочки. Наверно, он был глупый, идиотский…

Он не понял возникшего вдруг молчания. Мрачно уставясь в ковер, гадая, почему дело сводится к его перчаткам, Хью вдруг осознал, что на него неотрывно смотрят три пары глаз, и поднял голову.

— Кто называет ваш план глупым и идиотским? — спросил Патрик Батлер.

— Вот именно! — вскричала Элен. — Кто мог даже подумать такое?

— Глу-упый!… Надо ж такое бря-якнуть. — фыркнула Пэм, призывно глядя на Хью.

По библиотеке словно пронесся волнующий вихрь.

— Хью, — запротестовала Элен, — тебя ищет полиция! Твоя родная сестра вместе с ближайшим другом так перепуганы, что дают тебе всего двадцать четыре часа. А ты, дорогой, думаешь только о поисках неведомого убийцы, согласный в случае неудачи явиться с повинной… С таким безумцем я готова отправиться куда угодно! Фактически уже…

Она вдруг замолчала, опять спрятав за спину руки. Хью только в этот момент мельком заметил нечто, до тех пор не замеченное. На безымянном пальце левой руки Элен, над кольцом с бриллиантом, которое он ей преподнес в честь помолвки, красовалось обручальное кольцо из белого золота, которое Хью точно ей не дарил и даже никогда раньше не видел.

Порозовев, она с таинственным кивком заверила:

— Все в порядке! Все в полном порядке.

Глубоко задумавшийся Батлер расхаживал взад и вперед по комнате.

— Разумеется, я еду с вами, сниму номер в том же отеле. Хью в душе содрогнулся.

— Зачем? — спросил он. — Вас никто не разыскивает, не собирается арестовывать. Вы вольны, как туман.

Адвокат встал.

— Значит, отвергаете предложение, сэр?

— Нет, конечно нет, что вы!

— Тогда будем считать вопрос решенным.

Батлер несколько снизил уровень высокомерия и снова прошелся по библиотеке.

— Вы, — продолжал он, — будете мистером Дарвином из Темз-Диттона. Я, конечно, не могу представиться мистером Хаксли из Хэмптон-Корт, однако кем-то должен представиться…

— Ох, святители небесные, — выпалила Элен, — зачем? Почему не назвать настоящее имя? Или вам очень нравится играть разные роли? Великий барристер до сих пор остается мальчишкой?…

На сей раз молчание Патрика Батлера было чревато смертельной угрозой.

Он остановился и выразительно посмотрел на Элен:

— Вам, мадам, видно, в голову не приходит, что полиция непременно проявит некоторое любопытство, обнаружив меня в том отеле, где разыскивают вашего жениха. Боюсь, здравый смысл вас немного подводит. Впрочем, в вашем замечании что-то есть. Я — Патрик Батлер. — Адвокат отвесил поклон. — И останусь Патриком Батлером, даже если бы это привело к аресту моей невесты.

— Постойте! Я не понимаю…

— Вы решили проблему, мадам. — И он пренебрежительным жестом отмел эту тему.

— Хью! Объясни ему, что я имела в виду!

— Успокойся, Элен.

— Одну минуту, миссис Пастернак, — попросил хозяин дома.

— Я здесь, сэр.

— О да. Вы еще здесь. Сделайте одолжение, позвоните в Букингемский отель и закажите номер… двуспальный номер… для мистера и миссис Джордж Дарвин. И апартаменты…

— А я, Па-атрик, — безмятежно вставила Пэм, — буду вашей же-енушкой. О-ой, только не говори-ите, будто вы этого не хоти-ите!

— А что делать? Иначе вы позвоните в отель и наговорите про всех нас всякой ерунды. Так что если угодно… — Батлер вновь бросил на Пэм абсолютно непонятный взгляд. — Миссис Пастернак, забронируйте апартаменты для мистера и миссис Патрик Батлер.

— Очень хорошо, сэр.

— Стойте! Совсем забыл… Если я правильно помню, вам сообщили, что Омар Испахан приболел. А кто-нибудь его заменяет?

— Да, сэр. Мадам Фаюм, француженка. Жена мистера Омара. Прошу прощения, сэр.

— Француженка? — пробормотал адвокат, когда дверь закрывалась. — Знаете, Прентис, может быть, вы были правы с самого начала. Жена Омара! Вот источник информации, способный подтвердить наши — надеюсь, верные — дедуктивные выводы.

— Правильно, — подхватил Хью, — только полегче! — Он хотел добавить: «Без всяких театральных эффектов», но вместо этого сказал: — Не переигрывайте, — и добавил: — Дело может обернуться плохо. Больше того, если в театре будет полиция…

— «Если будет полиция»? — сухо переспросил Батлер. — Sancta simplicitas![17] Вам не пришло в голову вместо дедуктивных рассуждений покопаться в карманах убитого, пока он лежал на месте?

— Нет, — пожал плечами Хью. — Есть вещи, которых просто нельзя себе позволить…

— Уверяю вас, не столь щепетильная полиция давным-давно околачивается в театре. Черт побери, поторопимся!

Хью показалось, что всего через несколько минут — хотя на самом деле гораздо позже — вся компания очутилась в машине с солидным Джонсоном за рулем.

Задержка возникла из-за длительных пререканий Батлера с Пэм, которая заявила, что ей требуются соответствующие наряды, поэтому по пути надо заехать на Парк-Лейн. Он спокойно отказал, полюбопытствовав, не собирается ли она на три недели в Канны. Однако велел собрать для себя самого чемодан, отчего Пэм забилась в истерическом припадке, который барристер созерцал с огромным удовольствием.

Элен, хоть и с некоторым сомнением, предложила ей кое-какую одежду. Пэм была на три с лишним дюйма выше, имея вдобавок несколько иную конфигурацию, и поэтому с преувеличенной благодарностью отказалась, пылко обняв Элен, что последнюю в высшей степени насторожило.

А Хью больше всего настораживало холодное, зловещее отчуждение между Элен и Батлером. Когда они заговаривали друг с другом, то обменивались исключительно вежливыми и любезными репликами, хотя в целом мало общались, подчеркнуто не замечая один другого.

В напряженной атмосфере, воцарившейся в лимузине, катившем в тумане и холоде к Севен-Дайалс, Пэм осушала слезы, а Хью, снова прыгавший на откидном сиденье, погрузился в уныние и отчаяние.

Почему, думал он, одно неверное слово или вообще неведомо что ввергает людей в подобное эмоциональное состояние? Почему они, в отличие от него, не могут держаться спокойно и рассудительно?

«К тому же, если не найдется разгадка, мне придется признаться в убийстве. Это единственная возможность спасти Монику, Джима, даже дядю Чарлза. Кроме того, если я заколол перса, оставшись с ним наедине, исчезает тайна запертой комнаты.

Поверит ли кто-нибудь моим признаниям? Полиции нужна не явка с повинной, а правда. Какой у меня был мотив? Зачем мне вообще без всякой причины убивать незнакомого человека? Фактически закон не обязывает Королевский суд выяснять и оглашать мотив преступления, хотя это просто одна из юридических фикций. Присяжных без мотива не убедишь.

Батлер явно видит или догадывается о чем-то, что я упустил. О чем, черт побери? Он уже заслужил в полной мере, чтобы его как минимум лишили звания и навсегда выгнали из судебного зала. Если он слишком долго будет молчать и секретничать, мы все пропали».

Лица спутников расплывались перед глазами Хью туманными белыми пятнами. Все молчали.

Выбирая кратчайший путь, Джонсон проехал по Пэлл-Мэлл, вокруг Трафальгарской площади, вверх по Чаринг-Кросс-роуд, объезжая другие визгливо сигналившие машины. Миновали несколько улиц за людной Лестер-сквер, залитой разноцветными огнями, а когда оставили позади Лонг-Акр, атмосфера слегка изменилась. Звуки заглохли в густой дымной тьме.

Первой нарушила молчание Элен:

— Севен-Дайалс!… Почему я не помню?

Вопрос был адресован Хью, но она как-то невольно обратилась к Батлеру.

— Может, это трущобы какие-то?

Батлер снисходительно улыбнулся, что могло свести с ума любую женщину и на Элен произвело почти такое же воздействие.

— Шестьдесят — семьдесят лет назад, мадам, вы были бы совершенно правы.

Она передернулась, но промолчала.

— В викторианские времена, — любезно и галантно объяснял барристер, — там действительно были самые что ни на есть омерзительные трущобы, славившиеся нищетой, драками, лавками с джином, шлюхами и балладами.

— Балладами? — удивилась Элен.

— Именно, уличными балладами. В честь любого поистине сенсационного происшествия, когда, скажем, торговец свечами убил сразу трех своих любовниц или известный взломщик усадил купца из Сити в его собственный горящий камин, выпытывая, где он держит деньги. Складывались там и разнообразные песни, еще менее грамотные, но гораздо более впечатляющие, чем современная продукция Тин-Пан-Элли.[18]

Батлер повернулся к левому окну.

— Подобные вещи считались в викторианские времена развлечением? — спросил Хью.

— Самым интересным было повешение.

— А что стало с трущобами?

— Трущобы снесли в середине восьмидесятых годов девятнадцатого века, прокладывая Шафтсбери-авеню и Чаринг-Кросс-роуд. Может быть, Севен-Дайалс не самый фешенебельный район города, но не менее респектабельный, чем Кенсингтон-Гарденз. Фактически наиболее безопасный и, кроме того… — Адвокат вдруг умолк и схватил трубку переговорного устройства с шофером, сидевшим за стеклянной перегородкой. — Джонсон, притритесь к тротуару! Вон там, у магазинной витрины с синей лампочкой!

Двигавшийся в туманной тьме автомобиль резко остановился.

— Что там? — взвизгнула Пэм.

— Ничего, милая Иезавель. Джонсон! Я не успел разглядеть объявление на картонке в витрине антикварной лавки. Если у вас при себе тот большой электрический фонарь, включите его.

Они уже въехали в квартал Севен-Дайалс. Антикварный магазин, стоявший, как помнилось Хью, на углу, в действительности располагался в десяти ярдах от конца маленькой улочки. В одном он не ошибся: длинная запыленная витрина с выведенной белой эмалевой краской надписью «Дж. Коттерби» освещалась горевшей внутри низко висевшей над прилавком газовой лампой в грязном синем шелковом абажуре с длинной бахромой.

Было смутно видно, как Джонсон наклоняется, тянется к бардачку, открывает его и что-то оттуда вытаскивает. Потом па тротуар упал широкий бриллиантовый луч.

— Выше! — приказал Батлер. — Светите на табличку!

Он сказал только это и больше пока ничего.

На вывеске — куске грязно-белого картона — кто-то нетвердой рукой вывел крупными печатными буквами объявление. Когда на него упал свет, оно четко предстало перед глазами.

ПЕРЧАТКИ МЕРТВЕЦОВ

Исторические реликвии для истинных ценителей

Спрашивайте в магазине

Глава 8

Патрик Батлер выбрался из машины секунд за пять, Хью за ним, оставив дверцу открытой. Однако Батлер, готовый, кажется, ворваться к Дж. Коттерби (магазин закрыт, не так ли?), остановился и огляделся вокруг.

Хотя они вроде бы были одни, за туманной пеленой ощущалась жизнь.

По диагонали напротив над стеклянной дверью театра «Оксфорд» мерцали расплывчатые, но тем не менее ярко светящиеся зеленые буквы «О» и «Р», частично проблескивала фамилия Испахан, тянулись узкие зеленые лучи, поскольку театр имел треугольную форму, вписываясь меж двумя улицами. В фойе медленно передвигались призрачные фигуры, попыхивая сигаретами.

Прямо впереди, в тридцати — сорока ярдах, светились верхние окна Букингемского отеля. Высокой ярко-красной электрической вывески почти не было видно, но свисток, которым портье вызывал такси, верещал беспрестанно.

Кто-то невидимый тихими приглушенными шагами переходил маленькую площадь. Невидимый автомобиль продвигался и пятился, ревел мотором, будто сыпал проклятиями. Пусто было лишь в освещенном синим светом магазинчике антиквара Дж. Коттерби.

ПЕРЧАТКИ МЕРТВЕЦОВ

Исторические реликвии для истинных ценителей

Спрашивайте в магазине

— Джонсон! — услышал Хью голос Батлера.

— Слушаю, сэр.

— Идите сюда. У меня к вам просьба. Погасите фонарь. Дверца лимузина открылась, захлопнулась, солидный Джонсон выскочил, олицетворяя в данный момент внимание и готовность.

— Видите театр? Там сейчас антракт, возможно единственный за все представление. Пойдите смешайтесь с толпой в фойе. Шоферская форма послужит вам пропуском, сделайте вид, будто кого-то ищете.

— Кого, мистер Батлер?

— Никого. Слушайте, что говорят люди о спектакле, удался он или нет. Главного исполнителя заменяет некая мадам Фаюм. Возможно, она провалилась, возможно, имела успех. Потом возвращайтесь и доложите.

— Слушаюсь, сэр. — Джонсона одолело любопытство. — Разрешите спросить…

— Не разрешаю, старик. Не спрашивайте, зачем это нужно. Вперед, быстро! Нет, стойте. Сначала отведите машину футов на двадцать, чтобы она не торчала перед антикварной лавкой.

Под наблюдением хозяина Джонсон выполнил распоряжение. Адвокат просунул голову в заднюю дверцу, заверив:

— Здесь вы в полной безопасности, леди.

Было очевидно, что ни Элен, ни Пэм это вовсе не нравится. Тем не менее он, любезно кивнув, хлопнул дверцей и вернулся к стоявшему у магазинчика Хью. Последний тем временем не сводил глаз с застекленных дверей слева от длинной витрины Дж. Коттерби. Там на жалюзи на веревочке висела маленькая табличка с надписью «Открыто». На деревянной дверной панели под щелкой для почты белыми буквами была написана другая фамилия, но так низко, у самого тротуара, и в такой тени, что Хью не разобрал ее.

— А теперь, — сказал Батлер, — за перчатками мертвецов.

— Зачем нам сюда идти?

Нерешительно закусив губу, барристер протянул руку к круглой дверной ручке.

— По правде сказать, повесьте меня, если я сам знаю. Однако в сомнительные моменты надо действовать по наитию, тыкаться в глухие закоулки. Больше ничего не поделаешь.

— Вас интересуют перчатки?

— Интересуют?! — воскликнул барристер. — Перчаток слишком много, и они вообще не имеют значения, но должны обрести некий смысл, иначе мы окажемся в Бедламе.[19] Фактически это почти единственное, чего я в данном деле не понимаю.

— А комната, куда никто не мог проникнуть?

— Ах, — нетерпеливо бросил Батлер, — это объясняется проще простого.

Он открыл дверь и протиснулся в нее плечом.

За ней они наткнулись на закрытую деревянную дверь, за которой шла вверх деревянная лестница, ведущая, по ошибочному предположению Хью, в жилище антиквара.

В магазине стоял обычный для антикварных лавок кислый, застойный запах, чувствовался жгучий холод. Обнаружилось и нечто необычное — короткий прилавок, пристроенный к лестнице справа. Лампа в грязном синем абажуре свисала на длинном шнуре с потолка, почти касаясь бахромой прилавка.

В тусклом свете было видно содержимое лавки — главным образом помоечный хлам: масса фарфора, стекла, плохие, потемневшие от времени картины в затейливых, некогда позолоченных рамах, часы восемнадцатого века без стрелок…

— Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул Батлер, стукнув по прилавку костяшками пальцев в перчатках.

Газовая горелка шипела под синим шелковым абажуром. Оглянувшись, Хью пережил легкий шок.

За прилавком слева от лестницы стояла восковая женская фигура в причудливом эдуардианском наряде из коричневой тафты. Потом он понял, почему она даже с первого взгляда казалась столь странной. Голова куклы с натуральными волосами и стеклянными глазами была вполне современной — волосы всклокочены, на губах усмешка, характерная для двадцатых годов двадцатого века, никак не вязавшаяся с костюмом времен короля Эдуарда. И голову и фигуру покрывал слой пыли.

— Эй! — повторил адвокат.

Где-то справа от них торопливо звякнули японские колокольчики, распахнулись расписные дверцы, вылетела солидная фигура и метнулась за прилавок.

— Ах! — вздохнул низкий хриплый голос, прокашлявшись.

Представший перед ними мужчина некогда, видимо, был очень сильным, а теперь стал просто очень толстым. Из-под редких седых волос смотрели внимательные вопрошающие глаза спаниеля. Обвисший второй подбородок почти закрывал накрахмаленный белый воротничок рубашки и узел галстука-самовяза. Положив на прилавок ладони, он старался проявить любезность.

— Добрый вечер, мистер Коттерби, — с максимальной сердечностью поздоровался барристер. — Полагаю, вы именно и есть мистер Коттерби?

При желании Батлер умел заставить улыбнуться тотемный столб. Мистер Коттерби заметно просветлел.

— Он самый, сэр. Доброго вам здоровья, — добавил он, как будто выпивал вместе с гостем.

Слова прозвучали фальшиво. Толстый старик был либо страшно испуган, либо страшно зол, либо одновременно источал страх и злобу вместе с перегаром выпитого джина, что усугубляло сверхъестественную атмосферу, царившую в магазине с жуткой восковой куклой, усмехавшейся в пустоту.

Мистер Коттерби зачем-то бросил быстрый взгляд на потолок.

— Наверно, сэр, вам интересно, почему я до сих пор не закрыл магазин?

— Да нет, я как-то не думал об этом.

— Ах, в театр ломится столько народу, сэр, всем требуются прелестные старые вещи для украшения дома. Наверно, вы тоже идете в театр, сэр? И другой джентльмен тоже? — Мистер Коттерби покосился на Хью. — Или вы собрались в отель на собрание ОСГ?

— В общем-то в театр. Скажите, пожалуйста…

— Чудесные часы, сэр! — рванулся к нему продавец. — Могу показать старинные часы в стиле Людовика XIV, настоящие…

— Нет, спасибо. — Патрик Батлер сознательно повысил тон. — Меня привлекло объявление о перчатках мертвецов. Исторические реликвии для истинных ценителей.

Мистер Коттерби вновь уставился в потолок. На лбу у него снова выступила испарина — то ли от страха, то ли от гнева. Однако он старался не выдавать своих чувств.

— Вот как, сэр? Ну что ж, если угодно…

Протянув руку к другому шнуру, он сначала прибавил газ, потом поднял лампу высоко над своей головой. Свет из синего стал ярким, прозрачным, золотисто-белым, высветив пыль.

Хью сдержался, не свистнул. На небольшой деревянной панели за спиной мистера Коттерби в большой квадратной деревянной раме, затянутой потертым бархатом, висели кружком, внутрь остриями, двенадцать длинных ножей.

Когда мистер Коттерби наклонился, доставая что-то из-под прилавка, Батлер взглянул на ножи, а потом на прилавок.

— Ну, сэр, — очень громко сказал мистер Коттерби, распрямляясь с тяжелым вздохом и держа в руках два предмета, завернутые в папиросную бумагу, — интересно, что вы скажете вот об этих перчатках. А?

Хрипло пыхтя, он выложил обе завернутые пары на прилавок. Хью едва на них взглянул.

Ножи большой ценности не имели. Резные фигурные рукоятки из какого-то металла, имитирующего серебро, изображали каждого из двенадцати апостолов. Отполированные ножи необъяснимо притягивали, слабо поблескивая в кругу на фоне окружающего убожества.

— Честно сказать, — отвечал Батлер разочарованным тоном, — я не очень-то разбираюсь в перчатках. Может быть, вы расскажете мне их историю?

— Ах, сэр, вы будете удивлены!

— Ну, в настоящий момент это не имеет значения. У вас есть и другие?

Мистера Коттерби вдруг обуяло вдохновение, и он проявил его в полной мере.

— Будьте уверены, сэр! Я держу их в гостиной. Обождите минутку, пойду принесу. Извините.

Спотыкаясь и сгорбившись, мистер Коттерби выскочил из-за прилавка и свернул направо. Хью не мог забыть его жалобный взгляд. Следом бешено зазвенели японские колокольчики. Склонив к прилавку голову, Батлер приложил палец к губам и поманил к себе Хью.

Наверху кто-то расхаживал из стороны в сторону.

— Прентис! Вы меня слышите? — прошептал барристер. Тот кивнул.

— Если окажется, что здесь бандитский притон…

— Притон? — прошептал удивленный Хью.

— Да. Сумеете за себя постоять?

Батлер умолк, но через секунду опять зашептал, на этот раз с какой-то горечью:

— Много лет назад я услышал такой же вопрос. И, как дурак, ответил, что не стану марать руки и драться с мерзавцем. С тех пор стал умнее. Сумеете?

— Да. Я бывший десантник. Нас учили действовать быстро и тихо.

— Хорошо. Держитесь спокойно.

— А что?

— Плохо дело. Скоро начнется. Когда Коттерби вернется, заговорите с ним. Говорите что угодно, что взбредет в голову… Я хочу хорошенько разглядеть перчатки.

Летел шепот, сверкали ножи, наверху все звучали шаги.

— Понимаете, эти перчатки…

Гонгом грянули японские колокольчики. Мистер Коттерби опрокинул статую богини Дианы, она покатилась, свалившись на пол. Хозяин магазина вбежал, задыхаясь, держа в руках обувную коробку.

— Вот, джентльмены, то, о чем я говорил.

Он поставил коробку, бросив рядом клочок бумаги, на котором были нацарапаны два слова, и беззвучно стукнул по нему указательным пальцем.

На клочке было написано: «Уходите немедленно».

Стучавший палец кричал об опасности еще громче, чем высоко задранные брови на крупной перекошенной физиономии мистера Коттерби. Хью расстегнул пальто, полез во внутренний карман пиджака за авторучкой, написал на том же клочке: «Почему?» — и показал антиквару.

Батлер отодвинул в сторону две пары перчаток. Хью взглянул на них, не увидев ничего особенного, кроме того, что они сморщились и высохли от времени, хотя находятся в идеальном состоянии. Первая пара представляла собой мужские перчатки с крагами, некогда серые или белые, изящные, на небольшую руку, с шитьем на пальцах. Другие, длиной по локоть, выцветшие почти до серости, изначально черно-алые, были хоть и побольше, но явно принадлежали женщине.

— Вот что я вам скажу, мистер Коттерби, — громко заговорил Хью. — Меня здесь кое-что очень сильно интересует. Вон те апостольские ножи.

Выражение лица мистера Коттерби полностью переменилось. Даже гортанный голос зазвучал иначе.

— Нет! — вскричал он и вскинул худую руку, как бы прикрывая ножи. — О нет! Только не это!

— Извините. Я просто…

Антиквар снова молниеносно сменил тон.

— Это я должен просить прощения, сэр, за невольную грубость, — с достоинством проговорил он. — Метательные ножи не продаются.

— Метательные? И кто же их мечет?

— Я, — ответил мистер Коттерби. — Метал на представлениях. До того как Нелли ушла от меня. Теперь мы с Нелли…

За пару секунд вся прошлая жизнь хозяина магазинчика отразилась в его глазах. На него вновь неожиданно снизошло вдохновение.

— Не верите? — спросил он, охваченный гневом. — Смотрите!

Хью не успел остановить его — обезумевшие руки мистера Коттерби взметнулись вверх. Дальше последовал некий магический трюк. В левой руке очутились три ножа, образующие форму веера, рукоятками вверх, на одинаковом расстоянии друг от друга. В правой материализовался другой нож, схваченный за кончик лезвия большим и указательным пальцами.

— Смотрите на Модницу, — предложил он, кивнув на восковую куклу, стоявшую спиной к тонкой деревянной перегородке у лестницы.

Мистер Коттерби повернулся к ней, отступил от прилавка сначала на десять, потом на пятнадцать шагов. Кукла улыбалась из-под пыльных взбитых волос.

— Я зову ее Модницей, сэр, потому что Нелли не позволяла дать ей настоящее имя, когда я практиковался. Сказала, что приревнует. Такая уж была Нелли. Хоть она все равно меня бросила.

Правая рука метнулась назад и вверх. Хью сделал шаг вперед.

— Эй! Потише…

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал мистер Коттерби и с достоинством улыбнулся. — Даже после первого глотка джина по вечерам рука у меня по-прежнему твердая. — Он нахмурился. — Дело не столько в руке, как думают люди, а в сноровке. Видите?

Бумс!

Хью не видел броска. Однако нож с фигурой апостола Павла вибрировал и сверкал над макушкой манекена, не задев ни единого волоска. Деревянная перегородка затрещала, затряслась от удара.

Мистер Коттерби под этот шум бормотал:

— Отец Билл вас ищет…

Бумс!

— …бегите, пока его ребята…

Бумс!

— …до вас не добрались. Они почему-то запаздывают…

От широких взмахов руки мистера Коттерби лампа над его головой закачалась. Синий, желтый, белый свет газовой горелки отбрасывал дикие тени. Еще два ножа вонзились у щек куклы с обеих сторон.

Кто-то спускался по закрытой лестнице. Все услышали шаги.

Неуместное в данной обстановке имя — отец Билл — ничего не сказало Хью, но, как только оно донеслось до Патрика Батлера, тот сразу оставил перчатки и оглянулся.

Вспотевший мистер Коттерби замахнулся четвертым ножом. В тот самый момент, ударившись в стену, широко распахнулась дверь на лестницу. В ней стоял худой моложавый мужчина и смотрел на присутствующих.

То ли джин не укрепил руку мистера Коттерби, то ли он был расстроен, а может, пальцы соскользнули. Нож сверкнул, полетел в сторону, острие вонзилось в створку двери дюймах в трех от горла стоявшего там мужчины.

Никто не проронил ни слова, слышалось только тяжелое дыхание мистера Коттерби. Сине-белый свет покачнулся, уравновесился. Вошедший заговорил не грубо и не мягко, не слишком приятным, но и не слишком неприятным голосом:

— Ну не глупо ли метать ножи в вашем возрасте и в нетрезвом состоянии?

— Может, глупо, а может, и нет, — парировал мистер Коттерби заискивающе, но в то же время и вызывающе. — Вы, мистер Лейк, человек образованный. — Он взглянул на Хью и Батлера. — Знаете? У мистера Лейка наверху контора.

Мужчина, поименованный мистером Лейком, молча выдернул из дверной створки нож и шагнул вперед.

Темные волосы были стрижены очень коротко, словно он хотел избавиться от докучной проблемы чересчур частой стрижки. Лицо недурное, с тонкими чертами, взгляд внимательный, настороженный, но сдержанный. Коричневый костюм не хорош и не плох, он просто висел на нем, как будто подобная мелочь его не заботила.

Весь его вид и манеры можно было бы описать одним словом — практичность. Практичный, сухой, уравновешенный деловой человек. Из пиджачного кармана торчала свернутая газета.

— Да, — сказал он, покачивая в руке сверкающий апостольский нож, — моя фамилия Лейк. Джералд Лейк. Возможно, вы видели табличку на двери. Солиситор.

— Солиситор? — встрепенулся Хью.

Джералд Лейк внимательно их оглядел — без особой приязни и без неприязни.

— Людей вроде вас, — заметил он, — удивляет, что юрисконсульт держит контору не в самом популярном районе.

— Почему же? — вставил Патрик Батлер, величественно распрямившись.

Куртуазность окутывала его плащом дуэлянта эпохи Регентства.

— Бедняки тоже нуждаются в юридической помощи, — заявил Лейк. — И получают ее за очень малую плату почти от такого же бедняка. Необразованным людям и иностранцам надо советовать, как обращаться с деньгами. Некоторые совсем потеряли надежду. Могу привести статистические данные…

Темно-карие глаза Лейка вдруг вспыхнули. Держа в одной руке сверкавший нож, он другой вытащил из кармана газету и развернул ее.

Это был экземпляр «Дейли уоркер». Батлер еще сильней напрягся. Взглянув на него, Лейк положил нож и газету на прилавок.

— Впрочем, не важно, — устало вздохнул он. — Вам вообще неизвестно о существовании бедняков.

— Неизвестно, друг мой? Я защищаю их чаще, чем вы консультируете, и вообще бесплатно.

Лейк поднял брови:

— И вы этим гордитесь? Не мелите чепухи. Вы можете себе это позволить.

— Почему?

— Вы получили образование. Вы заплатили за него?

— Вы получили несколько пар перчаток. — Батлер постучал по прилавку.

— Вы заплатили за эти перчатки?

Проигнорировав его вопрос, Лейк повернулся и бросил через плечо:

— Поднимайтесь ко мне в контору, вы оба. Я обязан рассказать кое-что полезное для вас и для вашего друга.

— Одну минуточку! — спохватился Батлер.

Лейк оглянулся, посмотрел в окно. То же самое сделал и мистер Коттерби, обливавшийся потом и тайком подававший им предупредительные знаки.

— Меня привела в восхищение табличка насчет исторических реликвий, — добродушно признался Батлер. — Наверняка вы ее написали.

— Нет.

