/ / Language: Русский / Genre:detective / Series: Гидеон Фелл

Ведьмино логово

Джон Карр

В этом романе перед читателем впервые преодстает наиболее устоявшийся и долговечный детектив Карра, неуклюжий пьянчужка Гидеон Фелл, созданный в манере и традициях Г.К.Честертона, которого сам Карр боготворил.

…Мужчины в роду Старбертов погибают, сломав себе шею. Такова легенда, бытующая в деревне, где расположена Чаттерхэмская тюрьма, заброшенная уже сотни лет, но до сих пор хранящая свои ужасные тайны. Скотланд Ярд узнает об этой легенде после смерти Мартина Старбета. Но именно Гидеону Феллу предстоит раскрыть одно из самых коварных и таинственных преступлений…


Джон Диксон Карр

Ведьмино логово

1

Кабинет старого лексикографа тянулся во всю длину его небольшого дома. Это была огромная комната с поперечными балками на потолке, расположенная на несколько футов ниже уровня двери. Окна в задней ее части затенял высокий тис, сквозь ветви которого пробивались лучи вечернего солнца.

Есть что-то призрачное в дремотной прелести английского пейзажа. Это и сочная темная трава, и вечнозеленые кусты и деревья, и серенький шпиль церкви, и прихотливо вьющаяся белая лента дороги. Для американца, который помнит свои шумные бетонные автострады, утыканные красными бензоколонками и окутанные вонью выхлопных газов, он особенно приятен. Здесь человек может свободно передвигаться и не чувствовать себя чужеродным телом, даже если он идет по середине дороги. Тэд Рэмпол смотрел на солнце сквозь частую решетку оконных переплетов, на темно-красные ягоды, сверкающие среди зелени тиса, и его охватило чувство, которое путешественник испытывает только на Британских островах. Это ощущение, что земля наша стара как мир и находится во власти колдовских чар; ощущение того, что картины и образы, возникающие из одного только слова «веселая», – это не фантазия, а реальность. Дело в том, что Франция, например, меняется так же часто, как меняется мода, и кажется не старее, чем шляпка прошлого сезона. В Германии даже легенды похожи на новенький часовой механизм, вроде тех заводных кукол, которые можно увидеть в Нюрнберге. А вот английская земля кажется (как это ни невероятно) даже старее, чем ее башни, обросшие бородами из плюща. Звон вечерних колоколов доносится до нас, словно из глубины столетий; всюду царит тишина, в которой неслышно движутся призраки, а в глубине лесов все еще скрывается Робин Гуд.

Тэд Рэмпол взглянул на хозяина дома. Доктор Гидеон Фелл, тучное тело которого едва умещалось в глубоком кожаном кресле, набивал свою трубку и, казалось, добродушно размышлял над тем, что эта трубка ему только что сообщила. Доктор Фелл был не так уж стар, однако он, совершенно очевидно, составлял неотъемлемую часть своей комнаты – комнаты, которая, по мнению гостя, могла бы послужить иллюстрацией к какому-нибудь роману Диккенса. Здесь было просторно и тихо; между дубовыми балками потолка виднелась закоптелая штукатурка. Вдоль стен тянулись огромные дубовые книжные полки, похожие на саркофаги, а над полками – окна с частым косым переплетом, так что каждое стеклышко имело форму маленького ромба; что же касается книг, то сразу было видно, что это ваши друзья. В комнате царил запах пыльной кожи и старой пожелтевшей бумаги, словно все эти величественные старинные тома расположились здесь всерьез и надолго, повесив на вешалку свои шляпы.

Доктор Фелл слегка задыхался, утомленный даже таким ничтожным усилием, как набивание трубки. Он был тучен и ходил опираясь, как правило, на две трости. В лучах света, падавшего из передних окон, его длинные густые темные волосы, в которых, словно пышные белые плюмажи, сверкали седые пряди, развевались, как боевое знамя. Эта грозная копна как бы двигалась впереди него, прокладывая ему путь. Лицо у него было большое и круглое, покрытое здоровым румянцем, и на нем то и дело возникала мимолетная улыбка, появляясь откуда-то снизу, из-под многочисленных подбородков. Но что сразу обращало на себя внимание, так это чертики у него в глазах. Он носил пенсне на широкой черной ленте, и его маленькие глазки сверкали над стеклами, когда он наклонял вперед свою крупную голову; он мог быть свирепо-воинственным, и хитро-насмешливым и каким-то образом умудрялся сочетать в себе то и другое одновременно.

– Вы должны нанести визит Феллу, – сказал Рэмполу профессор Мелсон. – Во-первых, потому, что он мой старинный друг, а во-вторых, потому что он – одна из важнейших достопримечательностей Англии. Этот человек буквально начинен самой разнообразной информацией, не всегда понятной, порой бесполезной, но неизменно восхитительно-интересной. Он будет вас кормить и накачивать разными напитками до полного обалдения; говорить будет, не останавливаясь ни на минуту, на самые разнообразные темы, но в основном о былой славе старой Англии, ее забавах и развлечениях. Он любит джаз, комедии с оплеухами и мелодраму. Отличный старик, он вам обязательно понравится.

Все это было абсолютно верно. Его гостеприимный хозяин был исполнен радушия, в нем была какая-то наивность, ни намека на аффектацию, так что буквально через пять минут после встречи Рэмпол почувствовал себя как дома. Собственно, даже еще раньше. Профессор Мелсон писал Феллу о Рэмполе еще до того, как тот отправился в Англию, и получил в ответ письмо, которое почти невозможно было прочесть, но которое было зато украшено забавными рисунками и завершалось стихами по поводу сухого закона. А потом они случайно встретились в поезде, еще до того, как Рэмпол добрался до Чаттерхэма. Чаттерхэм, графство Линкольншир, находится примерно милях в двадцати от Лондона и совсем недалеко от самого Линкольна. Когда Рэмпол садился вечером в поезд, у него было скверное, подавленное настроение. В этом огромном сером Лондоне, с его дымом и грохотом уличного движения, он чувствовал себя одиноким и потерянным. Одиночеством был наполнен и грязный, покрытый копотью вокзал, где все скрежетало и ухало, где рябило в глазах от спешащих во всех направлениях обладателей сезонных билетов.

В залах ожидания было грязно и уныло, а у пассажиров, которые заходили в пропахший сыростью бар, чтобы пропустить рюмочку перед тем, как сесть в поезд и ехать домой, вид был еще более унылый. В тусклом свете вокзальных фонарей, таких же скучных, как и они сами, эти люди, казалось, были одеты в какое-то неопрятное латаное старье.

Тэд Рэмпол только что закончил университет и поэтому смертельно боялся казаться провинциальным. Он, правда, уже немало путешествовал по Европе, однако до сих пор это происходило под руководством родителей и по тщательно разработанному плану, с тем расчетом, чтобы получить за свои деньги все, что полагается. Ему всегда указывали, где и что нужно осматривать. Эти путешествия напоминали живой кинетоскоп[1], состоящий из почтовых открыток, снабженных лекциями. Оказавшись без руководства, он чувствовал себя растерянным, подавленным и даже испытывал некоторое негодование. К своему ужасу, он поймал себя на том, что сравнивает этот вокзал, отнюдь не в его пользу, с Главным Центральным[2] – большой грех с точки зрения лучших американских писателей.

Ах, да пошло оно все к черту!

Он усмехнулся, купил в киоске завлекательный роман и побрел к своему поезду. Он всегда испытывал затруднение, когда надо было считать эти проклятые английские деньги; там было ужасающее количество разнообразных монет совершенно непонятного достоинства. Составить нужную сумму было все равно что сложить картинку-головоломку – на это уходила уйма времени. И поскольку ему казалось, что промедление в этом случае выставляет его в невыгодном свете, будто он какой-то деревенский дурачок, он обычно давал продавцу банкнот, даже если покупал какой-нибудь пустяк, предоставляя все расчеты другой стороне. В результате в его карманах скапливалось столько мелочи, что каждый его шаг сопровождался звоном.

Так оно и было, когда он столкнулся с девушкой в сером пальто. Он именно столкнулся с ней в буквальном смысле этого слова. Все произошло из-за того, что ему было страшно неудобно, он весь звенел, словно ходячий кассовый аппарат. Он попробовал засунуть руки в карманы, чтобы держать монеты изнутри, что несколько затрудняло его движения, и вообще он был так этим занят, что не замечал, куда идет, и вдруг на что-то налетел. Раздался глухой удар, и он услышал, как у него под мышкой что-то ойкнуло.

Из карманов посыпалось. Он смутно различил звон катящихся по деревянной платформе монет. Весь покрывшись потом от смущения, он обнаружил, что держит кого-то за плечи, а перед глазами у него – лицо. Если бы он был способен в тот момент произносить те или иные звуки, он бы воскликнул: «Ничего себе!» Потом он пришел в себя настолько, чтобы рассмотреть это лицо. На них падал свет из вагона первого класса, возле которого они стояли, и он увидел: маленькое личико, насмешливо приподнятые брови. Она как бы смотрела на него издалека, глаза смеялись, однако в улыбке можно было прочесть сочувствие. Шапочка на ее блестящих черных волосах была надета кое-как, придавая ей бесшабашно-веселый вид, а синие глаза были настолько темного оттенка, что тоже казались почти черными. Воротник ворсистого серого пальто был поднят, что не мешало видеть улыбающиеся губы.

Она молчала, не зная, что сказать, а когда заговорила, в ее голосе слышался смех.

– А вы богатый человек, как видно. Не могли бы вы отпустить мои плечи?

Вдруг осознав, что под ногами у него валяются деньги, он поспешно отступил назад.

– Господи боже мой! Простите великодушно! Я настоящий баран. Я... Вы ничего не уронили?

– Сумочку, кажется, и книжку.

Он нагнулся, чтобы все это подобрать. Даже потом, когда поезд летел через напоенную ароматами тьму достаточно прохладной ночи, он не мог вспомнить, как начался разговор. Темные своды вокзала, дым и копоть, дребезжание багажных тележек были, казалось, не самыми подходящими условиями для начала, и тем не менее все оказалось в порядке. Ничего особенно умного сказано не было. Скорее, наоборот. Они просто стояли и произносили какие-то слова, но в душе у Рэмпола все запело. Он сделал интересное открытие: книжка, которую он только что купил, и та, что он выбил у нее из рук, написаны одним и тем же автором. Поскольку этим автором был мистер Эдгар Уоллес, такое совпадение вряд ли особенно поразило бы незаинтересованного человека, однако Рэмполу оно показалось весьма знаменательным. Он поймал себя на том, что отчаянно старается развить эту тему, опасаясь, что девушка в любую минуту может уйти. Он слышал, какими надменными и неприступными считаются англичанки, и думал, что она разговаривает с ним просто из вежливости. Но было что-то такое – возможно, в темно-синих глазах, которые прищурясь смотрели на него, – что говорило о другом. Она стояла прислонившись к стенке вагона, небрежно, по-мужски глубоко засунув руки в карманы ворсистого серого пальто, – самоуверенная маленькая фигурка с насмешливой улыбкой. И в какой-то момент ему показалось, что она так же одинока, как и он сам...

Он сказал, что направляется в Чаттерхэм, и спросил, где ее вещи. Она выпрямилась. И тут набежала какая-то тень. Легкий горловой голос – у нее была манера говорить отрывисто, проглатывая слова, – сделался вдруг нерешительным.

– Наши вещи у брата, – совсем тихо проговорила она и, помолчав, добавила: – Он наверняка опоздает на этот поезд. Вот уже свисток. Вам надо садиться.

Свисток орал как сумасшедший, заполнив резким звуком весь вокзал. Рэмполу казалось, что он вырывает что-то у него из рук. Игрушечный паровоз начал пыхтеть и заикаться; вокзальный свод вздрогнул; замигали огни.

– Послушайте, – громко проговорил он, – если вы едете следующим поездом...

– Садитесь же скорее!

Тут Рэмпол обезумел, сошел с ума, вроде этого свистка.

– К черту этот поезд! – заорал он. – Я могу ехать и на следующем. Мне, собственно, вообще никуда не надо ехать. Я...

Ей пришлось повысить голос. Ему показалось, что он разглядел ее улыбку, веселую и задорную.

– Глупый вы человек! Я ведь тоже еду в Чаттерхэм. Мы, наверное, там увидимся. Садитесь скорее!

– Вы уверены?

– Конечно.

– Ну, тогда ладно. Дело в том...

Она показала ему на поезд, и он вскочил в вагон как раз в тот момент, когда поезд тронулся. Он высунулся из окна в коридоре, стараясь еще раз ее увидеть, и услышал ее хрипловатый голос. Этот голос весьма отчетливо прокричал ему вслед весьма странную вещь:

– Если увидите призраки, приберегите их для меня!

Что за черт! Рэмпол глядел на темные силуэты пустых вагонов, на тусклые вокзальные фонари, которые, казалось, вздрагивали в такт движению поезда, и пытался осмыслить эту последнюю фразу. Слова, ее составлявшие, не вызывали особой тревоги, однако в них было что-то непонятное, многозначительное, что ли? Иначе и не выразишь. А может быть, все это просто шутка? Или слово «призрак» употребляется в Англии в переносном смысле? Входит в какое-нибудь цветистое выражение для обозначения, скажем, насмешки, пренебрежения или чего-нибудь в этом же роде? На мгновение ему стало жарко, шея под воротничком слегка вспотела. Нет, черт возьми! Это было бы сразу видно. Проводник, который проходил мимо в этот момент по коридору, увидел молодого человека, по всей видимости американца, который высунул голову навстречу паровозной саже и жадно вдыхал эту сажу радостными глотками, как если бы то был свежий горный воздух.

Угнетенное состояние прошло. В этом маленьком тряском поезде, в котором почти не было пассажиров, он чувствовал себя так, словно несся по водной глади на быстрой лодке. Лондон уже не казался ему таким огромным и могущественным, а поля и холмы не вызывали мысли об одиночестве. В этой чужой стране он отведал живительной влаги и вдруг почувствовал, что здесь у него есть близкий человек.

Багаж? Он похолодел, но тут же вспомнил, что носильщик занес его в купе какого-то вагона. С этим, значит, все в порядке. Он чувствовал, как пол дрожит у него под ногами; поезд, набирая скорость, с грохотом мчался вперед, трясясь и качаясь на поворотах, оставляя далеко позади протяжный рев свистка. Именно так начинаются приключения. «Если увидите призраки, приберегите их для меня!» Хрипловатый горловой голос – почему-то кажется, что его обладательница встала на цыпочки, – замирая, остается на платформе.

Если бы она была американкой, он мог бы спросить, как ее зовут. Если бы она была американкой... однако – он вдруг ощутил это совершенно отчетливо – он совсем не хочет, чтобы она была американкой. Широко поставленные синие глаза, лицо, чуть слишком широкое, чтобы быть совершенным, алые губы, которые морщила улыбка; во всем этом была какая-то экзотика, и в то же время ее внешность была такой же англосаксонской, как несокрушимые кирпичные стены Уайтхолла. Ему нравилась ее манера произносить слова, как бы с оттенком насмешки. Она казалась прохладной и чистой – так выглядят люди, привыкшие бродить по сельским просторам. Отвернувшись от окна, Рэмпол почувствовал сильное желание подтянуться на руках, уцепившись за верхушку двери в купе. Он бы так и сделал, если бы ему не помешало присутствие весьма мрачного и чопорного джентльмена с огромной трубкой и в дорожной шапочке, надвинутой на ухо на манер берета; он сидел у одного из соседних окон, уставив бессмысленный взор в пространство. Этот человек до такой степени походил на карикатурный тип англичанина из комиксов, что Рэмпол вполне готов был увидеть, как он, спотыкаясь и оглядываясь, бежит по коридору, приговаривая: «Что такое? Что такое? Что такое?», вздумай он, Рэмпол, сделать что-либо подобное.

Пройдет совсем немного времени, и он вспомнит этого человека, пока же было ясно только одно: он голоден и не прочь выпить. Он вспомнил, что где-то в поезде, впереди, есть вагон-ресторан. Выяснив, что его багаж находится в курительном отделении, он стал пробираться по узкому проходу в поисках пищи. Поезд шел сейчас по пригородным районам, в ущелье, образованном двумя световыми стенами, вагон скрипел и качался, над головой то и дело раздавался пронзительный паровозный гудок. К удивлению Рэмпола, в вагоне-ресторане оказалось довольно много людей; там было тесно, стоял тяжелый запах пива и растительного масла. Садясь за столик, за которым напротив него уже сидел какой-то человек, он подумал, что крошек и пятен на скатерти несколько больше, чем требуется, и снова упрекнул себя за свой проклятый провинциализм. Столик качался в такт движению вагона, в свете электрических ламп поблескивали никель и полированное дерево, и он с интересом наблюдал, как его визави пристраивает к своим усам стакан с пивом. Вытянув с удовольствием пенистую жидкость, человек поставил стакан на место и заговорил.

– Добрый вечер, – любезно начал он. – Вы молодой Рэмпол, не так ли?

Если бы он добавил: «Вы, кажется, прибыли из Афганистана», это не могло бы удивить Рэмпола сильнее.

Незнакомец захохотал, от чего его многочисленные подбородки пришли в движение. «Хе-хе-хе», – смеялся он, ну, точно опереточный негодяй в спектакле. Маленькие глазки улыбались американцу поверх пенсне, которое он носил на широкой черной ленте. Пышная его шевелюра содрогалась от хохота, а может быть, от тряски, а может, от того и другого вместе. Он протянул руку.

– Видите ли, я – Гидеон Фелл. Боб Мелсон писал мне о вас. Я понял, что это вы, в тот самый момент, как вы вошли в вагон. По этому поводу мы должны выпить бутылочку вина. Собственно, две бутылочки: одну за вас и другую за меня. Хе-хе-хе! Официант!

Он повернулся в своем кресле, словно феодальный барон, повелительно вытянув руку.

– Моя жена, – продолжал доктор Фелл, продиктовав официанту заказ, которому позавидовал бы Гаргантюа, – моя жена никогда не простила бы мне, если бы я не перехватил вас в поезде. Она и так вся в запарке: и лучшая спальня не в порядке, там штукатурка сыплется с потолка, и поливалка для газона испортилась, не желала работать, пока не пришел наш пастор, а когда он за нее взялся, его с ног до головы окатило водой. Хе-хе-хе. Выпейте. Не знаю, что это за вино. Никогда не спрашиваю. Вино и вино, с меня этого достаточно.

– Ваше здоровье, сэр.

– Благодарю вас, мой мальчик. Позвольте мне, – начал он, но потом, вероятно, вспомнил о своем недавнем визите в Америку. – Впрочем, не будем тянуть резину. Хе-хе. Итак, вы любимый выученик Боба Мелсона? Он, кажется, говорил, что вы занимаетесь историей Англии? Собираетесь стать доктором философии, а затем заняться преподаванием?

Рэмпол вдруг почувствовал себя отчаянно молодым и глупым, несмотря на благожелательность, которую можно было прочесть на лице доктора. Он пробормотал что-то невразумительное.

– Отлично, – сказал доктор. – Боб хвалил вас, однако отметил: «Слишком уж у него богатое воображение», – так и сказал. Хм! А вот я думаю иначе. Они должны почувствовать величие и славу, говорю я, величие и славу! Вот когда я читал лекции в вашем Хейверфорде, они, может, не так уж много усвоили из английской истории, зато кричали «ура», мой мальчик, да, кричали «ура», когда я рассказывал им о великих битвах. Я помню, – продолжал он, а лицо его сияло, как будто в лучах заходящего солнца, – помню, как я учил их петь застольную песню солдат Готфрида Бульонского, – пели ее во время первого крестового похода, в 1187 году[3]. Сам я был запевалой, а они все подхватывали и, как положено, притопывали в такт ногами; и вдруг появляется один ненормальный, профессор математики; он держится за голову и заявляет (удивительно выдержанный господин, так сказать): не будем ли мы так добры и не перестанем ли топать, а то у них там, внизу, доска свалилась со стены. «Это неприлично, – говорит он, – пуфф, пуфф, кхм, весьма неприлично». – «Ничего неприличного, – говорю я, – это просто „Laus Vini Exercitus Crucis“[4]. – «Черта с два, – говорит он. – Что, я не знаю „Мы придем домой не раньше утра“, что ли?» И тут мне пришлось объяснять ему классические варианты... Хэлло, Пейн! – загремел доктор, прервав свою тираду и махая салфеткой в сторону прохода.

Обернувшись, Рэмпол увидел того самого мрачного и чопорного господина с трубкой, на которого обратил внимание недавно в коридоре вагона. Шапочку он снял, обнажив жесткий ежик седых волос; лицо – длинное и темное, почти коричневое. На ходу он весь раскачивался и трясся, словно выбирая место, куда бы упасть. Он проворчал что-то не слишком учтивое, остановившись возле их столика.

– Мистер Пейн – мистер Рэмпол, – познакомил их доктор Фелл.

Пейн посмотрел на американца, белки его глаз при этом странно сверкнули; взгляд казался подозрительным.

– Мистер Пейн – наш чаттерхэмский стряпчий, – объяснил доктор. – Послушайте, Пейн, где ваши подопечные? Я хотел, чтобы молодой Старберт выпил с нами стаканчик вина.

Тонкая худая рука Пейна потянулась к подбородку и стала его поглаживать. Голос у него был сухой и скрипучий, говорил он с трудом, словно ему приходилось заводить себя ключом.

– Не явились, – коротко ответил он.

– Хм-м, хе-хе. Не явились?

«От этой тряски, – подумал Рэмпол, – у Пейна развалятся все кости». Тот моргнул, продолжая поглаживать подбородок.

– Нет. Я подозреваю, – сказал адвокат, указывая на винную бутылку, – что он и так уже достаточно выпил. Возможно, мистер... м-м-м... Рэмпол может кое-что нам об этом сообщить. Мне было известно, что ему не очень-то улыбается мысль просидеть целый час в Ведьмином Логове, но я все-таки не думал, что все эти мрачные легенды, связанные с тюрьмой, помешают ему явиться и исполнить то, что от него требуется. Впрочем, время еще, конечно, есть.

«Ничего не понимаю, – думал Рэмпол. – Ерунда какая-то. В жизни не слышал ничего подобного. «Просидеть час в Ведьмином Логове», «легенды, связанные с тюрьмой»... А тут еще этот коричневый тип, у которого, того и гляди, руки-ноги отвинтятся; весь в морщинах, белки сверкают, а смотрит на тебя так же бессмысленно, как только что смотрел в окно». Рэмпол уже начал ощущать на себе действие вина. Что, черт возьми, все это означает?

– Прошу... прошу прощения, – проговорил он и оттолкнул от себя стакан.

В горле у Пейна что-то заворочалось и заскрипело.

– Быть может, я ошибаюсь, сэр, но мне показалось, что я видел, как вы беседовали с сестрой мистера Старберта перед самым отходом поезда. Я подумал, что вы, может быть...

– С сестрой мистера Старберта, верно, – сказал американец, Чувствуя, что кровь начинает пульсировать у него в горле. – Но с самим мистером Старбертом я не знаком.

– Правда? – сказал Пейн, и у него в горле снова что-то щелкнуло. – Понятно. Ну, так...

Рэмпол видел, что умные маленькие глазки доктора Фелла весело и внимательно смотрят сквозь очки, пристально наблюдая за Пейном.

– Послушайте, Пейн, – сказал доктор. – А он ведь боится не того, что встретит кого-нибудь из тамошних висельников, верно?

– Конечно, нет, – ответил адвокат. – Прошу прощения, джентльмены, я должен пообедать.

2

Остальная часть путешествия вспоминалась впоследствии Рэмполу как погружение в самую глубь страны, проникновение в прохладные таинственные области, где оставались вдали огни городов и паровозные гудки эхом отдавались в просторном пустеющем небе. Доктор Фелл положил конец разговору о Пейне, заключив эту тему презрительной тирадой.

– Да ну его, – фыркнул он. – Спорит по каждому поводу. Не обращайте на него внимания. А хуже всего то, что этот человек – математик. Да-с, математик, – повторил доктор Фелл, грозно уставившись на свой салат, словно ожидая найти в листиках латука бином Ньютона. А уж ему-то вовсе не следовало бы болтать.

Старый лексикограф не выразил ни малейшего удивления по поводу того факта, что Рэмпол был знаком с сестрой таинственного Старберта, за что американец был ему благодарен. А сам, в свою очередь, не стал задавать никаких вопросов о странных вещах, услышанных им в тот вечер. Он откинулся в кресле, приятно разогретый вином, и слушал своего собеседника. Рэмпол не взялся бы выступать в роли знатока по поводу совместимости разных напитков, однако был слегка ошарашен, видя, как Фелл наливает в бокалы вино после портера, а потом, в конце обеда, завершает все это пивом. Тем не менее он мужественно поддерживал компанию, выпивая каждый налитый ему бокал.

– Что касается этого напитка, – разглагольствовал доктор так, что его голос гулко разносился по всему вагону, – что касается этого пойла, послушайте только, что сказал Эльвисмал: «Элем зовется он средь людей, но боги зовут его пивом». Вот так-то!

Красный от выпитого вина, он все говорил и говорил, раскачиваясь на своем стуле, роняя пепел от сигары на галстук, то и дело принимаясь смеяться. Только после того, как официант начал ходить возле их столика, почтительно покашливая, удалось его уговорить уйти из ресторана. Громко ворча, опираясь на две свои палки, доктор Фелл с трудом двинулся из ресторана, сопровождаемый Рэмполом. Дойдя до своего вагона, они уселись друг против друга в уголке пустого купе. Фонарь в купе почти не давал света, там было даже темнее, чем снаружи за окном. Доктор Фелл, сгорбившись бесформенной массой в своем уголке, был похож – на фоне линялой обивки сиденья и висевших над его головой еле различимых фотографий – то ли на лешего, то ли на домового. Он хранил молчание, тоже, вероятно, почувствовав нереальность царившей вокруг атмосферы. Прохладный северный ветер становился все свежее, на небе взошла луна. Там, вдали, куда не достигал летящий перестук колес, лежали древние, густо заросшие усталые холмы, а деревья были похожи на похоронные букеты. Молчание в конце концов нарушил Рэмпол. Он не мог больше сдерживать свое любопытство. Поезд с лязгом остановился у платформы какой-то деревушки. Было совсем тихо, если не считать протяжных вздохов паровоза.

– Не могли бы вы мне объяснить, сэр, – начал американец, – что имел в виду мистер Пейн под словами «просидеть целый час в Ведьмином Логове»? Что все это означает?

Доктор Фелл, очнувшись от забытья, казался испуганным. Он наклонился к собеседнику, так что лунный свет блеснул на стеклах его пенсне. В наступившей тишине слышались тяжелые вздохи паровоза, похожие на то, как дышит загнанная лошадь, и тонкий металлический звон – за окном жужжали комары. Что-то звякнуло, и поезд дернулся. Качнулся и замигал фонарь.

– А? Что? Господи, я ведь думал, что вы знакомы с Дороти Старберт, мой мальчик. Мне не хотелось расспрашивать.

Ага, это, очевидно, сестра. Спокойно, нужно действовать осторожно.

– Я только сегодня с ней познакомился, – сказал Рэмпол. – Почти ничего о ней не знаю.

– Так, значит, вам ничего не известно о Чаттерхэмской тюрьме?

– Решительно ничего.

Доктор поцокал языком.

– Значит, вы узнали все это только сейчас, от Пейна.Он принял вас за старого знакомого... Видите ли, сейчас в Чаттерхэме тюрьмы уже нет. Здание не используется посвоему назначению с тысяча восемьсот тридцать седьмого года, теперь оно постепенно разрушается.

Мимо них с грохотом проехала багажная тележка. В темноте на мгновение вспыхнул какой-то фонарь, и Рэмпол успел разглядеть, что на лице доктора Фелла появилось странное выражение.

– А вы знаете, почему ее перестали использовать? – спросил он. – Из-за холеры. Да-да, конечно, из-за холеры. Впрочем, была и еще одна причина. Говорят, что эта другая причина была гораздо серьезнее.

Рэмпол достал сигарету и закурил. В тот момент он не мог бы проанализировать свои чувства, однако было ясно, что все его существо находится в состоянии крайнего напряжения, он испытывал нечто вроде удушья; позже ему казалось, что у него что-то случилось с легкими. В темном купе он глубоко вдохнул свежий влажный воздух.

– Всякая тюрьма, – продолжал доктор Фелл, – а в особенности тюрьмы того времени – ужасное место. А эта к тому же была построена вокруг Ведьмина Логова.

– Ведьмина Логова?

– Это место, где в старину вешали ведьм и колдуний. Да и обычных преступников, естественно, вешали там же. Кха-кха! – Доктор Фелл долго и звучно откашливался. – А про ведьм и колдуний я говорю потому, что именно это обстоятельство производило наибольшее впечатление на народные умы...

Линкольншир – болотистая страна. В древности Линкольн называли Ллин-дун, что означает «город на болоте»; римляне превратили его в Линдум-Колони. Чаттерхэм находится на некотором расстоянии от Линкольна. Но ведь Линкольн теперь современный город, а вот мы – нет. У нас богатые почвы, топи и болота, много болотной птицы и густые туманы; здесь людям чудится всякое, в особенности на закате. А?

Поезд с грохотом снова катился вперед. Рэмпол принужденно засмеялся. Этот толстяк, который непрерывно хохотал, наливался пивом и вином, был очень похож на веселый окорок, однако теперь у него был задумчивый и даже несколько зловещий вид.

– Чудится всякое, сэр?

– Они построили тюрьму таким образом, что виселицы оказались в центре. Два поколения Старбертов были в этой тюрьме смотрителями. У вас в Америке такая должность называется «начальник тюрьмы». Все Старберты, согласно преданию, погибали, сломав себе шею. Не очень-то приятная перспектива, верно?

Фелл зажег спичку, чтобы закурить сигару, и Рэмпол увидел, что он улыбается.

– Я вовсе не собираюсь пугать вас рассказами о призраках, – добавил он, попыхтев некоторое время над своей сигарой. – Я просто стараюсь вас подготовить. У нас нет вашей американской живости, воздух, наверное, такой. Поэтому не удивляйтесь, если услышите о «Пэгги, что блуждает с фонарем» или о чертенке, который обитает в линкольнском соборе. А в особенности если вам будут рассказывать о тюрьме.

Наступило молчание. Потом заговорил Рэмпол.

– Я не имею ни малейшего желания смеяться над такими вещами. Мне всю жизнь хотелось посмотреть на дом с привидениями. Я, конечно, в них не верю, но это не умаляет моего любопытства... А что это за история, которую рассказывают о тюрьме?

– Слишком яркое воображение, – пробормотал доктор Фелл, пристально глядя на пепел своей сигары. – Так сказал про вас Мелсон. Завтра вы услышите целиком. У меня сохранились копии документов. Однако молодому Мартину придется провести свой час в кабинете смотрителя, открыть сейф и посмотреть, что там находится. Видите ли, вот уже около двухсот лет Старберты владеют участком земли, на котором построена тюрьма. Она и до сих пор им принадлежит. Местные власти никогда на нее не посягали, и она переходит по наследству старшему сыну без права отчуждения, как говорят юристы, то есть ее нельзя продать. В вечер того дня, когда старшему Старберту исполняется двадцать пять лет, он должен отправиться в кабинет смотрителя в тюрьме, открыть находящийся там сейф и положиться на волю случая...

– В каком смысле, сэр?

– Право, не знаю. Никому не известно, что находится там, внутри. Сам наследник не имеет права об этом говорить до того момента, когда он будет вручать ключи своему сыну.

Рэмпол поежился. Он живо представил себе серые развалины, железную дверь, человека с лампой в руке, который поворачивает в скважине заржавленный ключ.

– Боже мой! – воскликнул он. – Это звучит так, словно...

Однако он не мог подобрать подходящего сравнения и поймал себя на том, что у него на лице появилась принужденная улыбка.

– Это Англия, мой мальчик. А в чем дело?

– Я просто подумал, что, если бы это происходило в Америке, вокруг тюрьмы собрались бы журналисты, кинорепортеры и толпы зевак, чтобы посмотреть, что происходит.

Он вдруг сообразил, что сказал что-то не то. С ним постоянно происходят подобные вещи. Иметь дело с этими англичанами – все равно что пожимать руку другу, которого, как тебе кажется, ты прекрасно знаешь, и вдруг обнаружить, что в твоей руке – пустота, один туман. Мысль здесь не встречала ответа, и никакое сходство языка не могло заполнить эту брешь. Он видел, что доктор Фелл смотрит на него поверх очков, прищурив глаза; в следующую секунду, к его великому облегчению, доктор рассмеялся.

– Я же вам говорю: это Англия, – сказал он. – Ни один человек не станет его беспокоить. Ведь все это слишком тесно связано с поверьем, что Старберты погибают, сломав себе шею.

– Ну и что?

– Самое странное, – сказал доктор Фелл, наклонив свою крупную голову, – что, как правило, так оно и происходит.

Больше на эту тему не говорили. Вино, выпитое за обедом, видимо, несколько утихомирило возбуждение доктора, или же он предавался размышлениям, что можно было заключить по равномерной пульсации его сигары, которая то вспыхивала, то вновь покрывалась пеплом. Он накинул на плечи старый рваный плед, длинные густые волосы то и дело падали ему на лицо. Рэмпол мог бы подумать, что он дремлет в своем уголке, если бы не глаза – умные, проницательные глаза, глядящие сквозь пенсне на широкой черной ленте.

Чувство нереальности, владевшее американцем, окончательно утвердилось в нем к тому моменту, когда они приехали в Чаттерхэм. Красные огоньки последнего вагона скрылись, унеся с собой прощальный гудок паровоза; на платформе царила тишина. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответил целый хор других, потом все стихло.

Белая дорога вьется меж деревьев и ровных лугов. Места болотистые, над землей стелется туман, черная вода поблескивает в свете луны. Кусты живой изгороди источают аромат боярышника; светлая зелень хлебов покрывает холмистые поля; отовсюду слышатся размеренные трели сверчков; на траве сверкают прозрачные капли росы. Доктор Фелл в своей широкополой шляпе, с накинутым на плечи пледом, с трудом шагает впереди, опираясь на две палки. Он ездил в Лондон всего на один день, объясняет он, и багажа при нем нет никакого. Рэмпол шагает следом, неся в руках тяжелый чемодан. Он на мгновение испугался, увидев впереди какую-то фигуру, – по дороге двигался человек в непрезентабельном пальто и дорожной шапочке, рассыпая искры из своей трубки. Потом он сообразил, что это Пейн. Несмотря на неуклюжую походку, адвокат двигался с приличной скоростью. Вот тип, не хочет с нами знаться! Рэмпол, казалось, слышал, как тот ворчит себе под нос, шагая по дороге. Однако ему особенно некогда было думать о Пейне, в нем все пело в предчувствии приключения под этим огромным чуждым небом, где даже звезды были ему незнакомы. Он ощущал себя песчинкой, затерянной в этой старой как мир Англии.

– Вот она, тюрьма, – сообщил доктор Фелл.

Они одолели небольшой подъем и остановились. Внизу перед ними простирались широкие поля, разгороженные стенками живой изгороди. Впереди сквозь листву деревьев, окаймлявших поля, Рэмпол разглядел шпиль деревенской церкви; тут и там мерцали серебряные точки, это лунный свет отражался в окнах крестьянских домиков, мирно спящих в благоухании теплой ночи. Слева, недалеко от них, возвышался большой красный кирпичный дом строгого стиля с белыми оконными рамами, окруженный подстриженными деревьями парка, через который к дому вела дубовая аллея. (Это Холл, сообщил доктор Фелл через плечо.) Однако внимание американца было приковано к тому, что он увидел с правой стороны. Там, на фоне ночного неба, нарушая гармонию этих мест, высились величественные в своей примитивности стены Чаттерхэмской тюрьмы.

Они были достаточно высоки, хотя в изменчивом свете луны казались еще выше. «Как похоже на горб», – подумал Рэмпол; дело в том, что в одном месте стена шла по гребню невысокого холма, образуя круглый выступ на вершине. Сквозь трещины старинной каменной кладки пробивались плети вьющихся растений, словно маня кого-то своими гигантскими гибкими пальцами. Верхний край стены ощетинился железными зубьями острых шипов, а за ними громоздилось беспорядочное скопление печных труб. Казалось, что все в этом месте было не только пропитано сыростью, но и покрыто слизью, оставленной обитавшими там ящерицами; было такое впечатление, что само болото просочилось внутрь сквозь стены и отравило все своими миазмами.

– По-моему, тут полно комаров, – вдруг сказал Рэмпол. – Так и вьются вокруг головы. Вам не кажется?

Его голос прозвучал неожиданно резко. Откуда-то доносился унылый хор лягушек, словно это жаловались старики инвалиды. Доктор Фелл поднял палку, указывая на что-то.

– Посмотрите-ка туда, на этот горб на холме (как странно, что он употребил именно это слово!), видите? Вон там, где шотландские ели? Эта стена идет вокруг виселицы, это и есть Ведьмино Логово. В старые времена, когда виселица стояла на краю обрыва, они устраивали дополнительное представление: брали для петли длинную веревку и сталкивали приговоренного вниз в расчете на то, что голова, быть может, оторвется – на потеху зрителям. Тогда ведь не было специальных приспособлений в виде скамейки, которую выбивают из-под ног.

Рэмпол вздрогнул, представив себе все это в натуре. Жаркий день, пышная зелень окрестных лугов и деревьев, белые ленты дорог, над которыми вьется пыль, маки на обочинах. Глухо гудящая толпа людей в париках и коротких, по колено, панталонах. На вершину холма медленно поднимается по дороге повозка, на ней – тесная группка мужчин, одетых в черное; и вот кто-то уже болтается, словно жуткий маятник, над Ведьминым Логовом. В первый раз ему показалось, что окрестность не молчит – гудит от беспорядочного говора толпы. Он обернулся и увидел, что доктор Фелл не сводит с него глаз.

– А что они сделали, когда была построена тюрьма?

– Использовали ее по назначению. Однако считалось, что оттуда слишком легко убежать – недостаточно высокие стены, как они думали, и много дверей. Поэтому под виселицей устроили нечто вроде колодца. Почва здесь болотистая, так что наполнился он легко и быстро. Если кто вырвется и попробует прыгнуть, он попадет в этот водоем и... Их оттуда не вытаскивали. Не очень-то было, наверное, приятно умирать среди всего того, что там плавает.

Доктор переминался с ноги на ногу, и Рэмпол подхватил чемодан, чтобы идти дальше. Разговаривать было неприятно: голоса раздавались слишком громко и гулко; и кроме того, все время возникало ощущение, что кто-то тебя подслушивает...

– Это оказалось полезно и для тюремного обихода, – сказал доктор, пройдя несколько шагов и тяжело, со свистом, дыша.

– Что вы имеете в виду?

– Когда дело бывало кончено и человек повешен, надо было разрезать веревку и снять тело, так вот, веревку разрезали, а тело просто падало в колодец. И когда там началась холера...

Рэмпол почувствовал, что его мутит, вот-вот начнет рвать. Его бросило в жар, несмотря на прохладный воздух. В листве деревьев пробежал легкий шорох.

– Я живу недалеко отсюда, – продолжал его собеседник, словно он не сказал ничего необычного. Он говорил даже с приятностью, как если бы указывал на красоты городского пейзажа. – Мы живем на краю деревни. Отсюда очень хорошо видна та часть тюрьмы, где находится виселица, а также кабинет смотрителя.

Пройдя еще полмили, они свернули с дороги и пошли по узкой тропинке. И вот перед ними погруженный в дрему причудливый старый дом: верхняя часть – перекрещенные балки и штукатурка, а нижняя – увитый плющом. камень. Месяц тускло блестит на ромбиках оконных стекол, у дверей – вечнозеленые кусты, на некошеном газоне белеют маргаритки. Какая-то ночная птица жалуется во сне, притаившись в густом сплетении плюща.

– Мы не будем будить мою жену, – сказал доктор Фелл, – она наверняка оставила для нас холодный ужин на кухне и достаточно пива. Я... В чем дело? Что там такое?

Он вздрогнул. Со свистом втянул в себя воздух, почти что подпрыгнул на месте, – Рэмпол услышал, как скользнула одна из палок по мокрой траве. Американец посмотрел вдаль, туда, где меньше чем в четверти мили через луг высилась над шотландскими елями Чаттерхэмская тюрьма с Ведьминым Логовом в середине.

Рэмпол почувствовал, что его обдало жаром, все тело покрылось потом.

– Ничего, – громко ответил он, а потом стал горячо убеждать своего спутника: – Послушайте, сэр. Мне очень не хочется причинять вам неудобства. Я бы поехал другим поездом, только все остальные приходят в такое неудобное время. Я могу пойти в Чаттерхэм, найду там отель, или скромную гостиницу, или...

Старый лексикограф закудахтал, зашелся смехом. Смех его в этом месте и в этот момент прозвучал успокоительно.

– Пустяки, – прогудел он и хлопнул Рэмпола по плечу.

Тут Рэмпол подумал: «Он считает, что я испугался», – и быстро согласился. Пока доктор Фелл разыскивал свой ключ, он снова посмотрел в сторону тюрьмы.

Вполне возможно, что на него оказали известное воздействие старинные предания. Но на какое-то мгновение – он мог бы в этом поклясться – он увидел, как что-то выглядывает поверх тюремной стены. И у него было леденящее душу ощущение, что это «что-то» – мокрое.

3

Сидя теперь в кабинете доктора Фелла в первый вечер своего пребывания в «Доме под тисами» – так назывался коттедж, – он решил подвергнуть сомнению все фантастическое и невероятное. Спокойный, солидный дом с его керосиновыми лампами и примитивной канализацией вызывал в нем такое чувство, словно он в Адирондакских горах, проводит там отпуск в охотничьем шале; что сейчас все отправятся в Нью-Йорк, захлопнется дверца машины, а откроет ее уже привратник городского дома, где находится его квартира.

Но ведь все-таки он здесь; в залитом солнцем саду жужжат пчелы, там – солнечные часы, здесь – скворечник; пахнет старым деревом и чистыми занавесками. Разве бывает такое где-нибудь, кроме старой Англии? Яичница с беконом имеет здесь совершенно особый вкус, он никогда не ел ничего подобного. И трубочный табак – тоже. Сельская природа не казалась здесь искусственной, такой ее воспринимают люди, которые проводят в деревне только свой отпуск. Ничего общего не имела она и с чахлыми кустиками искусственного сада, разбитого на крыше небоскреба.

А вот и доктор Фелл, в белой широкополой шляпе он обходит свои владения; вид у него сонно-добродушный, он умудряется, ничего не делая, сохранять вид сосредоточенный и старательный. И миссис Фелл, маленькая, суетливая, веселая женщина, которая постоянно что-нибудь опрокидывает. Двадцать раз за утро слышался грохот, после которого она восклицала: «Вот черт!» – и принималась ликвидировать последствия, пока не наступала очередная катастрофа. Кроме того, у нее была привычка высовывать голову из всех окон дома поочередно и задавать какой-нибудь вопрос своему мужу. Только что вы видели ее в окне над парадной дверью, и вот она уже выглядывает из другого, в задней части дома, словно кукушка из часов, и приветливо машет рукой Рэмполу или спрашивает мужа, куда он засунул то-то и то-то. Доктор обычно смотрел на нее с удивлением и не мог припомнить, куда именно. Она снова скрывалась в доме – для того, чтобы тут же появиться уже из бокового окна с подушкой или пыльной тряпкой в руке. Рэмполу, который сидел под лампой и курил трубку, все это напоминало швейцарский барометр, в котором из маленького домика то и дело выбегали вертящиеся фигурки и возвращались назад, предсказывая таким образом погоду.

Утренние часы доктор Фелл обычно отводил писанию своего великого труда: «Обычаи, связанные с употреблением различных напитков в Англии с древнейших времен», монументального произведения, для создания которого ему понадобилось шесть лет научных исследований. Ему доставляло огромное удовольствие проследить происхождение какого-нибудь старинного выражения, вроде «напился до изумления», «промоем глазоньки», «гей, крути колеса!», собирать прибаутки и присловья, в которых фигурируют «хандра», «здоровье», «стужа» и почему-то «перчатки» – короче говоря, словечки, бывшие в обиходе у любителей выпить. Даже в разговорах с Рэмполом он пускался в отчаянные споры по поводу трактатов допотопных авторов, подобных Тому Нэшу («Пирс-Нищий») или Джорджу Гаскойну[5] («Почтительнейшие рекомендации благородным господам по части деликатных увеселений, в коих также содержится решительное порицание неумеренных возлияний и попоек грубых простолюдинов»).

Минуло утро с его трелями дроздов, доносившимися с ближайшего луга, со спокойно дремлющим в небе солнышком, в лучах которого растворились все злые чары Чаттерхэмской тюрьмы. Когда наступил полдень, Рэмпол отправился в кабинет доктора, где хозяин дома был занят тем, что набивал свою трубку. Доктор Фелл был одет в охотничью куртку, его белая шляпа висела на уголке каминной полки. На столе были в беспорядке разбросаны бумаги, на которые он то и дело поглядывал.

– К чаю у нас будут гости, – объявил доктор, – придут пастор и молодой Старберт с сестрой. Они, знаете ли, живут в Холле; почтальон мне сказал, что они приехали сегодня утром. Возможно, явится и их кузен, мрачный, угрюмый субъект, если хотите знать мое мнение. Вам, наверное, не терпится узнать еще что-нибудь об этой тюрьме.

– Конечно, если это не...

– Не будет нарушением тайны? О нет. Об этом все уже знают. Мне самому любопытно посмотреть на этого Мартина. Он провел два года в Америке, и после смерти их отца в Холле заправляла делами его сестра. Отличная, кстати, девушка. Старый Тимоти скончался при довольно любопытных обстоятельствах.

– Сломал себе шею? – спросил Рэмпол, заметив, что его собеседник запнулся.

– Шею не шею, – проворчал тот, – а вот все остальное – это точно. На нем живого места не осталось. Он ехал верхом – это было вскоре после заката, – и его сбросила лошадь, очевидно, в тот момент, когда он спускался с пригорка возле Чаттерхэмской тюрьмы, у самого Ведьмина Логова. Нашли его поздно ночью, он лежал в кустах у дороги. Лошадь бродила рядом, она не то ржала, не то выла – словно бы от страха. Его обнаружил Дженкинс, один из его арендаторов, так вот, он говорил, что эти звуки – самое страшное, что ему доводилось слышать в жизни. Старик умер на следующий день. До самого конца был в полном сознании.

Несколько раз за время пребывания в доме доктора Рэмполу казалось, что его хозяин над ним потешается, как над всяким американцем. Однако сейчас он понял, что это не так. Доктор Фелл так упорно возвращался к этим кровавым подробностям просто потому, что сам был чем-то встревожен. Он говорил, словно желая найти облегчение. В том, как бегали его глаза, как он беспокойно ерзал в своем кресле, ощущались неуверенность, подозрительность, даже страх. Его астматическое дыхание громко раздавалось в спокойной комнате, где сгущались предвечерние сумерки.

– Эта история, по-видимому, воскресила старинные суеверия, – заметил Рэмпол.

– Совершенно верно, – отозвался доктор. – Суеверий, впрочем, здесь и без того достаточно. Нет-нет, похоже, что все это пахнет чем-то более серьезным.

– Вы хотите сказать...

– Убийство, – проговорил доктор Фелл.

Он склонился вперед, глаза его за стеклами пенсне казались огромными, на старчески румяном лице застыло напряженное выражение. Он быстро заговорил:

– Я ничего не утверждаю, имейте это в виду. Все это, может быть, чистая фантазия и вообще не имеет ко мне никакого отношения. М-м-м... Но доктор Маркли, коронер, который расследовал это дело, сказал, что ушиб, который был обнаружен в основании черепа у умершего, мог, конечно, быть результатом падения, но мог быть вызван и другими причинами. Мне показалось, судя по его виду, что это совсем не было похоже на результат падения с лошади. Скорее можно было себе представить, что его топтали ногами. И лошадь тут, конечно, ни при чем. И еще одно: дело было в октябре, и было довольно сыро, однако все это никак не объясняет того обстоятельства, что он был мокрый насквозь.

Рэмпол, который пристально наблюдал за своим собеседником, обратил внимание на то, что тот крепко вцепился пальцами в ручку кресла.

– Но вы говорите, что он был в сознании? Он что-нибудь сказал?

– Меня там, конечно, не было. Я все узнал от пастора и еще от Пейна. Вы помните Пейна? Да, он говорил, и, по-видимому, не только говорил. Он, верно, был в каком-то неестественном, прямо-таки дьявольском возбуждении. На рассвете они поняли, что он умирает. До этого он непрерывно писал; доктор Маркли говорит, что ему приспособили доску, чтобы он мог это делать. Пытались отобрать у него перо, но он только оскалился. «Инструкции для моего сына», – сказал он. Мартин находился в Америке, как я вам уже говорил. «Он ведь должен пройти через свое испытание, разве не так?»

Доктор Фелл замолчал и стал набивать трубку. Он втягивал в чашечку пламя от спички с такой силой, словно надеялся, что это поможет ему что-то понять.

– Они не были уверены, нужно ли звать пастора, мистера Сондерса, поскольку Тимоти, этот старый грешник, яростно ненавидел церковь. Однако он всегда говорил, что Сондерс – порядочный человек, несмотря на то, что они по-разному смотрят на вещи, и вот на рассвете за пастором послали – на тот случай, если Тимоти согласится выслушать напутственную молитву. Пастор пошел к нему один и через некоторое время вышел, отирая пот со лба. «Боже правый! – проговорил он так, как будто это были начальные слова молитвы. – Этот человек лишился рассудка. Пусть кто-нибудь пойдет к нему со мной!» —«А он способен услышать слово Божие?» – спросил племянник старого Тимоти, у которого был весьма странный вид. «Да-да, – ответил пастор. – Но дело не в этом. Дело в том, что он сам говорит». – «А что он такого сказал?» – спросил племянник. «Я не имею права это открыть, – замялся пастор. – И очень жалею об этом».

Из спальни слышалось жизнерадостное кваканье Тимоти, а ведь он не мог шевельнуться из-за того, что руки и ноги у него были в лубках. После пастора он вызвал к себе Дороти и разговаривал с ней наедине, а потом Пейна, своего поверенного. Именно Пейн позвал их к умирающему, сказав, что дело идет к концу. За окнами начала разгораться заря, когда все они вошли в большую, отделанную дубом комнату, где стояла кровать под пологом. Тимоти уже почти не мог говорить, однако два слова он произнес вполне отчетливо: «Носовой платок», – и всем показалось, что, произнося их, он злорадно усмехнулся. Все встали на колени, пастор прочел молитву, и в тот момент, когда Сондерс совершал крестное знамение, на губах Тимоти выступила пена, он дернулся и умер.

В наступившей тишине Рэмпол услышал пение дроздов под окном. Солнечные лучи, длинные и уже не такие яркие, пробивались сквозь зелень тиса.

– Все это очень странно, – проговорил наконец американец. – Однако, если он ничего не сказал, вряд ли есть основания подозревать убийство.

– Вы так думаете? – задумчиво отозвался доктор Фелл. – Ну что же, возможно, что и нет... В ту же самую ночь – я имею в виду следующую после его смерти – в окне кабинета смотрителя горел огонь.

– Кто-нибудь поинтересовался, что это значит?

– Нет. Наших деревенских и за сто фунтов туда не заманишь, в особенности после наступления темноты.

– Да полно вам, все это чистейшие фантазии и суеверие.

– Нет, это не суеверие и не фантазии, – возразил доктор, качая головой. – Я, по крайней мере, так не думаю. Я сам видел этот свет.

– А сегодня ночью, – задумчиво произнес Рэмпол, – Мартин Старберт должен провести в кабинете смотрителя целый час...