Батлер рассмеялся:

— Да бросьте, до чего вы любите спорить! Допустим, вы сочинили, а наш приятель мистер Коттерби написал. При всем моем к нему уважении сомневаюсь, чтобы он употреблял такие слова, как «реликвии» и даже «ценители». — Тут ирландец заговорил другим тоном: — Только, ради бога, ответьте: зачем вам понадобилась такая затейливая приманка, чтобы заманить меня в магазин, а потом к себе в контору? Я мгновенно примчался бы на телефонный звонок, сообщи вы о какой-нибудь чрезвычайной проблеме.

— Телефонный звонок или письмо, — усмехнулся Лейк, — могли и не дойти до великого мистера Патрика Батлера. А чего вы добились, в конце концов?

— Когда молодой человек спрашивает о моих успехах, — улыбнулся Батлер, — пусть лучше расскажет сначала о собственных.

Лейк обернулся с горящими глазами:

— По-моему, я не сделал ничего хорошего. Да. Слишком мало принес добра миру, который в нем так нуждается. Но и не причинил никакого вреда.

— Никакого вреда! — вскричал Батлер. — Никакого вреда? — Он кивнул на мистера Коттерби. — Запугали старика чуть не до смерти вместе с вашим проклятым отцом Биллом. И если мы когда-нибудь снова встретимся, вы за это заплатите, мой лицемерный друг!

— Берегитесь, мистер Батлер!

— Чего? — спросил ирландец. Он смерил собеседника взглядом с головы до ног, лениво застегнул пальто, натянул кожаные перчатки с меховой подкладкой и взглянул на Хью: — Пойдем, мальчик?

— Я готов, — кивнул Хью, хотя сгорал от любопытства. — Только что это за разговоры об исторических перчатках? Вот эти, например, на прилавке. Чьи они?

— Ах эти! Каждая пара стоит как минимум небольшого состояния, если Коттерби их не продаст или Лейк не использует как приманку. Возможно, их раздобыл отец Билл, крупнейший мошенник нашего времени. Именно он украл одну пару из Музея Лондона. Они нас заманили в ловушку с помощью интригующего объявления. Пошли.

— Предупреждаю ради вашей же безопасности, — сказал Джералд Лейк. — Не выходите в ту дверь.

Взяв Хью под руку, Батлер плечом отодвинул его и открыл парадную дверь. Хью задохнулся в сыром и туманном морозном воздухе, остановился па тротуаре, глядя по сторонам. Адвокат, громко хлопнув дверью, прошел вперед и встал слева от Хью, чуть поодаль.

— Приготовьтесь, — шепнул он, кривя губы. — Скоро появится шайка отца Билла.

Никто не появился.

Поле обзора по-прежнему составляло в лучшем случае десять футов. В дымке тумана медленно, очень медленно возникли три мужские фигуры, бесшумно шагавшие по асфальту, не сводя глаз с Хью Прентиса и Патрика Батлера. Остановившись футах в десяти, они радостно переглянулись.

Глава 9

Патрик Батлер расстегнул пальто, сорвал его с себя, швырнул налево на тротуар и почувствовал, что его активность возросла вдвое. Хью сделал то же самое, бросив пальто направо.

Еще кто-то замаячил среди возникших перед ними мужчин.

Хью с Батлером стояли спиной к большой витрине мистера Коттерби, начинавшейся в восемнадцати дюймах от тротуара. В водянистом газовом свете противников было видно плоховато, однако они были вовсе не иллюзорными.

Крайний слева мужчина в котелке, напяленном на плоский нос, был одного роста с Батлером, но гораздо плотнее. Крайний справа, хотя и существенно ниже, имел широченные плечи и твердый взгляд. Он стоял с непокрытой головой, капли тумана сверкали на рыжих прямых волосах.

Но Хью, словно чуя настоящее зло, не сводил глаз с худосочного юнца посередине.

Худосочный юнец, которого он мысленно окрестил Змеюкой, был, в отличие от товарищей, без пальто. Лицо, включая верхнюю губу, затеняли очень широкие поля шляпы. Пиджак длинный, узкий, без жилета, только с галстуком, завязанным огромным, но все-таки аккуратным узлом. Общий вид чрезвычайно зловещий.

— Ну! — сказал он.

Потом, к неподдельному изумлению своих друзей и противников, сунул за борт пиджака руку, в которой после этого оказался плоский револьвер с коротким стволом.

Плотный мужчина в котелке оглянулся по сторонам. То же самое сделал рыжий коротышка. Их голоса зазвучали в тумане:

— Не надо, черт возьми! Не надо шума!

— «Не надо шума»! Хочешь, чтоб нас замели?

— В таком тумане? — оскалился Змеюка. — Свободно слиняем!

Дуло револьвера нацелилось не на Хью, а на Батлера.

— Две в брюхо, — объявил Змеюка, — на счастье. Принимай, корешок.

Палец лег на курок.

Что-то просвистело над ухом у Хью, краем глаза он уловил, как промелькнуло совсем рядом что-то сверкающее.

Острие апостольского ножа, брошенного с расстояния в десять футов, вонзилось Змеюке прямо под правую ключицу и застряло в спине. Он закрутился на месте, споткнулся, вновь оказался лицом к ним. Парень пошатнулся, но не упал, он стоял, раскачиваясь, с разинутым ртом, с глупым, изумленным выражением на лице. Не собиравшийся рисковать Хью все же бросил быстрый взгляд назад и направо.

— Вот мой ответ отцу Биллу, — громко провозгласил взбешенный мистер Коттерби. — Видите, а?

Вышедший из себя, доведенный чуть не до умопомрачения, он трясся в дверях своего магазина. Руки его были теперь пусты. Джералда Лейка не было видно в освещенной синим светом витрине.

— Видите? — возопил мистер Коттерби.

Змеюка, с торчавшей под ключицей рукояткой в виде апостола Луки, ничего не видел. Как всякий человек, пронзенный ножом или сраженный пулей, он даже не понял, что произошло. Внезапное потрясение преодолело боль. Но револьвер из его руки выпал, звонко ударившись о дорогу.

Этот звук вернул к жизни громилу в котелке и рыжего коротышку. Они оглянулись на мистера Коттерби. Ножей у него больше не было, а жертвы стояли прямо перед ними.

Хью краешком глаза увидел, как тип в котелке занес ногу, целясь в Батлера, и больше ничего не успел заметить.

Рыжий, сгорбив широкие плечи, выхватил бритву с фиксированным лезвием. Держа ее перед собой в правой руке, он качнулся вперед, зная, что в любой момент можно прыгнуть на тротуар, метнулся, подскочил и бросился на Хью.

Впоследствии, старательно все припоминая, рыжий так и не смог воссоздать всю картину. Он кинулся на противника, а того не оказалось на месте.

Чья-то левая рука схватила его за запястье и дернула вниз. Ноги под ним подломились. Он по инерции нырнул вперед, а Хью ребром правой ладони, как мясницким ножом, хрястнул его в двух дюймах ниже правого уха.

Еще летя в воздухе, рыжий потерял сознание, после чего врубился головой в большую стеклянную витрину. Стекло сверху донизу раскололось, брызнуло рассыпавшимися осколками. Рыжий влетел внутрь, рухнув ничком без движения, так что только его ноги торчали из деревянной рамы.

Застывшему в ужасе Хью, который нечаянно послал рыжего чересчур далеко, показалось, будто на весь окружающий мир проливается звенящий стеклянный дождь, ливень, потоп, который непременно привлечет внимание каждого полицейского в радиусе полумили.

Он обернулся, мельком отметил, что выпавшая из рук рыжего бритва валяется на мостовой.

Должно быть, это сон, подумал он, видя в восьми футах справа Элен и Пэм. И тут же услышал совсем близко удары и шум борьбы между Батлером и мужчиной в котелке.

В этот момент Змеюка поднял голову, завопил, дотронулся кончиками пальцев до фигуры апостола, с трудом поднялся на ноги и ринулся в туман, не разбирая дороги.

Затянутый в перчатку кулак врезался в человеческую плоть. Хью видел, как у мужчины в котелке лопнуло на спине пальто, видел, как Батлер нанес удар левой, потом правой. Хью увернулся и подскочил к нему сбоку. Мужчина в котелке дрался хорошо, и тем не менее он был повержен последним ударом. Шатаясь, он сделал пару шагов к разбитой витрине. Батлер, оскалив зубы, снова ударил.

— Осторожно!… — Предупреждение застряло в горле у Хью; оно было адресовано отнюдь не сбитому с ног мужчине.

Тот споткнулся о деревянную раму витрины, широко взмахнул руками, потерял равновесие и повалился на спину.

Прежде чем он влетел в магазин, Хью разглядел его лицо, изумленное, испачканное кровью, которая сочилась из пореза над правым глазом. Он упал на осколки фарфора, ударился виском о мраморную статуэтку богини Дианы, которая подкатилась прямо к разбитой витрине, и полностью отключился.

Теперь оба подручных отца Билла бесчувственно лежали в пустой витрине — один на животе, другой на спине, врезавшись головой в грязную картонку с рекламой перчаток мертвецов. На заднем плане неуклюжая фигура мистера Коттерби скакала и хрипела от радости.

За немыслимо короткое время сердце и нервы Хью Прентиса обрели благословенный покой.

Но Патрик Батлер, хотя и запыхавшийся, не мог никого надолго оставить в покое.

— Покойтесь в мире, — пропыхтел он.

— Черта с два! — крикнул Хью. — Бежим отсюда!

— Правильно.

Батлер снова напялил шляпу, выскочил на дорогу, схватил короткоствольный револьвер Змеюки и прибежал обратно. Шагнув в витрину, он вложил оружие в руку мужчины в котелке, прижав к рукоятке его пальцы. Потом сунул в руку рыжего бритву, на рукоятке которой уже имелись его отпечатки.

— Бежим! — взмолился Хью, таща его за полу пальто. — Там сирена… полиция…

— Не спешите, мой мальчик, успокойтесь, потише, — уговаривал взбудораженный Батлер. — Сначала убедимся…

Он умолк. Послышалось тяжелое топанье ног, у Хью тревожно перехватило горло, точно так же, как у задохнувшегося Батлера.

Но это оказался всего-навсего Джонсон, возвращавшийся из театрального фойе. Он бросил взгляд на место действия и огорченно поморщился.

— Не успел! — трагически воскликнул он и, совсем потеряв голову, рванулся вперед. — Ух ты! Хозяин снова дрался, а я опять не успел!…

— Джонсон! — окликнул его Батлер, мгновенно обретая прежнее величие.

— Слушаю, сэр.

— Бегите обратно к машине, включайте мотор. Мы должны достойно прибыть в отель.

Натянув пальто, Батлер отыскал левую перчатку, запачканную кровью мужчины в котелке, и сунул вместе с правой в карман. Потом поманил к двери мистера Коттерби, вытащил пачку пятифунтовых банкнотов и сунул ему в руку.

— Вы мне помогли! — оскорбленно дернулся антиквар. — Не надо денег, вы мне помогли!

— Нет, возьмите, пожалуйста. А теперь внимательно слушайте. Вы меня понимаете?

— Да, сэр…

— Когда прибудет полиция…

— Через пару секунд, — вставил Хью. — Ради бога, не читайте лекций!

— …когда прибудет полиция, ни словом не упоминайте о ноже, который вы метнули в возмутительно одетого человека. Рана легчайшая, но ужасно болезненная. Даже если полиция его разыщет, что вряд ли, у вас есть два свидетеля, которые подтвердят, что вы сделали это лишь потому, что он выхватил револьвер.

— Они и меня бы убили, и его превосходительство Джералда Лейка, если б не вы, джентльмены.

— Вы меня поняли? — настойчиво спросил Батлер.

— Да, сэр, понял.

— Если придется сказать, что здесь был мистер Прен… мистер Дарвин и я, постарайтесь назвать другие фамилии и дать иное описание. Ясно?

Глаза мистера Коттерби наполнились слезами.

— Благослови вас Господь, сэр. Можете на меня положиться.

Хью с Батлером побежали к машине, столкнувшись по дороге с Пэм и Элен. Девушки неподвижно замерли на месте, полностью или частично лишившись дара речи, что очень даже неплохо для женщин. Затем обе развернулись и нырнули в лимузин, мотор которого тихо урчал.

Джонсон пренебрег формальностями, не стал придерживать заднюю дверцу, а сразу скользнул за руль.

В возникшей суете Хью мистическим образом очутился на заднем сиденье, причем Пэм сидела у него на коленях. Знакомые руки в норке обвились вокруг шеи, знакомый голос шепнул прямо в ухо:

— Мивый, ты вел себя обалденно. — Присутствующие ничуть ее не смущали. — И чего ты сделал с тем жутким ти-ипом? Просто рукой махнул, а он переверну-улся и влетел в витри-ину…

— Все не так просто. Я сам виноват. Давно не тренировался и промахнулся.

— Промахнулся?

— Слишком далеко бросил. Разбитая витрина могла нас погубить. Собственно…

Шум борьбы, холодный раздраженный голос справа заставили Хью поднять глаза. Элен вертелась, сидя на коленях у Батлера. Хорошо ее зная, он понял, что она вовсе не так сердится, как пытается изобразить.

— Будьте добры, мистер Батлер, отпустите меня и уберите руки.

— Успокойтесь, моя дорогая, с этой минуты вы можете называть меня Пат.

— Слушайте…

— О господи, — вздохнул в восторге Батлер. — Красивая была драка, и прочее и прочее…

— Возмутительное безобразие!

— И ваш замечательный молодой человек потрясающе отличился…

— Я часто думаю, — объявила Элен, — что Хью по натуре присуща жестокость и даже садизм. Да! Однажды мой кузен совершенно невинно заметил, что в десантниках, в конце концов, нет ничего хорошего, — между прочим, это чистая правда, — так этот садист швырнул кузена Эндрю лицом в коровью лепешку. Иногда мне кажется, что он не совсем нормален.

Хотя Хью понимал, что Элен просто раздражена и расстроена, он попробовал высвободить голову из норки и подать знак протеста.

— Ну-ну, — усмехнулся Батлер. — Садист он или нет, но я пошел бы с ним в бой. Думаю, долго ждать не придется, если отец Билл решит нанести ответный удар.

Пэм по каким-то соображениям еще крепче стиснула Хью. Тем не менее он сумел глухо выдавить:

— Когда-нибудь мне расскажут что-нибудь о загадочном преступнике, которого вы называете отцом Биллом? О том, кому принадлежат перчатки, которые, по вашим словам, стоят целого состояния? Могу поклясться, они семнадцатого — восемнадцатого веков. А больше…

— Тише! — предупредил Батлер. — Вот и отель. Компания подъехала к вращающейся двери Букингемского отеля, пожалуй, не столь достойно, как хотелось барристеру.

Первым выскочил Джонсон. Высокий портье в фуражке и длинной серой с золотом форме отдал честь, когда шофер открыл дверцу машины, и поспешно отвел глаза, увидев, что творится внутри.

Все же, высадив Элен, Батлер принял облик римского императора, сошедшего с прогулочной барки на Капри.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

— Добрый вечер, сэр, — отозвался портье, вновь козырнув.

— Для нас… э-э-э… должны быть заказаны номера.

— Совершенно верно, сэр, — радушно подтвердил портье, помогая Джонсону вытащить из багажника три чемодана и призывая на помощь другого носильщика. — Сегодня общее ежегодное собрание членов ОСГ, которые забронировали целых три этажа, не говоря уж, естественно, о банкетном зале. Эй, Бертон, заноси чемоданы!

Войдя следом за Элен и Пэм в вестибюль, Хью испытал очередное потрясение.

Не только потому, что обширное помещение было забито людьми. Не только потому, что все были официально одеты: мужчины во фраках с белыми галстуками, женщины в вечерних платьях.

Этого следовало ожидать. Ошеломлял собственно контингент. В отеле, несомненно, должны были присутствовать и наверняка присутствовали люди моложе шестидесяти. Однако казалось, будто большинству сильно за семьдесят, если не больше. Они двигались медленно, переговаривались слабым шепотом, призрачно улыбаясь, кивая, как бы для демонстрации слабых признаков жизни.

Впрочем, худшее было еще впереди.

Семенивший в голове процессии носильщик с тремя чемоданами вильнул к администраторской стойке. За ним шествовал Батлер, дальше Пэм и Элен, в хвосте Хью.

Последний увидел трех священнослужителей, включая епископа в полном облачении, трех известных адвокатов, прославившихся остроумием, наконец, он мог бы поклясться, что узнал помятую физиономию судьи Стоунмена, злейшего врага Батлера, беседовавшего с чьей-то пятидесятилетней дочерью.

Хью втянул голову в плечи и поспешно отвернулся. Один из священников громко смеялся. (О боже, это хуже всеобщего съезда полиции!) За администраторской стойкой без всякой надобности суетились двое хорошо одетых молодых людей. Клерк в модном костюме — очень тощий юноша с гладко прилизанными волосами — обратил внимание на впечатляющую фигуру Патрика Батлера и подскочил к стойке:

— Слушаю, сэр?

Барристер, величественно позабыв о своей грязноватой физиономии и разбитой губе, высокомерно огляделся вокруг.

— Моя фамилия Батлер, — объявил он.

— Мистер Батлер? Конечно, сэр! — Клерк продемонстрировал широкую сердечную улыбку без всякого раболепия.

— Мы очень рады вас видеть. Сегодня у нас много ваших друзей.

— Вижу. И признаюсь, удивлен, что вы пускаете к себе невежественных и глупых свиней вроде сэра Хореса Стоунмена.

Батлер сознательно и намеренно произнес эту фразу звучным раскатистым басом.

Клерк, приняв подобное замечание за шутку, нервно усмехнулся:

— Гм… да, сэр. — Он понизил тон. — Сожалею, мистер Батлер, но из-за нынешнего необычайного наплыва гостей мы можем предложить вам и вашему другу мистеру…

— Дарвину, — коротко подсказал Батлер. — Вы, разумеется, помните вашего давнего клиента, мистера Джорджа Дарвина?

— Конечно! — улыбнулся клерк, который давнего клиента не помнил. Однако было ясно, что Хью, старавшийся сойти за надменного гордеца и даже злодея, сильно вырос в его глазах. — Как я уже сказал, мистер Батлер, к сожалению, мы можем предложить только «королевские» апартаменты и номер для новобрачных на верхнем этаже. Что предпочитаете, сэр?

— Пожалуй, «королевские».

— Отлично, сэр. — Клерк замешкался в нерешительности. — Позвольте спросить, сэр, вы член ОСГ?

Адвокат сразу сменил тон.

— Послушайте, — буркнул он, — я нисколько не любопытней всех прочих, но что это за ОСГ?

— Прошу прощения, мистер Батлер, разве вы не знаете?

— Нет!

— А! Я только хотел вас уведомить, что обед начинается через десять минут, поэтому вам следует поскорее переодеться. Естественно, сэр, члены ОСГ собираются в этом квартале. Мы всегда с радостью их принимаем. Приятно видеть, как архиепископ Кроу ли наслаждается «Дочерью палача».

Патрик Батлер вздернул одну бровь.

— Несомненно, — заметил он, — хотя его больше вдохновила бы тетка викария. Ну и что же это за чертовщина?

— Официальное название, сэр, Общество старых грешников.

Пэм радостно заворковала, склонившись к стойке.

— Ой, как миво! — воскликнула она. — Они умеют грешить лучше на-ас?

Покрасневшая Элен грозным взглядом заткнула ей рот. Пэм, источая ангельскую невинность, выглядела удивленной. Батлер, опираясь локтем на стойку, обернулся и оглядел собравшихся. Очень пожилой джентльмен нашептывал своей жене какие-то игривые шуточки, на что та отвечала молчаливой улыбкой. Кругом стоял слабый гул голосов.

— А это и есть грешники? — уточнил Батлер.

— Да, сэр, так говорится. — Клерк улыбнулся. — Разумеется, фигурально. Дело связано со старыми балладами, которые сочинялись и печатались в Севен-Дайалс и пользовались когда-то широкой известностью, например «Поплачь над падшей». Ваш… э-э-э… друг, сэр Хорее Стоунмен, любит петь «Балладу о шалой девчонке».

— Старина Стоуни поет эту балладу?

— Гм… Господин судья Стоунмен ее поет. Распишитесь, пожалуйста, мистер Батлер.

Барристер цветисто написал: «Мистер и миссис Патрик Батлер», добавив весьма впечатляющий адрес — замок такой-то такой-то в Ирландии. Хью хотелось бы, чтобы он несколько ограничил свою художественную фантазию. Правда, вскоре ему стало известно, что замок действительно принадлежит Батлеру, который там родился.

— Благодарю вас, сэр. Не желаете ли теперь вместе с миссис Батлер…

Клерк в замешательстве переводил взгляд с Элен на Пэм.

И вдруг Хью с ужасом и чувством обреченности ощутил, как рука в норке крепко схватила его за левый локоть, сбоку прижалось стройное тело, губы скользнули по уху.

— Ой, не-ет! — проворковала Пэм, поднимая глаза, полные обожания. — Я — миссис Дарвин. Чудно после стольких лет брака занимать номер для новобра-ачных. Добрый знак, Хью, скажешь, не-ет?

Глава 10

Стоя у окна гостиной в номере для новобрачных на седьмом этаже, глядя вниз, но не видя театр «Оксфорд» — разве что слабо светящуюся зеленую вывеску, — Хью перебирал в уме горькие воспоминания.

Ох, память!

Где-то позади Пэм болтала по телефону, заказывая грандиозный обед.

Он был совершенно уверен, что по гроб жизни не забудет выражения лица Элен после заявления Пэм у администраторской стойки.

Никогда не забудет любезных слов адвоката: «Пойдем, дорогая», с которыми он взял Элен под руку и тихонько увлек к лифту. Она молчала, только тяжело дышала.

Вдобавок Хью слышал краткий разговор Батлера с Джонсоном, который, смахивая на шофера из контрразведки, доложил об обстановке в театральном фойе, после чего дело представилось, если такое возможно, еще более фантастическим и загадочным. Потом лифт пошел вверх.

В конце концов, все они недооценили леди Памелу де Сакс, принимая ее за пустоголовую пчелку, за легковесный одуванчик. Или Батлер действительно знает ей цену, несмотря на свое поведение? Почему он бросает на нее столь странные взгляды? Так или иначе, когда четверо неженатых людей, прикинувшихся супругами, подходят к администраторской стойке в отеле и одна женщина твердо объявляет конкретного мужчину своим мужем, нельзя же ее опровергнуть. Тут уж ты попался. Попался в ловушку столь же неотвратимо, как в сети, которые сам Батлер раскидывает в суде.

— …и для му-ужа, — мурлыкала в трубку Пэм, — то же са-амое. Повторяю: полдюжины уайтстэблских устриц, рыбное филе «Жан Барт», бифштекс «Шатобриан», о-очень хорошо прожаренный…

Хью, наконец, прервал горестное молчание.

— Нет! — вскричал он. — С кровью! Бифштекс никогда не прожаривают. Я не стану есть прожаренный! С кровью! Почти сырой!

— Совсем, совсем прожа-аренный, — ворковала она в телефон, — и с овощами. На десерт? Ой, да! Ему тоже персик мельба.

Хью подавил ярость и снова оглядел гостиную. Весь отель был отделан в довольно дурном вкусе, а в номере для новобрачных дал себе волю какой-то безумец, обставив его мебелью необычных цветов, якобы пробуждающих чувственность, завесив мягкими портьерами и шторами, как в голливудских фильмах.

Хью скрипнул зубами.

— Сыр! — простонал он. — Думаешь, я смогу проглотить тошнотворную сладость вроде мельбы? Сыр! «Стилтон», если имеется. Сыр!

Пэм деликатно передернула плечами.

— Записали ви-ина к каждому блюду? — бормотала она. — Очень хорошо. Кофе, конечно, и арманьяк. Ой! Лучше притащите бутылку. Поня-ятно? Хорошо. Большо-ое спа-си-ибо.

Хрупкая ручка положила трубку. Белокурая головка склонилась, Пэм взглянула на Хью.

— Ми-ивый! — протянула она. — Тебе будет гора-аздо лучше, если ты хоть чуточку расслабишься.

— Не могу я расслабиться! Разве ты не понимаешь? — Он ткнул пальцем в окно, выходившее на Севен-Дайалс. — Как только Джонсон сообщит, что представление подходит к концу, мы с Батлером отправимся в театр «Оксфорд».

— Хью!

— Что?

— Я тебе не нра-авлюсь?

— Э-э-э… конечно, нравишься.

В том-то и дело. Пэм по-своему привлекательна. Привлекательность, как ни странно, усилилась после открытия, что под чрезмерной аффектацией прячется проницательный острый ум, порядочность, строгое кальвинистское воспитание. Все это заставляло Хью путаться в собственных мыслях.

— Наве-ерно, — мурлыкнула Пэм, отводя взгляд, — ты думаешь, будто я со все-еми мужчинами так обращаюсь.

— Да, честно сказать.

— Не-ет! — возразила она, с неожиданным оживлением вскинув голову. — Чего тебе обо мне наболтали?

— Ничего. Я вообще никогда о тебе не слышал, пока клерк Батлера не упомянул сегодня твое имя. А он только сказал, что ты «потомственная аристократка».

— Папуля стал пэром два года назад, — объяснила Пэм. — Купил титул, чтоб угодить мамуле, и это ему стоило жу-уткую кучу денег. Знаешь, какая я? Такая же гру-убая, вульга-ар-ная и проста-ая, как сам папуля. Но такая же упорная и решительная, когда мне чего-нибудь на-адо. — Она вдруг презрительно расхохоталась. — А та самая твоя же-ешщша…

— Женщина! — потрясенно охнул Хью. — Минуточку…

— Ты куда?

— Недалеко, через секунду вернусь.

Он выскочил в массивную дверь из красного дерева, выходившую в коридор, и закрыл ее за собой. Номер для новобрачных и «королевские» апартаменты располагались друг против друга по сторонам широкого, застеленного коврами коридора, занимавшего переднюю часть первого этажа, освещенного мягким, приглушенным светом.

В подобных делах наверняка действует телепатия. В тот же самый миг Элен открыла противоположную дверь и затворила, представ перед ним. У Хью был виноватый вид, она сохраняла внешнее спокойствие.

Возможно, обманчивое впечатление. Когда Горацио описывает своему потрясенному другу Гамлету призрак отца последнего, Гамлет спрашивает, красен он был или бледен. Горацио отвечает, очень бледен, и оба считают вопрос решенным.

Но все-таки, благодаря какой-то необъяснимой алхимии организма, лицо хорошенькой разгневанной девушки бывает одновременно и сильно раскрасневшимся, и очень бледным.

— Ну?! — воскликнула Элен. — Чем вы сейчас с блондинкой занимаетесь?

— Ничем. Она только заказала обед.

— Да? Почему бы нам всем вместе не пообедать — в вашем номере или в нашем?

— Я предлагал, но она завопила во все горло. Нам нельзя привлекать к себе внимание.

Элен подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза:

— Хью! Не смей.

— Что значит — не сметь?

— Тебе известно, что я имею в виду.

— Господи боже, Элен, неужели ты ни о чем больше не можешь думать?

— Нет. И она тоже, если на то пошло. Я не оставила бы с этой вертихвосткой святого Иоанна Крестителя, не говоря о тебе. Если уж Пат…

— Ах, значит, он уже «Пат»? Ты что, влюбилась в него?

— Нет, — слишком быстро отозвалась Элей, — причем тебе об этом отлично известно. Признаю… я прежде в нем ошибалась. Он вовсе не высокомерный. Страшно озабочен, взволнован… Все время расхаживает туда-сюда…

— Я же говорил, что ты в нем ошибаешься, правда? А Пэм…

Краски полностью схлынули с лица Элен, она совсем побелела.

— Да. Вы с Пэм… — голос стал набирать резкость, — заранее договорились поменять номера, чтоб остаться вдвоем? Ох, не отрицай! Взгляните на себя в зеркало, мистер Хью Прентис, прежде чем осмелитесь сказать мне еще слово!

Элен принялась лихорадочно выкручивать безымянный палец своей левой руки — с определенным трудом, ибо поверх подаренного Хью кольца было надето позаимствованное у кого-то обручальное.

— Хорошо! — кричала она. — Если тебе угодно что-то видеть в первой попавшейся костлявой, немытой, размалеванной блондинке, которая пялит на тебя викторианские глазки, если ты воспылал к ней страстью единственно потому, что у нее есть деньги, а у меня нет, то меня это вполне устраивает. Только лучше забери обратно свое кольцо, пока не найдешь настоящую женщину, хотя я сомневаюсь, чтобы такому, как ты, это удалось даже через сто лет!

Хью, терпеливый мужчина, внимательно смотрел на нее, склонив голову набок. Но теперь она зашла слишком далеко.

Он схватил ее за плечи и встряхнул так яростно, что глаза у нее затуманились, а зубы застучали.