– Да. Если только он не увильнет. Он человек нервный, несколько мечтательный, и разговоры о тюрьме всегда вызывали у него неприятное чувство. Последний раз он был в Чаттерхэме около года назад, когда приезжал домой, чтобы присутствовать при прочтении отцовского завещания. Одним из условий наследования было, конечно, то, что он должен пройти традиционное «испытание». После того как завещание было прочитано, он оставил Холл на попечение кузена и сестры и снова вернулся в Америку. Теперь он находится в Англии только для того, чтобы участвовать в... торжественном празднестве.

Рэмпол покачал головой.

– Вы мне очень много об этом рассказали, – сказал он, – все, кроме первоначального источника. Я так и не понимаю, с чем связано возникновение этого обряда.

Доктор Фелл снял пенсне и надел очки для чтения. Толстые стекла делали его похожим на сову. Держась руками за виски, он внимательно рассматривал документы, лежавшие у него на письменном столе.

– Здесь у меня копии официальных дневников, в которых велись ежедневные записи, нечто вроде корабельного журнала Энтони Старберта, эсквайра, смотрителя Чаттерхэмской тюрьмы с тысяча семьсот девяносто седьмого по тысяча восемьсот двадцатый год, и Мартина Старберта, эсквайра, смотрителя тысяча восемьсот двадцатого – тысяча восемьсот тридцать седьмого годов. Оригиналы находятся в Холле. Старый Тимоти дал мне разрешение снять копии. Их следовало бы как-нибудь напечатать в виде книги – в качестве дополнительной информации о пенитенциарных[6] методах тех времен. – Он некоторое время сидел молча, опустив голову, неторопливо покуривая трубочку и задумчиво глядя на чернильницу. – Понимаете, в чем дело: до конца восемнадцатого века в Англии было очень мало тюрем для уголовных преступников. Их либо вешали, либо клеймили, или метили каким-нибудь зверским способом – что-нибудь там отрезали – и выпускали; либо отправляли в колонии. Исключение составляли должники и банкроты, но в общем не делалось никакой разницы между уже осужденными и теми, кто дожидался суда. Согласно этой порочной системе, всех их, без всякого разбора, держали в одном месте.

– Некий человек по имени Джон Хауард поднял вопрос о том, что Англии необходимы тюрьмы для содержания приговоренных преступников. Чаттерхэмская тюрьма была основана еще раньше Миллбэнк, хотя последняя считается самой старой. Строили ее осужденные, которым и предстояло в ней сидеть; камень брали из каменоломен, расположенных на землях Старбертов, а охрану составляли красные мундиры[7], отряженные для этой цели Георгом Третьим. Плетка гуляла по спинам несчастных, а особо провинившихся подвешивали за большой палец или подвергали каким-нибудь другим пыткам. Каждый камень был полит кровью.

Когда доктор замолчал, в памяти Рэмпола всплыли старые как мир слова: «И пошел по земле великий плач...» Неожиданно для себя он произнес их вслух.

– Да, великий и горький плач. Должность смотрителя была, естественно, предоставлена Энтони Старберту. Эта семья и раньше занималась такого рода деятельностью, отец Энтони, например, занимал пост помощника шерифа в городе Линкольне. Было засвидетельствовано, – продолжал доктор Фелл, шумно втягивая воздух через нос, – что каждый божий день, пока шло строительство, дождь ли шел или светило солнце, холодно было или жарко, Энтони на своей гнедой кобыле объезжал место строительства. Каторжники привыкли к его посещениям и вскоре стали испытывать к нему ненависть. Они всегда видели его верхом: всадник в треугольной шляпе и синем камлотовом[8] плаще на фоне неба над черной линией болотистой земли.

Энтони то и дело дрался с кем-нибудь на дуэли. Он был щеголем, хотя деньги тратить не любил ни на что, кроме своей тюрьмы; был скуп и жесток; писал плохие стихи, проводя за этим занятием по нескольку часов кряду, и ненавидел своих родственников за то, что они над этим потешались. Мне кажется, он даже грозился, что они поплатятся за насмешки над его стихами.

Тюрьма была закончена в тысяча семьсот девяносто седьмом году, и Энтони туда переселился. Именно он установил правило, согласно которому старший сын должен проверить, что находится в сейфе в кабинете смотрителя. Нет нужды говорить, что тюрьма во времена его правления была хуже ада. Я умышленно смягчаю описание. Его единственный глаз, его усмешка... С его стороны было весьма благоразумно, – доктор Фелл прикрыл ладонью листы бумаги на столе, словно закрывая то, что на них было написано, – было весьма благоразумно, мой мальчик, что он вовремя сделал необходимые распоряжения на случай своей смерти.

– А что с ним случилось?

– Гидеон! – раздался укоризненный голос, сопровождаемый барабанной дробью по двери кабинета, заставившей Рэмпола подскочить на месте. – Гидеон! Чай пить! – Что? – спросил доктор Фелл, рассеянно поднимая глаза от бумаг.

– Чай, Гидеон! – В тоне миссис Фелл отчетливо слышалось недовольство. – И я бы очень хотела, чтобы ты перестал наливаться пивом, достаточно того, что ты непрерывно ешь печенье, и у тебя здесь душно, и я вижу на тропинке пастора и мисс Старберт, они уже идут к нам. – Миссис Фелл с шумом перевела дух и подвела итог сказанному: – Чай пить!

Доктор со вздохом поднялся со своего места, и они услышали, как она катится вниз по лестнице, приговаривая: «Вот черт, вот черт», что сильно напоминало выхлопы отработанных газов в автомобиле.

– Ну что же, отложим на потом, – сказал доктор Фелл.

Дороти Старберт шла по тропинке своей вольной походкой в сопровождении высокого лысого толстяка, который обмахивался шляпой. Рэмпол почувствовал, что у него екнуло сердце. Спокойно! Не будь мальчишкой! Он слышал ее легкий, насмешливый голос. На ней было нечто вроде костюма – коричневая юбка и жакет поверх желтого свитера с высоким горлом. Руки она держала в карманах. Лучи солнца сверкали на ее пышных черных волосах, небрежно собранных на затылке, и, когда она поворачивала голову, виден был профиль, напоминающий крыло птицы. Вот они идут через лужайку, и ее глубокие синие глаза смотрят прямо на него из-под пушистых ресниц...

– С мисс Старберт вы, по-моему, знакомы, – сказал доктор Фелл. – Мистер Сондерс, это мистер Рэмпол, он приехал из Америки. Гостит в нашем доме.

Рука Рэмпола оказалась в лапе лысого господина, который сжимал ее со всей силой христианской мощи. Мистер Сондерс улыбался своей пасторской улыбкой, щеки и подбородок его были выбриты до блеска. Он принадлежал к той породе священников, которым говорят, когда хотят сделать комплимент, что они совсем на священника не похожи. Лоб его был покрыт потом, а ласковые синие глаза смотрели вкрадчиво и настороженно, словно у вожатого отряда бойскаутов. Мистеру Сондерсу было сорок лет, однако выглядел он значительно моложе. Чувствовалось, что он исполняет свой долг по отношению к вере так же бездумно и безмятежно, как делал то, что от него требовалось на футбольном поле в Итоне, а может быть, в Хэрроу, или Винчестере, или в какой-нибудь другой школе. Вокруг его лысины, напоминающей тонзуру, пушились седые волосы, на животе красовалась внушительная золотая цепочка.

– Счастлив познакомиться с вами, сэр, – добродушно гудел пастор. – Я имел удовольствие... э-э-э... встречаться во время войны с некоторыми из ваших соотечественников. Заокеанские кузены, дорогой сэр, заокеанские кузены...

Он рассмеялся привычным смехом доброго пастыря. Эта профессиональная легкость и бесцеремонность раздражали американца. Он пробормотал что-то невнятное и обратился к Дороти Старберт.

– Здравствуйте, как поживаете? – сказала она, протягивая прохладную руку. – Как приятно снова с вами встретиться! Как поживают наши друзья Харрисы?

Рэмпол чуть не брякнул: «Кто?», но вовремя поймал ее невинно-вопрошающий взгляд и легкую улыбку.

– Ах да, Харрисы! – отозвался он. – Отлично, благодарю вас, отлично. – И неожиданно для себя, в порыве вдохновения, добавил: – У Мюриэл режется зубик.

Поскольку никто, по-видимому, не обратил внимания на это сообщение и он немного беспокоился по поводу того, насколько правдоподобно оно прозвучало, он собирался было пуститься в подробности семейной жизни Харрисов, но в этот момент из парадной двери выскочила, словно кукушка, миссис Фелл и тут же приняла на себя командование всем обществом. Она высказала целую серию абсолютно неразборчивых замечаний, связанных в основном с пивом, печеньем и любезной внимательностью пастора; и оправился ли он после этого ужасного купанья под поливалкой; и уверен ли он, что не заболел пневмонией? Мистер Сондерс кашлянул в виде эксперимента и ответил, что нет.

– Вот черт! – воскликнула миссис Фелл, наступая на какие-то цветы. – Я так близорука, дорогой мистер Сондерс, слепая, как курица... Ах, моя дорогая, – обратилась она к девушке, – а где же ваш брат? Вы говорили, что он собирается прийти.

На лицо Дороти Старберт снова на мгновение набежало облачко, такое же, как накануне вечером, заметил Рэмпол. Она нерешительно тронула рукав, словно собираясь посмотреть на часы, но тут же отдернула руку.

– О, конечно, он придет, – сказала она. – Он в деревне, собирался там что-то купить. Он скоро будет здесь.

Стол был накрыт в саду за домом. Он стоял в тени раскидистой липы, в нескольких ярдах от которой весело журчал ручеек. Рэмпол и Дороти задержались, пропуская вперед остальных.

– Маленькая Идвиг болеет свинкой, – сообщил Рэмпол.

– Не свинкой, а ветрянкой. Вы невозможный человек. Я так боялась, что вы меня выдадите. Здесь ведь такие люди! А откуда они узнали, что мы уже встречались?

– Один старый дурак, адвокат, кажется, или поверенный, видел, как мы разговаривали на платформе. Это я боялся, что вы меня выдадите.

При таком необыкновенном совпадении они оба посмотрели друг на друга, и он снова увидел, что глаза ее засветились. Он почувствовал необыкновенную радость и в то же время – желание быть остроумным.

– Ха! – воскликнул он совершенно так же, как доктор Фелл, отметив краем глаза пятнышки тени, дрожавшие на траве, и оба они рассмеялись.

Она продолжала говорить, понизив голос:

– Не могу вам передать, какое у меня было отвратительное настроение вчера вечером. Лондон такой огромный, все у меня не ладилось. Так хотелось с кем-нибудь поговорить. И вдруг вы об меня стукнулись, вы были такой симпатичный, вот я и поговорила.

Рэмпол почувствовал такой восторг, что у него возникло непреодолимое желание ткнуть кого-нибудь в бок. Мысленно он яростно тузил воображаемого противника. Ему казалось, что грудь его расширяется, словно в нее накачивают воздух.

Его ответ прозвучал если не вполне непринужденно, то – признайся честно, придира несчастный, – достаточно естественно:

– Я очень рад, что вы это сделали.

– Я тоже.

– Правда?

– Конечно.

– Ха! – торжествующе воскликнул Рэмпол, задыхаясь от счастья.

Впереди на дорожке слышался пронзительный голос миссис Фелл.

– Азалии, петунья, герань, розы, боярышник, элегантины, – перечисляла она, как будто выкликая по радио сообщения о прибытии поездов. – Видеть я их, к сожалению, не могу из-за близорукости, но знаю, что они здесь.

С сияющей, хотя и несколько бессмысленной улыбкой она собрала своих гостей в кучу и рассадила их по креслам.

– Гидеон, дорогой мой, я надеюсь, ты не собираешься доставать свое ужасное пиво?

Доктор Фелл уже наклонился над ручьем. Тяжело отпыхиваясь, он вытащил несколько мокрых бутылок и распрямился, опираясь на палку.

– Обратите внимание, мистер Рэмпол, – сказал пастор, выражая всем своим видом благорасположение и терпимость. – Я часто думаю, – продолжал он, словно бросал ужасное обвинение, стараясь, однако, смягчить его хитрой улыбкой, – я часто думаю, что наш дорогой доктор вовсе не англичанин. Эта варварская привычка пить пиво во время чая, дорогой сэр! Право же, это совершенно не по-английски.

Доктор Фелл обернул к нему покрасневшее лицо.

– Сэр, – сказал он, – да будет вам известно, что именно чай не английский напиток, а вовсе не пиво. Я бы хотел, чтобы вы ознакомились с приложением к моей книге, примечание номер восемьдесят шесть, глава девятая, посвященная таким напиткам, как чай, какао и это ужасающее изобретение, известное под именем «содовая с мороженым». Вы обнаружите, что чай был ввезен в Англию из Голландии в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году. Из Голландии, которая была ее лютым врагом; а в самой Голландии его презрительно называли просто «сеном». Даже французы его не переносили. Патэн называет чай «l'impertinente nouveaut? de siecle»[9], а доктор Дункан в своем «Трактате о горячих напитках»...

– Хоть бы пастора постеснялся, – перебила его миссис Фелл жалобным голосом.

– А? Что? – Доктор остановился, решив, что жена приняла его слова за непристойность. – В чем дело, дорогая?

– Пиво, – сказала миссис Фелл.

– О, черт! – с яростью воскликнул доктор. – Прошу прощения, прошу прощения. – Он повернулся к Рэмполу. – Может быть, вы выпьете со мной пива, мой мальчик?

– Ну что же, я не прочь, – ответил тот, благодарно кивнув. – Спасибо, выпью с удовольствием.

– ... да к тому же прямо из холодного ручья, заболеете оба пневмонией, – мрачно изрекла миссис Фелл. Пневмония, по-видимому, была для нее ide? fixe[10]. – Уж и не знаю, к чему это приведет, еще чайку, мистер Сондерс, тут возле вас печенье, все вокруг болеют пневмонией, а этому несчастному юноше придется весь вечер сидеть в кабинете смотрителя, а там гуляют сквозняки, и он непременно схватит пнев...

Внезапно наступила тишина. Потом Сондерс заговорил о цветах легко и непринужденно, указывая на клумбу, где росла герань. Он, казалось, старался увести в сторону их мысли, изменив направление взоров. Доктор Фелл принял участие в беседе, бросая грозные взгляды в сторону жены. Та совершенно не понимала, что затронула запретную тему. Однако все общество, собравшееся за столом под липой, охватило тревожное настроение, которое так и не рассеялось.

Солнечный свет приобрел чуть заметный предвечерний розоватый оттенок, хотя до ночи было еще далеко. Солнце двигалось к западу по ясному безоблачному небу и, пробиваясь сквозь зелень, бросало на землю теплые серебряные блики. Все молчали, смолкла даже миссис Фелл, сосредоточив все свое внимание на чайном сервизе. Скрипнуло плетеное кресло. Издалека слышалось позвякивание колокольчиков; и Рэмпол представил себе коров – на широком лугу они казались печальными и одинокими, – которых гонят домой в таинственном полумраке. В воздухе все громче звенели москиты.

Дороти Старберт вдруг поднялась со своего места.

– Как это глупо с моей стороны! Я чуть не забыла, что мне надо сходить в деревню и купить сигарет, пока не закрылась табачная лавка.

Она улыбнулась с деланной непринужденностью, которая никого не обманула; ее улыбка была похожа на маску. Стараясь казаться естественной, она посмотрела на часы.

– Я чудесно провела у вас время, миссис Фелл. Вы непременно должны навестить нас в Холле. Не хотите ли вы, – обратилась она к Рэмполу, словно это случайно пришло ей в голову, – пойти со мной? Вы ведь еще не были в деревне, правда? У нас там довольно интересная церковь, ранняя готика, мистер Сондерс может вам подтвердить.

– Совершенно верно. – Пастор, казалось, был в нерешительности, но потом посмотрел на молодых людей отеческим взором и махнул им рукой. – Ну, конечно, идите. А я выпью еще чашечку чаю, если миссис Фелл не возражает. Здесь все так уютно устроено, – он широко улыбнулся хозяйке дома, – что невольно делается стыдно за свою собственную лень.

Он с довольным видом откинулся в кресле, будто хотел сказать: «Ах, и я был когда-то молодым!», но у Рэмпола создалось впечатление, что все это ему совсем не нравится. Американец вдруг подумал, что этот самодовольный старый хрыч (sic![11] – щелкнуло в возбужденном воображении Рэмпола) испытывает к Дороти Старберт интерес значительно больший, чем приличествует священнику. Черт бы его побрал! Стоит только вспомнить, как он нежно склонялся к ее плечику, когда они шли к дому...

– Я просто не могла там больше оставаться, – проговорила девушка, переводя дух. Они быстро шли по тропинке. – Мне необходимо было подвигаться.

– Я это понял.

– Когда быстро идешь, – объясняла она, все еще слегка задыхаясь, – чувствуешь себя свободной. Нет такого ощущения, что у тебя в руках предметы, которые ты боишься уронить, и балансируешь ими в воздухе, будто ты фокусник. Ах!..

Они шли по узкому проходу, с двух сторон которого высились стенки живой изгороди, густая трава под ногами скрадывала шум шагов. С дороги их не было видно, но сами они отчетливо слышали шаги двух мужчин, идущих по другую сторону кустов, и приглушенный разговор. Вдруг один из собеседников повысил голос; в мягком воздухе он прозвучал отрывисто и неприятно.

– Ты же отлично знаешь, что это за слово, – произнес говорящий. – Это – виселица. Да-да, оно тебе прекрасно известно, так же, как и мне.

Человек засмеялся.

Дороти Старберт остановилась, и на ее лице, которое четко выделялось на фоне темной зелени изгороди, Рэмпол ясно увидел выражение страха.

4

– Придется поторопиться, чтобы не упустить хозяина, а то он закроет свою лавочку, – вдруг объявила Дороти. Она старалась говорить погромче, чтобы ее услышали. – Боже мой! Уже седьмой час! Впрочем, он ведь всегда оставляет для меня сигареты, я каждый день покупаю пачку, и всегда одни и те же, и если я не приду... А, это вы! Хэлло, Мартин!

Она вышла на дорогу, сделав знак Рэмполу следовать за собой. Звук голосов замер на полуслове. Худощавый молодой человек небольшого роста резко обернулся к девушке, не успев опустить руку. У него было самодовольное лицо человека, избалованного успехом у женщин, темные волосы и губы, сложенные в презрительную усмешку. Он слегка покачивался, и следы на пыльной дороге за его спиной показывали, что он шел не по прямой линии.

– Хэлло, Дот! – раздраженно отозвался он. – Подкрадываешься к человеку, как не знаю кто. В чем дело?

Молодой человек явно пытался говорить с американским акцентом. Он взял под руку своего спутника, всем своим видом изображая чувство собственного достоинства. Второй человек был, несомненно, его родственником; правда, черты лица его были грубые, в то время как у его кузена они отличались изяществом; одет он был превосходно, и шляпа сидела на нем прямо и аккуратно, а не набекрень, как у Мартина, и тем не менее сходство между ними было неоспоримо. Он казался смущенным, словно не знал, куда девать свои слишком большие руки.

– Пили чай у Феллов, Дороти? – спросил он, не зная, что сказать. – Какая жалость, что мы опоздали. Нас задержали.

– Ну, разумеется, – невозмутимо отозвалась девушка. – Позвольте вас познакомить: мистер Рэмпол, мистер Мартин Старберт, мистер Герберт Старберт. Мистер Рэмпол твой соотечественник, Мартин.

– Вы американец? – отрывисто спросил Мартин. – Это хорошо. Откуда? Нью-Йорк? Прекрасно! Я только что оттуда. Занимаюсь издательскими делами. Где вы остановились? У Феллов? А-а, этот старый чудак. Послушайте, пойдемте ко мне, я вас угощу, выпьем по рюмочке.

– Мы же идем в гости пить чай, Мартин, – терпеливо уговаривал его благоразумный кузен.

– Да ну его к бесу, этот чай. Послушайте, пойдем ко мне...

– В гости тебе лучше не ходить, Мартин, – сказала его сестра. – И, пожалуйста, не нужно больше пить. Я бы не стала ничего говорить, но ведь ты же знаешь почему.

Мартин посмотрел на сестру.

– В гости все равно пойду, – заявил он, упрямо дернув головой. – А насчет выпить – это обязательно, но одну только рюмочку. Пошли, Берт.

О Рэмполе он совершенно позабыл, за что американец был ему только благодарен. Он поправил шляпу, отряхнул пыль со своего пиджака, хотя никакой пыли там не было и в помине, выпрямился и кашлянул, прочищая горло. Когда Герберт, степенно шагая, повел его дальше, Дороти прошептала:

– Не пускай его туда и постарайся, чтобы к обеду он был в форме, слышишь?

Мартин тоже это услышал. Он обернулся, склонив голову набок, и сложил руки на груди.

– Ты, наверное, думаешь, что я пьян? – спросил он, в упор глядя на сестру.

– Пожалуйста, Мартин.

– Ну, так я тебе покажу, пьян я или нет. Пошли, Берт.

Рэмполу пришлось ускорить шаг, чтобы догнать девушку, когда они двинулись по дороге в противоположном направлении. Дойдя до поворота, они услышали спор, который завязался между двоюродными братьями; Герберт говорил негромко, а Мартин кричал во все горло; шляпа его снова была лихо сдвинута на самые брови.

Некоторое время они молчали. Голоса, которые только что резко звучали в замкнутом пространстве между кустами, унесло ветром, свободно гулявшим по открытому лугу, где они теперь шли. Небо на западе приобрело желтоватый оттенок, оно было прозрачно, как стекло; на его фоне четко вырисовывались темные ели, и даже на болотной воде появились золотистые блестки. Здесь была низина, края которой плавно поднимались, переходя в пустынное нагорье; на склонах виднелись стада овец, издали похожие на игрушечные.

– Вы не должны думать, – негромко говорила девушка, глядя прямо перед собой, – вы не должны думать, что он всегда такой. Это неверно. Но сейчас его так многое тревожит, и он старается этого не показать, вот и пьет, и бахвалится.

– Я знаю, ему есть от чего волноваться. Никто не может его осудить.

– Вам доктор Фелл рассказал?

– Да, немножко. Он сказал, что никакой тайны здесь уже нет.

– О, конечно! – Она сжала руки. – В этом вся беда. Все всё знают, но никто об этом не говорит. Это не принято. Они не смеют касаться этой темы, когда разговаривают со мной. И я тоже молчу. Вот и оказываешься совершенно одинокой, понимаете?

Помолчав, она обернулась к нему чуть ли не с яростью.

– Вы говорите, что понимаете, и это очень мило с вашей стороны. Но разве кто-нибудь может это понять? А мы ведь с этим выросли. Я помню, когда мы с Мартином были совсем маленькие, мама поднимала нас по очереди к окну, чтобы мы могли видеть тюрьму. Мамы давно уже нет на свете. И отец тоже умер.

– Вам не кажется, – мягко проговорил он, – что вы слишком большое значение придаете этой легенде?

– Я же вам сказала: вам этого не понять.

Голос ее звучал сухо и монотонно, и ему стало больно за нее. Он лихорадочно искал подходящие слова, чувствуя, что они никуда не годятся, отчаянно пытаясь найти точку соприкосновения, – так ищут лампу в заколдованном доме.

– Я не очень-то разбираюсь в практических вещах, – озадаченно сказал он. – Когда я оказываюсь за пределами своего кабинета или вне футбольного поля и сталкиваюсь с окружающим миром, я просто теряюсь. Однако я думаю, что вас я пойму всегда, что бы вы ни сказали, если это, конечно, касается вас самой.

В низине раздался звон колоколов. Медленный, печальный, древний звон, который плыл в воздухе, составляя с ним единое целое. Далеко впереди, на церковном шпиле среди дубов, сверкнул последний луч заходящего солнца. Стайка птичек взмыла в воздух над колокольней, когда раздались мерные удары колокола; кричали грачи.

... Они остановились у каменного мостика, перекинутого через широкий ручей. Дороти Старберт обернулась и посмотрела на своего спутника.

– Если вы действительно так думаете, – сказала она, – мне этого достаточно.

Губы ее медленно шевелились, сложившись в улыбку, легкий ветерок ласкал ее темные волосы.

– Ненавижу практические дела, – снова заговорила она с неожиданной злостью. – А приходится ими заниматься с тех самых пор, как умер отец. Герберт – добрая рабочая лошадка, на него можно положиться, но воображения у него примерно столько же, сколько у этой вот копны сена. Есть еще жена полковника, миссис Грэнби; потом Летиция Маркли; миссис Пейн – она занимается спиритизмом, и у нее есть специальная доска, где все расписано для проведения сеансов; и миссис Портерсон, которая почти что начала уже читать новые книги. Есть еще и Уилфрид Деним, он приходит ухаживать за мной по четвергам, в девять ноль-ноль вечера. В девять ноль-пять он уже сообщил все новости и приступает к изложению содержания пьесы, которую видел в Лондоне три года тому назад, или начинает рассказывать о том, как нужно играть в теннис, демонстрируя разные хитрые удары, – полное впечатление, что у него пляска святого Витта. Да, и мистер Сондерс. Святой Георгий защитит добрую старую Англию, а если Хэрроу выиграет в этом году у Итона, страна окажется в руках социалистов. Уф-ф!

Она замолчала, с трудом переводя дыхание, и снова тряхнула головой с такой силой, что пришлось приглаживать рассыпавшиеся волосы. Потом улыбнулась.

– Не знаю, что вы обо мне подумаете после всего, что я тут наговорила.

– Я считаю, что вы абсолютно правы! – воскликнул Рэмпол с энтузиазмом. Особенно ему понравилось то, что было сказано о Сондерсе. – К черту все эти таблицы! А bas le tennis![12] Надеюсь, что Хэрроу выиграет у Итона, камня на камне от него не оставит. Хм-м. Я хочу сказать, что вы совершенно правы, и – да здравствует социализм!

– Я ничего не говорила о социализме!

– Так скажите что-нибудь. Да здравствует Норман Томас![13] И да благословит Бог...

– Но почему, глупый вы человек, почему?

– Да потому, что это не понравится мистеру Сондерсу, – объяснил Рэмпол. Этот тезис показался ему вполне убедительным, несмотря на его неопределенность. Но тут же ему вспомнилось еще одно обстоятельство, и он подозрительно спросил: – А что за тип этот Уилфрид, который является к вам каждый четверг? Уилфрид! Какое мерзкое имя. Вполне подошло бы человеку, который завивает волосы щипцами.

Она сбежала с высокого мостика, вся ее миниатюрная фигурка словно освободилась от оков. И смех ее, такой естественный и озорной, тот, что он слышал накануне, тоже, казалось, вырвался из тюрьмы.

– Послушайте! Мы никогда не получим этих сигарет, если не поторопимся... Вы как будто высказываете мои собственные мысли. Не хотите ли пробежаться по этому поводу наперегонки? Только особенно не усердствуйте, здесь не меньше четверти мили.

– Бежим! – крикнул Рэмпол, и они помчались, понеслись мимо стогов сена, так что ветер свистел в ушах, и Дороти продолжала смеяться.

– Надеюсь, нам встретится полковница миссис Грэнби, – проговорила она, задыхаясь. Ей понравилась эта хулиганская мысль, и она обернула раскрасневшееся лицо к Рэмполу. – Вот хорошо-то, просто отлично! Какое счастье, что у меня туфли на низком каблуке.

– Бежим быстрее?

– Чудовище! Мне и так уже жарко. Скажите, а вы не спортсмен?

– Хм-м-м, в некоторой степени.

В некоторой степени... В мозгу его пронеслись белые буквы на черных досках в полутемной комнате недалеко от университета, где стояли серебряные кубки в стеклянных шкафчиках и памятные футбольные мячи с нарисованными на них датами. Потом, продолжая бежать по дороге, он вспомнил еще одну сцену, во время которой он испытывал такое же бодрящее чувство, как сейчас. Ноябрь, оглушительный рев зрителей, дыхание со свистом вырывается из груди; слышатся отрывистые команды полузащитника, похожие на реплики дурного актера. Тупая головная боль. В ногах – словно тонкие натянутые проволочки, пальцы ничего уже не чувствуют. Снова хрип в горле, линия защиты прогнулась, удар! Ветер свистит в лицо, ощущение, что летишь над белой линией ног, которые дергаются, как у марионеток, и, наконец, грязный предмет, который ты хватаешь в воздухе под самой перекладиной... Он снова слышал одуряющий рев, чувствовал, как в груди что-то распахнулось и снова захлопнулось, когда рев достиг такой силы, что вокруг все дрожало, как дрожит и подскакивает крышка на кипящем чайнике. Это было только прошлой осенью, а кажется, что тысячу лет тому назад. И вот теперь он в самой гуще таинственного, еще более значительного приключения, в обществе девушки, само присутствие которой возвращает его в те далекие бурные годы.

– В некоторой степени, – повторил он, вдруг глубоко вздохнув.

Они сейчас находились на окраине деревни; мощные деревья осеняли белые витрины лавок, а тротуары были вымощены кирпичом, образующим неровные линии, похожие на строчки в школьной тетрадке малыша. Какая-то женщина остановилась и посмотрела им вслед. Мимо проехал мужчина на велосипеде, глаза его были так прочно защищены очками, что он въехал в тумбу и выругался.

Дороти прислонилась к стволу дерева, задыхающаяся и раскрасневшаяся, и весело смеялась.

– Хватит, поиграли, – объявила она, бросая на него сияющий взгляд. – Но, Боже мой, это мне здорово помогло.

На смену неистовому возбуждению, которое владело ими неизвестно по какой причине, пришло спокойное удовлетворение, и они вели себя чинно и степенно. Получили свои сигареты, причем хозяин табачной лавки ворчал, что не мог закрыться в обычный час, поскольку ему пришлось их дожидаться, и Рэмпол удовлетворил свое давнишнее желание и приобрел трубку, какие обычно курят церковные сторожа. Живейшее его любопытство вызвала аптека: огромные бутыли, наполненные красной и зеленой жидкостью, разнообразные снадобья, рядами разложенные в витрине, создавали такое впечатление, словно все это принадлежало средневековью. Была там и харчевня под названием «Чрево Монаха», и питейное заведение, вывеска на котором гласила: «Коза и Виноград». Рэмпол не зашел туда только потому, что девушка – по совершенно непонятной причине – отказалась его сопровождать. В общем и целом деревня ему очень понравилась.

– Оказывается, в табачной лавке можно постричься и побриться, – с удивлением констатировал он. – В конце концов, все это не так уж сильно отличается от Америки.

Он чувствовал себя так отлично, что даже мелкие неприятности казались пустяками. Они встретили миссис Теодозию Пейн, которая мрачно шествовала по Хай-стрит, держа под мышкой свою доску для спиритического сеанса. Шляпка на ней была страшнее смерти, челюсти двигались, как у чревовещателя, а говорила она, как сержант. Тем не менее Рэмпол слушал с отменной, поистине честерфилдовской, вежливостью, терпеливо выслушал все, что она сообщила ему о проделках Люциуса, ее «руководителя», рассеянного и капризного представителя потустороннего мира, который скачет по всей доске и выражается простонародным языком. Дороти заметила, что лицо ее спутника краснеет и приобретает опасно напряженное выражение, и поспешила его увести, пока они оба не расхохотались.

Было уже почти восемь часов, когда они тронулись в обратный путь. Все доставляло им удовольствие, начиная от фонарей, которые были похожи на гробики и горели каким-то чахоточным светом, и до маленькой лавчонки с колокольчиком над дверями, где можно было купить глазированных пряничных зверушек и сборники давно забытых комических куплетов. Рэмпол всегда имел склонность покупать ненужные вещи, руководствуясь двумя здравыми соображениями: во-первых, они ему были не нужны, а во-вторых, нужно же куда-то тратить деньги; и, обнаружив родственную душу, которая не считала это ребячеством, он этой склонности уступил.

Они возвращались из деревни в прозрачных сумерках, держа перед глазами песенники, словно молитвенники, и распевали жалобную песню «Где ты праздновал, мой Гарри, светлый праздник без меня?», причем Дороти было велено умерять свою веселость, когда они доходили до особо трогательных мест.

– Это было волшебно! – заявила она, когда они уже почти дошли до тропинки, ведущей к дому мистера Фелла. – Я никогда не думала, что в Чаттерхэме столько интересного. Как жаль, что надо идти домой.

– Мне тоже это никогда. не приходило в голову, – растерянно подтвердил он. – Только сегодня я это понял.

Они смотрели друг на друга, обдумывая это утверждение.

– У нас есть еще немного времени, – сказал он, как будто важнее этого ничего не было на свете. – Что вы скажете насчет «Розы Блумсбери-сквер»?

– О нет! Доктор Фелл – милейший старик, но должна же я хоть немножко подумать о своей репутации! Я и так видела, как миссис Грэнби, жена полковника, то и дело отодвигала занавеску, пока мы были в деревне. Кроме того, уже становится поздно.

– Ну и...

– Значит...

Оба они были в нерешительности. Рэмполу все казалось нереальным, сердце его колотилось в бешеном ритме. Желтые краски вечернего неба у них над головой померкли, только на западе залегли пурпурные полосы. Аромат цветущего кустарника сделался почти непереносимым. Ее глаза, такие яркие, живые, были в то же время подернуты пеленой – может быть, печали? Они были устремлены на его лицо, словно пытаясь что-то в нем найти... Он смотрел только в них, и тем не менее каким-то образом почувствовал, что ее руки тянутся...

Он схватил и сжал эти руки.

– Позвольте мне проводить вас до дома, – с трудом выговорил он. – Позвольте мне...

– Эгей, это вы? – раздался зычный голос со стороны дорожки. – Остановитесь, подождите минутку!

У Рэмпола ёкнуло сердце – это было почти физическое ощущение удара. Он весь дрожал; держа ее за руки, он чувствовал, что и она тоже вся дрожит. Этот голос ворвался в их мир в момент такого сильного эмоционального напряжения, что они не сразу пришли в себя, но потом Дороти рассмеялась.

На дорожке перед ними вдруг появился, тяжело отпыхиваясь, доктор Фелл, а за ним какая-то фигура, показавшаяся Рэмполу знакомой; да, это был Пейн со своей изогнутой трубкой в зубах. Было такое впечатление, что он ее жует.

Страх... он снова вернулся к нему после нескольких коротких часов...

У доктора было очень серьезное лицо. Он согнулся, чтобы перевести дыхание, опершись бедром на одну палку.

– Мне бы не хотелось тебя тревожить, Дороти, – начал он. – и я знаю, это запретная тема, однако сейчас такой момент, что нужно говорить прямо...

– Чш-ш, – остановил его Пейн. – А как же... м-м-м... гость?

– Он уже все знает. Послушай, детка, это, конечно, не мое дело, я знаю...

– Пожалуйста, говорите. Скажите мне, что случилось?

Она крепко сжала руки.

– Твой брат приходил к нам. Нас немножко беспокоит его состояние. Дело даже не в том, что он сильно выпил. Впрочем, его вырвало, и он почти протрезвел. Дело в том, что он напуган, – это видно по его возбуждению, по тому, как развязно и вызывающе он себя ведет. Нам совсем не хочется, чтобы он проделывал эту дурацкую процедуру, находясь в таком нервозном состоянии. Он доведет себя до того, что с ним что-нибудь может случиться. Ты понимаешь?

– Ну и что? Говорите дальше.

– Твой кузен вместе с пастором повели его домой. Сондерс очень встревожен. Ты, конечно, знаешь, что твой отец перед смертью сказал ему что-то, не подлежащее разглашению, что-то, что он обязался хранить в тайне, равносильной тайне исповеди. Сондерс тогда еще думал, что он не в своем уме, помнишь? А сейчас он начинает в этом сомневаться. Возможно, конечно, что все это пустяки, но... на всякий случай... мы хотим быть настороже. Окно кабинета смотрителя отлично отсюда видно, а наш дом всего в каких-нибудь трех сотнях ярдов от тюрьмы. Понимаешь?

– Да.

– Сондерс, я и мистер Рэмпол, если он пожелает, будем все время наблюдать. К тому времени взойдет луна, и мы увидим, как Мартин войдет внутрь. Нам достаточно разместиться на краю лужайки, и мы будем отлично видеть тюремные ворота. Малейший шум, малейшая тревога – и тут же Сондерс с этим вот молодым человеком бегут через луг и оказываются на месте, прежде чем призрак успеет ускользнуть. – Он улыбнулся, положив руку ей на плечо. – Все это, конечно, вздор и пустяки, но такой уж я беспокойный старик. К тому же я – старинный друг всей вашей семьи, знаю вас бог весть сколько времени. Итак, в котором часу начинается бдение?

– В одиннадцать.

– А-а, я так и думал. Значит, как только он выйдет из Холла, звони нам по телефону. И мы станем наблюдать. Ему ты ничего, конечно, не говори; это, в общем-то, не полагается, и если он узнает, то в этом своем состоянии – сам черт ему не брат! – обязательно сделает что-нибудь не так и спутает нам все карты. Но ты можешь ему намекнуть, пусть сядет где-нибудь поближе к окну, чтобы был виден свет.

– Я знала, что здесь что-то затевается, – сказала Дороти, тяжело переведя дыхание, – знала, что вы от меня что-то скрываете. О Господи, зачем ему вообще нужно туда идти? Почему мы не можем нарушить эту дурацкую традицию и...

– Это невозможно, в этом случае вы теряете имение, – отрезал Пейн. – Прошу прощения, но условия именно таковы, и я обязан проследить, чтобы все было исполнено. Я должен вручить наследнику ключи – ему предстоит отпереть не одну дверь. Возвращая мне ключи, он должен мне показать какой-нибудь предмет, взятый им из сейфа, – неважно, что это будет, лишь бы было доказательство, что сейф действительно открывали.

Адвокат снова стиснул зубами черенок трубки. Белки его глаз, казалось, фосфоресцировали в темноте.

– Не знаю, как остальным, джентльмены, но мисс Старберт все это было известно, – ворчливо продолжал он. – Если уж мы начали говорить откровенно, позвольте мне пояснить вам мое положение. Об этом я могу кричать хоть с колокольни. До меня поверенным семейства Старбертов был мой отец, он и отвечал за юридическую сторону дела, а до того этим занимался его отец, затем отец его отца и так далее. Я касаюсь этих деталей, джентльмены, для того, чтобы вы не считали меня идиотом, помешанным на формальностях. Даже если бы я мог нарушить закон, я бы ни за что не согласился обмануть доверие моих клиентов, не выполнив обязательств, связанных с порученным мне делом.

– Да пусть оно провалится, это имение! Неужели вы думаете, что кто-нибудь из нас заплачет, если...

– Ну, знаете, он ведь не такой дурак, – раздраженно оборвал ее Пейн, – как бы вы с Бертом к этому ни относились. Господи Боже мой, неужели вам так хочется превратиться в нищих, не говоря уж о том, что все над вами будут потешаться? Возможно, вся эта процедура выглядит глупо. Но существует закон и существует вверенное мне дело. – Он сложил вместе ладони, так что получился легкий хлопок. – А вот что глупее всего, так это ваши страхи. Ведь после тысяча восемьсот тридцать седьмого года во время исполнения обряда ни с одним из Старбертов ничего дурного не случилось. И только потому, что ваш отец, когда его скинула лошадь, случайно оказался возле Ведьмина Логова...

– Довольно! – жалобно воскликнула Дороти.

Рука ее задрожала, и Рэмпол придвинулся к ней поближе. Он не сказал ни слова; в горле у него горело и саднило от ярости. Но он только подумал: если этот человек сейчас же не замолчит, я сверну ему челюсть.

– Вы, по-моему, вполне достаточно нам сообщили, Пейн, вам не кажется? – проворчал доктор Фелл.

– Согласен, – сказал Пейн. – Совершенно верно.

В воздухе чувствовалось раздражение. Слышались странные звуки – это Пейн втягивал свои пергаментные щеки, прикусывая их зубами.

– Именно так, – повторил он сухим профессиональным тоном, однако чувствовалось, что внутри он весь кипит. – Если вы меня извините, джентльмены, – продолжал он невозмутимо, – я провожу мисс Старберт. Нет-нет, сэр, – сказал он Рэмполу, когда тот двинулся следом, —только не теперь. У меня есть конфиденциальная информация, которую я должен ей сообщить. И надеюсь сделать это без помех. Я уже частично выполнил свои обязательства, вручив ключи мистеру Старберту, остается довести дело до конца. Я... Возможно, я дольше, чем все остальные, являюсь другом этой семьи, – его тонкий, резкий голос приобрел какой-то хриплый оттенок, напоминая злобное рычание, – и, хотя бы из вежливости, вы должны мне позволить кое-что сохранить в тайне.

Рэмпол так разозлился, что едва не задохнулся от ярости.

– Это вы говорите о вежливости, сэр? – вопросил он.

– Спокойно! – остановил его доктор Фелл.

– Пойдемте, мисс Старберт, – сказал поверенный.

Они видели, как он поправил манжеты и пошел, хромая, прочь, видели, как сверкнули белки, когда он обернулся в их сторону. Рэмпол пожал Дороти руку, и оба они, адвокат и девушка, скрылись из виду.

– Ну и дела! – пожаловался доктор после некоторого молчания. – Не кипятитесь. Он просто ревностно относится к своему положению поверенного семьи. А я так беспокоюсь, что не могу даже ругаться. Была у меня одна теория, но... Не знаю, не знаю, все идет не так, как надо. Пойдемте обедать.

Ворча себе под нос, он пошел впереди всех по тропинке к дому. В душе Рэмпола что-то громко взывало; сумерки были полны призрачных образов. То это было вырвавшееся на волю существо с развевающимися по ветру волосами, то – мост, а возле него – задумчивое печальное личико, на котором застыла робкая улыбка; то благоразумие, то насмешливость, потом забавные маленькие причуды, словно ожил крошка Пак[14]; и вдруг – внезапная бледность у изгороди и легкий вскрик, когда снова возникли эти страхи. Только бы с ней ничего не случилось! Охраняй ее, чтобы никто не мог ее обидеть. Не спускай с нее глаз, потому что брат ее...

Их шаги шелестели по траве, комариный звон словно пульсировал в воздухе, то стихая, то нарастая. Далеко на западе, в душном густом воздухе, слышались гулкие раскаты грома.

5

Жарко. Густой, горячечный зной; от порывов горячего ветра, которые словно вырываются из раскаленной печи, деревья вздрагивают, затем все снова затихает. Если бы этот коттедж действительно был швейцарским барометром, его фигурки метались бы, как безумные, в своем домике.

Они пообедали при свечах в обшитой дубом столовой, украшенной оловянными блюдами и тарелками, развешанными по стенам. Воздух в комнате был такой же горячий, как обед, а вино и того горячее. Лицо доктора Фелла краснело все больше и больше по мере того, как он снова и снова наполнял свой бокал, однако поток его красноречия несколько иссяк. Даже миссис Фелл сидела молча, хотя суетилась по-прежнему. Она постоянно передавала своим сотрапезникам не то, что нужно, но никто этого не замечал. Кофе и портвейн, которыми завершился обед, не отняли у них, против обыкновения, много времени, и Рэмпол вскоре поднялся наверх, в свою комнату. Он зажег керосиновую лампу и стал переодеваться. Старые заляпанные спортивные брюки, удобная рубашка, теннисные туфли. В его маленькой комнатке с покатым потолком под самой крышей окно выходило на торцовую часть Чаттерхэмской тюрьмы и Ведьмино Логово. Какой-то жук со звоном ударился о стекло, отчего Рэмпол сильно вздрогнул; вокруг лампы уже вилась мошкара.

Он испытал облегчение, оттого что нужно было что-то делать. Кончив переодеваться, беспокойно прошелся несколько раз по комнате. Здесь, наверху, зной был еще гуще, пахло сухим деревом, как на чердаке; даже клей, которым были приклеены цветастые обои, казалось, источал удушливый запах; а хуже всего была лампа. Прижавшись лицом к стеклу, он выглянул наружу. Луна, окруженная желтым кольцом, светила нездоровым светом; было около десяти часов. Черт бы побрал эту неопределенность! Дорожные часы на столике возле широкой кровати тикали с раздражающим безразличием. На календаре в нижней части часов резко выделялась цифра «12» и еще более резко – красные буквы названия месяца: июнь. Он пытался вспомнить, где он был в июне прошлого года, и не мог. Новый порыв ветра пронесся в ветвях деревьев. От жары все его тело покрылось капельками пота; к горлу поднимались волны дурноты. Он задул лампу.

Сунув в карман трубку и клеенчатый кисет, он спустился вниз. В гостиной равномерно, без устали, поскрипывала качалка – миссис Фелл читала журнал с яркими картинками. Рэмпол ощупью выбрался из дома на лужайку. Доктор заранее подтащил два плетеных кресла к стене дома, которая выходила на тюрьму; там было темно и значительно прохладнее. В темноте шевелился огонек докторской трубки. Не успел он сесть, как у него в руке очутился прохладный стакан.

– Пока ничего, – сказал доктор. – Будем ждать.

Там, на западе, ворошился далекий гром, словно катился и катился мяч в кегельбане, так и не сбив ни одной кегли. Рэмпол сделал хороший глоток холодного пива. Так уже лучше! Луна еще не набрала силы, но огромная чаша луга постепенно наполнялась молочно-белым светом, который поднимался все выше и выше, заливая ее склоны.

– А где окно кабинета смотрителя? – шепотом спросил Рэмпол.

Огонек трубки описал дугу, указывая направление.

– Вон то, большое. Единственное большое окно. Почти по прямой линии отсюда. Видите? А рядом с ним – железная дверь, которая ведет на каменный балкончик. С этого балкона смотритель обычно наблюдал за экзекуцией.

Рэмпол кивнул. Вся стена была покрыта плющом, который местами провисал, образуя бугры и впадины. В молочно-белом свете были видны отдельные плети, свисающие с толстых прутьев оконной решетки. Внизу, на одной линии с балконом, но гораздо ниже, была еще одна железная дверь. От этой двери начинался крутой склон известнякового холма, подошва которого терялась под елями Ведьмина Логова.

– А из этой нижней двери, как я полагаю, выводили приговоренных? – сказал он.

– Да. До сих пор сохранились три каменные тумбы – видите в них отверстия? – на которых стояли столбы виселиц. Каменная кладка колодца не видна, ее закрывают вон те деревья. Конечно, когда колодец использовался по назначению, этих деревьев не было.

– В него и сбрасывали повешенных?

– Просто непонятно, как эта зараза не расползлась по всей округе и не сохранилась до сих пор, хотя прошло уже сто лет. В этом колодце и теперь немало всякой пакости. Доктор Маркли вот уже пятнадцать лет бьется за то, чтобы его засыпали, однако не может заставить ни округ, ни муниципалитет принять меры, поскольку земля принадлежит Старбертам. Каково, а?

– А Старберты возражают против того, чтобы его убрали?

– Совершенно верно. Дело в том, что он является элементом этой дурацкой легенды, той ее части, что касается Энтони, который жил в восемнадцатом веке. И когда я думаю об обстоятельствах его смерти, припоминаю некоторые загадочные намеки в его дневнике, мне иногда кажется...

– Вы мне еще не рассказали, как он умер, – спокойно напомнил ему Рэмпол.

Произнося эти слова, он вдруг усомнился в том, что ему действительно хочется знать. Накануне вечером ему показалось – он был просто в этом уверен! – что что-то мокрое и страшное заглядывало вниз с тюремной стены. Он вдруг ощутил, хотя днем этого не замечал, резкий запах гнилого болота, который шел через луговину со стороны Ведьмина Логова.

– Я и забыл, – пробормотал старый лексикограф. – Я собирался прочесть вам кое-что сегодня днем, но нам помешала миссис Фелл. Вот, возьмите.

Послышался шелест бумаги, и в руке у Рэмпола оказалась толстая пачка листков.

– Прочтите это потом, у себя в комнате. Я хочу, чтобы вы составили свое собственное мнение.

Неужели это лягушки так кричат? Сквозь равномерное жужжание москитов Рэмпол отчетливо слышал их кваканье. Боже мой, этот болотный запах! Он и вправду усиливается, воображение тут ни при чем. Этому должно быть естественное объяснение. Жаркий день, обостривший запахи земли, еще что-нибудь в том же роде. Он пожалел, что так мало знает о природных явлениях. Деревья снова начали беспокойно шептаться. Часы в доме звучно пробили один-единственный удар.

– Половина одиннадцатого, – пробурчал хозяин дома. – И, по-моему, я слышу шум автомобиля. Это, должно быть, пастор.

На дорожке, ведущей к дому, неверным светом мелькнули фары, и старый «форд» пастора той допотопной модели «Т» на высоких колесах, которая издавна служила предметом шуток, развернулся и, скрежеща тормозами, остановился у дверей. Пастор выскочил из машины, где его огромная фигура заполняла, казалось, все шоферское сиденье, и быстренько принес себе кресло с другого конца лужайки. Его привычная добродушно-развязная манера себя вести была сейчас совершенно незаметна, и Рэмпол вдруг подумал, что он напускал на себя этот вид, когда это было необходимо для светского общения, для того, чтобы скрыть мучительную застенчивость. Лица его в темноте не было видно, однако чувствовалось, что оно покрыто потом. Опускаясь в кресло, он с трудом переводил дух.

– Я наскоро перекусил и сразу же приехал сюда, – сказал он. – У вас все приготовлено?

– Все готово. Она нам позвонит, когда он выйдет из дома. Вот тут сигары и пиво, угощайтесь, пожалуйста. В каком он был состоянии, когда вы с ним расстались?

Бутылка дрогнула в руке пастора, звякнув о край стакана.

– Достаточно трезв, чтобы испытывать страх, – отвечал он. – Как только мы пришли в Холл, он прямиком направился к буфету. А я никак не мог решить, стоит его останавливать или нет. К счастью, там был Герберт, он его несколько образумил. Когда я уходил, он сидел в своей комнате и курил – одну сигарету за другой. По-моему, он выкурил целую пачку, пока я там находился. Я пыталсяуказать ему на вредное воздействие слишком большого количества никотина – благодарю вас, я не стану курить, – но он только огрызнулся.

Они помолчали. Рэмпол поймал себя на том, что прислушивается к тиканью часов. Мартин Старберт у себя в доме тоже, конечно, следит за бегом времени.

В доме резко зазвонил телефон.

– Вот оно. Пойдите, пожалуйста, вы, мой мальчик, —попросил доктор Фелл, дыхание которого слегка участилось. – Вы сделаете это проворнее, нежели я.

В спешке Рэмпол чуть не споткнулся о ступеньки. Телефон был старинный, надо было крутить ручку, и миссис Фелл уже протягивала ему трубку.

– Он только что вышел, – услышал он голос Дороти Старберт. Удивительно спокойный голос. – Вы увидите его на дороге. У него в руках большой велосипедный фонарь.

– Как он?

– Язык немного заплетается, но он достаточно трезв. А вы как? У вас все в порядке? – несколько неожиданно добавила она.

– Все, все в порядке. Не волнуйтесь, пожалуйста, дорогая, мы внимательно наблюдаем. Ему не грозит никакая опасность.

Только позднее, когда он бежал по направлению к тюрьме, вспомнил он последние слова, которые произнес, разговаривая с ней по телефону. Они поразили его даже в том взволнованном состоянии, в котором он находился. До этого момента он совершенно о них не помнил.

– Ну, что там, мистер Рэмпол? – прогудел из темноты пастор.

– Он вышел. Какое расстояние от Холла до тюрьмы?

– Около полумили; в противоположную сторону от нас, к железнодорожной станции. Вы, наверное, проходили мимо вчера вечером.

Сондерс говорил рассеянно. Теперь, когда дело началось, он казался более спокойным. Они с доктором оба прошли к фасаду дома.

– Целый день мне представляются... самые ужасные картины. До тех пор, пока все это было далеко, я смеялся над этими страхами, а теперь... гм-м... старый мистер Тимоти Старберт...

Что-то тревожило итонскую совесть достопочтенного пастора. Он отер лоб платком и добавил:

– Скажите-ка, мистер Рэмпол, а Герберт там?

– А при чем тут Герберт? – резко спросил доктор.

– Да понимаете... э-э-э... просто я бы предпочел, чтобы он был здесь. На этого молодого человека можно положиться. Солидный, уравновешенный, спокойный. Никаких нервов. Просто замечательный. Настоящий англичанин.

Новый раскат грома, крадучись, словно вор, прокатился по низкому небу. Порыв ветра всколыхнул сонную листву деревьев, заставил плясать их белые цветы. Сверкнула молния, такая короткая, что ее можно было принять за вспышку прожектора на театральной сцене, когда осветитель проверяет его перед началом спектакля.

– Надо бы проследить за тем, чтобы он благополучно добрался до места, – ворчливо проговорил доктор. – Если он пьян, он может куда-нибудь свалиться. Что она сказала, он много выпил?

– Не особенно.

Они нетерпеливо расхаживали по дорожке. Доктор пытался объяснить, где находятся ворота, хотя та сторона тюрьмы находилась в тени.

– Калитки там, конечно, нет, – говорил он.

Однако скалистый холм, по которому вилась коровья тропа, ведущая почти что к самой тюрьме, был достаточно хорошо освещен луной. Прошло, казалось, не менее десяти минут, в течение которых никто не произнес ни слова. Рэмпол пытался определить ритм, в котором кричит сверчок, отсчитывая секунды между отдельными трелями, и тут же спутался в счете. Ветерок вздувал его рубашку, доставляя приятное ощущение прохлады.

– Вон, смотрите! – вдруг сказал Сондерс.

На холме заплясал белый луч. Затем на гребне его стала вырастать фигура человека, создавая такое впечатление, будто он выходит из-под земли. Человек пытался двигаться легко и свободно, однако луч беспокойно метался из стороны в сторону, как будто Мартин Старберт при малейшем шуме направлял фонарь в ту сторону, откуда он доносился. Глядя на это, Рэмпол понял, каким страхом, должно быть, охвачен этот высокомерный и слабый пьяный человек. Крошечная, как казалось издали, фигурка замешкалась у ворот. Свет фонаря, который теперь был неподвижен, освещал их глубокую арку. Затем он исчез под ее сводами.

Наблюдатели вернулись на место и снова уселись в кресла.

Часы в доме начали бить одиннадцать.

– ... если бы она ему сказала, – пастор говорил уже давно, но Рэмпол услышал его голос только сейчас, – чтобы он сел перед самым окном! – Он развел руками. – Но что же это такое, в самом деле! Мы должны быть благода... мы должны... Что может с ним случиться? Вы знаете не хуже меня, джентльмены...

Бом-м, медленно били часы, бом-м, три, четыре, пять...

– Выпейте еще пива, – предложил доктор Фелл.

Гладкий, елейный голос пастора, который звучал все более пронзительно, начал действовать ему на нервы.

И снова они ждали. Эхо шагов в тюремных переходах, топоток крыс и ящериц, разбегающихся при виде огня; Рэмпол в своем обостренном воображении, казалось, слышал эти звуки. Ему вспомнились строчки из Диккенса, тот отрывок, где в ненастную ночь человек идет мимо Ньюгейтской тюрьмы и видит сквозь решетку тюремщика, сидящего перед огнем, и его тень на стене.

Вот в кабинете смотрителя вспыхнул свет. Он теперь был неподвижен. У велосипедного фонаря была мощная батарейка, и он отбрасывал прямую горизонтальную полосу света, на фоне которого резко выделялись прутья решетки. Фонарь, очевидно, поставили на стол, где он и стоял, теперь уже устойчивый, посылая свой луч в одном направлении. Вот и все: небольшой светлый островок за увитой плющом решеткой, такой маленький и одинокий на сплошь покрытой густыми плетями стене огромной тюрьмы. В окне мелькнула человеческая тень, потом исчезла.

У нее была неправдоподобно длинная шея, у этой тени.

Рэмпол, к своему великому удивлению, обнаружил, что у него глухо стучит сердце. Нужно что-то делать... Нужно взять себя в руки.

– Если вы не возражаете, сэр, – обратился он к хозяину дома, – я бы хотел пойти наверх, в свою комнату, и посмотреть эти дневники, которые вели смотрители тюрьмы. Я могу следить за окном и оттуда. Но мне хочется поближе познакомиться с этим делом.

Рэмполу вдруг показалось, что чрезвычайно важно узнать, как эти два человека встретили свою смерть. Он перебирал листки, влажные от его пальцев. Он ведь не выпускал их из рук даже тогда, когда говорил по телефону. Доктор что-то пробормотал в ответ, по-видимому не расслышав, что ему сказали.

От раскатов грома, напоминавших грохот телег по мостовой, в доме дрожали стекла, когда он поднимался по лестнице. В комнате теперь гулял ветерок, однако стены и потолок по-прежнему источали жар. Он зажег лампу, пододвинул стол к окну и разложил на нем листки рукописи. Огляделся вокруг, прежде чем сесть за стол. На кровати валялся песенник, который они купили днем, и купленная тогда же трубка, точь-в-точь такая же, как курили тюремные привратники.

В эту минуту у него возникло странное, необъяснимое ощущение, что, если он закурит эту трубку, напомнившую ему о веселых, беззаботных мгновениях, он почувствует себя ближе к Дороти. Но стоило ему взять трубку в руки, как он понял, как это глупо, и выругал себя. Он уже собирался положить ее на прежнее место, как вдруг послышался какой-то шум, и хрупкая глиняная вещица выскользнула у него из пальцев и разбилась, упав на пол.

Он вздрогнул, ему показалось, что разбилось что-то живое. Некоторое время он смотрел на обломки, а потом быстрыми шагами направился к столу и сел лицом к окну. Снаружи за окном толпились комары и мошки, стукаясь о стекло. Вдалеке, по ту сторону луга, ровным светом горел фонарь в тюремном окне; снизу доносились неясные голоса доктора и пастора, которые тихо беседовали на лужайке перед домом.

Э. Старберт, эсквайр. Записки.

Лично. Конфиденциально.

(Сентября восьмого дня, 1797 года. Первый год благотворных деяний Чаттерхэмского узилища, что в Чаттерхэме графства Линкольншир; равно как тридцать седьмой год царствования Его Державного Величества Короля Георга Третьего.)

Quae Infra Nos Nihil ad Nos

Рэмпол подумал, что эти машинописные странички в гораздо большей степени будят воображение, чем если бы он читал пожелтевший от времени оригинал. Можно было представлять себе, какой был почерк: мелкий, острый и четкий, похожий на его угрюмого автора. Сначала шли витиеватые рассуждения в лучших традициях литературного стиля того времени о величии правосудия и благотворности наказания для грешника и злодея. За ними неожиданно следовали заметки делового характера:

Подлежат повешению в четверг, десятого сего месяца, следующие лица, а именно:

Джон Хепдич. За разбой на большой дороге.

Льюис Мартен. За изготовление фальшивых денег в кол. двух ф.

Стоимость леса для возведения виселицы 2 ш. 4 д[16].

Плата священнику – 10 д., без чего вполне можно обойтись, хотя это и предписано законом, ибо худородные злодеи не нуждаются в духовном утешении.

Сего дня надзирал за рытьем колодца доброй глубины, а именно: 25 футов, и 18 футов в поперечнике у верхнего края – это, скорее, ров, нежели колодец, и назначен для того, чтобы хранить в себе останки казненных злодеев, дабы можно было избежать ненужных расходов на похороны, а также служит благой цели: надежно охраняет виселицу с этой стороны. Верхний край кладки надежно защищен сплошным рядом длинных железных шипов, установленных по моему приказанию.

К великой моей досаде, новый камзол алого сукна, а также шляпа с позументом, которые я заказал шесть недель тому назад, не были доставлены с почтовым дилижансом. Я укрепился в мысли, что во время совершения экзекуции у меня должен быть вид, приличествующий моему положению, – в алом камзоле, словно судья, я буду выглядеть весьма презентабельно, к тому же я приготовил речь, которую буду произносить со своего балкона. Этот Джон Хепдич, несмотря на свое низкое происхождение, славится, как я слышал, своим талантом сочинять речи, и я не могу допустить, чтобы он взял надо мной верх.

Старший надзиратель мне доносит, что среди узников наблюдается недовольство и что в подвальных коридорах они то и дело стучат в двери камер по причине огромных крыс, кои поедают хлеб у этих узников. Крыс этих невозможно напугать, и узники далее жалуются, что вследствие натуральной темноты они не могут видеть этих крыс до того самого момента, пока оные не взойдут им на руки и не начнут пожирать хлеб. Главный тюремщик, Ник. Тренлоу, спросил меня, что следует делать. На что я отвечал, что они находятся в подобном положении из одного лишь потворства своим дурным наклонностям и, следственно, должны терпеть его; далее я рекомендовал, чтобы всякий недозволенный шум наказывался розгами, дабы склонить преступников к подобающему поведению.

Нынче вечером начал писать новую балладу на манер французских. Полагаю, что она весьма недурна.

Рэмпол пошевелился в кресле и беспокойно выглянул в окно, для того чтобы убедиться, что по ту сторону луговины по-прежнему горит ровный свет. Снизу были слышны пространные рассуждения доктора Фелла на его излюбленную тему питейных обычаев старой Англии и протестующий рокот со стороны пастора. Затем он продолжал читать, бегло перелистав несколько страниц. Рукопись была далеко не полной, некоторые годы были пропущены совсем, в другие – были сделаны только отдельные записи. Однако весь этот парад ужасов, жестокости, высоконравственных проповедей, простодушных радостей скопидома по поводу сэкономленных двух пенсов, стишков, которые между тем продолжал кропать Энтони, – все это было лишь прелюдией.

Характер записей начал меняться. В дневнике то и дело слышались жалобы и стенания.

Ах так, они называют меня «Хромой Геррик»![17] – пишет он в 1812 году. – Или: «Драйден-фальцет»[18]. Зато у меня есть один план. «Ненавижу всех и каждого, кто, к моему великому сожалению, связан со мною узами крови, будь они прокляты. И тут можно кое-что предпринять, а также кое-что купить, вот я с ними и посчитаюсь. Каковое обстоятельство напоминает мне, что крысы в последнее время становятся все жирнее. Они проникли даже в мою комнату, и, когда я занимаюсь своими записями, я вижу их в темных углах, куда не достает свет лампы.

С течением времени литературный стиль его меняется, однако ярость все возрастает, превращаясь в манию. Под 1814 годом имеется только одна запись:

С покупками отнюдь не следует спешить. Каждый год понемножку, каждый год понемножку. Крысы, по-моему, меня уже узнают.

Один пассаж из этого манускрипта произвел на Рэмпола особенно сильное впечатление:

23 июня. Силы оставляют меня, я плохо сплю. Несколько раз мне казалось, что я слышу стук в дверь, которая ведет на балкон. Однако, когда я открываю ее, там никого не оказывается. Лампа постоянно коптит, и мне кажется, что у меня в постели что-то шевелится. Зато все мои цыпочки, мои красавчики теперь в полной безопасности. Какое счастье, что у меня есть сила в руках!

Ветер теперь свободно проникал через окно, раздувая листки, словно стараясь вырвать их у него из рук. Рэмполу вдруг стало жутковато, ему казалось, что кто-то старается их у него отнять. Комары и мошки за окном, которые бились и царапались о стекло, отнюдь не способствовали спокойному состоянию. Огонь в лампе дрогнул, но потом пламя снова выровнялось, и лампа продолжала гореть спокойным желтым светом. Вспышка молнии осветила тюрьму, и через мгновение раздался оглушительный удар грома.

Он еще не кончил читать дневник Энтони, а оставались еще записки другого Старберта. Однако чтение производило на него слишком сильное впечатление, завораживало его, и ему не хотелось торопиться. Он узнавал о том, как год за годом смотритель постепенно старел и как бы усыхал с годами; теперь он носил узкий мундир и цилиндр; в дневнике то и дело упоминалась трость с золотым набалдашником, с которой он никогда не расставался. И вдруг, совершенно неожиданно, спокойный тон повествования был нарушен.

9 июля. Боже Всемогущий, Ты, что даруешь милость слабому и беспомощному, воззри на меня и помоги мне! Не знаю почему, сон бежит от меня, и ребра мои выступили наружу так, что можно просунуть между ними палец. Неужели они съедят моих любименьких?

Вчера, как я уже упоминал, мы повесили одного парня за убийство. Когда его вешали, на нем был полосатый жилет, белый с синим. Толпа освистала меня.

Я теперь сплю при двух свечах. У дверей стоит солдат-часовой. Но вот вчера вечером, когда я писал отчет об этой экзекуции, я услышал, как в комнате что-то бегает, и старался не обращать на это внимания. Поправил свечку, надел ночной колпак и приготовился почитать в кровати, как вдруг заметил, что в постели что-то шевелится, после чего я взял заряженный пистолет и, позвав солдата, велел ему откинуть одеяло. И когда он это сделал, будучи в полной уверенности, что я лишился рассудка, я увидел в постели огромную серую крысу, которая глядела прямо мне в глаза. Она была мокрая, и вокруг натекла лужа черной воды. Крыса вся раздулась, сыто лоснилась и встряхивала головой, стараясь, по-видимому, освободиться от полосатого, синего с белым, лоскутка, застрявшего в ее острых зубах.

Крысу солдат убил прикладом своего мушкета, ибо она не могла достаточно быстро бегать. Однако в эту ночь я не мог спать в постели. Велел разжечь жаркий огонь и сидел перед камином в кресле, поддерживая себя подогретым ромом. Мне показалось, что я задремал, как вдруг мне послышался ропот множества голосов за железной дверью, ведущей на балкон, хотя это невозможно – так высоко над землей, – и тихий шепот у замочной скважины: «Сэр, соблаговолите выйти к нам и поговорить с нами». И, посмотрев в ту сторону, я увидел, как мне показалось, что из-под двери растекается лужа воды.

Рэмпол откинулся на спинку кресла, горло ему сжимала спазма, ладони сделались влажными. Он даже не заметил, когда началась буря с проливным дождем, который обрушился на лужайку и хлестал по деревьям. Он слышал, как закричал доктор Фелл: «Тащите кресла в дом, мы можем продолжать наблюдение из столовой!», и пастор что-то ему ответил, что – трудно было разобрать. Взор Рэмпола был устремлен на карандашную запись в конце дневника; запись эта принадлежала доктору Феллу, поскольку под ней стояли его инициалы: Дж. Ф.

Его нашли утром 10 сентября 1820 года. Ночь накануне была бурная, бушевал ветер, так что солдаты или тюремщики вряд ли могли услышать его крики, даже если он действительно кричал. Когда его нашли, он лежал на каменной стенке, окружавшей колодец, со сломанной шеей. Два железных шипа, из тех, что шли вдоль всего парапета, пронзили насквозь его тело, так что он висел поперек, головою в колодец.

Высказывались предположения, что дело здесь нечисто. Однако никаких следов борьбы обнаружено не было, к тому же говорили, что если бы на него было совершено нападение, то для этого потребовалось бы несколько человек, да и то им нелегко было бы с ним справиться. Несмотря на возраст, он славился невероятной силой рук далеко за пределами округи. Любопытный факт, тем более что эта сила появлялась в нем постепенно, год от года усиливаясь, и только после того, как он занял пост смотрителя. В последние годы своей жизни он почти все время проводил в своем кабинете в тюрьме, только изредка навещая семью в Холле. Его эксцентричное поведение в последние годы жизни облегчило коронеру и присяжным вынесение вердикта, который заключался в следующем: «Смерть в результате несчастного случая в состоянии помрачения ума».

Дж. Ф. 1923. «Дом под тисами»

Положив кисет на листки рукописи, чтобы они не разлетелись, Рэмпол снова откинулся в кресле. Устремив взор на струи дождя, он пытался представить себе эту сцену. Чисто машинально взглянул на окно кабинета смотрителя и замер...

Свет в кабинете погас.

За окном ничего не было видно – только пелена дождя и темнота. С большим трудом он встал на ноги, испытывая такую слабость, что ему трудно было даже отставить кресло, и бросил взгляд на дорожные часы.

Было всего без десяти двенадцать. Жуткое чувство нереальности охватило его, такое ощущение, будто ножки кресла переплелись с его собственными ногами. Затем он услышал, как внизу вскрикнул доктор Фелл. Они, значит, тоже увидели. Свет погас несколько секунд тому назад, никак не больше. Циферблат часов поплыл у него перед глазами; он не мог оторвать глаз от этих невозмутимых стрелок, ничего не слышал, кроме равнодушного тиканья в тишине...

Затем он рванул ручку двери, распахнул ее и опрометью скатился вниз по лестнице, испытывая физическое чувство тошноты, от которой кружилась голова и дрожали колени. Он видел неясные фигуры – доктор Фелл и пастор стояли под дождем, даже не прикрыв головы, и смотрели в сторону тюрьмы, причем доктор держал свой стул под мышкой. Он схватил Рэмпола за руку.

– Стойте, стойте! Что с вами, мой мальчик? – спросил он. – Вы бледны как смерть. Что...

– Нужно бежать туда! Свет погас! Это...

Все они тяжело дышали, не обращая ни малейшего внимания на дождь, ливший как из ведра. Рэмпол на мгновение потерял способность видеть – струи дождя катились по лицу, заливая глаза.

– Мне кажется, нет нужды особенно спешить, – сказал Сондерс. – Все оттого, что вы начитались про эти гнусные дела. Не верьте вы им. Может быть, он просто не рассчитал время... Да погодите вы! Вы же не знаете дороги.

Рэмпол вырвался от доктора, который пытался его удержать, и помчался по мокрой траве к луговине. Они услышали, как он прокричал: «Я же ей обещал!», и затем пастор помчался вслед за ним. Несмотря на свой солидный вес, Сондерс бегал совсем неплохо. Оба они, оскользаясь, сбежали вниз по глинистому склону. Рэмпол чувствовал, как у него в ботинках хлюпает вода. Добежав до забора, он легко перемахнул его и побежал дальше, теперь уже вверх по холму, заплетаясь ногами в высокой луговой траве. Он почти ничего не видел сквозь слепящие струи дождя, но инстинктивно чувствовал, что забирает влево, в сторону Ведьмина Логова. Зачем он это делает? Ведь вход находится с другой стороны. Однако строки из дневника Энтони слишком ярко запечатлелись в его мозгу. Сондерс что-то крикнул у него за спиной, но Рэмпол не расслышал за раскатами грома. При очередной вспышке молнии он увидел, что пастор, делая какие-то знаки, бежит в сторону от него, направо, к воротам тюрьмы, но сам продолжал бежать дальше.

Позднее он не мог вспомнить, как добежал до самого Ведьмина Логова. Крутой скользкий подъем, густая жесткая трава, в которой путались ноги, как в проволоке, потом кустарник, сквозь который он продирался, оставляя на колючках клочья своей одежды, – он ничего этого не замечал, кроме того, что вот они, наконец, эти ели, а за ними колодец со всем его ужасным содержимым. Каждый вздох причинял ему боль, и он прислонился к мокрому стволу, чтобы вытереть залитые дождем глаза. Но он знал, что находится там. Возле него в темноте слышалось и ощущалось какое-то жуткое шевеление, шорох, глухие всплески; что-то ползало, кишело, возилось; но самое отвратительное – это был запах.

В воздухе вокруг него тоже что-то мельтешилось, задевая его то за лоб, то за щеки. Он вытянул вперед руки и наткнулся на низкую стенку грубой кладки, потом нащупал ржавый шип. Есть, наверное, в этом месте что-то такое, от чего в голове стучит, кровь стынет в жилах и колени начинают дрожать. Вспыхнула молния, отбросив неверный свет на траву сквозь ветви деревьев. Он смотрел на противоположную сторону широкого колодца, край которого находился на уровне груди, и слышал, как внизу плещет вода.

Ничего.

Никакого тела, которое свисало бы головою в колодец, пригвожденное острым шипом. Он медленно двинулся в темноте вдоль края колодца, ощупывая каждый шип в своем стремлении убедиться, что все в порядке. Вот он почти завершил круг, снова оказавшись под самым каменным выступом, и готов был вздохнуть с облегчением, как вдруг нога его зацепилась за что-то мягкое.

Он вздрогнул от ужаса, нагнулся и стал осторожно шарить по земле. Нащупал холодное лицо, открытые глаза и мокрые волосы; а вот шея была мягкая, как резина, – она была размозжена. Ему не понадобилась даже молния, которая как раз вспыхнула в эту минуту, чтобы определить, что это был Мартин Старберт.

Колени у него подломились, он бессильно привалился к скале. Прямо над ним, чуть ли не на пятидесятифутовой высоте, находился балкон, очертания которого он только что видел при вспышке молнии. Он весь дрожал, мокрый насквозь и потерянный, во власти одной только мысли: он не оправдал доверия Дороти Старберт. По телу струились потоки воды, ноги вязли в глине, дождь превратился в ливень и с шумом низвергался на кусты и деревья. Подняв глаза, он увидел по другую сторону луговины коттедж доктора Фелла и желтый свет лампы в окне. И единственное, что вспомнилось, что отпечаталось в мозгу, как это ни глупо, были разбросанные на кровати сборники песен и разбитая глиняная трубка на полу.

6

Мистер Бадж, дворецкий Старбертов, прежде чем удалиться на покой в свою респектабельную холостяцкую постель, совершал обычный обход господского дома, чтобы удостовериться в том, что все двери и окна закрыты и заперты должным образом. Мистер Бадж прекрасно знал, что окна закрыты, как они аккуратнейшим образом закрывались все пятнадцать лет его верной службы в Холле, и знал, что так будет продолжаться до тех пор, пока не падет в руинах красно-кирпичный дом или пока он не попадет в руки американцам, каковую судьбу ему постоянно предрекала миссис Бандл, экономка, произнося свои пророчества полным ужаса голосом, словно поминая нечистого. И все-таки мистер Бадж не мог доверяться горничным. Ему казалось, что стоит только отвернуться, как у них тут же появится непреодолимое желание шнырять по дому и открывать окна специально для того, чтобы в дом мог забраться какой-нибудь бродяга. Его воображение, к счастью, было не настолько богато, чтобы додуматься до возможности ограбления.

Проходя с лампой в руке по дубовой галерее верхнего этажа, он был особенно внимателен. Скоро пойдет дождь, на душе у него было беспокойно. То, что его молодой господин должен провести час-другой в кабинете смотрителя, не особенно его тревожило. Это – традиция, всем известный обычай, вроде того, что во время войны все идут защищать свою страну, тут ничего не поделаешь, к этому нужно относиться стоически. Так же, как и на войне, здесь есть свои опасности, – с этим надо мириться. Мистер Бадж был человек разумный. Он прекрасно знал, что на свете существуют злые духи, так же, как ему было известно, что есть жабы, летучие мыши и прочие мерзкие твари. Однако у него были подозрения, что в наше упадочное время духи присмирели, стали уже не те: и вредности у них поубавилось, и голоса уже не такие страшные, – чему же тут удивляться, когда у горничных теперь так много свободного времени. Вот в старые времена, когда служил его отец, все было совсем иначе. Сейчас его обязанности сводились главным образом к тому, чтобы ко времени возвращения хозяина в камине горел хороший огонь, чтобы на столе стояли тарелка с бутербродами и графинчик виски.

Впрочем, нет, были и более серьезные заботы. Дойдя до середины дубовой галереи, где висели портреты, он, как обычно, задержался перед портретом Энтони Старберта и поднял повыше лампу, чтобы лучше его рассмотреть. Живописец восемнадцатого века изобразил Энтони сидящим за столом. Он был весь в черном, с орденами на груди, сидел, положив руку на лежащий на столе череп. Баджу, который сохранил все свои волосы и отличную фигуру, приятно было воображать, что между ним и первым смотрителем, этим бледным замкнутым человеком в черной пасторской одежде, существует некоторое сходство, – мрачная история Энтони Старберта нисколько этому не мешала, – и когда, полюбовавшись портретом, он двинулся дальше, чувство собственного достоинства в его походке сделалось особенно заметным. Никто не мог бы догадаться о постыдной тайне дворецкого: он был большим любителем кино и проливал слезы, когда на экране показывали что-нибудь чувствительное; однажды он провел бессонную ночь, изнывая от страха: а что, если миссис Тарпон, жена аптекаря, заметила его в зале кинотеатра в Линкольне и видела, как он рыдает над американским фильмом «Далеко на Востоке»?..

Да, кстати, не забыть бы еще вот что. Окончив осмотр верхнего этажа, он направился своей величественной походкой караульного вниз по парадной лестнице. Газ в переднем вестибюле горит нормально, разве что третий рожок слева чуть потрескивает. Ничего удивительного не будет, если в один прекрасный день в доме проведут электричество. Очередная американская штучка. Эти янки уже испортили мистера Мартина; буйный у него нрав, ничего не скажешь, однако он всегда был джентльменом, пока не начал говорить на каком-то тарабарском языке, да еще громко так, во весь голос. И по барам начал таскаться. А что там подают? Никому не известные напитки, сплошь с пиратскими названиями, к тому же они делаются из джина, который годится только для баб да еще для пьяниц. И носит с собой револьвер, насколько ему известно. Как его там звали, этого пирата, – Том Коллинз? Или это был Джон Сильвер? А еще что-то вроде «прицепа».

Прицеп. Прицепляется, наверное, к мотоциклу мистера Герберта. Дворецкому стало тревожно.

– Бадж! – раздался голос из библиотеки.

В силу многолетней привычки с лица его мгновенно исчезли все следы работы мысли, равно как и сами мысли были изгнаны вон. Осторожно поставив лампу на столик в вестибюле, он направился в библиотеку, изобразив на лице соответствующее выражение: не уверен, что слышал, как меня окликнули.

– Вы звали, мисс Дороти? – К Дороти обратилось лицо, предназначенное для всеобщего обозрения.

Несмотря на то что его ум представлял собой чистую доску, с которой стерто все написанное, он не мог не заметить одного поразительного обстоятельства: дверца стенного сейфа была открыта. Местонахождение этого сейфа ему было известно: за портретом мистера Тимоти, его покойного хозяина; однако за все пятнадцать лет службы он ни разу не видел, чтобы этот сейф находился на виду и тем более – с открытой дверцей. Он это заметил еще до того, как бросил привычный взгляд на камин, чтобы удостовериться, хороша ли тяга и ровно ли горят дрова. Мисс Дороти сидела в одном из простых деревянных кресел, держа в руке листок бумаги.

– Бадж, – сказала она, – попросите, пожалуйста, мистера Герберта спуститься вниз.

– Мистера Герберта нет в его комнате, – ответил дворецкий после минутного колебания.

– В таком случае будьте добры его разыскать.

– Я полагаю, мисс, мистера Герберта в доме нет, – ответил Бадж с таким видом, точно он серьезно что-то обдумывал и наконец пришел к выводу, что нужно ответить именно так.

Она опустила бумажку на колени.

– Что вы такое говорите, Бадж?

– Разве он не говорил... Он... Он не говорил, что намеревается отлучиться, мисс Дороти? Благодарю вас.

– Господи, конечно, нет! Куда же он мог уехать?

– Я упоминаю это обстоятельство, мисс Дороти, только потому, что вскоре после обеда мне довелось войти в его комнату, исполняя одно поручение. У меня было впечатление, что он укладывается, я видел, что он кладет вещи в небольшой саквояж.

И снова Бадж в нерешительности остановился. Он, по-видимому, чувствовал себя неловко, так как лицо его приняло странное выражение. Она встала.

– Когда он вышел из дома?

Бадж взглянул на часы, стоявшие на каминной полке. Стрелки показывали без четверти двенадцать.

– Не могу сказать определенно, мисс Дороти, – ответил он. – Вскоре после обеда, как мне кажется. Он уехал на мотоцикле. Мистер Мартин попросил меня принести ему электрический велосипедный фонарь, поскольку это... э-э-э... наиболее удобное приспособление для его визита на ту сторону луга. Благодаря этому я и стал свидетелем того, как уехал мистер Герберт. Я пошел в конюшню, чтобы отвинтить фонарь от одного из велосипедов, и он... э-э... проехал мимо меня.

(Как странно, что мисс Дороти расстроило это известие. Понятно, конечно, что все это неприятно: и мистер Герберт внезапно уехал, не сказав никому ни слова, и сейф стоит открытым впервые за пятнадцать лет; однако ему не нравилось, что она не может сдержаться и показывает, как это ее расстроило. Бадж испытывал совершенно такое же чувство, как некогда в молодости, когда он однажды подсматривал в замочную скважину и увидел... Он быстро прогнал прочь эти мысли, смущенный воспоминаниями о грехах юности.)

– Странно, что я его не видела, – говорила Дороти. – После обеда я целый час сидела на лужайке перед домом.

Бадж откашлялся.

– Я как раз собирался вам доложить, мисс Дороти, что он ехал через пастбище, а не по аллее и направился в сторону Охотничьей просеки. Я все это видел, потому что мне понадобилось некоторое время, чтобы найти подходящий фонарь для мистера Мартина, и обратил внимание, что мистер Герберт свернул на просеку.

– Вы сказали об этом мистеру Мартину?

Бадж позволил себе изобразить на лице оскорбленное выражение.

– Никак нет, мисс Дороти, – ответил он укоризненно. – Я вручил ему фонарь, как вы знаете, однако не счел себя вправе докладывать...

– Благодарю вас, Бадж. Вы можете идти к себе, не дожидаясь возвращения мистера Мартина.

Он поклонился, отметив краем глаза, что графин и бутерброды находятся в положенном месте, и удалился.

Слава Богу, не нужно больше думать о том, как и что ты произносишь, можно, так сказать, распустить пояс. Он снова превратился в обыкновенного мистера Баджа. Чудная она девица, эта его молодая хозяйка. Он чуть было не подумал: «Много о себе понимает», но решил, что это будет непочтительно. Вся такая прямая, важная, словно лаком покрыта, а глаза холодные. Никакого чувства. Он за ней наблюдает с самого ее детства – дайте-ка вспомнить, ну да, в апреле ей исполнилось двадцать один, значит, с тех пор, как ей сравнялось шесть. Ничуточки не похожа на мистера Мартина, тот, чтобы своего добиться, мог и поклянчить, гордостью своей поступиться, и не такая, как мистер Герберт, спокойный всегда и вежливый. Очень, очень странная.

Раскаты грома раздавались все чаще, как он заметил, и вспышки молнии проникали в самые отдаленные, темные уголки дома. Как хорошо, что он затопил камин. Да, не забыть завести большие часы в холле. Производя эту операцию, он продолжал думать, каким странным ребенком была мисс Дороти. Ему вспомнилась одна сцена: вся семья сидит за обедом – это еще когда хозяин и хозяйка были живы. Мистер Мартин и мистер Герберт играли до этого в Олдхэмском саду с другими мальчиками. Разговаривая об этом за обедом, мистер Мартин насмехался над Гербертом за то, что тот отказался лезть на верхние ветки большого клена, где был самый удобный наблюдательный пункт. Мистер Мартин всегда был лидером, а мистер Герберт покорно шел за ним следом. Однако на этот раз он отказался подчиниться приказу. «Не хотел туда лезть и не полез, – повторял он за столом. – Там ветки гнилые». – «Правильно, Берт, – ласково, как всегда, сказала хозяйка. – Помните, дети, даже во время войны следует соблюдать осторожность». И тогда маленькая Дороти удивила их всех. Она вдруг заявила, да так громко, горячо, хотя до этого и слова не сказала: «А я, например, когда вырасту, выйду замуж только за того, кто никогда не будет думать об осторожности!» И сердито так на всех поглядела. Хозяйка ее побранила, а хозяин только засмеялся своим сухим, неприятным смехом. Странно, с чего это я вдруг все это вспомнил...

За окном шел дождь. Когда Бадж кончил заводить часы, они начали бить. Рассеянно глядя на циферблат, он поймал себя на том, что его что-то удивляет, и пытался понять, что именно. Все, казалось, было в порядке: полночь, часы бьют двенадцать...

Нет, тут что-то не так. Какая-то мысль скреблась в его маленьком механическом умишке. Что-то его тревожило. Сосредоточенно нахмурив брови, он рассматривал циферблат, на котором был изображен какой-то пейзаж. А-а, вот в чем дело! Всего пару минут тому назад он разговаривал с мисс Дороти, и в этот самый момент часы в библиотеке пробили без четверти двенадцать. Наверное, они отстают.

Он достал из кармашка свои собственные золотые часы, которые вот уже много лет идут минута в минуту, и открыл крышку. Нет, часы в библиотеке идут верно. А вот старинные напольные часы в холле, по которым горничные обычно ставят все остальные часы в доме, спешат: точно на десять с половиной минут. Бадж проглотил готовый у него вырваться стон, направив его в обратном направлении, вниз по дыхательному горлу. Ну что же, прежде чем удалиться на покой с чистой совестью, он должен пройти по дому и проверить все остальные часы.

Большие часы пробили двенадцать.

И тут же внезапно раздался телефонный звонок. Направляясь к телефону, чтобы снять трубку, Бадж заметил в дверях библиотеки смертельно бледное лицо Дороти Старберт...

7

Сэр Бенджамен Арнольд, главный констебль, или, иначе говоря, шеф местной полиции, сидел за столом в кабинете доктора Фелла, положив на стол костлявые руки, в позе учителя перед учениками. Внешне он и вправду был бы похож на учителя, если бы его дочерна загорелое лицо не напоминало чем-то лошадиную морду. Густые седеющие волосы были тщательно расчесаны и уложены в старинную прическу в стиле помпадур; из-под пенсне поблескивали острые внимательные глаза.

– Я счел нужным, – говорил он, – лично заняться этим делом. Было высказано предположение, что из Линкольна будет прислан инспектор. Однако меня связывает с семьей Старбертов и тем более с доктором Феллом такое давнее знакомство, что я почел за благо прибыть на место происшествия и лично руководить действиями чаттерхэмской полиции. Таким образом нам, может быть, удастся избежать лишних сплетен и огласки – мало ли что может выясниться в ходе следствия.

Он в нерешительности помолчал, старательно откашливаясь.

– Вы, доктор, и вы, мистер Сондерс, конечно, знаете, что мне еще не приходилось непосредственно участвовать в расследовании убийства. Я почти уверен, что для меня это будет затруднительно. Если я не справлюсь, придется обратиться в Скотленд-Ярд. Впрочем, я надеюсь, что общими усилиями нам удастся разобраться с этим делом.

Утро было теплое, солнце уже довольно высоко стояло в ясном небе, но в кабинете было сумеречно. В тишине были слышны шаги полицейского, который ходил взад и вперед в холле. Сондерс важно кивнул в знак согласия. Доктор Фелл по-прежнему мрачно хмурился и молчал. Рэмпол слишком устал, у него все путалось в голове, и он ни на что не реагировал.

– Вы сказали... э-э-э... убийство, сэр Бенджамен? – спросил пастор.

– Я, конечно, знаком с этой семейной легендой, – отозвался шеф местной полиции, согласно кивая. – И должен признаться, у меня есть на этот счет своя теория. Возможно, мне не следовало употреблять термин «убийство» в его прямом значении. Несчастный случай можно исключить сразу же. Но к этому я еще вернусь. Итак, доктор...

Он расправил плечи, поджал губы и стиснул руки; слегка подался вперед, как лектор, готовый приступить к изложению важного предмета.

– Итак, доктор, вы рассказали все до того момента, как в кабинете смотрителя погас свет. Что произошло, когда вы прибыли на место происшествия, чтобы узнать, что случилось?

Доктор задумчиво поковырял палкой край своего стола. Прежде чем заговорить, он что-то проворчал себе в усы.

– Сам я там не был, – наконец сказал он. – Благодарю за хорошее обо мне мнение, но я не мог бежать так, как сделали эти двое. Хм-м, нет-нет, пусть они сами вам рассказывают.

– Согласен. Итак, насколько я понял, мистер Рэмпол, это вы первым обнаружили тело?

Короткие официальные вопросы следственной процедуры приводили Рэмпола в замешательство. Он не мог разговаривать естественно, ему казалось, что любое его слово может быть использовано против него. Правосудие! Как это огромно, как выводит из равновесия! Ему казалось, что он в чем-то виноват, он только не знал в чем.

– Да, я.

– В таком случае скажите мне, почему вы решили направиться прямо к колодцу, а не к воротам тюрьмы? У вас были основания предполагать, что там что-то произошло?

– Я... я, право, не знаю. Сам все время думаю об этом. Это было чисто машинально. Я читал этот дневник... историю легенды и все такое... и вот...

Он беспомощно развел руками.

– Понятно. И что же вы сделали потом?

– Ну, я был так потрясен, что сел наземь и сидел, ничего не предпринимая. А потом очнулся, вспомнил, где я нахожусь и что происходит, и позвал мистера Сондерса.

– А вы, мистер Сондерс?

– Что касается меня, сэр Бенджамен, – ответствовал пастор, подчеркивая всю важность титула своего собеседника, – я был почти у самых ворот тюрьмы, когда... э-э... услышал, что меня зовет мистер Рэмпол. Мне показалось несколько странным, что он побежал прямо к Ведьмину Логову, и я пытался указать ему на это, но в тот момент некогда было... особенно задумываться.

Он многозначительно нахмурился.

– Ясно. Когда вы обнаружили труп, мистер Рэмпол, он лежал у края колодца, непосредственно под самым балконом, верно?

– Да.

– В каком положении? Я имею в виду: на спине или лицом вниз?

Рэмпол с минуту подумал, закрыв глаза. Единственное, что ему припомнилось, это совершенно мокрое лицо.

– Мне кажется, он лежал на боку. Да-да, я уверен, на боку.

– На правом или на левом?

– Не знаю... стойте-ка, стойте! Да, вспомнил. На правом.

Доктор Фелл вдруг подался вперед, яростно ткнув палкой в стол.

– Вы уверены? – спросил он. – Вы точно помните, мой мальчик? Ведь так легко ошибиться.

Рэмпол решительно кивнул головой.

Да-да, вот он наклонился, ощупывает шею несчастного, чувствует, что она размозжена, а голова свободно лежит на правом плече. Он отчаянно затряс головой, стараясь прогнать эту ужасную картину.

– На правом, – ответил он. – Могу поклясться.

– Совершенно правильно, – подтвердил пастор, складывая вместе кончики пальцев обеих рук.

– Очень хорошо. Что же вы сделали дальше, мистер Рэмпол?

– Ну, в это время подошел мистер Сондерс, мы, в общем-то, не знали, что делать дальше. Единственное, о чем мы подумали, это – убрать тело, чтобы оно не мокло под дождем. Сначала мы собирались перенести его в коттедж, но потом передумали, не хотелось пугать миссис Фелл. Поэтому мы подняли его и отнесли в одно из помещений в тюрьме. Да, вот еще что. Мы нашли велосипедный фонарь, которым он пользовался для освещения. Я пробовал включить его, чтобы осветить дорогу, но он не действовал – разбился при падении.

– А где находился фонарь? У него в руке?

– Нет, он лежал на некотором расстоянии от тела. Такое впечатление, что его выбросили отдельно. Фонарь находился слишком далеко; не может быть, чтобы он держал его в руке.

Главный констебль барабанил пальцами по столу. Он все время смотрел на Рэмпола, повернув голову в его сторону, отчего морщины на шее стали походить на спираль.

– Это обстоятельство, – проговорил он, – может иметь решающее значение для того, чтобы при расследовании вынести решение, имеем ли мы дело с убийством, самоубийством или же это несчастный случай... Судя по тому, что говорит доктор Маркли, у мистера Старберта пробит череп либо в результате падения, либо как следствие удара, нанесенного, как принято выражаться, тупым предметом; шейные позвонки сломаны, на теле имеются и другие повреждения, являющиеся результатом падения с большой высоты. Однако этим можно заняться позднее. Что еще, мистер Рэмпол?

– Я оставался около него, пока мистер Сондерс ходил к доктору Феллу и ездил в Чаттерхэм за доктором Маркли. Я просто ждал, зажигая время от времени спички и... да нет, просто ждал.

Он вздрогнул.

– Благодарю вас. Мистер Сондерс?

– Я мало что могу добавить, сэр Бенджамен, – ответил Сондерс, пытаясь вспомнить мелкие детали. – Я поехал в Чаттерхэм, попросив предварительно доктора Фелла, чтобы он позвонил в Холл, вызвал Баджа и сообщил ему о том, что произошло...

– Экий болван! – возмущенно воскликнул доктор Фелл и, когда пастор обратил к нему недоумевающий и обиженный взгляд, добавил: – Это я о Бадже. Грош ему цена, когда возникает критическая ситуация. Он громко повторил то, что я ему сказал по телефону, и тут же раздался крик, полный отчаяния. Я это слышал. Мы хотели, чтобы кто-нибудь подготовил мисс Старберт и осторожно сообщил ей о случившемся, а вместо этого она все узнала сразу же.

– Как я уже говорил, сэр Бенджамен... вы совершенно правы, доктор, это крайне неприятное обстоятельство… как я уже говорил, – продолжал пастор с видом человека, который пытается угодить всем сразу, – я поехал за доктором Маркли, заскочив лишь на минуту домой, чтобы взять плащ, затем мы поехали назад, захватили по дороге доктора Фелла и все вместе отправились в тюрьму. Доктору Маркли было достаточно одного взгляда на Мартина, и он тут же объявил, что сделать ничего нельзя и нужно сообщить в полицию. Мы доставили... покойного в Холл на моей машине.

Он как будто собирался что-то добавить, но внезапно замолчал. Воцарилась напряженная тишина, словно каждый из них собирался что-то сказать и остановился на полуслове. Шеф местной полиции раскрыл огромный складной нож и принялся чинить карандаш; быстрые, мелкие движения ножа, врезающегося в дерево и грифель, показались такими громкими, что сэр Бенджамен резко выпрямился.

– Вы расспросили людей в Холле?

– Конечно, – ответил доктор Фелл. – Она держалась прекрасно. Мы получили ясный и четкий рассказ обо всем, что происходило в тот вечер в доме, и от нее, и от Баджа. Прислугу мы не беспокоили.

– Ну, ничего. Лучше я поговорю с ними сам. А как молодой Герберт? С ним вы беседовали?

– Нет, – ответил доктор, после небольшой паузы. – Вчера вечером, сразу после обеда, он, как сообщил нам Бадж, сложил в саквояж вещи и отбыл из Холла на мотоцикле. До сих пор не вернулся.

Сэр Бенджамен положил нож и карандаш на стол. Он выпрямился и внимательно посмотрел на доктора. Затем снял пенсне и протер стекла старым носовым платком; глаза его, которые прежде казались острыми и внимательными, вдруг приобрели беспомощное выражение.

– То, на что вы намекаете, – полнейший абсурд, – проговорил он наконец.

– Совершенно справедливо, – подтвердил пастор, глядя прямо перед собой.

– Какие там намеки, черт возьми! – загремел доктор Фелл, стукнув по полу наконечником своей палки. – Вы сказали, что вам нужны факты. Но ведь именно о фактах вы и не хотите слушать. Вам нужно, чтобы я сказал примерно следующее: «Конечно, тут есть одно маленькое обстоятельство: мистер Герберт отправился в Линкольн в кино, взяв с собой кое-какое бельишко, чтобы завезти в прачечную; кино окончилось так поздно, что он решил заночевать у приятеля». Вот в какой интерпретации вы желаете получить ваши факты. А когда я излагаю просто факт, вы называете это намеками.

– Клянусь Юпитером, – задумчиво проговорил пастор, – разве не может быть, что дело обстояло именно так?

– Вот и отлично, – сказал доктор Фелл. – Давайте так всем и расскажем. Только не называйте это фактами. Все это слишком важно.

Шеф местной полиции раздраженно пожал плечами.

– Он никому не сказал, что уезжает?

– Нет, разве что предупредил кого-нибудь из слуг, – мы еще ни с кем из них не говорили, только с мисс Старберт и Баджем.

– Ну ладно, я их расспрошу. Больше я не хочу ничего слышать. Да, кстати, не было ли между ним и Мартином какой-нибудь вражды, неприязненных отношений?

– Если и были, они отлично это скрывали.

Сондерс, поглаживая пухлые розовые щеки, предположил:

– А может быть, он уже вернулся? Мы ведь не были в Холле со вчерашней ночи.

Доктор Фелл проворчал что-то невнятное. Сэр Бенджамен поднялся с очевидной неохотой и задумчиво поковырял лежавшую на столе промокашку. Затем поджал губы, снова сделавшись похожим на школьного учителя.

– Если вы не возражаете, джентльмены, мы пойдем взглянем на кабинет смотрителя. Насколько я понимаю, вчера ночью никто из вас там не был?.. Отлично. Значит, можно будет составить беспристрастное суждение.

– Сомневаюсь, удастся ли, – проворчал доктор Фелл.

Когда они выходили из кабинета доктора, раздалось испуганное «О-о-о!», что-то судорожно подпрыгнуло, и они увидели быстро удаляющуюся фигуру миссис Фелл. Судя по растерянному выражению лица полицейского, стоявшего у дверей, она имела с ним беседу, к тому же он неловко держал в руках большой пирожок.

– Уберите куда-нибудь эту штуку, – раздраженно сказал шеф местной полиции, – и пойдемте с нами. Вы поставили своего человека около тюрьмы? Хорошо. Пошли.

Они вышли на дорогу; сэр Бенджамен шел впереди в своей норфолкской куртке – пуговицы были не застегнуты и полы свободно развевались – и в лихо сдвинутой набекрень старой шляпе. Никто не произнес ни слова, пока они поднимались на холм по направлению к тюрьме. Железные брусья ворот, некогда преграждавшие путь, заржавели, створки перекосились и обвисли, словно пьяные. Рэмпол вспомнил, как они скрипели и визжали, когда они с пастором вносили тело Мартина Старберта в здание тюрьмы. Темный проход, холодный, наполненный звоном комаров, вел внутрь. Когда они вошли туда после яркого солнечного света, им показалось, что они очутились в западне.

– Мне уже два раза приходилось здесь бывать, – сказал шеф местной полиции, с любопытством оглядываясь вокруг, – но я совершенно не помню расположения помещений. Может быть, вы, доктор, пойдете вперед? Да, погодите! Ведь та часть здания, где находится кабинет смотрителя, обычно запирается, верно? Что, если молодой Старберт, когда вошел, запер за собой дверь изнутри? Что мы тогда будем делать? Нужно было взять ключи у него из кармана.

– Если кто-то спихнул его с балкона, – проворчал доктор Фелл, – то уж, наверное, этот человек, убийца, должен был после этого выйти из кабинета. Вряд ли он рискнул бы спрыгнуть вниз с высоты пятидесяти футов. О, дверь будет открыта, можете в этом не сомневаться.

– Здесь чертовски темно, – сказал сэр Бенджамен. Оглядываясь по сторонам, он указал на дверь с правой стороны: – Вот сюда вы его и положили вчера вечером?

Рэмпол кивнул, и шеф местной полиции, приоткрыв подгнившую дубовую дверь, заглянул внутрь.

– Ничего там особенного нет, – объявил он. – Фу ты, черт, проклятая паутина! Ну что, каменный пол, окно с решеткой, камин. Больше я ничего не вижу.

Он махнул рукой, отгоняя от лица комара или мошку.

– Это караулка, там находился тюремщик, а оттуда дверь ведет в контору смотрителя. Там он беседовал со своими гостями, прежде чем должным образом их зарегистрировать и отвести им соответствующее помещение.

– Сейчас, во всяком случае, там полно крыс, – сказал Рэмпол так неожиданно, что все обернулись в его сторону.

Он и теперь чувствовал спертый подвальный дух, который ударил в нос, когда он вчера вошел в эту комнату.

– Полно крыс, – повторил он.

– О да, конечно, – подтвердил пастор. – Ну что, пойдемте дальше, джентльмены?

Они двинулись вперед по коридору. Стены здесь были неровные, щербатые, трещины обросли зеленым мохом.

«Неплохой рассадничек тифа», – подумалось Рэмполу. Теперь совсем ничего не было видно, и они шли медленно, на ощупь, держась друг за друга.

– Надо было захватить фонарь, – ворчал доктор Фелл. – Здесь что-то... какое-то препятствие...

Тяжелый предмет грохнулся на каменный пол, так что все они невольно вздрогнули.

– Кандалы, – раздался далеко впереди голос доктора Фелла. – Кандалы, оковы, ручные, ножные. До сих пор висят здесь по стенам. Значит, мы подошли к самым камерам. Смотрите внимательнее, дверь должна быть здесь.

«Целый лабиринт», – подумал Рэмпол. Совершенно невозможно разобраться в этих переходах, хотя теперь, когда они миновали очередную внутреннюю дверь, снаружи сочился тусклый свет. В одном месте они увидели забранное толстой решеткой окно, пробитое в стене пятифутовой толщины, которое выходило в темный и сырой внутренний дворик. Прежде он был вымощен камнем, однако теперь все заросло бурьяном и крапивой. По одну сторону двора размещались камеры, раскрытые подгнившие двери которых торчали, словно испорченные зубы. А в середине, совершенно неожиданно для такого унылого места, росла яблоня, вся в пышном белом цвету.

– Камера приговоренного, – сообщил доктор Фелл.

После этого все шли молча. Никто больше не спрашивал объяснений по поводу предметов, мимо которых они проходили. Но в одной комнате, не доходя до лестницы, ведущей на второй этаж, в комнате, где, казалось, вообще не было воздуха, они увидели при свете спички Железную деву[19] и очаги, в которых некогда пылали уголья, предназначенные для определенных целей. На лице Железной девы застыла сытая сонная улыбка; на клочьях паутины, свисавшей изо рта, качались пауки. По комнате, шлепаясь о стены, метались летучие мыши, так что ни у кого не было охоты там задерживаться.

Рэмпол шел, крепко сжимая кулаки; он довольно спокойно воспринимал окружающую обстановку, раздражало только то, что в лицо непрерывно лезла мошкара, да еще мерзкое ощущение, что по шее и спине что-то ползает. Когда они наконец остановились перед громадной, окованной железом дверью на галерее второго этажа, он вздохнул с облегчением, испытывая такое чувство, словно окунулся в чистую прохладную воду после того, как посидел на муравьиной куче.

– А она... она открыта? – спросил пастор неожиданно громким голосом.

Дверь провисала на ржавых петлях и подалась со скрипом и скрежетом; когда же доктор Фелл с помощью сэра Бенджамена попытался открыть ее пошире, раздался оглушительный визг железа по каменному полу; их обдало облаком пыли.

Они стояли на пороге кабинета смотрителя, оглядываясь по сторонам.

– Нам, пожалуй, не следовало бы сюда входить, – пробормотал сэр Бенджамен после короткого молчания. – Впрочем, все равно! Кто-нибудь из вас бывал в этой комнате раньше? Нет? Я так и думал. Обстановка здесь, по-видимому, осталась прежняя, – как ваше мнение?

– Мебель в основном та самая, что была при Энтони, – сказал доктор Фелл. – Остальное принадлежало его сыну, который был здесь смотрителем до... до своей смерти... до тысяча восемьсот тридцать седьмого года. И тот и другой оставили распоряжение, чтобы в ней ничего не менялось.

Это была довольно большая комната, правда с очень низким потолком. Прямо напротив двери, возле которой они стояли, было окно. Эта часть тюрьмы находилась в тени, частая решетка окна была густо завита плющом, так что оно пропускало совсем мало света; на неровном каменном полу под окном все еще стояли лужи после вчерашнего дождя. Слева от окна, на расстоянии примерно шести футов, находилась дверь на балкон. Она была открыта почти под прямым углом к стене. В проеме двери висели зеленые плети, которые оторвались, когда открывали дверь, так что света через нее проникало не больше, чем через окно.