— Ну-ка, послушай меня! — прогремел Хью вроде капитана броненосца из американского фильма. — Не думай, я благодарен тебе за поддержку в тяжелый момент. Но кое-чего, моя кошечка, я не могу и не стану терпеть. — И продолжал трясти ее, пока волосы Элен не растрепались. — Отныне ты не будешь прикидываться рассерженной, когда вовсе не сердишься, для того только, чтобы я на коленях молил о прощении. Не будешь покатываться со смеху над моим пристрастием к детективным романам, как нынче у меня в кабинете. Если я тебя чем-нибудь оскорбил, объясни, чтобы я мог извиниться или оправдаться, а не убегай из конторы, как сегодня днем, без единого слова. Можешь оставить себе кольцо, можешь вернуть, мне плевать, черт возьми! Только не называй себя настоящей женщиной, пока не научишься соответственно себя вести. — И тут он отшвырнул ее так, что девушка ударилась в стену.

— Ox! — прошептала она, как только сумела вдохнуть, и повторила: — Ох!

Сама того не зная, не будучи свидетельницей события, Элен охала точно так же, как Памела де Сакс, шлепнутая по попке в Музее столичной полиции. Обе они не играли, переживая ярость и унижение.

Элен сорвала обручальное кольцо, швырнула в одну сторону. Сорвала кольцо, подаренное в честь помолвки, и швырнула в другую. Рванулась к Хью, чтобы влепить пощечину. Он ее оттолкнул, кипя гневом, но, будучи джентльменом, сохранил абсолютно беспечный вид, спокойно подобрал оба кольца и небрежно подбросил — пусть летят куда хотят.

Тут в дверях появился Патрик Батлер в полном вечернем наряде.

— Ну и ну! — проворчал он, подняв брови. — Как вы себя ведете?

Элен взмахнула рукой, ткнула в сторону Хью дрожащим указательным пальцем.

— Он… вот этот человек… — задохнулась она, как будто собралась предъявить обвинение в государственной измене.

— Ах да, слышал. И надо сказать, вы заслужили каждое сказанное им слово. — Батлер взглянул на Хью: — Слушайте, да ведь вы не одеты!

— Зачем мне одеваться?

Адвокат призадумался, озабоченно склонив голову набок.

— Честно сказать, не знаю. Просто всегда считаю такую привычку достойной и правильной. Все равно что надеть перед битвой доспехи. Заходите оба.

Чисто инстинктивно Элен хотела отказаться, если бы придумала, куда еще можно пойти. Безгранично терпеливый Хью всегда сохранял спокойствие. Иногда она даже с легким презрением думала, что он чересчур уж терпелив. А теперь…

Поэтому она, повизгивая лишь в душе, влетела в гостиную «королевских» апартаментов и оглушительно захлопнула за собой дверь спальни.

Батлер не обратил на это внимания, а Хью в данный момент слишком злился, чтобы волноваться по такому поводу.

Кроме того, его беспокоило поведение Патрика Батлера. Свихнувшийся оформитель заполонил гостиную золочеными, белыми и стеклянными канделябрами, слишком роскошными даже для Букингемского дворца, среди которых едва можно было протиснуться.

Батлер уселся в гигантском позолоченном кресле, как на троне. Почему-то казалось, что там ему самое место.

— Джонсон, — предупредил он, сверяясь с плоскими часами в кармашке белого жилета, — очень скоро придет с сообщением об окончании представления. Слышали, что он рассказал мне у лифта перед тем, как мы поднялись?

— Что?

— Наша мадам Фаюм имеет бешеный успех. По словам Джонсона, «есть на что посмотреть, настоящая французская пышечка».

— Он ее видел?

— Нет. Но фойе сплошь увешано ее фотографиями. Видно, Омар Испахан говорил очень мало, а мадам Фаюм без умолку тараторит с французским акцентом, и, очевидно, публика считает это неотразимым. Когда фокус не получается, она просто громко хохочет, а зрители все равно аплодируют. Прентис, мне это не нравится.

— Почему?

— К концу представления непременно нагрянет полиция, мы к этому готовы. Но молва об успехе разнесется очень быстро, и сразу налетят репортеры с фотоаппаратами.

Хью ничего не ответил.

— Я так понимаю, — склонился вперед адвокат, барабаня кончиками пальцев по подлокотникам, — вы слышали новость, которая касается вас лично?

Он слышал, но никак не мог объяснить.

— До сих пор не верю! Чтобы мой дядя Чарлз…

— Тем не менее мистер Чарлз Грандисон Прентис сидит в вестибюле, курит свою любимую вызывающе длинную сигару и с обычной для него величественной неодобрительной манерой созерцает присутствующих на развлекательном мероприятии.

— Мистер Батлер, это невозможно! Дядя Чарлз лежит дома в гриппе! Джонсон наверняка обознался…

— Джонсон редко ошибается. Он знает, по крайней мере в лицо, ровно столько людей, сколько и я. Впрочем, проблема для нас не в полиции и не в прессе. — Батлер презрительно щелкнул пальцами. — И отнюдь не в вашем дяде. — Он снова щелкнул пальцами, выражая личную неприязнь и презрение к нему. — У нас другие заботы. Понимаете…

Хью украдкой взглянул на дверь спальни, воображая спокойно и высокомерно сидевшую за ней Элен.

На самом деле она лежала на кровати лицом вниз, горько плача, в безнадежном отчаянии колотя кулаком по подушке. Хью о том не догадывался, иначе мгновенно ринулся бы в ту самую дверь.

Вдобавок выражение лица Батлера удерживало его на месте и заставляло молчать.

— Да? — тут же отозвался Хью.

— Понимаете ли, — сказал Батлер, — возможно, я ошибся.

Наступила мертвая тишина, не считая бормочущих голосов этажом ниже.

Адвокат постарался сказать это как можно легкомысленнее. Закованный в доспехи вечернего костюма с длинным рядом наградных колодок на левой груди, он поднял глаза, изобразив беспечную усмешку.

Он всегда выглядел лет на десять, как минимум, моложе своих лет. Хью никогда раньше не замечал набухших синих вен у него на висках.

— Ошиблись? — переспросил Хью.

— Я считал загадку запертой комнаты сравнительно простой. — Батлер сжал пальцы в тяжелые кулаки. — Теперь вот что мне скажите. Недавно в антикварной лавке Коттерби вы видели, как старик метнул в восковую куклу три ножа. Так?

— Так. И что?

— Вы заметили, как летят брошенные ножи?

— Нет. Он их слишком быстро бросал. Взмахнет рукой — и нож вонзается в стену.

— Теперь снова вспомните сцену убийства Омара Испахана так, как вы ее мне описали. Вы находитесь слева от двери своего кабинета. Ваш друг Джим Воган стоит от вас слева, лицом к своим дверям. Если бы кто-то метнул нож у вас за спиной из широкого темного коридора, один из вас мог бы это заметить?

Картина вновь ожила в памяти. Хью увидел Джима в жилетке, расстегнутой на растущем животике, дверь, которую он приоткрыл еще шире, спинку дивана перед камином…

— Возможно, — подтвердил он. — Однако все равно не выходит.

— Почему?

— Жертву ударили спереди, сверху вниз. Можете себе представить, чтобы кто-нибудь сумел бросить нож так, чтобы он закрутился в воздухе, как бумеранг, и убил человека, сидевшего спиной к убийце?

— О, снова повторю — святая простота!

— Почему это?

Батлер опять забарабанил по ручкам кресла.

— Спрашиваю еще раз, — почти взмолился он, — неужели вы не помните и даже не догадываетесь о смысле разыгравшейся на ваших глазах уличной сцены? Она полностью опровергает ваше только что высказанное возражение. Если ответите отрицательно, я вас сочту ненормальным. Если, в конце концов, за всем этим стоит кто-нибудь из ребят отца Билла… — Он уставился в ковер. — Как все ирландцы, я иногда бываю… напыщенным болваном. Пару раз заявлял (не знаю, заметили вы или нет, мой юный друг), будто никогда не ошибаюсь.

— Н-ну, — пробормотал Хью, тоже глядя в ковер, — есть один никому не известный солиситор, согласный с таким заявлением.

— Благодарю вас.

— Не за что. Я только…

— Нет, богом клянусь! — взревел Батлер, вскочив на ноги. — Я не отдам им себя на посмешище! Говорят, будто мне никогда в жизни не раскрыть убийства без помощи Гидеона Фелла… Говорят?

По правде сказать, именно так утверждал Джим. Хью пробормотал нечто невразумительное.

— Что ж, посмотрим, даже если я и ошибся. У меня осталось почти двадцать два часа, чтобы вернуть вам честное имя и доказать свою правоту. Фактически, дорогой друг…

В дверь быстро коротко постучали, и в гостиную, не дожидаясь ответа, скользнул Джонсон. Вид у него был далеко не спокойный.

— Лучше поторопитесь, сэр! — прошипел он. — Представление через шесть минут кончится. — Тут шофер нерешительно замолчал. — Только не знаю, как вы выйдете. В отеле полным-полно полиции.

Глава 11

Это решило дело.

Патрик Батлер мигом преобразился в совершенно иного человека.

Встал, выпрямил спину, держась небрежно, приятно улыбаясь. Под люстрой блестели светлые волосы.

— Прекрасно, прекрасно. — Он потер руки. — Служители Зла, да? Мы с ними справимся. Столичные или из Сити?

— Столичные, сэр. Хотя их возглавляет инспектор Дафф из уголовного розыска Сити, шотландец, переодетый в штатское.

— Ах! Теперь они уже и меня ищут?

— Нет, сэр. Просто вы уже числитесь в списке зарегистрированных. По-моему, они быстро сообразят, кто находится тут вместе с вами.

— Даже если предположить, что они опросили весь район, каким образом нас отыскали так быстро? — удивился Хью.

— Видите ли, сэр, вы, находясь в таком же смятении, как и юная белокурая леди, написали в регистрационной книге «Чарлз Дарвин» вместо «Джордж Дарвин» и указали адрес вашего дяди в Хампстеде. Кроме того, если бы мистер Батлер расписался менее крупными буквами, чем на рекламе пива «Гиннесс»…

— Ах-ах! — просиял Патрик Батлер, ничуть не расстроившись и кивнув на дверь спальни. — Я говорил вашей милой невесте, что будет, если я назову свое настоящее имя. Она еще увидит!

— Хозяин, ради бога, поторопитесь!

— Успокойтесь, Джонсон, — сказал его хозяин. Он сорвал с ближайшего кресла огромный черный чехол и набросил на плечи, застегнув его спереди серебряной булавкой, нахлобучил набекрень, на манер д'Артаньяна, мягкую черную шляпу. — Э-э-э… Джонсон! Надеюсь, вы оставили за кулисами мою карточку? Не настоящую, а из тех, которые мы на такой случай приберегаем? И послали цветы по моим указаниям?

— Давным-давно, сэр! Мадам — как ее там — давно их получила. Но…

— Прекрасно. Пойдемте, дорогой мой Прентис.

— Да я же без пальто и без шляпы…

— Тихо! — шикнул Батлер, любовно похлопав Хью по спине. — Зачем вам пальто и шляпа? Нам надо лишь перейти через улицу. Быстро!

Все трое выбежали в едва освещенный, застеленный толстым ковром коридор. Пробегая мимо перпендикулярно идущего коридора, адвокат быстро глянул направо, налево.

— Никогда не доверяйте лифтам, дорогой друг, — тихо посоветовал он Хью.

— Каждый полицейский питает детское пристрастие к лифтам, обожает кататься вверх-вниз. Кажется, я где-то видел лестницу. Правильно. Вон она.

Лестница с длинным окном, наглухо, от самого верха, затянутым шторами, спускалась вниз вдоль стены широкими ступенями, которые под прямым углом поворачивали на площадках к нижним этажам.

Батлер легко пробежал первый пролет, а потом даже он испытал потрясение — остановился и прижал спиной к стене своих подопечных.

Суровый хриплый голос явственно пререкался с другим, столь же суровым, на нижнем этаже у подножия лестницы.

— Я уже предъявлял вам удостоверение, — громко говорил кто-то, — и больше не собираюсь показывать. Моя фамилия Дафф. Инспектор Дафф. И я вас спрашиваю… О господи! Это еще что такое?

Инспектор имел полное право на подобный вопрос.

Ясное дело: никто не может учредить клуб или общество с таким рвением и с такой идиотски бессмысленной целью, кроме собравшейся в отеле компании весьма культурных людей благородного происхождения в возрасте от среднего до очень старого. Пока жив этот старый и добрый обычай, будет жить старая добрая Англия.

Время от времени Хью слышал громкие голоса на нижнем этаже, видимо в банкетном зале. Теперь в том не осталось сомнений. Громыхнули три фортепьянных аккорда, их подхватили две скрипки. Зазвучала жалобная печальная нота, и сто пятьдесят голосов, которые прежде казались тихими, нестройными, грянули хором с проникновенной слезливой торжественностью:

Оплачь падшую женщину у ее одинокой могилы!
Полюбила она моряка, а паршивый пес воткнул в нее вилы!
И убил, и убил, перепившись ужасного жуткого джина,
Потому что она впала в дьявольский грех, а когда-то была невинна!

Ни Батлер, ни Хью, ни Джонсон не видели инспектора Даффа с его собеседником за поворачивавшим под прямым углом пролетом, но слышали голос последнего.

— Я вас спрашиваю, — орал инспектор в перерыве перед вторым куплетом, — что это такое?

— Это, инспектор, Общество старых грешников, — холодно отвечал голос, кажется, старшего официанта.

— Старых грешников? Я им сейчас покажу грешников!

— Позвольте напомнить, инспектор, вход в эту дверь запрещен. Председательствует сам мировой судья, мистер Стоунмен…

— О, слава всем святым! — шепнул Батлер, и глаза его вспыхнули, словно при виде открывающихся врат небесных. — Думаете, он заметет старика Стоуни за публичное исполнение непристойных песен?

— Сэр, сэр! — шептал обезумевший Джонсон. — Как нам отсюда выбраться? Они через секунду будут здесь!

— А, да. Не волнуйтесь.

Барристер оглянулся, стрельнул глазами и сразу же побежал вверх по лестнице — остальные за ним. Он рывком раздвинул тяжелые портьеры, открыв высокое окно, и величественно заявил:

— По пожарной лестнице, разумеется. На площадке вечно кто-нибудь торчит. — Батлер не без шума, заглушенного, правда, пением на нижнем этаже, открыл и поднял окопную раму. — Видите? — спросил он, ткнув пальцем.

К сожалению, пожарной лестницы за окном не оказалось.

— Гм, — хмыкнул адвокат.

Они стояли над густой пеленой тумана, стлавшегося внизу черно-белыми облаками. Кроме тумана, виднелось только слабое свечение вывески. Вдоль всей задней стороны здания отеля тянулся каменный карниз шириной всего дюймов восемнадцать. Конечно, по нему можно было бы добраться до пожарной лестницы, если б она не располагалась в тридцати футах справа.

Вновь зазвучал голос инспектора Даффа:

— Я вовсе вас не допрашиваю. Не имею полномочий. Просто спрашиваю…

Спою я вам балладу о разбойнике с большой дороги,
Поработавшем в Хаундсло-Хит и уносящем ноги,
Держа в руках две пушки,
А на Баттеркап-Лейн живет его подружка,
В приходе Марилебон…

— Номер для новобрачных находится этажом выше, инспектор. В самом начале коридора, вторая дверь…

С той минуты Хью Прентис всегда заявлял: если Патрик Батлер утверждает, будто что-либо существует, то знает, что оно существует.

— Видите пожарную лестницу? — спросил он. — За мной! Закройте кто-нибудь окно и задерните шторы. Скорей!

И без малейшего колебания шагнул за окно седьмого этажа.

Первая мысль, промелькнувшая в голове Хью: Батлеру где-то привиделась лестница, и он решил столь неординарным способом покончить с собой, — быстро улетучилась. Стоя лицом к стене и держась за нее, ирландец шагнул вправо по восемнадцатидюймовому каменному карнизу к подлинной пожарной лестнице.

И все же Хью, следящий за ним в окне, слегка дрогнул. Потом, разозлившись, как потревоженный шмель, выпрыгнул на карниз и поспешно побежал вдоль стены с поднятыми руками. Следовавший за ним Джонсон, рискованно балансируя на карнизе, стоял на коленях лицом к окну и плотно задергивал шторы. Ноги его торчали над клубами тумана. Чуть не сорвавшись вниз, он умудрился все же захлопнуть тугую створку.

Хью, во время войны проделывавший подобные трюки, оказался ловчее, чем думал. Очень хорошо, что улица внизу была не видна — практически на уровне поручня пожарной лестницы простиралось плотное черно-белое покрывало.

Впрочем, воображение порой выкидывает безобразные фокусы, когда перед тобой нет ни окон, ни оконных ручек.

На полпути к настоящей пожарной лестнице Батлер вдруг замер на месте.

Подумав, будто адвокат наткнулся на препятствие, Хью попробовал заглянуть через его плечо. Он инстинктивно отклонился назад, нерв в лодыжке дернулся, он пошатнулся, впав в полную панику, однако обрел равновесие и выправился, памятуя, что ни в коем случае не следует цепляться за гладкую бетонную степу.

— В чем дело? — выдавил он.

— А?

— Я спрашиваю: что случилось? Почему вы остановились?

— Задумался… О том, что было между страшным разбойником с большой дороги и девушкой с Баттеркап-Лейн.

— Я могу сказать, что будет с нами, — завопил Хью, — если вы станете размышлять об уличных балладах на высоте шестьдесят с лишним футов! Немедленно прекратите!

— Успокойтесь, мой мальчик. Не давайте воли своему английскому темпераменту. Мы почти добрались.

И действительно, через пару минут они должны были добраться.

Беглецы ориентировались, как на маяк, на мерцание света в большом, но плоховато видимом окне другого номера отеля. Это было тоже высокое окно, свет из которого падал на пожарную лестницу.

Лестница была встроена в стену приблизительно в двух футах выше окна. Металлические прутья ступеней мокро поблескивали, виднелись очертания вертикальных опорных конструкций и железных поручней.

Батлер дотянулся до поручня, перепрыгнул через него, напоминая в своем длинном черном пальто князя Дракулу, но только забыл, что обязательно нашумит.

Нога гулко топнула по металлической перекладине, отчего любой человек, находившийся за окном, закричал бы: «Грабитель!» Хуже того, на мокрых и скользких ступенях барристер качнулся направо, пошатнулся, потерял равновесие, влетел в открытое окно и упал прямо на пол чьего-то номера.

Хью тоже прыгнул через поручень и, приземлившись ловко, как кошка, крепко зажмурился в ожидании катастрофы. И услышал раскатистый адвокатский голос, обольстительно пророкотавший:

— Мадам, примите мои заверения в чисто случайном вторжении. Прежде чем вы закричите (чего я умоляю вас не делать), хочу сказать, что никогда в жизни не видывал такой чудной фигуры и более стройных ножек.

— О господи, — простонал Джонсон, дыша в шею Хью, — хозяин снова за свое…

— Хорошо, хорошо, — откликнулся тихий женский голос, — только уходите отсюда! Пожалуйста! Мой муж…

— Ах, имеется и муж? Вот чего я боялся. Какое-нибудь бездушное чудовище с фондовой биржи…

— Прошу вас!

Голова Батлера высунулась из-за оконных портьер, высоко задранная левая нога нащупала перекладину пожарной лестницы.

— Отступаю, — провозгласил он. — Но, как сказал один прославленный генерал, я вернусь.

Галантный эффект был несколько смазан тем фактом, что нога находилась почти на уровне его талии, а задыхавшийся Хью изо всех сил махал ему с лестницы. Батлер распрямился.

— А вот это лишнее, — очень сурово сказал он. — Оба следуйте за мной. Постарайтесь, пожалуйста, производить как можно меньше шума.

Спускаясь, они погружались в густой плотный туман, съеживаясь и оглядываясь при каждом повороте пожарной лестницы. Один этаж, два, три, четыре — больше никаких открытых или незанавешенных окон.

Внизу замелькали автомобильные фары, послышались слабые звуки, главным образом энергичные проклятия водителей, пытавшихся вывести машину стандартных размеров со стоянки, вмещающей только крошечный «остин».

Пройден был еще один темный этаж. Беглецы едва разглядели поднятую руку Батлера, который приказывал остановиться перед последним пролетом пожарной лестницы, висевшим параллельно тротуару.

— Теперь слушайте, — провозгласил он. — Как только мы втроем на него ступим и пролет под нашей тяжестью опустится, не прыгайте, пока я не начну звать полицию.

У Хью голова пошла кругом.

— Ясно, — пробормотал он. — Все-таки, может быть, не стоит звать полицию, которая и без того нас разыскивает?

Прищелкнув языком, барристер невозмутимо спросил:

— Дорогой друг, неужели вы разучились стратегически мыслить? Если инспектор Дафф случайно окажется сообразительным малым, то он непременно поставит кого-нибудь под пожарной лестницей, чтобы перекрыть возможный путь к бегству.

— Констебля?

— Естественно. А кого же еще? Но если мы, якобы его не заметив, примемся звать на помощь полицию, инспектор Дафф ни в чем не сможет нас заподозрить, правда?

Хью Прентиса впервые ошеломила мысль, что в очевидном безумии Батлера гораздо больше системы, чем кажется.

— Правильно, — согласился он. — А что мы скажем констеблю?

— Очень просто. Скажем, будто в номере на седьмом этаже ревнивый муж задушил прелестную женщину, практически раздетую (истинная правда). Если констебль после этого молниеносно не влезет на лестницу, значит, полиция вообще никуда не годится.

— Мне пришло в голову, — признался Хью, — что мы с вами подняли волну преступлений. Сбежали из Скотленд-Ярда, разнесли витрину антикварной лавки, вырубили двух бандитов, третий рухнул с кинжалом под ключицей… А теперь вы хотите, чтобы невинного человека арестовали за убийство жены…

— Очень хорошо. Предложите что-нибудь получше.

— Не могу. Пошли!

Все втроем ступили на железные перекладины последнего пролета, крепко схватившись за поручень. Секция лестницы с неожиданной скоростью качнулась вниз. Батлер успел лишь трижды кликнуть констебля, прежде чем перекладины звучно, с дребезжанием стукнули по тротуару.

Беглецы спрыгнули, лестница медленно и торжественно поднялась и исчезла в тумане.

Никакой констебль не появился, никто не обратил па них внимания.

Кругом туманно светились фары, рокотали моторы, скрипели тормоза. Два взбешенных джентльмена, машины которых безнадежно сцепились передними бамперами, стояли на дороге, потрясая кулаками перед носом друг друга.

— Вперед, — приказал Батлер. — Инспектор Дафф разочаровал меня. Ну и ладно. Теперь бежим, мы свободны.

Прямо, первый поворот направо по улице, с восточной стороны отеля.

Все ринулись в туман. Джонсон бежал впереди, вытянув руку, чтобы остановить каждого, кто преградит им путь. Свернули направо, за угол отеля, и помчались дальше.

— Позвольте повторить, — пропыхтел на бегу Батлер. — Инспектор Дафф меня разочаровал. Я закупорил бы отель, как бутылку. Если бы я когда-нибудь встал на сторону закона…

— Что невероятно…

— Совершенно верно… Но мне послышалось легкое неодобрение моих методов?

— Ни в коем случае, упаси боже! Но строго между нами, разве образованные адвокаты всегда действуют таким образом?

— Я всегда так действую. В чем, позвольте заметить, моя уникальность.

— Согласен.

— Солиситоры, — продолжал на бегу барристер, воздев указующий палец, — часто проклинают меня за то, что я разрываю в клочки подготовленные ими бесполезные материалы и сам допрашиваю свидетелей. Почти каждый из них ненавидит меня всей душой. Давайте возьмем барристера так называемой старой школы, которому предстоит защищать какого-то беднягу, обвиняемого в убийстве, но который даже не поговорил с клиентом, чтоб его не обвинили в «предвзятости». — В тихом запыхавшемся голосе ирландца зазвучал подлинный гнев. — Ему суждено гореть в вечном огне за предательство клиента и самого себя. Что он, так или иначе, обязан сделать? Оправдать клиента всеми правдами и не правдами, не более и не менее! Клянусь богом, вот как я понимаю закон. Пусть над этим усмехаются те, кто выиграл столько же дел, сколько я.

— Но ведь за вами все время пристально следят, страстно желая на чем-нибудь подловить?

— Разумеется. И когда-нибудь… Стойте!

Они вышли на тонувшую в тумане площадь Севен-Дайалс. Стало ясно, что представление в театре «Оксфорд» не просто закончилось, а закончилось довольно давно. Слабо звучали шаги расходившихся зрителей, почти все машины разъехались, фойе опустело.

— Сэр! — выдохнул Джонсон, опомнившись. — Может, мне лучше пойти на разведку к служебному входу, удостовериться, что там нет полиции?

— Конечно. Хотя вы, по-моему, вряд ли кого-нибудь увидите.

Хью с Батлером остановились, оглянулись через плечо в сторону антикварного магазинчика мистера Коттерби, но буквально ничего не увидели. По мнению Хью, туман все же не мог полностью заглушить всякий горевший свет, однако противоположная сторона улицы тонула во тьме. Нигде не было никаких признаков вездесущих представителей закона.

Батлер, нахмурившись, приготовился что-то сказать, а потом передумал, нетерпеливо махнув рукой. Троица торопливо помчалась по узкой улице, тянувшейся справа от театра «Оксфорд», если стоять к нему лицом, — названия ее Хью так и не запомнил. Сзади, прямо за углом, находился служебный вход.

Там они остановились в некотором замешательстве.

Зрители разошлись. Рядом не было никого, хоть немного похожего на полицейского. Однако возле маленькой двери на сцену стояла многочисленная шумная толпа восторженных поклонников. За окном комнатки справа от двери с ними сражался обезумевший лысый мужчина в рубашке с короткими рукавами.

— Нет! — вопил он. — Никакой вы не друг мадам Фаюм, я знаю вас! Нет, вы не из «Дейли экспресс», все репортеры уже ушли. Нет, никаких автографов на сегодня…

Его заглушил фанатический рев.

— Джонсон, — сказал Батлер, сдернув с себя черную накидку и перебросив ее через руку, — я ждал чего угодно, кроме обезумевших толп. Тут снова понадобятся фальшивые визитные карточки.

После чего он их вытащил, выбрал одну с надписью «Высокочтимый маркиз Данвич», торжественно вручил шоферу, который столь же торжественно ее принял, козырнул и, набычившись, врезался в толпу.

— Вас опять шокируют мои методы? — спросил Батлер каким-то безжизненным голосом, оглядывая одним глазом улицу, явно имея в виду антикварную лавку, с мрачным и озабоченным выражением лица.

— Оставим в покое ваши методы, — спокойно отмахнулся Хью. — Бог с ними! Почему вы в себе сомневаетесь?

— Что?

— Пока мы не пришли в магазин Коттерби, вы были уверены, что решение проблемы лежит на тарелочке у вас перед глазами. А как только вы увидели старые перчатки и услышали имя отца Билла, пережили настоящее потрясение. Почему?

Пару секунд Хью не сомневался, что ответа он не получит.

— Нет! — рявкнул охранник у служебного входа в театр. — Мальчик, тебе не больше шестнадцати лет, а ты хочешь…

В поднявшемся шуме Батлер четко проговорил:

— Помните первую пару перчаток? Некогда серые или белые перчатки с крагами на довольно маленькую мужскую руку…

— Помню, конечно. А что?

— В них король Карл I принял смерть на эшафоте, — провозгласил адвокат.

— …хочешь встретиться с мадам Фаюм, потому что у нее потрясающая фигура? На месте твоего отца я бы…

Мерцавший уличный фонарь и приглушенный свет из служебного входа освещали мрачное лицо Батлера.

— Серьезно? — пробормотал ошеломленный Хью.

— Да, да, да! Извините, сорвался. Вторая пара еще старше — шестнадцатого века. Принадлежала очень известной женщине, казненной в замке Фотерингей.

Свет, рассеиваясь в тумане, отбрасывал фантастические пляшущие тени над головами толпившихся у служебного входа людей. Хью стоял неподвижно.

— Неужели…

— Снова да, — кивнул барристер. — Если соблаговолите заглянуть в книгу «Суд над Марией, королевой шотландцев», имеющуюся у меня в библиотеке, найдете свидетельства очевидцев казни. Перчатки были черно-алые, в тон костюму.

— Нет, нет! Представление окончено. Эй, вы, там, в шоферской форме…

Батлер расправил плечи.

— Кажется, я припоминаю: вторая пара была продана на аукционе «Сотби» месяцев восемь назад. Досталась одному дельцу с Бонд-стрит, который, как обычно, выступал в качестве подставного лица весьма состоятельного клиента, имя которого не называлось. Ну и что из всего этого следует?

— Говорите, — попросил Хью, — вам больше известно. Попробую догадаться.

— Во-первых, — начал Батлер, — ловушку расставил некто дьявольски богатый. Во-вторых, тот, кто может позволить себе приобрести подобную историческую реликвию в тот самый момент, когда ее выставили на продажу. Кстати, в том, что это ловушка, вы не сомневаетесь?

— Не сомневаюсь. Но для кого из нас она предназначена?

— Ясно, что для нас обоих! — пробормотал Батлер. — Смотрите. Если бы вы один проходили мимо антикварной лавки и увидели объявление, то зашли бы?