В свое время были, очевидно, предприняты некоторые усилия для того, чтобы сообщить этому мрачному помещению какое-то подобие комфорта. Каменные стены были обшиты панелями черного ореха, на которых там и тут виднелись пятна плесени и гнили. В стене (слева от входящего), как раз между высоким шкафом и полкой с книгами в переплетах из побелевшей от времени телячьей кожи, находился камин с двумя подсвечниками без свечей. К нему было придвинуто широкое покойное кресло, тоже с пятнами плесени. Вот здесь, наверное, и сидел, подумалось Рэмполу, Энтони Старберт перед огнем, надев уже ночной колпак, когда раздался стук в балконную дверь и шепот мертвецов, приглашавших его выйти и присоединиться к их обществу.

В центре комнаты стоял старый письменный стол, покрытый толстым слоем пыли, и к нему был придвинут деревянный стул с прямой спинкой. Да на пыльной поверхности был виден узкий прямоугольный отпечаток – здесь вчера вечером стоял велосипедный фонарь; там, на этом деревянном стуле, сидел вчера Мартин Старберт, направив луч фонаря в сторону...

Дальше. В середине правой стены, почти сливаясь с ней, была видна дверца сейфа, или склепа, или как его там называли. Простая железная дверца шести футов в высоту и вдвое меньше в ширину, сплошь покрытая ржавчиной. Прямо под железной ручкой – какое-то приспособление, напоминающее плоский ящичек, с одной стороны которого торчал огромный ключ, а с другой – что-то вроде металлического клапана, прикрывающего небольшой выступ.

– А-а, значит, все правильно, – вдруг сказал доктор Фелл. – Я так и думал. Иначе было бы слишком просто.

– Что такое? – довольно раздраженно спросил шеф местной полиции.

Доктор протянул палку, указывая ею на дверцу.

– Предположим, грабитель захотел бы проникнуть в сейф при помощи ключа. При том, что замочная скважина находится на самом виду, ничего не было бы проще, чем снять слепок с замка и изготовить дубликат ключа; правда, дубликат получился бы весьма и весьма основательный. А вот при наличии этого приспособления в сейф уже никак не проникнешь, разве что взорвав стену динамитом.

– Что это за приспособление?

– Буквенный шифр. Я слышал, что такой существует. Идея ведь отнюдь не нова, как известно. Буквенный шифр был, например, у Меттерниха. Широко известны и слова Талейрана: «Ma porte qu'on peut ouvrir aves un mot, comme les quarante voleurs de Shehеrazade»[20]. Видите этот выступ? Он закрывается скользящей металлической планкой, под ней расположен диск набора, совсем как в современных сейфах, с той только разницей, что в нем вместо цифр располагаются двадцать шесть букв алфавита. Поворачивая эту ручку, вы набираете слово, то самое слово, на которое настроен механизм, и только после этого можно открыть сейф. Если не знать слова, то ключ совершенно бесполезен.

– Нужно еще, чтобы кому-нибудь захотелось открывать эту проклятую дверь, – проворчал сэр Бенджамен.

Снова наступила пауза. Всем стало не по себе. Пастор вытирал лоб носовым платком – верный признак неловкости и смущения – и рассматривал огромную кровать под балдахином, которая стояла у правой стены. Она до сих пор была застлана: на ней лежало траченное молью покрывало, а в головах – валик; сверху лохмотьями свисали остатки полога на почерневших медных кольцах. Возле кровати стоял ночной столик, на нем – свеча. Рэмпол поймал себя на том, что ему вспоминаются строчки из рукописи Энтони: «Я поправил свечу, надел ночной колпак и приготовился почитать в кровати, как вдруг заметил, что у меня в постели что-то шевелится...»

Американец торопливо отвел глаза. Что тут поделаешь, еще один человек жил и умер в этой комнате после Энтони. Дальше, за сейфом, стоял шкаф-секретер со стеклянными дверцами, а на шкафу – бюст Минервы и громадная Библия. Никто из них, за исключением доктора Фелла, не мог избавиться от ощущения, что они находятся в опасном месте, где нужно передвигаться с осторожностью и ничего нельзя трогать. Шеф местной полиции встряхнулся, взял себя в руки.

– Итак, – мрачно начал он, – мы прибыли на место. Но пусть меня повесят, если я знаю, что нужно делать дальше. На этом месте сидел бедняга Мартин. Сюда, на стол, он поставил свой фонарь. Никаких следов борьбы – ничего не разбито...

– Между прочим, – задумчиво проговорил доктор Фелл, – интересно бы узнать, открыт сейчас сейф или нет.

Рэмпол почувствовал, что у него сжало горло.

– Мой дорогой доктор, – сказал Сондерс, – а вы уверены, что Старберты одобрили бы... Ну, знаете!

Доктор Фелл решительно шел мимо него, наконечники его палок со звоном ударялись о каменный пол. Сэр Бенджамен обернулся к Сондерсу с важным видом:

– Это ведь, понимаете, убийство! Мы обязаны посмотреть. Но постойте! Погодите минутку, доктор.

Он подошел к сейфу, серьезный и более чем когда-либо похожий на лошадь, наклонив вперед свою длинную физиономию. Понизив голос, он добавил:

– Вы уверены, что это разумно?

– Помимо всего прочего, мне очень интересно, – продолжал доктор как бы про себя и не слыша, что к нему обращаются, – какой буквой заканчивается комбинация. Вы не могли бы отойти чуточку в сторонку, старина! Благодарю вас. Нуте-с... Клянусь Юпитером! Эта механика смазана!

Все столпились вокруг него и смотрели, как он двигает взад и вперед металлическую планку.

– Она стоит на букве «А». Возможно, что это последняя буква слова, а может быть, и нет. Во всяком случае, попробуем.

Он обернулся и насмешливо поглядел на них поверх очков с ленивой улыбкой, которая пряталась в его многочисленных подбородках. Затем взялся за ручку сейфа.

– Все готовы? Ну, теперь – внимание!

Он повернул ручку, и дверца медленно заскрипела на петлях. Одна из палок доктора с грохотом упала на пол. И ничего не случилось...

8

Рэмпол не знал, чего, собственно, нужно было ожидать. Он, не двигаясь, стоял рядом с доктором, в то время как остальные невольно отпрянули назад. В воцарившемся молчании было слышно, как за панелью возятся крысы.

– Ну и как? – спросил пастор тонким от волнения голосом.

– Я ничего не вижу, – сказал доктор Фелл. – Ну-ка, молодой человек, зажгите спичку, будьте так добры.

У спички обломалась головка, и Рэмпол выругался. Он зажег вторую, но и она тут же погасла в затхлом воздухе склепа, едва он успел вытянуть вперед руку. Шагнув внутрь, он зажег третью. Могильная сырость, клочья паутины щекочут шею. Крошечный синий огонек светится в его ладони...

Нечто вроде небольшой кладовки внутри каменной стены, около шести футов высотой и три-четыре фута в глубину. В задней части – полки с истлевшими книгами. Вот и все. Он почувствовал головокружение, пришлось сделать усилие, чтобы не дрожала рука.

– Ничего нет, – сказал он.

– А может быть, было да сплыло, – засмеялся доктор.

– Странный у вас юмор, вам не кажется? – упрекнул его сэр Бенджамен. – Послушайте, все-таки все это похоже на кошмар, вы согласны? Я деловой человек, практичный человек, я человек разумный. Но даю вам слово: от этого проклятущего места мороз по коже продирает. Да-да, именно продирает.

Сондерс вытирал платком шею. Лицо его вдруг покрылось легким румянцем, губы расплылись в елейной улыбке, он вздохнул, разведя руки умиротворяющим жестом.

– Мой дорогой сэр Бенджамен, – укоризненно проговорил он. – Да ничего такого здесь нет. Вы же сами говорите: мы – практичные люди. А я как слуга церкви должен быть наиболее здравомыслящим из всех в отношении... э-э-э... в отношении вещей такого рода. Все это чепуха, чепуха, и ничего больше!

Он был так доволен собой, что, казалось, готов был схватить руку сэра Бенджамена и пожать ее. Но тот хмурился, заглядывая через плечо Рэмпола.

– Еще что-нибудь интересное? – спросил он.

Американец кивнул. Он опустил спичку вниз и водил ею над полом. Судя по отпечатку, оставшемуся на толстом слое пыли, тут, очевидно, что-то лежало: ясно был виден свободный от пыли четырехугольник дюймов восемнадцать на десять. Неизвестно, что это был за предмет, но он исчез. Рэмпол почти не слышал распоряжения шефа полиции снова закрыть склеп. Последней буквой комбинации шифра была «А». Что-то вертелось у него в мозгу, что-то важное и неприятное. Слова, произнесенные в сумерках по другую сторону живой изгороди, слова, которые подвыпивший Мартин Старберт бросил Герберту, когда они вечером возвращались из Чаттерхэма: «Ты же отлично знаешь это слово, – говорил Мартин. – Виселица».

Поднявшись на ноги и отряхнув с колен пыль, он захлопнул дверцу. В склепе что-то было, вероятнее всего – шкатулка, и человек, убивший Мартина Старберта, эту шкатулку украл.

– Там было не только что-то, но и кто-то, – невольно проговорил он.

– Да, – подтвердил сэр Бенджамен. – Это совершенно очевидно. Не стали бы они каждый раз устраивать такое представление, если бы здесь не было тайны. Вам это не приходило в голову, доктор?

Доктор Фелл в это время шел, ковыляя, вокруг стола, стоявшего посреди комнаты, словно что-то вынюхивая. Он ткнул тростью в стул; нагнулся, махнув своей гривой, и заглянул под него, затем выпрямился, посмотрев на всех отсутствующим взглядом.

– Да? – пробормотал он. – Прошу прощения, я задумался о другом. Что вы сказали?

Шеф местной полиции снова принял вид школьного учителя; от втянул щеки и подобрал губы, показывая тем самым, что сейчас последует нечто важное.

– Послушайте, – начал он. – Послушайте: вам не кажется, что это не простое совпадение, что столь многие Старберты умерли именно таким образом?

Доктор Фелл обернулся к нему с выражением человека, которого огрели дубинкой, как в дурацкой кинокомедии.

– Блестяще! – воскликнул он. – Блестяще, мой мальчик! Да, конечно, как ни плохо я соображаю, это совпадение начинает вырисовываться все ярче и ярче. Так что же из этого следует?

Сэр Бенджамен не принял шутки. Он стоял, сложив руки на животе.

– Я полагаю, джентльмены, – заявил он, обращаясь, казалось, ко всем сразу, – что мы успешнее будем продвигаться в нашем расследовании, если признаем то обстоятельство, что я как-никак главный констебль и что я взял на себя немалый труд, принявшись...

– Боже мой, я это знаю. Я не хотел сказать ничего... – Доктор Фелл жевал ус, стараясь скрыть усмешку. – Просто вы очень уж торжественно провозгласили эту очевидную истину, вот и все. Вы еще станете государственным деятелем, сын мой. Прошу вас, говорите.

– С вашего позволения, – продолжал главный констебль, как бы принимая извинения. Он пытался сохранить свой учительский вид, но ничего не мог поделать с улыбкой, которая расползалась по его веснушчатой физиономии. Он добродушно потер нос и уже серьезно продолжал: – Нет-нет, вы послушайте! Все вы сидели на лужайке и наблюдали за окном, верно? Вы ведь не заметили ничего необычного, что могло бы здесь произойти, – ну, там, борьба, или фонарь опрокинулся, или еще что-нибудь в этом роде, верно? И крики вы бы, конечно, услышали тоже.

– Вполне вероятно.

– Но никакой борьбы не было. Посмотрите, молодой Старберт сидел вот на этом месте. Единственная дверь в комнате находилась в поле его зрения; к тому же вполне вероятно, что он запер эту дверь, если он так нервничал, как вы говорите. Даже если предположить, что убийца проник в комнату заблаговременно, ему негде было бы спрятаться, разве что... Постойте! Этот гардероб...

Он решительными шагами пересек комнату и раскрыл дверцы, потревожив при этом толстый слой пыли.

– Здесь, конечно, тоже ничего. Только одежда, вся покрытая плесенью... Смотрите-ка, шинель с аксельбантом, бобровый воротник; стиль Георга Четвертого... А пауков-то! – Закрыв со стуком дверцу, он обернулся к остальным. – Никто тут не прятался, готов поклясться. А больше негде. Другими словами, молодого Старберта никак нельзя было захватить врасплох, без борьбы, во всяком случае, он бы закричал... Так... А откуда мы знаем, что убийца вошел сюда не после того, как Старберт упал с балкона?

– Что вы такое говорите, черт возьми?

Губы сэра Бенджамена сложились в тонкую, загадочную улыбку.

– Давайте рассуждать так, – настойчиво продолжал он. – Разве мы с вами видели, как убийца сбросил его с балкона? Разве видели, как он упал?

– Нет, сэр Бенджамен, мы должны признать, что мы этого не видели, – ответил пастор, которому, по-видимому, казалось, что на него слишком долго не обращали внимания. – Да мы, понимаете ли, и не могли видеть. Было очень темно, шел дождь, а фонарь погас. У меня такое мнение, что его могли столкнуть с балкона еще и до того, как погас свет. Дело в том... фонарь-то был здесь, на столе, вот его широкая сторона, значит, он был повернут в сторону сейфа. До противоположной стены, в которой расположена балконная дверь, шесть футов, значит, человек находился бы в полной темноте.

Шеф местной полиции вздернул плечи; длинным указательным пальцем он постукивал по ладони.

– Я пытаюсь установить следующее, джентльмены: возможно, что убийца существует. Однако совершенно не обязательно предполагать, что этот убийца прокрался сюда, ударил его по голове и спихнул вниз, навстречу смерти; я веду к тому, что на балконе вовсе не обязательно находились два человека... Что, если там была ловушка?

– Ах вот что! – проворчал доктор Фелл, пожимая плечами. – Ну, а дальше?

– Вы понимаете, джентльмены, – продолжал сэр Бенджамен, повернувшись к собеседникам и мучительно стараясь как можно точнее выразить свою мысль. – Я хочу сказать... по крайней мере двое из Старбертов встретили свою смерть, упав с балкона, до того, как это произошло с молодым Мартином. Нельзя ли предположить, что есть что-то такое в самом балконе... какой-нибудь секретный механизм, ловушка, а?

Рэмпол обернулся к балконной двери. Сквозь оборванные зеленые плети была видна низкая каменная стенка с перилами, вызывающая жуткие мысли. Даже сама комната стала казаться темнее, приобрела зловещий вид.

– Да, я знаю, – кивнул он. – Как в романах. Помню, я однажды читал одну книжку, она произвела на меня огромное впечатление. Там рассказывалось, что в одном старом доме было такое кресло, оно было привинчено к полу, а над ним висела гиря, так вот, когда кто-нибудь садился в кресло, гиря падала вниз и пробивала ему голову. Но послушайте, ведь в жизни такого не бывает! И кроме того, нужно было, чтобы кто-нибудь установил этот механизм...

– Совсем не обязательно. Возможно, что убийца существовал; но может быть и такое, что этот «убийца» уже лет двести как покоится в могиле. – Сэр Бенджамен широко раскрыл глаза, а потом прищурился. – Клянусь Юпитером, я, кажется, начинаю понимать, в чем тут дело. Вот что мне приходит в голову: предположим, что Мартин открывает сейф, достает оттуда шкатулку, а из нее – инструкцию: сделать то-то и то-то на балконе. Что-то происходит; шкатулка вылетает у него из рук и падает в колодец, фонарь – в другую сторону, туда, где его потом нашли, а? Что скажете?

Рэмпол был человек увлекающийся, и всякая занимательная теория находила в нем отклик. Он снова поймал себя на том, что вспоминает строчки из рукописи Энтони: «Зато у меня есть план. Ненавижу всех и каждого, кто, к великому моему сожалению, связан со мною узами крови, будь они все прокляты... каковое обстоятельство напоминает мне, что крысы становятся все жирнее».

И все-таки нет. Несмотря на всю свою увлекательность, эта стройная гипотеза вызывала сомнения и многочисленные вопросы.

– Но послушайте, сэр, – заговорил он, – не можете же вы серьезно предполагать, что, устраивая эту ловушку, Энтони рассчитывал, что она поразит всех его потомков? Даже если он это сделал, это было бы нерасчетливо. Ведь таким образом он мог разделаться только с одним из них. Жертва вынимает шкатулку, читает записку – или как ее там назвать, – и его сбрасывает с балкона. Отлично. Но ведь на следующий день тайна раскрывается, разве не так?

– Совсем наоборот. Как раз ничего и не раскрывается. Предположим, инструкция выглядит так: «Прочти бумагу, положи ее на место, назад в шкатулку, закрой сейф и сделай то, что указано»... Однако на этот раз, – сэр Бенджамен так разволновался, что начал тыкать в грудь Рэмпола длинным пальцем, – на этот раз жертва, по неизвестным нам причинам, берет шкатулку и бумагу с собой, и они оказываются в колодце:

– Ну, а как же тогда остальные Старберты, которые умерли иначе? Ведь между Мартином тысяча восемьсот тридцать седьмого и Мартином тысяча девятьсот тридцатого было несколько потомков Энтони. Тимоти, правда, сломал себе шею в Ведьмином Логове, но никак нельзя установить...

Шеф местной полиции твердой рукой поправил пенсне и благожелательно посмотрел на американца. Это был учитель, задающий наводящие вопросы своему любимому ученику.

– Мой дорогой мистер Рэмпол, – начал он, прочищая горло, словно находился в классе. – Слишком много вы ожидаете от механических приспособлений, если думаете, что в эту ловушку могли попасть все потомки. Конечно же, она не всегда срабатывала. Возможно, что Энтони погиб как раз тогда, когда проверял ее... Вы, конечно, можете принять первую теорию, которую я предложил, если она вам больше нравится. Должен признаться, я как-то упустил ее из виду. Я имею в виду убийцу, который хочет украсть что-то из сейфа. Он-то и приготовил эту ловушку на балконе, используя в своих целях ту, прежнюю, которую изобрел Энтони. Он ждет, пока Мартин откроет сейф. Затем каким-то образом заманивает Мартина на балкон, где механизм срабатывает и сбрасывает его вниз. Фонарь падает на землю и разбивается. Убийца (который и пальцем не притронулся к жертве) забираетсвою добычу и удаляется. Итак, я предлагаю вам две теории, обе они основываются на механической ловушке, изобретенной в свое время Энтони Старбертом.

– Эй, послушайте! – раздался вдруг громовой голос.

К этому времени оба участника спора были настолькопоглощены его предметом – они отступали, приняв боевую позу, хлопали друг друга по плечу, для того чтобы подчеркнуть важность своих аргументов, – что совершенно забыли об остальных. Сердитое восклицание доктора Фелла привело их в чувство. Доктор к тому же колотил палкой по полу. Обернувшись, Рэмпол увидел, что он откинулся в кресле, заполнив его целиком своим тучным телом, и размахивает второй палкой в воздухе.

– У вас у обоих, – говорил доктор, – блестящие способности к логическим рассуждениям. Я ничего подобного не слышал. Но ведь вы ничего не пытаетесь выяснить, вы только придумываете, как бы поинтереснее все это представить, чтобы получилась увлекательная история.

Он оглушительно высморкался, издав при этом звук, похожий на боевой клич. Затем продолжал уже более спокойно:

– Ну что же, я и сам люблю интересные истории. Вот уже сорок лет я стараюсь образовать свой ум, читая романы из серии «Кровавая рука». Поэтому я прекрасно знаю все обычные капканы и ловушки: лестница, которая сталкивает тебя вниз, и ты катишься по ступенькам; кровать, на которую валится полог; диваны и кресла, где в тебя вонзается отравленная иголка; стреляющие часы, из которых в тебя летит пуля или нож; пистолет внутри сейфа; гиря на потолке; постель, источающая смертельный яд, когда человек согревает ее своим телом, и прочие вероятные и невероятные вещи. И я должен признаться, – добавил доктор Фелл, словно смакуя эти симпатичные приемы, – что чем они невероятнее, тем больше они мне нравятся. У меня простая душа, джентльмены, я люблю мелодраму и с удовольствием поверил бы тому, что вы здесь насочиняли. Вы когда-нибудь видели пьесу «Суинни Тод, дьявол из парикмахерской на Флит-стрит»? Жалко, если не видели. Это одна из самых оригинальных и захватывающих пьес начала девятисотых годов, где все построено на том, что парикмахерское кресло проваливается в подвал, так что дьявол-парикмахер может спокойно перерезать клиенту горло. Однако...

– Погодите, – раздраженно прервал его сэр Бенджамен. – Значит, вы считаете, что наша версия притянута за уши?

– Взять, например, готический роман, – невозмутимо продолжал доктор Фелл, – он изобилует такими... А?

Он остановился на полуслове, посмотрев на шефа местной полиции.

– Притянуто за уши? Бог с вами, ни в коем случае! Некоторые самые невероятные западни и ловушки действительно существовали, как, например, корабль Нерона[21], который в нужный момент развалился на части, или отравленные перчатки – причина гибели Карла Седьмого. Я возражаю не против того, что ваши предположения невероятны. Дело в том, что все ваши невероятности не имеют под собой никакого основания. Вот здесь-то вы не можете тягаться с детективными романами. Возможно, что заключения, к которым приходят их авторы, не вполне правдоподобны, однако они основываются на прочных неправдоподобных данных, ясно всем видных и понятных. Откуда вы знаете, что в сейфе была «шкатулка»?

– Ну... мы, конечно, не знаем, но...

– Вот именно. Не успели вы придумать шкатулку, как тут же вас осеняет, что в ней должна быть «бумага». Затем вы изобретаете «инструкцию» на этой бумаге. Затем молодой Старберт падает с балкона; шкатулка вам мешает, вы заставляете ее упасть вместе с ним. Великолепно! Мало того, что вы изобрели записку и шкатулку, вы заставляете их исчезнуть, и вот ваша версия готова. Как говорят наши друзья американцы: не желающий видеть да не видит. Нет, так дело не пойдет.

– Ну, хорошо, – с достоинством проговорил шеф местной полиции. – В таком случае вы можете осмотреть балкон, если вам угодно. Я этого делать не собираюсь ни в коем случае.

Доктор Фелл с трудом поднялся на ноги.

– Конечно же, я его осмотрю. Имейте в виду, я не утверждаю, что западни там нет. Возможно, вы и правы, – добавил доктор. Он смотрел прямо перед собой, лицо у него покраснело и приняло решительное выражение. – Но я хочу вам напомнить, что мы абсолютно уверены только в одном: Мартин Старберт лежал под балконом, и у него была сломана шея. Вот и все.

Сэр Бенджамен улыбнулся своей напряженной улыбкой, при которой уголки губ загибались не кверху, а книзу.

– Я очень рад, – произнес он ироническим тоном, – что вы признаете хоть какие-то мои соображения. Я предложил две вполне приемлемые версии, объясняющие эти смерти и основанные на существовании западни.

– Чепуха это, а не версии, – отрезал доктор Фелл.

Он смотрел в сторону балконной двери и, казалось, сосредоточенно о чем-то думал.

– Благодарю вас.

– О, не за что, – нетерпеливо пробормотал доктор. – Если хотите, я вам докажу. Итак, обе ваши теории основываются на том, что Мартина Старберта заманили на балкон либо при помощи инструкции, обнаруженной в сейфе, либо это сделал каким-то хитроумным способом тот человек, который хотел ограбить сейф; он заставил его выйти на балкон, а там сработал этот дьявольский механизм. Так?

– Совершенно верно.

– Ну, а теперь поставьте себя на место молодого Старберта. Вы сидите за столом, там, где сидел он, возле вас велосипедный фонарь. Вы нервничаете, так же как он, или же вы спокойны – это безразлично. Понятно? Представили себе ситуацию?

– Отлично представил, благодарю вас.

– С какой-то целью – нам неизвестно, с какой, – вы встаете и направляетесь к этой двери, которая не открывалась бог знает сколько времени; вы не только пытаетесь отворить набухшую дверь, вы выходите на балкон, где темным-темно... Что вы делаете?

– Ну, я беру фонарь, и потом...

– Вот именно. В этом все и дело. Вы светите себе фонарем, пока открываете дверь, потом светите, чтобы видеть, куда ступить, еще до того, как вы вышли на балкон... Как раз вот этого ваша жертва и не сделала. Если бы хоть малейший лучик света просочился через эту дверь, мы бы увидели его из сада. А мы не видели решительно ничего.

Последовало молчание. Сэр Бенджамен сдвинул шляпу набок и сердито посмотрел на доктора.

– Клянусь Юпитером! – пробормотал он. – Это, знаете ли, звучит убедительно. И все-таки... Нет, послушайте, здесь что-то не так. Просто не представляю себе, как это могло случиться, что Старберт не вскрикнул, когда убийца вошел в комнату.

– Я тоже не понимаю, – сказал доктор Фелл. – Если это вам сколько-нибудь поможет, я...

Он вдруг замолк на полуслове, и в глазах у него появилось испуганное выражение, когда он взглянул на железную дверь балкона.

– Клянусь Богом! Клянусь Бахусом! Клянусь моей старой шляпой! Это же черт знает что такое!

Тяжело переваливаясь, он подошел к двери. Сначала встал на колени и осмотрел покрытый пылью и песком пол, на котором валялись мелкие обломки камня и глины, упавшие туда, когда открывали дверь. Ощупал все это руками. Поднявшись на ноги, осмотрел верхнюю поверхность двери, затем слегка прикрыл ее и осмотрел замочную скважину.

– Открывали ключом, совершенно верно, – пробормотал он. – Вот свежая царапина на ржавчине, здесь ключ скользнул, видимо, не сразу попали.

– Значит, – бросил ему главный констебль, – Мартин Старберт все-таки открывал дверь?

– Нет, я этого не думаю. Это сделал убийца.

Доктор Фелл сказал что-то еще, но его не расслышали, потому что он, отодвинув занавес из плюща, вышел на балкон.

Остальные нерешительно смотрели друг на друга. Рэмпол почувствовал, что балкон вызывает в нем страх, даже более сильный, чем до этого сейф. И тем не менее он невольно двинулся вперед, бок о бок с сэром Бенджаменом. Пастор, как он заметил, обернувшись через плечо, внимательно разглядывал переплетенные в кожу старинные книги на полках справа от камина; Рэмполу казалось, что он никак не может оторваться, хотя ноги так и несут его в сторону балкона.

Отодвинув рукой зеленые плети, Рэмпол ступил за порог. Балкон был невелик; он напоминал скорее приступок перед дверью, окруженный каменной балюстрадой высотой примерно до пояса. Там едва хватило места для трех человек, когда он и сэр Бенджамен вышли за порог и встали по обе стороны от доктора.

Никто не произнес ни слова. Утреннее солнце еще не вышло из-за крыши тюремного здания; стены, холм, Ведьмино Логово, расположенное в низине, были еще в тени. Внизу, футах в двадцати, были видны каменный утес, выступающий из глины и лопухов, и треугольные каменные тумбы, служившие в свое время опорой для виселиц. Через маленькую дверь там, внизу, приговоренных выводили из кузницы, где с них сбивали оковы, готовя их к финальному прыжку. Отсюда, с балкона, надзирал за ходом дела Энтони «в камзоле из алого сукна и в шляпе с позументом». Перегнувшись через перила, Рэмпол мог рассмотреть колодец, который просвечивал сквозь еловые ветви. Ему даже казалось, что далеко внизу он видит зеленоватую пену на поверхности воды, но там царил глубокий сумрак.

Только эта зияющая яма, окруженная длинными острыми шипами, на расстоянии пятидесяти футов внизу под балконом. А с северной стороны тянулись залитые солнцем луга, усыпанные белыми цветами. Была видна вся долина, похожая на шахматную доску из-за пересекающих ее полос живой изгороди; сверкающий на солнце ручей, белые домишки среди деревьев, шпиль деревенской церкви. Мир и покой. Не было на лугу темной толпы, собравшейся для того, чтобы поглазеть на казнь. Вместо этого Рэмпол увидел воз с сеном, который неспешно двигался по дороге.

– ... кажется, достаточно прочен, – услышал Рэмпол голос сэра Бенджамена, – однако в нас немало веса, и мне не хотелось бы долго здесь оставаться. Спокойно! Что вы там делаете?

Доктор Фелл шарил зачем-то в плюще, закрывающем темный камень балюстрады.

– Мне всегда хотелось ее обследовать, – сказал он, – но я никогда не думал, что представится такая возможность. Может, это вода размыла? – добавил он про себя. Затем послышался треск отрываемого плюща.

– Я бы на вашем месте соблюдал осторожность. Даже если...

– Ха! – воскликнул доктор, у которого перехватило дыхание от волнения. – Охой! Поднимем чару! Промоем глазоньки! – как в старину говаривали саксы. Никогда не думал, что я их найду, а они – вот они! Хе-хе-хе...

Он обернул к ним сияющее лицо.

– Вот посмотрите-ка здесь, с краю, на внешней поверхности перил. Видите углубление? Как раз помещается большой палец. А вот и еще одно, поближе к нам, не такое глубокое.

– Ну и что из этого? – спросил сэр Бенджамен. – Послушайте, я бы из-за этого не стал здесь особенно топтаться. Мало ли что.

– Археологическое открытие. Мы должны это отпраздновать. Пойдемте, джентльмены, тут мы ничего больше не найдем.

Сэр Бенджамен окинул его подозрительным взглядом, когда они возвратились в кабинет смотрителя.

– Что вы там увидели? – спросил он. – Пусть меня повесят, если я что-нибудь заметил. И какое это имеет отношение к убийству?

– Решительно никакого, любезный друг. Впрочем, – говорил доктор Фелл, – может быть, косвенное. Если бы не эти два углубления в камне... Впрочем, не знаю. – Он сжал руки. – Скажите, вы помните девиз старого Энтони? Он велел написать его на своих книгах, выгравировал на кольце, Бог знает еще на чем. Вы когда-нибудь видели его?

– Таким образом, – произнес главный констебль, прищурив оба глаза, – мы снова возвращаемся к Энтони, не так ли? Нет, я никогда не видел его девиза. Однако, если здесь нет больше ничего интересного, наш следующий визит – в Холл. Пойдемте же. Что там у вас еще?

Доктор Фелл в последний раз окинул взглядом мрачную комнату.

– Девиз, – сказал он, – у него был такой: «Omnia mea mecum porto». – «Все мое ношу с собой». Ну как? Над этим стоит поразмыслить. Послушайте, а не выпить ли нам бутылочку пива?

9

Подъездная аллея, покрытая гравием; серые голуби расхаживают под вязами, подозрительно оглядываясь по сторонам. Аккуратно подстриженные лужайки, по ним скользят тени птиц. Высокий строгий дом розовато-красного кирпича, кое-где облицованный белым камнем, с белым куполом, который венчает позолоченный флюгер, преисполнен спокойного изящества старости – он ровесник королевы Анны. В воздухе гудят пчелы, сладко пахнет сеном.

Накануне Рэмпол ничего этого не заметил. Шел сильный дождь, когда они подъехали сюда в автомобиле пастора и внесли по этим вот ступенькам легкое, уже коченеющее тело. Когда перед ними открылся прекрасный, полный изящества вестибюль, было такое впечатление, что они вместе со своей жуткой ношей вдруг очутились на освещенной сцене перед сотнями зрителей. Сейчас, шагая по аллее со своими спутниками, американец со страхом думал о том, что снова придется встретиться с Ней. Вот как ему вспоминалась та кошмарная ночь: он стоит, словно его вытолкнули на сцену, ослепленный ярким светом и никому не нужный; у него такое чувство, что он стоит совершенно голый, – так бывает иногда во сне. В тот момент ее не было, только этот дворецкий – как его там? – стоял посреди комнаты, слегка наклонившись вперед и сложив на животе руки. Он уже все приготовил в гостиной, чтобы можно было положить тело.

Она вошла неожиданно – из двери, ведущей в библиотеку. Покрасневшие глаза красноречиво свидетельствовали о том, что она плакала, – так и чудились ее судорожные рыдания; теперь, однако, она была спокойна: лицо – ничего не выражающая маска, в руке зажат носовой платок. Он ничего ей не сказал, да и о чем можно было говорить? Любое слово, движение показались бы грубыми и неуместными; он сам не знал – почему, но это было так. Он просто потерянно стоял у двери – жалкая фигура в мокрых насквозь фланелевых брюках и теннисных туфлях – и при первой возможности ушел. В памяти всплыло, как уходил: за минуту до этого дождь перестал, и старинные напольные часы только что пробили час. Сейчас он вспомнил, что, как ни плохо ему было, он почему-то обратил внимание на это незначительное обстоятельство и как-то по-идиотски все время повторял про себя: дождь прекратился ровно в час, нужно это запомнить. Зачем? Ну, на всякий случай.

Нельзя сказать, чтобы он испытывал горестные чувства в связи со смертью Мартина Старберта. Мартин Старберт сам по себе ему, в общем, не понравился. Дело не в нем, а в том, что за собой повлекла его смерть: потерянный, обреченный вид, с которым Дороти Старберт вошла в гостиную, чтобы посмотреть на покойного; крошечный носовой платок, крепко зажатый в руке; судорога, пробежавшая по лицу, словно от страшной боли, которую невозможно было выносить. Мартин, всегда безукоризненно одетый, выглядел очень странно на своем смертном ложе: на нем были старые-престарые фланелевые брюки, порванный твидовый пиджак... Как она сейчас себя чувствует? При виде закрытых ставень и черного крепа на дверях по лицу Рэмпола пробежала гримаса боли.

На этот раз Бадж сам открыл дверь, всем своим видом показывая облегчение при виде шефа полиции.

– Слушаю, сэр, – сказал он. – Должен ли я позвать мисс Дороти?

Сэр Бенджамен подергал себя за нижнюю губу. Он явно испытывал неловкость.

– Пока, пожалуй, не нужно. Где она сейчас?

– У себя наверху, сэр.

– А мистер Старберт?

– Тоже наверху. Там возле него люди из похоронного заведения.

– А еще кто-нибудь есть?

– Мне кажется, сюда едет мистер Пейн, сэр. Собирался прийти доктор Маркли; он говорил мне, что хочет с вами встретиться, как только закончит утренние визиты.

– Да, понятно. Кстати, об этих людях из похоронного, Бадж. Мне нужно будет осмотреть вещи мистера Мартина Старберта, то, что на нем было надето вчера вечером, и, конечно, то, что было у него в карманах.

Бадж слегка наклонил плоскую голову в сторону доктора Фелла.

– Да, сэр. Доктор Фелл вчера вечером высказал предположение, что это может понадобиться. Я взял на себя смелость прибрать всю одежду, не вынимая ничего из карманов.

– И хорошо сделали. Соберите все и принесите в библиотеку. Да, вот еще, Бадж...

– Да, сэр?

– Если вам случится увидеть мисс Старберт, – проговорил сэр Бенджамен, нервно потирая руки, – передайте ей... э-э-э... передайте ей мои глубочайшие... ну, вы понимаете?

Он нерешительно замолчал, этот добросовестный полицейский служака, его честное лицо слегка покраснело – у него было такое чувство, что он обманул доверие своих друзей.

– И я бы хотел поговорить с мистером Гербертом Старбертом, как только он сможет со мною встретиться.

В лице дворецкого не дрогнул ни один мускул.

– Мистер Герберт еще не вернулся, сэр.

– О, понятно. Ну ладно, принесите мне одежду.

Они вошли в затемненную библиотеку. В доме, где поселилась смерть, где эмоции напряжены до предела, женщины лучше сохраняют способность к действию, в то время как мужчины, как, например, эти четверо, оказываются беспомощными, не знают, что сказать и что сделать. Только один Сондерс в какой-то степени сохранял спокойствие; к нему постепенно вернулись его вкрадчивые манеры, лицо приобрело елейное, благостное выражение, как будто бы он уже открыл молитвенник и приготовился начать богослужение.

– Если вы меня извините, джентльмены, – сказал он, – мне, пожалуй, следует подняться к мисс Старберт и узнать, не пожелает ли она меня принять. Для нее это тяжкое испытание, и если я могу быть ей полезным...

– Ступайте, – ворчливо отозвался главный констебль.

Когда пастор вышел, он стал ходить взад и вперед по комнате.

– Конечно, время трудное. Но зачем, черт возьми, постоянно об этом говорить? Я этого не люблю.

Рэмпол от души с ним согласился. Все они чувствовали себя неуютно в этой огромной старинной комнате, и сэр Бенджамен открыл ставни на некоторых окнах. Большие часы в холле начали бить, их мягкий серебряный звон, переливаясь, свободно уходил ввысь, словно под своды собора. В библиотеке, где они сейчас находились, все носило печать незыблемости, традиции и прочности; там был глобус, который никто никогда не трогал, ряды книг всем известных авторов, которые никто не читал, а над камином – огромная рыба-меч, которую (можно сказать с уверенностью) никто не доставал из морских глубин. В одном из окон висел стеклянный шар – талисман, отгоняющий злых духов.

Вскоре вернулся Бадж, неся в руке мешок, куда обычно складывают белье для стирки.

– Все находится здесь, сэр, – объявил он, – за исключением нижнего белья. Из карманов ничего не вынимали.

– Благодарю вас. Не уходите отсюда, Бадж. Мне нужно будет задать вам кое-какие вопросы.

Доктор Фелл и Рэмпол подошли поближе и наблюдали за тем, как сэр Бенджамен положил мешок на середину стола и начал вынимать оттуда вещи. Старый пиджак, заскорузлый от высохшей грязи; подкладка протерлась и местами разорвана; не хватает нескольких пуговиц.

– Вот такое дело, – бормотал шеф полиции, ощупывая карманы. – Портсигар, и очень неплохой к тому же. Полный... Сигареты, похоже, американские. Да-да, «Лаки Страйк». Коробок спичек. Карманная фляжка с коньяком, неполная, выпито около трети. Здесь больше ничего.

Он продолжал осмотр.

– Рубашка старая, в карманах пусто. Теперь брюки, тоже далеко не новые. Знал, наверное, что там, в тюрьме, будет полно пыли. Вот его бумажник, здесь, в боковом кармане.

Сэр Бенджамен замолк в нерешительности.

– Нужно, наверное, заглянуть внутрь. Хм-м... Деньги: десять шиллингов, две фунтовые бумажки и одна пятифунтовая. Письма. Марки все американские, значит, писали ему в Америке. «Мартину Старберту, эсквайру. 470. 24-я Западная улица, Нью-Йорк». Послушайте, а нельзя предположить, что у него в Америке был враг, который последовал за ним сюда?

– Сомневаюсь, – сказал доктор Фелл. – Впрочем, можно до времени отложить эти письма в сторонку.

– Что-то вроде записной книжки – сплошные цифры. «А и С» —25, «Веселые гуляки» —10, «Гремящие караваны» —3, «Восставший Эдип»; «Блюмингдейлз» —25, «Добрый» —... Что все это означает?

– Может быть, торговые заказы? Он мне говорил, что служит в каком-то издательстве. Есть что-нибудь еще?

– Визитные карточки ««Клуб свободных», 51-я Западная улица, 65». Все какие-то клубы, их там штук двадцать. ««Магазин Валгалла, крепкие напитки, доставка на дом», Бликер-стрит, 342».

– Все правильно, – сказал Рэмпол. – Теперь понятно.

– Итак, в бумажнике больше ничего нет. В пиджаке и брюках – тоже. Стойте, стойте! Клянусь Юпитером! Тут, в кармашке, у него часы. И до сих пор идут. Сам разбился, а часы...

– Дайте-ка мне взглянуть, – неожиданно вмешался доктор Фелл.

Он повертел в руках плоские золотые часы, громкое тиканье которых было отчетливо слышно в тишине комнаты.

– В романах, – говорил доктор, – часы убитого разбиваются очень кстати, давая таким образом сыщикам возможность установить момент совершения преступления, причем всегда неправильно, поскольку убийца предусмотрительно переводит стрелки. Обратите внимание, в жизни все происходит иначе.

– Как мы имеем случай убедиться, – ответил главный констебль. – Но почему вас это заинтересовало? В данном случае время наступления смерти не имеет никакого значения.

– Нет, имеет! – воскликнул доктор Фелл. – И гораздо большее, чем вы думаете. Э-э... в настоящую минуту часы показывают двадцать пять минут одиннадцатого. – Он взглянул на часы над камином. – На этих часах тоже двадцать пять минут одиннадцатого, секунда в секунду... Бадж, вы случайно не знаете, верно идут эти часы?

Бадж наклонил голову.

– Да, сэр. Они идут верно. Это я могу сказать с полной уверенностью.

Доктор пристально посмотрел на дворецкого, словно в нерешительности, и положил часы на место.

– У вас удивительно серьезный вид, черт возьми, – сказал он. – Почему вы, собственно, так уверены?

– Дело в том, что вчера вечером случилась очень странная вещь, сэр. Оказалось, что большие часы в холле на десять минут спешат. Я... э-э-э... случайно обратил на это внимание, так как одновременно посмотрел на эти вот часы, что над камином. А потом пошел и проверил все остальные часы в доме. Мы обычно проверяем часы по большим напольным в холле, и я подумал...

– Это точно? – допрашивал доктор. – Вы действительно проверили остальные часы?

– Ну конечно, сэр, – ответил Бадж несколько удивленно.

– Ну и что? Они шли верно?

– В этом-то вся странность. Все часы шли верно, все, за исключением этих больших. Не могу себе представить, что с ними могло случиться, сэр. Не иначе как кто-нибудь их неправильно поставил. Со всеми этими делами у меня еще не было возможности выяснить...

– Что все это означает? – спросил шеф полиции. – Судя по тому, что вы мне сказали, молодой Старберт прибыл в кабинет смотрителя в одиннадцать часов, минута в минуту, и его часы идут верно. Значит, все в порядке.

– Да, – сказал доктор Фелл. – В том-то и дело, что все правильно и все в порядке. Еще один вопрос, Бадж, В комнате мистера Мартина есть часы?

– Да, сэр. Большие часы на стене.

Доктор Фелл медленно покачал головой, думая о чем-то своем. Затем подошел к креслу и со вздохом в него опустился.

– Продолжайте, старина. Вы, наверное, считаете, что я задаю слишком много дурацких вопросов, да еще не вовремя, но я, вероятно, и дальше буду делать то же самое: задавать вопросы каждому из ваших свидетелей. Вы уж на меня не сердитесь, ладно? А вас, Бадж, я попрошу, когда сэр Бенджамен закончит с вами беседу, постарайтесь, пожалуйста, выяснить, кто перевел стрелки на этих часах. Это очень важно.

Главный констебль барабанил пальцами по столу.

– Вы уверены, что исчерпали все вопросы? Если вы кончили, то...

– Ну, я мог бы еще заметить, – сказал доктор, поднимая палку, словно для того, чтобы указать на что-то, – что убийца, несомненно, вытащил кое-что из карманов. Что? Ключи, конечно, сударь мой. Все ключи, которые были при Мартине. Вы ведь их не нашли, верно?

Сэр Бенджамен не сказал ни слова, он молчал, кивая сам себе головой; затем сделал нетерпеливый жест и повернулся к Баджу. Они снова прошли по тому же бесплодному пути, перебирая события вчерашнего вечера. Рэмполу слушать было неинтересно. Он уже знал все, что шеф полиции вытянул из Баджа, и ему хотелось увидеться с Дороти Старберт. Пастор уже прошел наверх, сейчас он находится у нее, изливает на нее потоки пошлых утешительных слов, совсем как добросовестный кочегар, который считает, что чем больше навалишь угля, тем будет теплее и приятнее. Он представлял себе, как Сондерс произносит приличествующие случаю слова – гладко и невыразительно, ровным профессиональным тоном, который заставляет женщин восклицать: «Как это утешает!» – и рассказывать всем, как прекрасно он себя вел.

Почему люди не могут помолчать в присутствии смерти? Почему каждый считает своим долгом сказать какую-нибудь пошлость, вроде: «Ах, как он естественно выглядит, вы не находите?» – и тому подобное, после чего женщины вновь начинают рыдать. Ну да Бог с ними! По-настоящему неприятной была мысль, что Сондерс сейчас находится с ней, проявляет доброту и заботливость, что для нее он сейчас как старший брат (Рэмпол и сам не прочь был бы оказаться на его месте возле нее). Раздражал его и Бадж своими округлыми фразами, своим подчеркнуто правильным произношением – ни одной ошибочки, говорит как по-писаному. Прилично это или нет, но он не может здесь больше находиться. Пусть они думают что хотят, а он попробует как-нибудь пробраться поближе к ней. И Рэмпол незаметно выскользнул из комнаты.

Но куда идти? Не наверх, конечно, это очевидно, это было бы слишком. Однако нельзя же слоняться по этой громадной комнате, словно в поисках газового счетчика или еще чего-нибудь, столь же неподходящего. Интересно, есть в Англии газовые счетчики? Да ну их, в самом деле! Оказавшись в глубине темного холла, он заметил полуоткрытую дверь возле лестницы. Какая-то фигура заслоняла идущий оттуда свет, и он увидел Дороти Старберт, которая делала ему знак подойти.

Он приблизился к ней в полумраке возле лестницы и – крепко сжал ее руки в своих, чувствуя, что она вся дрожит. Сначала он боялся взглянуть ей в лицо, боялся – слова так и рвались наружу, – что может вдруг выпалить: «Я не оправдал вашего доверия. Как я мог такое допустить?» Сказать, что... нет! Здесь, в полумраке, под мерное тиканье больших часов, он мог бы сказать: «Я люблю вас»; мысль о том, что он мог бы сказать и не скажет, причинила ему острую, невыносимую боль.

Но слов никаких не было, и только часы продолжали спокойно тикать в церковной тишине, и что-то пело в нем, что-то кричало: «Великий Боже, что за глупость, что таким, как она, нужна какая-то сила и самостоятельность. Не нужно ей ничего такого. Это маленькое тело, которое я сейчас могу на мгновение обнять... я сам буду защищать его и оборонять; и словечко, которое она шепнет мне на ухо, прозвучит как боевой клич в ночи, и когда я прижму ее к своей груди уже навеки, перед силой моей любви отступят даже силы ада». Однако он понимал, что эту боль в груди необходимо подавить. Только сумасшедший может предаваться теперь таким мыслям. Смеху подобно, как сказали бы люди. И вот, в этом вихре безумных мечтаний, он остался таким, как есть, – неуклюжим и ординарным человеком.

– Я понимаю... – прошептал он, как последний идиот, погладив ее по волосам.

Потом они каким-то образом оказались за дверью, в маленьком кабинете с задернутыми шторами.

– Я слышала, как вы пришли, – сказала она негромким голосом, – и слышала, как мистер Сондерс поднялся наверх, но мне не хотелось с ним разговаривать; и я предоставила миссис Бандл его встретить – уж она это умеет, заговорит его до смерти, – а сама спустилась вниз по другой лестнице.

Она села на старый жесткий диван и сидела, подперев ладонью подбородок, глядя перед собой тяжелым, невидящим взглядом. Они долго молчали. В темной закрытой комнате было душно и жарко. Она хотела было снова заговорить, но, беспомощно махнув рукой, промолчала. Он тронул ее за плечо.

– Если вам не хочется разговаривать...

– Но я должна высказаться. Мне кажется, я уже целую вечность не спала. А через минуту я должна идти туда и снова проговаривать все это с ними.

Он еще крепче сжал ее руки. Она подняла голову.

– Не надо так на меня смотреть, – мягко проговорила она. – Вы мне... вы мне поверите, если я скажу, что я никогда особенно не любила Мартина? Дело даже не в этом – я имею в виду его смерть. Понимаете, он никогда не был особенно близок никому из нас. И для меня это совсем не такое горе, как следовало бы ожидать.

– Так, значит...

– Но я думаю не об этом. Меня терзают две вещи, одна ужаснее другой! – воскликнула она неожиданно резким голосом. – Смерть Мартина означает, что либо все это от нас не зависит, что на нас лежит проклятие, нас преследует рок, что это у нас в роду, что это возмездие. Я никогда этому не верила. И не хочу верить. Либо это...

– Успокойтесь! Вы должны выбросить из головы такие мысли.

– Либо это... А может быть, и то и другое вместе. Откуда мы знаем, что у нас в крови? У вас, у меня, у каждого из нас? Может быть, причина в том, что в нас, Старбертах, течет кровь убийцы, а совсем не в нечистой силе, ведь кровь важнее, чем какая-то чертовщина. А что, эта дверь закрыта?

– Да.

– В каждом из нас, Старбертов. Да что там говорить! – Голос ее замер, она стиснула руки, словно не зная, куда их девать. – Я могла бы убить... вас. Могла бы достать пистолет из этого ящика в столе... ни с того ни с сего... просто потому, что меня что-то заставило – независимо от моей воли. – Она сильно вздрогнула. – Ведь смотрите: если все мои предки погибли не в результате самоубийства, если их сбросила с балкона не потусторонняя сила – судьба, духи, не знаю кто, – значит, кто-то должен был это исполнить... кто-то из членов семьи...

– Вы должны перестать об этом думать. Послушайте! Посмотрите на меня!..

Она послушно кивнула головой, проведя кончиками пальцев по глазам, и посмотрела на него.

– Как вы думаете, это Герберт убил Мартина?

– Нет! Конечно же, нет! И никаких призраков там не было, все это сущая чепуха. И... вы же знаете, не мог ваш кузен убить Мартина. Он же всегда им восхищался; это серьезный, положительный человек...

– Он разговаривал сам с собой, – продолжала девушка ровным, ничего не выражающим голосом. – Теперь я вспоминаю, он разговаривал сам с собой. Именно такие спокойные люди внушают мне страх. Они-то и сходят с ума, если в семье есть дурная кровь. У него были большие красные руки. А волосы стояли торчком, их невозможно было пригладить, чего он только с ними не делал. Он был худой, небольшого роста, такой же, как Мартин, вот только руки были слишком большие. Всегда старался подражать Мартину. Может так быть, что он его ненавидел?

Она помолчала, теребя угол диванной подушки.

– И он постоянно что-то изобретал, впрочем, без всякого толка, ни одно его изобретение никогда не действовало. Новая маслобойка, например. Воображал себя изобретателем. Мартин, бывало, смеялся над ним.

Затененная комната была наполнена призраками. Рэмполу виделись две фигуры, стоящие в сумерках посередине белеющей дороги, так похожие одна на другую и в то же время такие разные. Мартин, нетвердо стоящий на ногах, с сигаретой, прилипшей к нижней губе, а рядом с ним Герберт, неуклюжий и туповатый, в какой-то немыслимой шляпе, которая тем не менее надета прямо и аккуратно. Можно было себе представить, что, если бы Герберт курил сигарету, он бы тоже старался, чтобы она небрежно висела на губе, только точно посередке.

– Вчера вечером кто-то открывал стенной сейф в библиотеке, – сказала Дороти Старберт. – Я этого не сказала вчера доктору Феллу. Есть и еще важные вещи, о которых я ему не сказала. Например, то, что за обедом Герберт был еще более возбужден, чем Мартин... Это Герберт открывал сейф в библиотеке.

– Но...

– Мартин не знал шифра. Его два года не было в Англии, и у него не было случая узнать. Знали только я и мистер Пейн. И Герберт. А вчера я видела, что он был открыт.

– Что-нибудь пропало?

– Не думаю. Там никогда не хранили никаких ценностей. Когда отец устроил этот вот кабинет, он перестал пользоваться сейфом. Я уверена, что он давно его не открывал, и никто из нас, конечно, тоже. Много лет там валялись только старые бумаги. Дело не в том, что оттуда что-то украли, – мне, по крайней мере, это неизвестно, – важно то, что я сама там кое-что обнаружила.

Рэмпол боялся, как бы у нее не началась истерика. Она встала с дивана, открыла секретер ключом, который висел на цепочке у нее на шее, и достала пожелтевший листок бумаги. Когда она передавала ему листок, он с трудом поборол в себе желание заключить ее в свои объятия.

– Прочтите это, – проговорила она, с трудом переводя дыхание. – Я верю вам. Остальным я ничего не скажу. Но с кем-то я должна поделиться. Прочтите.

Он взглянул на листок, ничего не понимая. Сверху выцветшими чернилами было написано: «3 февраля 1895. Моя копия стихотворения. Тимоти Старберт». Дальше следовало:

Чем осчастливил нас Гомер?

Чем грек прикроет грудь?

Кто лицемерия пример?

Смог Еву обмануть?

Туда Иосиф продан был.

Кем Дант в аду храним?

Найди, где Одиссей царил.

А кто царил над ним?

Здесь Корсиканец побежден.

Что ты в пращу вложил?

Поэт – скорбел в Тавриде он.

Чему нас Бог учил?

Он, если верен, то один.

Парнасский храм найди,

Тифона и Ехидны сын,

Одна из девяти.[22]

– Ну и что? – сказал Рэмпол посте того, как прочел вполголоса написанные на листке строчки. – Никуда не годные стихи, и совершенно бессмысленные, насколько я могу судить; впрочем, очень многие стихи, которые мне доводилось читать... В чем дело?

Она смотрела на него упорным взглядом.

– Вы видите, какое здесь число? Третье февраля, день рождения моего отца. Он родился в тысяча восемьсот семидесятом году, следовательно, в тысяча восемьсот девяносто пятом ему было...

– Двадцать пять лет, – перебил ее Рэмпол.

Оба они молчали; Рэмпол внимательно вглядывался в загадочные строчки, начиная понимать всю значительность этого листка. Самые дикие предположения, которые высказывали они с сэром Бенджаменом и которые столь яростно высмеивал доктор Фелл, казалось, приобретали реальные очертания.

– Теперь позвольте мне продолжить вашу мысль, – сказал он. – Если это правда, значит, оригинал стихотворения – здесь говорится: «моя копия» —находился в склепе кабинета смотрителя. Что из этого следует?

– Наверное, это именно то, что должен был прочесть старший сын.

Она сердито выхватила у него листок, словно он вызывал ее ярость, и готова уже была скомкать его в руке, но он отрицательно покачал головой.

– Я без конца думаю об этом, и это единственное объяснение, которое приходит мне в голову. Надеюсь, что это так. Я ведь рисовала себе множество ужасных вещей, которые могли бы там находиться. Но и этот листок не лучше других. Люди продолжают погибать.

Он сел на диван.

– Если оригинал и существует, – сказал он, – там его уже нет.

Медленно, неторопливо, ничего не опуская, он рассказал ей об их посещении кабинета смотрителя.

– А эта штука, – добавил он, – нечто вроде криптограммы. Иначе и не может быть. Неужели Мартина убили для того, чтобы ею завладеть?

Раздался осторожный стук в дверь, и оба они вздрогнули, словно заговорщики. Приложив палец к губам, Дороти торопливо спрятала листок в стол.

– Войдите, – сказала она.

Дверь отворилась, и в комнату вплыла гладкая физиономия Баджа. Если его и удивило присутствие в комнате Рэмпола, он ничем это не обнаружил.

– Прошу извинения, мисс Дороти, – сказал он. – Только что прибыл мистер Пейн. Сэр Бенджамен просит, чтобы вы соблаговолили пожаловать в библиотеку.

10

В библиотеке за минуту до этого состоялся, по-видимому, крупный разговор; это было ясно из того, что там царила напряженная атмосфера, а лицо сэра Бенджамена покраснело от возбуждения. Он стоял повернувшись лицом к холодному камину, крепко сцепив руки за спиной. В середине комнаты, как заметил Рэмпол, стоял его собственный недруг Пейн, поверенный в делах.

– Я скажу, что вам следует делать, сэр, – говорил главный констебль. – Вы сядете в кресло и будете сидеть, как благоразумный человек, и дадите показания, когда вас об этом попросят, и ни минутой раньше.

У Пейна при каждом вздохе свистело в горле. Рэмпол обратил внимание, как странно торчат короткие волосы у него на затылке.

– Знакомы ли вам положения закона, сэр? – просипел Пейн.

– Несомненно, сэр, – отвечал шеф полиции. – Я, было бы вам известно, являюсь членом городской магистратуры, стою на страже закона. Будете вы подчиняться моим распоряжениям? Или мне...

Доктор Фелл кашлянул. Он с сонным видом наклонил голову в сторону двери и с трудом высвобождал свое тело из кресла, когда в комнату вошла Дороти. Пейн резко обернулся в ее сторону.

– А, входите, моя дорогая, – пригласил он, пододвигая для нее кресло. – Садитесь, отдохните. Сэр Бенджамен и я, – белки его глаз сверкнули в сторону шефа полиции, – будем сейчас беседовать.

Он сложил руки и прочно, не двигаясь с места, стоял возле ее кресла, словно охраняя ее. Сэр Бенджамен чувствовал себя не в своей тарелке.

– Вы, конечно, знаете, мисс Старберт, – начал он, – какие чувства мы испытываем в связи с этим трагическим событием. Я достаточно давно знаю вас и всю вашу семью, и мне нет надобности распространяться на эту тему. – На его добром старом лице было написано замешательство. – Мне крайне неприятно беспокоить вас в такое время, но если вы в состоянии ответить на несколько вопросов...

– Вы не обязаны отвечать, – сказал Пейн. – Имейте это в виду, дорогая.

– Да, вы не обязаны отвечать, – согласился сэр Бенджамен, стараясь подавить раздражение. – Я просто думал, что это избавит вас от необходимости присутствовать на дознании.

– Конечно, я отвечу, – сказала Дороти.

Спокойно сложив руки на коленях, она повторила все то, что уже рассказала накануне.

Они кончили обедать незадолго до девяти часов. Она пыталась занять Мартина, отвлечь его мысли от предстоящего дела, однако он был угрюм и расстроен и сразу же пошел к себе в комнату. Где был Герберт? Она не знает. Она вышла на лужайку, где было гораздо прохладнее, и сидела там около часа. Затем пошла в кабинет, занялась хозяйственными счетами. В холле она встретила Баджа, который сказал ей, что отнес в комнату Мартина по его просьбе велосипедный фонарь. Несколько раз за это время – сколько это было, она точно не помнит, может, полчаса, а может, три четверти – она порывалась подняться к нему в комнату. Но Мартин выразил определенное желание, чтобы его никто не беспокоил; за обедом он был мрачен, раздражен, и она решила этого не делать. Он будет чувствовать себя лучше, если никто не будет видеть, в каком состоянии у него нервы.

Было примерно без двадцати одиннадцать, когда она услышала, как он открыл дверь своей комнаты, спустился по лестнице и вышел из дома через боковой вход. Она хотела догнать, но не успела, и увидела, что он уже идет по аллее.

Она окликнула его, опасаясь, что он слишком много выпил. Он что-то крикнул ей в ответ, слов она не разобрала, так как речь его была не очень отчетлива, однако походка – достаточно твердая. Потом она пошла к телефону и позвонила в дом доктора Фелла, чтобы сообщить, что он вышел. Вот и все.

Ее медленный грудной голос ни разу не дрогнул, пока она говорила, а глаза были устремлены на сэра Бенджамена; полные яркие губы без всяких признаков помады, казалось, почти не шевелились. Кончив говорить, она откинулась на спинку кресла и стала смотреть в окно, где ярко сияло солнце.

– Мисс Старберт, – сказал доктор Фелл после недолгого молчания, – вы не возражаете, если я задам вам один вопрос?.. Благодарю вас. Бадж сказал нам, что часы в холле показывали вчера вечером неправильное время, тогда как все остальные часы в доме шли правильно. Когда вы сказали, что он вышел из дома без двадцати одиннадцать, по каким это было часам, по тем, что в холле, или действительно без двадцати?

– Ну... – Она озадаченно посмотрела на доктора, затем взглянула на свои часы и на те, что стояли на камине. – Ну да, без двадцати – по верным часам. Я в этом совершенно уверена. На часы в холле я даже не взглянула. Да, время было точное.

Доктор Фелл снова замолчал, в то время как девушка смотрела на него слегка нахмурившись. Сэр Бенджамен, явно раздраженный тем, что снова приходится выслушивать эти никому не нужные пустяки, стал ходить взад и вперед по коврику перед камином. Чувствовалось, что он набирается решимости, чтобы задать свои собственные вопросы, а вмешательство доктора Фелла не давало ему этой возможности. Наконец он все-таки обернулся к Дороти.

– Бадж уже сообщил нам, мисс Старберт, о совершенно необъяснимом отсутствии мистера Герберта.

Она утвердительно кивнула.

– Постарайтесь, пожалуйста, припомнить! Он никогда не говорил о том, что собирается куда-то уехать? Ну, в общем, не можете ли вы припомнить какое-нибудь обстоятельство, объясняющее его отъезд?

– Нет, – ответила она и добавила, понизив голос: – Не старайтесь облекать это в такую официальную форму, сэр Бенджамен. Я не хуже вас понимаю, что именно здесь имеется в виду.

– Ладно, тогда скажем яснее: во время дознания присяжные наверняка дадут этому обстоятельству достаточно скверную интерпретацию, если, конечно, он к тому времени не вернется. Но даже и в этом случае – вы понимаете?.. Существовали ли в прошлом враждебные отношения между мистером Гербертом и мистером Мартином?

– Никогда.

– А в последнее время?

– Мартина мы вообще почти не видели. Он уехал сразу после смерти отца, примерно через месяц, а снова мы увиделись только позавчера, когда встречали его лайнер в Саутхэмптоне. И между ними никогда не существовало ни малейшей неприязни.

Главный констебль был в явном замешательстве. Он обернулся к доктору Феллу, словно обращаясь к нему за поддержкой, но тот хранил молчание.

– В настоящий момент, – продолжал он, – мне ничего больше не приходит в голову. Все это... э-э-э... чрезвычайно загадочно, совершенно, совершенно непонятно. Мы, естественно, не хотим подвергать вас лишним неприятностям, обратимся к вам только в крайнем случае. А сейчас, дорогая, если вы хотите пойти к себе в комнату...

– Благодарю вас, но, если вы не возражаете, – сказала девушка, – я предпочла бы остаться. Это не так... не так... словом, я предпочла бы остаться здесь.

Пейн погладил ее по плечу.

– Не беспокойтесь, я сам позабочусь обо всем остальном, – сказал он, окинув шефа полиции злобным и в то же время удовлетворенным взглядом.

Однако сказать он ничего не успел. В холле, за дверью, послышалось взволнованное перешептывание и затем раздался резкий, пронзительный голос.

– Вздор! – каркнул кто-то.

Это было так похоже на голос говорящей вороны, что все вздрогнули. В библиотеку важно вплыл Бадж.

– С вашего позволения, сэр, – сказал он, обращаясь к шефу полиции. – Миссис Бандл привела горничную, которая что-то знает относительно часов.

– Шагай, шагай! – каркали за дверью. – Отправляйся к ним, девушка, и расскажи всю правду. Хорошенькие дела, доложу я вам, если в доме не найдется человека, который скажет истинную правду! Уф-ф-ф! – заключила миссис Бандл, с трудом переводя дух.

Подталкивая перед собой испуганную горничную, миссис Бандл ворвалась в комнату. Это была невысокая худая женщина; на голове у нее был кружевной чепчик, закрывающий лоб до самых бровей, из-под которого сверкали блестящие маленькие глазки, а в лице, словно посыпанном серой пылью, было столько злобного недоброжелательства, что Рэмпол вздрогнул. Она окинула всех присутствующих свирепым взглядом, в котором, однако, можно было прочитать не столько личную злобу ко всем и каждому, сколько затаенную обиду. Потом она застыла, неподвижно глядя в пространство, отчего стало казаться, что она сильно косит.

– Вот вам эта девица, – проговорила миссис Бандл. – А я скажу вот что: если и дальше так пойдет, доложу я вам, то всех нас свободно могут прирезать в наших собственных постелях, а то еще заявятся американы да и завоюют нас. Одно другого не слаще. Уж не знаю, сколько раз толковала я мистеру Баджу: мистер Бадж, говорю, попомните мои слова, ничего не выйдет хорошего, коли и дальше будем вожжаться со всякой нечистью. Куда это годится, говорю, человек – ведь он сосуд скудельный, а туда же, так и норовит домового за бороду ухватить. Уф-фш-ш! Ровно мы американы какие, уф-фш-ш! А этот дух нечистый, значитца...

– Конечно, миссис Бандл, конечно, – пытался успокоить ее главный констебль.

Он повернулся к маленькой горничной, которая дрожала как осиновый лист в цепких руках миссис Бандл, словно юная дева, попавшая в лапы к ведьме.

– Вам что-то известно о часах... э-э-э?..

– Марта, сэр. Да, сэр, это правда.

– Расскажите нам об этом, Марта.

– Резинку они жуют, чтоб им пусто было! – вопила миссис Бандл с такой яростью, что даже подпрыгнула на месте.

– А? Что? – с недоумением спросил шеф полиции. – Кто?

– Хватают железяки и бьют человека по голове! – не унималась миссис Бандл. – Р-раз! Хлоп! Чтоб им провалиться!

Экономка, судя по всему, собиралась продолжать и дальше в том же духе. И имела она в виду, по-видимому, не привидения, а американцев, про которых говорила: «Эти проклятые ковбои и шляпу-то никогда не снимут!» Уловить смысл последующего монолога, который она произнесла, потрясая ключами в одной руке и тряся за шиворот Марту другой, было довольно трудно из-за того, что слушатели не всегда могли понять, о ком она говорит, об американцах или о «нечистом». Лекцию свою, в которой сообщалось о дурной привычке невоспитанных духов брызгать друг другу в лицо содовой водой из сифона, она закончила сама, не дожидаясь, пока главный констебль наберется мужества ее остановить.

– Итак, Марта, продолжайте, пожалуйста. Это вы перевели часы?

– Да, сэр. Но это он мне велел, сэр, и я...

– Кто вам велел?

– Мистер Герберт, сэр. Верно вам говорю. Я проходила через холл, а он выходит из библиотеки, смотрит на часы свои и говорит мне: «Марта, эти часы на десять минут отстают, поставь их правильно», – говорит. Строго так приказывает, понимаете? Я удивилась, ну, прямо не знаю как, чуть с места не свалилась. Чтобы он, да строго распоряжался... Никогда с ним такого не бывало. И еще говорит: «И остальные часы тоже проверь, Марта, если они отстают, переставь их тоже. Смотри, чтобы было сделано».

Главный констебль посмотрел на доктора Фелла.

– Теперь ваша очередь, – сказал он. – Спрашивайте.

– Хм-м... – начал доктор Фелл. Стук палок и громкое сопенье доктора, пока он направлялся из своего угла к ней, напугали девушку, чье румяное лицо еще больше покраснело. – Когда это было, ты говоришь?

– Я еще ничего не говорила, сэр, право, не говорила. Но скажу, потому что я посмотрела на часы. Как не посмотреть, ведь стрелки надо было перевести, и все такое. Сразу после обеда, а пастор был только что ушедши, он ведь провожал мистера Мартина домой, а мистер Мартин был в библиотеке, право слово; и вот я перевела часы, а на них было двадцать пять минут девятого. Только на самом деле еще не было, они ведь стали впереди на десять минут, как я их перевела. Я хочу сказать...

– Да, конечно. А почему ты не перевела остальные часы?

– Я собиралась, сэр. Но потом пошла в библиотеку, а там сидел мистер Мартин, он и говорит: «Что ты делаешь?» – а когда я ему объяснила, он сказал: «Оставь часы в покое». Я, понятно, и оставила. Он же хозяин, верно? А больше я ничего не знаю.

– Спасибо, Марта... Миссис Бандл, вы, может быть, видели или кто-нибудь из слуг видел, как мистер Мартин выходил – из дома вчера вечером?

Миссис Бандл решительно вскинула голову.

– Были мы давеча на ярмарке в Холдене, – злобным голосом заговорила она, – так у Анни Мерфи карманники кошелек украли. А меня посадили на этакую штуку, что вертится и вертится без остановки, верно вам говорю, так и вертится; а потом заставили по доскам ходить, а они шатались под ногами, и шпильки у меня все вывалились в темноте, разве можно так обращаться с почтенной женщиной?! И-и-и! Чтоб им! – вопила экономка, потрясая ключами. – Все это их выдумки, верно вам говорю, зобретения проклятущие, чтоб им пусто было! Так я мистеру Герберту и выложила, сотни раз ему про это говорила. А когда увидела вчера, что он идет на конюшню...

– Вы видели, как мистер Герберт выходил из дома? – спросил шеф полиции.

– ... на конюшню, где он держит свои штучки, я на них, понятно, и не глядела, лестницы всякие, так трясутся, что шпильки с головы валятся. На что это мне?

– Какие еще изобретения? – растерянно спросил главный констебль.

– Это она о мастерской, сэр Бенджамен, – сказала Дороти. – Герберт постоянно что-то изобретает, без всякого толку, конечно. У него в конюшне мастерская.

Больше никакой информации от миссис Бандл добиться не удалось. Все эти «зобретения», по ее глубокому убеждению, были связаны с приспособлениями, которые подкидывали человека в темноте на Холденской ярмарке. По всей вероятности, кто-то из знакомых миссис Бандл, человек с незатейливым чувством юмора, сводил ее в шутейный павильон, где она так визжала, что собрала вокруг себя толпу народа, угодила ногой в механизм, стукнула кого-то зонтиком и, наконец, была выведена вон с помощью полиции.

Так же и сейчас, после бурного описания этих событий, ни в коей мере не прояснившего существо дела, она была выведена вон Баджем.

– Чистая потеря времени, – проворчал шеф полиции, когда она ушла. – Итак, вы получили ответ на ваш вопрос о часах, доктор. Я полагаю, мы можем следовать дальше.

– Думаю, что можем, – неожиданно вступил в разговор Пейн.

Он не двигался с места, прочно заняв свою позицию у кресла Дороти, так и стоял, скрестив руки, маленький и безобразный, как китайский болванчик.

– Думаю, что мы можем продолжать, – повторил он. – Поскольку все эти бессмысленные вопросы ни к чему не привели, мне кажется, что теперь я имею право получить кое-какие объяснения. Я несу ответственность за дела этой семьи. В течение вот уже ста лет ни одному человеку, исключая членов семьи Старбертов, не разрешалось входить в кабинет смотрителя под каким бы то ни было предлогом. Нынче утром, как мне стало известно, вы, джентльмены, причем один из вас посторонний человек, это правило нарушили. Факт, который сам по себе требует объяснения.

Главный констебль плотно сжал зубы.

– Прошу прощения, друг мой, – сказал он. – Я этого не считаю.

– То, что вы считаете или не считаете, сэр, не имеет ни малейшего... – яростно начал стряпчий, но его перебил доктор Фелл.

– Пейн, – проговорил он ленивым, усталым голосом. – Пейн, вы – осел. На каждом шагу вы устраиваете скандалы, прямо как старая баба. Кстати сказать, откуда вы знаете, что мы там были?

Доктор Фелл говорил ласково, тоном дружеского увещевания, и это подействовало на адвоката хуже всякого оскорбления. Он бросил на доктора свирепый взгляд.

– Я не слепой, – зарычал он. – Я видел, как вы выходили. И поднимался после вас, чтобы убедиться, что вы ничего там не натворили.

– О, – сказал доктор Фелл, – значит, вы тоже нарушили закон?

– Это не разговор, сэр. Я имею право. Я знаю, что находится в сейфе... – Он был так взбешен, что потерял осторожность. – Я уже не первый раз пользуюсь своей привилегией, правом осматривать. содержимое сейфа.

Доктор Фелл сосредоточенно смотрел себе под ноги. При этих словах он вскинул свою огромную львиную голову и устремил на адвоката по-прежнему рассеянный, ничего не говорящий взгляд.

– Это интересно, – пробормотал он. – Я, в общем-то, так и думал. Хм-м-м... да, да.

– Еще раз должен вам напомнить, – сказал Пейн, – что именно мне вверено это дело, и я несу за него ответственность.

– Больше уже не несете, – сказал доктор Фелл.

Наступило молчание; почему-то показалось, что в комнате стало холоднее. Адвокат, вытаращив глаза, резко обернулся в сторону доктора.

– Больше уже не несете, – повторил тот, повысив голос. – Мартин – последний представитель по прямой линии. Все кончено. Это дело, или проклятие, или как его еще можно называть, перестало существовать, кануло в вечность. И за это я благодарю Господа Бога... Во всяком случае, больше нет нужды окружать его тайной. Если вы сегодня утром там были, вы знаете, что из сейфа что-то украдено...

– Откуда вам это известно? – вопросил Пейн, вскидывая голову.

– Я не стремлюсь казаться особенно проницательным, – устало ответил доктор. – Да и вам не советую. Если уж вы хотите помочь правосудию, расскажите-ка нам лучше, в чем состоит обряд, все, что вам было доверено. Мы никогда не сможем понять, каким образом погиб Мартин, если этого не узнаем. Сэр Бенджамен, продолжайте вы, мне противно, что все время приходится вмешиваться.

– Дело обстоит именно так, – сказал главный констебль. – Вы не имеете права утаивать важные свидетельства, сэр. В противном случае вам придется фигурировать в качестве свидетеля на дознании.

Пейн с беспокойством поглядывал то на одного, то на другого. Было ясно видно, что если раньше он чувствовал себя уверенно, то теперь это было не так. До сего времени мало кто решался противоречить ему или критиковать его. Он пытался не уронить своего достоинства, подобно тому, как моряк пытается выровнять лодку в сильную бурю.

– Я сообщу вам ровно столько, сколько сочту нужным, – проговорил он с усилием, – и ни слова больше. Что вы хотите узнать?

– Благодарю вас, – сухо отозвался шеф полиции. – Прежде всего: у вас сохранились ключи от кабинета смотрителя, так это или не так?

– Так. Они хранились у меня.

– Сколько там было ключей?

– Четыре.

– Черт бы вас побрал, любезный, – разъярился сэр Бенджамен, – вы же не на суде! Неужели нельзя поподробнее?

– Ключ от входной двери в комнату. Ключ от железной двери, ведущей на балкон. Ключ от сейфа. И, поскольку вы уже заглядывали в сейф, – язвительно заметил он, – могу сообщить вам и последнее: маленький ключик от стальной шкатулки, которая находилась внутри сейфа.

– Шкатулка, – повторил сэр Бенджамен. Он посмотрел через плечо на доктора Фелла; в его глазах сверкнула многозначительная, несколько злорадная улыбка – ведь его предположение оказалось правильным. – Шкатулка, которая, как нам известно, исчезла... А что было внутри этой шкатулки?

Пейн прикидывал что-то в уме. Руки его по-прежнему были сложены на груди, он нервно похлопывал пальцами по локтю.

– В соответствии с возложенными на меня обязанностями, мне было известно только одно, – ответил он после непродолжительного молчания. – В шкатулке находилось несколько карточек, на каждой из них была подпись Энтони, того, кто жил в восемнадцатом веке. Наследнику предписывалось достать одну из карточек и представить ее душеприказчику на следующий день в качестве доказательства, что он действительно открывал шкатулку. Что касается других вещей, которые могли там находиться...

Пейн пожал плечами.

– Вы хотите сказать, что не знаете? – спросил главный констебль.

– Я хочу сказать, что предпочитаю не говорить.

– К этому мы еще вернемся, – медленно проговорил шеф полиции. – Четыре ключа. А что вы скажете по поводу слова, которое является ключом к шифру? Мы ведь тоже не слепые, мистер Пейн. Так как же с этим словом? Оно вам тоже доверено?

Минутное колебание.

– Да, в известной степени доверено, – ответил стряпчий, тщательно взвешивая слова. – Оно выгравировано на стержне того ключа, которым отпирается сейф. Таким образом, даже если бы грабитель изготовил дубликат ключа, без оригинала он все равно ничего не смог бы сделать.

– Вам известно это слово?

Колебание более длительное.

– Естественно, – ответил Пейн.

– А еще кому-нибудь оно известно?

– Этот вопрос я считаю неуместным и оскорбительным, – заявил адвокат.

Он словно ощерился, обнажив мелкие потемневшие зубы; лицо, обрамленное космами седых волос, собралось в сплошные морщины, от чего сделалось еще более отталкивающим. Он снова задумался, а потом добавил более миролюбивым тоном:

– Разве что покойный мистер Тимоти Старберт сообщил его из уст в уста своему сыну. Я бы не сказал, что он относился к семейному обряду с должной серьезностью.

Сэр Бенджамен прохаживался по коврику перед камином, заложив руки за спину и поигрывая пальцами. Потом он снова обратился к стряпчему:

– Когда вы вручили ключи молодому Старберту?

– У себя в конторе в Чаттерхэме, вчера днем.

– С ним был кто-нибудь?

– Его двоюродный брат Герберт.

– Насколько я понимаю, при самой встрече мистер Герберт не присутствовал?

– Естественно, нет... Я вручил ему ключи и передал ту единственную инструкцию, которую мне было поручено ему передать: открыть шкатулку, осмотреть, что находится внутри, и принести мне одну из карточек, на которой стоит подпись Энтони Старберта. Вот и все.

Рэмпол, сидевший в глубине комнаты, в тени, вспомнил эти две фигуры на белеющей дороге. Когда он их встретил, они шли из конторы адвоката, и Мартин произнес с какой-то даже насмешкой непонятные слова: «Ты же отлично знаешь, что это за слово. Это – виселица». И еще он подумал о бессмысленном стихотворении на листке бумаги, которое показывала ему Дороти; теперь было совершенно ясно, что именно находилось в шкатулке, несмотря на насмешки доктора Фелла по поводу «бумаги». Дороти Старберт сидела неподвижно, сложив на коленях руки. Однако ему показалось, что ее дыхание чуточку участилось... Почему?

– Вы отказываетесь сообщить нам, мистер Пейн, – продолжал шеф полиции, – что находилось в шкатулке, которая была в сейфе?

У Пейна дернулась рука, как бы для того, чтобы погладить подбородок. Рэмпол обратил внимание на этот характерный жест, свойственный Пейну, когда он нервничал.

– Это был документ, – ответил он наконец. – Ничего больше я не могу вам сказать, джентльмены, потому что я и сам не знаю.

Доктор Фелл тяжело встал на ноги – грузный морской лев, поднимающийся на поверхность из воды.

– А-а, – произнес он, со свистом вдыхая воздух и крепко стукнув палкой об пол. – Так я и думал. Именно это мне и хотелось узнать. Этот документ должен был постоянно находиться в железной шкатулке, его нельзя было вынимать из сейфа, правильно, Пейн?.. Хорошо. Очень хорошо. Теперь я могу продолжать.

– Мне казалось, вы не верите, что там был документ, – сказал шеф полиции, поворачиваясь к нему с еще более насмешливым видом.

– О, я никогда этого не говорил, – мягко запротестовал доктор. – Я только указывал на то, что ваши умозаключения о существовании шкатулки и документа ни на чем не основаны. Я никогда не говорил, что вы не правы. Напротив. Я сам пришел к тому же выводу, что и вы, однако у меня были для этого веские логические доказательства. В этом вся разница между вами и мною.

Он поднял голову и взглянул на Пейна.

– Я не буду беспокоить вас по поводу документа, который Энтони Старберт оставил своим потомкам в начале девятнадцатого века, – сказал он, не повышая голоса. – А вот что вы можете сказать относительно другого документа?

– Другого?

– Я имею в виду документ, который Тимоти Старберт, отец Мартина, оставил в железной шкатулке, в том самом сейфе, менее двух лет тому назад.

Пейн сделал легкое движение губами, словно медленно выдыхая дым от папиросы. Он переступил с ноги на ногу, так что громко скрипнули половицы, резко нарушив царившую в комнате тишину.

– Что такое? В чем дело? – испуганно бормотал сэр Бенджамен.

– Продолжайте, – тихим голосом проговорил Пейн.

– Я слышал эту историю много раз, – говорил доктор Фелл задумчиво и отрешенно, склонив набок голову. – О том, как Тимоти накануне своей смерти что-то писал. Он исписывал страницу за страницей, несмотря на то, что едва был в состоянии держать в руке перо, до такой степени было изломано все его тело. Ему подложили под спину подушки, на постель поставили пюпитр, и он писал и писал, хихикая и подвывая от радости, полный решимости закончить начатое...

– Ну и что? – спросил сэр Бенджамен.

– Что он писал? «Инструкции моему сыну», говорил он, но это неправда. Это только для того, чтобы сбить кое-кого с толку. Его сыну, в соответствии с так называемым обрядом, не нужны были никакие инструкции, единственное, что ему было нужно, это получить от Пейна ключи. И во всяком случае, не было никакой надобности исписывать страницу за страницей мелким почерком. Сказать, что он что-то переписывал, тоже нельзя, в этом не было нужды, поскольку «документ» Энтони, по словам Пейна, всегда оставался в сейфе. Так что же он писал?

Никто не говорил ни слова. Рэмпол поймал себя на том, что подался вперед, чтобы видеть выражение лица Дороти. Она сидела не шевелясь, неотрывно глядя в глаза доктора.

– Ну ладно, хорошо, – громко сказал главный констебль, – так что же он, по-вашему, писал?

– Рассказ о том, как его убивали.

11

– Не каждый день так случается, – объяснял доктор извиняющимся тоном, – чтобы человек имел возможность описать свое собственное убийство.

Он окинул взглядом присутствующих, тяжело опираясь на одну палку, так что левое плечо поднялось огромным тучным горбом. Черная лента, прикрепленная к пенсне, почти перпендикулярно свисала к полу. В наступившем молчании было слышно лишь его тяжелое, со свистом, дыхание.

– Нет нужды говорить вам, что Тимоти Старберт был человек странный. Но я не знаю, может ли кто-нибудь себе представить, до какой степени доходили его странности. Всем известна его язвительность, сатанинское чувство юмора, то, как он обожал всякие дьявольские штучки. Он представлял собою некий атавизм, можно было подумать, что вновь возродился Энтони Старберт. Однако никто, конечно, не мог себе представить, что он додумается до такого.

– Что вы имеете в виду? – с любопытством спросил шеф полиции.

Доктор Фелл протянул палку, как бы указывая на что-то.

– Его убили, – ответил он. – Кто-то его убил и бросил в Ведьмином Логове. В Ведьмином Логове, обратите на это внимание. Убийца думал, что он мертв. Однако он умер не сразу, а прожил еще несколько часов. Это и дало ему возможность сыграть свою дьявольскую шутку. Он, конечно, мог назвать имя человека, который его убил, однако это было бы слишком просто, разве вы не понимаете? Тимоти не хотел, чтобы убийца так легко отделался, вот он и изложил все обстоятельства дела, написал, как его убивали. Он распорядился, чтобы документ запечатали и поместили – куда же? В самое надежное место на земле. Под замком обычным, под замком с буквенным секретом и (что самое надежное) в таком месте, где никому не придет в голову его искать: в сейфе кабинета смотрителя.

В течение целых двух лет, до тех пор, пока Мартин не откроет сейф в день своего рождения, все по-прежнему будут думать, что он погиб в результате несчастного случая. То есть все, кроме убийцы. Он постарался, неизвестно каким образом, сообщить убийце, что документ находится там! В этом и состояла шутка. В течение двух лет убийца будет находиться в безопасности, испытывая при этом все муки нависшего над ним проклятия. С каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днем будет приближаться тот момент, когда истина выйдет на свет Божий. Ничто не может этому помешать. Это как смертный приговор, неумолимо приближающийся с каждой минутой. Убийца не может до него добраться. Единственный способ, при помощи которого он может получить эту проклятую бумагу, это заложить под сейф заряд нитроглицерина и взорвать его, снеся при этом крышу со всей тюрьмы, – не слишком-то легко осуществить подобное мероприятие, верно? Опытный взломщик мог бы проделать такую штуку где-нибудь в Чикаго, например. Но в Англии, да еще в нашем захолустье, это, конечно, нереально. Даже если предположить, что человек знает, как взламывать сейфы, можно ли расхаживать по Чаттерхэму с чемоданчиком, в котором хранятся необходимые для этого инструменты, или привезти сюда запас взрывчатки, не вызывая любопытных взглядов и комментариев? Короче говоря, убийца был бессилен. Итак, вы можете себе представить, какие страшные муки он испытывал, что и было предусмотрено дьявольским замыслом Тимоти.

Главный констебль, раздраженный до последней степени, потрясал в воздухе кулаком.

– Послушайте, любезный! – рычал он. – Вы... вы... Это самая дикая!.. У вас нет никаких доказательств, что было совершено убийство!.. Вы...

– Как же нет, есть, – ответил доктор Фелл.

Сэр Бенджамен смотрел на него во все глаза. Дороти Старберт встала со своего места, протянув руку каким-то неуверенным жестом...

– Но послушайте, – упрямо продолжал шеф полиции, – если это безумное предположение справедливо, – я говорю: если оно справедливо, – ведь целых два года... Убийца просто сбежал бы, разве не так? И был бы вне пределов досягаемости.

– Признав таким образом, – сказал доктор Фелл, – свою вину, которая обнаружилась бы со всей очевидностью в тот момент, когда была бы найдена бумага... Это было бы равносильно признанию. И, где бы он ни находился, где бы ни скрывался на этой земле, над ним всегда тяготела бы эта угроза; и, рано или поздно, его бы все-таки поймали. Нет-нет, единственный путь к спасению, единственное, что он мог сделать, это попытаться завладеть страшным обвинительным документом. В самом худшем случае он всегда мог отпереться, попробовать защищаться. И у него все время была упрямая надежда на то, что ему удастся уничтожить документ, прежде чем все станет известно.

Доктор помолчал и добавил, понизив голос:

– Теперь мы знаем, что ему удалось это сделать.

Послышался звук шагов по гладкому полу. В сумраке огромной комнаты шаги звучали так гулко и зловеще, что все невольно обернулись.

– Доктор Фелл совершенно прав, сэр Бенджамен, – раздался голос пастора. – Покойный мистер Старберт имел со мною беседу перед смертью. Он говорил мне о человеке, который его убил.

Сондерс остановился у стола. Его широкое, покрытое румянцем лицо хранило бесстрастное выражение. Он развел руками и добавил очень медленно и просто:

– Да поможет мне Бог, джентльмены, я думал, что он сошел с ума.

В холле пробили часы, наполнив воздух мягким серебряным звоном...

– А-а, – сказал доктор Фелл, удовлетворенно кивнув. – Я так и думал, что он вам сказал. И вы должны были передать эту информацию убийце. Вы это сделали?

– Он сказал, чтобы я поговорил с членами семьи, но больше ни с кем. Я так и сделал: исполнил то, что мне поручили, – сказал Сондерс, прикрыв глаза рукой.

– Вот еще одна причина, которая внушала мне страх, – проговорила Дороти Старберт из глубины огромного кресла, в которое она опять забилась. – Да, он сказал нам.

– И вы никому об этом не сообщили?! – вскричал шеф полиции, в голосе которого вдруг появились визгливые нотки. – Вы знали, что этот человек – убийца, и никто из вас...

В лице и фигуре Сондерса не осталось и следа добродушия и самоуверенности. Он, казалось, пытался приложить правила, принятые у английских спортсменов, к чему-то темному и ужасному и никак не мог это сделать. Руки его непроизвольно двигались.

– Нам рассказывают разные вещи, – с трудом выговорил он, – иногда не знаешь, что и подумать... невозможно судить, тебе кажется... словом, повторяю, я думал, что он не в своем уме. Это было невероятно, более чем невероятно, не может человек совершить такое, разве вы не понимаете?

Его растерянные голубые глаза перебегали с одного лица на другое, он словно пытался схватить что-то в воздухе.

– Так просто не бывает! – продолжал он в отчаянии. – До вчерашнего вечера я не мог этому поверить. И вдруг, внезапно, мне пришла в голову мысль: а что, если это все-таки правда? И убийца действительно существует? И я решил наблюдать вместе с доктором Феллом и мистером Рэмполом, и теперь я знаю... знаю. Только не могу понять, что со всем этим делать.

– Ну, мы-то знаем, – оборвал его шеф полиции. – Вы намерены назвать нам имя человека, который его убил?

– Нет. Он только сказал: один из членов семьи.

Сердце Рэмпола бешено колотилось. Он поймал себя на том, что вытирает ладони о брюки, точно стараясь стереть то, что на них налипло. Теперь он понял, что беспокоило пастора вчера вечером, вспомнил его непонятный вопрос, вызвавший его недоумение: «А где Герберт?», когда Дороти Старберт позвонила по телефону, сообщая, что Мартин вышел из дома. Сондерс тогда объяснил это довольно неловко, сказав, что Герберт надежный человек и его полезно иметь под рукой в такой ситуации. Но теперь он объяснил это гораздо лучше...

А рядом сидела Дороти, на губах ее застыла кривая улыбка, она смотрела на всех потухшими глазами, как бы говоря: «Ах, не все ли равно!» И доктор Фелл, который постукивал палкой об пол. И Сондерс, глядевший на солнце, словно его взгляд уходил за пределы пространства, – епитимья, которую он наложил на себя в наказание. И Пейн, который стоял сгорбившись, словно готовый спрятаться в свою серую раковину. И главный констебль, смотревший на них всех, скривив шею, как лошадь, которая выглядывает из стойла.

– Ну что же, – произнес шеф полиции сухим, деловым тоном. – Придется, вероятно, раскинуть сеть и искать мистера Герберта. В конце концов...

Доктор Фелл бросил на него укоризненный взгляд.

– Вам не кажется, что вы что-то упустили? – спросил он.

– Упустил? Что я упустил?

– Ну, например, вот что, – задумчиво ответил доктор Фелл. – Минуту тому назад вы расспрашивали Пейна. Почему бы не спросить его, что он об этом знает? Вы же понимаете, кто-то должен же был отнести то, что написал Тимоти, в сейф кабинета смотрителя. Знает он содержание документа.

– Ах да, – спохватился сэр Бенджамен, очнувшись от задумчивости. – Да-да, конечно.

Он поправил пенсне.

– Итак, что вы скажете, мистер Пейн?

Рука Пейна метнулась к подбородку. Он откашлялся.

– Возможно, что так оно и было. Лично я... лично я думаю, что вы говорите глупости. Если бы Старберт сделал что-либо подобное, он бы сказал об этом мне. Логически рассуждая, он должен был сказать именно мне. Мне, а не вам, мистер Сондерс. Не вам. Однако совершенно верно то, что он вручил мне запечатанный конверт, адресованный его сыну, с тем чтобы я положил его в сейф.

– Это вы имели в виду, когда говорили, что бывали там и раньше? – поинтересовался доктор Фелл.

– Да, именно это. Вся процедура была проделана вопреки всяким правилам. Однако, – адвокат сделал нетерпеливый жест, как если бы у него были слишком длинные рукава и манжеты спускались на кисти рук и мешали ему, – однако человек находился при смерти и сказал мне, что этот конверт имеет самое непосредственное отношение к обряду, который предстояло совершить его сыну. Не зная, что находится в другом документе, я, естественно, не мог об этом судить. Смерть его наступила внезапно; возможно, он что-то упустил, не сделал чего-то, что было необходимо сделать согласно условиям обряда, ответственным за точность исполнения которого я являюсь. Поэтому я согласился. Я был единственным человеком, который мог исполнить эту миссию. Ключи были у меня.

– Но он ничего вам не сказал относительно убийства?

– Нет. Он только попросил меня написать записку, удостоверяющую, что он находился в здравом уме и твердой памяти. Мне казалось, что дело обстоит именно так. Записку он вложил в конверт вместе с письмом, которого я не видел.

Доктор Фелл тронул пальцами кончики усов, не переставая мерно кивать головой – наподобие огромной заводной игрушки.

– Значит, вы в первый раз слышите, что существуют какие-то подозрения?

– Совершенно верно.

– А когда вы положили документ в шкатулку?

– В ту же ночь, в ночь его смерти.

– Да-да, – нетерпеливо перебил его шеф полиции. – Теперь я вас понимаю. Однако мы отвлеклись от дела. Вот черт, вы только подумайте! Мы теперь знаем, что у мистера Герберта были веские основания убить мистера Мартина. Но зачем ему нужно было убивать дядюшку? Вот что непонятно, самый исходный момент. Все теперь окончательно запуталось. Если он убил Мартина, почему он скрылся? Ведь он два года держался, не теряя самообладания, почему же он сбежал, оказавшись в безопасности? И еще одно, вы только послушайте: куда это он направился на мотоцикле, с заднего хода, с уложенным саквояжем, за несколько часов до того, как было совершено убийство? Здесь что-то не так... – Он глубоко вздохнул, нахмурился. – Во всяком случае, сейчас мне придется поработать. Доктор Маркли хочет назначить дознание на завтра, пусть они сами решают... А я пока что хочу получить описание и номер мотоцикла, чтобы можно было объявить розыск. Простите меня, мисс Старберт, но это необходимо.

Было очевидно, что сэр Бенджамен настолько сбит с толку, что ему хочется как можно скорее закончить совещание. В глазах его отчетливо отражался стаканчик виски с содовой в значительно большей степени, чем какие бы то ни было подозрения. Они распрощались довольно неловко, путаясь в очередности, раскланиваясь друг с другом по нескольку раз. Рэмпол задержался у дверей, так как Дороти тронула его за рукав.

Если вопросы сэра Бенджамена подействовали ей на нервы, она ничем этого не выдала. Просто казалась задумчивой, как бывают задумчивы скрытные дети.

– Эта бумажка, которую я вам показала, – проговорила она, – ну, стихи – теперь мы понимаем, правда?

– Да, это какое-то описание. Предполагалось, что наследник должен их разгадать...

– Но для чего? – воскликнула она с какой-то даже яростью. – Зачем?

В голове у Рэмпола вертелась одна фраза, которую небрежным тоном произнес адвокат. Он пытался вспомнить... Вот оно, наконец... теперь можно спросить.

– Там было четыре ключа... – начал он и посмотрел на Дороти.

– Да.

– От двери кабинета смотрителя. Вполне понятно, от сейфа и от шкатулки, которая находилась внутри; эти три ключа не вызывают никаких сомнений, они вполне объяснимы. Но... но при чем тут ключ от железной двери, ведущей на балкон? Кому и зачем он мог понадобиться? Можно только предположить, что в инструкции, если ее правильно понять, сказано, что человек должен выйти на балкон...

В уме снова зашевелились неясные предположения, которые так занимали сэра Бенджамена. Все указания были направлены на балкон. Рэмпол вспомнил плющ, каменную балюстраду, два углубления в камне, которые обнаружил доктор Фелл. Западня...

Он вздрогнул, поймав себя на том, что говорит вслух. Он понял это по тому, как она быстро посмотрела на него, и выругал себя за то, что у него вырвались эти слова. А сказал он вот что:

– Герберт... все говорят, что он был изобретатель...

– Вы считаете, что он?..

– Нет! Я сам не знаю, что мне приходит в голову.

Она отвернулась, задумчиво глядя в глубину сумеречного холла.

– Тот, кто это сделал, убил и отца тоже. Все вы так думаете. Но послушайте! У него была причина. Теперь-то я знаю: причина была. Это ужасно, чудовищно... но... Боже мой! Я надеюсь, что это правда! Не смотрите на меня так. Я еще не сошла с ума. Уверяю вас.

Ее тихий голос звучал глухо, отдельные слова и звуки начали сливаться между собой, словно она видела, как из тумана рождаются смутные видения. В глазах появился жутковатый блеск.

– Послушайте. Эта бумага... она указывает направление. К чему? Если отца убили, если убили с какой-то целью, а не потому, что над нами висит проклятие, – что тогда?

– Я не знаю.

– А я, кажется, знаю. Если отец был убит, он был убит совсем не из-за того, что следовал указаниям, изложенным в стихах. Что, если кто-то другой разгадал тайну стихов? Может быть, где-то что-то спрятано, и в стихотворении содержится ключ, и преступник убил отца, потому что тот застал его, когда он разыскивал это место...

Рэмпол вглядывался в ее напряженное лицо, смотрел на беспокойные руки, которые слегка шевелились, словно пытаясь поймать в воздухе ответ на загадку.

– Неужели вы... неужели вы имеете в виду тайный клад? Какая дикая мысль!

Она кивнула.

– Пусть дикая, какая разница... Для меня важно другое. Если это действительно правда – как же вы не понимаете? – значит, нет никакого проклятия, никакого безумия. Нет во мне дурной крови, ни в ком из нас ее нет. Вот что для меня важно...

Она продолжала, еще понизив голос:

– Вы не знаете, что это значит – все время думать, что у тебя в роду дурное семя, не забывать об этом ни на минуту, не знаете, какой может быть ад у тебя в душе, хуже, чем ад...

Он тронул ее за руку. Воцарилось напряженное молчание. В мрачном сумраке затененной комнаты таились, метались неуловимые страхи, хотелось вырваться из них, открыть окна, впустить в комнату свет.

– ... вот почему я надеюсь, я молю Бога, чтобы это было правдой. Мой отец умер, брат тоже, этого уже не изменишь. Но тогда, по крайней мере, все становится ясным и понятным. Все равно что автомобильная катастрофа. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да, и мы должны разгадать секрет криптограммы, если этот секрет существует. Вы не могли бы дать мне копию стихотворения?

– Пойдемте в кабинет, перепишите его, пока остальные еще не ушли. Мы не должны встречаться некоторое время.

– Но почему же? Я хочу сказать, вы не должны мне запрещать... Мы обязательно должны видеться, хотя бы урывками, на несколько минут!..

Она медленно подняла глаза и посмотрела на него.

– Нельзя. Люди начнут сплетничать.

Затем, глядя на то, как он тупо кивает головой, она подняла руки, как будто бы собираясь его обнять, и продолжала, словно через силу:

– О, неужели вы думаете, что мне этого не хочется! Хочется. Даже больше, чем вам. Только это невозможно. Начнутся разговоры. Будут говорить всякие гадости, что я чудовище, а не сестра, – может быть, я и вправду такая.

Она вздрогнула.

– Они всегда считали, что я странная, и я начинаю думать, что так оно и есть. Не нужно бы так говорить, ведь брат только что умер, но я – живое существо... я... впрочем, не важно, не имеет значения. Идите, перепишите стихи. Сейчас я вам их достану.

Больше они ни о чем не говорили, направляясь вместе в маленький кабинет, где Рэмпол быстро переписал стихотворение на обороте конверта. Когда они вернулись в холл, там уже никого не оставалось, кроме Баджа, который был явно шокирован. Он смотрел на них во все глаза, однако прошел мимо так, как если бы их вообще не было в комнате.

– Видите? – сказала она, подняв брови.

– Понятно. Я ухожу и не буду пытаться с вами встретиться, пока вы сами не дадите мне знать. Но... вы не возражаете, если я покажу стихи доктору Феллу? Он никому не расскажет, сохранит это в тайне. А вы сами могли сегодня убедиться, как хорошо он разбирается в таких вещах.

– Да, покажите их доктору Феллу. Непременно. Я не подумала об этом. Но, пожалуйста, больше никому. А теперь идите скорее...

Когда она открыла перед ним парадную дверь, ему показалось странным, что лужайка залита мирным солнечным светом, как будто это самое обыкновенное английское воскресенье и в доме, наверху, нет никакого мертвого тела. Нам всегда кажется, что трагедия задевает нас гораздо сильнее, чем это есть на самом деле. Шагая по аллее, чтобы догнать своих спутников, он один раз обернулся через плечо. Она неподвижно стояла в дверях, и ветер слегка шевелил ее волосы. Было слышно, как в высоких вязах воркуют голуби, а воробьи скандалят и дерутся в зелени плюща, покрывающего стены дома. А в самой вышине, над белым куполом, в лучах полуденного солнца жарко пылал золоченый флюгер.

12

«Мы пришли к заключению, – говорилось в дознании, – что смерть покойного наступила в результате...» Эти казенные слова всегда раздражали Рэмпола, повторяясь как бессмысленный рефрен. Суть их сводилась к тому, что Герберт Старберт убил своего двоюродного брата, сбросив его с балкона в кабинете смотрителя. Поскольку при вскрытии во рту и в носу покойного была обнаружена кровь, а также ушиб в основании черепа, каковые обстоятельства никак нельзя было объяснить, исходя из положения, в котором было найдено тело, доктор Маркли сделал заключение, что покойному, по всей вероятности, был нанесен сильный удар, в результате которого наступило бессознательное состояние, и уже после этого он был убит. Перелом шейных позвонков, перелом правого бедра, все остальные страшные детали перечислялись во всей своей неприглядности в равнодушном воздухе казенной комнаты, где происходило дознание.

Теперь все было позади. В лондонской прессе чаттерхэмское чудо не продержалось и девяти дней[23]. Поначалу оно расцвело пышным цветом – страницы газет пестрели фотографиями, высказывались самые разнообразные догадки и предположения, сочинялись целые истории, – а затем постепенно затерялось между объявлениями. Остался только розыск, погоня за человеком, за Гербертом, которого так и не нашли. Таинственная фигура на зеленом мотоцикле невидимо промчалась по Англии и скрылась, как в тумане. Его, конечно, видели в десятке мест, но каждый раз оказывалось, что это не Герберт Старберт. Было известно, что он ехал по направлению к Линкольну, с тем чтобы сесть там на поезд, но проследить его дальнейшие передвижения оказалось невозможным, равно как не удалось обнаружить никаких следов зеленого мотоцикла. Скотленд-Ярд действовал тихо и незаметно, его движения было так же трудно обнаружить, как и движения преступника, и из мрачного здания, высящегося над Вестминстерским молом, не поступало никаких сведений о поимке беглеца...

Прошла неделя после дознания, и Чаттерхэм погрузился в дрему. Весь день сыпал дождь, закрывая сплошной пеленой низины, он барабанил по крышам, отдельные капли попадали в трубы и шипели на раскаленных камнях каминов, где жарко пылали уголья, разгоняя сырость. Древний английский дождь воскрешает атмосферу призраков, так что черные буквы книг и гравюры на стенах кажутся более реальными, чем живые люди. Рэмпол сидел перед огнем, пылавшим в камине, в кабинете доктора Фелла. Если не считать легкого потрескивания пламени, в «Доме под тисами» царила полная тишина. Доктор и миссис Фелл отправились в Чаттерхэм, они собирались провести там весь день до обеда. Их гостю, сидевшему в покойном кресле у камина, не нужны были лампы. Он смотрел на дождь за окном, который шел все сильнее и сильнее, смотрел на огонь, различая в нем яркие картины.

Своды камина, черные и блестящие; пламя; лицо Дороти Старберт во время дознания – она ни разу не обернулась в его сторону. Слишком много было разных слухов. Скрипели стулья на посыпанном песком полу; голоса гулко отдавались в небольшой комнате. Когда все кончилось, она поехала домой в старом автомобиле, за рулем которого сидел Пейн; занавески в машине были задернуты. Он видел, как взметнулась пыль из-под колес и как потом из-за занавесок украдкой выглядывали лица. Сплетня, словно таинственный почтальон, стучалась в каждую дверь. Проклятые идиоты, думал он, и вдруг почувствовал, что ему очень скверно.

Шелест дождя стал гуще, несколько капель попали на горячие угли, шипя и разбрасывая искры. Он глядел на бумагу, лежащую у него на коленях, – бессмысленные стихи, которые он переписал в маленьком кабинете. Он говорил о них доктору Феллу, однако старый лексикограф их еще не видел. Из приличия, принимая во внимание похороны и суету, которая им предшествовала, они нашли нужным отложить эту головоломную штуку на потом.

– И пусть тело твое станет прахом... – сильные, спокойные слова, произнесенные под высоким, просторным небом. Он снова услышал, как комья земли падают на крышку гроба – точно таким же движением сеятель разбрасывает зерна. Видел пропитанные влагой ивы, которые гнулись и качались от ветра на самом горизонте, слышал монотонный распев заупокойной службы, странно напоминавший знакомую с детства старинную шотландскую песню «Споемте, старые друзья», которую обычно пели в сумерках.