— Конечно. Немедленно.

— Почему?

— Потому что на табличке написано «Исторические реликвии для истинных ценителей». Я бы не устоял.

— Я тоже. В-третьих, — отчеканил Батлер, — ловушку расставил некто, хорошо нас с вами знающий, осведомленный о наших увлечениях и, главное, о нашем сотрудничестве. Очень хорошо. Над чем мы вместе работаем?

— Над раскрытием убийства Омара Испахана! — тихо ответил Хью. Хотя он трясся на холоде без пальто, его охватило горячее волнение. — Значит, по вашим словам, — это в-четвертых, — исторические перчатки не случайное совпадение. «Некто», о котором вы говорите, знал, что Абу перед смертью говорил о моих перчатках; знал о запачканных кровью белых хлопчатобумажных перчатках, которых я даже не видел, и, стараясь максимально запутать дело, расставил ловушку с помощью других перчаток…

— Совершенно верно. Хотя, — всплеснул руками Батлер, — в этом случае моя теория рассыпается в прах.

— Почему?

— Потому что мы знаем, кто действует против нас, — отец Билл. Это точно. Однако если он велел своим наемникам убить Омара, а потом убить нас или жестоко избить в качестве предупреждения, то я допустил идиотскую ошибку. Совершенно дурацкую, черт побери. А я никогда не ошибаюсь.

— В последний раз спрашиваю, — воскликнул дошедший до белого каления Хью, — кто такой отец Билл?

— Этого никто не знает. Впрочем, я, кажется, знаю. Исключительно благодаря тому, что ко мне стекается больше осведомителей с секретной информацией, чем в Скотленд-Ярд. Я им гораздо больше плачу.

— Хорошо. Еще раз спрашиваю…

— Кто такой отец Билл? — Батлер бросил на собеседника непонятный взгляд. — Вроде бы один из крупнейших в стране букмекеров, открывший в разных городах больше шестидесяти филиалов своей конторы. Дела ведет вполне честно, хотя помоги Бог тому, кто не заплатит вовремя. По вполне очевидным причинам отец Билл остается в тени. И, оставаясь в тени, ведет доходный рэкет, включая столь жуткий, что даже я не смею о нем говорить.

В туманном свете толпа заколыхалась в разные стороны под ропот и крики тех, кто пробовал из нее выбраться. Батлер снова загадочно взглянул на собеседника. И небрежно добавил:

— Надеюсь, вы догадались, что Памела де Сакс — дочь отца Билла?

Глава 12

Некоторые психологические удары действуют на мозги хуже физических. Стараясь распутать каверзное дело, Хью получил еще не последний, но на данный момент самый тяжкий удар.

Разумеется, он об этом не догадывался, что хорошо знал Батлер, снова игравший какую-то роль. И все-таки мысленный образ Пэм всплыл в его кружившейся голове вместе с определенными замечаниями о «папуле». Его мнение о ней снова перевернулось, нисколько не изменившись.

— Ее отец? — автоматически пробормотал он, лихорадочно припоминая титул. — Неужели лорд Саксемунд?…

— Именно.

— Да ведь он известен благотворительностью и добрыми делами!

— Конечно. Почему бы и нет?

— Он же пэр!

— Ну-ну. Вы, англичане, вечные романтики. Некоторые благородные лорды, к примеру, наживают состояние самым гнусным мошенничеством. Разве старая милая профессия букмекера, существующая столько же лет, сколько кровавый спорт, такая уж честная?

— Да-да, я просто не правильно выразился. Я имею в виду, разве может знаменитый отец Билл, гангстер с телохранителями…

Батлер совсем потерял терпение.

— Мой дорогой Прентис, — изрек он, высясь, как башня, особенно впечатляющий в официальном фраке, — вы чересчур начитались так называемых «крутых» триллеров. Что значит знаменитый отец Билл? Вы о нем когда-нибудь слышали до нынешнего вечера?

— Гм… нет.

— И он вовсе не гангстер, просто имеет возможность дергать за сценой за ниточки. Для чего ему телохранители, черт побери? — Батлер задумался. — С определенным трудом можно было бы доказать, что именно он стоит за букмекерским бизнесом. Ну и что? Никого это не интересует. А его причастность к грязному рэкету даже за миллион лет не докажешь. Если я заявлю об этом публично, он привлечет меня к суду за клевету.

Поблизости замаячили три фигуры — две крупные, одна маленькая. Чей-то голос громко, даже грубо заговорил. Чья-то рука легла на локоть адвоката. Но ни Хью, ни Батлер, охваченные бурными эмоциями, не обратили на происходящее никакого внимания.

— Тем не менее, — твердил Батлер, сверкая глазами, — пожалуй, я вскоре устрою красочное представление для старого грешника.

— Из-за убийства Абу?

— Нет. Он позволил себе кое-какие замечания на мой счет, они попали в газеты, чего я ему никогда не прощу. Сначала я решил побольше о нем разузнать, учинив его дочке беспристрастный допрос.

— Значит, вы с Пэм не…

Батлер пристально взглянул на Хью:

— О боги Вавилона, да вы что, старина? Неужели подумали, будто я покушаюсь на ее целомудрие? Неужели вы думаете, будто она еще сохранила его?

— Господи помилуй, теперь я уже ничего не думаю. Не могу…

— Нет-нет-нет! — несколько оскорбленно воскликнул Батлер. — Я люблю зрелых женщин. Женщина моложе тридцати пяти лет ничего не знает, причем меня не интересуют ее академические достижения. За Пэм можно слегка поухаживать, и не больше. Что касается ваших собственных планов насчет ее прелестей…

— Моих?…

— А чьих же? На вашем месте я бы поостерегся. Эта девушка — свет папочкиных очей, ее тщательно стерегут. Сегодня она улизнула только потому, что Саксемунд с женой на два-три дня уехали.

— Но послушайте…

— Черт побери, разве вы ничего о них не слышали и не читали? Они живут в большом доме с уймой проигрывателей. Саксемунд обожает проигрывающие устройства и раритеты, о чем свидетельствуют перчатки. Но если он узнает, что вы играете на чувствах его дочери, то моментально с вами расправится.

Чей-то голос пытался привлечь внимание барристера, кто-то поднялся на цыпочки и заорал ему прямо в ухо:

— Милорд! Милорд!

Хью шарахнулся, даже Батлер дрогнул.

В голову Хью, перед глазами которого мелькал искаженный, основанный на догадках образ лорда Саксемунда, на секунду взбрела дикая мысль, будто их кличет сам лорд, стоя в некоем зловещем обличье Джекила и Хайда[20] в дверях служебного входа в театр.

Но он увидел только лысого охранника, который дергал Батлера за руку, шофера Джонсона и мальчишку-посыльного с прилизанными волосами.

— Милорд! — хрипел охранник. — Мадам Фаюм просит вас немедленно прийти. Будьте добры…

И хотя Батлер сразу забыл, что приложил к цветам карточку, представившись высокочтимым маркизом Данвичем, он вошел в роль с такой же легкостью, с какой сменил бы шляпу.

— Ах да, — пробормотал он устало и томно. — Прошу прощения за невнимательность. — Шуршащая бумажка непринужденно перекочевала из рук в руки. — Э-э-э… Как пройти в гримерную мадам Фаюм?

— Наверх, милорд. Джонни вас проводит. — Лысый мужчина кивнул на посыльного, потом взглянул на Хью. — А этот джентльмен?…

Батлер снова оглядел Хью так, будто он был примерно ровесник посыльного, что сильно его разозлило.

— Мой юный друг. Да. Он со мной. Не волнуйтесь. Посыльный звучными криками расчистил дорогу в угрюмой толпе, привилегированная компания поднялась по узенькой лестнице слева и пошла по коридору, шепотом обмениваясь репликами, как боксеры в легком спарринговом бою. Однако Хью решил прояснить еще один вопрос.

— Слушайте! Вы что-нибудь узнали от Пэм?

— Нет. Можете мне не верить, но она слишком умна. Я решил притвориться, будто в самом деле считаю ее такой пустоголовой, какой она прикидывается. А вот вы вполне можете что-нибудь узнать.

— Я?

— Она в вас крепко втюрилась, старина. Никогда себя так не вела. Впрочем, эта девица отлично знает, чего хочет. Развлекайтесь, но, повторяю, не забывайте о папаше. С другой стороны, ваша Элен…

— Что Элен?

— Я в самом деле нахожу ее привлекательной.

— Вот как! Неужели?

— Решительно. Ей, правда, не тридцать пять. Хотя ждать не долго. Догадываюсь, что она опытнее, чем кажется. Надеюсь, не возражаете, если я попробую выяснить?

— Постойте минуточку! Я ведь с ней обручен…

— Правда? При вашей последней встрече мне так не показалось. Будьте спортсменом.

— Слушайте!…

— Ш-ш-ш. Не повышайте голос, старина.

Пока Батлер успокаивал Хью, посыльный, чисто по привычке, забарабанил в дверь гримерной.

За дверью послышалось шевеление, отрывистый шепот, шорох. Открывшая дверь дама — безусловно, мадам Фаюм собственной персоной — встретила их приветливой лучистой улыбкой.

Фигура действительно замечательная. Джонсон не ошибся, назвав ее «французской пышечкой». Хотя, судя по смуглой коже, родилась мадам ближе к французскому Марокко, чем к Парижу, возможно, в ней была доля мавританской крови. Она уже сняла сценический грим с хорошенького оживленного лица с широкими ноздрями и красиво очерченными губами, но обычная косметика была почти столь же яркой, как театральный грим, подчеркивая блестящие черные волосы и живые, несколько навыкате темно-карие глаза. Вместо театрального костюма на ней был плотный халат, алый с золотом, под которым, видимо, ничего больше не было, кроме чулок, и туфли на высоком каблуке.

Мадам мгновенно продемонстрировала визитерам искреннюю признательность и удовольствие, постукивая визитной карточкой по прекрасным зубам. Потом превратилась в образец корректности.

— Monseigneur le marquis?[21] — обратилась она к Батлеру с легким реверансом. — Je suis bien flattee, monseigneur.[22]

— Mais pas du tout, chere madame![23] — промурлыкал Батлер, сняв шляпу, и поднес к губам протянутую руку.

Мадам Фаюм приняла поцелуй серьезно, торжественно, после чего с улыбкой подала руку Хью. Тот, чувствуя себя последним идиотом, повторил процедуру.

Она вдруг обратила внимание на посыльного, глазевшего во все глаза.

— Джонни! — Контральто наполнилось притворной суровостью. — Гадкий мальчишка! Уходи сейчас же! Убирайся…

Посыльный, скорчив безобразную гримасу, втянул в плечи голову и шмыгнул в дверь.

И все-таки, несмотря на радушие и оживление, несмотря на то, что мадам источала сексуальную привлекательность столь же сильно, как аромат «Шанель» номер такой-то, Хью первым делом почуял надо всем этим некую тень. Точно, точно! И сразу вспомнил ее убитого мужа, который наверняка выглядел рядом с ней совсем крошкой.

«Бедняга! — подумал он. — Видно, никто даже не думает о несчастном Абу…»

Мадам Фаюм быстро оглянулась, осторожным движением закрыла дверь, и все трое остались стоять в коридоре. Потом она обратилась к Батлеру нежным, но бесстрастным тоном:

— Я огорчена… Сильно! Очень. Ах! Зачем вы дважды присылали карточки какого-то дурацкого лорда, которого не существует, когда мне ужасно хочется познакомиться с великим Патриком Батлером? А?

Тот на мгновение опешил.

— И зачем, — допрашивала мадам Фаюм, — послали в фойе расспрашивать обо мне своего шофера, безобразная физиономия которого всем отлично известна, раз вы повсюду его посылаете? Думали, мне не расскажут?

— Вы прекрасная артистка, дорогая мадам, — усмехнулся Батлер. — Если бы вы провалились сегодня, то расколотили бы мебель в щепки и никого не желали бы видеть. А после столь потрясающего успеха…

Зубы мадам Фаюм сверкнули в короткой улыбке, темно-карие глаза вспыхнули, засверкали.

— Я всех потрясла, правда? — просияла она. — Да, черт побери! — И объявила совсем другим, многозначительным тоном: — Вы мне нравитесь. Вы тоже… — Мадам оглянулась на Хью. — Как вас зовут?

— Моя фамилия Прентис. Хью Прентис. Искрившиеся глаза сощурились, накрашенные ресницы почти сомкнулись.

— Прен-тис? — повторила она почти точно с такой интонацией, с какой к Хью обращался ее покойный муж. От этого воспоминания по спине у него побежали мурашки. Ее лицо вновь омрачилось. — Прен-тис, говорите? Но ведь это… — Мадам замолчала, передернув пышными плечами, и добавила: — Ну, не важно. Вы — это вы. — Она посмотрела на Батлера. — И вы — это вы. Что мы здесь стоим? Нет-нет-нет, заходите! — И распахнула дверь гримерной.

Там не оказалось никаких театральных костюмов. Комнату, где царил ужасающий беспорядок, вполне можно было б принять за ее личный номер в отеле, если бы не отсутствие окон. Единственная лампа ярко горела над засыпанным пудрой туалетным столиком, на котором в данный момент прежде всего бросались в глаза большая открытая банка с кольдкремом и выцветшее полотенце. На краю стола слева стояла огромная ваза с красными и белыми гвоздиками.

Хью сделал три шага следом за Батлером, обошел стоявшую сбоку вешалку и замер на месте.

Неподалеку от туалетного столика сидел его дядя, мистер Чарлз Грандисон Прентис.

Хью открыл рот и закрыл, не вымолвив ни слова. Мадам Фаюм кивнула на цветы в вазе, собралась что-то сказать, но, увидев выражение лиц Батлера и Хью, промолчала.

Дядя Чарлз, в своем превосходно сшитом смокинге с белой гвоздикой в петлице и обычной гигантской сигарой в руке, сидел столь же мирно и безмятежно, как в гостиной какой-нибудь леди. Он был среднего роста, плотный, но не толстый. Из-за слишком тяжелого подбородка нижняя губа почти накрывала верхнюю под короткими седыми усами. Редкие седые волосы, стриженные ежиком, никогда полностью не закрывали скальп.

Лицо его, как обычно, ничего не выражало.

В мертвой тишине он поднялся, надел пальто, взял в одну руку шляпу, в другую трость. Перчаток на нем не было.

— К сожалению, мадам Фаюм, — проговорил он гортанным невыразительным голосом, — уже поздно, я должен идти. Доброй ночи. Надеюсь, не забудете?

— Нет! — воскликнула она. — Jamais![24]

— А, так я и думаю, — кивнул дядя Чарлз, сунув в рот сигару. — Еще раз доброй ночи.

Хью, наконец, обрел дар речи.

— Дядя Чарлз! — вскричал он. — Мне говорили, что вы в театре, а я не поверил… Наверно, выздоровели от простуды?

Дядя Чарлз задержался, вытащил изо рта сигару и спокойно взглянул ему прямо в лицо.

— У вас передо мной преимущество, сэр, — вежливо, но холодно ответил он. — Я вас никогда раньше не видел и не желаю видеть впредь.

Поклонившись мадам Фаюм, коротко, довольно презрительно кивнув Батлеру, старший мистер Прентис вышел из гримерной. Дверь за ним тихо закрылась.

Ошеломленный Хью уставился в пол. Барристер гневно побелел и выпрямился. Мадам Фаюм села спиной к столику, положила ногу на ногу и тоже стала вглядываться в пол столь упорно, что блестящие черные, коротко стриженные волосы свесились ей на глаза.

Теперь Хью понял. Все от него отреклись. Сначала Моника с Джимом, потом дядя Чарлз. Осталась одна… Нет, и Элен он тоже потерял. Сам во всем виноват.

В этой гримерной, в отличие от других, даже зимой было слишком жарко. Откуда-то из полной пустоты прозвучал голос Батлера.

— Не вешайте нос, мой мальчик, — проговорил ирландец с какой-то смертоносной уверенностью. — Обещаю, и дня не пройдет, как старый проклятый мошенник очень сильно пожалеет, что отказался от собственного племянника.

— Ох, нет! Не ругайте его.

— Стало быть, вы обожаете старика? — сухо уточнил Батлер.

— Нет… Мы никогда особо не ладили. С его стороны это вполне естественно. Моника любит светскую жизнь, я ее терпеть не могу. Конечно, дядя Чарлз сноб… и закон плохо знает. Но никакой он не мошенник! На свой лад он очень порядочный человек.

— А каково ваше мнение, мадам Фаюм? — с чрезвычайной любезностью поинтересовался Батлер.

— Мое? — Она слегка подняла голову, тряхнув черными волосами. — Никакое. Откуда мне знать?

— Что, например, делал здесь нынче вечером этот проказник?

— Спрашивал о письме. И больше ничего. Ах, будь тут что-нибудь важное, разве я впустила бы вас? — Мадам Фаюм широко раскрыла глаза.

— Хороший удар, — с тихой радостью признал Батлер. — Точный и ощутимый. Очень приятно беседовать с вами, мадам. — И снова поднес к губам ее руку.

— Вы противный! — воскликнула мадам Фаюм, мигом превратившись в истинную женщину. Из глаз ее брызнули слезы. — Я скажу правду. Я вас впервые увидела в суде Бейли, когда вы защищали мисс Гропп, которая якобы отравила любовника, — я была восхищена вами… Ну ладно! Сегодня я с вами встретилась лично, вы мне нравитесь… Я покорила зрительный зал. Все кричали, аплодировали. Я до слез была тронута. А ведь сначала публика думала, будто я провалюсь. И поэтому, — она кивнула на огромную вазу с красными и белыми гвоздиками, — никто не подумал прислать мне цветы, кроме вас.

Она опять повесила голову, глядя в пол.

Батлер, явно устыдившийся самого себя, поскольку этот жест был просто пунктом его плана, тоже отвел глаза. Но молчал он недолго.

— Вам ясно, зачем мы на самом деле пришли?

Мадам кивнула:

— Чтобы найти убийцу вашего мужа.

Она снова кивнула, не поднимая глаз, и после паузы пробормотала:

— Бедный Абу…

— Его настоящее имя Абу? Или Омар? Или как?

— Абу… Но мы звали его и Омаром. Какая разница? Все зависит от того, в какой мы стране и какое имя там лучше звучит. — Она неожиданно вскинула голову, вызывающе глядя на визитеров. От слез тушь потекла и размазалась по щекам. — У нас был деловой брак, понятно? Я чревовещательница. Почти во всех таких представлениях участвует чревовещатель. Абу решил, что женщина будет иметь успех, и я его имела. А супружество!… Знаете, мы бывали в таких странах, где плохо думают об артистах.

— Да, мадам Фаюм, знаю.

Мадам тряхнула головой, вздохнула, стараясь вытереть рукой слезы.

— Ox, trop de politesse, voyons![25] — И вздернула подбородок. — Зовите меня Сесиль. И вы тоже. — Она оглянулась на Хью.

Хью и Батлер с признательностью поклонились.

— Нет, я Абу не любила, — продолжала Сесиль, — хотя была к нему привязана. Не ранила его гордость. Когда он устраивал жуткие публичные скандалы — однажды опрокинул в ресторане столик, поколотил официанта, доказывая, что on пусть и маленький, но настоящий мужчина, — я только говорила: «Хорошо, милый». Ох! Он кидался в драку, даже когда знал, что ему придется туго. Понятно?

Хью кивнул. Казалось, будто мертвый перс расхаживает по жаркой комнате, говорит, жестикулирует…

— А фокусы делать мне не разрешал. Никогда! Еще жутко любил играть, получать дармовые деньги.

Возможно, мадам этого не почувствовала, но атмосфера сразу изменилась.

— Ну вот мы и дошли до дела, — кивнул Батлер. — Полицейские здесь уже были, как я понимаю. Когда они приходили?

Сесиль взмахнула руками:

— Великий Боже, они все время тут! В первый раз пришли часов в семь. Сказали, что Абу мертв, что нашли у него в кармане паспорт и прочее, установили личность…

— Дальше?

— Ну, я им говорю, ужас какой, очень жалко, да мне надо бежать на сцену. Я сама все умею. Сама! Меня расспрашивал какой-то инспектор Макдуф, как в шекспировской пьесе. С таким шотландским акцентом, что я его едва понимала. Спросил, нельзя ли отменить представление…

— Вы отказались?

— Да, да, да! — ответила Сесиль, выпрямившись и с каждым словом хлопая в ладоши. — Если пойдет слух, что представление отменяется хоть на один вечер, пиши пропало.

— Вот как? Продолжайте.

— Поэтому полицейские сидели в театре, смотрели шоу. В перерыве, в восемь сорок пять, я хотела отдохнуть, а они, черти, снова явились с расспросами. Ну это уж слишком!

— Что вы им рассказали?

— Точно то же, что и вам. Вам побольше.

— Кстати, вы упомянули, что ваш муж любил играть. В карты? На скачках?

На смуглом лице промелькнуло презрительное выражение.

— В карты? На скачках? Боже сохрани. Он этого терпеть не мог. Говорит: «Никаких азартных игр. Я покупаю акции, пакеты акций». Я говорю: «Хорошо. Спроси совета в банке, в хорошей брокерской конторе». — «В банке? — говорит Абу. — Нет! Там посоветуют надежные бумаги с очень маленькой прибылью. Я хочу получить пятьдесят, сто, двести процентов». А я говорю: «Выходят те же самые азартные игры. Тебя все равно надуют».

Сесиль замолчала, переводя дыхание после быстрой страстной речи. Батлер молчал, не двигался, пристально наблюдая за ней.

— Ну, — пожала она плечами, — как-то пришел домой, рассказал, что ему посоветовали сделать очень крупное тайное капиталовложение. В конторе посоветовали, в самой уважаемой во всем Лондоне.

— В какой? — резко перебил ее Батлер. — В какой конторе?

— Я тогда не знала. Когда речь шла о деньгах, Абу вечно скрытничал. Не назвал ту контору, даже когда… когда…

— Дальше!

Сесиль тяжело сглотнула.

— Два дня назад он пришел сюда, в театр, просто в неописуемом виде. Руки тряслись, мне почти целиком пришлось вести представление, как сегодня. Признался, что два-три месяца назад его уговорили вложить шесть тысяч фунтов в одну англо-американско-иракскую нефтяную компанию. И он только что выяснил, что такой компании вообще нет, его обманули. А название адвокатской конторы я услышала только сегодня от полицейских: «Прентис, Прентис и Воган».

В гримерной стало так тихо, что слышалось слабое бульканье и шипение в паровой батарее.

Борясь с приступом тошноты, Хью Прентис спокойно и властно вмешался:

— Батлер! Позвольте, пожалуйста, мне спросить.

— Пожалуйста, валяйте.

Сесиль повернулась к Хью. Он почуял ее женственность, увидел призывный, волнующий взгляд и приступил к допросу:

— Надеюсь, вам известно, что наша фирма никогда не консультирует клиентов по инвестиционным вопросам?

— Да, — кивнула Сесиль, — теперь уже известно.

— Что это значит? Объясните, пожалуйста.

Она надула губы, скорчив гримасу, отвела на секунду глаза, потом снова взглянула на Хью и объявила с каким-то вызовом:

— Отчасти поэтому Абу и узнал, что его обманули. Выяснил, что какой-то обманщик прикинулся служащим этой самой конторы, пред… пред…

У Хью в душе вспыхнула слабая искра надежды. Неужели ему, наконец, повезет?

— Представившись партнером? — подсказал он.

— Спасибо, я очень хорошо говорю по-английски. Не знаю, партнером или не партнером, но обманщик представился служащим!

Ох, только бы дойти до конца! Только бы тихо-тихо подвести ее к самой сути! Хью подался вперед.

— Сесиль, — сказал он, — вы знаете, что полиция подозревает меня в убийстве Абу? Это мог сделать либо я, либо другой скрывающийся человек, которого зовут Джим Воган.

— Воган? Ох! В девять часов его уже поймали.

— Поймали Джима Вогана? Где?

— Точно не знаю! — выкрикнула Сесиль. — Полицейские говорили так быстро, все вместе, я совсем растерялась. По-моему, на квартире у вашей сестры.

— Арестовали?

— Нет. Допросили. Он что-то рассказывал насчет кейса, я не поняла. Кажется, доказал, что это не его кейс. Полицейские сказали, он чистый, как в кино говорят.

— Тогда остаюсь только я. Вы верите, что я убил вашего мужа?

— Пф! — фыркнула Сесиль, не сводя с него глаз. — Конечно нет. Я мужчин знаю. Как только вы вошли, я сразу же поняла.

— Знаете, я в самом деле партнер юрисконсультской фирмы. Могу доказать, что никогда не продавал фальшивых нефтяных акций. Скажите на милость, зачем мне понадобилось убивать Абу?

Что сквозило в глазах, в губах, даже в широких ноздрях женщины — сочувствие, симпатия? Она медленно дышала, обхватив руками колени, обтянутые золотисто-алым халатом. И вдруг спросила:

— В самом деле хотите услышать?

— Конечно.

— Ну, полиция думает, что Абу побежал к вам в контору, чтобы отыскать мошенника.

— Вполне возможно. Это многое объясняет.

— Хорошо. Он послал письмо вашему дяде, а вы ничего не знали. Прибежал, принялся толковать о нефтяной компании и обманщике и только запутал дело. Он плохо говорил по-английски. Может быть, вы подумали, будто он угрожает, обозвали его сумасшедшим, Абу разозлился, полез в драку… Вечно скандалил с высокими мужчинами вроде вас…

— Тогда я схватил мавританский кинжал и зарезал его. Так?

— Да.

— Действительно, мотив. По крайней мере, хоть какой-то мотив. Нелепый, смешной, но звучит…

Краешком глаза Хью покосился на Батлера, который, перебросив пальто через руку, стоял лицом к зеркалу с закрытыми глазами и слушал.

— Сесиль, — тихо сказал Хью, — я в ваших словах не сомневаюсь, но почему полиция столько вам сообщила, даже высказала свое мнение?

— Разве вы еще не поняли?

— К сожалению, нет.

— Все это время, — просто ответила она, — здесь был и ваш дядя.

— Дядя Чарлз?

— Да. Как только обнаружили мертвого беднягу Абу, полиция ему позвонила, спросила, что это за чертовщина. Он еще раньше их в театр приехал.

— Ради бога! Дальше.

— Выслушал до конца полицейских, меня и сразу успокоился. Даже инспектор Макдуф, который одних шотландцев считает порядочными, признал, что он в полном порядке. Как можно уважать этого старого… Не знаю, как можно его уважать! А они его зауважали.

— Не волнуйтесь, Сесиль. Что именно он сказал полицейским?

Женщина напряженно пожала плечами:

— Сказал, наверно, они правы.

— Вот как! — шепнул Батлер, не открывая глаз.

— Сказал, — продолжала Сесиль, по-прежнему глядя на Хью, — что вы… как это?., вспыльчивый, неуравновешенный, легко слетаете с катушек, потеряли голову, схватили нож, когда Абу полез в драку… Сказал, однако, что ничего страшного.

— То есть как?

— Сказал, в худшем случае вас обвинят в непредумышленном убийстве. А если со стороны защиты будет выступать Патрик Батлер, то представят дело как самозащиту.

Барристер по-прежнему стоял перед зеркалом с закрытыми глазами.

— Естественно, — саркастически вставил он, — Грандисон Прентис прекрасно знает, что я способен это сделать. Ну, что скажете, старина? Пойдете сдаваться?

— Нет! — возопил Хью так, что комната дрогнула. Сесиль с безумной радостью во взоре сорвалась с пуфа, халат соскользнул с плеч, она его поспешно поправила и снова села.

— Значит, не хотите являться с повинной? — настойчиво повторил адвокат.

— Нет! Вы же видите, я на свободе, Джим оправдан, а это единственное, что меня угнетало. Отказываюсь от любых уговоров о явке с повинной. Причем это еще не все. Дядя Чарлз, Моника, даже Джим сговорились превратить меня в козла отпущения исключительно для того, чтоб самим избежать неприятностей или скандала. По их мнению, ничего страшного, раз меня не повесят, не бросят в тюрьму… Пусть катятся ко всем чертям! — рявкнул Хью. — Я буду бегать от полиции, пока не докажу свою непричастность к убийству, даже если для этого потребуется чудо.

— О, — с тихим удовлетворением вздохнул Батлер. Хью взял себя в руки.

— Еще только один вопрос… — начал он и умолк в нерешительности.

— Какой?

— Насчет того, о чем мы, по домыслам полицейских, говорили с Абу. Он ни разу не упомянул о фальшивых нефтяных акциях. И не злился, был только испуган. По-моему, я ничего не упустил. Проблема в том, что я почти так же плохо, если не хуже, говорю по-французски, как он по-английски. А последняя часть нашей беседы шла по-французски…

Результат оказался не менее впечатляющим, чем недавний вопль Хью.

Глаза барристера распахнулись. Левая рука, на которой висело пальто, сделала столь энергичный жест, что сшибла огромную вазу с красными и белыми гвоздиками. Ваза ударилась в стену, разбилась, вода выплеснулась, цветы разлетелись.