Что это было? Он прислушивался – вот-вот услышит – к тому, что осталось там, в далеком прошлом, как вдруг осознал, что раздаются настоящие, реальные, звуки. Кто-то стучал в наружную дверь «Дома под тисами».

Он встал, зажег лампу, стоявшую на столике возле кресла, и пошел открывать, освещая себе путь. Капли дождя упали ему на лицо, и он поднял лампу высоко над головой.

– Я пришла навестить миссис Фелл, – произнес знакомый голос. – Надеялась, что она, может быть, напоит меня чаем.

Дороти серьезно посмотрела на него из-под полей намокшей шляпки. Свет лампы как бы вырывал ее из темноты. Она говорила спокойным, извиняющимся тоном, глядя мимо него в глубину темного холла.

– Их нет дома, – сказал он. – Но, пожалуйста, пусть это вас не смущает. Я... я не знаю, сумею ли я приготовить чай так, как это полагается.

– Я сама могу это сделать, – сказала она.

Всякая неловкость сразу же исчезла. Она улыбнулась.

И вот мокрые пальто и шляпка висели на вешалке в холле, а она деловито сновала по кухне; он же пытался сделать вид, что помогает. Никогда не чувствуешь себя таким идиотом, как когда стоишь посреди кухни, в то время как там готовится пища. Все равно что смотреть, как меняют шину. Каждый раз, когда пытаешься двинуться с места, желая сделать что-то полезное, сразу же натыкаешься на настоящего работника, и тогда получается, будто ты нарочно дал ему тычка. Они особенно не разговаривали, поскольку Дороти адресовалась преимущественно к чайникам и чашкам.

Она накрыла скатертью маленький столик в кабинете доктора. Шторы были опущены, в камине полыхали только что подброшенные туда угли. Сосредоточенно наморщив брови, она намазывала маслом тосты. В золотистом свете лампы четко обозначились тени у нее под глазами. Подогретые булочки, мармелад, крепкий чай. Хруст корочки под ножом, по всей комнате разносится теплый сладковатый запах корицы.

Она вдруг посмотрела на него.

– Вы что, не собираетесь пить свой чай?

– Нет, – просто ответил он. – Расскажите мне, что происходит.

Нож звякнул о тарелку, когда она положила его на стол, очень спокойно.

– Ничего особенного, – ответила она, глядя в сторону. – Просто мне необходимо было выбраться из этого дома, я не могла там больше оставаться.

– Вы сами что-нибудь съешьте. Я не голоден.

– Господи, разве вы не видите, что мне тоже не хочется есть? – воскликнула она. – Здесь так хорошо, дождик, огонь в камине...

Она сладко потянулась, словно кошка, глядя поверх каминной полки. Между ними стояли чашки с горячим чаем, она сидела в старом, продавленном кресле, обитом темно-красной материей. На каминном коврике, текстом кверху, лежал листок с переписанными им стихами. Она указала на него кивком головы:

– Вы говорили об этом с доктором Феллом?

– Да, но только мельком. Я ничего не сказал о вашем предположении, что в них заключен тайный смысл.

Он вдруг осознал, что не имеет ни малейшего понятия о том, что произносит его язык. Повинуясь порыву, внезапному, как удар в грудь, он поднялся на ноги. Колени у него ослабли, в ушах звенело – это громко свистел чайник на огне; огибая стол, чтобы подойти к ее креслу, он видел только ее глаза, блестящие, устремленные на огонь. Она еще с минуту оставалась неподвижной, а потом повернулась к нему.

Придя в себя, он обнаружил, что его взгляд прикован к пламени камина, огонь жжет глаза, он смутно слышит, как свистит чайник и глухо шелестит дождь. На какое-то мгновение, когда он перестал ее целовать, она замерла, положив голову ему на плечо и закрыв глаза. Страх, что его отвергнут, постепенно исчез, замедлился и бешеный бег отчаянно бьющегося сердца, пришло ощущение покоя, окутавшего его, словно мягким одеялом. Он чувствовал себя безмерно счастливым и в то же время глупым. Взглянув на нее, испугался, увидев, что она смотрит в потолок широко открытыми глазами.

Собственный голос показался ему слишком громким.

– Я, – проговорил он, – я, наверное, не должен был...

Ее блуждающий взгляд, скользнув, остановился на нем. Глаза, казалось, смотрели из бездонной глубины. Рука медленно обвилась вокруг его шеи и снова притянула к себе его лицо. Нескончаемо долгое мгновение, два сердца бьются в унисон, чайник уже не свистит, сквозь густой туман слышится неясный шепот. И вдруг она оторвалась от него, судорожным движением поднялась на ноги. Походила по комнате и остановилась перед ним. Щеки ее пылали.

– Я все знаю, – задыхаясь, проговорила она. – Я – бесчувственное животное. Испорчена насквозь, вот и все. Так себя вести, когда Мартин...

Он тоже встал и обнял ее за плечи.

– Не думайте об этом. Постарайтесь больше об этом не думать, – говорил он. – Все уже кончилось, как вы не понимаете? Дороти, я люблю вас.

– Вы думаете, я вас не люблю? – сказала она. – Я никогда не полюблю, никого не смогу полюбить так, как я люблю вас. Мне даже страшно. Это первая мысль, с которой я просыпаюсь утром, ночью вижу это во сне. Но ведь ужасно, что я думаю об этом сейчас, когда...

Голос ее задрожал. Он почувствовал, что все крепче сжимает ее в своих объятиях, словно стараясь от чего-то удержать.

– Оба мы немного сошли с ума, – продолжала она. – И вы не дождетесь от меня признаний, я не буду вам говорить, что вы мне дороги. Просто нас обоих взбудоражила эта ужасная история...

– Но ведь она когда-нибудь кончится? Боже мой! Неужели вы не можете перестать об этом думать? Вы же прекрасно знаете, чего стоят все эти страхи. Ровным счетом ничего. Вы же слышали, что сказал доктор Фелл, правда?

– Не могу вам объяснить. Я знаю, что я сделаю. Я уеду. Уеду отсюда сегодня же... завтра... я забуду вас.

– И вы сможете забыть? Ведь если вы сможете...

Он увидел, что ее глаза наполнились слезами, и выругал себя. Стараясь, чтобы голос звучал спокойно, он продолжал:

– Совсем не обязательно забывать. Мы должны сделать совсем другое. Мы должны найти объяснение всей этой чертовщине – убийствам, проклятиям, словом, всей этой глупости, и тогда будем свободны. Тогда мы вместе уедем отсюда и...

– И вы захотите быть вместе со мною?

– Дурочка ты моя!

– Но ведь я... – жалобно проговорила она. – Я ведь только спросила... Боже мой, подумать только, что еще месяц назад я читала в книгах и думала, а вдруг я уже влюбилась в Уилфрида Денима и сама об этом не знаю, и не могла понять, зачем поднимать вокруг этого такой шум; а теперь думаю о себе теперешней, какая я была дура, я ведь могла сделать бог знает что.

Она яростно тряхнула головой, а потом улыбнулась. На ее лице вновь появилось шаловливое выражение. Она говорила шутливо и в то же время так, словно прикасалась к сердцу острием ножа и со страхом ждала, когда же брызнет кровь.

– Надеюсь, вы это серьезно, сударь. Я ведь могу и умереть, если вы шутите.

Рэмпол пустился в объяснения, разглагольствуя на тему о том, до какой степени он ее недостоин. Молодым людям свойственно такое поведение, и Рэмпол дошел до того, что говорил это всерьез. Эффект от его слов был несколько испорчен тем, что в самый ответственный момент своей пламенной речи он угодил рукавом в масленку с маслом, но она только посмеялась над его бедственным положением, сказав, что пусть он хоть весь вываляется в масле, ей это совершенно безразлично. Тут они решили, что надо наконец поесть. Она то и дело повторяла, что все это «просто глупо», и он беззаботно ухватился за высказанную мысль.

– Выпей ты, наконец, этого дурацкого чая, – предложил он, – положи себе идиотского лимона и soup-?on[24] кретинского сахару. Пей, пожалуйста. Странное дело, но мне ужасно хочется запустить в тебя этим идиотским тостом, именно потому, что я тебя так люблю. Мармеладу? Умственные его способности значительно ниже среднего. Весьма рекомендую. Кроме того...

– Умоляю тебя! Доктор Фелл может вернуться в любую минуту. Перестань дурачиться! И нельзя ли открыть окно? Вы обожаете духоту, американцы паршивые. Открой, сделай милость.

Он широким шагом подошел к окну и раздвинул шторы, продолжая свой монолог и стараясь подражать ее манере речи. Дождь поутих. Распахнув створки окна, он высунул голову наружу и невольно посмотрел в сторону Чаттерхэмской тюрьмы. То, что он увидел, не вызвало в нем ни страха, ни удивления, а только спокойное, торжествующее удовлетворение.

– На этот раз он от меня не уйдет, – решительно заявил Рэмпол. – Я поймаю этого су...

Продолжая говорить, он обернулся к девушке и протянул руку, указывая в даль, скрытую потоками дождя. В кабинете смотрителя Чаттерхэмской тюрьмы снова горел свет.

Вероятно, это была свеча – крохотный мерцающий огонек, чуть пробивающий темноту. Едва взглянув в сторону тюрьмы, она схватила Рэмпола за плечо.

– Что ты собираешься делать?

– Я же сказал. Само небо так решило, – быстро проговорил он. – Вздуть его так, чтобы ввек не забыл.

– Неужели ты туда пойдешь?

– Неужели нет? Вот увидишь. Посмотри и увидишь.

– Я тебя не пущу. Нет, я серьезно, серьезно тебя прошу. Это невозможно!

Рэмпол рассмеялся демоническим смехом – именно так смеются опереточные негодяи. Он взял со стола лампу и быстро пошел по направлению к холлу, так что ей пришлось за ним бежать. Казалось, что она кружится, вьется вокруг него.

– Я ведь просила тебя не ходить!

– Просила, – ответил он, натягивая пальто. – Лучше помоги мне, я не могу попасть в рукава. Вот так, молодец. А теперь мне нужна, – добавил он, осматривая стойку для зонтов, – хорошая палка. И потяжелее. Эта как раз подойдет. «У вас есть оружие, Лестрейд[25]?» – «Да, я вооружен». И вполне достаточно.

– Предупреждаю, я пойду вместе с тобой, – заявила она таким тоном, как будто он был в чем-то виноват.

– В таком случае надень пальто. Я не знаю, сколько времени этот шутник заставит нас ждать. Я вот думаю, не взять ли мне фонарик? Насколько я помню, доктор вчера оставил свой фонарик на столе. Итак?

– Родной мой! – воскликнула Дороти Старберт. – Я так и знала, только не верила, что ты разрешишь мне пойти с тобой.

Промокшие насквозь, шлепая по грязи, они перебежали через лужайку и оказались в луговине. Дороти никак не могла перелезть через ограду, ей мешало длинное пальто; подсаживая ее, он ощутил на своей мокрой щеке поцелуй, и радость от предвкушения встречи с этим господином в кабинете смотрителя несколько померкла. Это не игрушки. Это опасное, неприятное дело. Он всмотрелся в темноту.

– Послушай, – сказал он, – шла бы ты лучше назад в дом. Это нешуточное дело, и я совсем не хочу подвергать тебя опасности.

В наступившем молчании было слышно, как дождь барабанит по его шляпе. Ничего не было видно. Сквозь струи дождя, хлеставшего по траве луга, пробивался только этот одинокий огонек.

– Мне это известно не хуже, чем тебе, – ответила она; голос ее звучал холодно и твердо. – Но я должна узнать, в чем дело, и ты должен взять меня с собой. Да ты и дороги не найдешь, тебя нужно проводить. Вот тебе! Шах и мат, дорогой мой.

Она стала подниматься по склону, разбрызгивая лужи. Он шел следом, раздвигая мокрую траву своей тростью.

Оба они молчали, когда дошли до ворот тюрьмы, Дороти тяжело дышала. Вдали от уютного камелька нужно было постоянно твердить себе, что в этом старинном здании, где некогда царили кнут и виселица, нет ничего сверхъестественного. Рэмпол нажал кнопку фонарика. Белый луч света прошил насквозь заросший травой узкий проход, на минуту там задержался и двинулся дальше.

– Как ты думаешь, – прошептала девушка, – там действительно тот человек, который...

– Говорю тебе, возвращайся назад!

– Как здесь все разрушается, – слабым голосом проговорила она. – Я боюсь. Только назад идти еще страшнее. Можно, я за тебя подержусь? Осторожно! Как ты думаешь, что он там делает? Надо быть сумасшедшим, чтобы так рисковать.

– Как по-твоему, он нас слышит? Слышит, как мы тут пробираемся?

– О, конечно, нет. Нам еще идти да идти.

Судя по чавкающему звуку шагов, они теперь шли по жидкой грязи. Фонарик в руке Рэмпола дрогнул. Со всех сторон на них смотрели блестящие маленькие глазки, мгновенно исчезая, когда свет проникал в темные углы. Вокруг жужжали комары, а где-то неподалеку были, должно быть, водоемы, так как в ушах звенело от дружного хора лягушачьих голосов. Они снова кружили бесконечными коридорами, проходили сквозь ржавые ворота, спускались по ступенькам, снова поднимались по крутым винтовым лестницам. Когда луч света коснулся Железной девы, послышался свист разрезающих воздух крыльев...

Летучие мыши. Девушка отпрянула назад, а Рэмпол с яростью взмахнул палкой. Не рассчитав, он задел кандалы, и оглушительный лязг железа отозвался гулким эхом под сводами комнаты. Громкий писк изнутри трепещущего крыльями облака был ему ответом. Рэмпол почувствовал, как дрожат пальцы, вцепившиеся в его руку.

– Мы спугнули его, – прошептала Дороти. – Я боюсь. Мы его предупредили. Нет-нет, не оставляй меня здесь! Я должна все время быть с тобой. Если не будет света... Эти мерзкие твари... Мне кажется, они уже шевелятся у меня в волосах...

Он успокоил ее, хотя его собственное сердце колотилось как бешеное. Если действительно мертвецы бродят по этой каменной темнице, где они умерли, лица у них должны быть точно такими же, как это пустое, затканное паутиной лицо Железной девы. Запах пота несчастных, которых пытали в этой комнате, все еще держался в воздухе. Он сжал зубы, словно закусывая пулю, как это делали солдаты во времена Энтони, чтобы можно было стерпеть боль, когда им ампутировали руку или ногу.

Энтони...

Впереди показался свет. Они увидели этот еле заметный огонек на верхней площадке лестницы, ведущей в коридор, где находился кабинет смотрителя. Кто-то шел там со свечой.

Рэмпол выключил фонарик. Чувствуя, как дрожит в темноте Дороти, он встал так, чтобы она оказалась у него за спиной, и стал подниматься по лестнице вдоль левой стены, держа палку наготове. Он знал, ощущал с холодной ясностью, что не боится убийцы. Он бы даже испытал удовольствие, если бы пришлось огреть этого негодяя палкой по черепу. Но почему дрожат и прыгают маленькие проволочки в мускулах ног, отчего в животе холод, словно там шевелится противная мокрая тряпка? Это страх. Страх, что он увидит не убийцу, а нечто совсем другое.

Он боялся, что Дороти, которая шла за ним следом, закричит. Он прекрасно сознавал и то, что сам готов закричать, если вдруг позади свечи покажется тень и на голове у этой тени будет треугольная шляпа. Наверху послышались шаги. По-видимому, человек услышал, как они идут, а потом решил, что он, наверное, ошибся, так как звук шагов двинулся в обратном направлении, к кабинету смотрителя.

Шаги сопровождались характерным постукиванием – идущий опирался на палку.

Тишина.

Медленно, нескончаемо долго поднимался Рэмпол по лестнице. Тусклый свет сочился из открытой двери в кабинет смотрителя. Сунув фонарик в карман, он взял Дороти за руку – холодную как лед и влажную. Ботинки его скрипели, однако скрипа почти не было слышно из-за громкой возни и писка крыс. Он подошел по коридору к двери и заглянул внутрь.

На столе посреди комнаты горела свеча в подсвечнике. За столом неподвижно сидел доктор Фелл, подперев голову ладонью; палка его стояла рядом, прислоненная к колену. Его тень, которую свеча отбрасывала на стену, странным образом напоминала статую Родена. А на кровати старого Энтони, выглядывая из-под балдахина, стояла торчком, опершись на задние лапы, и смотрела на доктора блестящими насмешливыми глазками огромная серая крыса.

– Заходите, дети мои, – пригласил доктор Фелл, едва взглянув в сторону двери. – Признаться, мне стало гораздо спокойнее, когда я убедился в том, что это именно вы.

13

Рэмпол медленно опустил палку и, когда ее наконечник стукнулся об пол, оперся на нее. Он смог только выговорить: «Доктор...» – и почувствовал, что дальше говорить не может, что дальше будет только истерический крик.

Дороти смеялась, зажав руками рот.

– Мы думали... – проговорил наконец Рэмпол, сглотнув слюну.

– Да, – согласно кивнул доктор, – вы думали, что я – убийца или призрак. Я предполагал, что вы можете увидеть мою свечу из коттеджа, но мне нечем было завесить окно. Послушай, деточка, тебе нужно сесть. Меня восхищает твоя смелость, подумать только: не побоялась сюда прийти! Что касается меня...

Он достал из кармана старинный крупнокалиберный пистолет и задумчиво покачал его в руке. Вздохнул со свистом и снова кивнул головой.

– Видите ли, мои дорогие, у меня есть все основания думать, что мы имеем дело с очень опасным человеком. Садитесь, пожалуйста.

– Но что вы здесь делаете, доктор? – спросил Рэмпол.

Доктор Фелл положил пистолет на стол рядом со свечой. Он показал на стопку ветхих, покрытых плесенью гроссбухов и на пачку старых потемневших писем; большим платком он вытирал руки, пытаясь стереть с них пыль.

– Раз уж вы здесь, – рокотал он, – мы вместе можем в них покопаться... Нет-нет, мой мальчик, не садитесь на кровать. Там могут оказаться самые неприятные вещи. Вот сюда, на краешек стола. А ты, моя дорогая, – обратился он к Дороти, – садись на стул. В креслах полно пауков.

– Энтони, конечно, вел записи своих дел, – продолжал он. – Я сильно подозревал, что найду их, если как следует поищу... Весь вопрос в том, чт? именно Энтони скрывал от своей семьи. Должен вам сказать, что мы имеем дело с весьма обычной старой историей: с тайным кладом.

Дороти, которая неподвижно сидела, завернувшись в промокшее пальто, медленно повернулась и посмотрела на Рэмпола.

– Я это знала, – просто сказала она. – Я же вам говорила. А после того, как обнаружились эти стихи...

– А-а, стихи, – проворчал доктор Фелл. – Да, нужно будет с ними ознакомиться. Мой молодой друг говорил мне о них. Однако для того, чтобы понять, что сделал Энтони, достаточно прочесть его дневник. Он ненавидел свое семейство; грозил, что они поплатятся за то, что смеялись над его стихами. Вот он и решил использовать свои вирши как средство поиздеваться над ними. Я не очень-то опытный бухгалтер, однако, судя по этим отчетам, – он постукал пальцем по книгам, – он оставил наследникам не слишком большую часть своего огромного состояния. Он, разумеется, не мог окончательно пустить их по миру, поскольку основной источник дохода – это земля, которая не подлежит отчуждению. Но я сильно подозреваю, что значительную часть своего состояния он спрятал так, чтобы они не смогли до нее добраться. Что это было – слитки, золотая посуда, бриллианты? Я не знаю. Помните, в своем дневнике он постоянно повторяет: можно кое-что купить, чтобы их провести, имея в виду своих родственников. И снова повторяет: «Мои красавчики в надежном месте». Помните его печатку? «Все мое ношу с собой» – «Оmnia mea mecum porto».

– А ключ зашифрован в стихах? – спросил Рэмпол. – В них и сказано, где находится тайник?

Доктор Фелл откинул свою старомодную плиссированную накидку с капюшоном и достал кисет и трубку. Выпростав черную ленту, укрепил на носу пенсне.

– Есть и другие ключи, – задумчиво проговорил он.

– В дневнике?

– Отчасти. М-м... Почему, например, у Энтони были такие сильные руки? В те времена, когда он только стал смотрителем, он был довольно тщедушен, а потом окреп, причем в основном окрепли и разработались руки и плечи. Нам это известно... Так?

– Да, конечно.

– Дальше. – Огромная голова доктора снова качнулась. – Вы видели эти глубокие пазы в каменной ограде балкона, верно? По размеру они приблизительно соответствуют большому пальцу, – добавил доктор, внимательно рассматривая свой собственный палец.

– Вы имеете в виду секретный механизм? – спросил Рэмпол.

– И еще одно, – продолжал доктор. – Еще одно, и очень важное, обстоятельство: почему в общей связке находится ключ от двери на балкон? При чем тут балконная дверь? Если он оставил инструкции в сейфе, наследнику, для того, чтобы их получить, достаточно было бы трех ключей: от двери из коридора в комнату, от сейфа и от шкатулки, которая находилась в сейфе. Для чего же нужно было оставлять четвертый ключ?

– Ну, очевидно, в инструкции говорилось, что наследник должен выйти на балкон, – сказал Рэмпол. – Об этом и говорил сэр Бенджамен, высказывая предположение, что там находится западня... Послушайте, сэр! Эти пазы в форме большого пальца... Вы что, считаете, что там скрывается механизм, который нужно привести в действие, нажав...

– Ах, глупости! – воскликнул доктор. – Я не говорил, что эти пазы предназначаются для большого пальца. Человеческий палец даже на протяжении тридцати лет не смог бы выдолбить такое отверстие. А вот кое-что другое могло. Веревка, например.

Рэмпол соскочил со стола. Взгляд его обратился к балконной двери, запертой и зловещей в неярком свете свечи.

– Так почему же, – повторил он, – почему у Энтони были такие сильные руки?

– Или, если вы хотите продолжать расспросы, – гудел доктор, – почему судьба всех членов семьи так тесно связана с этим колодцем? Все решительно ведет к колодцу. Вот, например, сын Энтони, тот, что стал вторым смотрителем тюрьмы из рода Старбертов. Именно он пустил нас по ложному следу. Он сломал себе шею – так же, как и его отец. Это и положило начало традиции. Если бы он умер в своей постели, никакой традиции бы не было, и мы могли бы рассматривать смерть Энтони, его отца, без всяких фокусов. Мы могли бы рассматривать ее как самостоятельную изолированную проблему, каковой она и является. Однако случилось иначе. Сыну Энтони пришлось быть смотрителем тюрьмы во время эпидемии холеры, которая унесла половину ее обитателей, . когда эти несчастные сходили с ума в своих камерах, где не оставалось ни глотка свежего воздуха. Так вот, смотритель тюрьмы тоже сошел с ума, от той же самой болезни. Он тоже заболел, и его бредовые галлюцинации оказались слишком сильными, они его и погубили. Вы знаете, какое впечатление произвел на всех нас дневник его отца. Так как же, по-вашему, это чтение могло подействовать на нервного человека, охваченного страхом перед нечистой силой, человека, больного холерой в девятнадцатом веке, когда все решительно боялись привидений и злых духов? Как вы думаете, как подействовало на душевное состояние человека то обстоятельство, что он всю свою жизнь вдыхал испарения болота, в котором гнили сброшенные туда с виселицы покойники? Вряд ли Энтони так ненавидел своего сына, чтобы пожелать ему подобной смерти: чтобы он в бреду встал с постели и бросился вниз с балкона. Именно это и сделал второй смотритель тюрьмы.

Увлекшись своим рассказом, доктор Фелл выдохнул воздух с такой силой, что чуть не погасил свечу, и Рэмпол подскочил на месте от испуга. Некоторое время в комнате царила тишина. Книги давно умерших, их кресла, а теперь еще это наследственное безумие внушали такой же ужас, как и лицо Железной девы. По полу пробежала крыса. Дороти Старберт положила руку на рукав Рэмпола. Можно было подумать, что она видит, как из стены выходит призрак.

– А Энтони? – с усилием проговорил Рэмпол.

Доктор Фелл с минуту помолчал; он сидел, опустив могучую голову так, что пышная грива свешивалась вниз.

– Понадобилось, вероятно, очень много времени, – рассеянно говорил он, – прежде чем образовался такой глубокий паз в поверхности камня. Ему ведь приходилось действовать в одиночку и к тому же глубокой ночью, когда его никто не видел. Правда, по эту сторону тюрьмы сторожей нет, поэтому он мог оставаться незамеченным... И тем не менее я склонен думать, что в первые несколько лет у него был сообщник, по крайней мере до тех пор, пока он не развил в достаточной степени свои мускулы. Эта чудовищная сила потребовала времени и терпения, а до той поры ему нужен был помощник, который опускал его в колодец и поднимал... Скорее всего, он впоследствии отделался от этого человека...

– Постойте, погодите, пожалуйста, – сказал Рэмпол, стукнув кулаком по столу. – Вы говорите, что паз проточила веревка, так как Энтони в течение многих лет...

– ... спускался вниз и снова поднимался с ее помощью...

– ... в колодец, – медленно закончил его собеседник.

Он вдруг ясно представил себе зловещую, похожую на паука, фигуру в черном, качающуюся на веревке под покровом ночной темноты. В тюрьме, наверное, горели две-три лампы, в небе светились звезды, а Энтони висел на веревке там же, где днем висели мертвецы на своем пути в колодец...

Да, в течение многих лет где-то там, в этом широком колодце, один Бог знает, где именно, он выдалбливал свой тайник. А потом, должно быть, каждую ночь спускался вниз, чтобы полюбоваться на свои сокровища. Зловоние, исходящее из колодца, разрушало его психику так же, как это впоследствии случилось с его сыном. Но у него это происходило постепенно, не так заметно, поскольку он был более сильным человеком. Он начал видеть мертвецов, которые поднимались из колодца и стучали в балконную дверь. Он слышал, как они шептались по ночам, – ведь он разместил свои богатства на их плоти, рассовал золото и бриллианты между их костями. Много раз, наверное, он наблюдал по ночам, как крысы что-то пожирали в этом колодце. Но только тогда, когда он увидел их в собственной постели, он понял, что скоро явятся и мертвецы и утащат его к себе вниз.

Мокрый плащ Рэмпола отвратительно лип к телу. Вся комната, казалось, была наполнена присутствием Энтони.

Заговорила Дороти – ясным, спокойным голосом. Она больше не казалась испуганной.

– И это продолжалось до тех пор, пока...

– ... пока он не утратил осторожность, – закончил за нее доктор Фелл.

Дождь, который было приутих, вновь надвинулся на тюрьму; он шелестел в листьях плюща за окном, заливался внутрь, на пол; пронесся в танце по всей тюрьме, словно смывая страхи, унося их с собой.

– А может быть, дело не в том, что он стал неосторожен, – снова начал доктор, посмотрев внезапно на балконную дверь. – Возможно, что кто-то прознал о его визитах, даже не подозревая о том, с чем они связаны, и перерезал веревку. Как бы то ни было, одно из двух: либо узел на веревке развязался, либо ее перерезали. Веревка, естественно, тоже упала вниз вместе с ним, поскольку она была привязана к чему-то на внутренней стенке колодца, и оказалась там, внутри. Никто, конечно, не стал ничего осматривать в этом страшном месте, и, таким образом, мысль о веревке никому не пришла в голову. А вот Энтони в колодец не упал.

И Рэмпол подумал: да, веревку перерезали. Это гораздо более вероятно, чем развязавшийся узел. Возможно, в кабинете смотрителя горела лампа, и человек с ножом в руке наблюдал, перегнувшись через балконные перила, и увидел на мгновение лицо Энтони, когда тот летел кувырком на острые пики на краях колодца. Рэмпол отчетливо представил себе эту картину, ясно видел каждую деталь, словно на гравюре Крукшанка[26]: белки широко открытых глаз, раскинутые руки, темная фигура убийцы.

Крик, заглушенный ветром и дождем; затем падение – какой, интересно, был при этом звук? – и темнота после того, как погасили лампу. Все это давно мертво, как мертвы книги, стоящие на полках. Только Эйнсуорт[27] мог бы себе представить, как все это происходило в двадцатых годах прошлого века...

Словно издалека он слышал слова доктора Фелла:

– Так-то, мисс Старберт. Вот и все проклятие, которое терзало вас все это время. Ничего в нем загадочного нет, правда?

Она встала, ни слова не говоря, и стала шагать по комнате, засунув руки в карманы, точно так же, как, вспомнилось ему, в ту первую их встречу возле поезда. Задержавшись перед доктором Феллом, она достала из кармана сложенный листок бумаги. Те самые стихи.

– А это? – спросила она. – Что вы скажете об этом?

– Это, несомненно, криптограмма. Она укажет нам точное место... Но разве вы не видите, что умному вору даже не понадобится эта бумажка, ему даже не нужно знать, что она существует, он и так знал, что в колодце что-то спрятано. Он мог использовать те же данные, которые использовал я. Они вполне доступны.

Свеча догорала, и пламя вспыхнуло широкой полосой, ярко осветив на мгновение все вокруг. Дороти подошла к тому месту, где дождь оставил неровные лужи под окном; взгляд ее остановился на листьях плюща.

– Мне кажется, – проговорила она, – я поняла, что случилось с отцом... Он был весь мокрый, с ног до головы, когда его нашли.

– Вы хотите сказать, – заметил Рэмпол, – что он застал вора на месте преступления?

– А разве может быть другое объяснение? – проворчал доктор Фелл, делая безуспешные попытки раскурить трубку. Потом он положил ее на стол. – Тимоти, как вы помните, ехал верхом. Увидел веревку, которая свисала в колодец. Судя по тому, что Тимоти спустился в колодец, можно предположить, что убийца его не видел. А дальше?

– Там, наверное, есть что-то вроде внутреннего помещения, пещера, выдолбленная в каменной стенке, – подхватил Рэмпол, – и убийца заметил его только тогда, когда он спустился вниз.

– Хм-м-м... Прекрасно. Еще одно умозаключение. Ладно, пусть будет так. Извините меня, мисс Старберт, ваш отец не падал с лошади. Его избили. Избили до полусмерти, хладнокровно и жестоко, а потом забросили в кусты, думая, что он мертв.

Девушка повернулась к нему.

– Герберт? – спросила она.

Доктор Фелл чертил указательным пальцем узоры на пыльном столе, словно ребенок, который сосредоточенно водит карандашом по бумаге, рисуя неизвестно что. Он пробормотал:

– Это не мог быть дилетант. Все было слишком умело сделано. Просто невозможно. Но ведь и настоящего вора здесь быть не может, разве что кто-нибудь объяснит мне, как он там очутился. И если действовал не профессиональный вор и убийца, значит, ставка была колоссальной.

Рэмпол, несколько раздосадованный, спросил, о чем он, собственно, говорит.

– Я говорил, – ответил доктор, – о поездке в Лондон.

Он с трудом поднялся на ноги, опираясь на обе палки; постоял так, грозно хмурясь и бросая вокруг беспокойные взгляды. Затем погрозил палкой стенам, как это делают учителя.

– Все твои тайны вышли наружу, – грозно проговорил он. – Ты уже больше не можешь никого напугать.

– Но ведь убийство все-таки осталось, – сказал Рэмпол, – а значит, и убийца тоже.

– Да, конечно. Мисс Старберт, ведь это ваш отец держал его здесь на привязи. Именно он оставил в сейфе эту бумагу, я так и объяснял вам несколько дней тому назад. Убийца думает, что он теперь в безопасности. Он ждал почти три года, чтобы получить назад этот уличающий документ. Ну так вот: он просчитался, опасность по-прежнему существует.

– И вы знаете, кто это сделал?

– Пошли, – быстро проговорил доктор. – Надо идти домой. Мне совершенно необходимо выпить чашку чая или бутылочку пива, предпочтительнее последнее. И жена скоро вернется от миссис Пейн.

– Послушайте, сэр, – продолжал настаивать Рэмпол. – Вы знаете, кто убийца, или нет?

Фелл задумчиво молчал.

– Дождь льет с прежней силой, – проговорил он наконец с видом человека, обдумавшего очередной ход в шахматах. – Вы видите, сколько воды собралось под окном?

– Конечно, но...

– А теперь посмотрите сюда, – он указал на закрытую дверь на балкон, – видите? Здесь никакой воды нет.

– Естественно.

– Но если бы эта дверь была открыта, под ней было бы гораздо больше воды, чем перед окном, верно?

Рэмпол никак не мог решить, не пытается ли доктор просто-напросто их мистифицировать. Лексикограф так пристально смотрел через пенсне, что глаза его даже косили, и пощипывал кончики усов. Рэмпол твердо решил держать комету за хвост, не выпускать ее из рук.

– В этом нет никакого сомнения, сэр, – согласился он.

– Но тогда, – с торжеством вопросил его собеседник, – почему же мы не видели света?

– О Господи! – со стоном воскликнул Рэмпол.

– Это похоже на трюк фокусника. Знаете ли вы, – спросил доктор Фелл, вытянув палку, словно показывая на что-то, – что сказал Теннисон о «Сорделло»[28] Браунинга?

– Не знаю, сэр.

– Он сказал, что единственные понятные строчки во всем стихотворении – это первая и последняя, и в обеих заключается ложь. Вот ключ ко всему этому делу. Пойдемте, дети мои, и выпьем чайку.

Возможно, в этом ужасном месте, где некогда царили кнут и виселица, и оставалось что-то, внушающее страх. Однако Рэмпол этого не чувствовал, когда шел впереди всех, освещая дорогу фонариком.

Вернувшись в теплый, освещенный лампами дом доктора Фелла, они нашли там сэра Бенджамена, который ожидал их в кабинете.

14

Сэр Бенджамен был настроен мрачно. Перед их приходом он, по-видимому, ругмя ругал дождь, так что в воздухе до сих пор висела брань, словно запах перегара. Он с жадностью смотрел на чайник и остывший чай в чашках, стоявших перед камином.

– Хэлло! – сказал доктор Фелл. – Моя жена все еще не вернулась? Как же вы сюда попали?

– Просто вошел, и все, – с достоинством отозвался шеф полиции. – Дверь была не заперта. Кто-то здесь не допил такой славный чай... У вас не найдется чего-нибудь выпить?

– Мы... э-э-э... это мы пили чай, – сказал Рэмпол.

Вид у сэра Бенджамена был огорченный.

– Дайте мне коньяку с содовой. Все ко мне пристают. Сначала пастор. Его дядюшка, мой старинный друг, живет в Новой Зеландии – это ведь я устроил пастора в нашем приходе. Так вот, дядюшка приезжает в Англию после десяти лет отсутствия, и пастор хочет, чтобы я его встретил. Но я никак не могу, да и на кой черт мне ехать? Пастор его земляк и родственник, а не я, пусть он сам и едет в Саутхэмптон. А потом еще Пейн...

– А что Пейн? – спросил доктор Фелл.

– Он желает, чтобы дверь в кабинет смотрителя закрыли намертво, заложили кирпичом. Говорит, что эта комната уже сыграла свою роль и больше не нужна. О, я всей душой надеюсь, что это так и есть. Но пока этого делать нельзя. Этому Пейну вечно что-нибудь втемяшится в голову. И доктор Маркли туда же. Теперь, когда последний Старберт по мужской линии умер, он настаивает на том, чтобы колодец был наконец засыпан.

Доктор Фелл надул щеки.

– Вот этого, – сказал он, разделяя негодование сэра Бенджамена, – делать ни в коем случае не следует. Садитесь. Мы должны вам кое-что рассказать.

Пока он возился у буфета, наливая щедрой рукой рюмки, в которых коньяку было значительно больше, чем содовой, он успел рассказать сэру Бенджамену обо всем, что произошло в течение дня. Все это время Рэмпол наблюдал за лицом Дороти. Она не произнесла почти ни одного слова с того самого мгновения, когда доктор Фелл начал им объяснять, в чем же заключалась тайна Старбертов; однако по глазам было видно, что в душе ее царят мир и покой.

Сэр Бенджамен сложил руки за спиной, похлопывая одной рукой о другую. От его влажной одежды исходил сильный запах шерсти и табака.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, нисколько не сомневаюсь, – ворчал он. – Но почему вы так долго ждали, черт возьми, прежде чем посвятить меня во все эти дела? Мы потеряли уйму времени. И все-таки это дела не меняет, мы должны признать, что единственный человек, которого можно считать виновным, это Герберт. Коронер и присяжные в ходе дознания пришли к этому выводу.

– Это вас успокаивает?

– Нет, черт возьми! Я не думаю, что преступление совершил этот мальчик. Но что мы можем поделать?

– Его еще не нашли?

– О, сведения о нем разосланы повсеместно. Однако никаких следов не обнаружено. А пока, я повторяю, что еще мы можем сделать?

– Мы можем обследовать тайник, который устроил Энтони. Это первое.

– Да-да. Если этот проклятый шифр или как он там называется... Полагаю, вы нам разрешите, мисс Старберт?

Она неуверенно улыбнулась.

– Ну конечно, теперь-то можно. Только мне кажется, доктор Фелл возлагает на него слишком большие надежды. Вот мой экземпляр.

Доктор Фелл сидел развалясь в своем любимом кресле, в руке у него попыхивала трубка, возле кресла стояла бутылка пива. Если бы волосы и бакенбарды у него были седыми, он вполне мог бы сойти за Деда Мороза. Он благодушно наблюдал за сэром Бенджаменом, пока тот изучал стихотворение. Трубка Рэмпола тоже хорошо курилась, и он с удобством расположился на красном диване, где мог незаметно прикоснуться к руке Дороти. В другой руке он держал рюмку. «Вот так, – думал он. – Больше мне ничего в жизни не нужно».

Главный констебль прочитал вслух, сощурив свои лошадиные глаза:

Чем осчастливил нас Гомер?

Чем грек прикроет грудь?

Кто лицемерия пример?

Смог Еву обмануть?

Он снова медленно прочитал эти строки, на этот раз не так громко. Потом раздраженно воскликнул:

– Послушайте, это же полная бессмыслица!

– А-а, – произнес доктор Фелл с видом человека, смакующего вино редкостного букета.

– Разве это поэзия? Просто бред сумасшедшего.

– Не поэзия, а стихи, – поправил его доктор Фелл.

– Не может быть, чтобы это была криптограмма, как их там ни называй. Вы-то сами их видели?

– Нет. Но это несомненно криптограмма.

Шеф полиции бросил ему листок.

– Отлично. Скажите нам в таком случае, что они означают: «Чем осчастливил нас Гомер? Чем грек прикроет грудь?» Чепуха какая-то. Стойте, стойте... – пробормотал вдруг сэр Бенджамен, растирая себе щеку. – Мне встречались в журналах такие загадки. И в романах они попадаются. Надо читать через слово, или каждое третье, словом, что-то в этом роде.

– Ничего из этого не получится, – мрачно сказал Рэмпол. – Я пытался прочесть это как акростих, по всем четырем строфам. Если брать первые буквы, получается: «Ччксткназчпчопто», а если последние – «Рдртлмлмнлнлнини». Вот интересно только, почему так много вопросов.

– А-а, – отозвался доктор, снова кивнув.

– В журналах... – начал было сэр Бенджамен.

Доктор Фелл угнездился поудобнее в своем кресле, выпустив огромное облако дыма.

– Кстати сказать, – заметил он, – у меня есть кое-какие претензии к головоломкам, которые печатают в газетах и журналах. В принципе я ничего не имею против криптограмм, они мне нравятся. Между прочим, если вы обернетесь, у вас за спиной стоит одна из первых книг, посвященных криптографии, «De furtivis literarurum notis» Джона Баптиста Порты[29]. Нет, единственный смысл на стоящей криптограммы состоит в том, что она прежде всего должна заключать в себе какие-то сведения, которые человек хочет сохранить в тайне. Криптограмма – это секретное письмо, тайнопись. Она должна нести информацию, ну, например, такую: «Пропавшие бриллианты находятся в панталонах архидиакона», или «Фон Динкельспук атакует вустерширских гвардейцев в полночь». Но когда эти люди из иллюстрированных журналов пытаются придумать какую-нибудь головоломную криптограмму, то вызывает затруднение не сама ее сложность. Их усилия сводятся совсем не к тому, чтобы придумать криптограмму потруднее. Их головоломки трудно разгадать просто потому, что они придумывают послания, которые никому не придет в голову отправлять. Читатель ломает голову, потеет, проклинает все на свете, а в результате получает: «Трусливые толстокожие млекопитающие отличаются робостью и поэтому склонны проявлять медлительность, когда дело касается произведения на свет потомства». Вот идиоты! – бушевал доктор. – Вы можете себе представить агента немецкой секретной службы, который рискует собственной шкурой ради того, чтобы пронести через вражеские заслоны подобную информацию? Я полагаю, генерал фон Гугельдрофер был бы в некотором недоумении, когда бы ему расшифровали это донесение и он узнал бы, что слоны трусливы и потому не спешат размножаться.

– А это правда? – спросил с интересом сэр Бенджамен.

– Я не занимаюсь вопросами естественной истории, и меня не интересует справедливость данного утверждения, – раздраженно заметил доктор. – Я говорю о криптограммах.

Он сделал глоток пива и продолжал, уже более миролюбиво:

– Практика криптографии восходит к глубокой древности. Плутарх[30] и Геллий[31] пишут о том, что спартанцы использовали тайнопись в своих посланиях. Однако криптография в прямом смысле этого слова, то есть перестановка слов, букв или символов, имеет, несомненно, семитское происхождение. Во всяком случае, ее использовал Иеремия[32]. Та же форма, несколько в другом варианте, была использована в «quarta elementorum littera»[33] Юлия Цезаря, где...

– Нет, вы только посмотрите на эту чертову штуку! – взорвался сэр Бенджамен, схватив с камина листок со стихами и потрясая им. – Посмотрите на первую строчку третьей строфы: «Здесь Корсиканец побежден»[34]. Или вот эта: «Он, если верен, то один». Совершенно непонятно, при чем тут Наполеон.

Доктор Фелл вынул трубку изо рта.

– Не могли бы вы немножко помолчать? – жалобно проговорил он. – Я так хорошо начал эту лекцию. И собирался продолжить, перейдя сначала к Тритемию[35], потом к Френсису Бэкону[36] и далее к...

– Не хочу я больше никаких лекций, – перебил его шеф полиции. – Я не настаиваю на том, чтобы вы решили эту головоломку. Но прекратите читать нам лекции и хотя бы посмотрите на нее.

Доктор Фелл, вздохнув, подошел к столу в центре комнаты, зажег еще одну лампу и поднес листок к глазам, как следует его расправив. Трубку он держал в зубах, и она медленно курилась, испуская по временам небольшие облачка дыма.

– Хм-м-м... – глубокомысленно начал он после некоторого молчания.

– Постойте, постойте, – вдруг остановил доктора сэр Бенджамен, предостерегающе подняв руку, когда тот собирался заговорить. – Только не начинайте снова ваши объяснения, не нужно читать нам словари. Скажите только одно: видите вы здесь какое-нибудь указание или нет?

– Я только хотел вас попросить, – кротко отозвался доктор, – налить мне еще пива. Тем не менее, поскольку вы об этом заговорили... эти старики были сущие дети по сравнению с современными криптографами; война – лучшее тому доказательство. А эта штучка – она была написана в конце восемнадцатого или в начале девятнадцатого века – не должна представлять особых трудностей. В те времена излюбленной формой был ребус; однако в данном случае, мне кажется, тут что-то другое. Но все равно, это ничуть не сложнее, чем обычный подстановочный шифр, которым так любил пользоваться Эдгар По[37]. Нечто похожее на ребус, только...

Все собрались вокруг стола и склонились над листком. Еще раз, заново, прочитали загадочные строки:

Чем осчастливил нас Гомер?

Чем грек прикроет грудь?

Кто лицемерия пример?

Смог Еву обмануть?

Туда Иосиф продан был.

Кем Дант в аду храним?

Найди, где Одиссей царил.

А кто царил над ним?

Здесь Корсиканец побежден.

Что ты в пращу вложил?

Поэт – скорбел в Тавриде он.

Чему нас Бог учил?

Он, если верен, то один.

Парнасский храм найди,

Тифона и Ехидны сын,

Одна из девяти.

Карандаш доктора Фелла быстро забегал по бумаге, изображая никому не понятные символы. Он что-то бормотал, покачивал головой и снова обращался к листку со стихами. Протянув руку к круглой вращающейся полке возле стола, он достал огромный том в черном переплете, озаглавленный: L. Fleissner, 'Наndbuch der Кryptographie»[38], и, пробежав глазами указатель, снова нахмурился.

– ДРФХК! – выпалил он так, как обычно произносят «черт!». – В результате получается ДРФХК, совершенная чепуха. Клянусь честью, это совсем не подстановочный шифр. Попробую использовать еще и латынь, а не только английский. Ничего, я в нем разберусь. Классическая основа всегда оказывается наиболее удачной. Никогда об этом не забывайте, молодой человек, – яростно поучал Рэмпола доктор. – В чем дело, мисс Старберт?

Девушка опиралась обеими руками о стол, ее темные волосы поблескивали в лучах света. Она коротко рассмеялась, взглянув на доктора.

– Мне просто пришло в голову, – проговорила она озадаченно, – что вы не принимаете во внимание пунктуацию... Посмотрите, сколько здесь вопросительных знаков.

– Что?!

– Ну, давайте посмотрим на первую строку. «Чем осчастливил нас Гомер?» Имеется в виду «Илиада», верно? «Кто лицемерия пример?» Кто же, как не Иуда? Если взять каждую строку по отдельности и выяснить, какое понятие имеется в виду... надеюсь, я не слишком глупо рассуждаю. – Она нерешительно помолчала. – И взять это понятие в виде отдельного слова...

– Боже мой! – воскликнул Рэмпол. – Это же кроссворд!

– Глупости! – заорал доктор Фелл, краснея все больше и больше.

– Но посмотрите, сэр, – настаивал Рэмпол, склоняясь над листком. – Старик Энтони не думал, что он составляет кроссворд, однако в действительности так оно и было. Вы тут сказали, что мы имеем дело со своеобразным ребусом.

– Да, конечно, если разобраться, – ворчливо согласился доктор Фелл, – это явление было небезызвестно в те времена.

– Так разработайте его! – предложил сэр Бенджамен. – Попробуйте действовать в этом направлении. Теперь вторая строка: «Чем грек прикроет грудь?» Мне кажется, тут сомнения быть не может, это – щит.

Доктор Фелл, который дул в свои усы так, что они вздымались и опускались, и вообще имел вид обиженного ребенка, снова взялся за карандаш. Он коротко ответил:

– Щит, разумеется, какие уж тут сомнения. Отлично, попробуем действовать так, как нам предложила мисс Старберт. Следующая строка – это «Иуда», а дальше? «Смог Еву обмануть?» Ничего не приходит в голову, кроме, «дьявола». Итак, мы имеем: «Илиада», щит, Иуда, дьявол.

Наступило молчание.

– Что-то никакого смысла не получается, – растерянно пробормотал сэр Бенджамен.

– Во всяком случае больше, чем во всех предыдущих попытках, – сказал Рэмпол. – Пойдем дальше. «Туда Иосиф продан был»[39]. Ну, здесь ничего трудного нет. Это, конечно, Египет. А ну-ка, кто знает, «Кем Дант в аду храним?»?

– Вергилий, конечно, – ответил доктор Фелл, к которому вернулось хорошее настроение. – Следующие две строчки трудности не представляют: сначала «Итака»[41], а затем «Зевс». Давайте посмотрим, что у нас получается: «Илиада», щит, Иуда, дьявол, Египет, Вергилий, Итака, Зевс...

Широкая улыбка раздвинула складки его многочисленных подбородков. Он подкрутил усы жестом лихого пирата.

– Все ясно, – объявил он. – Я теперь понял. Нужно взять первую букву от каждого слова...

– «Ищи девиз...» – прочла Дороти. Глаза ее блестели. – Вот так штука! Что же там дальше?

– Следующая строчка должна, очевидно, означать «Ватерлоо», – продолжал доктор. – Вот вам и Наполеон пригодился. Видите, мы теперь имеем «в». Осталось только разгадать, где именно. Я же говорил, что это совсем просто.

Сэр Бенджамен то и дело восклицал: «Клянусь Юпитером!» – и бил кулаком в раскрытую ладонь. В порыве озарения он внес свою лепту в общее дело:

– «Что ты в пращу вложил?» – у нас следующая строчка. Я думаю, не так трудно догадаться. Это – камень.

– А вот что касается поэта, который скорбел в Тавриде[42], это по нашей с доктором части. Конечно, Овидий. Для следующей строчки следовало бы пригласить пастора. Впрочем, попробуем и без него. Мне кажется, что самая главная из всех заповедей это та, где говорится о любви. Будем считать, что это – любовь.

– Беру на себя смелость утверждать, – перебил его доктор, – что я догадался, что означает следующая строчка. Это наверняка «ответ». А дальше идут сплошные древности, тут я чувствую себя достаточно уверенно. Парнасский храм – это Дельфы, сын Тифона и Ехидны – не кто иной, как Цербер[43], а вот что может означать эта цифра девять? О чем здесь может идти речь?

– Может быть, о музах? – робко предположила Дороти.

– Постойте, – сказал доктор.

Карандаш его быстро забегал по бумаге, записывая слова.

– Итак, «к», «о», «л», «о», «д», «ц»... Собственно, совершенно ясно, что последней буквой должна быть «е». Теперь от противного: муза на «е» – это Евтерпа[44]. – Он отбросил карандаш. – До чего хитрый старый черт, так запрятал свой секрет, что больше ста лет никто не мог разобраться.

Сэр Бенджамен, который при каждом новом открытии поминал то черта, то Юпитера, сел и растерянно огляделся.

– А мы решили этот ребус в течение получаса...

– Позвольте вам напомнить, сэр, – зарычал доктор Фелл, окончательно выведенный из себя, – в этом шифре нет решительно ничего такого, чего бы я уже не знал: все объяснения были уже налицо. А остальное – только доказательства этих объяснений. Если бы криптограмму решали без этих предварительных сведений, ничего бы из этого не вышло. Теперь мы знаем, что она означает, благодаря... благодаря предварительным данным.

Он осушил бокал залихватским жестом и обвел своих собеседников грозным взглядом.

– Конечно, конечно. Но что здесь подразумевается под словом. «девиз»?

– Это, разумеется, девиз на печатке его перстня: «Все мое ношу с собой». Это нам уже однажды помогло. Поможет и еще раз. Где-нибудь внизу, в колодце, этот девиз выдолблен на каменной стенке...

Шеф полиции снова начал тереть щеки и хмуриться.

– Да, но мы не имеем понятия, где именно. А место, понимаете, такое, что искать там не очень-то приятно.

– Глупости, – резко парировал доктор. – Мы совершенно точно знаем, где нужно искать.

Поскольку сэр Бенджамен только обиженно промолчал, доктор Фелл спокойно вернулся к своему занятию: стал набивать трубку. Помолчав, он задумчиво произнес:

– Если толстую веревку перекинуть через перила на балконе в том месте, где веревка старого Энтони протерла известный нам паз, и опустить конец в колодец таким же образом, как это проделывал Энтони... ну что же, мы окажемся не так уж далеко от нужного нам места, разве не так? Весь колодец достаточно велик, это верно, однако прямая линия, ведущая от паза, сократит район поисков до нескольких футов. И если здоровый, крепкий молодой человек, такой, например, как наш друг, встав на край колодца, уцепится за эту веревку и спустится вниз...

– Вполне здравая мысль, – согласился сэр Бенджамен. – Но чего мы этим добьемся? Если судить по вашим словам, убийца давно уже обчистил тайник, унес все, что там могло находиться. Он убил старика Тимоти, потому что тот застал его на месте преступления, и убил Мартина, так как тот узнал бы о его тайне, если бы прочел бумагу, находящуюся в сейфе... Что вы теперь рассчитываете там найти?