Сесиль вскрикнула, бросилась их подбирать. Батлер отвернулся от зеркала, молча шевеля губами.

— Позвольте до конца убедиться, — попросил образованный адвокат. — Вы точно помните, что разговор шел по-французски?

— Я же вам дважды рассказывал. Клянусь, не упустил ничего…

Батлер жестом остановил его, устремив выразительный беспокойный взгляд куда-то далеко за пределы гримерной.

— Значит, я не ошибся, — заключил он, щелкнув пальцами. — Естественно. Я никогда не ошибаюсь. Прентис! Все наши проблемы, возможно, решатся, если я услышу ответ всего на один вопрос. Вот он. Когда Абу сказал…

Адвокат замолчал. В тихом коридоре театра звонкими молотками застучали бегущие шаги. Дверь распахнулась без предварительного стука. В ней предстала встревоженная физиономия посыльного Джонни с прилизанными волосами.

— Мадам Фаюм! — выпалил он. — Полицейские снова тут. Не один десяток. С ними инспектор Дафф, злющий, как бешеная собака!

Сесиль резко выпрямилась, злобно скривившись, прижимая мокрые гвоздики к груди, и прошипела:

— Джонни! Что сказал Гарри?

— Гарри сказал, что вы тут. С маркизом Данвичем и его другом. — Джонни быстро покосился на Батлера. — А инспектор Дафф говорит, — посыльный очень похоже изобразил инспектора, — «С маркизом Данвичем, поцелуй меня в задницу! У нее Батлер с Прентисом. Рассыпьтесь. Перекройте все входы и выходы. На этот раз они не уйдут».

Хью с Батлером переглянулись.

— Пожалуй, плохо дело, — признал последний. — Впрочем, по-моему, можно найти…

Сесиль величественно расправила плечи.

— Плохо, говорите? А я скажу — пфу! Ah, ces sales flics![26] — И она посмотрела на Хью с поистине материнской любовью и жалостью. — Они тебя не получат, бедняжка. Нет! Я постараюсь, чтобы ты исчез.

— Исчез?

Сесиль уже сладко заворковала посыльному:

— Джонни! Будь умницей, помоги…

— А как, мадам?

— В вестибюле темно?

— Конечно. Никого нету, кроме нас с Гарри.

— Хорошо, хорошо. Беги выключи свет за кулисами и сразу возвращайся. Я уведу джентльменов по железной лестнице, потом скажу, что делать дальше. Скорей!

Дверь рывком захлопнулась, бегущие шаги постепенно заглохли.

Сесиль стояла почти с царственным величием.

— Леди и джентльмены, — Батлер в мрачной радости потер руки, — начнем все сначала.

Сесиль топнула, крепче прижав гвоздики к груди.

— Не шутите, — предупредила она. — Потом, я думаю, можно будет и пошутить. — И взглянула на Хью: — Ты сказал, для спасения потребуется чудо? Хорошо. Пойдемте со мной. Я покажу вам чудо!

Глава 13

Минуты через три с половиной Сесиль тихонько шикнула.

— Где мы? — так же тихо прошептал Батлер.

— Ш-ш-ш…

Хью ничего не мог сказать, кроме того, что они находятся в полной тьме и, видно, где-то совсем близко к сцене. Кругом стоял запах пыльных тканей, рядом чувствовались декорации и театральная механика, голоса звучали гулко, как в пещере.

Хью с Батлером понимали одно: Сесиль ведет их тихонько, на цыпочках, вниз по железной винтовой лестнице. По шороху Хью догадался, что она затягивает и потуже завязывает пояс халата. Потом она едва слышно приказала Батлеру держаться сзади за один конец пояса, а Хью — за две пуговицы на спине адвокатского фрака.

В таком порядке процессия двинулась блуждающей змейкой.

— Все в порядке?

— Великолепно, дорогая мадам. Однако искушение вас ущипнуть почти…

— Мистер Батлер!

— Сесиль?

— Не время и не место меня щипать, — сурово прошипела она и высокомерно добавила, будто судья, уведомляющий советника, что он предъявил вещественные доказательства в неудачный момент: — Может быть, попозже.

— Во имя милосердного Бога, — прошептал Хью Батлеру, — ведите себя прилично.

— Вы плохо обо мне думаете, дорогой друг, — с неподдельной искренностью заявил Батлер. — Я уже разработал два варианта вашего бегства, если план Сесиль не сработает. Но эти африканские джунгли, где мы топаем по реке, а на обоих берегах каннибалы бьют в барабаны, действуют мне на нервы.

— Мне тоже, — подтвердил Хью. — Вы понимаете, что мы лишь на долю секунды разминулись с дозорным Даффа на лестнице за кулисами? А теперь они заняли весь театр.

С этим фактом не поспоришь.

Голоса, поспешные шаги, шевеление за сценой и за кулисами — все указывало, что там уверенно движутся люди. Почти в полночь в призрачном пустом театре звук любого голоса казался криком, каждый шаг — погоней.

Где-то вдалеке замелькали узкие белые лучики электрических фонарей. Хью страшно боялся, что один из них опишет круг и упадет прямо на них. Время от времени слышался рев инспектора Даффа, перечислявший каждую дверь, каждый путь к отступлению, которые надо взять под охрану.

Именно в этот момент Сесиль шикнула, а Батлер спросил, где они находятся.

— Ш-ш-ш!

— Милая чаровница, что толку бесконечно шипеть, когда нас окружают эти охотники за головами? Что там у вас за хитрый план? Я предлагаю…

— Ш-ш-ш, — повторила Сесиль, когда маленькая процессия остановилась. — Ах, продажные флики! — ядовито выдохнула она, назвав их вдобавок чьими-то especes.[27] — У моего мужа, у первого, которого я любила по-настоящему, ох, как я его любила, вечно были неприятности с фликами, я все время старалась его увести, пока они его не пристрелили. По-французски «флик» — прозвище полицейских. Как англичане их называют?

— Смотря каких полицейских, — прошептал Батлер. — Скажем, сыщиков в штатском — стукачами, ищейками, легавыми, пугалами, шотландцами… Сотрудников летучей бригады зовут свиньями, потому что их контора находится на Суини-Тодд. Женщины-полицейские — зомби, простые постовые…

— Пугала! — с ненавистью выдохнула Сесиль. — Хорошо. Пугала…

— Где мы все-таки?

— Обождите, сейчас вытяну руку, проверю. А, точно! Я стою перед электрическим щитом, к которому подключено почти все освещение.

— И где это?

— В кулисе. Если пройти отсюда налево, выйдем прямо на сцену перед зрительным залом.

Судя по шепоту, даже Патрик Батлер затрясся.

— Все это очень интересно, дорогая мадам, но каким образом…

— Ш-ш-ш, — шикнула Сесиль, отделившись от спутников. — Сейчас покажу. — Послышалась возня, дыхание, правой рукой она схватила Хью за левую руку и объявила, крепко поцеловав его в щеку: — Я твоя французская мамочка. Остальная родня и гроша за тебя не даст. Старый боров с сигарой не сделает для тебя чудо. А я сделаю.

Для Хью и Сесиль слово «пугало» приобрело реальное значение. Полицейские без конца топтались, перекликались, водили фонарями. Выхода из ловушки не было.

— Пошли! — настаивала она. — Ты мне не веришь?

— Верю, — сказал Хью. — Простите. Куда идти?

— Я проведу тебя тихо-тихо прямо на середину сцены, вернусь сюда, на миг чиркну спичкой, очень быстро, чтобы разглядеть нужные выключатели. И зажгу рампу на полу и верхний свет.

Тьма качнулась и поплыла перед изумленными глазами Хью.

— Замечательно, — не без горечи констатировал он. — Может быть, и прожектор па меня направить, чтобы лучше было видно? Вдобавок я могу спеть инспектору Даффу «Тетку Лори».

Сесиль разозлилась:

— Веришь ты мне или нет?

— Да! Прекрасно. Ведите.

— А как насчет меня! — драматически прошептал Батлер.

— Ш-ш-ш! Стойте тут. Я вернусь.

Тем временем чей-то голос, звучавший, как подсказывали расходившиеся нервы Хью, футах в двенадцати сзади, пропел в темноте:

— Инспектор!

— А? — прокричал в ответ инспектор Дафф, невидимый на расстоянии.

— Без света не справиться, сэр! Есть тут какой-нибудь центральный щит, как во всех нормальных театрах?

— По-моему, сынок, должен быть.

— С какой стороны — слева, справа?

— Не знаю. Ищи!

— Слушаюсь, сэр!

К счастью, у энтузиаста не оказалось фонарика. Быстрые шаги прогрохотали три раза по голому полу и смолкли, наткнувшись на груду холстов, сваленных у стены.

— Не бойтесь, — тихо проговорил Батлер, почти совсем пришедший в себя в предчувствии физических действий. — С радостью вышибу дух из гада, если он подойдет к щиту. Ведите его, Сесиль!

Сесиль с Хью зашагали на цыпочках. В самом конце партера ненадолго вспыхнул белый глаз фонаря, пробежал по десятку рядов кресел с красной обивкой, утонул в пустоте. Сесиль прижалась губами к уху Хью.

— Посреди сцепы, — выдохнула она, — стоит каменная стена.

— Что?

— Каменная стенка высотой восемь футов, шириной два, узким концом обращена к залу. Ее сложили недоверчивые зрители перед тем, как я сделала фокус. Вот она. Пощупай.

Хью ступил на какой-то толстый прямоугольный ковер и, вытянув руки, наткнулся на невысокую кирпичную стену с еще свежим раствором.

— Видишь? — почти беззвучно спросила Сесиль. — Прежде чем ее сложили, я им показала ковер. Зрители осмотрели его со всех сторон, проверили, что в нем нет ни дыр, ни разрезов и под ним не скрывается потайной люк. Потом выстроили на ковре стенку. Понял?

— Понял. И что?

— Слушай! С одной стороны от кирпичной стены поставили посередине трехстворчатую складную ширму. С другой стороны, тоже посередине, другую. Видишь?

— Вижу. Но…

— Ш-ш-ш! Я захожу за ширму справа. Человек двадцать зрителей выстраиваются вокруг стены. Бьют барабаны — бум! Сдвигают ширму с другой стороны — бум! — я прошла прямо сквозь стену. Потом снова внимательно осмотрели все кругом — полный порядок.

В дальнем уголке памяти Хью зашевелились воспоминания.

Вспомнилось, как ему кто-то рассказывал про иллюзион, буквально сводивший с ума: стена действительно кирпичная, настоящая, вокруг нее зрители, ковер плотный, целый…

Сесиль тихонько рассмеялась:

— Инспектор Макдуф тоже видел.

— Да, но…

— Он чуть не рехнулся. Выскочил на сцену, а там кирпичная стена, никаких фокусов.

Несмотря на тихие вопросы и протесты Хью, Сесиль приложила его ладони к очень легкой деревянной ширме, покрытой лаком, три створки которой образовывали прямоугольник с правой стороны сцены. Потом втолкнула внутрь, очень тихо придвинула две створки к стене, оставив слева крошечную дюймовую щелку со стороны темного пустого зала, куда можно было говорить.

— Пригнись и сиди, — приказала она. — Молчи, не двигайся и ничего не делай, что бы ты ни услышал и какие бы события за этим ни последовали. Entenciu?[28]

— Сесиль!

— А?

— Как я сбегу от пугал, если даже сумею пройти сквозь кирпичную стену?

— Я знаю способ, о котором они не имеют понятия. Ха-ха-ха.

— Сесиль!

Судя по легкому шороху шелкового халата и по звуку шагов, она уже исчезла.

В тот же самый момент вдалеке послышался гулкий голос:

— Инспектор Дафф!

— А?

— На сцене кто-то ходит!

Хотя щель между стеной и одной створкой ширмы была шириной всего дюйм, Хью видел отраженный трепещущий свет фонаря. На фоне театральной стены над ширмой, мелькнула огромная плоская тень кентавра.

— Эй, потише! — крикнул инспектор Дафф. — Выход отрежь! Не беги. Стой! Где тот малый, что пошел искать электрический щит?

— Тут, инспектор! — крикнул голос с другой стороны.

— Где?

— На полу за сценой. Лежит замертво, под левым глазом синяк!

Инспектор даже не успел ответить — сцену залил мягкий, но ослепительный свет.

Хью видел в щелку край рампы, сиявшей сквозь оранжево-желтое стекло. В его небезопасное убежище свет лился даже сверху. Длинный ряд одиночных, довольно высоко висевших софитов осветил продолговатую кабинку из створок ширмы столь же ярко, как синий ковер.

Раздались громкие голоса, явно рассчитанные на инспектора Даффа с его подчиненными, — на сцену вышли Сесиль Фаюм с Патриком Батлером.

— Ладно! — сердито вскричала Сесиль. — Если требуете, милый Патрик, я покажу, как прохожу сквозь каменную стену.

— К сожалению, милая моя Сесиль, — ласково выкрикнул Батлер, — любопытство кошку сгубило и практически погубит меня. Я должен узнать секрет каменной стены.

— Если я его открою, — проворковала она, — вы сделаете мне что-нибудь приятное?

— Приятное, дорогая, не то слово — слабое, неподходящее. Я на колени перед вами встану! Только почему, позвольте спросить, мы даже здесь не можем остаться одни? Почему среди ночи шатаются пьяные рабочие сцены…

— Рабочие сцены? — рявкнул вдали голос инспектора Даффа.

Со всех сторон неслись полицейские. Хью вспотел. В желто-оранжевом свете рампы мимо щелки мелькнули силуэты Батлера и Сесиль. Она задержалась, схватилась за край ширмы, где прятался Хью, пальцами с накрашенными красным лаком ногтями.

Буквально выполняя ее указания, он присел, сгруппировался, словно бегун на старте, опершись на правое колено, выставил вперед левое, касаясь ковра пальцами. Только бежать ему было некуда, разве что прямо в каменную стену, стоявшую перед ним.

— Рабочие сцены? — повторил голос инспектора гораздо ближе.

Кто-то — несомненно, сам инспектор Дафф — перебирался через барьер, отделявший партер от оркестровой ямы, потом он с шумом туда прыгнул, свалив пюпитр. Кто-то поволок по полу стул. Послышалась лихорадочная возня — кто-то пытался взобраться на сцену.

— Клянусь Юпитером, Сесиль, один ваш рабочий здорово набрался! Сюда, приятель, держи руку.

Не бесите его, молился Хью. Не доводите до белого каления, ради бога!…

Разнозвучащие бегущие шаги свидетельствовали, что констебли выскакивают со всех концов сцены, полностью отрезая пути к бегству.

Раздался тяжелый стук — видно, инспектор свалился на сцену, потом поднялся на ноги. Хью его не видел, но слышал даже дыхание.

— Боже правый, Сесиль! Это не рабочий сцены… Скорей, кажется…

— Вам отлично известно, кто я такой, мистер Батлер, и зачем я здесь! Где Хью Прентис?

— А, да. — Несмотря на все старания сдержаться, высокомерие барристера проявилось во всей полноте, хотя тон его оставался спокойным. — Кажется, припоминаю, инспектор: пару раз мне доводилось подвергать вас перекрестному допросу па свидетельском месте в Олд-Бейли. Помнится, с неприятным для вас результатом.

— Где Хью Прентис?

— Где б он ни был, инспектор, полагаю, вы не думаете, что он где-нибудь рядом с мадам Фаюм или со мной?

— Нет, не думаю, — угрюмо буркнул инспектор. — Но где он сейчас прячется?

— Даже если бы я знал, милый мой, то вам бы не сказал.

Инспектор Дафф заговорил спокойнее, что Хью показалось зловещим признаком.

— Делаю вам небольшое предупреждение, мистер Батлер. Не заходите слишком далеко. Или я арестую вас так же быстро, как любого другого.

— Да ну? Интересно. И в чем же мое преступление?

— Вы препятствуете представителю закона исполнять свои должностные обязанности, вот в чем.

— Ясно. Кстати, инспектор, какое обвинение предъявляется мистеру Прентису?

— Он должен быть допрошен по делу об убийстве…

— Ладно, сэр, хватит. — Куртуазная любезность испарилась. — Бросьте увертки. Какое ему предъявляется обвинение? Хотите арестовать его за убийство?

— Пока, вероятно, нет. Пока нет! Но…

— Как? Никаких обвинений? — удивленно расспрашивал Батлер. — И вам хватает наглости угрожать мне?

— Не спешите, не спешите, — зловеще успокоил его инспектор. — Тут кто-то сбил с ног офицера полиции, моего подчиненного, и подбил ему глаз шагах в десяти от того места, где вы стояли.

— С юридической точки зрения, — задумчиво проговорил Батлер, — будет весьма любопытно послушать, как вы докажете, где я стоял и, разумеется, каким образом сбил кого-то с ног. Хотите осмотреть мои руки? Никаких следов.

— Конечно…

— Позвольте также напомнить, — продолжал адвокат, — что вы находитесь не на своей территории, а на столичной, где можете действовать лишь с разрешения мистера Роберта Ли, заместителя комиссара уголовного розыска. Кстати, — отрывисто бросил он, будто его осенила новая мысль, — мистер Ли — мой друг и коллега. Тоже адвокат. Культурный человек, с чувством юмора. Впрочем, факт остается фактом, дорогой инспектор: у вас вообще нет такого права — производить аресты в районе, который находится в компетенции столичной полиции.

— Нет? — громко завопил инспектор.

— Нет! — завопил Батлер еще громче.

— Посмотрим, приятель! Сержант Бейнс!…

— Сэр! — с готовностью отозвался новый молодой голос.

— Ты служишь в никчемной и неумелой столичной полиции?

— В никчемной?… — Сержант захлебнулся и ответил ровным тоном: — Так точно, сэр.

— Тогда я приказываю тебе! Арестуй вот этого типа по обвинению в нападении на полицейского, находившегося при исполнении…

— Постойте, инспектор!

— Что?

— Не делайте этого, сэр, — торопливо проговорил сержант Бейнс. — Вы же знаете, мы не можем предъявить обвинение. А ведь это Пат Батлер! Знаете, что он с вами сделает в муниципальном суде…

— Плевать, что он сделает! Отправится отсюда вместе с дамочкой прямо… — Инспектор замолчал. — Эй! — крикнул он еще более угрожающим тоном. — Зачем вы сюда пришли?

— Ради вот этой кирпичной стены. — Хью видел, как ладонь Батлера протянулась и хлопнула по стене. — У вас уши есть? Мадам Фаюм обещала еще раз показать мне фокус и потом объяснить, как он делается.

— Мне плевать… — Инспектор Дафф опять замолчал. — Что за фокус? — переспросил он.

— Она пройдет сквозь кирпичную степу.

— Гм… — промычал инспектор, тяжело дыша.

— А теперь, — горько посетовал Батлер, — я никогда в жизни не узнаю, как он делается. Вы ее слишком расстроили.

И в самом деле, все это время Сесиль проливала слезы и всхлипывала с таким эффектом, что у любого мужчины голова пошла бы кругом.

— Э-э-э… прошу вас, мадам… — промычал инспектор Дафф.

— Нет! — вскричала Сесиль между рыданиями. — Вы нехороший, злой человек! Я никогда ничего вам не стану показывать… — И к ужасу Хью, она, переигрывая, оттащила ширму от стены еще на два дюйма.

— Мадам, — с достоинством обратился к ней инспектор, — я никак не хотел вас расстроить. Прохвост Прентис не уйдет. Дело нескольких минут. Пока я не свихнулся, покажите нам, пожалуйста, этот фокус.

— Ни за что! — завопила Сесиль и так взмахнула рукой, что Хью пришлось придержать ширму, чтобы та не опрокинулась.

— Мадам, я уже не прошу, а приказываю!

Сесиль оборвала рыдание на высокой драматической йоте. Шагнула вперед, загородив щель своей темной фигурой.

— Хорошо, покажу, — согласилась она. — Но только не по вашему приказанию, а по просьбе мистера Батлера. Я пройду за ширму, задвину ее, потом крикну: «Готовы?» После чего пройду сквозь стену и выйду из-за другой ширмы. Обещайте не прикасаться к ним, пока я не скажу.

Хью почти слышал, хотя и не видел, как инспектор Дафф скрежещет зубами.

— Обещаю играть честно. Эй, ребята! Встаньте вокруг стены и ширмы. Ставлю шесть пенсов, на этот раз не получится!

Тяжело дыша, Сесиль скользнула за ширму, задвинула створку, бросила на Хью лукавый взгляд, упала на колени и резко, быстро ударила по ковру посередине у основания стены.

Хью молниеносно понял, в чем дело.

Ковер действительно не был ни разрезан, ни порван. Почти в любом первоклассном иллюзионе то, что делает фокус на первый взгляд невозможным, в действительности облегчает его. У стены находился сценический люк. От толчка невидимые дверцы открылись, ковер провис над ними. Фокусник мог свободно нырнуть вниз, поправить ковер, полностью скрывавший дверцы, и снизу пробраться за ширму на другой стороне.

Сесиль сделала больше того — быстро действуя на ощупь, она крикнула:

— Подам сигнал ровно через три секунды. Спрошу: «Готовы?» Понятно?

В ответ прозвучал целый хор голосов.

Под прикрытием шума она выхватила из кармана халата завернутое в бумажку лезвие безопасной бритвы, сорвала бумажку и сунула ее обратно в карман. Острым лезвием резанула крест-накрест ковер, провалившийся в дверцы под самой стеной шириной в два фута.

— Ложись, — не сказала, а лишь пошевелила губами Сесиль, — ногами вперед.

Прежде чем он понял, что делает, ошеломленный простотой трюка Хью принялся действовать: лег и начал протискиваться в длинный разрез ногами вперед, дергаясь всем телом, задевая за края ковра лицом, а потом начал падать.

Он слышал про глубокие подвалы под театральными сценами и, собрав в кулак свою храбрость, приготовился долго лететь. Но вместо того свалился спиной на толстый пружинистый мат, лежавший на глубине менее восьми футов.

— Готовы? — послышался крик Сесиль. Вспыхнувший огонек зажигалки высветил физиономию посыльного Джонни, стоявшего наготове возле матраса. Тут же гибким умелым прыжком, хоть и с огорчительной нехваткой скромности, рядом с Хью свалилась Сесиль.

— Джонни, поганец! — прошипела она. — Снова не выполнил, что было сказано. Ладно, давай скорей! Я тебя подсажу.

Подхватив парня под мышки, она подняла его. Держа в одной руке зажигалку, он плотно соединил края разреза, передал зажигалку вставшему на ноги Хью, расправил ковер, поднял и закрыл дверцы люка. Наконец задвинул тяжелый засов, и на том месте снова возник ровный цельный пол.

Сесиль соскочила с матраса на козлах, легко сбежала по деревянным ступеням на каменный пол. Спотыкаясь в очень высоком, холодном и сыром подвале, освещавшемся лишь огоньком зажигалки, Джонни с Хью пустились следом за ней. В ее широко открытых глазах сверкало удовлетворение.

— Видел? — уточнила она. — Ковер разрезается как раз под стеной. Никто не увидит и ни о чем не догадается, пока не разломают стену. А этого никто не сделает. Решат, будто…

Что решат, стало сразу же ясно.

Благодаря некоему любопытному акустическому эффекту, их голоса и шаги звучали глухо, но необычайно четко.

— Инспектор! — крикнул неизвестный. — Чего-то она слишком долго проходит сквозь стену…

— А правда. Сдвиньте ширму на другой стороне! Ширму не просто сдвинули, а повалили. Слышно было, как стукнула и задребезжала деревянная рама.

— Смотрите, она не прошла сквозь стену! На этой стороне ее нет…

— Вижу, вижу, уберите ту, за которую она зашла. Снова стук — упала и далеко отлетела вторая ширма.

Сесиль расправила плечи с неудержимой сладострастной улыбкой.

— Ха-ха-ха! — расхохоталась она. — Ха-ха-ха!…

— Ш-ш-ш! — зашипел Хью, зажимая ей рот ладонью. — Раз мы их слышим, то и они нас слышат!

— Да, но не так хорошо, как мы. И все же она притихла.

— Может, вам все же следовало пройти сквозь стену? Инспектору Даффу вот-вот понадобится смирительная рубашка.

— Для того я это и устроила, — отрезала Сесиль. — Он мне не понравился. Ну ладно. Выведу тебя на улицу и вернусь. Устрою драматический выход — свалюсь с потолка прямо на спину инспектору Даффу.

— О боже!

— Не нравится?

— Нет, замечательно! Только как мне отсюда выбраться, даже через подвал? Ведь все выходы перекрыты…

— Ха! — вскричала довольная Сесиль. — Так полиция и думает. Я же слышала, как расставляют посты. Нет-нет-нет. Нашли дверь на сцену, увидели за ней подвальную лестницу и довольны. Решили, что тут один выход…

— А он не один?

— Ах! Как, по-твоему, заносят и выносят громоздкое оборудование для таких представлений, как наше? С той же стороны, где дверь на сцену, в ста футах от нее, на улицу открывается двустворчатая дверь с пандусом. А все думают только о двери на сцену… Джонни! Щелкни зажигалкой, чтоб я не споткнулась. Пошли!

Кошмарное путешествие по подвалу, где на Хью глазело лицо высохшей мумии, трясся скелет в волшебном исчезающем шкафчике, было, к счастью, недолгим.

Зажигалка погасла, стало холоднее, по ногам пробежал сквозняк — они подходили к двустворчатой двери. Сесиль тихо открыла верхний и нижний засовы, быстро выглянула наружу.

— Видишь? Никого нет. Больше ничем помочь не могу. Сворачивай налево, подальше от дверей на сцену, и беги. Понял?

От возбуждения, переживаний, событий безумного вечера в горле у Хью встал удушливый ком.

— Сесиль, — выдавил он, — не знаю, как вас отблагодарить. Никогда не смогу…

— Ах! Я всегда буду твоей французской мамочкой, и довольно!

Хью инстинктивно стиснул ее в объятиях, крепко поцеловал. Ответный поцелуй никто бы не назвал материнским, но потом Сесиль похлопала его по щеке, подтолкнула вперед и велела:

— Иди. Я против поцелуев не возражаю, только очень уж холодно — брр, — а я практически раздета. Может, потом ты еще меня поблагодаришь, а? — И она исчезла, тихо закрыв дверь.

Хью побежал на цыпочках по каменному пандусу к туманной улице и остановился, словно наткнулся на ту самую каменную стену Сесиль.

Посередине пандуса, изумленно глядя на него серыми глазами, столь широко открытыми, что Хью видел их при тусклом свете уличного фонаря, стояла Памела де Сакс.

Мысли лихорадочным вихрем закружились у него в голове: Хью никак не мог понять, как она сюда попала, каким чудом ее занесло не в то место.

— Пэм! — шепнул он, подбежав и схватив ее за руку. — Пэм, это никакого значения не имеет! Просто…

— Ш-ш-ш! — шикнула она, подобно всем прочим. — У меня тут такси-и с включенным мото-ором. Не туда, там у две-ери на сцену патрульный стоит… Бежи-им!

Они тихонько побежали. Действительно, у бровки тротуара стояло такси с открытой дверцей. Пэм нырнула в машину (довольно неловко, заметил Хью), он последовал за ней, бросив единственный взгляд направо.

Сценическая дверь располагалась слишком далеко в тумане, но была ярко освещена. Хью увидел, как возле нее появился мужчина в котелке, который, вытянув шею, начал озираться по сторонам.

Дверца хлопнула. Шофер, явно щедро подкупленный, взревев мотором, ринулся в туман. Неизвестно, услышал ли он позади полицейский свисток.

Пэм, держа на коленях пальто и шляпу Хью, сидела выпрямившись, словно трость проглотила, с полными слез глазами.

— Ну и ну-у! — воскликнула она. — Сколько тебе надо же-енщин? И все должны быть разде-етые?

Вокруг нее клубилось ангельское облако, издававшее сильный, но довольно приятный коньячный аромат. Хью вдруг вспомнил длинный список вин, заказанных в Букингемском отеле, заканчивавшийся арманьяком и указанием принести всю бутылку.

***

— Пэм, ты напилась?

— Фу, какой у-ужас! — возмутилась она, чуть покачиваясь и прижав к груди руку. — Гадко ду-умать, будто я могла напи-иться!

Тут ее настроение изменилось. Она приподнялась, пересела к Хью на колени, угнездила голову у него на плече и замурлыкала:

— Ла-адно, мивый. Я точно знаю, что никакие же-енщины тебе не помогут. А я помогу-у.

Заинтересовавшийся Хью не возражал против ее присутствия в машине, напротив, с большим удовольствием обнял ее.

— Слушай, Пэм, куда мы едем?

— Просто домо-ой, мивый. Ко мне домо-ой. Там никого не-ет, даже прислуги. Ви-идишь?… Видишь…

Пэм в тот вечер здорово поработала, коньяк тоже. Она доверчиво прижалась к Хью, закрыла глаза и со вздохом, подобным шелесту ангельских крыльев, намертво отключилась в его объятиях, пока такси с ревом и дребезгом мчалось к дому лорда Саксемунда, или отца Билла.