Доктор Фелл нерешительно помолчал.

– Я точно не знаю, что именно. Но все равно мы должны это сделать.

– Вероятно, вы правы. – Сэр Бенджамен сделал глубокий вдох. – Ну хорошо... Завтра утром я вызову двух полицейских...

– Сюда сбежится весь Чаттерхэм, если мы будем действовать таким образом, – сказал доктор. – Вы не думаете, что лучше было бы проделать эту операцию, не посвящая в нее никого из посторонних?

Шеф полиции колебался.

– Очень рискованно, черт возьми, – проворчал он. – Так можно легко сломать себе шею. Что вы скажете, мистер Рэмпол?

Перспектива была весьма заманчивой, и Рэмпол это подтвердил.

– Не нравится мне эта затея, – ворчал шеф полиции. – Впрочем, это единственный способ избежать неприятностей. Мы можем сделать это сегодня ночью, если прекратится дождь. Сегодня я свободен, мне нужно явиться в Эшли-корт только завтра, а переночевать я могу в этой вашей гостинице, как она – «Чрево Монаха», кажется?.. Послушайте, нам ведь понадобится свет, когда мы будем привязывать веревку и так далее, как вы думаете? Он не привлечет внимания?

– Вполне возможно. И тем не менее, я почти уверен, что нас никто не потревожит. Во всем Чаттерхэме не найдется такого смельчака. Они слишком боятся.

Дороти, прищурив глаза, смотрела то на одного, то на другого. Вокруг носа у нее собрались мелкие морщинки, придававшие лицу сердитое выражение.

– Вы просите его это сделать, – сказала она, кивнув на Рэмпола. – Я знаю его достаточно хорошо и уверена, что он согласится. Вы очень спокойно к этому относитесь. Уверяете, что никто из жителей деревни не осмелится здесь показаться. Однако вы, возможно, забыли, что кое-кто непременно окажется на месте действия. Убийца.

Рэмпол неприметно придвинулся, встал рядом с ней и неожиданно для себя взял ее за руку. Она сжала его руку в своей, сама того не замечая. А вот сэр Бенджамен заметил, и на лице его появилось изумленное выражение, которое он пытался спрятать, произнеся «хм-м-м...» и переминаясь с ноги на ногу. Доктор Фелл благосклонно посмотрел на нее из своего кресла.

– Убийца, – повторил он. – Я это знаю, моя дорогая. Знаю.

Наступило молчание. Никто, по-видимому, не находил, что сказать. В глазах сэра Бенджамена видна была решимость, они словно бы говорили, что отступать – это не по-английски. И в то же время всем своим видом он выражал замешательство и неловкость.

– Ну что же, – сказал он наконец. – В таком случае надо двигаться. Кстати говоря, мне придется посвятить в наши дела судью в Чаттерхэме; нам понадобятся веревки, гвозди, молотки – словом, всякие такие вещи. Если дождь прекратится, я смогу сюда вернуться около десяти часов. – Он нерешительно помолчал. – Но мне все-таки хотелось бы узнать одну вещь. Мы тут слышали бесконечные разговоры об этом колодце, говорилось об утонувших там висельниках, о привидениях, золотых слитках, бриллиантах, о драгоценной посуде, Бог знает еще о чем. Скажите мне, доктор, а что вы рассчитываете найти в этом колодце?

– Носовой платок, – ответил доктор, поднося к губам стакан с пивом.

15

Мистер Бадж провел весьма поучительный вечер. Три раза в месяц он имел право отлучаться вечером из дома. Два из этих трех вечеров он обычно посвящал кинематографу, отправлялся в Линкольн и смотрел там фильм, с завидной регулярностью глядя на то, как человек попадал в затруднительное положение, и освежая в памяти такие выражения, как «проваливай», «чокнутый» и тому подобные словечки, которые могли бы пригодиться ему при отправлении его обязанностей дворецкого в Холле. Третий вечер он неизменно проводил у своих добрых друзей, мистера и миссис Ренкин, которые служили в семействе Пейнов в Чаттерхэме, он – дворецким, она – экономкой.

Ренкины принимали его в своей уютной комнатке возле лестницы с неизменным гостеприимством, характер и проявление которого никогда не менялись. Мистеру Баджу предоставлялось лучшее кресло, плетеная качалка, которая приятно поскрипывала и у которой была такая высокая спинка, что она неизменно оказывалась выше любого сидящего в ней человека. Мистеру Баджу предлагалось выпить капельку чего-нибудь – либо портвейна, который поступал сюда сверху, непосредственно с хозяйского стола, либо горячего пунша в сырую и холодную погоду. Уютно потрескивали газовые рожки, хозяева, как обычно, ласкали кошку, разговаривая с ней, как с маленьким ребенком. Три качалки раскачивались в трех различных темпах: кресло миссис Ренкин – быстро и энергично, ее мужа – более рассудительно, а его качалка словно колыхалась – двигалась серьезно и размеренно, – так колышутся носилки, когда на них несут императора.

Вечер проходил в обсуждении проблем Чаттерхэма, проблем его обитателей. И, главным образом, когда время подходило к девяти и они, отбросив в сторону мысли о своем служебном положении, становились самими собой, – проблем, связанных с теми, кто жил в Больших Домах. С наступлением десяти часов они расставались. Мистер Ренкин рекомендовал вниманию мистера Баджа стоящие книги, которые его хозяин упоминал в течение недели, мистер Бадж самым серьезным образом записывал полученные сведения в записную книжку, надевал шляпу с аккуратностью солдата, надевающего боевую каску, застегивал пальто и отправлялся домой.

«Какой приятный вечер», – думал он, направляясь в сторону Холла по Хай-стрит. Облака разошлись, в светлом небе, таком чистом и ясном, словно его вымыли, сияла луна. Над низинами стлался легкий туман; воздух, влажный и свежий, был напоен запахом сена. В такую ночь душа мистера Баджа становилась душой д'Артаньяна – Робина Гуда – Фербенкса Баджа, лихого парня, искателя приключений, а иногда, в совсем уж сумасшедшие минуты, Баджа – Великого Любовника. Душа его превращалась в воздушный шар, правда, плененный воздушный шар, но все-таки шар. Он любил эти длинные прогулки – ведь звезды не потешались над выходками этого другого Баджа, и можно было смело атаковать копну сена воображаемым мечом, и ни одна горничная об этом не узнает.

Однако пока он шел по дороге и шаги его гулко отдавались в тишине ночи, он только мечтал обо всех этих неприятных вещах, откладывая их воплощение до последней мили своего пути. Он размышлял о том, что было нынче вечером. В особенности же его мысли занимала грандиозная новость, которую он сегодня узнал...

Сначала были обычные разговоры. Он сам с любовью и сочувствием рассказывал о радикулите миссис Бандл. Ему сообщили новость. Мистер Пейн снова собирается в Лондон на очередное судейское заседание. Мистер Ренкин говорил об этом факте с весьма значительным видом, упоминая таинственные портфели, вид которых вызывал такой же священный трепет, как и парики судей. Больше всего в судейской профессии их поражало то обстоятельство, что нужно прочитать уйму книг, прежде чем тебя допустят в это святилище. Миссис Пейн была в отвратительном расположении духа, но тут ничего не поделаешь, такой уж у нее характер.

И еще новость: по деревне ходили слухи, что к пастору в гости едет его дядюшка из Окленда. Это старинный друг сэра Бенджамена Арнольда; именно через него пастор получил назначение на свое нынешнее место. Дело в том, что в свое время он, дядюшка, и сэр Бенджамен служили вместе с Сесилом Родсом[45] на Кимберлийских алмазных копях. Они всесторонне обсудили эту новость. Немного потолковали и об убийстве, совсем немного, поскольку Ренкины полагали, что Баджу это будет неприятно. Он был за это благодарен. Он был уверен, что убийство совершил мистер Герберт, однако не позволял себе об этом думать. Всякий раз, когда эта неприятная мысль всплывала в его сознании, он прогонял ее так стремительно, словно захлопывал крышку коробочки с чертиком внутри. Конечно, после этого оставался слабый писк, так же как и у чертика, когда его водворяют на место, но с этим можно было справиться...

Но нет, больше всего его заботило другое. Ему не давали покоя слухи о Романе. Заглавная буква была здесь вполне обоснованна; в таком виде слово казалось зловещим даже в воображении, оно звучало почти по-французски. Роман между мисс Дороти и молодым американцем, который гостит у доктора Фелла.

Бадж поначалу был шокирован. Его шокировал не сам Роман, его шокировал американец. «Странно, очень странно», – вдруг подумал Бадж, внезапно вздрогнув. Здесь, когда он шел под неумолчно шелестящими деревьями в лучах лунного света, все события принимали диковинное обличье, воспринимались совсем иначе, чем в Холле. Вполне возможно, что только Бадж-головорез мог посмотреть сквозь пальцы на подобное нарушение приличий с такой же легкостью, как он (вот тебе, каналья!) насаживал на свою шпагу какого-нибудь хлыща. В Холле всегда царит порядок; он чопорен, как партия в вист. А здесь так и подмывает опрокинуть ломберный столик и раскидать все карты. Вот только... как же так... этот проклятый американец и мисс Дороти...

Боже правый! Мисс Дороти!

Ему припомнились слова, которые он себе сказал, когда был убит мистер Мартин: мисс Дороти – он чуть было не произнес это вслух – бесчувственная девчонка. Вечно всеми командует. Что-то скажет миссис Бандл? В Холле эта мысль заставила бы его содрогнуться. Но здесь, в серебристом свете, льющемся с небес, душа мистера Баджа сверкала и переливалась, словно рыцарские доспехи.

Бадж усмехнулся.

Теперь он шел мимо стогов сена – громадные черные тени на фоне светлого неба; он удивился тому, что зашел, оказывается, так далеко. Башмаки, наверное, все покрыты грязью, а самому тепло, кровь разогрелась от ходьбы. В конце концов, этот молодой американец вроде бы настоящий джентльмен. Были, конечно, какие-то моменты, когда Бадж подозревал, что убийство совершил он. Он приехал из Америки, а ведь мистер Мартин провел в Америке несколько лет, это что-нибудь да значит. В какой-то момент у него даже возникло подозрение, что он, может быть, – как это говорит миссис Бандл? – ганстер.

Но стога сена превратились в крепости, где размещались пушки герцога Гиза, а ночь стала походить на бархат – одежда кавалеров, и мистера Баджа охватило сентиментальное настроение. Он вспомнил Теннисона. Правда, в данный момент он не мог припомнить ни слова из того, что написал этот поэт, однако был уверен, что тот отнесся бы с одобрением к роману мисс Дороти с этим янки. И к тому же – Господи Боже мой! – приятно было бы посмотреть, как из нее сделают живого человека! Боже мой! Сегодня куда-то уходила, сказала, чтобы к чаю ее не ждали, пропадала весь день, почти до тех пор, как ему надо было идти в Чаттерхэм. Ха-ха! В этот момент Бадж был ее защитником и покровителем. (Уходила она из дома? – вопрошает судья в полицейском участке, держа наготове неумолимую записную книжку, а неустрашимо галантный Бадж, улыбаясь при мысли о грозящих ему карах, отвечает: Нет.)

Он остановился. Остановился точно посередине дороги, и у него начала дрожать коленка, и он устремил взор на луга, простирающиеся влево от него.

Прямо перед ним, по левую руку, четко вырисовываясь на фоне освещенного луной неба, встала громада Чаттерхэмской тюрьмы. Бледная луна светила тем не менее так ярко, что он мог различить даже деревья в Ведьмином Логове. А между деревьями двигался желтый огонек.

Бадж долго стоял неподвижно на белеющей дороге. Он находился во власти смутной идеи, что, если впереди опасность, нужно стоять абсолютно неподвижно, и тогда опасность тебя минует, тебе ничего не грозит – говорят же, что злая собака никогда не тронет неподвижного человека. Затем, очень аккуратно, он сдвинул шляпу на затылок и вытер лоб чистым носовым платком. Странная мысль вертелась у него в голове, даже трагическая в своей настойчивости. Там, вдалеке, где бродит этот лешачий огонь, именно там суждено себя испытать Баджу – Искателю Приключений. Предположим, сейчас, когда душа его поет от сознания собственного величия, он просто-напросто вернется домой. Ведь после этого Бадж-дворецкий будет смотреть на свою чистую постель, испытывая некоторый стыд, сознавая, что он, в конце концов, всего-навсего дворецкий Бадж...

В результате мистер Бадж сделал то, что Баджу-дворецкому, который расхаживал величественной походкой по залам и коридорам Холла, показалось бы чистейшим безумием. Он поднялся по ступенькам перелаза и, пригнувшись, двинулся вверх по склону, поросшему травой, по направлению к Ведьмину Логову. И следует отметить, что сердце его в этот момент радостно затрепетало.

Земля после недавнего дождя была еще мокрой и вязкой. Ему пришлось карабкаться вверх при полном свете луны, и он слишком поздно вспомнил, что мог бы добраться до Ведьмина Логова более удобным кружным путем. Впрочем, теперь не время об этом думать. Он почувствовал, что задыхается, воздух при вдохе и выдохе царапал горло, как пилой; ему было жарко, он весь вспотел. А потом луна послушно спряталась за тучу – обстоятельство, которое Бадж, Кавалер Давних Времен, принял бы безропотно, но и без благодарности. Он увидел, что находится у самого края Ведьмина Логова. Перед ним высился огромный бук, к стволу которого он и прислонился; ему казалось, что надетая на нем шляпа сжимается, сдавливая ему мозг, в горле ощущалась боль после бега. Он тяжело дышал.

Это безумие.

Бог с ним, с этим авантюристом Баджем, это чистейшее безумие.

Впереди снова мерцал огонек. Было видно, что он находится у колодца, примерно в двадцати – тридцати футах, движется между корявыми стволами деревьев. Он мигал, словно подавая сигналы. Очевидно, в ответ на это мигнул другой огонек, много выше и дальше. Бадж поднял голову вверх, и у него исчезли всякие сомнения: этот свет шел с балкона кабинета смотрителя. Кто-то зажег там свечу. Бадж видел тень очень толстого человека, который перегнулся через перила; казалось, что тень производит какие-то действия с этими перилами.

Крутясь и извиваясь, вниз упала веревка; это было так неожиданно, что Бадж невольно отпрыгнул назад. Хлоп! – веревка глухо стукнулась о каменную стенку колодца, подергалась и, скользнув по краю, упала в глубину. Бадж снова вытянул шею. Теперь свет возле колодца стоял неподвижно, превратившись в устойчивый луч. Свечу держал человек маленького роста. Баджу даже почудилось, что это была женщина. В свете луча показалось какое-то лицо; оно было обращено вверх, к балкону; потом – рука, ее обладатель махнул тому, кто стоял на балконе.

Янки.

В этом не было ни малейшего сомнения даже с такого расстояния. Янки. Это у него такое странное лицо, такая дерзкая усмешка. Его зовут... его зовут мистер Рэмпол.

Да, это мистер Рэмпол проверяет прочность веревки. Повис на ней, подобрав ноги. Поднявшись вверх по веревке на несколько футов, повисел на ней, держась одной рукой, и дернул, проверяя прочность, другой. Затем спрыгнул на землю и снова помахал рукой. Вспыхнул еще один огонек, это был фонарик «бычий глаз». Он прикрепил его к поясу, а за пояс, кажется, заткнул еще что-то, похожее на топорик, и миниатюрную кирку.

Протиснувшись между пиками на краю колодца, он уселся на внутренний край стенки и посидел там с минуту, держась за веревку. Снова улыбнулся маленькой фигурке, которая держала второй фонарик. Затем соскользнул с края и исчез в колодце, поглотившем свет от его фонаря. Маленькая фигурка тут же бросилась к краю, и, когда свет от фонаря Рэмпола метнулся на мгновение вверх, Бадж успел разглядеть, что лицо, склонившееся над колодцем, принадлежит Дороти Старберт...

Человек, стоявший у края Ведьмина Логова, не был больше Баджем-авантюристом и не был даже дворецким Баджем. Это был просто сгорбленный недоумевающий человек, который пытался разобраться в этих удивительных вещах. Где-то вдалеке громко жаловались лягушки, вокруг вились мошки, то и дело задевая его по лицу. Осторожно пробираясь между деревьями, он подошел ближе. Фонарь мисс Дороти погас. В голове у Баджа крутилась мысль о том, какую поистине невероятную историю он сможет рассказать месяц спустя в гостиной Ренкинов за бутылкой портвейна.

Изнутри колодца несколько раз показывался неверный луч, то яркий, то слабее, словно фонарь отражался в воде, а порою касался ее поверхности, так что огонь шипел, но окончательно не гас. В какие-то моменты высвечивались остроконечные листья бука, а один раз, как показалось Баджу, лицо мисс Дороти. Но потом снова из-за туч вышла холодная луна, заливая призрачным светом стены тюрьмы. Боясь нарушить тишину, тяжело дыша и обливаясь потом, Бадж придвинулся еще ближе. В болоте продолжали орать лягушки, к ним присоединились сверчки и Бог знает кто еще – общий хор был столь громогласен, что Бадж сомневался, можно ли за ним услышать другие звуки. К тому же становилось холодно.

Здесь следует решительно отметить, что Бадж ни тогда, ни до и ни после не отличался богатым воображением. Этого не допускали обстоятельства. Но когда он отвел взгляд от огня, мерцающего в колодце, и увидел фигуру, неподвижно стоящую в лунном свете, он сразу почувствовал, что это – чужеродный, враждебный элемент. В глубине души Бадж понимал, что в присутствии мисс Дороти и американца нет ничего дурного, все было правильно, так же правильно, как и то, что ростбиф следует поливать соусом, а вот этой другой фигуры здесь быть не должно, она несет в себе Зло.

Это был – Бадж и по сей день это утверждает – невысокий человек. Он стоял в некотором отдалении от мисс Дороти, позади нее; сгорбленная тень среди теней, отбрасываемых луной от деревьев, она, казалось, приобрела роковые пропорции; в руках у человека что-то было.

Из колодца послышались бульканье и хрипы. Были там и другие звуки, но то, несомненно, был вскрик, или стон, или всхлип, который вырывается из горла, когда не хватает воздуха.

Какое-то время Бадж не мог ничего отчетливо припомнить. Впоследствии он пытался определить, сколько прошло времени с того момента, как раздался этот звук, гулким эхом разнесшийся по всему колодцу, и до того, как над его краем снова появилась голова, однако ему так и не удалось этого сделать. Единственное, что он мог с уверенностью утверждать, это то, что в какой-то миг мисс Дороти снова включила свой фонарь. Он был направлен вниз, но не в глубину колодца. Луч света проходил точно между ржавыми пиками, параллельно краям. А снизу, изнутри, все ярче становился другой луч, по мере того, как кто-то поднимался наверх...

В просвете между двумя пиками появилась голова. Поначалу Бадж не мог ее как следует разглядеть, потому что всматривался в темноту, стараясь не упустить из виду врага, стоявшего по другую сторону колодца; человек стоял неподвижно, напоминая чудовищный манекен, изготовленный из проволоки, волос и стали. Баджу так и не удалось его разглядеть, и он снова стал смотреть на голову между пиками, которая все выше поднималась из колодца.

Лицо между пиками не было лицом мистера Рэмпола. Снизу, из колодца, возвышаясь уже над пиками, поднимался мистер Герберт Старберт; рот у него был открыт, челюсть отвисла; и, всмотревшись, он увидел на лбу между глазами отверстие, проделанное пулей.

Бадж с ужасом наблюдал, как всего в десяти футах от него поднимается голова мистера Герберта, словно он вылезает из колодца. Мокрые волосы прилипли ко лбу, ресницы опущены, под ними просвечивают белки глаз, во лбу синеет пулевое отверстие. Бадж пошатнулся, пошатнулся в буквальном смысле этого слова – у него подвернулась коленка, подломилась нога, его едва не стошнило.

Голова пошевелилась. Она отвернулась от него, и над краем колодца появилась рука. Мистер Герберт был мертв. И в то же время казалось, что он карабкается вверх, вылезает из колодца.

Мисс Дороти пронзительно закричала. Но за секунду до того, как погас фонарь, Бадж увидел кое-что другое, и страх отпустил его, точно с него сняли тугой пояс, страшное напряжение спало, тошнота прошла. Он увидел голову молодого американца, которая показалась из-за плеча мистера Герберта; понял, что рука, зацепившаяся за край колодца, это рука янки, который поднимал застывшее тело на поверхность.

Серебристо-голубоватый свет луны, казалось, созданный для сцен, на которой разыгрывается пантомима, высветил изящный рисунок листьев, будто выписанных пером, как на японских миниатюрах. Все, что здесь происходило, тоже было похоже на пантомиму: Бадж потерял из вида вторую фигуру – враждебную фигуру, которая стояла по другую сторону колодца и всматривалась в направлении окаймлявших его ржавых пик. Он не знал, видел ли этот человек голову молодого американца из-за тела мистера Герберта... Но он услышал, как кто-то, спотыкаясь, мчится среди кустов, словно летучая мышь, которая попала в комнаты и мечется, натыкаясь на стены. Кто-то бежал, издавая нечленораздельные звуки, через Ведьмино Логово.

Призрачная немота пантомимы с треском разорвалась. Высоко на балконе кабинета смотрителя вспыхнул яркий свет. Он хлынул на землю сквозь листву деревьев, а сверху, с балкона, раздался громовой голос, заполняя собой все пространство:

– Вот он бежит, держите его!

Луч света метался среди деревьев, закручиваясь в темно-зеленые вихри. Трещали сучья, ноги скользили по болотистой почве, взметая фонтанчики брызг. Мысли Баджа были в тот момент так же примитивны, как мысли животного. Им владела одна-единственная, ясная и четкая идея: там, впереди, продираясь сквозь кусты, бежало, спасаясь от преследования, Злодеяние. Ему казалось, что вокруг беглеца мечутся лучи многочисленных фонариков.

На фоне освещенного луной неба внезапно обрисовались голова и плечи. А потом Бадж увидел, что человек, оскальзываясь, бежит по мокрому склону прямо на него.

Бадж, тучный пятидесятилетний человек, почувствовал, что все его тело сотрясает дрожь. В тот момент это был не Бадж-головорез и даже не Бадж-дворецкий; это был просто растерянный человек, который стоял, прислонившись к дереву. Теперь, когда лунный свет падал на землю, словно сияющий дождь, он увидел руку беглеца – на ней была огромная перчатка, из тех, что носят садовники, а палец был втиснут в спусковой крючок длинноствольного пистолета. В голове у Баджа промелькнуло воспоминание юности: он стоит на широком футбольном поле, охваченный страхом, и ему кажется, что на него со всех сторон несутся какие-то фигуры. А он чувствует себя голым, абсолютно незащищенным. Враг рванулся вперед. Бадж, тучный пятидесятилетний человек, ощутил острую боль в легких. Он не спрятался за дерево. Он знал, что ему надо делать; сейчас это был уверенный в себе мужчина, у него был спокойный ум и острый взгляд.

– Очень хорошо, – вслух сказал он, – отлично!

И бросился навстречу противнику.

Он услышал выстрел. Увидел желтоватую вспышку пламени, совсем такую же, как когда поднесешь спичку к неисправной газовой горелке. Почувствовал удар в грудь, от которого потерял равновесие, и вцепился в пальто противника. Падая, почувствовал, что его ногти разрывают ткань пальто, а ноги слабеют и подкашиваются. Возникло ощущение, что он летит по воздуху. Потом – прикосновение опавших листьев к лицу: это ударилось о землю его тело.

Так был сражен Бадж-англичанин.

16

– Мне кажется, он жив, – сказал Рэмпол, опускаясь на колени возле распростертого на земле тела дворецкого. – Быстрее, пожалуйста. Опустите пониже фонарь и посветите мне, а я постараюсь перевернуть его. Где, черт возьми, этот, как его, сэр Бенджамен?

Бадж лежал на боку, одна рука у него была по-прежнему вытянута. Шляпа смялась и сдвинулась набок, придавая ему почти ухарский вид, на респектабельном черном пальто была оторвана пуговица. Рэмпол с большим трудом перевернул тяжелое, неподатливое тело. Лицо дворецкого напоминало сырое тесто, глаза были закрыты, но он дышал. Рана находилась с левой стороны, довольно высоко, кровь уже просочилась сквозь одежду.

– Хэлло! – закричал Рэмпол. – Хэлло, где вы там?

Он поднял голову и посмотрел на девушку: он не мог ее как следует рассмотреть, она стояла отвернувшись, но фонарик в ее руке не дрожал.

В кустах раздался треск, к ним пробирался сэр Бенджамен в лихо надвинутой на лоб шляпе – точная копия гангстера из кинофильма. Его длинные руки болтались, высовываясь из коротких рукавов, на землисто-бледном лице проступали веснушки.

– Он... он скрылся, – хрипло проговорил шеф полиции. – Я не знаю, кто он такой. Я даже не знаю, что здесь произошло. А это кто?

– Взгляните на него, – предложил Рэмпол. – Он, вероятно, пытался остановить... того, другого. Разве вы не слышали выстрела? Ради Бога, давайте отнесем его в вашу машину и отвезем в Чаттерхэм. Вы беритесь за ноги, хорошо? А я – за голову. Постарайтесь не очень трясти.

Ноша оказалась тяжелой. Тело все время сгибалось пополам, таким же образом, как когда два человека пытаются передвинуть тяжелый матрас. Рэмпол почувствовал, что ему трудно дышать и больно сжимается грудь. Они продирались сквозь кусты, которые царапали им руки, а потом стали спускаться по длинному склону к тому месту, где на дороге стояла машина сэра Бенджамена.

– А вы оставайтесь здесь, посторожите, – распорядился шеф полиции, когда они уложили Баджа в салоне машины. – Мисс Старберт, вас я попрошу проехать со мной до доктора Маркли. Мы положили раненого на заднее сиденье, и его надо поддерживать. Благодарю вас.

Ну, держитесь покрепче, я буду разворачиваться.

Последнее, что увидел Рэмпол, была Дороти, она поддерживала голову Баджа, лежавшую у нее на коленях, когда машина рванула с места и развернулась, описав широкий круг своими фарами. Когда он повернулся, чтобы направиться в сторону тюрьмы, его охватила такая слабость, что пришлось прислониться к ограде. В голове, усталой и одуревшей, все вертелось, словно скрипучее колесо. Непонятно, почему он стоит здесь, привалясь к ограде, почему держит в руках шляпу Баджа.

Он тупо посмотрел на нее и выпустил из рук. Она упала на землю. Герберт Старберт...

К нему приближался свет фонарика. Сверху, по серому лугу, помогая себе палками, спускался доктор Фелл.

– Хэлло, это вы? – позвал доктор, выставляя вперед подбородок. Он подошел поближе и положил Рэмполу руку на плечо. – Молодец! – сказал он, помолчав. – Ну, так что же здесь произошло? Кого ранило?

Доктор старался говорить спокойно, но голос у него был слишком звонкий. Он продолжал:

– В основном я сам все видел. Когда он побежал, я крикнул, а потом мне показалось, что он в кого-то выстрелил...

Рэмпол приложил руку ко лбу.

– Этот человек, дворецкий, – как его там зовут? – Бадж. Он, по всей вероятности, наблюдал за нами из леса. Одному Богу известно почему. Я только-только успел перевалить его – ну, вы знаете кого – через край колодца, как вдруг услышал ваш крик, а потом кто-то побежал. Бадж бросился ему наперерез и получил пулю в грудь.

– Он не...

– Не знаю. – Голос американца звучал безнадежно. – Когда мы укладывали его в машину, он был еще жив. Они повезли его в Чаттерхэм.

Оба они помолчали, прислушиваясь к пению сверчков. Доктор достал из кармана флягу и протянул американцу. Коньяк огненной струей прошел по горлу, а потом разлился по жилам, заставив его вздрогнуть.

– Вы имеете представление о том, кто этот человек? – спросил доктор Фелл.

– Черта ли мне, кто он такой, – устало отозвался Рэмпол. – Я и взглянуть-то на него не успел, слышал только, как он побежал. Еще не очухался от того, что увидел там... Послушайте, нам, наверное, надо вернуться к покойнику.

– Я вижу, вы весь дрожите. Давайте-ка успокойтесь.

– Позвольте мне на вас опереться... минуточку... Так вот, дело, обстояло так...

Рэмпол сделал еще один глоток. Ему казалось, что его нос никогда не избавится от запаха, царившего в колодце, а тело – от тварей, которые по нему ползали. Он снова видел кольца веревки, брошенной с балкона, колени ощущали соприкосновение с каменным краем колодца в тот момент, когда он начал спускаться вниз...

– Дело обстояло так, – возбужденно продолжал он. – Когда я спустился на пять-шесть футов, веревка была мне уже не нужна. Там, в каменной стене, есть углубления: они вполне заменяли ступеньки. Я подумал, что тайник Энтони не должен находиться особенно глубоко, ведь в сильный дождь вода поднимается и может его затопить. Двигаться приходилось с большой осторожностью, так как ступеньки были скользкие; но тут я увидел один камень, он был почти совсем чистый. На нем четко различались слова «mea» и «mе», сохранившиеся от выдолбленной в нем полукруглой надписи. Все остальное почти полностью стерлось. Сначала мне показалось, что я никогда не смогу сдвинуть с места эту глыбу, но потом я покрепче встал на ступеньки, обвязал себя веревкой и засунул в щель кирку. Тут обнаружилось, что это всего-навсего тонкая пластина. Она легко вдвигается внутрь, а для того, чтобы поставить ее на место, есть небольшое отверстие, в которое можно вставить пальцы и потянуть, придав ей прежнее вертикальное положение. Там полно пауков и крыс. – Его бросило в дрожь. – Я не увидел там ничего капитального, какой-нибудь там комнаты или чего-нибудь в этом роде. Это просто ниша, выдолбленная в плоском камне, которым обложены стенки колодца, и дальше, в самой земле. Во всяком случае, она наполовину заполнена водой. Туда и было втиснуто тело Герберта, спиной вперед. Сначала я нащупал руку, а потом увидел след от пули на лбу. К тому времени, как я вытащил его наружу, я промок насквозь и был таким же мокрым, как он. Вы знаете, он ведь совсем небольшого роста, и, поскольку я обвязался веревкой, чтобы прочней держаться, мне удалось взвалить его на плечи. В его одежде кишмя кишели мухи, толстые, раздувшиеся, – бр-р! Они расползлись у меня по телу. Что до остального...

Он стукнул себя по спине, и доктор схватил его за руку.

– Там ничего больше не было, кроме... да, верно, я нашел носовой платок. Он почти совсем сгнил, но это, несомненно, платок Тимоти, в уголке метка: «Т. С», платок весь пропитан кровью, смят в комок и засунут в угол этого помещения. Мне, по крайней мере, кажется, что это кровь. Кроме того, там было несколько огарков и что-то похожее на обгорелые спички. Но никаких ценностей – ни шкатулки, ничего. Вот и все. Мне холодно. Позвольте мне взять мое пальто. Что-то ползает у меня под воротником...

Доктор дал ему еще раз хлебнуть коньяку из фляжки, и они двинулись, тяжело передвигая ноги, по направлению к Ведьмину Логову. Тело Герберта лежало там, где оставил его Рэмпол, у края колодца. Пока они смотрели на него при свете докторова фонарика, Рэмпол непрерывно вытирал руки, водя ими вверх и вниз по штанам. Маленькое скрюченное тело, голова повернута набок, словно он пытается разглядеть что-то в траве. Сырое и холодное подземное помещение сыграло роль холодильника; несмотря на то что с момента, когда его поразила пуля, прошло не меньше недели, не было никаких признаков разложения.

Рэмпол, которому казалось, что в голове у него звенят глухие колокола, указал на след от пули и спросил:

– Убийство?

– Несомненно. Оружия нет, да и вообще... вы же понимаете...

Слова, которые произнес американец, показались идиотскими даже ему самому по сравнению с теми чувствами, которые он испытывал.

– Этому надо положить конец, – сказал он, в ярости сжимая руки. Но больше сказать было нечего, в них выражалось все, и он повторил: – Этому надо положить конец, говорю я вам. И бедняга дворецкий... или вы думаете, что он причастен к этому делу? Мне это не приходило в голову.

Доктор Фелл отрицательно покачал головой.

– Нет, здесь только одно действующее лицо. Я знаю этого человека.

Прислонившись к стенке колодца, Рэмпол сунул руку в карман, чтобы достать сигареты. Он зажег спичку испачканной в грязи рукой и закурил. Даже сигареты были пропитаны зловонием колодца.

– Так, значит, конец уже близок? – спросил он.

– Да, конец близок, – подтвердил доктор Фелл. – Он наступит завтра, этому поможет одна телеграмма.

Он задумчиво помолчал, направив свет фонарика в сторону тела.

– Мне понадобилось немало времени, чтобы во всем разобраться, – внезапно добавил он. – Один человек, и только он один, мог совершить эти убийства. Он убил уже троих, а сегодня, возможно, убил и четвертого... Завтра днем прибывает поезд из Лондона. Мы встретим этот поезд. И с убийцей будет покончено.

– Значит... значит, убийца живет не здесь?

Доктор Фелл поднял голову.

– Не думайте сейчас об этом, молодой человек, – сказал он. – Ступайте в дом, примите ванну и переоденьтесь. Вам это необходимо. А я посторожу.

Со стороны Ведьмина Логова послышался крик совы. Рэмпол пошел через кусты по проходу, который они проделали недавно, когда тащили к машине Баджа. Только один раз он обернулся назад. Доктор Фелл погасил свой фонарик. В серебристо-голубом свете луны вырисовывалась львиная голова – массивный темный силуэт старого лексикографа, обращенный в сторону колодца.

Баджу было больно, и ему снились сны – больше он ничего не сознавал. Он знал, что лежит где-то в постели, под головой у него мягкие подушки. Один раз ему показалось, что он видит белую тюлевую занавеску, раздуваемую ветром; казалось, что в оконном стекле отражается свет лампы и что возле него кто-то сидит, наблюдая за ним.

Однако уверенности не было. Он то и дело засыпал и снова просыпался, но пошевелиться не было сил. Слышались звуки, похожие на то, как вибрирует гонг, когда по нему ударят. Кто-то поправлял на нем одеяло, натягивая его до самой шеи, хотя ему и так было слишком жарко, а одеяло кололось. Прикосновение чужих рук наполняло его ужасом, и он снова и снова пытался поднять свою собственную руку, но безуспешно. Звуки гонга, колыхание призрачных комнат исчезали, растворяясь в приступах боли, которая шла по жилам, растекаясь по всему телу. Он чувствовал запах лекарств. Он был совсем молодой парень, стоял на футбольном поле посреди орущих болельщиков; он заводил часы и наливал вино из графина; а потом на него прыгал портрет старого Энтони, что висит в галерее Холла. На старике были белые садовые перчатки.

Он бежал, понимая, что это не Энтони. Но кто же это был? Кто-то, кого он видел на экране кинотеатра, это было связано с дракой, перестрелками; перед его глазами проплывал целый хоровод теней, появляясь, словно джинны из бутылки. Нет, того среди них не было, его он хорошо знал, был знаком с ним долгое время. Знакомое лицо...

И вот оно склоняется над ним, над его кроватью.

Пронзительный его крик превратился в хриплое карканье. Не может быть, чтобы оно находилось здесь! С ним ничего не случилось, никто его не трогал, все это его воображение, фантазия, от которой пахнет йодоформом. Он чувствовал щекой приятную, слегка шершавую, прохладу подушки. Пробили часы. Что-то взбалтывали в тонком стакане при свете лампы, потом раздались шаги, кто-то прошел по комнате на цыпочках. Он совершенно ясно услышал голос, который произнес:

– Будет жить.

Бадж уснул. Казалось, некий подсознательный центр ожидал этих слов, после которых на него спустился сон, окутав его, словно тугим клубком.

Когда он, наконец, проснулся, он не сознавал, до какой степени он слаб, кроме того, еще не отошло действие наркоза. Он только понимал, что солнце стоит низко на горизонте и его лучи, струясь, вливаются в комнату. Удивленный и слегка испуганный, он пытался пошевелиться; испытывая к себе отвращение, он сознавал, что проспал, спит чуть Ли не до вечера – неслыханное дело, никогда такого не случалось в Холле. Потом он увидел длинную физиономию сэра Бенджамена, который с улыбкой склонился над его кроватью. А позади него кто-то еще, сначала он его не признал... молодой такой человек...

– Ну как, вам лучше? – спросил сэр Бенджамен.

Бадж пытался что-то сказать, но у него получился только бессмысленный хрип. Это было унизительно. В голове стали возникать неясные воспоминания, раскручиваясь, точно веревка.

Да, теперь он вспомнил. Вся картина вспыхнула у него в мозгу с такой яркостью, что ему пришлось зажмуриться. Молодой янки, белые перчатки, револьвер. Что он сделал? Да-да, он вспомнил, он вел себя, как последний трус, всегда был трусом; эта мысль наполнила его отвращением, как будто он выпил противное лекарство.

– Не нужно ничего говорить, – сказал сэр Бенджамен. – Вы находитесь у доктора Маркли. Он сказал, что вас нельзя трогать. Поэтому лежите спокойно. У вас довольно серьезное пулевое ранение, но вы поправитесь. А мы пока уходим.

Сэр Бенджамен казался смущенным. Он беспокойно перебирал пальцами по спинке кровати.

– Что касается вашего поведения, Бадж, – добавил он, – ну что же, смело можно сказать, это было просто здорово, черт меня побери.

Бадж облизал губы, обретя наконец дар речи.

– Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Его полузакрытые глаза широко открылись, когда он увидел, что этот молодой американец едва сдерживает смех.

– Не сердитесь, Бадж, я не хотел вас обидеть, – торопливо проговорил Рэмпол. – Просто вы набросились на этого типа, двинули его так, что он чуть было не выпустил пистолет, впору хоть настоящему здоровиле полицейскому, а теперь ведете себя так, словно вам предложили выпить пива... Вы, наверное, не узнали, кто это был, а?

(Какая-то борьба происходит в мозгу; в водяных, а может быть песчаных, вихрях видится полулицо. Бадж почувствовал дурноту, в груди снова возникла боль. Лицо исчезло – его смыла вода.)

– Я постараюсь вспомнить, сэр, – проговорил он с усилием. – Непременно вспомню... скоро... Вот сейчас только не могу сосредоточиться...

– Ну конечно, – быстро перебил его Рэмпол. Он увидел, что кто-то в белом делает им знаки, чтобы они уходили. – Ну, счастливо, Бадж. Вы проявили удивительное мужество и присутствие духа.

При виде всех этих улыбок Бадж почувствовал, как его собственные губы раздвигаются в подобие улыбки, больше похожей на нервную дрожь. Ему снова захотелось спать, в голове звенело, но теперь, мягко покачиваясь на волнах, он испытывал радостное чувство. Он не был уверен, не знал точно, что произошло, но впервые в жизни его баюкало сладостное чувство удовлетворения. Ничего себе история! Вот только эти горничные... вечно они забы-вают запирать окна... Он закрыл глаза.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Бадж. – Передайте, пожалуйста, мисс Дороти, что завтра я вернусь в Холл.

Рэмпол затворил за собой дверь и, обернувшись, посмотрел на сэра Бенджамена, который стоял в коридоре второго этажа в доме доктора Маркли. В конце коридора мелькнуло белое форменное платье сиделки, которая спускалась вниз по лестнице.

– Он видел этого типа, это ясно, – мрачно сказал шеф полиции, – и он, конечно, вспомнит. Однако очень хотелось бы знать, черт возьми, каким образом он сам там оказался.

– Просто из любопытства, я полагаю. Итак, что мы делаем дальше?

Сэр Бенджамен открыл крышку огромных золотых часов, довольно нервно посмотрел, который час, и снова захлопнул крышку.

– Будь я проклят, если мне это известно, – пожаловался он. – Здесь Фелл распоряжается. Он полностью меня игнорирует, действует через мою голову. Вы понимаете, подобрался к самому сэру Вильяму Россайтеру и распоряжается его именем, вроде как они одно лицо, а ведь это Главный комиссар Скотленд-Ярда! У него, по-моему, друзья-приятели по всей Англии. Только и делает, что нажимает разные пружины... Единственное, что мне известно, это то, что в семнадцать ноль-четыре мы должны встретить поезд из Лондона и арестовать кого-то, кто на нем приедет. Ну что же, я надеюсь, все уже на месте и ждут. Пошли.

Доктора Маркли не было дома, он еще не закончил дневной обход своих пациентов, так что они не стали задерживаться. Когда они подошли к Хай-стрит, Рэмпол нервничал еще больше, чем шеф полиции. Ни вчера, ни сегодня днем ему не удалось ничего выведать у доктора Фелла.

– Более того, – продолжал сэр Бенджамен тем же ворчливым тоном, – я и не подумаю ехать в Саутхэмптон встречать дядюшку нашего пастора. Что с того, что он мой старый друг, пусть пастор едет сам. У меня дела в Манчестере – да-да, именно в четверг, и я пробуду там не менее недели. Вот черт! Вечно какие-то неожиданности. И Пейна не могу найти. А у него кое-какие документы, которые я должен взять с собой в Манчестер. Черт бы их всех побрал! Возился с этим проклятым делом, когда спокойно мог бы передать его кому следует, а теперь Фелл забирает его у меня из-под носа...

Он говорил довольно бессвязно, как показалось Рэмполу, хватаясь за любую тему, которая приходила ему в голову, так, чтобы не надо было думать, и Рэмпол был с ним в этом согласен.

Серый «даймлер» сэра Бенджамена ожидал на улице, в тени огромных вязов. Было время чая, и людей на улице почти не было. Рэмпол задавал себе вопрос, знают ли уже в Чаттерхэме о смерти Герберта; тело перевезли в Холл накануне вечером и слугам велели, сопроводив приказание всевозможными угрозами, не болтать до тех пор, пока им не разрешат, но никакой гарантии не было, что они послушаются. Дороти вчера ночевала у миссис Фелл – дома ей было страшно. Почти до самого рассвета Рэмпол слышал, как они разговаривают в соседней комнате. Сам он спать не мог, несмотря на крайнюю усталость, и всю ночь просидел у окна, куря одну за другой бесчисленные сигареты и устремив слезящиеся глаза на белеющее небо...

Сейчас серый «даймлер» катил по улицам Чаттерхэма; ветерок, напоенный ароматом полей, ласкал лицо. Огненные полосы на небе поблекли, осталось только белое и сиреневое да клочья тумана, поднимавшегося из низин. Отдельные облака плыли по небу, словно овцы на пастбище. Он вспомнил свой первый вечер в Чаттерхэме, когда шел с Дороти Старберт в тот же таинственный час, когда на темнеющем небе появляются золотые блики, вдали звенят колокольчики пасущегося стада, ветер ласкает зеленые колосья нивы, а запах боярышника становится все сильнее по мере того, как приближаются сумерки. Вспоминая, он никак не мог поверить, что все это происходило всего десять дней тому назад.

В голове у него звучала фраза доктора Фелла, которую он сказал в Ведьмином Логове: «Завтра днем прибывает поезд из Лондона. Мы встретим этот поезд».

И в этих словах было что-то окончательное...

Сэр Бенджамен хранил молчание. «Даймлер» с ревом мчался навстречу ветру. Дороти в Нью-Йорке. Дороти – его жена. Боже мой, как забавно это звучит! Каждый раз, думая об этом, он вспоминал: вот он сидит на занятиях – это было в прошлом году – и думает, что, если он провалится по экономике (которую он, как всякий умный человек, ненавидел всей душой), наступит конец света. Если у него будет жена, он сразу же превратится в полноправного гражданина с номером телефона, шейкером для коктейлей и прочими необходимыми атрибутами; мать устроит истерику, у отца – в его кабинете на двадцать пятом этаже юридической конторы в доме номер один на Сорок Первой Западной улице – лениво поползет вверх правая бровь, и он спросит: «Итак, сколько тебе нужно?»

«Даймлер» резко затормозил, взвизгнув шинами. Ну, со всем этим – положение там и прочее – придется подождать; подождать, пока не поймают этого убийцу.

В темнеющем проулке, который вел к «Дому под тисами», их ожидало несколько человек. Слышался зычный голос доктора Фелла:

– Ну, как он себя чувствует? Ему лучше? Я так и думал. Итак, мы готовы.

Он поднял вверх одну палку – для выразительности.

– Все, кто присутствовал на месте действия, когда был убит Мартин, каждый, кто может дать какие-нибудь показания, должен присутствовать при том, как будет разоблачен убийца. Мисс Старберт не хотела ехать, так же как и пастор. Однако оба они здесь. Я полагаю, что на станции нас ожидают и другие лица. Ну, садитесь же в машину, садитесь, – раздраженно торопил он.

Из проулка показалась тучная фигура пастора. Он едва не споткнулся, подсаживая в машину Дороти.

– Разумеется, я ничего не имею против, – сказал он. – Однако мне не совсем понятно, что вы имели в виду, когда сказали, что я вам нужен...

Теперь они уже вышли из проулка. Доктор Фелл стукнул палкой по пыльной земле.

– Вот-вот, именно нужны, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы опознали одного человека. Вы можете нам кое-что сообщить, хотя я не уверен, знаете ли вы это сами. И если вы не будете слушаться меня и поступать, как я скажу, мы так никогда этого и не узнаем. Вам понятно?

Он обвел грозным взглядом всех присутствующих. Сэр Бенджамен мрачно смотрел в сторону, не снимая ноги с педали газа, так что мотор продолжал работать. Он холодно предложил занять места в машине. Пастор сидел на заднем сиденье, пытаясь придать своей физиономии приятное выражение. Дороти сидела рядом, сложив на коленях руки и упорно глядя вперед...

Рэмпол не был на станции с тех пор, как приехал в Чаттерхэм в прошлой жизни – десять дней тому назад. «Даймлер» мчался вперед, петляя по извилистой дороге и непрерывно сигналя. Чаттерхэмская тюрьма осталась позади; теперь они, казалось, были больше связаны с реальной жизнью. Перед ними из волн хлебного поля поднималось небольшое кирпичное здание станции, в желтеющем свете заката ярко блестели рельсы железной дороги. Фонари, расположенные вдоль платформы., еще не зажигались, только над окошечком кассы горела лампочка под зеленым колпаком. Лаяли собаки, совсем так же, как в ту, первую, ночь...

Едва сэр Бенджамен остановил машину, как издалека раздался пронзительный свисток паровоза.

Рэмпол вздрогнул. Из машины, тяжело опираясь на палку, с трудом вылезал доктор Фелл. На нем была старая шляпа с широкими, опущенными книзу полями и плиссированная накидка; широкая лента пенсне развевалась по ветру. В этом одеянии он сильно смахивал на толстого бандита.

– Теперь слушайте, – сказал он. – Держитесь возле меня. Единственное указание, которое у меня есть, относится к вам. – Он бросил свирепый взгляд в сторону сэра Бенджамена. – Предупреждаю, у вас может возникнуть некое искушение. Но что бы вы ни увидели, что бы ни услышали, ради всего святого, не говорите ни слова! Вам понятно?

Он снова грозно посмотрел на сэра Бенджамена.

– В качестве шефа местной полиции... – начал было тот, чеканя слова, однако доктор без всяких церемоний его перебил.

– Вот идет поезд, – сказал он. – Идемте все на платформу.

Издалека слышался стук колес приближающегося поезда. Этот звук привел Рэмпола в нервное состояние. Он почувствовал себя овцой в стаде, которое доктор Фелл загоняет в хлев. Из-за поворота блеснул сквозь листву деревьев прожектор локомотива. Сверкающие рельсы начали вибрировать, потом загудели...

Начальник станции распахнул скрипучие ворота багажного отделения, сноп света упал на доски перрона. Рэмпол взглянул в этом направлении. На фоне страшновато желтеющего неба он увидел неподвижную фигуру, стоящую возле станции. Потом, оглянувшись вокруг, с изумлением обнаружил на перроне еще несколько таких же неподвижных фигур. Каждый из мужчин держал руку в правом кармане пальто.

Он круто обернулся. Рядом с ним стояла Дороти Старберт, пристально глядя на рельсы. Пастор, прищурив глаза, вытирал лоб платком и, казалось, собирался заговорить. Сэр Бенджамен с кислым видом смотрел в окошечко кассы.

Недлинный поезд, выскочив из-за поворота, подошел к платформе и остановился. Паровоз вздыхал и пыхтел, окутываясь облаком пара; его прожектор вблизи казался огромным. У входа на станцию замигал белый фонарь. В желтых, запачканных сажей, окнах вагонов что-то мелькало, словно мимо них проходили люди. Единственным звуком было теперь негромкое позвякивание багажной тележки.

– Ну вот... – проговорил доктор Фелл.

На платформу спустился один-единственный пассажир. Рэмпол не видел его из-за скрещения огней и густых клубов пара. Потом пассажир оказался под белым станционным фонарем, и американец мог его разглядеть...

Он никогда раньше не встречал этого человека. А вот один из неподвижных мужчин, по-прежнему держа руку в кармане, придвинулся ближе. Однако Рэмпол смотрел не на него, а на странного человека, сошедшего с поезда: это был высокий мужчина в старомодном котелке, у него были седые, коротко подстриженные усы и волевой подбородок. Незнакомец, неуверенно озираясь, перехватил чемодан из правой руки в левую.

– Ну вот, – повторил доктор Фелл. Он взял за руку пастора. – Вы видите этого человека? Кто это?

Пастор с удивлением посмотрел на приезжего.

– Вы, наверное, сошли с ума, – сказал он. – Я никогда его не видел. Что, черт возьми?..

– А-а! – Голос доктора Фелла вдруг зазвучал во всю силу. Он гремел, раскатываясь эхом по всей станции. – Так вы его не узнаете? А следовало бы, мистер Сондерс, следовало бы. Это ваш дядюшка.

Воцарилось мертвое молчание. Один из неподвижных мужчин подошел к пастору и положил руку ему на плечо.

– Томас Сондерс, – сказал он. – Я арестую вас за убийство Мартина Старберта. Обязан вас предупредить, что каждое ваше слово может быть зафиксировано и использовано в качестве свидетельства против вас.

Он вынул из кармана вторую руку, в ней был револьвер. Рэмпол заметил, несмотря на то, что в голове у него все кружилось, что неподвижные фигуры, стоявшие в разных местах на платформе, стали молча стягиваться к ним, окружая их группу плотным кольцом.

17

Пастор не двинулся с места, лицо его также оставалось неподвижным. Привычным жестом он продолжал вытирать лоб носовым платком. Так он и стоял, полный, солидный человек, одетый во все черное, с золотой цепочкой на животе. Вот только голубые глаза его уменьшились в размере, не сощурились, а как-то сморщились, как будто действительно стали меньше. Он пытался придать себе благостный вид, подобающий духовному лицу, пытался казаться спокойным и непринужденным, собирался с силами, чтобы заговорить, словно человек, набирающий в легкие воздух перед тем, как нырнуть.

– Какая нелепость, – проговорил он наконец. – Надеюсь, вы это понимаете. Однако, – он сделал учтивый жест, продолжая держать в руке платок, – мне кажется, что мы... э-э... привлекаем внимание. Я полагаю, что вы все, джентльмены, являетесь сыщиками? Но ведь даже если вы настолько безумны, что решили меня арестовать, вряд ли для этого необходимы такие крупные силы... Смотрите, целая толпа собирается, – добавил он еще тише и еще более сердито. – Если уж так необходимо держать руку у меня на плече, давайте сядем в автомобиль сэра Бенджамена.

Полицейский, арестовавший пастора, молчаливого вида человек с лицом, изборожденным морщинами, обернулся к доктору Феллу.

– Это он? – спросил полицейский.