Глава 14

Хью Прентис открыл глаза.

В первые секунды мысли разбежались в разные стороны, бешено тычась в глухие углы, как бывает с каждым, кто просыпается в незнакомом месте.

Он пребывал в просторной роскошной спальне, правда обставленной слишком массивной, приземистой мебелью — такой ему никогда прежде не доводилось видеть. Лежал он в постели — один. Для проверки Хью ощупал себя и обнаружил, что на нем чья-то чужая пижама со слишком короткими рукавами и штанами, слишком узкая в плечах и столь широкая в поясе, что пришлось туго подпоясаться.

Правая рука автоматически, как в собственной квартире, принялась нашаривать на тумбочке наручные часы.

Тумбочка действительно стояла, однако рука наткнулась на какую-то выступающую панель с кнопками. Из невидимого места на потолке раздался треск, шипение, в полную силу грянула музыка, которая по идее должна была звучать тихо. Музыку поддержал могучий баритон:

О-о-о, взгляни мне в глаза,
Я отвечу с л-л-любовыо!
Подари поцелуй…

Хью вскочил, будто получил удар током.

Он принялся нажимать на все кнопки подряд, пока не попал в нужную. С очередным шипением и треском голос заглох. Он все вспомнил.

Это чья-то спальня в доме лорда Саксемунда на Парк-Лейн. Наручные часы лежат на столе, куда он их положил. Хотя тяжелые окопные портьеры не совсем плотно задернуты, о времени практически невозможно судить, ибо стекла застилал туман, просачиваясь струйками в одну приоткрытую створку.

Хью взглянул на часы, недоверчиво поднес их к уху, но они по-прежнему тикали. В полном изнеможении от вчерашних безумных событий, он проспал почти полсуток. Стрелки показывали половину второго.

— Пэм! — громко окликнул он. — Элен! Батлер!

Потом спустил ноги с кровати, сел, задумавшись, расставляя по местам все, что случилось после его поспешного бегства из театра «Оксфорд».

Почти любому мужчине, особенно в юности, приходится доставлять домой чью-то подвыпившую дочку. Дело не слишком приятное. Встречаешься лицом к лицу как минимум с одним разъяренным родителем, чаще с двумя. Тебя ждет либо леденящая холодность, либо крикливая мелодрама из тех, что разыгрываются в эстрадном театре «Адельфи». Каких бы взглядов родители ни придерживались, папа с мамой едины в одном: вы напоили невинную девочку крепкой водичкой с единственной злодейской целью — соблазнить ее.

Если говорить правдиво и честно, то надо признать: во многих случаях они совершенно правы.

С другой стороны, очень часто бывает и так, что невинной девочке вообще никаких поощрений не требуется.

Напротив, несмотря на слезные мольбы или проклятия сопровождающих, она хлещет рюмку за рюмкой, пока не достигнет такого состояния, когда никому уже в голову не приходит ее соблазнять, а если и приходит, то от нее ничего не добьешься.

Видно, именно в таком состоянии находилась Пэм де Сакс, когда такси остановилось в тумане перед домом лорда Саксемунда. Это был один из тех домов, которые с угрюмым упорством препятствуют наплыву на Парк-Лейн безобразных современных построек, — желтоватый, мощный, с виду узкий, но явно просторный, с крепкими трехстворчатыми окнами справа и длинной каменной лестницей перед парадной дверью.

Свет нигде не горел. Хью вздохнул свободней.

Легко подхватив Пэм в норковой шубке вместе со своим пальто, шляпой и ее сумочкой, он открыл дверцу такси и вылез. Весьма дружелюбный таксист, благоговейно пыхтя, выскочил с другой стороны и поспешил на помощь.

— Ключ есть, хозяин?

— Нет. Должен быть в сумочке. Откройте и посмотрите, если не возражаете.

— Ладно. А, вот! — прохрипел таксист. — Всего один ключ, не считая ключа от машины. Несите ее на лестницу, сэр. Я открою.

— Хорошо. Спасибо.

— Надо же, — бормотал таксист, пока они поднимались по лестнице, — чего девчонки теперь вытворяют!

— Что вы хотите сказать? — огрызнулся Хью.

В интересах истины здесь следует развеять еще одну литературную иллюзию.

Когда в романе девушка отключается, не видя больше белого света, провожатый якобы испытывает возмущение и отвращение. Почему — непонятно, разве что он сам — надутый осел, ни разу не напивавшийся до такой степени, что не мог подняться по лестнице без посторонней помощи.

Хью вовсе не был таким надутым ослом и нисколько не возражал против данной миссии. Напротив, крепко прижимая к себе Пэм, он чувствовал сильный прилив нежности.

Чересчур здравомыслящая и щепетильная Элен, мелькнуло у него в голове, никогда не попала бы в подобное положение. Нелогичная мысль привела его в ужас, хотя и утверждала истину. Необходимо было задать Пэм тысячи вопросов об Элен, о себе, о том, что происходило в Букингемском отеле после их с Батлером бегства, но сейчас даже это казалось не важным.

Замечание таксиста взбесило Хью.

— Что это значит? — рявкнул он. — И вообще, в чем дело?

— Эй, хозяин! Без обид!

Шофер наклонился, поспешно вставил ключ в замочную скважину, повернул, открыл дверь, бросил ключ в сумочку, защелкнул и сунул ее своему пассажиру.

— Все?

— Да. Дальше сам справлюсь, спасибо. Гм… извините, что накричал. Понимаете…

— Хозяин, — ухмыльнулся таксист, — я же сказал: без обид.

Хью порылся в кармане, вытащил банкнот.

— Хватит за проезд?

— Да, сэр! Спасибо вам, сэр. Спокойной ночи, желаю удачи.

Хью пинком захлопнул за собой массивную дверную створку. Тишина, темнота, тепло. Больше ничего.

Перед ним высились три огромных стены, выступавшие вперед, — видно, не что иное, как передняя комната. Бредя вдоль правой стены, он разглядел дверь, открыл ее ногой.

Слабый туманный свет, лившийся с улицы сквозь незадернутые портьеры, освещал шестиугольное помещение с мягким креслом у двери, куда Хью осторожно опустил Пэм и принялся искать у дверей выключатель. Нащупал пальцами четыре кнопки, нажал самую верхнюю и шарахнулся в сторону, словно на него упал яркий луч полицейского фонаря.

Так он впервые столкнулся с проигрывающими устройствами, встроенными в каждой комнате адского дома.

Откуда-то с потолка послышалось шипение, треск, оглушительные струнные аккорды вальса из «Веселой вдовы». Прежде чем удалось выключить дьявольское приспособление с помощью тумблера, спрятанного за стоявшим на столе телефоном, пришлось прослушать «Навеки», «Вновь любовь» и столь вдохновенную интерпретацию «Ребят из Старой бригады», что казалось, будто за стенными панелями прячется объединенный гвардейский оркестр.

Тумблер громко щелкнул при сокрушительном звоне литавр. Хью, задыхаясь, привалился к письменному столу, потом поспешно задернул шторы.

Что говорить, он сам любил музыку. Приятно поздним вечером сидеть дома у негромкого радиоприемника, читая Босуэлла или классический детективный роман. И совсем неприятно, когда та же самая музыка привлекает внимание каждого полицейского — отсюда до Триумфальной арки.

Возможно, призадумался Хью, музыка и не была такой громкой, просто у него взвинченные нервы. Он старался угадать, по каким диким соображениям лорд Саксемунд, которого он даже в лицо не видел, установил здесь эту аппаратуру на радость себе, друзьям и знакомым.

— Ну ладно! — сказал он вслух, собираясь тащить Пэм наверх.

Неловко подхватив ее, держа в одной руке спичечный коробок, а в другой приготовленную спичку, Хью на сей раз не дотрагивался ни до какой электрической арматуры. Перепутав в нынешнем расположении духа выключатели, вполне можно вместо тихого дома очутиться в Синг-Синге.[29]

Наверху в темноте, среди плотных пушистых ковров обнаружилось около десятка спален. Шестая или седьмая была явно женской, и он инстинктивно принял ее за комнату Пэм.

Хью тихонько уложил девушку на кровать, снял с нее — не без труда — шубку и туфли, накрыл золоченым покрывалом, свернутым в ногах кровати, и чиркнул очередной спичкой.

На тумбочке у кровати стояла небольшая лампа с белой кнопкой на белой ножке. Хью внимательно ее исследовал.

«Это, надо думать, лампа, — сказал он себе. — Конечно, вполне возможно, что после нажатия кнопки я услышу хор, распевающий: „Веди нас, свет любви“. Но если эту лампу поднять, то белый провод тянется прямо к розетке над плинтусом, и больше никуда. Рискнем».

И рискнул. Включилась только лампа. По какому-то непонятному побуждению он двинулся на цыпочках к приоткрытой двери в другом конце комнаты. Ему хотелось увидеть Пэм без маски макияжа.

По ночам время особенно четко отсчитывают неуловимые призрачные биения сердца. Пока Хью в смежной ванной комнате смачивал и отжимал полотенце, неподвижное тело Пэм шевельнулось, одно веко дрогнуло, слегка приоткрылось. Затуманенный, любящий, глубоко изумленный серый, глаз взглянул в сторону ванной. Но когда Хью вошел с полотенцем, она вновь лежала без движения, легко дыша, с закрытыми глазами.

Стараясь не потревожить ее, Хью легонько провел по лицу полотенцем. Дело оказалось далеко не таким простым, как он думал. А потом…

Боже мой, как она хороша без дурацких румян! Лицо с тонкими чертами в обрамлении растрепанных золотистых волос обрело нежный естественный цвет, не нуждавшийся ни в каких дополнительных средствах. Брови выгнуты дугами над длинными черными ресницами, пухлые розовые губы нечего пачкать помадой…

— Черт побери, — сказал он почти вслух, — зачем тебе мазаться? Для чего?

Отшвырнул полотенце, Хью собрался уйти, по не смог удержаться — поднял нежную ручку Пэм и прижал к своим губам.

На какой-то ужасный миг ему показалось, что она очнулась — неожиданно зашевелилась, перевернулась на бок, из-под одного века выкатилась слеза, потекла по щеке…

Перепуганный Хью быстро выключил лампу. Снова зажав в руке спичечный коробок, добрался до верхней площадки парадной лестницы, забрал из шестиугольной комнаты пальто, шляпу и приготовился вновь выйти в ночь. Но на полпути вниз вдруг пошатнулся, и лишь перила, в которые он крепко вцепился, удержали его от падения.

Глупо оступился в потемках…

Хотя нет! Все попятно. Он слишком устал, и не столько от бегства, сколько из-за того, что ничего не ел после скудного ленча в середине дня.

Но ведь если родители уехали всего на несколько дней, в доме должны остаться продукты.

Отсюда родилась еще одна мысль. Почему бы не переночевать в этом доме?

В конце концов, куда еще можно пойти? Все, кто считался ближайшими родственниками и друзьями, его предали, отреклись от него, дядя Чарлз готов выдать племянника пугалам. Можно было бы разбудить какого-нибудь приятеля, но порядочный человек, скрываясь от полиции, не впутывает в свои проблемы деловых друзей.

— Почему б не остаться? — вслух спросил Хью, адресуя вопрос в темноту.

Чувствуя одиночество, знакомое только отверженному, он пришел в чрезвычайное возбуждение. Снова взлетел по лестнице, нашел дорогу в дальнюю часть дома, на кухню, щелкнул выключателем, наплевав на возможный музыкальный ответ, которого на сей раз, как ни странно, не последовало.

В доме, выстроенном в середине девятнадцатого века, имелась просторная и солидная кухня. Первые владельцы использовали прочные и надежные викторианские приспособления: от грабителей черный ход запирался на два железных засова. Во всем прочем кухня напоминала хирургическую операционную из белого кафеля и белой эмали.

Хью дернул ручку высокого холодильника, не услышав при этом сладострастного хора, прославляющего гастрономические радости. Зато увидел в свете электрической лампочки холодную курицу, холодную ветчину, холодный язык, масло и молоко.

В другом белом эмалированном шкафчике обнаружились хлеб, ножи, тарелки, стаканы. Он принялся жадно есть на белом эмалированном столике, и через десять — пятнадцать минут на него снизошло утешительное ощущение благополучия. Оставалось лишь выпить чего-нибудь и чего-нибудь покурить. Хью с большим удивлением вспомнил, что, будучи завзятым курильщиком, со второй половины дня не вытаскивал из кармана пачку сигарет.

За виски пришлось совершить рейд в большую столовую, завешенную причудливыми гобеленами и обставленную странной мебелью. Видно, таков вкус отца Билла, купившего перчатки шотландской королевы и укравшего или позаимствовавшего перчатки Карла I.

Хью вовсе не нуждался в напоминаниях о своих злобных врагах. Но когда он поднял графин с виски с затейливой серебряной подставки на стойке буфета, раздались звуки шотландских волынок, а с гобелена оскалился и зарычал инспектор Дафф.

Это была просто музыкальная шкатулка. Он позволил ей играть, пока наливал свой стакан, добавлял содовой, а потом заглушил мелодию «Лох-Ломопд», поставив графин на место.

Вновь вернувшись на кухню, сидя под громко тикавшими часами с белым циферблатом, стрелки которых показывали двадцать минут второго часа ночи, Хью, медленно потягивая виски, выкурил две сигареты.

Потом с кружившейся от усталости головой выключил свет, взобрался по лестнице и… пережил очередное потрясение.

Он мог бы поклясться, что где-то у комнаты Пэм мелькнула вспышка света и сразу исчезла.

Он замер на месте, протер глаза. Потом решил, будто это ему показалось, как многое другое. Слева в конце коридора нашел, кажется, мужскую спальню.

В ящике комода лежали пижамы, короткие, но очень широкие. Поспешно раздевшись и облачившись в пижаму не по размеру, Хью сел на краешек кровати, снимая с руки часы и разрабатывая планы.

— Ну хорошо, — твердо объявил он самому себе. — Можно установить биологические часы на шесть утра и проснуться, прежде чем кто-нибудь явится. А потом незаметно улизнуть. Можно…

И вот что из этого вышло.

Хью очнулся через очень короткое, по его ощущению, время, врубил и вырубил другой проклятый проигрыватель, схватил свои часы и теперь снова сидел на краешке кровати с часами в руке, которые упорно показывали половину второго.

Он выпрямился и прислушался. В доме не слышалось ни единого звука.

Невзирая на панику, он чувствовал себя необычайно свежим, готовым встретиться лицом к лицу с любым пугалом па свете. В полуоткрытую створку веял прохладный ветерок, несмотря на слабое тепло от батарей центрального отопления.

Одежда по-прежнему висела на спинке кресла. Под ногами стояла пара маленьких войлочных тапочек, которые все-таки можно было надеть. На другом конце комнаты виднелась открытая дверь в сибаритскую ванную.

— Все в порядке, — снова вслух заверил себя Хью. — Надо бы поторопиться, черт побери, однако все в порядке. Наверно, Пэм даже еще не проснулась. Отсюда можно мгновенно удрать, но я не удеру без ванны и бритья.

Он втиснул ноги в тапочки и направился в ванную.

Ванная комната, к сожалению, была облицована черно-зеленой мраморной плиткой. Перед ним, в длинной глубокой нише, была мраморная ванна, отгороженная до самого потолка стеклянной перегородкой со стеклянной дверью и посеребренной ручкой справа.

Хью понял идею, хоть и не совсем ее одобрил. Высоко на правой стене в нише висел душ. Ниже слева над ванной тянулись в ряд затейливые краны.

— Гм, — хмыкнул он.

Хью сбросил тапочки и высвободился из пижамы. Затем открыл стеклянную дверь, шагнул за перегородку, закрыл за собой дверь, влез в ванну из черного мрамора и принялся осторожно исследовать краны.

Не раз бывая в чужих домах, он убедился: желая наполнить ванну, можно получить в спину пронзительный ледяной душ. Вдобавок следовало помнить о страсти лорда Саксемунда к установке проигрывателей в неподходящих местах.

Хью решил удовлетвориться душем. Где бы ни располагались душевые краны, они наверняка находятся не на обычном месте. В глаза бросились две маленькие безобидные черные кнопки посреди зеленой кафельной стены. Он, торжествуя, нажал левую.

Послышался треск, шипение, и в закрытом пространстве радостно грянуло:

О, скажите, мадемуазель из Армантьера,
О, скажите, мадемуазель…

Совершенно опешивший Хью поскользнулся и чуть не рухнул в ванну.

Он лихорадочно завертел головой в тщетных поисках источника демонического голоса с полным аккомпанементом. Сообщив, что мадемуазель из Армантьера сорок лет не откликалась на просьбу (что невероятно, учитывая дальнейшую историю ее жизни), радостный голос с таким безнадежным отчаянием возопил «Отзовитесь!», что Хью изо всех сил надавил на кнопку.

Голос, словно принадлежавший боксеру, которого у канатов ритмично бьют в солнечное сплетение, захлебнувшись, умолк.

Хью, в самом приподнятом настроении, рванулся к кранам и стал крутить все подряд.

Из душа хлынул поток воды нужной температуры.

Прекрасно. Превосходно. Если бы не последние события, он запел бы, чтобы усилить удовольствие.

Хью долго, внимательно разглядывал овальный кусок мыла, соблазнительно лежавший в овальном углублении в стене. Мыло, конечно, необходимо, но важно, чтобы оно притом не заиграло. Хью с опаской протянул к нему руку — ничего плохого не случилось. Наконец последним удачным тычком удалось пустить холодную воду, под которой он некоторое время стоял, поскрипывая зубами. Без каких-либо проблем закрыв краны, Хью вышел в стеклянную дверь совершенно другим человеком.

Он поспешно вытерся, надел тапки, затянул пояс пижамных штанов. Рядом с дверью в ванной комнате была раковина и аптечный шкафчик — идеальная возможность побриться. Хью провел по лицу топким лезвием и, как только дошел до скулы, замер на месте. По спине побежали мурашки.

Кто-то открыл дверь спальни.

Подумав сначала, будто это Пэм, Хью рванулся за пижамной курткой, но та выпала у него из рук. В комнате звучали короткие тяжелые гулкие шаги — очевидно, мужские.

Шаги остановились, все стихло. Хью с застывшей в воздухе бритвой неподвижно стоял перед зеркалом.

Шаги двинулись дальше.

В открытой двери ванной возник невысокий плотный мужчина с багровым лицом, куривший сигарету.

Он уставился па Хью выпученными глазками. Потом вытащил изо рта сигарету и спросил, задыхаясь от изумления:

— Вы кто такой, черт возьми?

Хью принял достойный вид, с максимальной скоростью строя всевозможные планы. Склонив голову набок, он осмотрел чисто выбритую правую щеку, провел еще две широких полосы и, осмотрев их, оглянулся:

— Полагаю, вы — лорд Саксемунд?

Глава 15

Хью изо всех сил старался задать этот вопрос точно таким же тоном, каким, по его представлению, покойный мистер Стэнли задал его доктору Ливингстону в девственных лесах Конго.[30]

Избранный тон беспрецедентной в письменной истории insouciance[31] произвел надлежащее впечатление. Хью хорошо понимал, что попал в весьма затруднительное положение. Ему снова грозила опасность. Хотя в ванную вошел мужчина маленького роста, толстый, краснолицый, в слишком плотном твидовом костюме, в каких ходят владельцы индийских каучуковых плантаций, с золотой часовой цепочкой на животе, это все же всесильный, могущественный отец Билл, исподтишка дергающий за ниточки.

Хью сразу решил копировать своего героя Патрика Батлера, думать, говорить и действовать точно так же, как он. Возможно, решение неразумное, однако он его принял. Толстенький человечек бросил и раздавил каблуком сигарету.

— Да, — подтвердил он хриплым, пропитым, прокуренным голосом, — я лорд Саксемунд. И еще раз спрашиваю, — пропыхтел он, — а вы кто такой?

Пока лорд Саксемунд оглядывал ванную, можно было не отвечать. Он еще сильней побагровел, открыл рот и бешено заорал:

— Кто спал в моей постели? В моей пижаме! Кто взял мое специальное мыло для бритья? Кто… кто…

Спокойно добривавшийся Хью холодно заметил:

— Дорогой сэр, вы произвели бы большее впечатление, если бы не ревели, как один из трех медведей — ну, из той сказки…

Глаза толстяка полезли на лоб.

Потом он проговорил хриплым, грозным, басовитым голосом:

— Сейчас вы увидите, молодой человек, что я гораздо хуже трех медведей. Отвечайте немедленно: кто вы такой?

Тут терпение Хью лопнуло с громким шумом.

Нескольких цивилизованных объяснений (исключая доставку домой в стельку пьяной дочери лорда Саксемунда) было бы вполне достаточно для благополучного исхода дела.

Проблема заключалась в бритье. Ничто так не бесит и не отвлекает бреющегося мужчину, чем вопросы, задаваемые в тот момент, когда бритва обходит скулу. Это угнетает его, раздражает, внушает желание завопить во все горло.

— Я друг Патрика Батлера, — отчеканил Хью, ополаскивая бритву. — А он намерен показать вам кузькину мать. Надеюсь, вам об этом известно?

— Батлер? Этот пустозвон?

— Пустозвон? Вы когда-нибудь слышали, чтобы он кому-нибудь угрожал, не имея возможности исполнить угрозу?

— Батлер? Да вы рехнулись! Я вернулся нынче утром именно потому…

— Однако вы все же испугались, не так ли? Поэтому придержите язык, отец Билл, прежде чем угрожать людям!

Возникла короткая пауза. Слышалось лишь тяжелое дыхание.

— Кто такой отец Билл? — еще тише спросил лорд Саксемунд. — Кто говорит про отца Билла?

— Я, — ответил Хью, подняв голову и взглянув собеседнику прямо в глаза. — И что вы собираетесь делать?

— Увидите своими глазами, молодой человек, как только я доберусь до телефона.

— Папуля! — прозвучал вдали звонкий укоризненный голос.

Разумеется, это была Пэм, стоявшая в нескольких шагах за дверью ванной, задрав подбородок.

Трудно было судить, кто такой лорд Саксемунд, ибо на пару секунд он перестал быть рассерженным хозяином дома и дергающим за ниточки злодеем. Золотые часы в жилетном кармане ходили ходуном от тяжелого дыхания. Старые романисты сказали бы сейчас о его невинной овечке, свете его очей.

— Пэмми… — выдохнул он.

Такого мерзкого имени Хью еще никогда в жизни не слышал.

Нынче утром Пэм определенно выглядела совсем иначе.

В шлепанцах вместо туфель на четырехдюймовых каблуках она оказалась даже невысокой. Густые светлые волосы были тщательно расчесаны, лицо почти не накрашено, лишь немного пудры и губной помады, и больше никаких прикрас, кроме легкого высокомерия. Хью ничего другого не выявил в ходе анализа, пока не сообразил, что она плотно кутается в просторный шелковый тонкий халат с синими драконами, под которым, как хорошо было видно, ничего больше нет.

— Папуля! — повторила она. Лорд Саксемунд только вздохнул.

— Я его люблю-ю, — объявила Пэм, зардевшись и потупив глаза. — Он не даст за меня даже фа-артинга, но я его люблю-ю.

Лорд Саксемунд посмотрел на дочку, на Хью и потерял рассудок.

Вот в чем проблема с овечкой. Возникают эмоциональные сцены, в которые простые смертные не способны поверить.

— Ты… с ним была вчера вечером, да? Ох, боже, за что мне такое несчастье? — взвыл лорд Саксемунд. — Мы с матерью уехали на несколько дней, и мне пришлось вернуться по делу… Ты была с ним вчера вечером, да?

— Да-а, — холодно подтвердила Пэм. Лорд Саксемунд рванулся к ней.

— От тебя коньяком разит! — рявкнул он. — Да-да, детка, несмотря на все твое душистое мыло и дорогущие полоскания, коньяком несет! — Он перевел взгляд с Пэм на Хью, вдруг заметил, как они одеты, и сменил тон на трагический, даже жалобный. — Он тебя напоил, да? Заставил напиться… Поганый мерзавец вливал в бедный невинный ротик стакан за стаканом? А потом… а потом…

— Папуля! В жи-изни не слы-ышала таких га-адостей…

Лорд Саксемунд резко повернулся к Хью.

— Я убью тебя, — почти спокойно объявил он. — Ты погубил мою дочь. Двух пенсов за нее не дашь, а навлек беду и бесчестье на наши с матерью седые головы!

— Кто говорит, что не дам? — прогремел Хью, тоже теряя голову.

— Я тебя…

— Папуля! — взвизгнула Пэм, выпрямляясь. — Сейчас же прекрати молоть чепуху-у. Дай мне его послушать. Вроде бы он сказа-ал…

— Задушу собственными руками, — продолжал совсем обезумевший лорд Саксемунд. — Собственными руками, — подтвердил он, взмахнув ими. — Задушу…

Совершенно потеряв над собой контроль, Хью с размаху швырнул бритву в раковину.

— Теперь я вас предупреждаю! — крикнул он. — Держитесь от меня подальше, старый пень, эгоист, сумасшедший! Держитесь подальше!

— Что? — отозвался лорд Саксемунд. — Хочешь, чтоб я держался от тебя подальше? Почему это?

— Потому что я не хочу вас калечить, а здесь слишком тесно, можно ушибиться. Поэтому помогите мне…

— Я убью тебя! — завопил разъяренный отец, бросившись на него.

И совершил прискорбную ошибку.

Ради справедливости надо отметить, что взлетевший в воздух лорд Саксемунд ударился в стеклянную перегородку высотой до потолка не головой, а ногами.

Тонкое стекло треснуло, разлетелось вдребезги. Лорд Саксемунд, упав в ванну спиной к прочим участникам сцены, не получил ни единой царапины. Однако, шлепнувшись на мягкое место, он до полусмерти был ошарашен могучим ударом от копчика до шеи, столь уязвимой для палача. При полете одна его короткая ножка ударила в левую кнопку над ванной.

На шлепок радостно откликнулась очередная песня:

Расскажите, как немцы вышли за Рейн,
Расскажите, как немцы вышли за Рейн,
Как немецкие офицеры переправились через Рейн…

Обутый в тапки Хью, не обращая внимания на осколки, открыл уцелевшую стеклянную дверь. С убийственно-любовной заботливостью он протянул руку над головой хозяина дома, находившегося в полубессознательном состоянии, и безошибочно пустил холодный душ.

Сильные колкие ледяные струйки широким веером брызнули в лицо лорда Саксемунда. Вода лилась во все стороны, текла по щекам, медленно стекала по твидовому костюму.

— Остыньте, старый разбойник, — посоветовал Хью. — Мне глубоко плевать, кто вы такой, отец Билл или Санта-Клаус. Но, давая своим громилам следующее задание, пошлите их к тому, на кого это произведет впечатление. — И с силой грохнул стеклянной дверью.

Пэм, в распахнувшемся тоненьком белом халате, ворвалась в ванную и в ужасе застыла.

— Ой, бо-оже, — пробормотала она.

Даже в этот безумный момент Хью пришло в голову, что Пэм, может быть, огорчится, видя, как он швырнул старика в ванну сквозь стеклянную перегородку, облив холодным душем, и с любопытством гадал, что будет дальше.

Она обхватила его за шею, прижалась к нему, поцеловала в губы. Он почувствовал во всем теле то самое ощущение, несомненно химическое, которое возникает в очень редкие моменты жизни.

Потом Пэм оттолкнула его и быстро приказала деловым тоном:

— Иди в спальню и жди. Я его обработаю за пять минут. Как обычно. А ты пока оденься. Только не уходи, у меня есть другой план, как выручить тебя из беды. Скорей.

Снова иллюзия? Или она действительно заговорила тихо, быстро, без всякой аффектации и детской жеманности?

Непонятно. Впрочем, Хью поспешил выйти. Дверь за ним была закрыта и заперта.

Граммофонный голос по-прежнему сладострастно пел о дальнейших приключениях мадемуазель из Армантьера, и очень хорошо, так как лорд Саксемунд начинал бесноваться. Душ заглох.

Закончив бриться, Хью вытер остатки мыла рубашкой лорда Саксемунда, вытащив ее из ящика комода, и только успел одеться, прилично завязав галстук, как дверь ванной открылась и закрылась.

Нет, он ошибся.

— Мивый, — снова залепетала Пэм, словно сунув в рот сливу, — у тебя прямо стра-асть какая-то швырять людей в сте-екла. Только меня, пожалуйста, не швыряй. Сту-ук-нуть можешь, я не возражаю, а стекла ре-ежутся.

— Пэм, извини, очень жаль, что так вышло. Все равно я должен был расплатиться с ним за то, что вчера он натравил на меня какого-то бандита из шайки.

— А… — Пэм махнула рукой. — Если честно и по пра-авде, папуля ничего об этом не зна-ает, иначе я задала б ему взбу-учку. Кто-то командует от его имени, а он никакого понятия не имеет. Но из-за э-этого, — она кивнула на ванную, — придется с ним повозиться подо-ольше. Пойди, пожалуйста, на кухню, поза-автракай. Все готово. Потом я приду, расскажу-у.