– Все в порядке, инспектор, – ответил доктор. – Он самый. Ладно, сделаем, как он предлагает. Сэр Бенджамен, вы видите этого человека на перроне? Вы его узнаете?

– Господи, конечно, узнаю! – воскликнул главный констебль. – Это Боб Сондерс, кто же еще! Постарел, конечно, с тех пор, как мы виделись в последний раз, но я бы узнал его где угодно... Но послушайте, Фелл, – он все еще клокотал, словно кипящий чайник, – неужели вы хотите сказать... пастор... Сондерс?!

– Его фамилия не Сондерс, – невозмутимо отозвался доктор. – И я почти уверен, что он не священник. Во всяком случае, вы узнали его дядюшку. Я очень опасался, что вы что-нибудь выпалите, прежде чем я задам вопрос ему. Ведь может так случиться, что самозваный Сондерс окажется похожим на подлинного пастора. Инспектор Дженнингс, отведите, пожалуйста, арестованного и поместите его в автомобиль, вон в тот, серый, на той стороне дороги. Сэр Бенджамен, вы можете поздороваться и поговорить с вашим старым другом, а потом уж и мы с ним побеседуем. Расскажите ему все, что считаете нужным. А потом присоединитесь к нам.

Сондерс снял шляпу и стал ею обмахиваться.

– Так, значит, это вы все устроили, доктор? – спросил он почти любезным тоном. – Меня это... хм-м... удивляет. Я бы сказал, даже шокирует. Я всегда вас недолюбливал, доктор Фелл. Пойдемте, джентльмены, совсем необязательно держать меня за руку, инспектор. Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания бежать.

В сгущающихся сумерках полицейские повели Сондерса к машине. Инспектор Дженнингс медленно, с трудом поворачивая шею, обернулся к доктору Феллу.

– Я считал, что нужно прихватить с собой подкрепление, – сказал он. – Вы говорили, что это убийца.

Страшное слово, произнесенное деловым, спокойным тоном, заставило всех замолчать. Наступила тишина, нарушаемая лишь звуком шагов. Рэмпол, который шел позади вместе с Дороти, не мог оторвать взгляда от широкой спины пастора, направлявшегося к машине уверенной поступью. Лысина на голове Сондерса поблескивала сквозь редкие, пушистые желтеющие волосы. Рэмпол слышал, как он засмеялся.

Арестованного посадили в салон «даймлера». Удобно разместившись на заднем сиденье, пастор глубоко вздохнул. Слово «убийца» все еще звучало у них в ушах. Сондерс, казалось, чувствовал это. Он переводил взгляд с одного на другого и вертел в руках носовой платок, то разворачивая, то тщательно складывая его снова, словно надевая на себя, предмет за предметом, боевые доспехи.

– Итак, джентльмены, – начал он, – прошу вас, давайте сделаем вид, что мы ведем приятную беседу в салоне этого роскошного автомобиля... Каковы, собственно, предъявленные мне обвинения?

– Черт возьми, Сондерс! – восхищенно воскликнул доктор Фелл, ударяя кулаком по кузову автомобиля. – Это просто великолепно! Вы же слышали, что сказал инспектор. Официально вас обвиняют только в убийстве Мартина Старберта. Что вы на это скажете?

– Совершенно верно, слышал, – подтвердил пастор, медленно кивая головой. – Я очень рад, что у меня здесь столько свидетелей... Прежде чем я что-либо скажу, инспектор, у вас есть еще одна – последняя! – возможность. Вы уверены, что нужно продолжать эту глупость с арестом?

– Таковы полученные мной инструкции, сэр.

Пастор снова любезно кивнул.

– Я полагаю, что вы об этом пожалеете. Дело в том, что существуют три свидетеля... простите, четыре свидетеля, которые подтвердят, что я никоим образом не мог убить моего юного друга Мартина. Как, впрочем, и никого другого. – Он улыбнулся. – Могу теперь я задать вопрос? Доктор Фелл, вы, по-видимому, то лицо, которое затеяло всю эту – прошу прощения – крайне удивительную историю. В ту ночь... когда... хм-м... погиб мой юный друг, я находился в вашем доме, рядом с вами, не так ли? Скажите же, когда я туда прибыл?

Доктор Фелл, который больше, чем когда-либо, был похож на толстого бандита, сидел, привалившись к дверце машины. Он, казалось, получал огромное удовольствие от происходящего.

– Ход номер один, – сказал он. – Вы ходите пешкой – вместо того, чтобы двинуть слона. Будьте свидетелем, инспектор, мне это нравится. Итак, вы пришли где-то в районе половины одиннадцатого. Примерно около этого. Будем считать, что в половине одиннадцатого.

– Позвольте вам напомнить. – Голос пастора стал чуточку более резким, однако он быстро изменил тон и спокойно продолжал: – Впрочем, не имеет значения. Мисс Старберт, скажите этим джентльменам еще раз, в котором часу ваш брат вышел из Холла?

– Там была путаница с часами, как вы знаете, – вставил доктор Фелл. – Часы в холле на десять минут спешили...

– Совершенно верно, – подтвердил Сондерс. – Как бы то ни было, в тот момент, когда он вышел из дома, я находился в доме доктора Фелла. Вы признаете этот факт?

Дороти, которая все это время подозрительно смотрела на пастора, кивнула головой.

– Ну... да. Да, конечно.

– А вы, мистер Рэмпол? Вам известно, что я был в доме доктора и никуда не отлучался, верно? Вы видели, как Мартин шел к тюрьме, освещая себе путь фонарем, в то время как я находился там. Вы видели его фонарь в кабинете смотрителя, в то время как я там находился? Короче говоря, можно ли себе представить, что при всех этих обстоятельствах я мог его убить?

Рэмполу пришлось подтвердить, что нельзя. С этим невозможно было не согласиться. Все это время Сондерс находился у него перед глазами. Рэмполу не нравилось выражение лица Сондерса. За улыбкой, играющей на этом потном розовом лице, скрывался отчаянный гипнотический напор, попытка навязать свою волю. И все-таки...

– Вы тоже должны это признать, не так ли? – обратился он к доктору Феллу.

– Я это признаю.

– И я не употреблял никаких механических приспособлений, как не раз предполагалось в ходе расследования, верно? Не было никакой ловушки или западни, с помощью которой я мог бы убить Мартина Старберта, находясь в другом месте?

– Не было, – подтвердил доктор. Он перестал мигать, глаза его смотрели твердо. – Вы были с нами все то время, о котором вы говорите. В тот короткий период, когда вы расстались с мистером Рэмполом, побежав по направлению к тюрьме, вы ничего решительно не сделали, так как Мартин был уже мертв. Вы были чисты. И тем не менее это вы убили Мартина Старберта, убили своими руками, и бросили его тело в Ведьмином Логове.

Пастор снова развернул носовой платок и вытер пот. Его глаза, казалось, искали приготовленную ловушку. Гнев его все возрастал.

– Отпустите-ка меня, инспектор, – вдруг потребовал он. – Вы не находите, что мы уже достаточно долго занимаемся глупостями? Господин доктор либо шутки шутит, либо...

– Вот идет сэр Бенджамен с человеком, который, как вы говорите, является вашим дядюшкой, – заметил доктор Фелл. – Мне кажется, всем нам следует вернуться ко мне домой. И тогда я вам покажу, как он это сделал. А пока... Инспектор!

– Да, сэр?

– У вас есть ордер на обыск?

– Да, сэр.

– Пошлите кого-нибудь из ваших людей в дом пастора, там нужно произвести обыск, а сами поедете ко мне вместе со всеми.

Сондерс слегка кивнул головой. Глаза его были похожи на мраморные шарики, кожа вокруг покраснела. На губах по-прежнему застыла улыбка.

– Ну-ка, подвиньтесь, – спокойно сказал доктор Фелл, – я сяду рядом с вами. Да, кстати, я бы на вашем месте перестал возиться с платком. Эта ваша привычка слишком хорошо известна. Один ваш платочек мы нашли в тайнике колодца, я сильно подозреваю, что инициалы «Т. С.» обозначают вовсе не «Тимоти Старберт», а «Томас Сондерс». Последним словом, которое произнес старый Тимоти, было слово «платок». Он позаботился о том, чтобы оставить еще один ключ к разгадке, не считая записки.

Сондерс, отодвигаясь, чтобы дать место доктору, спокойно положил платок на колено и разгладил его так, чтобы всем было видно. Доктор рассмеялся.

– Вы ведь по-прежнему утверждаете, что ваше имя – Томас Сондерс, верно? – спросил он.

Он указал тростью на сэра Бенджамена, который в это время подходил к машине. Рядом с ним шел высокий загорелый мужчина с тяжелым чемоданом в руке. Сидевшие в машине слышали ворчливый, пронзительный голос этого человека.

– ... что, черт возьми, все это означает? – жаловался он. – Я решил заехать сначала к друзьям и написал Тому, что не смогу быть раньше четверга, и вдруг получаю от него телеграмму, прямо на пароходе, чтобы я ехал сразу сюда, что это вопрос жизни и смерти, и в ней было даже указано, каким поездом я должен ехать, и...

– Это я послал вам телеграмму, – сказал доктор Фелл. – И хорошо сделал. В четверг нашего друга здесь бы уже не было. Он успел убедить сэра Бенджамена, чтобы тот уговорил его уехать.

Высокий человек внезапно остановился и сдвинул шляпу на затылок.

– Послушайте, – сказал он с раздражением, которое тщетно пытался выдать за ангельское терпение. – Вы что, с ума здесь все посходили, что ли? Сначала Бен несет какую-то ахинею, в которой ничего понять невозможно, а теперь вы. Кто вы такой, собственно говоря?

– Нет-нет, вопрос следует адресовать не мне, – поправил его доктор Фелл. – Вы лучше спросите у этого человека. – Он тронул Сондерса за плечо. – Это ваш племянник?

– Какого черта! – взорвался мистер Роберт Сондерс.

– В таком случае садитесь с нами в машину. Садитесь впереди, рядом с вашим другом, он вам все по дороге объяснит.

Инспектор поместился по другую сторону от доктора Фелла, а Роберт Сондерс – рядом с сэром Бенджаменом. Пастор только заметил:

– Всякую ошибку можно, конечно, объяснить. Но одно дело – ошибка, а другое – обвинение в убийстве. А вот убийство вы доказать не можете, и вам это известно.

Он слегка побледнел. Рэмпол сидел так, что касался коленом колена пастора. Его вдруг охватило отвращение, граничащее со страхом. Слегка выпуклые глаза священника были по-прежнему открыты, нижняя губа чуть отвисла. Было слышно тяжелое дыхание. В салоне автомобиля воцарилась гнетущая тишина, за шумом колес так и слышалось: «Убийца».

Потом Рэмпол увидел, что инспектор незаметно положил руку с пистолетом на колено, прикрыв его другой рукой, и что дуло пистолета направлено в сторону пастора.

Свернули в проулок, ведущий к «Дому под тисами»; машина резко затормозила, а сэр Бенджамен все продолжал говорить.

Как только они остановились, Роберт Сондерс тут же выскочил из машины. Его длинная рука просунулась в салон.

– Эй, ты! – крикнул он. – Где эта грязная скотина? Говори, что ты сделал с Томом?

Инспектор схватил его за руку.

– Спокойно, сэр, спокойно. Никакого насилия.

– Это он уверяет, что он – Том Сондерс? Он – подлый лжец! Я убью его! Я…

Инспектор Дженнингс неторопливо оттеснил его от машины, когда открылась дверца. Все они стояли теперь вокруг пастора. Своей тонзурой и венчиком пушистых желтеющих волос он напоминал заболевшего святого. Он продолжал улыбаться. Все вместе они вошли в дом, где доктор Фелл зажигал лампы в кабинете. Сэр Бенджамен подтолкнул пастора к креслу.

– Итак, – начал он.

– Инспектор, – предложил доктор Фелл, указывая в сторону пастора рукой, в которой была лампа. – Мне кажется, вам следует его обыскать. Насколько я понимаю, на нем должен быть специальный пояс с деньгами.

– Подите прочь! – закричал пастор. В голосе его появились пронзительные нотки. – Вы не можете ничего доказать. Не подходите, говорят вам!

Его глаза были широко раскрыты. Доктор Фелл поставил возле него лампу так, чтобы свет падал прямо на его вспотевшее лицо.

– Да ладно, – равнодушно проговорил доктор. – Не к чему его обыскивать, инспектор... Сондерс, вы не хотите сделать заявление?

– Нет. Вы не можете ничего доказать.

Словно желая достать листок бумаги, чтобы записать сделанное заявление, доктор Фелл открыл ящик письменного стола. Рэмпол следил за каждым его жестом. Другие не видели, что он делает, они наблюдали за Сондерсом, тогда как сам пастор пожирал глазами каждое движение доктора. В ящике была бумага. Кроме того, там лежал старинный крупнокалиберный пистолет небольшого размера. Он был раскрыт, так что был виден патронник, и, когда на него упал свет от лампы, Рэмпол успел заметить, что там был только один патрон. Потом ящик был снова закрыт.

– Присаживайтесь, джентльмены, – пригласил доктор Фелл.

Сондерс, недоумевая, продолжал смотреть на ящик стола. Доктор взглянул на Роберта Сондерса, который с глупым видом стоял посреди комнаты, сжимая кулаки.

– Садитесь, джентльмены, я должен рассказать вам, как он совершил все эти убийства, если он сам не желает этого сделать. Не очень-то красивая история. Если вы, мисс Старберт, пожелаете удалиться...

– Пожалуйста, уйдите, – убеждал ее Рэмпол. – Я пойду вместе с вами.

– Нет! – воскликнула она, словно борясь с надвигающейся истерикой. – Если я до сих пор все выдержала, теперь уже не уйду. Вы не можете меня заставить. Если это сделал он, я хочу знать...

Пастор взял себя в руки, хотя голос у него был по-прежнему хриплым.

– Конечно, оставайтесь, мисс Старберт, – загудел он. – Вы-то как раз имеете полное право выслушать, что вам расскажет этот сумасшедший. Он не может вам объяснить, как, впрочем, и никому другому, как это мне удалось, сидя рядом с ним в этом самом доме, сбросить вашего брата с балкона кабинета смотрителя.

Доктор Фелл заговорил, голос его звучал громко и резко.

– Я и не сказал, что вы сбросили его с балкона. Его вообще с балкона не сбрасывали...

Наступило молчание. Доктор Фелл прислонился к каминной полке, вытянув одну руку вдоль края и прикрыв глаза. Он задумчиво продолжал говорить:

– Есть несколько причин, объясняющих, почему он не падал с балкона. Когда вы его нашли, он лежал на правом боку и у него было сломано правое бедро. И в то же время часы, которые находились в специальном кармашке, не только не разбились, но продолжали идти, тикали как ни в чем не бывало. Вы же понимаете, упав с высоты в пятьдесят футов, они не могли остаться невредимыми. В свое время мы еще вернемся к этим часам. Дальше. В ночь, когда произошло убийство, шел сильный дождь. Точнее говоря, дождь начался в одиннадцать и шел непрерывно до часа ночи. На следующее утро, когда мы пришли в кабинет смотрителя, мы обнаружили, что железная дверь, ведущая на балкон, открыта. Вы помните? Предполагается, что Мартин Старберт был убит примерно без десяти двенадцать. Следует, значит, предположить, что дверь была открыта именно тогда и так и оставалась открытой. Таким образом, если рассуждать дальше, в течение часа дождь хлестал в открытую дверь. Он, конечно, попадал и в окно – значительно меньшее пространство, закрытое к тому же плющом. На следующее утро под окном стояли большие лужи. И ни капли воды под дверью; пол в этом месте оставался сухим, был покрыт мусором и даже пылью.

Иными словами, джентльмены, – спокойно продолжал доктор, – до часа ночи дверь оставалась закрытой, она была открыта только после того, как кончился дождь. И ветер тут ни при чем, она такая тяжелая, что и руками-то ее можно открыть с большим трудом. Это сделал человек – уже после того, как дождь прекратился, для того, чтобы инсценировать давно задуманное и тщательно подготовленное убийство.

Снова наступило молчание. Пастор сидел, выпрямившись в кресле. Свет падал на его лицо, и было видно, как на щеке дергается нерв.

– Мартин Старберт очень много курил, – продолжал доктор Фелл. – Ему было страшно, он находился в нервном состоянии и непрерывно курил целый день. Наше предположение не будет слишком невероятным, если мы станем утверждать, что во время испытания, через которое он должен был пройти, он курил еще больше. И в то же время у него в кармане был обнаружен полный портсигар и полный коробок спичек. А на полу в кабинете смотрителя – ни одного окурка.

Доктор говорил размеренно, не торопясь. Его рассказ, по-видимому, напомнил ему о его собственных желаниях, так как он достал из кармана трубку.

– С другой стороны, совершенно бесспорно, что в кабинете смотрителя кто-то был. Вот здесь-то убийцу и постигла неудача, планы его были нарушены. Если бы все шло, как задумано, не было бы надобности мчаться сломя голову через луг, когда погас свет. Мы бы спокойно ждали, когда появится Мартин, и только по прошествии достаточного времени, не дождавшись, пошли бы искать и обнаружили бы его тело. Но – обратите на это особое внимание, так же, как это сделал Рэмпол, – свет погас на десять минут раньше.

К счастью, оказалось, что убийца, сломав Мартину бедро, чтобы создалось впечатление, будто он упал с балкона, не тронул его часы. Они шли и показывали правильное время. Теперь давайте предположим (просто выдвинем такую гипотезу), что в кабинете смотрителя был именно Мартин. В этом случае, когда срок ожидания закончился, он выключил фонарик и отправился домой. Он знал бы, что без десяти двенадцать срок еще не истек и уходить рано. А вот если вместо него был другой человек и часы у него на десять минут спешили?..

Сэр Бенджамен вскочил с места и двинулся вперед, щупая перед собой воздух, как это делают слепые.

– Герберт! – воскликнул он.

– Нам было известно, что часы Герберта спешили на десять минут, – сказал доктор. – Он велел горничной перевести большие часы в холле. Но она потом выяснила, что это ошибка, и оставила все остальные часы, как были. И в то время как Герберт сидел в кабинете смотрителя, исполняя ритуал вместо своего кузена, который был слишком труслив, чтобы сделать это самому, тот уже лежал с переломанной шеей в Ведьмином Логове.

– И все-таки я не могу понять, каким образом... – Сэр Бенджамен замолк на полуслове с недоуменным видом.

В холле зазвонил телефон. Звонок прозвучал так резко и неожиданно, что все вздрогнули.

– Снимите трубку, инспектор, – попросил доктор Фелл. – Это, наверное, ваши люди, которые производили обыск в доме пастора.

Сондерс вскочил на ноги. Его толстые щеки обвисли, как у больной собаки.

– Это ни с чем не сообразно, это просто... – начал было он.

Голос его звучал ужасно, казалось, он сам себя передразнивает. Потом он запнулся о ножку кресла и снова сел на место. Они слышали, как инспектор говорит по телефону. Когда он вернулся в кабинет, выражение его лица было еще более непроницаемым.

– Все, как вы и предполагали, сэр, – сказал он, обращаясь к доктору Феллу. – Они все осмотрели. Обнаружили мотоцикл, разобранный на части и закопанный в подвале. Там же, в подвале, нашли браунинг, пару перчаток и чемодан, в котором...

– Ах ты, сволочь! – загремел сэр Бенджамен, который не мог поверить своим ушам.

– Стойте! – крикнул пастор. Он снова вскочил на ноги, руки его конвульсивно двигались, словно он царапался в дверь. – Вы не знаете, как было дело. Вы ничего не знаете, одни только догадки... только часть...

– Не знаю, что там было у вас, – прорычал Роберт Сондерс, – я достаточно долго молчал. Я желаю узнать о Томе. Где он? Его вы тоже убили? Сколько времени вы тут играете чужую роль?

– Он умер, – в отчаянии проговорил пастор. – Я не имею к этому никакого отношения. Он умер. Клянусь Богом, я ничего ему не сделал. Мне так хотелось покоя, тишины, уважения, что я занял его место...

Его пальцы бессмысленно шевелились, точно он пытался ухватить что-то в воздухе.

– Послушайте. Единственное, о чем я прошу, дайте мне время подумать. Я просто хочу посидеть здесь, закрыв глаза. Вы слишком внезапно меня схватили... Послушайте, я вам все напишу, все, как было. Вы ведь ничего не узнаете, если я этого не сделаю. Даже вы, доктор. Если я посижу здесь и напишу, вы обещаете оставить меня в покое?

Он был похож на огромного заплаканного ребенка; доктор Фелл взглянул на него, прищурив глаза, и сказал:

– Мне кажется, инспектор, мы должны предоставить ему эту возможность. Он никуда не денется. А вы можете пока погулять возле дома, если хотите.

Инспектор Дженнингс оставался невозмутимым.

– Согласно инструкции сэра Вильяма, сэр, которую я получил в Скотленд-Ярде, я должен выполнять ваши распоряжения. Слушаюсь, сэр.

Пастор приободрился. Казалось, он снова обрел свои прежние манеры, впрочем, это была, скорее, пародия на них.

– Еще одно... э-э-э... еще об одном бы хотел вас попросить. Я настаиваю на том, чтобы доктор Фелл объяснил мне некоторые вещи, так же, как и я, в свою очередь, могу ему кое-что объяснить. Принимая во внимание нашу прежнюю... дружбу, не могли бы вы присесть здесь, рядом со мною, на несколько минут, когда все остальные удалятся?

Рэмпол хотел было запротестовать. Он уже приготовился объявить: «Там, в ящике, лежит пистолет», – как вдруг заметил обращенный на него взгляд доктора Фелла. Лексикограф спокойно раскуривал у камина трубочку, его прищуренные глаза над пламенем спички требовали молчания.

Уже почти совсем стемнело. Инспектор и сэр Бенджамен увели Роберта Сондерса, который в бешенстве грозил преступнику всеми возможными карами. Рэмпол вместе с девушкой вышел в полутемный холл. Последнее, что они видели, был доктор, занятый своей трубкой, и Томас Сондерс, который, высоко подняв голову, с независимым видом направлялся к письменному столу. Дверь за ними закрылась.

18

6.15 пополудни

Заявление

Инспектору Дженнингсу или тому, кто этим занимается: мне теперь известно от доктора Фелла, как все это происходило, я же, в свою очередь, сообщил ему то, чего не знает он. Я вполне спокоен. Мне смутно припоминается, что в официальных юридических документах полагается писать: «в здравом уме» или что-то в этом духе; однако я надеюсь, что меня простят, если я не буду строго придерживаться установленной формы. Я ее просто не знаю.

Попробую быть честным. Это нетрудно, поскольку я решил покончить с собой сразу же после того, как допишу. В какой-то момент у меня возникла мысль застрелить доктора Фелла, когда мы с ним разговаривали несколько минут тому назад. Но я знаю, в револьвере всего один патрон. Когда я пригрозил, что убью его, он жестом показал, как вокруг шеи обвивается веревка, и по зрелом размышлении я решил, что пуля – это гораздо более приличный и опрятный способ уйти из жизни, и положил револьвер на место, оставив его для себя. Я ненавижу доктора Фелла, честно признаюсь, ненавижу его от всей души за то, что он меня разоблачил, однако собственное благополучие мне дороже всего, и я не имею ни малейшего желания болтаться на веревке. Говорят, что это очень больно, а я никогда не умел достойно переносить боль.

Прежде всего позвольте мне сказать в качестве моего последнего слова, что жизнь, если говорить по совести, обошлась со мною не слишком-то справедливо. Я не преступник. Я – человек способный и образованный, всегда был, как мне кажется, украшением любого общества, в котором мне доводилось вращаться. Это отчасти служило мне утешением. Не буду называть свое настоящее имя, не буду особенно о себе рассказывать – не хочется, чтобы докопались, кто я таков на самом деле; но я действительно был в свое время студентом-теологом. Мое исключение из некоей семинарии произошло в результате несчастливого обстоятельства, – такое может возникнуть в жизни любого молодого человека, достаточно здорового и темпераментного, которому его религиозные занятия не мешают увлекаться хорошенькими девушками. То, что я украл деньги, – это ложь, я всегда это отрицал и по сей день отрицаю, так же, как и то, что пытался свалить свою вину на товарища-студента.

Мои родители, люди, лишенные понимания, отказались мне сочувствовать. Уже тогда мне невольно приходила в голову мысль, что жизнь довольно гнусно обходится с избранными своими сыновьями. Скажем кратко: я не мог получить места. По своим дарованиям я бы мог очень быстро добиться высокого положения, если бы у меня была возможность, но возможности-то как раз и не было, разве что заняться физическим трудом. Я занял денег у тетушки (она уже умерла, in расе requiscat![46]) и стал бродить по свету. Познал бедность – да-да, раз даже случилось, что мне нечего было есть, – и, наконец, мне все это надоело. Мне хотелось жить на одном месте, в покое и довольстве, пользоваться уважением, вкусить от радостей обеспеченной жизни.

Однажды, примерно года три тому назад, я ехал на пароходе из Новой Зеландии и встретил там Томаса Одли Сондерса. Он сказал мне, что благодаря влиянию некоего сэра Бенджамена Арнольда, старинного друга его дядюшки, который никогда своего племянника не видел, он получил прекрасное место. Я хорошо знаю теологию, и мы сделались друзьями на время этого длительного путешествия. Не стоит на этом долго останавливаться. Вскоре после того, как мы приехали в Англию, бедняга умер.

Вот тогда мне и пришла в голову мысль, что я должен исчезнуть, а в Чаттерхэме – появиться новый Томас Сондерс. Разоблачения я не боялся. Мне достаточно хорошо были известны обстоятельства его жизни для того, чтобы я мог занять его место, а дядюшка никогда не покидал Окленда. Нужно было, конечно, поддерживать переписку, но свои редкие письма я печатал на машинке, а подпись нашел в паспорте Сондерса и так хорошо научился ее подделывать, что не боялся разоблачения. Сондерс учился в Итоне, но университетское и теологическое образование получил в колледже Святого Бонифация в Новой Зеландии, и было маловероятно, что я встречусь с кем-нибудь из его старых друзей.

Жизнь была приятная, буколическая, однако малоинтересная. Я был джентльменом, но ничем не отличался от всех остальных, а мне хотелось быть богатым по-настоящему, быть джентльменом-путешественником. Приходилось, однако, обуздывать свои аппетиты, так, чтобы мои проповеди оставались искренними и назидательными. С гордостью могу отметить, что приходские книги были у меня всегда в полном порядке, за исключением одного случая, когда суровая необходимость заставила меня обратиться к церковным деньгам: одна служанка пригрозила мне скандалом в связи с некоторыми обстоятельствами. А мне хотелось вести более приятную жизнь: иметь множество слуг, путешествовать по континенту, останавливаться в роскошных отелях, давать иногда волю своему любвеобильному сердцу.

Из беседы с доктором Феллом я узнал, что ему известно почти все. Прочитав дневник старого Энтони Старберта – мистер Тимоти Старберт любезно мне его показал, – я вывел те же самые заключения, что и доктор Фелл, который сделал это три года спустя. Я решил, что в колодце Ведьмина Логова должны быть спрятаны ценности. Их можно реализовать, если это бриллианты или, скажем, слитки золота, и я тут же мог отказаться от места и скрыться.

Нет нужды останавливаться на подробностях. Случайность, подлая случайность снова встала на моем пути. Почему Бог допускает такие вещи? Я нашел тайник. К великой моей радости, там оказались драгоценные камни. Мне еще раньше случилось узнать, что в Лондоне есть человек, который может организовать продажу драгоценностей в Антверпене на самых приемлемых условиях.... Мне не нравится слово «организовать», оно нарушает чистоту адиссоновского, как угодно было выразиться некоему лицу, стиля моей прозы. Но пусть уж остается так, как есть. Позвольте мне еще раз повторить: я нашел камни. Я прикинул, что их стоимость, по самым скромным подсчетам, составляет около пяти тысяч фунтов.

Это открытие я сделал – точно помню дату – восемнадцатого октября. Я стоял на коленях в тайнике перед железным ящичком, в котором лежали камни, заслонив свечу, чтобы ее не было видно сверху, как вдруг мне показалось, что из колодца доносятся какие-то звуки. Я увидел, как колышется веревка, и успел только заметить тощую ногу, которая тут же исчезла наверху, а потом услышал смех Тимоти Старберта – его-то ни с чем невозможно было спутать. Он, по-видимому, заметил, что в колодце что-то происходит, спустился вниз, увидел, чем я там занимаюсь, а теперь поднимался наверх, чтобы вдоволь нахохотаться. Здесь я могу сказать, что он всегда испытывал необъяснимую неприязнь, более того – ненависть к церкви и ко всему тому, что свято, и его взгляды порой доходили до настоящего святотатства. Именно он больше, чем кто-либо другой, мог причинить мне максимальные неприятности. Даже если он не увидел мою находку (а я не сомневался, что он увидел), его радость по поводу того, что он застал меня за таким занятием, положит конец всем моим надеждам.

Здесь я должен указать на одну любопытную черту моей собственной натуры. В некоторых обстоятельствах я словно бы теряю над собой контроль, начинаю действовать непроизвольно и испытываю удовольствие, причиняя кому-то боль. Еще в детстве мне случалось закапывать живьем кроликов и отрывать крылышки у мух. Когда же я стал взрослым, это выражалось в постыдных поступках, о которых неприятно вспоминать, – я всеми силами стараюсь их забыть. Порой они меня просто пугали... Но позвольте мне продолжить. Поднявшись наверх, я увидел, что он стоит и ждет меня у колодца; вся его одежда промокла насквозь. Он хохотал как сумасшедший, раскачивался, сгибался пополам, колотил хлыстом по сапогам. Драгоценная шкатулка была спрятана у меня под пальто. В руках я держал небольшой ломик.

Когда, извиваясь от смеха, он повернулся ко мне спиной, я его ударил. Я бил и бил, получая от этого удовольствие, даже после того, как он упал наземь. Не могу похвастаться, что к этому времени план действий был у меня уже готов, но он возник тут же, на месте, и я решил использовать семейную легенду Старбертов, в которой фигурировала сломанная шея.

Я сломал ему шею ломом и в сумерках перетащил тело в заросли, подозвав свистом его лошадь.

Легко можно себе представить, какой ужас я испытал, узнав спустя некоторое время, что он жив и хочет меня видеть. Доктор Фелл только что сказал мне, что именно это обстоятельство впервые вызвало его подозрения. Ему показалось странным, что Тимоти Старберт перед смертью пожелал видеть меня, причем наедине. Мое естественное волнение после этого свидания тоже не ускользнуло от внимания доктора Фелла. Мистер Старберт сообщил мне в кратких чертах то, о чем доктор Фелл недавно рассказал нам всем, а именно: его намерение положить описание моего преступления в сейф в кабинете смотрителя, так, чтобы в течение трех лет надо мною висел смертный приговор. Когда я выслушал это от него, я просто не знал, что тут можно предпринять. Мне хотелось броситься на него и задушить, но это только вызвало бы шум и немедленное разоблачение. Ладно, подумал я, у меня впереди три года. За это время я найду способ разрушить его планы. Вернувшись ко всем остальным, я дал им понять, что старик сошел с ума, и очень старался укрепить их в этой мысли на тот случай, если в какой-нибудь непредвиденный момент он вдруг начнет рассказывать, – как было дело.

Незачем здесь говорить о многочисленных планах, которые я разрабатывал для того, чтобы выкрасть бумагу. Они ни к чему не привели. И теперь я уже не мог отказаться от места и покинуть Чаттерхэм: я был бессилен. Конечно, в течение трех лет я мог бы уехать достаточно далеко от Линкольншира, однако было одно обстоятельство, которое делало бегство невозможным.

Если бы я уехал, стали бы разыскивать Томаса Сондерса. И тогда непременно обнаружилось бы, что подлинный Томас Сондерс умер, – не мог же я явиться и сказать, что искать его бесполезно. Если бы я был свободен, если бы в кабинете смотрителя не хранился мой смертный приговор, я бы, конечно, так и сделал; и мог бы оставаться Томасом Сондерсом, священником, покинувшим свою паству. А вот если я – Томас Сондерс – беглый преступник, они доищутся до того, что произошло с настоящим священником из Окленда, и меня будут подозревать в том, что я повинен в его гибели. В любом случае мне будет предъявлено обвинение в убийстве. Единственный путь – это любой ценой выкрасть из сейфа документ.

Вот поэтому я постарался завоевать доверие молодого мистера Мартина Старберта, прежде чем он уехал в Америку. Смею утверждать, не боясь обвинения в отсутствии скромности, что я обладаю достаточной силой характера для того, чтобы расположить к себе и сделать своим другом любого человека, стоит только мне захотеть. Именно это самое я и сделал по отношению к Мартину, который оказался несколько тщеславным и упрямым, но в остальном вполне приятным молодым человеком. Он рассказал мне о ключах к сейфу, об условиях, обо всем, что должен был проделать в вечер своего двадцатипятилетия. Даже тогда, за два года до предстоявшего ему испытания, он уже нервничал. По мере того как время приближалось, я видел по его письмам из Америки, что его страх все возрастает, приобретая, если можно так выразиться, патологический характер, и что я могу обернуть это обстоятельство себе на пользу, так же как и привязанность его кузена Герберта к более одаренному и блестящему Мартину Старберту. Моей целью было, разумеется, овладеть бумагой; очень неприятно, конечно, что для этого необходимо было убить Мартина, а затем – как естественное следствие – и Герберта, однако вы поймете, что положение мое было крайне опасным.

Я уже говорил, что мой план основывался на трусости Мартина и преклонении перед ним Герберта, однако существовало еще одно обстоятельство. Оба они, Мартин и Герберт, по общему облику и сложению были очень похожи друг на друга. Издали их легко было спутать, приняв одного за другого.

Я поделился с ними своими соображениями и предложил следующий план: Мартину совсем не обязательно подвергать себя ужасам, связанным с ночным бдением, предписанным обрядом. В назначенную ночь, сразу после обеда, оба они должны отправиться каждый в свою комнату, – чтобы никто не вошел и не помешал, Мартин попросит, чтобы его не беспокоили. Он наденет на себя одежду Герберта, а Герберт – Мартина. Для того чтобы не терять времени при обратном переодевании, когда церемония будет окончена, я предложил, чтобы Герберт сложил одежду – и для себя, и для Мартина – в саквояж. Мартин возьмет мотоцикл Герберта, приторочит саквояж на багажник и сразу же поедет боковыми тропинками ко мне домой. В назначенное время Герберт отправится в кабинет смотрителя, взяв ключи у Мартина, и проделает все, что необходимо сделать согласно инструкции, определяющей старбертский обряд.

Это, как вы понимаете, план действий, который я сообщил им. Мои же собственные намерения были совершенно иными. Однако позвольте мне продолжать. Ровно в двенадцать часов Герберт должен был покинуть кабинет смотрителя, а Мартин, переодевшись к тому времени в свою собственную одежду в доме пастора, должен был подъехать к тюрьме и ожидать его с мотоциклом на дороге. Здесь Герберт передает кузену ключи, фонарь и письменное доказательство исполненного ритуала, и Мартин пешком возвращается в Холл. А Герберт берет мотоцикл, едет в дом пастора, переодевается там в свое и тоже возвращается в Холл. Все подумают, что он просто поехал прокатиться для того, чтобы успокоить нервы, расстроенные испытанием, предстоящим его брату.

Нужно ли говорить, что я преследовал совсем иные цели: во-первых, обеспечить себе полное и неоспоримое алиби и, во-вторых, сделать так, чтобы убийство Мартина приписали Герберту. Стремясь к этой цели, я всячески играл на их фамильной гордости, что само по себе является превосходным чувством. Я высказал такую мысль, что, хотя точные условия обряда, его буква, так сказать, будут нарушены, самая его суть может быть сохранена. Герберт может открыть железную шкатулку, которая находится в сейфе, однако он не имеет права читать находящуюся в ней бумагу. Он должен положить документ в карман и передать его Мартину, когда они встретятся в полночь возле тюрьмы. Вернувшись в Холл, Мартин может не спеша ознакомиться с его содержанием. Если на следующее утро мистер Пейн будет упрекать его в том, что он вынул из шкатулки то, что следовало там оставить, Мартин может сказать – это будет достаточно правдоподобно, – что он просто ошибся. Вполне невинная ошибка, поскольку его действия уже, во всяком случае, доказали, что цель обряда достигнута: он провел свой час в кабинете смотрителя.

Моя собственная линия поведения была совершенно ясна. Когда Мартин, не позже половины десятого, приедет в дом пастора, с ним можно будет покончить там. Я сожалел, что не могу сделать его смерть совсем безболезненной; но от удара ломом по голове он сразу же потеряет сознание и не почувствует, как будет сломана шея и нанесены другие необходимые увечья. После этого его можно будет спокойно перевезти в моей машине в Ведьмино Логово и уложить под балконом. Ночь, согласно прогнозу, предполагалась темная и дождливая, что в свое время и подтвердилось. После этого я должен был вернуться к доктору Феллу. Поскольку я еще раньше предложил всем вместе наблюдать за окном кабинета смотрителя, мне казалось, что лучшего алиби и не требуется. Когда ровно в полночь погаснет свет в кабинете смотрителя, наблюдатели успокоятся. Они решат, что испытание Мартина окончилось благополучно. Вскоре после этого я предполагал с ними распрощаться. Герберт, как мне было известно, будет стоять возле тюрьмы столько, сколько мне понадобится, поскольку он будет ожидать своего кузена. И постарается, чтобы никто его не увидел. Чем дольше я задержусь, тем лучше. Выйдя от доктора Фелла, я оставлю машину и пойду к Герберту. Я скажу ему, что, к сожалению, пока меня не было, Мартин напился до бесчувствия, – принимая во внимание его привычки, мои слова не вызовут ни малейшего сомнения, – и что Герберт должен пойти со мною и помочь мне привести его в чувство, прежде чем мисс Старберт начнет беспокоиться.

Вместе с ключами, фонарем и содержимым железной шкатулки он вернется со мною в дом пастора. В данном случае не было никакой нужды прибегать к уловкам – вполне достаточно было пули. А потом, ночью, я мог спокойно вернуться в тюрьму и убедиться в том, что Герберт ничего не забыл, сделал все, как нужно. Поначалу я пытался найти предлог для того, чтобы заставить его открыть балконную дверь, но побоялся, что это вызовет его подозрения, и решил, что сделаю это сам.

Нет нужды повторять, что именно произошло на самом деле. Несмотря на то что на каком-то этапе (я об этом скажу позже) мои расчеты были нарушены, мне кажется, я могу утверждать, что благодаря присутствию духа мне удалось избежать опасности. И причиной моего поражения была исключительно случайность. Герберта видел дворецкий в то время, как он укладывал в саквояж одежду, чтобы он и Мартин могли переодеться, – это указывало на то, что он собирается бежать. Мартина, которого приняли за Герберта, видели позади дома, он ехал по лесной тропинке – еще одно свидетельство в пользу того, что он собирается скрыться. Мисс Старберт случайно вышла в холл (непредвиденный случай), когда Герберт, переодетый Мартином, выходил из дома. Но она видела его только сзади, в сумерках и издалека. Когда она с ним заговорила, он только пробурчал что-то в ответ, делая вид, что слишком пьян, и она ничего не заметила. Никто не встретился с ними лицом к лицу, никто с ними не заговорил, когда они исполняли свои роли. Бадж, относя фонарь в комнату Мартина, где в это время находился Герберт, просто оставил его у дверей, а не отдал в руки, как он утверждает. Когда же он ходил в конюшню за фонарем и видел Мартина на мотоцикле, была ночь и было темно, к тому же Мартин ехал прочь от конюшни, и Бадж видел только его спину.

Мне пришлось умертвить Мартина. Признаюсь, это было нелегко, уж очень горячо он меня благодарил, жал руки чуть ли не со слезами на глазах за то, что я избавил его от необходимости подвергаться процедуре, которая внушала ему такой ужас. Но достаточно было одного внезапного удара, когда он нагнулся, чтобы налить себе коньяку, и я почувствовал необходимое возбуждение, которое и позволило мне закончить дело. Весил Мартин немного, а я всегда был человеком сильным, так что дальнейшее не представляло для меня ни малейшего труда. По узкой тропинке позади «Дома под тисами» я донес тело до тюрьмы, уложил его соответствующим образом под балконом возле колодца и вернулся к доктору Феллу.

Сначала я думал, что тело нужно положить на край колодца, на самые пики, добавив тем самым последнюю реалистическую деталь, подтверждающую старинную легенду, связанную со смертью Энтони, но потом решил отказаться от этой идеи, поскольку она делала всю историю чуточку слишком правдоподобной, слишком нарочито подтверждающей проклятие Старбертов.

Теперь меня беспокоило только одно: чтобы Герберт благополучно выбрался из кабинета смотрителя и из тюрьмы. Не желая говорить плохо о мертвом, я все-таки должен заметить, что человек он был глуповатый и не слишком находчивый, когда надо было действовать быстро и решительно. Он даже не мог сразу усвоить мой план, то и дело пытался спорить с Мартином. Во всяком случае, доктор Фелл считает, что, пока мы ждали в саду, когда пробьет одиннадцать, я несколько переборщил, перехитрил, так сказать, самого себя. Мое волнение и мой – в какой-то степени неуместный – вопрос: «Где Герберт?» – в самый критический момент ожидания заставили его насторожиться, однако я должен заметить, что очень переволновался за это время, и трудно было ожидать, что мое волнение никак себя не обнаружит.

Теперь я остановлюсь на второй, дьявольской, подлой случайности, которая меня погубила. Я, конечно, имею в виду эти несчастные десять минут, разное время на разных часах. Я долго не мог понять, почему – ведь он потушил свой фонарь на десять минут раньше и таким образом чуть не погубил все дело, – так почему же, повторяю, почему он появился в кабинете смотрителя так точно: минута в минуту в одиннадцать? С сожалением должен признать, что доктор Фелл меня предупредил: он получил ответ на этот вопрос раньше меня, опросив слуг в Холле. Герберт имел при себе часы, которые показывали неверное время: спешили на десять минут. Но, ожидая в комнате Мартина, он, естественно, сверял время по часам, висевшим в комнате на стене. Он ведь велел горничной перевести все часы в доме в соответствии с тем, что показывали его собственные, и думал, что она так и сделала. Доктор Фелл обнаружил в комнате Мартина большие настенные часы, они показывали точное время. Таким образом, Герберт вышел из дома по верным часам. А в кабинете смотрителя у него были только его собственные часы, и поэтому он вышел оттуда на десять минут раньше.

В этот момент – не из-за неправильности моих расчетов, а исключительно вследствие случайности, – молодой американец (к которому я питаю глубочайшее уважение) пришел в крайнее, скажем даже – опасное возбуждение. Он решил немедленно мчаться к тюрьме через луг. Я пытался его отговорить; он ведь мог столкнуться с Гербертом, когда тот будет выходить из здания тюрьмы, что было бы катастрофой и означало бы мою верную гибель. Поэтому, видя, что его уже не остановишь, я последовал за ним. Вид священнослужителя, который мчится под дождем через луг, словно мальчишка, играющий в горелки на деревенской лужайке, не ускользнул от внимания доктора Фелла, но я в то время думал о более важных вещах. И я увидел то, на что надеялся, – впрочем, это было вполне естественно: он бежал к Ведьмину Логову, а не к воротам тюрьмы.

Тут меня осенило вдохновение, которое я даже не могу поставить себе в заслугу, поскольку вдохновение – это свойство характера и не зависит от чьей-либо воли. Я понял, как можно обратить эту опасную ситуацию себе на пользу. Я побежал, как было естественно для человека, совесть которого чиста и спокойна, по направлению к тюремным воротам. Инструктируя Герберта, я настойчиво внушал ему, что он может светить себе фонариком, направляясь в сторону тюрьмы, но Ни в коем случае не должен зажигать его на обратном пути: кто-нибудь может случайно увидеть, как он встречается с Мартином на тропинке, и задать себе ненужные вопросы.

Все произошло предельно точно, именно так, как я и рассчитал. Ночь, дождь и ветер способствовали тому, что американец заблудился, и у меня оказалось вполне достаточно времени, чтобы встретить Герберта. Я убедился в том, что документ у него. В темноте, стоя под дождем и ветром, я коротко рассказал ему, что он ошибся во времени, вышел на десять минут раньше, – тут мне снова пришла в голову счастливая мысль, – а Мартин еще даже не вышел из дома пастора. Потом я ему сказал, что наблюдатели что-то заподозрили и бегут сюда. Он должен, не задерживаясь, идти к дому пастора кружными путями. Я очень боялся, что он зажжет фонарь, и выхватил его у него из рук, намереваясь выбросить его где-нибудь в лесу.

Очередной порыв вдохновения подсказал мне, однако, иной, более интересный, план. Американец ничего не мог увидеть в промежутках между вспышками молнии, поэтому я разбил фонарь каблуком и бросил его на бегу возле колодца. Просто удивительно, с какой быстротой работает мозг в момент кризиса, рождая идеи на уровне высокого искусства.

Теперь мне нечего было бояться. Герберт находится на пути к месту назначения. Американец обязательно обнаружит тело Мартина, иначе не может быть, а если уж так случится, что он его не заметит, я приготовился к тому, чтобы «случайно» на него натолкнуться. После этого меня, как единственного обладателя автомобиля, пошлют либо в Чаттерхэм, либо за доктором, либо за полицией. У меня будет сколько угодно времени, чтобы перехватить Герберта в доме пастора.

Нужно ли говорить, что именно так все и произошло? Нечеловеческая задача выпала на мою долю в ту ночь, однако я хладнокровно выполнил все, что было необходимо. Я знал, что, как только я убью Мартина, это вызовет во мне необъяснимый душевный подъем и послужит стимулом для совершения всего остального. Прежде чем привезти доктора Маркли – как я потом сообщил шефу местной полиции, – я заехал домой за плащом, что было вполне естественно.

Я немного задержался, приехал буквально за секунду до того, как появился Герберт. Было бы благоразумнее подойти к нему поближе и стрелять с малого расстояния, чтобы выстрел прозвучал не так громко, но дом пастора стоит в стороне, и можно было не опасаться, что звук будет услышан; вот я и подумал, что будет гораздо интереснее, если я буду стоять в некотором отдалении и выстрелю ему в лоб, точно между глаз.

Затем я надел плащ и вернулся в тюрьму, заехав за доктором Маркли.

Мы закончили все дела около двух часов ночи. Таким образом, до рассвета оставалось еще несколько часов для того, чтобы я мог завершить свои собственные. Я как никогда испытывал потребность привести все в идеальный порядок, вроде того, как человеку хочется иногда тщательно прибрать у себя в комнате. Я мог бы спрятать тело Герберта в подвале, где уже находился мотоцикл, саквояж и кое-какие инструменты, с помощью которых я произвел необходимые манипуляции в отношении Мартина. Но, прежде чем идти спать, я должен был «навести марафет», так сказать. Кроме того, я ведь хотел, чтобы убийство Мартина приписали его двоюродному брату, и, следовательно, нужно было все предусмотреть, не оставляя места для случайности.

В ту ночь я сделал все, что было необходимо. Это было нетрудно, поскольку тело весило немного. Дорога была мне известна настолько хорошо, что не понадобился даже фонарь. Я столько раз бродил по тюрьме, стоял на ее стенах (боюсь, что не всегда оставался незамеченным), стоял, говорю, на стенах, бродил по старинным коридорам, всегда имея про запас соответствующее объяснение, что без труда находил дорогу в темноте. Имея в кармане старбертовские ключи, я проник в кабинет смотрителя. Долгое время у меня не было уверенности, запиралась ли когда-нибудь дверь на балкон; во всяком случае, как я уже указывал, теперь ее можно было открыть. Что я и сделал, и мой план был полностью завершен.

Еще одно. Железную шкатулку с документами, которая находилась в сейфе, я бросил в колодец. Я сделал это потому, что по-прежнему подозревал (нет, правильнее сказать: опасался) дьявольской изобретательности Тимоти, которого я убил. Я опасался еще какого-нибудь документа, секретного отделения в шкатулке. Словом, мне нужна была уверенность.

Меня забавляла мысль, что вчера вечером я чуть было не попался. Мне показались подозрительными эти совещания у доктора Фелла, и я стал наблюдать, вооружившись соответствующим образом. Кто-то пытался меня задержать, и я выстрелил; сегодня я с облегчением узнал, что это был всего-навсего Бадж, дворецкий. В начале моего повествования я сказал, что буду откровенным; беру свои слова назад. Есть одно обстоятельство, по поводу которого откровенным я быть не могу, даже зная о том, что через несколько минут приложу к виску револьвер и спущу курок. Иногда по ночам мне виделись лица. Вчера вечером мне показалось, что я снова вижу лицо, и на какой-то момент это лишило меня уверенности. Этот вопрос я обсуждать не собираюсь. Подобного рода обстоятельства разрушают четкую логику моих планов. Вот и все, что я могу сказать.

Итак, джентльмены, вы, кто будет все это читать, я почти закончил. Все мои дела с торговцем бриллиантами завершились вполне благополучно, я изредка встречался с ним на протяжении этих трех лет, чтобы не возбуждать подозрений. Я был готов. Когда же в виде завершающего удара судьбы я получил письмо от «дядюшки» с известием, что он собирается посетить Англию впервые за десять лет, я принял это с покорностью и смирением. Короче говоря, я устал. Слишком долго я боролся. Мне хотелось только одного: покинуть Чаттерхэм. Поэтому весть о приезде «дядюшки» я рассказывал всем и каждому, снабжая свой рассказ разными деталями. Чтобы сбить всех с толку, я пробовал уговорить сэра Бенджамена Арнольда встретить его, зная, что он откажется и будет настаивать, чтобы я сделал это сам. Мне нужно было скрыться. В течение трех лет я слишком долго размышлял о превратностях судьбы, о том, как дурно она со мною обошлась, и нормальная, спокойная жизнь, лишенная опасностей, словно бы потеряла свою привлекательность.

Доктор Фелл оказал мне любезность, оставив свой револьвер. Мне пока еще не хочется им воспользоваться. Этот человек имеет слишком большую силу в Скотленд-Ярде...

Теперь я жалею, что не убил его. Теперь, когда смерть так близка, мне кажется, что я примирился бы с мыслью о виселице, только бы протянуть еще несколько недель. Лампа дает не слишком много света, а мне хотелось бы убить себя, как подобает джентльмену, как-нибудь торжественно, по крайней мере – в соответствующем одеянии.

Красноречие, которое всегда вдохновляло меня, когда я писал свои проповеди, начинает мне изменять. Совершил ли я святотатство? Человек моих дарований, говорю я себе, никак не может этого сделать, поскольку правила, которыми я руководствовался, – несмотря на то, что не был посвящен в сан и теперь уж, вероятно, не буду, – были самого похвального свойства. Где же был изъян в моих планах? Я спросил доктора Фелла. Именно из-за этого я и хотел его видеть. Он давно меня подозревал, и его подозрения превратились в уверенность, когда я в какой-то неосторожный момент сказал, дабы устранить в умах сомнение, что Тимоти Старберт на смертном одре обвинил в своей смерти одного из членов своей семьи. Будь у меня хоть малейшая возможность реализовать мои блестящие – именно блестящие! – способности, я был бы великим человеком. Не могу себя заставить отложить перо, ведь тогда я должен взять в руки другой предмет.

Ненавижу всех. Если бы я мог, я бы уничтожил весь мир. Теперь я должен убить себя. Я совершил святотатство. Я, который втайне не верил в Бога, молюсь. Я молю Бога послать мне помощь. Боже, помоги мне. Не могу больше писать; мне дурно.

Томас Сондерс

Он так и не застрелился. Когда открыли дверь в кабинет, он дрожал как в лихорадке. Он не донес револьвера до виска – не хватило мужества нажать курок.