— А кто же приготовил завтрак?

— Я, — ответила Пэм, широко открывая глаза. — И в доме я убираю чище и быстрее, чем все наши го-орничные, вместе взя-ятые. Только мне не разреша-ают. — Тут она сменила тон: — Мивый, мивый, пожа-алуйста, не уходи, пока я не приду. Обеща-аешь?

— Обещаю все, что пожелаешь, Пэм.

В ее глазах снова вспыхнула невероятная нежность. Но девушку отвлек шум в ванной, где, судя по всему, лорд Саксемунд крушил все подряд, за исключением распевавшего динамика. Она бросилась обратно.

Хью мрачно потопал вниз по лестнице, стараясь разобраться в собственных мыслях и чувствах.

На кухне под металлическими крышками и на конфорке оказался завтрак, так замечательно приготовленный, что просто не верилось, будто это дело рук Пэм. Не многим женщинам (да и мужчинам, если на то пошло) удается найти идеальное сочетание яиц, бекона и тостов. Кому-то в этом доме это удалось на славу.

Были заварены и кофе, и чай. Выпив чаю в достаточном количестве, Хью закурил сигарету и снова заволновался при взгляде на громко тикавшие часы. На них было десять минут третьего.

За ним по-прежнему ведется погоня. Глядя в окна, настолько завешенные туманом, что хотелось включить свет, он снова припомнил вчерашние события.

Зачем Пэм взяла с него обещание ждать на кухне? Надо добраться до телефона, связаться с Патриком Батлером, если, конечно, разъяренный инспектор Дафф не упек адвоката в тюрьму, чем грозил вполне серьезно.

Хью раздавил сигарету в пепельнице, заметался по кухне. Единственный телефон, который он видел в доме, находился в шестиугольной комнате справа от парадной двери. Наверно, лорд Саксемунд называет ее кабинетом. Пожалуй, ничего страшного не случится, если выйти из кухни на пару минут.

В коридорах было почти так же темно, как прошлой ночью, свет проникал лишь в большое дверное стекло в свинцовом переплете, хотя даже его заволакивал белый туман. Пробираясь вперед, Хью почти дошел до двери шестиугольной комнаты, которая находилась на этот раз слева, и замер на месте. На улице за стеклом внезапно замаячила голова.

Возможно, ничего плохого в том не было. Возможно, дело в расшатавшихся нервах после всех приключений и капризов судьбы.

А может, и было, ибо чья-то рука потянулась к звонку, причем в человеке, стоявшем за дверью, подсознательно чувствовалось что-то знакомое. Хью не понял, что именно, но почему-то пришел к твердому заключению, что другие обитатели дома ни в коем случае не должны встретиться с визитером.

Он пробежал мимо шестиугольной комнаты, где, как ему показалось, звучали тихие голоса Пэм и другой женщины, которой здесь ни в коем случае быть не могло, и успел открыть парадное до звонка.

На лестнице оказался мужчина без шляпы, в дождевике с поднятым воротником вместо пальто, который посмотрел на него снизу вверх — он стоял на фут с лишним ниже, на второй ступеньке. Увидев коротко стриженные черные волосы на длинной голове, взволнованные темные глаза, Хью узнал его прежде, чем молодой человек представился:

— Моя фамилия Лейк. — Он тряхнул головой и, как бы раздраженный своей хрипотой, нетерпеливо прокашлялся. — Джералд Лейк, адвокат. Вероятно, лорд Саксемунд никогда не слышал обо мне. Но если возможно, если он случайно дома, мне хотелось бы с ним повидаться по чрезвычайно важному и неотложному делу.

Туман был еще гуще вчерашнего, если такое возможно, — не видно было даже другой стороны улицы.

На Хью смотрели честные, серьезные глаза идеалиста. Он очень хорошо помнил адвоката из конторы над антикварным магазинчиком мистера Коттерби, с которым познакомился незадолго до жестокой уличной драки. Именно Джералд Лейк предупредил Батлера об опасности.

— Я… — тихо вымолвил Хью.

Судя по взгляду, Лейк его не узнал, что, впрочем, неудивительно, поскольку он стоял в темном дверном проеме. Если он что-нибудь и видел, то лишь силуэт Хью и его костюм: темный короткий пиджак с полосатыми брюками, приличествующий не только человеку какой-нибудь профессии, но и в высшей степени достойному швейцару.

— Проходите, сэр, — еще тише шепнул Хью, абсолютно не понимая, что он делает, черт побери.

Тем не менее Хью отступил глубже в тень и придерживал створку двери. Лейк кивнул, шагнул в дом, и Хью совершенно беззвучно закрыл дверь.

— Не знаю, дома ли лорд Саксемунд, — еле слышно шепнул он, что обоим вовсе не показалось странным. — Сейчас справлюсь.

— Спасибо. — Лейк снова прокашлялся. Повернувшись к нему спиной, Хью пошел ко второй двери слева, не зная, куда она ведет, может быть в гардеробную. Однако дверь открылась в какую-то гостиную.

— Обождите, пожалуйста, здесь, — попросил он, кивая на кресло.

Хью не осмелился включить свет, прикоснуться к каким-нибудь выключателям, ибо могла загреметь музыка, лишив рассудка обоих молодых людей. Лейк кивнул, снова поднял глаза, в которых явственно промелькнуло безумие.

Неизвестно чего испугавшись, Хью быстро выскочил, закрыв за собой дверь.

В любом случае обязательно надо добраться до телефона в передней комнате. Промчавшись по коридору, он увидел неподалеку дверь, к тому времени совершенно забыв, что несколько минут назад слышал там голоса. Приготовившись широко распахнуть ее, он открыл створку дюймов на десять и замер.

Один голос принадлежал Пэм. Одетая в серое платье, она сидела спиной к нему на жестком стуле, лицом к письменному столу, стоявшему у окна. Другая девушка расположилась в кресле за столом лицом к Пэм. Обе тонули в сумерках.

— …я позвонила по телефону и попросила разрешения прийти сюда, — довольно громко и резко говорила другая девушка, — чтобы спросить, что вы делаете.

С такими словами она протянула руку и включила лампу в зеленом абажуре. Лампа осветила стол, пространство в несколько футов над ним, и больше ничего. Виднелся только силуэт Пэм, неподвижно сидевшей на стуле перед письменным столом со светящимся ореолом вокруг белокурых волос. Четко высветилось лицо другой девушки, одновременно пылающее и бледное.

— Что ж вы делаете? — почти прокричала она.

Это была Элен, невеста или, возможно, бывшая невеста Хью.

Глава 16

Элен явно была в расстроенных чувствах. Губы бесстрастно сжаты, в карих глазах, более темных, чем волосы, сверкал гнев, который она старалась сдержать. Девушка была в меховой шубке, в ярком, наброшенном на голову шарфе, выделявшемся на фоне темных задернутых штор.

— Исключительно между нами, — доверительно продолжала девушка. — Я прекрасно понимаю, что вы далеко не такая глупышка, какой притворяетесь.

Пэм молчала.

— Опять же между нами, — добавила Элен, повышая тон, как бы желая ударить или встряхнуть собеседницу, вывести ее из ступора. — Признаюсь, что в отеле вчера вечером вы меня поставили в жуткое и почти неприличное положение. И кто же мне помог — Хью, Пат Батлер? Никто! Они помчались в театр «Оксфорд». А через пять минут явилась полиция. Едва не разразился скандал!

— Да, — равнодушно проговорила, наконец, Пэм. — Кстати, вы знаете, что у нашего дома стоит полицейский автомобиль?

Элен этого, очевидно, не знала. Она привстала, чтобы взглянуть в окно, однако передумала и снова села. Лицо ее все больше краснело от раздражения.

— Нет! — отрезала она. — Пока не знаю. Слишком густой туман. Наверно, не заметила. Только пытаюсь угадать: какую игру вы ведете сейчас?

— Никакую, — отчужденно ответила неподвижная Пэм. — Если вы мне не верите, пойдите и поговорите с теми, кто сидит в машине.

Элен в страхе хлопнула обеими ладонями по стопке бумаги на письменном столе.

— Это правда?

— Да.

— Значит, они приехали, чтобы арестовать…

Пэм промолчала. Элен снова стукнула по бумаге.

— Ты ведь дочка ужасно богатого человека…

— Какая ты дура, — заключила Пэм после паузы недрогнувшим, ровным голосом. — Если хочешь, я тебе скажу, о чем ты действительно хочешь спросить.

— Будь добра.

— Ответ отрицательный, — объявила Пэм. — Я Хью ничего не сказала.

— О чем? — воскликнула Элен.

— О том, что ты говорила полицейскому инспектору, шотландцу, явившемуся в отель после бегства Хью с Патом.

Теперь она повысила тон, но не сильно, — видно, она изо всех сил старалась сохранить спокойствие.

— Заявила, будто ничего не знаешь. Понятия не имеешь, что Хью разыскивает полиция. Заявила, будто он подарил тебе поддельное кольцо, которое ты, узнав об ужасных событиях, — Пэм тяжело сглотнула, — швырнула ему в лицо вместе с обручальным. Сказала, что кольца валяются в коридоре. Там их полиция и отыскала. А потом окончательно доказала свою добропорядочность, сообщив полицейским, что Хью отправился в театр «Оксфорд». Пролила крокодильи слезы и ушла из отеля.

Элен выслушала тираду без всяких эмоций.

Можно было бы сказать, что лицо ее чересчур раскраснелось, взгляд стал слишком жестким, но она твердо смотрела на Пэм, сцепив на бумаге руки.

— Ты запаниковала. Я тебя не упрекаю. Ты на самом деле хорошая, добрая… — продолжала Пэм.

— Спасибо.

— Но не доводи меня, — предупредила Пэм.

На секунду Элен содрогнулась от холодных, вызывающих, угрожающих слов, хотя Пэм опять успокоилась.

— Ведь когда ты впервые услышала историю, которую Хью рассказывал Пату у него дома, ты очень сильно расстроилась из-за того, что никто ему не помог. И решила, что запросто можешь помочь. Потом пришла в отель…

— Где ты, — вставила Элен с быстрой колкой усмешкой, — устроила красочное представление у администраторской стойки…

— Правильно, — подтвердила Пэм, кивая, как загипнотизированная. — Знаешь, это не трудно. Я всю жизнь разыгрываю дурочку в угоду папе и маме, которые ничего больше мне не позволяют. Поэтому было очень легко…

— Потерять голову из-за бедняжки Хью? — усмехнулась Элен, снова сильно хлопнув по листам бумаги. — Изображать глупенькую девчонку? Причем в конце концов практически ничего не добиться, не правда ли?

— Правда.

— И дальше ничего не получится, милочка. Теперь тебе это ясно?

— Да, — подтвердила Пэм, опустив голову. — Но я еще не ответила па вопрос, ради которого ты пришла.

— На какой?

— Я ему не сказала, что ты отреклась от него, предала, как и все остальные. Я в стельку напилась, опрокидывая рюмку за рюмкой и выдумывая всякую чушь, чтобы направить полицию по ложному следу. Только я была не такой уж пьяной. Я ему ничего не сказала и не скажу. Пускай сам поймет, что в толпе окружающих его чертовых снобов хотя бы один человек будет стоять за него насмерть. Даже если бы это была ты. Хотя ты… оказалась почти хуже всех.

Все краски схлынули с лица Элен, глаза стали непомерно огромными.

— Хочешь знать, почему ты не сумела его защитить? — поинтересовалась Пэм.

— Собственно, — проговорила Элен неестественно высоким голосом, — нет ни малейшей необходимости вдаваться в такие вопросы…

Пэм, резко вскинув голову, с глубоким убеждением заявила:

— Потому что ты никогда его не любила.

— Могу лишь повторить, — пронзительно расхохоталась Элен, — что не считаю нужным обсуждать некоторые вопросы…

— Да ладно, — хмыкнула Пэм точно так же, как хмыкнул бы ее отец. — Думаешь, я ничего не поняла из вашего безобразного и дурацкого скандала в коридоре?

— Какого скандала? В каком коридоре?

— В отеле, в коридоре, между номером для новобрачных и «королевскими» апартаментами. Ох, только не надо врать, будто не помнишь! Он был со мной в гостиной в номере для новобрачных, когда я заказывала обед. Потом вспомнил о тебе и выскочил в коридор. Там он столкнулся с тобой, я слышала. Насмехайся сколько хочешь. Может быть, твои ухмылки совсем не такие победные, как ты думаешь.

Взбешенная, но неестественно спокойная Элен оскалилась в жестокой улыбке.

— Ты с ним скандалила из-за меня, — безжалостно продолжала Пэм. — Из-за меня! Хотя настоящая причина не та, и тебе это отлично известно. Ты слишком самонадеянна, чтобы ревновать его ко мне.

— Возможно, моя милочка.

— Давай смейся! Тебе уже недолго осталось смеяться. Он насквозь видит все твои фокусы, потому что ты их слишком часто выкидывала.

Воцарилось мертвое молчание. Казалось, на всем свете никого больше не существует, кроме двух девушек с их переживаниями, бушующими в кружке света над письменным столом в чересчур жаркой комнатке.

— Я должна тебе растолковывать? — спросила Пэм. — Ты поговорила обо всем в гостиничном номере с Патом Батлером, так?

— Ну и что?

— До того момента ты видела в этом деле занятное приключение, увлекательную забаву. А Пат все понимает. Любит опасность, но знает, что такое опасность и риск. Ты вовсе не злилась — ты боялась. Поэтому побежала искать Хью. И, как всегда, устроила сцену, не потому, что злилась, а потому, что боялась.

Пэм не дала Элен возможности возразить.

— Не отрицай! — воскликнула она. — Ты всегда немножечко презирала Хью за его терпимость, не так ли? А в этот раз не вышло. Потому что он тебя насквозь разглядел. И честно сказал кое-что — абсолютную правду. Ты закатила жуткий скандал, сорвала и выбросила кольца. Не потому, что любимый сделал тебе больно, а потому, что уязвил твое тщеславие, сказав правду. Теперь ты скажи правду. Ведь ты никогда его не любила?

Потрясенный предмет обсуждения, лишившись дара речи, неподвижно стоял за приоткрытой дверью.

Он хотел куда-нибудь уйти, давным-давно хотел удрать, но буквально не мог сдвинуться с места.

Бывают ситуации не просто ошеломляющие. Иногда эмоции настолько выходят из-под контроля, что просто невозможно решить, вправе джентльмен подслушивать или не вправе.

Пэм его не видела, сидя к нему спиной. Элен тоже не видела в свете настольной лампы, который слепил ей глаза.

Чудовищно униженный Хью оставался на месте.

Он получил по полной программе. После восклицания Пэм «Ты никогда не любила его!» казалось, что хуже быть уже не может.

Впрочем, самого худшего он еще не услышал.

Стараясь разглядеть затуманенными глазами лицо Элен, он понял, что она имеет над Пэм преимущество, ибо последняя открывает всю душу и сердце.

— Не любила? — переспросила Элен и как бы задумалась. Рука в перчатке, лежавшая на стопке бумаги, потянулась к сумочке. — По-моему, милочка, я тебя дважды предупреждала, что не намерена обсуждать некоторые вопросы.

— Ну ладно! Ты его уважала!

Возникла пауза.

Этот простой вопрос совершенно озадачил Элен. Она взглянула на Пэм, приоткрыла губы, расхохоталась громче и резче обычного, возбужденно, но вполне искренне.

— Что ж! — иронически воскликнула она. — Уважала ли я старичка Хью? Честно сказать, не знаю. Никогда не задумывалась.

— Дура! — завопила Пэм. — Пустоголовая, бесчувственная распроклятая дура!

Элен вскочила.

— Ну, с меня хватит, — с достоинством заключила она, — спасибо. Если не возражаете, я немедленно…

Пэм тоже поднялась.

— Нет, — сказала она, сделав шаг к письменному столу, — стой на месте. Иначе я вмажу в твою глупую морду, как вчера чуть не вмазала. Помнишь?

— Я…

— Помнишь? — требовательно повторила Пэм. — Когда ты валялась в спальне, рыдая из-за оскорбленной гордости, а полиция на нас обеих набросилась? Я бы охотно вырубила тебя намертво, чтобы ты им ничего не наболтала!

— До чего ты вульгарна!

— Конечно, вульгарна. Могу еще добавить вульгарности. Если б наш изначальный план сработал, если б полиция нас не нашла, если 6 я позволила тебе остаться с Хью Прентисом в номере для новобрачных (чего я не собиралась делать, большое спасибо!), ты бы решилась…

— На что?

— Да ладно! Одним словом, решилась бы…

— Стой! Молчи…

— Ну, решилась бы?

— Не знаю, — тихо ответила Элен. — Просто не знаю.

— Не решилась бы, — так же тихо заключила Пэм.

— И поэтому ты меня так презираешь? — спросила Элей ровным тоном. — Вы — люди богатые, — добавила она с неожиданной и страстной завистью. — Для тебя ничего значения не имеет. Ты можешь делать все, что угодно.

Пэм рассмеялась.

— Чем это я тебя рассмешила?

— Ничем. Извини. Просто уверяешь, будто я могу делать все, что угодно… — И Пэм, как бы совсем утратив задор и жизненные силы, вновь села.

— Разве нет? — спросила Элен и продолжала, повышая голос с каждым словом: — Наряды, меха, машины, драгоценности — все, что пожелаешь, все, за что почти каждая женщина душу продаст!… Утверждаешь или намекаешь, будто я… чересчур осторожна, не решилась бы… лечь с Хью в постель…

— Да нет, — объяснила Пэм. — Я совсем не про то. Я имею в виду, что ты сильно запала на Патрика Батлера.

Вновь последовала пауза.

Потом Элен схватила со стола свою сумочку и бесстрастно проговорила:

— Не правда. Но раз уж мы говорим откровенно, признаюсь, было такое.

— Конечно, было.

— Когда я много лет назад впервые увидела и услышала Пата в зале суда, — откровенничала Элен звонким, чистым голосом, — он не произвел на меня сильного впечатления. Я тогда его не знала. Пока он вчера вечером не затолкал нас насильно в машину, не поговорил со мной по дороге к своему дому, я понятия не имела о его… гипнотической силе. Несмотря на все мое сопротивление, меня к нему потянуло. Наверно, поэтому я и сопротивлялась. Он делает дело! Никому не позволяет стоять у себя на пути! Хью очень хороший, но не такой.

Пэм снова вскинула голову и напряглась всем телом.

— Не такой… — повторила она. — Не такой впечатляющий, да?

— Ты о чем?

— Не кичится своими поступками, просто их совершает, скрипя зубами…

— Я пришла сюда, — откровенно сказала Элен, раскрасневшаяся и прелестная, — не для того, чтоб с тобой или с кем-нибудь ссориться. Но ты свое получишь. Хочешь знать, любила ли я Хью? Очень хорошо, отвечу утвердительно. Это наверняка поддаст тебе жару, да?

Да. Пэм хотела что-то сказать, но вместо того уставилась в пол.

— Точнее сказать, — продолжала Элен, открывая сумочку трясущимися руками, — любила ровно столько, сколько было нужно. Если хотела над ним посмеяться, то от всей души насмехалась. Если хотела, чтоб он призадумался над моим настроением, чувствами и так далее, то мне это вполне удавалось. — Она помолчала, прелестная, раскрасневшаяся, потом проговорила с задумчивым удивлением: — Наверно, тебе этого не понять… Ты ведь на блюдечке преподнесешь мужчине всю свою жизнь, правда?

Пэм кивнула, не поднимая глаз, прошептала:

— Да… Жизнь и все остальное. На блюдечке… — и закрыла руками глаза.

— Значит, это ты дура, — спокойно заключила Элен. — Не знаю, поймешь ли когда-нибудь это. Женщина никогда не будет свободной, если не поставит мужчину на место. О, я часто проявляла врожденную слабость, но в принципе это мне удавалось. — Тут Элен с глубоким вздохом перешла к теме, которая почему-то ее беспокоила больше всего: — Хорошо, леди Памела, вы дочь графа Саксемунда. На его деньги можно купить норковую шубку, в которой вы расхаживали вчера вечером, поехать в средиземноморский круиз, купить почти все, что вам будет угодно. Но вот этого не купишь.

Лихорадочно копаясь в сумочке, она, наконец, отыскала искомое и вскинула руку. Пэм инстинктивно взглянула на маленький круглый предмет, сверкнувший на свету.

Это было кольцо с бриллиантом, подаренное Хью в честь помолвки, которое сначала невеста, а потом жених швырнули в коридоре отеля.

— Если помнишь, — прокричала Элен, — мне его вернул инспектор полиции! Я какое-то время не хотела его надевать, чтобы немножечко наказать Хью. Но поскольку ты заслуживаешь пощечины (разумеется, метафорически), то я как следует накажу тебя, детка. Снова надену па палец кольцо и…

Элен замолчала, сверкая глазами.

Хью в безмолвной ярости широко распахнул дверь.

— Привет, — поздоровался он, видя окостеневшие плечи Пэм и страстно желая оградить ее от любых оскорблений. — Извини, Пэм, — добавил он тем же небрежным тоном, — я долго сидел па чертовой кухне, но больше ждать не мог. Мне надо позвонить Патрику Батлеру, если не возражаешь.

И все время он напряженно следил за Элен — наденет ли она на палец кольцо.

Сообразительная, как всегда, она догадалась об этом. Элен стояла неподвижно, держа сверкающее кольцо в правой руке над безымянным пальцем левой. Криво улыбаясь, она как бы предупреждала, что, несмотря на смиренный вид, не потерпит ни одного упрека ни от кого на свете.

И высокомерно, осторожно, медленно стала надевать кольцо.

Хью тоже слегка улыбнулся, чуть-чуть передернув плечами. Элен это заметила.

Если б она осмелилась сделать то, что задумала, он спокойно вывихнул бы ей палец, а то и запястье. На краю письменного стола лежало тяжелое каменное пресс-папье, которое наверняка вдребезги разнесло бы кольцо, разбило бриллиант, если такое возможно, в любом случае исковеркало и уничтожило символ.

Элен мгновенно побелела, облизнула губы, по-прежнему не отводя взгляда от Хью. Потом опустила глаза, глядя в свою открытую сумочку, и как ни в чем не бывало, как будто никакого кольца не существовало на свете, уронила его туда и тихо, едва слышно щелкнула застежкой.

А в следующую секунду вновь обернулась смеющейся, добродушной, беспечной девушкой, которую, по мнению Хью, он всегда знал.

— Мы с Пэм, — с легким смешком объяснила она, — обсуждали проблемы, в которые вы с Патом Батлером впутали нас вчера вечером. Могу сказать, мы обе сильно на вас разозлились. — Очередной смешок смягчил данное замечание, после чего Элен заговорила серьезно: — Надеюсь, ты самостоятельно выпутаешься из беды, Хью. Ну, я побежала. Остается надеяться, что меня не прихватят патрульные в полицейской машине.

Она кивнула ему, дружелюбно похлопала Пэм по плечу и вышла. Дверь шестиугольной комнаты закрылась. Через некоторое время тихо и плотно захлопнулась и парадная дверь.

Пэм по-прежнему сидела спиной к нему. Он медленно вышел на середину комнаты, попытался прокашляться, а потом прохрипел:

— Пэм…

Она упорно отводила глаза. Наконец с усилием поднялась на ноги, с веселым отчаянием повернулась и радостно воскликнула:

— Привет! Ты… позавтракал?

— Да, спасибо. Очень вкусно. Я…

— Не надо звонить Патрику Батлеру, — поспешно предупредила Пэм. — Я ему уже звякнула. Он обещал все устроить… устроить… О чем это я? А! Папуля… Он жутко бесился. Я угомонила его, и он, больше того, обещал… обещал…

Она запнулась и замолчала.

Хью не сумел сохранить на лице бесстрастное выражение, как ему частенько, но безуспешно хотелось. Он взглянул в глаза девушке, и та правильно поняла его.

— Значит, прошлой ночью в отеле ты притворилась пьяной, чтобы не отвечать на вопросы полиции? Чтобы…

О боже!

Ему следовало бы прикусить язык, произнося такие слова. Он их нечаянно выпалил, думая, будто все знает. И угадал реакцию Пэм по глазам и губам. Даже в этот момент можно было бы поправить дело, немножко соврав, но несокрушимая собачья честность не позволила ему это сделать.

— Да, — кивнул Хью, — я все слышал. До смерти ненавижу вранье. Пусть люди говорят то, что думают, и думают, что говорят. Милая Пэм, я хочу тебе сказать…

— Ты слышал, что я говорила? С начала до конца?

— Конечно. А что тут такого?

Тут, к его ужасу и изумлению, Пэм попятилась. Хью пришел в полное замешательство, не понимая, как вышло, что он любит ее и хочет в этом признаться.

Однако она шарахнулась в панике, наткнулась на кресло, в котором сидела, и чуть не упала. Метнулась за письменный стол, на то место, где прежде сидела Элен, буквально рухнула в вертящееся кресло, отвернулась, глядя на оконные шторы, и прошептала:

— Уходи.

— Пэм!

— Уходи, пожалуйста, — выдавила она тихим дрожащим голосом.

Вот так вот.

Хью повернулся, окинул затуманенным взором чье-то пальто, котелок, лежавшие в мягком кресле справа от двери. Ух ты! Это же его собственное пальто и шляпа. Тут он их бросил прошлой ночью, когда…

Он полез в правый карман и обнаружил там свои перчатки. Они ссохлись, особенно правая, запачканная кровью, однако их можно было надеть.

Хью надел пальто, шляпу, втиснул руки в перчатки. Затем открыл дверь, неплотно прикрыв ее за собой, и направился к парадному. Он вышел в туман и закрыл дверь.

В шестиугольной комнате вдруг раздался громкий крик Пэм:

— Хью! Ты куда?

За закрытой дверью он ее не услышал. Спустился по каменной лестнице па тротуар, огляделся вокруг.

Слева в укромном местечке притулилась машина. Стоял густой туман, но Хью узнал бы ее даже без светившейся, как на такси, желтой таблички «Полиция».

Он подошел прямо к ней и спросил у водителя:

— Наверно, вы меня поджидаете?

Двое мужчин на передних сиденьях, один из которых пытался читать газету в слабом свете циферблатов на приборной доске, несколько опешили. Но в машине на заднем сиденье находился еще один мужчина, плотный, крепко сбитый, он отреагировал по-другому.

— А, — буркнул знакомый голос, — вот и вы!

Хью вдруг смутно сообразил, что никогда раньше не видел инспектора Даффа, а теперь увидел.

— Что ж, джентльмены, — заключил Хью, — игры кончились. Я сдаюсь, если не возражаете. Подвиньтесь, инспектор.

Глава 17

Полицейская машина относительно быстро, учитывая густой туман, обогнула Триумфальную арку, двинулась на восток по Оксфорд-стрит, пересекла Оксфорд-Серкус и почти доехала до перекрестка па Тоттнем-Корт-роуд.

Никто пока не произнес ни единого слова.

Хью, скрестив на груди руки, погрузился в столь мрачные, почти самоубийственные мысли, что молчание только утешало его. По сравнению с поведением Пэм арест выглядел столь незначительным, что о нем не стоило даже думать.

Сначала ему показалось, что для доставки арестованного в Скотленд-Ярд выбран не совсем обычный путь. Ах нет! Его везут в Сити, в логово инспектора Даффа.

И если полицейские намеренно молчат, то очень хорошо. Хью переглотнул и стиснул зубы.

Вид у инспектора Даффа был вовсе не радостный. Похожий на Кромвеля, он пару раз поворачивал голову в натянутом почти на уши котелке, бросая быстрые суровые взгляды на пленника. Он нарушил мертвое молчание один-единственный раз, наклонившись вперед и зловеще крикнув в пустоту:

— Эге-гей!

Двое мужчин па передних сиденьях, видимо посчитав, что инспектор просто выражает эмоции, не оглянулись и никак не прокомментировали восклицание.

Но инспектор Дафф не мог больше сдержаться: когда машина пересекла Тоттнем-Корт-роуд и выехала на Нью-Оксфорд-стрит, направляясь к Верхнему Холборну и Сити, он обратился к Хью:

— Так-так. Интересно бы знать, мистер Прентис, о чем вы думаете?

— Правда?

— Конечно.

— Вам действительно хочется знать, о чем я думаю?

— Угу.

Хью стиснул скрещенные на груди руки, уставился вперед и произнес одно слово:

— О женщинах.

Признание возбудило неожиданный, даже сочувственный интерес мужчин в форме. Однако инспектор Дафф возмутился.

— О женщинах?! — воскликнул он, но, поразмыслив, проговорил с тихой яростью: — А! Вы думаете о той безбожной сучке из театра «Оксфорд»? Которая свалилась на мою голову невесть откуда после того, как исчезла прямо у меня на глазах? Причем голая, как новорожденный младенец… Знаете, что при этом сделали никчемные болваны из так называемой столичной полиции?

— Нет.

— Посмеялись, — объявил инспектор Дафф, словно речь шла о богохульных обрядах черной мессы. — Посмеялись.

Хью повернул голову.

— Инспектор, — пробормотал он, — вы женаты?

— Угу.

— Стало быть, понимаете собственную жену? Понимаете каждую встречную женщину, черт побери?

Сидевший на переднем сиденье полицейский в форме и сверкающей фуражке неожиданно повернулся и протянул Хью руку. Тот ее пожал. Мужчина отвернулся и скрестил руки на груди.

Инспектор Дафф скорчил откровенно зловещую гримасу:

— Мистер Прентис, сейчас не время думать о плотских грехах!

— Кто говорит о плотских грехах? Никто, кроме вас самого. У вас только одно на уме…

— Мистер Прентис! — задохнулся инспектор Дафф, стукнув кулаком по спинке переднего сиденья. — Мое терпение имеет предел. Лучше сидите и молча молитесь. Вам за многое придется ответить.

Хью, перед мысленным взором которого живее прежнего стоял образ Пэм, был не в том настроении, чтобы позволить простому офицеру полиции изводить себя.

— За что именно мне придется ответить? — уточнил он. — Прежде чем станете перечислять все мои прегрешения, вспомните, что я тоже юрист. За что я должен отвечать?

— Вы постоянно скрывались и препятствовали представителям закона, желавшим вас расспросить…

— Любой человек, не имеющий криминального прошлого и которому не предъявлено никаких обвинений, имеет законное право уклоняться от полицейских допросов. Этот принцип установлен в 1811 году при рассмотрении дела Уокера и закреплен верховным судьей Элленборо. Что еще?

— У антикварной лавки в квартале Севен-Дайалс…

— У антикварной лавки в квартале Севен-Дайалс, — спокойно перебил его Хью, — двое бандитов, вооруженных смертоносным оружием, затеяли драку и перебили друг друга. У вас, думаю, есть беспристрастный свидетель в лице хозяина магазина, мистера Коттерби. Вижу, есть. Что еще?

Инспектор Дафф снова взглянул на него и тихо вздохнул:

— Боже правый! Да вы чуть ли не хуже самого Патрика Батлера…

— О котором, как я полагаю, вы имеете самое худшее мнение.

Даже пребывая в состоянии злобного раздражения, Хью удивился, почему инспектор Дафф нерешительно заколебался, поскреб подбородок и глубоко призадумался. Наконец он высказал свое суждение.

— Мистер Батлер, — объявил он, тщательно взвешивая каждое слово, — Бога не боится. Зачем-то пустился вчера вечером провожать вашу голую сучку француженку… Очень подозрительно. Ну ладно! Может быть, иногда — не всегда, заметьте, только иногда — мистер Батлер рассуждает правильно и даже здраво.

— Что?

— Угу.

Хью пришлось дважды взглянуть на инспектора. Он меньше удивился бы, если бы инспектор Дафф рванулся к окну, высунул голову и громко свистнул какой-нибудь проходившей юной леди.

— Что вы сказали, черт побери?…

Автомобиль плавно притерся к бровке тротуара и остановился.

Свистеть инспектор Дафф не стал, открыл вместо этого дверцу, сурово взглянул на Хью, кивнул на тротуар и коротко бросил:

— Выходите.

Преступник, не зная, куда его привезли, круто обернулся.

Машина стояла на Линкольнс-Инн-Филдс. Не просто на Линкольнс-Инн-Филдс, а прямо у лестницы перед дверями дома номер 13, на верхнем этаже которого располагалась контора фирмы «Прентис, Прентис и Воган». Тут Хью с неожиданным страхом понял, что дело, возможно, принимает новый и убийственный оборот.

— Инспектор, какую игру вы затеяли?

— Выходите! — сурово повторил инспектор.

— В чем дело? Зачем вы меня сюда привезли?

— Слушайте, сэр, — извинительным тоном проговорил водитель автомобиля. — Может, дело вовсе не так плохо, как вам кажется. Понимаете…

— Я приказал помалкивать, — рявкнул инспектор Дафф. Он находился теперь в своем районе и раздулся от важности. — Приказываю молчать и не рыпаться. Выходите.

Хью вышел, пожав плечами.

Туман над Линкольнс-Инн-Филдс сгустился сильнее, чем вчера, и вдобавок начинало темнеть.

Инспектор Дафф поднимался впереди всех по лестнице. В гулком вестибюле с клеткой лифта, в которой не было видно кабины, шла выложенная кафелем лестница, по которой вчера сбегал Хью, — пустая, слабо освещенная.

Теперь он в сопровождении инспектора Даффа топал вверх к дверям верхнего этажа. Слева виднелась закрытая двустворчатая дверь конторы «Прентис, Прентис и Воган».

— Заходите, — ткнул пальцем инспектор.

— Послушайте! — воскликнул Хью. — Не погоняйте меня! Мне пока не предъявлено никаких обвинений, я не арестован…

— И так можно сказать.

— Тогда какого черта…

— Заходите, — снова сурово ткнул пальцем инспектор. Хью открыл правую створку, вошел, инстинктивно сняв шляпу, и тут же отпрянул, словно вдруг получил удар прямо в лицо.

Он думал, что в конторе темно, пусто, как вчера. Но сцена полностью преобразилась. Горели все лампы, казалось, что во всех кабинетах сидят люди, как в обычный рабочий день.

В широком центральном коридоре, застеленном скромным потертым ковром, из-за тумана было темно. Хью увидел вдали горевшую лампочку над своим кабинетом. Соседняя дверь, ведущая в кабинет Джима, была приоткрыта, там тоже горел свет.

За дверью слева слабо и равномерно клацала пишущая машинка. Поблизости в комнатке за дамским и мужским туалетом у газовой конфорки дребезжали чайные чашки. Пустовал только самый большой, внушительный кабинет дяди Чарлза, располагавшийся справа посередине. Хью заглянул в приемную слева от входа.

В темной комнате сидела Сесиль Фаюм, рядом с ней с независимым видом затягивался сигаретой посыльный по имени Джонни. Хью резко оглянулся на инспектора Даффа, тот толкнул его вперед, прошел следом и закрыл дверь.

Клак, клак, клак-клак — стучала пишущая машинка. В закутке, где готовился чай, раздался громкий стук и шипение, словно кто-то зажег не ту газовую конфорку и сразу же выключил. Сладкий голос мисс Огден, секретарши Джима, тихо выругался.

Хью инстинктивно перешел на шепот:

— Троих пока нет на месте, а остальные, видно, одновременно оправились от гриппа.

— Угу, — подтвердил инспектор Дафф, указывая вперед. — Давайте!

— Что значит «давайте»? Что я должен делать?

— Идите к своему кабинету, открывайте дверь, заходите.

— И что будет?

— Своими глазами увидишь, приятель.

— Вы пойдете со мной?

— Ох, едва ли, — с большой осторожностью ответил инспектор Даффи, не сказав больше ни слова, прошагал в приемную.

Сесиль издала радостный смешок, подмигнула Хью, но под взглядом инспектора помрачнела. Одетая в пятнистое леопардовое пальто поверх ярко-красного платья, в восточной шляпе на темных волосах, она, на взгляд лондонцев, выглядела весьма сомнительно. Джонни взглянул на инспектора и выпустил кольцо дыма.

Хью медленно пошел по коридору, стараясь отделаться от видений.

Тут дверь его кабинета быстро открылась и закрылась. По коридору шла мисс Прюнелла Уоттс, его личная секретарша, с пачкой бумаг под мышкой.

Не блиставшая, может быть, красотой, мисс Уоттс всегда отличалась сочувственной доброжелательностью и глубокой чуткостью. В данный момент у нее отвисла челюсть. Она вцепилась в бумаги, собираясь завизжать, потом еле слышно шепнула:

— Мистер Хью…

— Прошу прощения, мисс Уоттс, что тут странного? Надеюсь, мы с вами и прежде встречались?

Мисс Уоттс, как говорится, не смогла с собой совладать. Издав нервный тихий смешок по примеру Сесиль, она метнулась к себе, словно встретилась с привидением.

Шагая к своему кабинету, Хью заметил приоткрытую дверь Джима Вогана. Остановился перед ней, широко распахнул.

Сидя за письменным столом, Джим разговаривал с кем-то, невидимым за дверной створкой. Справа от стола на полном виду сидела в кресле сестра Хью, Моника.

— …итак, по словам Моники… — говорил Джим невидимому собеседнику, а потом взглянул в сторону.

Он всегда старался безупречно одеваться в присутствии невесты. Лоб и нос темноволосой Моники в профиль напоминали лезвия ножей, хотя анфас она выглядела просто хорошенькой добродушной девушкой двадцати с лишним лет, роскошно одетой, с надутыми, как в детстве, губками, когда она собирала гостей, предлагая им выбрать фамилии пэров из дворянских справочников «Дебретт» или «Брук».

Песочные брови Джима вздернулись над яркими голубыми глазами. Он вскочил в инстинктивном дружеском порыве, горячо воскликнул:

— Боже мой! Хью, старина! Скажи на милость… — и выскочил из-за стола.

Моника взглядом остановила его:

— Не забывайся, Джим. Когда к тебе приходят клиенты, о них докладывает секретарша.

Хью посмотрел на нее и закрыл дверь.

Он прошел чуть дальше, открыл дверь своего кабинета, вошел, тихо закрыл ее за собой, повесил на вешалку шляпу, пальто, сунул в карман перчатки.

В топке камина за черным кожаным диваном снова с ревом пылал огонь. За письменным столом, повернувшись широкой спиной к двери, сверкая в свете настольной лампы серебряным ежиком седеющих волос, сидел мистер Чарлз Грандисон Прентис.

Дядя Чарлз просматривал небольшую стопку документов. Ящики письменного стола Хью были выдвинуты, равно как и ящики зеленоватого металлического картотечного шкафа, стоявшего между двумя окнами справа.

Оттуда были вытащены все документы, письма, ревностно хранимые бумаги. Кто-то рвал их на клочки и бросал в мусорную корзинку. Правда, многие были сложены в высокие аккуратные стопки — на столе, на верхней полке архивного шкафа, на диване. В мусорной корзинке валялись деловые и личные письма, выхваченные охапками из нижнего ящика картотеки вместе с детективными романами, презрительно сваленными в корзинку. Дядя Чарлз не оглянулся. С прочими собеседниками, кроме клиентов, он всегда разговаривал высокомерным, не слишком приятным тоном.

— Я вас не вызывал, мисс Уоттс.

— Правильно, — коротко ответил Хью. — И меня тоже не вызывали. А я все-таки здесь.

Казалось, ничто не способно было удивить, озадачить и вывести из себя дядю Чарлза. Он медленно повернулся в вертящемся кресле, шевельнул тяжелым подбородком, вновь надвинув нижнюю губу на верхнюю, и опустил веки. Лицо его выражало лишь усталое терпение.

— Опять ты? — спросил он.

— Теперь вы меня хотя бы узнали.

Дядя Чарлз проигнорировал этот ответ, сохраняя неколебимое спокойствие.

— Видно, снова удрал от полиции. Если рассчитываешь найти здесь убежище, то, боюсь, ты ошибаешься. — Рука дяди Чарлза потянулась к телефону.

— Хотите позвонить в полицию?

— Разумеется. А куда же еще?

— Нет такой необходимости. Инспектор Дафф сейчас в приемной. Полицейские машины стоят вокруг дома. Достаточно просто крикнуть.

— Значит, тебя сюда доставили как арестованного?

— Нет, — четко ответил Хью. — Некое подспудное чувство, которое я не могу объяснить, говорит мне, что меня никогда не арестуют. А вы в данный момент не собираетесь ли тайком ознакомиться с моими бумагами, вытаскивая их из моего письменного стола?

— Нет. Поскольку ты уже не служишь в фирме, то автоматически исключен из регистра…

Казалось, будто могучая фигура дяди Чарлза передернула плечами. Он дотронулся до белой гардении в петлице и вдруг устало поднял веки.

— Много лет я старался понять тебя, Хью. И не смог. Могу только заключить: ты очень похож па своего покойного отца.

В пылавшем камине треснул кусок угля, вспыхнуло пламя. Хью сделал шаг вперед.

Дядя Чарлз холодно поднял руку:

— Пожалуйста, учти, я не сказал ничего оскорбительного о твоем отце. Он был моим старшим братом и блистательным барристером, по мнению многих. — Последние слова были сказаны ироническим тоном. В топке пыхнул другой кусок угля. — Но, — продолжал дядя Чарлз, — почти столь же небрежно, как ты, относился к своему общественному долгу. Сильно пил — ты ведь этого не отрицаешь? Бегал за распутными женщинами — не будешь отрицать? Потерял клиентов. Я изо всех сил старался не допустить публичного скандала.

— А теперь послушайте меня, — тихим дрожащим голосом проговорил Хью. — Вы хотите сказать, мой отец без должного почтения относился к деньгам?

— Вот именно. Хочешь возразить?

— Эта контора, — Хью обвел рукой вокруг, — существует двести лет и теперь погибает. Он вас в нее привел. Он вас финансировал. В молодости поставил вас на йоги и поддерживал, пока вы в том нуждались…

— Разве я это когда-нибудь отрицал? — спросил дядя Чарлз, еще сильней задирая верхнюю губу. — Разве я не выполнял свои обязательства по отношению к его детям? — Лицо дяди Чарлза приобрело подозрительно безмятежное выражение. — Нет, нет, Хью. Это не поможет.

— Что не поможет? Если я сверну вам шею, черт побери, как вы того заслуживаете?

— И что ты от этого выиграешь? Хватит глупостей. Ты романтик вроде своего отца. Такой же донкихот. Он не видел реального мира.

— Что вы хотите сказать?…

— Правду, — спокойно объявил дядя Чарлз. — Зачастую она неприятна. Так что это ему дало? По-моему, ты всегда восхищался отцом. Будь у тебя в детстве побольше самоуверенности, ты бы не послушался меня и стал бы барристером, как отец. К сожалению, никто не разделял твоего мнения об отце. Твоя мать его бросила. Он умер рано, в пятьдесят два года, никем не оплаканный. Спроси собственную сестру хоть сейчас, что она о нем думает. Я ее не настраивал против него. Просто возьми и спроси.

Хью не мог смотреть ему в глаза. Он отвернулся, ничего не видя, кроме мусорной корзинки, полной книжек в кричащих обложках.

— Хочешь мне возразить, Хью?

— Я никогда не встречал человека лучше его.

Дядя Чарлз вздохнул:

— Я не сомневаюсь, что так ты и думаешь. Очень жаль. Ты не видишь, что происходит на белом свете. Выбрал собственный путь…

— И не жалею об этом, спасибо!

— Ожидая неизбежного ареста за убийство? Довольно молоть чепуху, — усмехнулся дядя Чарлз, но взял себя в руки. — Позволь тебе откровенно сказать. Ты заводишь друзей по своему усмотрению, совершенно не думая о полезности дружеских связей, отказываешься от приглашений в приличное общество и даже, как я слышал, посмеиваешься над тем, что ныне называют «контактами».

— Я только сказал, и опять повторю…

— Пожалуйста, не перебивай меня, милый мальчик. И каков результат всего этого? Ты опозорил фирму даже хуже, чем твой отец опозорил свою профессию.

— Можете сказать, что я свалял дурака.

Дядя Чарлз вздернул брови, не поднимая тяжелых век.

— Свалял дурака? — повторил он. — Конечно. Пожалуй, иначе не скажешь. И каков результат? Ты нарушил все обязательства, подвел всех, включая меня, кто мог бы оказать тебе помощь. Мы воспользовались бы своим влиянием, контактами, связями, помогли бы тебе идти своим путем, куда хочешь. Теперь тебе никто не поможет.

— Бог мой, неужели? — произнес другой голос. Дверь открылась и тихо закрылась.

На пороге стоял воинственный Патрик Батлер с портфелем.

Вопрос прозвучал не громко, не думайте. Адвокат говорил убийственно тихо и дружелюбно, будто, загнав свидетеля в угол, готовился нанести безжалостный удар. Видимо, он давно стоял в дверях, без пальто и без шляпы, в модном темно-синем костюме с белым воротничком, серым галстуком.

— источая зловещий лоск в старой конторе.

— Простите, милый друг, — продолжал он, любовно похлопав Хью по плечам, — что не позвонил вам утром. Целый день занимался вашими делами. И по-моему, с удовлетворительным результатом.

Выражение лица дяди Чарлза не изменилось, только стало чуть более высокомерным. Стиснув зубы, он смерил взглядом визитера.

— Что вы здесь делаете, сэр? — спросил он. — Не припомню, чтоб я приглашал вас к себе в контору. Прошу немедленно удалиться.

Батлер шагнул вперед, его голос изменился.

— Поцелуй меня в задницу, старая сволочь! — грубо рявкнул он. — Я пришел свести счеты.

Глава 18

Чарлз Грандисон Прентис лениво открыл портсигар, вытащил сигару, срезал кончик серебряными кусачками, висевшими на часовой цепочке, и спокойно вернул портсигар на место.

— Если вы отказываетесь уйти, мистер Батлер, — продолжал он, опять поднимая глаза, — придется кликнуть швейцара, чтобы он выставил вас на улицу. Давайте попробуем.

Батлер вновь излучал улыбки и благожелательность.

— В самом деле, — кивнул он. — Давайте попробуем. Дядя Чарлз дотянулся до кнопки на письменном столе Хью.

Батлер бросил свой кейс в кресло и подошел к столу.

— Сейчас у меня имеются доказательства, — объявил он, — с помощью которых я намерен упечь вас в тюрьму. Хотите услышать их здесь, между нами, или в присутствии офицера полиции?

Подняв брови с хладнокровным презрением, дядя Чарлз снова нажал на кнопку и чиркнул спичкой, раскуривая сигару.

Батлер кивнул, повернулся, направился к двери и широко ее распахнул.

— Инспектор Дафф! — крикнул он в коридор.

Хью в полном отчаянии, не имея понятия, что будет дальше, увидел весь знакомый коридор с дверями по обеим сторонам. Справа из приемной высунулся инспектор Дафф в котелке, с мрачной физиономией.

— А? — крикнул он в ответ.

— Пожалуйста, идите сюда.

Подносивший спичку к сигаре дядя Чарлз погасил ее.

— Минуточку! — бросил он.

Батлер поклонился и снова выглянул в коридор.

— Старый мерзавец, — крикнул он вдаль, — просит вас немного подождать. Хорошо?

Инспектор Дафф кивнул, его голова исчезла.

Пишущие машинки вдруг перестали клацать. Из дальнего чуланчика вышла мисс Огден, с трудом удерживая поднос с покосившимися чайными чашками, и попятилась назад.

Живот дяди Чарлза по-жабьи раздувался и опадал.

— За такие слова вы ответите перед судом, сэр! — рявкнул он.

— Знаю, — сурово согласился Батлер, не закрывая двери. Барристер встал перед дядей Чарлзом, высоко вскинув голову. Левая рука автоматически схватилась за лацкан черного шелкового пиджака — как в судебном зале.

— По-моему, вы знакомы с мадам Сесиль Фаюм?

— Встречался, как вам известно, — отрезал дядя Чарлз.

— Встречались. Очень хорошо.

В полном параличе, охватившем контору, мисс Прюнелле Уоттс, секретарше Хью, понадобилось немало времени, чтобы подняться и ответить на дважды нажатый звонок. Когда она возникла в дверях, Батлер ее приветствовал очаровательной, неотразимой улыбкой.

— Ах, моя дорогая, — проворковал он, дотронувшись до ее подбородка, — до чего я завидую каждому, кто имеет такую прелестную секретаршу! Окажите любезность, попросите присоединиться к нам мадам Фаюм. Она сидит в приемной, моя милая. — И снова ущипнул ее за подбородок.

Мисс Уоттс побагровела — от гнева и негодования, как позже объясняла друзьям и знакомым. Тем не менее вздернула голову и пошла выполнять поручение.

— Славная девушка! — просиял Батлер, закрывая дверь, и снова обратился к дяде Чарлзу. — Итак, сэр, — объявил он. — Вчера вечером, после вашего ухода, мы с вашим племянником расспросили мадам Сесиль в ее гримерной. Судя по всему, вы ей не сильно понравились, правда?

Дядя Чарлз опять чиркнул спичкой, раскуривая сигару, и с тихим злорадством ответил:

— Я не специалист, мистер Батлер, не разбираюсь в симпатиях и антипатиях французских проституток. В отличие от вас.

— Вы мне льстите, — улыбнулся барристер. — Но если еще раз назовете ее проституткой, я обойдусь с вами гораздо круче, чем намеревался. — Он заговорил совсем другим тоном: — Это честная, порядочная женщина. Врать не любит. В основном рассказала нам правду. Лишь в одном солгала — импульсивно. — Он оглянулся на Хью и продолжал с какой-то дружелюбной злостью: — Милый друг, она солгала, отвечая на ваш вопрос. Отводила глаза, говорила вызывающе… Не обратили внимания?

— Обратил! — воскликнул Хью. — Конечно, обратил. Но ничего не понял. Она говорила…

— Минуточку, — тихо остановил его Батлер. Раздался осторожный стук в дверь. Мисс Уоттс ее открыла, впустила Сесиль и поспешно закрыла.

Было очевидно, что сначала Сесиль была страшно испугана, несмотря па ее бравый вид, леопардовое пальто, алое платье и восточную шляпу. Но, увидев Батлера вместе с Хью, сразу приободрилась. Даже более того.

Будучи хорошим тактиком, адвокат просто выжидал. Ошибку совершил Чарлз Грандисон Прентис, вытащивший изо рта сигару.

— Позвольте предупредить вас, милая женщина, — произнес он властным гортанным голосом, — что перед вами солиситор, то есть юрисконсульт. Будьте поосторожнее.

Сесиль остановилась. Пальто заколыхалось на тяжело дышавшей груди, бледное лицо вспыхнуло, пристальные темно-карие глаза гневно загорелись, на лбу выступил пот, ярко накрашенные губы открылись, зубы оскалились.

— Черта с два! — прошипела она.

— Правильно, — улыбнулся Батлер. — Вы же знаете, в присутствии нас с юным Прентисом никто не причинит вам вреда.

— Знаю, черт побери!

— Тогда прошу садиться, — предложил Батлер, указывая на кожаное кресло, стоявшее перед дядей Чарлзом, — и ответить на несколько моих вопросов, как… гм… прошлым вечером.

Хью, тоже улыбаясь, подвел ее к креслу. Опустившись в кресло, она расправила юбку и пальто, а когда Хью уселся на подлокотник ее кресла, схватила его за руку, глядя на него изучающим взглядом.

— Я ведь твоя французская мамочка, да? — со страстным волнением спросила Сесиль. — Правда?

— Правда, Сесиль. Теперь слушайте мистера Батлера.

— Вы когда-нибудь раньше видели этого человека? — спросил Батлер, презрительно ткнув пальцем в дядю Чарлза.

— Я же вам уже говорила!

— Нет! — воскликнул Батлер, словно топором отрубил. — Отвечайте, как на свидетельском месте в зале суда, по всем правилам. Вы когда-нибудь раньше видели этого человека?

— Да. Однажды.

— Когда? Где?

— Вчера вечером. В театре «Оксфорд».

— Это было до или после того, как явилась полиция вас допрашивать?

— Да ведь я вам обоим уже говорила вчера. — Она переводила взгляд с Батлера на Хью. — Он пришел раньше полиции!

— Насколько раньше, скажите, пожалуйста?

— Не знаю… То есть точно не помню. Он…

— Хотя бы приблизительно. За пять минут? За десять? За пятнадцать?…

— По-моему, за пятнадцать. Около того. Поведение Батлера разгорячило Сесиль. Каждым жестом, каждым словом адвокат создавал атмосферу зала судебного заседания, которая действовала на нее, и она соответственно реагировала, трепетала, любуясь собой не меньше, чем улыбавшийся Батлер. Сверкая темно-карими глазами, она возбужденно тянулась вперед, быстро отвечая на быстро задаваемые вопросы.

— Он сказал, — отвечала она, — что его зовут мистер Чарлз Прентис из фирмы «Прентис, Прентис и Воган». Сказал, что очень огорчен, когда услышал от полиции по телефону о смерти моего бедного мужа, Абу, заколотого мавританским кинжалом в кабинете его племянника.

— Минуточку, будьте добры. Мавританским кинжалом?

— Я…

— Продолжайте, мадам. Не бойтесь. Он описал кинжал?

— Нет. Объяснил только, что один их старый клиент, который живет в Касабланке, во французском Марокко, прислал нож в подарок.

— А вы что на все это ответили?

— Я сказала: «О боже». Что я еще могла сказать, услышав о смерти бедного Абу…

Батлер пристально посмотрел на Сесиль. Голова ее была высоко поднята, губы слегка дрожали, но взгляд оставался твердым.

— С вашего позволения, мадам, вернемся к другому вопросу. Муж вам что-нибудь рассказывал о своих отношениях с юридической конторой «Прентис, Прентис и Воган»?

— Да.

— Что именно?

— Рассказывал, что познакомился с ее служащим, большим партнером…

— Большим? Возможно, со старшим партнером? — быстро вставил Батлер. — Вы точно помните?

— Да! Так Абу говорил.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Ну, он рассказывал, что служащий этой фирмы уговорил его тайно вложить шесть тысяч фунтов в крупную англо-американско-иракскую нефтяную компанию. Абу передал ему чек, получил акции.

— Эти так называемые акции сейчас у вас?

— Да. В сумочке.

— Мы их предъявим в качестве первого вещественного доказательства. А пока расскажите, что затем произошло с вашим мужем.

— Абу как-то стало известно — не знаю откуда, — что той самой нефтяной компании вовсе не существует. И он понял, что тот человек его обманул.

— Понятно. И все это вы вчера вечером рассказали мистеру Чарлзу Грандисону Прентису? — Батлер небрежно махнул рукой. — Вот этому человеку?

— Да.

— Правда? И как он среагировал?

— Ох! — чуть не истерически воскликнула Сесиль. — Принялся со мной любезничать, кокетничать… — Изображая дядю Чарлза, взбешенная женщина помогала себе красноречивой жестикуляцией, мимикой и ужимками. — Схватил за руку, говорит: нет-нет-пет, полиции не надо рассказывать. Нет-нет-нет. Велел сказать полиции, будто не служащий конторы обманул Абу. Велел сказать, что какой-то обманщик прикинулся служащим…

— Вы так и сказали полиции?

— Да! — Сесиль беспомощно пожала плечами. — Поэтому соврала потом вам и моему сыночку. Ничего не могла поделать.

— И полиции солгали?

— Великий Боже, а что мне было делать? — вскричала Сесиль. Слезы начали размывать тушь па ресницах. — У меня выхода не было! — Она наставила на дядю Чарлза палец, словно кинжал. — Он мне угрожал!…

— Ах! — стрелой вылетело восклицание из уст Батлера. — Угрожал?

— Да!

— Чем же, скажите, пожалуйста?

Сесиль уронила руки на колени. Голова по-прежнему была гордо поднята.

— Я француженка, — объявила она, — а родилась в Марокко. Вчера вечером я вам рассказывала про своего первого мужа. — Она взглянула на Хью и Батлера. — Он… был грабителем по кличке Лис. Я любила его. Вам даже не понять, как я его любила! Часто помогала скрываться. Когда его застрелили в Ницце, вообще долго жить не хотела. А он, — снова указала Сесиль на дядю Чарлза, — сказал, что все обо мне знает от одного клиента из Марокко. Сказал, Интерпол до сих пор меня ищет, чтобы упечь в тюрьму за помощь мужу. Если я не сообщу полиции то, что он велел, он звякнет в Интерпол, и меня даже через столько лет посадят за решетку.

Запрокинув голову, держась левой рукой за лацкан пиджака, Батлер мягко и успокаивающе проговорил:

— А если я вас заверю, мадам, что Интерпол ни в чем вас не обвиняет?

Она открыла рот, но не вымолвила ни слова.

— От всей души уверяю вас в этом, мадам Фаюм. Английское отделение Интерпола находится рядом с информационным центром Нового Скотленд-Ярда. Благодаря любезности мистера Ли, я нынче утром все выяснил.

Сесиль заморгала, зашевелила губами. Батлер, не дав ей времени на раздумье, снова махнул рукой:

— Значит, этот человек вам угрожал?

— Да!

— Еще кто-нибудь слышал его угрозы?

Он снова и снова подчеркивал слово «угрозы», точно гвоздь вколачивал.

— Да. Посыльный Джонни, он за дверью стоял. Вряд ли жирный насмешник об этом догадывался, а Джонни все слышал.

— Вы согласитесь, мадам, повторить сказанное в суде под присягой?

— Если попросите, соглашусь.

— Мадам, вам полностью понятно значение английского слова «шантаж»?

Сесиль заколебалась.

— Это когда у кого-нибудь деньги выманивают? А если не заплатишь, сильно пожалеешь, о тебе наболтают каких-нибудь гадостей…

— Нет, — поправил ее барристер. — В большинстве своем люди именно так понимают это слово. На самом деле понятие шантажа гораздо шире.

— То есть как это?